Мёртвая Зима

Глава I: {Утро, когда всё изменилось}

Я проснулся под голос мамы.

— Никит, вставай, опоздаешь!

— Ещё пять минут…

— Никита, серьёзно! Сейчас уйдёт маршрутка!

Я зажмурился. Потом открыл глаза. За окном было серо. Снег валил косо, будто хотел пробить стекло.

Питер. Январь. Мороз. Школа. Убиться.

Пошарил рукой — нашёл телефон. Уведомления, мемы, чат с Глебом и Тёмой. У Тёмы, как всегда, бред:

«Если я съем 800 грамм пельменей и буду весить 80 кг — я на 1% из пельменей?»

…Придурок.

На кухне пахло блинами и кофе. Мама суетилась у плиты. Сестра рылась в моём рюкзаке.

— Уйди, Кать, — оттолкнул её.

— Я просто посмотреть! — огрызнулась она.

— Мам, ты слышала? Что-то по телеку — эпидемия?

— Очередной грипп. Не слушай ерунду. Лучше торопись, а то опоздаешь.

Я тогда подумал, что вернусь вечером. Пожую блины. Залезу в чат, снова поржём с Тёмой.

Ага. Конечно.

Я вышел на улицу. Было темно и холодно.

Мы с Глебом встретились у подъезда. Он был в капюшоне, руки в карманах.

— Здорова.

— Здорова.

— Чё, готов умирать на контрольной?

— Готов к смерти вообще.

Тёма подошёл позже. Запыхался.

— Вы видели? В Москве школы закрывают.

— Опять фигню читаешь, — буркнул Глеб.

— Не, серьёзно. Типа вирус. Быстрый. Ломает мозги. Люди с катушек слетают.

— Может, он уже тут? — я хмыкнул.

— Начнётся в школе, и нас сожрут на химии, — подхватил Тёма.

— Не поверю, что химичка отменит контрольную даже если ей откусят пол лица.

Смех. Лёгкий. Настоящий.

Последний такой в моей жизни.

Мы пошли втроём по улице. Снег скрипел под ботинками, мороз щипал нос. Всё выглядело так же, как всегда: дворники лениво гребли лопатами, школьники толпились у ларька за булочками, у входа в школу дежурный курил, делая вид, что не курит.

— Блин, надеюсь, сегодня котлеты в столовке нормальные, — сказал Тёма, пряча руки в рукава.

— Ага, — хмыкнул Глеб. — Мечтай.

— Ладно, хоть не контрольная по алгебре, — добавил я.

Мы поднялись по ступенькам и толкнули тяжёлую дверь. Внутри пахло мокрыми куртками и пылью из старых батарей.

Толпа учеников, звонок, привычный шум — кто-то бегал по коридору, кто-то жевал булочку на ходу, кто-то пытался дописать домашку прямо на подоконнике.

У окна стояла Наташа.

В длинном шарфе, тихая, будто сама по себе. Она смотрела на улицу, словно там было что-то важное, чего мы не замечали.

— Здорова, — кивнул я.

Она повернулась, улыбнулась чуть-чуть.

— Привет. Опять опоздываете, — сказала она спокойно.

— Да ладно, — отмахнулся Тёма. — Нас биологичка всё равно ненавидит.

Глеб только фыркнул и пошёл дальше.

Наташа поправила шарф и пошла с нами к кабинету. Обычное утро. Обычные разговоры.

В школе всё началось на втором уроке.

Биология. Наталья Ивановна выглядела, как будто не спала неделю. Бледная. Сухие губы. Под глазами — тень.

— Сегодня без темы. Просто тихо сидим.

— Что-то случилось? — кто-то спросил.

— В школе… инцидент. Всё под контролем.

Инцидент?

Я не придавая этому большего внимания смотрел в окно

На улице как будто кто-то сломал нос, по белому снегу было нарисовано несколько кровавых луж.

И вдруг — крик в коридоре.

Не детский. Не человеческий.

Я встал. Глеб — рядом. Мы подошли к двери и увидели.

Девочка из 10-Б. Вцепилась в шею физруку. Он пытался отбиваться. Бил её по спине. А она — будто не чувствовала.

Кровь брызнула на шкафчики. Кто-то в классе заорал. Кто-то выронил телефон.

Я закрыл дверь. Руки дрожали.

— Что за фигня?.. — выдохнул кто-то.

— Она его ест! — закричала девочка у окна.

— Она дёргалась, Никит! Как будто… уже не человек…

Школа превратилась в ловушку.

Это началось здесь.

Не в новостях. Не в Москве.

Здесь. Прямо за нашей дверью.

— Это же Рита из 10-Б, — прошептал Тёма, глядя в окно двери.

Кто-то заплакал. Один пацан рванул к двери — Глеб схватил его за куртку.

— Не вздумай. Там ад.

Я уставился в мутное стекло.

Физрук не двигался.

А Рита подняла голову.

Вся в крови. Глаза… не то чтобы стеклянные.

Просто пустые.

И она рванула на нас.

Я отпрянул.

БУМ!

Дверь вздрогнула. Кто-то завизжал. Глеб подпер ручку табуретом.

— Она живая?.. — прошептал Тёма.

— Нет. Это уже не Рита. Там… что-то другое.

Крики усиливались. Топот. Плач. И снова… рычание.

Мы переглянулись.

Сидеть здесь — значит сдохнуть.

Шкафом забаррикадировали дверь.

— Погнали, — сказал Глеб. — Через столовку, там задний выход.

— А Наталья Ивановна?.. — раздалось из угла.

Я обернулся. Она сидела на полу. Колени к груди. Шепчет что-то себе под нос.

— Она сломалась, — сказал Тёма. — Её не вытащим.

И я, сам не веря, кивнул.

— Уходим.

Коридор. Серый, холодный, как больничный коридор.

Где-то справа — девочка с окровавленной ногой. За ней мчался парень. Не звал. Не кричал.

Рычал.

Бежим. Мимо крови. Мимо рюкзаков. Телефонов. Курток.

Мы ворвались в столовку.

Сквозь мутное стекло двери было видно:

Повар лежал на полу — без лица.

Рядом, на коленях — уборщица и учитель истории.

Они жевали.

Головы дёргались. Пальцы копались в теле.

Как звери. Без слов.

Только чавканье и хрип.

Я замер. Рядом — металлический стол. Под ним — ящик с кухонными ножами.

Глеб уже полез.

— Проскользнём? — прошептал Тёма.

Учитель поднял голову. Его лицо блестело от крови. Глаза — мутные.

Он почуял нас.

— Нет времени, — прошептал Глеб. — Берём ножи.

Я схватил один. Рука дрожит. Тяжёлый. Тёплый от страха.

Они поднялись.

— Режь! — закричал Тёма.

Я ударил. В бок.

Ничего. Он продолжает идти.

— Он не чувствует! — Глеб врезал по руке. Пальцы отлетели, он не заметил.

— В ГОЛОВУ! — крикнул кто-то. Я?

Я шагнул вперёд.

Изо всех сил — в висок.

Он рухнул, как мешок с мясом.

Глеб сражается с уборщицей. Она рвёт куртку когтями. Он пытается сбросить её.

— В голову! — повторяю.

Тёма дрожит, но всё-таки бьёт.

Нож входит в затылок. Скрежет по кости. Она обмякает.

Тишина.

Я тяжело дышу.

На полу — кровь, пар от тел, и мы.

С ножами. В крови.

С руками, которые не дрожат. Уже нет.

— Они ведь были живыми, да?.. — шепчет Тёма.

Я смотрю на учителя.

Рядом — ручка от указки, что торчит у него из сумки. Он преподавал древний мир.

И вот — стал историей.

— Нет, — сказал Глеб. — Мы просто помогли им умереть по-человечески.

Мы вышли на улицу.

Снег. Тишина. Мороз впивается в щеки, как будто сдирает кожу.

На секунду — будто всё закончилось.

А потом… крики. Где-то во дворе. За домами.

Сирена. И снова взрыв.

Я обернулся на Глеба. Тот держал нож — ладони в крови, лицо серое.

— Мы больше так не протянем, — сказал я.

— Что?

— Мы били не туда. Понимаешь? В бок, в руки, куда угодно — они не чувствуют.

Только в голову.

Голову — и всё.

Глеб кивнул. Медленно.

— Мозг. Ломается — тело гаснет.

— Это не люди, — прошептал Тёма. — Их… как животных?

— Нет, — ответил я. — Животные умирают с болью.

Эти — нет. Только если вырубить центр.

Я оглянулся на тех, кто шёл с нами. Девчонки, младшие. Кто-то с порезом. Кто-то с пустыми глазами.

Я поднял нож.

— Слушайте. Если кто-то нападёт — не паникуйте.

Режь в голову. Бей в висок. Заноси со всей силы.

— Мы не умеем! — пискнул кто-то.

— Научитесь, — сказал Глеб. — Или сдохнете.

Никто не спорил.

Глава II. Дом, которого уже нет

Мы шли сквозь снег. Я вёл.

— Куда? — спросила Наташа. Голос сорванный.

— К моему дому.

— Ты хочешь проверить?..

Я кивнул. Не мог говорить.

В ушах звенело. В голове — только одна мысль:

Мама. Катя.

Пожалуйста, будьте живы.

Мы двигались дворами, стараясь не шуметь.

Прошли мимо перевёрнутой маршрутки. Внутри — тела. Кто-то стучал в стекло изнутри.

Я ускорился.

Подъезд был на месте. Как всегда. Только теперь — дверь выбита.

На лестнице кровь. Следы босых ног. Маленькие. Катя?..

Ключи я не достал — замок был выломан.

Мы вошли.

Квартира — тишина.

Запах… чего-то гнилого. И кофе.

Холодно. Окна распахнуты.

Кухня.

Столик. Блины — уже жёсткие.

Кружка — разбита.

На полу — след от ботинка. Маленький.

Я шагнул в зал.

Там — мама.

На диване. Сидит. Лицо бледное. Волосы растрёпаны.

— Мам?.. — прошептал я.

Она повернулась.

Медленно.

Глаза мутные. Кожа серая. Губы… в крови.

Я не двинулся.

— Мам…

Она встала. Пошатнулась.

Шагнула ко мне.

— Стой. Пожалуйста…

Она зарычала.

Щёлк.

Глеб уже нацелился ножом. Я заслонил.

— Не трогай её!

— Никит…

— Это мама!

Она бросилась.

Я не помню, как ударил.

Потом ещё.

И снова.

Потом сидел на полу, держал нож, который трясся в руках.

Мама лежала рядом. Глаза открыты. Уже не мутные.

Просто… пустые.

— КАТЯ?! — я вскочил.

Комната сестры была пуста. Вся в крови.

На подушке — кукла.

На стене — детский рисунок. Мы втроём.

И одна надпись. Написанная детской рукой. На обоях.

«Я спряталась. Не дышу.»

Глеб нашёл её в шкафу. Живая. Вся в соплях. Обнял меня и не отпускала.

— Я думала ты умер…

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

Мы остались в квартире на ночь.

Заперли дверь. Зашторили окна.

Кто-то спал. Кто-то не мог.

Я сидел на кухне. Смотрел в стену.

Там висела фотография. Мы, вчетвером.

Я. Мама. Катя. Даже папа, когда ещё был с нами.

Теперь — только двое.

Мы втолкнули всех в квартиру — девять человек, один за другим. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то глядел в пол, будто всё это был кошмар во сне.

— Проходите, — сказал я. — В зал. На кухню. Где угодно. Только не шумите.

Глеб закрыл дверь, вставил монтировку в проём.

Тёма сразу рухнул на диван, зажмурился.

Девочка с раной на ноге — по-моему, из 7-Б — опустилась у стены. Сильно хромала. Я дал ей подушку.

Наташа села в углу, прижимая к груди рюкзак. Пыталась не заплакать. У неё дрожали руки.

Остальные — просто смотрели в пустоту.

Мы больше не были одноклассниками. Мы были…

Людьми, которые выбрались. Пока что.

Ночь.

Глеб сидел у входной двери. С ножом на коленях.

Тёма заснул на диване, свернувшись калачиком, поджав под себя ноги.

Он всё ещё дрожал во сне, как будто мерз. Или вспоминал.

Катя прижалась ко мне.

Она уже почти не плакала. Только всхлипывала во сне.

Я сидел на кухне. Смотрел на фотографию.

Мама. Её уже нет.

Катя. Её я должен спасти. Во что бы то ни стало.

В зале кто-то тихо всхлипывал.

Трое из младших заснули в обнимку, как щенята. Девочка с раненной ногой сбилась в жару.

Кто-то из ребят выдвинул ящик и лёг в нём, как в гробу.

Мы не знали их имён. Только лица.

Но теперь — они были нашими.

— Ты спать будешь? — спросил Глеб, не оборачиваясь.

— Нет.

— Я тоже.

Пауза.

— Прости, что хотел тогда… — начал он.

— Всё нормально. Я бы сам… если бы это была не моя мама.

Он кивнул.

— Мы стали другими, Никит.

Я посмотрел на нож в руке.

— Мы стали теми, кто ещё жив. Вот и всё.

Ночь была тёмной, как бездна.

В городе исчез свет.

Снег за окном — будто не падал, а нависал.

Где-то вдали — вой. Не собачий.

Человеческий.

Или уже нет.

Я всё-таки заснул под утро.

Катя тихо сопела рядом.

Проснулся от шороха.

Что-то царапало дверь.

Не стучало.

Царапало.

— Тсс… — Глеб поднял палец. Он уже стоял. Нож — в руке.

Я вытащил монтировку из-под стола.

Царапанье прекратилось.

— Может, показалось, — прошептал Тёма. Он уже не спал.

— Может, — сказал я.

Мы ждали.

Потом:

БУМ.

Дверь задрожала. Кто-то врезался.

Катя закричала. Я закрыл ей рот.

— Ша! Не паникуем! — Глеб подбежал, подпер дверь табуретом.

Тишина.

И снова…

БУМ.

— Там много их, — прошептал Тёма. — Они идут на шум… Мы долго не продержимся.

Я посмотрел на Катю.

— Надо уходить.

Утро

Собрали всё, что можно. Куртки. Лом. Монтировка. Несколько ножей. Пачку макарон.

В рюкзаке — аптечка, бинты, пачка детского сока.

Катя надела мою старую шапку с черепом. Выглядела глупо. И хрупко.

Перед выходом я ещё раз взглянул на маму.

Я положил ей фотографию на грудь.

Потом накрыл простынёй.

— Есть идея, куда дальше? — спросил Глеб, когда мы стояли на лестнице.

Я кивнул.

— Метро. Если оно ещё работает — там можно укрыться.

Если нет — там всё равно… ниже. Безопаснее.

— Подземка, — сказал Тёма. — Как в фильмах. Внизу, в темноте, с монстрами.

— Лучше там, чем в следующей квартире с разорванной мамой.

Он замолчал.

— Пошли, — сказал я. — Пока ещё не все улицы кишат тварями.

Мы вышли.

Холод ударил в лицо. Снег падал медленно, будто с неба кто-то ронял пепел.

Катя держала меня за руку.

Сзади — пустой подъезд.

Впереди — пустой город.

А мы — посередине.

Живые.

Пока.

Глава III. Ниже, чем страх

Метро было в трёх остановках.

Пешком — минут двадцать. Но теперь — будто три часа. Через каждый поворот — труп. Или хуже.

Мы шли цепочкой. Я впереди. Глеб замыкающий. Катя держалась за мою куртку. У неё был сок в рюкзаке. Сказала: «Это для тебя, если устанешь».

Я не устал. Просто сердце билось, как будто хотело выскочить через ребра.

Один мальчик из младших — Паша, кажется — начал хромать. Сказал, ногу подвернул.

Тёма взял его за плечо.

— Мы не бросаем, — сказал он. Голос сорванный, но твёрдый.

Улица была мёртвая. Машины — как замёрзшие киты. Окна выбиты. Снег залеплял лица манекенов в витринах.

Прошли мимо аптеки. Там дверь была выломана. Внутри — тела. Один мужчина лежал, уткнувшись лицом в витрину, как будто хотел пробраться внутрь даже после смерти.

Глаза мутные. Как у мамы.

Катя не смотрела.

— Почти пришли, — соврал я.

Подошли к станции.

«Проспект Ветеранов». Буквы с вывески сбиты. Снег врывался внутрь.

Лестница вниз — чёрная, будто в глотку.

— Там темно, — прошептал кто-то.

— Лучше темно, чем нас увидят, — сказал Глеб.

Он включил фонарик. Кривой луч света прорезал тьму.

— За мной, — сказал я.

Мы спустились.

Тишина. Только шаги. Только дыхание.

Внизу — турникеты. Всё мёртво. Электричество вырублено.

И вдруг…

Клац.

Что-то упало слева.

— Тихо! — я вскинул монтировку.

Луч фонарика прыгнул по стенам. Тени плясали.

— Там кто-то есть… — шепчет Катя. Сжимает мою руку.

Мы подошли ближе.

В тени, у скамейки — человек. Сидит. Спиной к нам. Вся спина в крови.

Пальцы шевелятся.

Я медленно поднял нож.

— Не подходи, — шепнул Глеб.

— Он живой, — ответил я. — Или… почти.

— Эй… — осторожно сказал Тёма. — Ты в порядке?

Фигура дрогнула.

Повернулась.

Это была женщина. Волосы седые. Лицо искажено. Но глаза…

Глаза — живые.

— Не… шумите, — прошептала она. — Они внизу.

— Кто?

Она посмотрела вниз по лестнице, ведущей к поездам.

— Они. Четверо. Один из них — был машинистом.

Теперь он… водит поезда по-своему.

Мы молчали.

— Вы… дети? — спросила она. Голос сиплый, как будто из другой жизни.

— Нам нужно вниз. Мы ищем укрытие, — сказал я.

Она кивнула.

— Тогда бегите. Только не включайте свет. Они слепы. Но слышат. И…

— Что?

— У них есть… запах. Как у железа и гнили. Ты не забудешь.

Она вытянула руку. В ладони — ключ-карта. Метро.

— Пойдёте по левому тоннелю. Не по главному. Левый. Там служебный. Ведёт к старому бункеру. Когда-то… был.

— Спасибо, — прошептал я.

Она кивнула. Улыбнулась.

— Скажите… если дойдёте… что я пыталась помочь.

Я шагнул ближе, хотел что-то сказать.

Но она уже не дышала.

Глеб посмотрел на меня.

— Что думаешь?

— Идём. Пока у нас есть шанс.

Я обернулся на остальных. Все смотрели на меня.

Даже младшие. Даже Тёма, дрожащий.

— Мы не знаем, что внизу. Но наверху — нас найдут.

Или они, или зима. А там… хоть шанс.

Я держал ключ.

И в глазах ребят впервые мелькнуло не отчаяние, а воля.

Катя сжала мою руку.

— Пошли, Никит.

Мы почти ушли. Я был у лестницы, когда услышал хрип.

Обернулся.

Женщина. Та, что дала нам ключ.

Она шевелилась. Но… не как человек. Дёргалась. Тело — как будто в судорогах. Пальцы скребли пол.

— Глеб… — позвал я.

Он подошёл.

У женщины — уже стеклянные глаза. Из шеи — тонкая струйка крови.

— Её укусили, — сказал он.

Я понял.

Когда она сидела в темноте — она уже умирала. Она знала.

И всё равно помогла нам.

— Что делать? — шепнул Тёма. Он смотрел, побелев.

— Она живая? — спросила Катя. Голос дрожал.

— Пока да, — ответил Глеб. — Но недолго.

Я опустился рядом.

— Слушай… — прошептал я. — Как тебя зовут?

Губы шевельнулись. Еле слышно:

— Лена.

Она посмотрела на меня. Один глаз — уже мутный. Второй — с ужасом.

— Я не хочу… быть, как они…

— Я знаю.

Глеб протянул нож.

Я взял.

— Никит… — прошептала Катя. — Не надо… может…

— Если мы уйдём, она встанет. Пойдет за нами. Или… за другими, — сказал Глеб.

Я смотрел на Лену.

В глазах — страх. Просьба. Остатки человечности.

И — укус. Уже гниющий. Кожа — сереет на глазах.

Мозг начал кричать:

«Ты не можешь. Она помогла. Она…»

Но я вспомнил маму.

И как я опоздал.

— Прости, — сказал я.

Она успела кивнуть.

Я ударил.

Быстро. В висок. Она не закричала. Просто исчезла.

Катя обняла меня сзади.

Я держал нож, пока он не выпал из рук.

Глеб молчал. Только сказал:

— Это не просто. Но ты сделал правильно.

Тёма отвернулся и вытер глаза.

Мы стояли в тишине.

А потом я поднялся.

— Вперёд. Пока я ещё помню, ради чего мы идём.

И мы пошли вниз.

Мы шли по тоннелю уже минут десять.

Темно. Сыро. Холод пробирался сквозь одежду, как будто мы уже не на поверхности — а под землёй, под миром, где остались люди.

Катя всё так же держалась за руку. Глеб шёл сзади. Тёма с ржавой трубой на плече.

И тут я услышал — падение.

— Ай!.. — девчачий голос. Приглушённый.

Я обернулся. Это была та самая девочка с раненной ногой. Она оступилась, села на пол. Дышала тяжело.

— Паша, помоги ей, — сказал я.

Паша — тот самый, что хромал — подбежал. Но замер, будто увидел что-то страшное.

— Что? — я подошёл ближе.

И увидел.

На ноге — не ссадина. Не ушиб.

След от укуса.

Старый, но явно неживой. Края синеватые. Мутные прожилки пошли вверх по коже.

— Ты… — начал Тёма. — Это укус?

Она молчала. Смотрела на нас, как зверёк в капкане. Потом начала рыдать.

— Я… я думала… вдруг не заражусь… вдруг… вдруг просто поцарапала…

— Кто это сделал? — спросил Глеб.

— Там… в коридоре. Когда мы бежали. Я упала. Что-то… схватило за ногу. Я вырвалась.

Она дрожала. Почти не дышала.

— Почему не сказала?! — рявкнул кто-то из младших.

— Я боялась! — закричала она. — Если бы сказала — вы бы… вы бы… убили меня!

— Мы бы спасли остальных, — сказал Глеб холодно.

Она заткнулась.

Я почувствовал, как Катя сильнее сжала мою руку.

Тишина.

— Что теперь? — прошептал Тёма.

Все смотрели на меня.

Выбор.

Она плакала. Живая. Настоящая. Ребёнок.

Но уже… не полностью.

Я опустился на корточки перед ней.

— Как тебя зовут?

— М… Маша.

— Маша. Послушай. Ты понимаешь, что будет?

Она кивнула. Губы тряслись.

— Я не хочу… Я не хочу никого обидеть…

— Тогда помоги нам. Помоги закончить это до того, как станет поздно.

Её глаза — в слезах. Но она не сопротивлялась, когда я поднял нож.

И тут… Катя встала между нами.

— Подожди! Мы… мы можем её привязать! Следить! Может, она не обратится…

— Катя… — начал я.

— Ты убил Лену… Но она была взрослой! А это — девочка!

— Я тоже девочка, — прошептала Маша. — Но уже не та.

Она подняла взгляд. И я понял — её уже почти нет.

Я взял нож. Подошёл.

— Прости, — прошептал я.

— Спасибо, что не оставили в школе… — сказала она.

Я ударил быстро. В висок. Точно. Чисто.

Маша больше не страдала.

Мы молчали. Никто не плакал. Даже Катя.

Только смотрела в темноту.

Тёма накрыл Машу курткой.

Я встал.

— Запомните. Если вас укусили — сразу говорите. Не из страха. Не из вины.

Потому что это не про вас. Это про всех нас.

И мы пошли дальше.

Молча.

Но уже другими.

Нас было девять. Стало восемь

Глава IV. Цена молчания

Мы остановились на ночёвку в узком переходе, между двумя линиями.

Дверь заклинили трубой. Снаружи — тишина.

Или… затишье перед новым рывком.

Катя спит, прижавшись ко мне. Остальные разбрелись кто куда — как могли.

Я не спал. Просто смотрел. И думал.

Тёма

Тёма сидел спиной к стене. Смотрел в темноту, как будто там был телевизор.

Он притих. Даже он.

В школе он всегда кривлялся.

Кричал на контрольных, рисовал голых баб на доске, обсуждал, как «украсть трусы с Пятёрочки и не пойматься».

Типичный клоун. Душа класса.

А потом пришёл пиздец — и он не сломался.

Он бежал. Сражался. И даже когда дрожал — резал в затылок, потому что понимал: надо.

А теперь… молчит.

— Эй, — шепнул я.

— Чё?

— Ты норм?

Он пожал плечами.

— Я не думал, что доживу до метро. Я вообще не думал, что доживу до второго урока.

И мне стрёмно, Никит.

— Всем стрёмно.

— Не. Мне реально стрёмно. Но я с вами. Понял?

Я кивнул.

Глеб

Глеб сидел у двери, нож на коленях. Как в той ночи, дома.

Он стал… жёстким. Бесчувственным. Но я помню — он не всегда был таким.

До всего этого он мечтал быть врачом.

Серьёзно. Читал книги, рассказывал, как сделает «операцию будущего».

Теперь его «операции» — это в висок, в затылок, в челюсть.

А лицо — без эмоций. Как маска.

Я знаю, он не сломался. Он сжался внутрь.

Он защищает нас не потому, что сильный. А потому, что больше некому.

Наташа

Сидит в углу, как и в квартире. Обнимает рюкзак, будто он может спасти.

У неё в рюкзаке фотки, сказали младшие. Письма. Стихи.

В школе Наташа была тихой.

Знаешь, такая — «просто сидит». Никто не дразнил, но и не звал гулять.

Теперь — она как якорь. Смотрит на всех с печалью, но крепко.

Когда Катя упала, Наташа подняла её первой.

Я думаю, она была няней для брата.

А теперь — для всех нас.

Паша

Он спит, свернувшись, словно пытается стать меньше. Моложе. Исчезнуть.

Нога болит — видно по лицу. Но не жалуется. Никогда.

Когда он увидел укушенную Машу, он сказал:

— Я бы на её месте соврал тоже. Потому что страшно. Но теперь не буду.

Я тогда понял: он — мужик. Маленький, с разбитой губой и фонариком на резинке, но уже — сильнее многих взрослых.

Младшие трое

Им всем по девять–десять. Один постоянно что-то шепчет себе.

Одна девочка носит мишку — грязного, в крови. Не отпускает даже во сне.

Третий — сын маминой подруги, как я понял. Всё время тянется к Катиной руке. Смотрит на неё, будто она супергерой.

Они не должны были здесь быть. Никто не должен.

Но они — с нами.

И я.

Я — Никита.

Я хотел блины и мемы с утра.

Я ржал с пельменей Тёмы.

Я боялся контрольной по химии.

Теперь я считаю людей.

Десять. Девять. Сколько будет завтра?

Я режу в висок.

Я прощаюсь с мамой и зову сестру сквозь кровь.

Но я веду.

Потому что больше некому.

Сон всё-таки забрал меня.

Перед тем как провалиться, я подумал:

Если мы выживем — я вспомню каждого.

По именам. По глазам. По тому, кем они были до этого.

Глава V. Бункер на краю надежды

Мы вышли утром.

Холод уже не чувствовался — тело просто устало реагировать.

Шли молча. Катя шла рядом, не держала за руку — просто рядом. Это значило больше, чем всё.

Глеб что-то проверял по карте — от руки нарисованной, на обороте какой-то инструкции.

— Вот тут. Должна быть шахта. Там спуск.

«Должна» — в этом мире уже ничто не звучало надёжно.

Шахта была.

Железная дверь в бетонной стене, краска облупилась, рядом табличка — «Посторонним вход запрещён».

Мы постучали. Сначала просто. Потом сильнее.

Из-за двери:

— Кто вы?

— Подростки! Мы выжившие! Нас девять! Просим укрытия! Мы не заражены!

Пауза.

Щелчки. Металлические замки.

Дверь скользнула вбок.

На пороге — мужчина в военной форме, с автоматом и потухшими глазами.

Он оглядел нас.

— Быстро внутрь.

Внутри было тепло. Реально тепло.

Стены бетонные. Лампочки под потолком.

Пахло пылью, металлом… и чем-то кислым. Бензин? Кровь?

— Где вы были? — спросил другой. — Почему без взрослых?

— Все взрослые умерли, — сказал Глеб. — А вы кто?

— 4-й взвод. Остались трое. Остальные… — он не договорил. — Сейчас это укрытие. Но мы тут не навсегда. Понятно?

— Да, — ответил я.

Они дали воду. По миске каши. Катя съела половину, остальное отдала тому пацану, что всё время держался за неё.

Мы расселись вдоль стены.

Солдаты говорили между собой. Шёпотом.

— Он опять шёл по вентиляции, — сказал один.

— Ты уверен?

— Я слышал. И второй не вернулся. Значит, он.

Я напрягся.

— Кто «он»? — спросил я.

Солдат посмотрел на меня долго. Потом сказал:

— Надеюсь, ты не узнаешь.

Катя спала, прижавшись ко мне.

Было тепло. Теплее, чем когда-либо с начала всей этой жути.

Но мне не становилось легче.

Солдаты ушли на посты.

Тёма храпел. Глеб сидел у стены, с ножом, как всегда.

Я всё равно уснул.

Снилось.

Я снова в школе.

Всё будто нормально — звонок, толпа в коридоре, пахнет сдобренно булками и линолеумом.

Маша проходит мимо. Улыбается. Не укушена. Просто Маша.

Я зову её.

— Эй, ты жива, прикинь.

— Конечно жива, дурачок. Чё ты несёшь?

Я улыбаюсь.

И вдруг… понимаю: никто меня не слышит.

Я иду по коридору — все идут мимо.

Я кричу.

Ноль реакции.

В зеркало — я.

Но как будто без цвета. Лицо чёрно-белое. Глаза — как у Риты. Пустые.

А потом снова этот хрип.

Не голос. Не слово. Просто звук — будто глотка рвётся от дыма.

Я оборачиваюсь — и вижу…

Катю.

На полу.

Она держит за горло плюшевого мишку, а в грудь ей вцепились руки — чужие, длинные, как провода.

— Помоги… — хрипит она.

Я бегу.

Рядом вспыхивает свет. В тоннеле.

И из него — силуэт. Высокий. С руками, как щупальца.

Он вытягивает Катю из света в темноту.

Я кричу.

Бегу.

Поздно.

Я проснулся.

Резко.

Мокрый.

Сердце било в горле.

Катя всё ещё рядом. Живая. Спит. Но пальцы вжались в мой рукав.

Словно она тоже что-то видела.

В коридоре бункера — кто-то ходил.

Громко.

Слишком громко.

Глеб посмотрел на меня. Шёпотом:

— Проснулся?

Я кивнул.

И тут — хрип. Реальный. Не во сне.

Где-то за стеной, по вентиляции — будто тянет мокрую тряпку по металлу.

Все замерли.

— Это не крысы, — прошептал кто-то.

Я только начал выдыхать, когда дверь распахнулась с грохотом.

— Подъём! Быстро, все на выход! — крикнул солдат. — Это не учения, дети!

Все вздрогнули. Кто-то вскрикнул.

Катя проснулась и вжалась в меня.

— Что случилось? — спросил Глеб, поднимаясь первым.

— Контакт. Один из наших исчез в вентиляции. Что-то его утащило.

— Хрипел. Как будто в горло ему залили кислоту, — добавил другой, моложе. Он дрожал.

— Мы уходим, — отрезал старший. — Сейчас же. Кто отстанет — останется здесь.

Мы быстро собирались.

Катя накинула куртку. Младшие — сонные, испуганные. Тёма на ходу запихивал вещи в рюкзак.

Я взял монтировку. Проверил нож.

Солдаты вели нас по узкому коридору. Свет моргал.

Металл под ногами дрожал, будто что-то ходило внизу.

— Мы выведем вас к южному шлюзу, — бросил командир. — Там надёжнее. Быстрее!

В этот момент вентиляция сверху содрогнулась.

Металлическая решётка вылетела наружу, и что-то пролетело между нами, как тень. Быстро. Длинное. С хрипом.

— ВПЕРЁД! — заорал солдат. — ЭТО ОН!

Тут же — хлопок. Один из задних солдат рванулся вперёд, но что-то схватило его за горло.

Тело дёрнулось, вывернулось назад, и исчезло в тени.

— НЕТ! ЧЁРТ! — младший солдат навёл автомат. — Где он?!

Из темноты — резкий, хриплый вдох.

Как будто кто-то втянул воздух всей грудью сразу.

И тогда мы впервые увидели его полностью.

Хрипун.

Ростом с человека, но весь будто вытянут.

Кожа тёмная, покрытая пятнами, как обожжённая.

Руки — длинные, как бичи. Пальцы — сросшиеся в жгуты, как ремни, которыми он хватал.

Изо рта — густой дым, вязкий, будто вырывался из гнилого горла.

И он не бежал. Он ползал по стенам, цепляясь за металл, оставляя после себя следы, как слизь.

Один солдат крикнул и начал стрелять.

Пули ударили в стены. Пару в него попали — он дёрнулся, но не упал.

— В ГОЛОВУ! — крикнул Глеб. — СТРЕЛЯЙ В ГОЛОВУ!

Поздно.

Щелчок. Ремень из его руки вылетел, как кнут, и солдата отшвырнуло о стену.

Хруст. Мокрый.

— УБИРАЙСЯ! — я схватил Катю и потащил вперёд.

Один солдат остался — раненый, но живой.

Он упал рядом с нами, схватился за живот — там была кровь.

— Бежим! — крикнул он. — Я прикрою! БЕГИТЕ!

— Нет! — крикнул Тёма. — Ты с нами!

Глеб помог ему встать. Мы понесли его на себе.

Хрипун издал звук — будто кто-то курил слишком много, и теперь рвёт лёгкими.

Но он не погнался. Он как будто играл. Смотрел. Дышал.

Мы выскочили в другой тоннель. Захлопнули за собой аварийную дверь.

Я ударил по замку монтировкой.

Тишина.

Только дыхание. И шаги. И плач.

Мы выбрались.

Остался один солдат. Молодой.

Он сидел, держась за бок.

— Что это было… — прошептал он.

— Хрипун, — сказал Глеб. — Мы его запомним.

Мы стояли в туннеле.

Позади — мёртвые солдаты.

Впереди — темнота. И неизвестно, куда идти.

Я оглянулся.

Катя держала меня за руку. Остальные — грязные, уставшие. Но живые.

Глава VI. Станция поломанных сердец

Мы бежали.

Без оглядки.

Катя — рядом, как всегда. Тёма кричал кому-то «не отставай!», но никто не отвечал.

Сзади — грохот. Металл, крики, короткие очереди. Потом — тишина.

Слишком быстро. Слишком внезапно.

Выжил один солдат.

По званию — сержант. Звали его Корнеев.

Плечо — перебинтовано. Глаза — пустые. Как у нас.

Мы нашли старый состав, заброшенный между двумя туннелями.

Глухо, грязно, двери ржавые — но крыша над головой есть.

Света — нет.

Только фонарики.

Холодно.

Пахнет мазутом и пылью.

— Здесь. Отдохнём, — сказал Корнеев. Сел у входа. — Если что — прикрою.

Он кашлянул. Где-то внутри.

Катя рухнула рядом, не отпуская рюкзак.

Младшие прижались к ней. Тёма откинулся на жёсткое сиденье и закрыл глаза.

— Мы выжили, да? — спросил он в темноту.

Никто не ответил.

Я сел на противоположную лавку. Рядом — Глеб.

Он смотрел в окно вагона, где давно уже ничего не видно. Просто отражение.

— Этот… — прошептал он. — Он будто ждал нас. Не просто напал. Ждал.

Я ничего не сказал. Просто сжал нож в кармане.

Вагон скрипел от каждого движения.

Мыши шуршали в углу.

Один из младших заплакал — тихо, в подушку.

Я сел, обняв колени. Словно снова был тем школьником, который боится двойку.

Но теперь боишься, что проснёшься — и рядом будет пусто.

— Завтра выдвигаемся, — сказал Корнеев. — По схеме здесь есть выход к ветке. Может, найдём остатки поста или хотя бы карту.

— Куда идти? — спросил Паша.

Сержант замолчал.

— Пока просто — оттуда, — он кивнул назад. — Где была тварь.

Катя уснула, уткнувшись мне в плечо.

Я снова не спал.

Смотрел на лица.

Запоминал.

Если мы выживем — я вспомню каждого.

Я заметил Наташу в тамбуре вагона.

Сидела, как всегда, тихо. Спина к стенке, рюкзак в руках. Вокруг — ржавчина, пыль и наше новое «дно».

Я подошёл и присел рядом.

— Ты всегда любила одиночество? — спросил я, стараясь, чтобы это звучало легко.

Она повернула голову. Улыбнулась слабо.

— А ты всегда лез не в своё дело?

— Не всегда. Только с тобой, — сказал я. — С шестого класса, если быть точным.

Она опустила взгляд.

Тот самый взгляд — как будто в тебе читают, строчку за строчкой.

— Помнишь, как я дал тебе списать по геометрии, а ты потом сдала свою тетрадку, а не мою?

— Потому что у тебя была хрень, Никит. Там даже теорема Пифагора была не в ту сторону.

Я рассмеялся. Впервые за… чёрт, даже не помню.

И она тоже. На секунду.

— Ты мне тогда нравилась, — сказал я.

Тихо. Просто.

Она посмотрела в меня.

— Я знала, — сказала. — Но ты был Никита. С мемами, футболкой с Человеком-Пауком и этими идиотскими шутками.

— А ты была Наташа. Тихая. Загадочная. Немного как из книги.

— И сейчас что?

Я подумал.

Посмотрел, как её пальцы держат ремешок рюкзака. Как она дышит — ровно, несмотря на весь кошмар.

Как не плачет, даже когда все остальные срываются.

— Сейчас ты — единственная, кто держит всех. И я просто… не хочу тебя потерять.

Молчание. Долгое. Но не глухое.

Я почувствовал, как её плечо чуть-чуть опёрлось на моё.

— Тогда не уходи, — прошептала она.

Я не ушёл.

Сидел рядом, пока сон не забрал и нас двоих.

---

Глава VII: Шаги в темноте

Я проснулся от собственного дыхания.

Тяжёлого. Застывшего в горле, будто я всю ночь бежал, а не спал.

Вагон был холодным, и даже мёртвый воздух казался ледяным.

Фонарик погас ещё ночью, и теперь всё освещали только тонкие щели света между дверьми — тусклый, серый, как утро без солнца.

Катя спала, уткнувшись носом в мой рукав.

Глеб сидел у окна, смотрел в темноту. Наверное, и не спал.

Корнеев — тот самый сержант — дремал, прислонившись к стенке у входа, автомат на коленях. Иногда он что-то тихо бормотал. Я не был уверен, что это сон.

Тёма ворочался. Открыл глаза, увидел меня и прошептал:

— У нас завтрак будет?

— Если повезёт, — ответил я.

— Если не повезёт… — он замолчал.

Я поднялся, осторожно перешагивая через младших, спящих кучей у дальней стены.

В тамбуре, возле перехода в соседний вагон, кто-то стоял.

Наташа.

Она держала рюкзак на коленях, смотрела в сторону туннеля.

— Не спится? — спросил я.

Она только покачала головой.

— Там кто-то есть, — тихо сказала она. — Слышала шаги. Далеко, но… не оттуда, где мы пришли.

Я замер.

В вагоне стало ещё тише, чем было.

Слышно было, как кто-то скребёт по металлу. Не торопясь. Как будто считает шаги.

Глеб поднял голову.

Корнеев проснулся мгновенно, будто и не спал.

— Все тихо. Без паники, — сказал он, но сам уже снимал предохранитель.

Шаги приближались.

Ровные, тяжёлые.

Не как у бегущего человека — как у того, кто знает, что его не обгонят.

— Всем в центр вагона, — прошипел Корнеев. — Держаться кучно.

Младшие уже проснулись, в глазах — паника, но никто не закричал.

Металл под ногами тихо вибрировал.

Стук — пауза. Стук — пауза.

И вдруг — тишина.

— Он остановился, — выдохнула Наташа.

Я шагнул к двери тамбура, прижимаясь ухом к металлу.

Снаружи — ничего. Пустота, как в глухом лесу зимой.

И тут — лёгкое шуршание, совсем близко. Будто кто-то проводил пальцами по ржавому боку вагона.

Вдоль всей стены. Медленно.

— Это он, — сказал Глеб так, будто констатировал погоду.

— Кто? — спросила Катя, но я сразу покачал головой:

— Не сейчас.

Шуршание остановилось у дверей.

Тишина длилась секунду… или час.

А потом по металлу ударило что-то тяжёлое. Дверь прогнулась внутрь, и весь вагон дрогнул.

Младшие закричали.

— В дальний тамбур! — рявкнул Корнеев, открывая противоположную дверь. — Быстро!

Я схватил Катю и потащил. Глеб помогал младшим, Тёма прикрывал с ломом в руках.

Второй удар был сильнее. Металл застонал, а в щель между дверями на миг проскользнула тёмная, вытянутая ладонь с пальцами-жгутами.

— Быстрее! — заорал Корнеев.

Мы рванули в соседний вагон, и я уже тянул дверь, когда за спиной раздался резкий, глухой хрип.

Не просто звук — он будто осел внутри головы, как дым.

Катя споткнулась. Я подхватил её, но в тот же миг в вагон сзади кто-то вполз.

Не вошёл — вполз.

Как животное.

В свете фонарика я успел увидеть его.

Он был высоким, почти доставал макушкой до потолка, но согнут вдвое, будто его кости не держали вес.

Кожа — белая, как гипс, только в трещинах и с пятнами серой пыли.

Руки — слишком длинные, пальцы царапали пол, оставляя тёмные полосы.

Глаза заросли мутной плёнкой, и я понял — он слеп.

Он замер.

Голова чуть повернулась вбок.

Открытый рот, из которого вырывалось тихое, ровное дыхание — оно напоминало свист в старых вентиляционных трубах.

Все замерли вместе с ним. Даже младшие перестали всхлипывать.

Тварь прислушивалась.

Потом сделала медленный, дёрганый шаг вперёд, и пальцы начали подрагивать.

— Не двигаться… — прошипел Корнеев так тихо, что я почти прочитал это по губам.

Секунда. Две.

И тут где-то в глубине вагона кто-то — из младших — шмыгнул носом.

Монстр взорвался движением.

Он рванул вперёд, руки вытянулись, как кнуты, пальцы впились в сиденье, вырывая куски.

— БЕГИ! — заорал Глеб.

Мы рванули в соседний вагон.

Катя была у меня за спиной, я тащил её почти на руках. Тёма шёл последним, размахивая ломом, пытаясь отогнать эту белую тварь.

Она не издавала ни крика, ни рычания — только дыхание, ставшее резким и быстрым, как у хищника, когда он уже близко

Вдруг позади послышался глухой стук — Наташа споткнулась, рюкзак выскользнул из рук и застрял между сиденьями.

Тварь уже была в трёх шагах от неё.

— ДАВАЙ! — заорал я и кинулся назад.

Мир в тот момент сузился до одного звука — её дыхания.

Тяжёлого, хриплого, но не из лёгких… из чего-то глубже.

Я схватил Наташу за плечо и рванул на себя.

Белые пальцы чиркнули по полу в сантиметре от её ноги, оставив царапины в металле.

— БЕГИ! — толкнул я её вперёд, сам закрывая спиной проход.

Тварь резко остановилась, будто снова прислушиваясь.

Я слышал, как кровь гулко стучит в висках, и знал — даже вдох сейчас будет стоить жизни.

Она сделала шаг вперёд.

Я медленно поднял монтировку, стараясь, чтобы металл не скрипнул о мою ладонь.

И тут за моей спиной Наташа шепнула:

— Никита…

— ИДИ! — рявкнул я.

Она побежала.

Тварь тут же сорвалась за звуком, и я метнулся в сторону, чтобы отвлечь её.

Длинные пальцы хлестнули по сиденью, разодрав обивку.

Глеб и Тёма подхватили меня за куртку, затянули в следующий вагон, и Корнеев захлопнул дверь, вставив лом в ручку.

Мы все стояли, тяжело дыша.

Наташа смотрела на меня, сжимая ремень рюкзака.

— Спасибо… — тихо сказала она.

Я только кивнул, стараясь не показать, как руки до сих пор дрожат.

Стук.

Дрожь металла.

Она не остановилась.

Из-за закрытой двери доносилось её дыхание — быстрый, рваный свист, будто кто-то тянул воздух через сломанные трубы.

Потом — скрежет когтей по металлу.

— Чёрт, — выдохнул Корнеев, глядя в окно на глухую стену туннеля. — Это последний вагон. Дальше только тупик.

Мы переглянулись.

— И что теперь? — спросил Паша, голос дрожал.

— Теперь — убьём её, — сказал я.

Корнеев проверил автомат — в магазине было всего пять патронов.

— Этому хватит? — спросил он.

— Не хватит, — ответил Глеб. — Но можно успеть, пока она лезет.

Скрежет стал громче. Дверь выгнулась внутрь.

Я встал ближе всех. Монтировка в руках, сердце бьётся в горле.

— Катя, младшие — в угол и не шевелиться, — приказал я. — Наташа, помоги им.

Она кивнула и повела детей назад, но глаза всё время были на мне.

Первый удар сорвал с дверей половину обшивки.

В щели мелькнула белая кожа и длинные пальцы, что цеплялись за металл, вгрызаясь в него.

— Когда она влезет, бейте по голове, — сказал Глеб. — Только быстро. И все вместе.

Ещё удар.

Дверь рухнула внутрь, и она вползла.

Тело согнуто, голова опущена, руки почти касаются колен. Она не издавала ни звука, кроме этого хриплого дыхания.

Она остановилась.

Слушала.

И в этот момент где-то за спиной кто-то из младших тихо пискнул.

Тварь взорвалась движением.

Я едва успел поднять монтировку — длинные пальцы ударили меня в грудь, отбросив на сиденье. Воздух вышибло, мир на миг потемнел.

Глеб налетел сбоку с ножом, целясь в голову, но она дёрнулась, и лезвие скользнуло по белой коже, оставив неглубокий порез.

Корнеев выстрелил дважды. Пули вгрызлись в плечо, но она будто не заметила.

Я встал, шатаясь, и замахнулся снова. Удар пришёлся в бок черепа. Треск.

Она отшатнулась… но не упала.

Вдруг что-то горячее полоснуло мне по бедру.

Боль врезалась в мозг — она задела меня когтем, порвав ткань и кожу.

— Никита! — крикнула Наташа, но я только стиснул зубы и шагнул вперёд, чтобы встать между ней и этой тварью.

Глеб со всей силы ударил ножом в висок.

Я добавил удар монтировкой туда же.

Хруст — и она обмякла, рухнув на пол, выгнувшись в последний раз, как сломанная кукла.

Тишина. Только моё тяжёлое дыхание и слабое подвывание ветра в туннеле.

Я посмотрел на всех — живы. Катя плачет, но держится. Глеб отходит от стены, Корнеев вытирает лоб.

Я сделал шаг… и почти сразу нога сложилась, как подкошенная.

Боль полоснула до костей, и я упал на одно колено, хватаясь за сиденье.

— Никита! — Наташа бросилась ко мне, подхватила под руку. Её пальцы дрожали.

Катя тут же оказалась с другой стороны, вцепилась в мою куртку. Младшие толпились рядом, как будто хотели закрыть меня собой.

— Всё нормально, — соврал я. Голос сорвался, и стало ясно, что вру.

Глеб проверил рану, сжав зубы:

— Глубоко. Нужно перевязать, иначе потеряем много крови.

Наташа не выдержала — слёзы блеснули в глазах. Она отвернулась, но я успел заметить.

— Не сейчас, — прошептал я. — Мы выжили.

Она кивнула, но голос всё равно дрогнул:

— Мы выжили, потому что ты полез под эту тварь…

Мы перевязали ногу из аптечки, Корнеев подтянул ремень, чтобы зафиксировать.

Я попытался подняться, но нога снова подкосилась.

Глеб успел подхватить меня, не дав упасть.

— Всё, хватит геройствовать, — сказал он, проверяя перевязку. — Ты идёшь в центре. Я веду.

Катя держала меня за руку так, что костяшки побелели.

Наташа опустилась рядом, молча вытирая лицо рукавом.

Младшие толпились у сиденья, куда меня посадили, глядя так, будто боялись, что я исчезну.

— Слушайте сюда, — Глеб встал так, чтобы его видели все. — Дальше я иду первым. Корнеев прикрывает сзади. Никита остаётся с Катей и младшими. Шаг в сторону без команды — и я вас обратно не ищу. Поняли?

Все молча кивнули. Даже я.

И тогда он посмотрел на Тёму:

— Ты — глаза и уши. Видишь или слышишь что-то странное — сразу говоришь.

— Да понял я, понял, — пробормотал тот, но глаза у него были серьёзные, без привычной ухмылки.

Я только потом понял, что с этого момента историю будет рассказывать он.

___________________________________________________

Если честно, я не хотел эту роль.

Я вообще-то клоун. Я про пельмени шутил, а не про выживание в метро с белыми чудищами.

Но Глеб сказал — я «глаза и уши». Значит, теперь всё, что я увижу и услышу, — наше спасение или конец.

И знаете что? Когда идёшь последним за Глебом и смотришь в темноту туннеля, а где-то там за дверями остаётся труп твари с руками до пола… шутить как-то уже не хочется.

Мы двинулись вперёд.

Только шаги. Только дыхание.

Металл глухо отзывался под ботинками, а за спиной у меня всё время звенела пустота — как будто там, в темноте, кто-то всё ещё идёт за нами.

Я поймал взгляд Никиты — он сидел на импровизированных носилках из ремней и куртки, бледный, но с тем самым упрямым выражением, как в школе, когда спорил с училкой по химии.

Он не сдастся. И я — тоже.

Впереди фонарик Глеба выхватывал куски туннеля, будто нарезал тьму на ломтики.

Я шёл следом. И в этот раз я видел всё.

Глава VIII: Пока живём.

Мы шли из последнего вагона, как с похорон.

Вернее, как с похорон, на которых ещё не решили, кого хороним.

Сзади труп белой палки-в-заднице, спереди — тьма туннеля, и Глеб с лицом, будто он сейчас нас всех запишет в морг по фамилии.

Никита шёл в центре, на одной ноге. Катя вцепилась в него, как будто он шоколадка, а она диабетик на последнем дне свободы.

Корнеев прикрывал тыл, держа автомат так, будто патронов в нём миллион. Я-то знал — там максимум полмагазина, и половина уйдёт в потолок, если он чихнёт.

— Далеко ещё? — спросил я через десять минут этого зимнего «Путь в Мордору».

— Тихо, — рявкнул Глеб. — Слышите?

Я прислушался.

Слышал только, как моё сердце стучит, как у кролика, которому в спину дышит удав.

— Нет, не слышу. Только твой голос и свой страх, — сказал я.

Через минут двадцать нащупали дверь аварийного выхода. Ржавая, как бабушкин чайник, но с замком, который Корнеев вскрыл за две секунды — даже страшно, как он это умеет.

Лестница наверх выглядела так, будто по ней последний раз поднимался Ленин.

Я полез вторым, за Глебом.

Пахло сыростью, пылью и чем-то вроде… надежды, что ли.

Наверху — люк. Глеб толкнул его, и в лицо ударил мороз. Не тот, что в метро пробирал до костей, а настоящий, свежий, как в январе до всей этой херни.

Вышли во двор. Снег. Разваленные гаражи. Машины, которые так и не уехали.

Я вдохнул и подумал: «Вот оно, родное. Тут хотя бы убьют не крысы и белые пауки, а банально замёрзнем».

Глеб сказал — привал здесь.

Корнеев проверил периметр.

Мы с Пашей и девочкой с мишкой таскали всё, что могло гореть. Наташа с младшими сидела в гараже, Никита пытался выглядеть бодро, хотя нога у него пульсировала так, что я это видел по лицу.

Развели костёр.

И тут Никита вытащил из угла гаража гитару. Настоящую, с треснутым корпусом и ржавыми струнами.

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся:

— Ну что, вспомним классику?

— Если начнёшь «Кузнечика» — я уйду, — сказал я. — И умру там один, но в тишине.

— Расслабься.

Я ржал. Это было как вернуться в ту чёртову музыкалку, где мы сидели на детских табуретках и пытались не сдохнуть от скуки.

Он начал играть, и даже Глеб перестал сверлить нас взглядом, а Наташа чуть улыбнулась.

И я подумал: может, мы всё-таки ещё

живые.

Хотя, зная нас, это временно.

Никита взял аккорд. Звук вышел хриплый, как будто гитара простудилась ещё до войны.

Он заиграл. Пальцы дрожали, но струны поддавались.

Голос у него был хриплый, уставший, но такой… настоящий.

Не как на сцене, не как в караоке, а как будто он поёт не нам, а себе, чтобы не забыть, кто он вообще такой.

«Я снова маленький: солнце яркое, мама опять сильнее всех в мире..» — и тут он чуть сбился, выругался сквозь зубы и продолжил.

Младшие сидели тихо. Даже Пашка, который обычно шумит, как кастрюля с крышкой, смотрел в огонь, а не на гитару.

Наташа слушала с закрытыми глазами, голова у неё чуть покачивалась в такт.

Глеб сидел напротив и не улыбался, но я видел, что он чуть расслабился — хотя для Глеба это как для кота начать лаять.

Когда он закончил, мы помолчали пару секунд.

— Ну что, — сказал я, — в музыкалке ты всё-таки зря на меня гнал.

— Да пошёл ты, — Никита хмыкнул, но улыбка у него была такая, что я понял — ему это было важно.

Корнеев что-то пробормотал про «вот же молодёжь», но не ушёл.

А я подумал, что если у нас будет ещё одна ночь у костра, я тоже спою. И похер, что голос у меня как у простуженной вороны.

Никита положил гитару рядом, погрел руки у огня и откинулся на спину.

— Вот и всё моё мировое турне, — сказал он. — Билеты не продаются, зал полупустой, но публика лучшая.

— Публика голодная, — буркнул Глеб, но угол рта у него чуть дрогнул.

Наташа поправила одеяло на младших.

— Спой ещё что-нибудь завтра. Если… — она запнулась, — если будет завтра.

— О, оптимизм в чистом виде, — сказал я. — Люблю твоё чувство юмора.

— Это не юмор, — ответила она и отвернулась к огню.

Катя, всё это время молчавшая, вдруг тихо спросила Никиту:

— А в музыкалке вас сильно мучили?

— Ну… — Никита задумался, — не так сильно, как в метро, но больше, чем хотелось бы.

— Зато я выучил три аккорда, — вставил я. — И один из них неправильный.

Пашка, мелкий, который вечно всё комментирует, зевнул и сказал:

— Мне понравилось. Можно я тоже научусь?

— Научишься, — пообещал Никита. — Только сначала научись руки мыть без напоминания.

Корнеев вернулся с обхода, сел рядом и вытащил из кармана что-то завернутое в фольгу.

— Нашёл в багажнике старой машины, — сказал он. — Похоже, шоколад.

Мы смотрели на него как на святыню. Он отломил по кусочку каждому.

Я свой рассасывал медленно, как будто это последний вкусный кусок на Земле. Может, так и было.

Глеб, жуя свой кусочек, сказал:

— Завтра двигаем дальше. Без остановок.

— Куда? — спросил Никита.

— Пока не знаю. Но не вниз, — ответил Глеб, и на этом разговор закончился.

Я сидел у огня и думал, что вот он, идеальный момент. Тепло, тихо, никто не орёт, не стреляет и не гонится за нами.

И да, я знаю, что это долго не продлится.

Но, чёрт возьми, хотя бы сегодня мы не сдохли.

Наташа тихо наклонилась к Никите, поправляя на нём куртку, чтобы не задувало ветром.

— Замёрзнешь, — сказала она.

— Я и так уже наполовину лёд, — улыбнулся он.

Она посмотрела на него дольше, чем надо, и в этом взгляде было что-то… тёплое.

Я заметил.

Конечно, заметил. Я же «глаза и уши» теперь.

Но промолчал. Хоть раз пусть что-то в этом мире будет не моё дело.

Они сидели рядом, плечом к плечу. Никита всё ещё грелся о костёр, но пальцы у него всё ещё дрожали— Наташа сняла свои варежки и сунула ему, даже не спросив.

Он хотел вернуть, но она только сказала:

— Не спорь.

Глеб, кажется, тоже заметил, но сделал вид, что нет.

А я, чтобы разрядить момент, сказал:

— Ну всё, у нас тут романтика. Осталось только шампанское из Италии и свечки.

Наташа закатила глаза, Никита усмехнулся, но

варежки не снял.

Катя сидела напротив, на старом ящике, и всё это время молчала.

Но когда я пошутил про «романтику и шампанское», она подняла взгляд на Наташу и Никиту — долго, внимательно.

Взгляд был… странный. Не злой, не ревнивый. Скорее такой, как у человека, который только что понял что-то важное и теперь решает, стоит ли это вообще говорить.

Глеб тоже краем глаза заметил, но не комментировал.

Он только бросил в костёр ещё доску и тихо сказал:

— Лишь бы не отвлекало.

— Ага, — хмыкнул я, — а то любовь, как известно, главный враг выживания.

— Нет, — ответил он, глядя в огонь, — главный враг — глупость. А любовь… она иногда даже спасает.

После этих слов мы замолчали.

Пламя потрескивало, снег падал тихо, как будто этот вечер был из другой жизни.

Никита и Наташа сидели ближе друг к другу, чем того требовало тепло, и я понял, что в каком-то смысле мы все это одобрили. Просто никто не сказал вслух.

Мелкие сидели ближе всех к огню, потому что у них, в отличие от нас, нет опыта «прогреться в бою».

Пашка всё вертел в руках фонарик, который мы нашли утром. Светил им себе в лицо, как будто проверял, не стал ли он вампиром.

— Ну что, выглядишь живым? — спросил я.

— Почти, — ответил он. — Только глаза красные.

— Это не вампиризм, это недосып, — сказал я и потрепал его по голове.

Рядом с ним сидела девочка с мишкой. Она то и дело укрывала игрушку своим шарфом, будто тот мог замёрзнуть.

— Как его зовут? — спросил я.

— Не «его». Её, — поправила она серьёзно. — Маша.

— Извини, Маше привет, — кивнул я, и она впервые за весь день чуть улыбнулась.

Ещё один мелкий, худой и тихий, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул — там был кривой рисунок нас у костра. Я, кстати, там получился как нормальный человек, а не как труп с глазами.

— Это я? — спросил я, показывая на себя на рисунке.

Он кивнул.

— Красавец, — сказал я и показал большой палец. Мелкий гордо спрятал рисунок обратно, как будто это его личная валюта.

Знаете, глядя на них, я понял, что в этой чёртовой истории именно они и есть главные. Не мы, со своими травмами и понтами, а вот эти мелкие, которые вяжут шарф на мишку и рисуют костёр, пока мы обсуждаем, кто кого прикроет.

И вот мы сидели: Никита с Наташей тихо переговариваются, будто они в каком-то параллельном мире, где нет снега, нет мутантов и нет того метро, из которого мы только что вылезли.

Мелкие греют руки у костра, будто это портал в лето.

Корнеев дежурит у входа в гараж, но всё равно прислушивается к песням.

Глеб… Глеб просто Глеб. Смотрит, считает, планирует, будто жизнь — это таблица с плюсами и минусами.

А я… я в этот момент понял одну простую вещь:

мы все здесь не потому, что умеем стрелять, бегать или орать друг на друга.

Мы здесь, потому что у нас есть кто-то, ради кого это всё имеет смысл.

Даже если этот «кто-то» — мишка по имени Маша.

И знаете, что смешно?

Возможно, завтра нас всех сожрут.

Но сегодня… сегодня у нас есть костёр, гитара и несколько варежек, которые Никита точно не вернёт.

И это — победа.

Глава IX: Бабка

Проснулся я от того, что Пашка пытался пнуть меня ногой.

— Вставай, — шепчет, — там Глеб злой.

— Глеб всегда злой, — буркнул я, натягивая капюшон. — Если он вдруг станет добрый, тогда меня буди.

Ночь прошла тихо. Даже слишком тихо, как для наших жизней. Никита спал, уткнувшись в плечо Кати, Наташа прикорнула рядом с младшими. Костёр догорел до углей, снег вокруг подтаял и превратился в мерзкое месиво.

Глеб стоял у входа в гараж, глядел в сторону города.

— Вещи собираем, выходим, — сказал он, даже не оборачиваясь.

— Куда? — спросил Никита, морщась от боли в ноге.

Я подошёл ближе, почесал затылок и сказал:

— Есть вариант. Бабушкина дача. Там консервы, вода, печка… И, может, даже те самые конфеты, которые она прячет «на потом» с 2008-го года.

— Далеко? — спросил Корнеев.

— Километров двадцать. Может, двадцать пять, если напрямую не пройдём.

Никита усмехнулся:

— И что, думаешь, там никого нет?

— Думаю, что там хотя бы не метро и не эти подвалы, — ответил я. — А ещё… — я помялся, — там недалеко деревня Глеба. Его бабка с дедом живут.

Глеб впервые за долгое время посмотрел прямо на меня. Долго.

— Пойдём, — только и сказал он.

Собрали рюкзаки. Мелкие радовались, что идём «в гости к бабушке». Наташа подтрунивала, что бабушка наверняка заставит нас мыть руки и есть суп. Никита сказал, что готов ради этого пройти хоть всю область, лишь бы без мутантов.

Мы вышли из двора. Мороз щипал лицо, снег хрустел под ногами. За спиной город стоял тихий и чёрный, впереди — белое поле и тонкая линия леса.

И впервые за всё время мне показалось, что мы идём куда-то, а не просто бежим от чего-то.

Мы шли по полю, и каждый шаг был как в замедленном кино — снег по колено, ветер в лицо, и ощущение, что кто-то сверху крутит ручку «уровень холода» на максимум.

— Ты хоть помнишь дорогу? — спросил Глеб.

— Конечно, — сказал я. — Сначала поле, потом лес, потом бабушкины пирожки.

— Если пирожки ещё живы, — пробурчал Никита.

— Они бессмертные, — уверенно сказал я. — Я один раз забыл их в рюкзаке на месяц. Ничего им не стало.

Мелкие шли кучно, как мини-отряд охраны президента. Пашка всё норовил сунуть руки в снег и потом жаловаться, что мёрзнет. Девочка с мишкой прятала игрушку под куртку, будто это младенец.

Ветер стих, и стало тихо. Только снег под ногами хрустел.

— А у тебя бабка строгая? — спросил Никита.

— Ну… — я задумался, — она однажды за то, что я не доел суп, сказала: «Тёма, если бы я была президентом, ты бы сейчас сидел в тюрьме».

— Звучит как идеальный человек для постапокалипсиса, — хмыкнул он.

Когда подошли к лесу, Глеб вдруг замедлил шаг.

— Если мои… — начал он, но не договорил.

— Мы проверим, — сказал я. — Но сначала — бабка. Она нас и обогреет, и накормит, и, возможно, отчитает за внешний вид.

Лес был тихий, только изредка снег падал с веток. Где-то далеко стукнуло — похоже, дерево треснуло от мороза.

— А знаешь, — сказал Никита, — мне это место даже нравится.

— Это потому, что ты забыл, как в лесу легко потеряться, — ответил я. — И как там всё шуршит, когда ты один.

Мы шли ещё минут двадцать, пока сквозь деревья не показались первые крыши.

Деревня. Целая. С дымом из труб.

И я впервые за всё время подумал: а вдруг, чёрт возьми, у нас получится.

Мы вышли на дорогу, укатанную снегом, и я почувствовал запах дыма. Настоящего, деревенского — от печек, а не от сгоревших вагонов.

Пашка радостно крикнул:

— Там люди!

— Спасибо, капитан Очевидность, — сказал я. — Если ещё раз увидишь деревню, тоже сообщи.

Первые дома выглядели как из старых фотографий — резные наличники, заборы в человеческий рост. И всё целое, никакой разрухи. Только в одном месте доска на воротах чуть покосилась.

Когда подошли к нужному дому, сердце у меня стучало как бешеное.

Я постучал в калитку, хотя дверь можно было просто толкнуть. Через минуту из-за угла показалась бабка. Маленькая, в пуховом платке, с ведром в руке.

— Тёма?.. — она замерла, потом подбежала быстрее, чем я ожидал. — Господи, живой! — И обняла меня так, что я чуть не задохнулся.

— Баб, осторожно, у меня там рёбра, — прохрипел я, но она только сильнее прижала.

Потом заметила остальных.

— Ну, проходите, чего стоите? Замёрзнете! — и уже командным голосом: — В сенях обувь снимаем, в избу не топать!

Никита с трудом разулся, держась за Катю. Наташа помогала мелким, а Глеб стоял чуть в стороне, наблюдая.

— Глебушка? — вдруг сказала бабка, прищурившись. — Так это ж ты, соседкин внук!

Глеб впервые за время пути улыбнулся.

— Здравствуйте, Анна Петровна.

— Иди-ка ты тоже в дом, согреешься. Про деда твоего всё расскажу. Живы они, живы, не переживай.

И вот мы зашли в тёплую избу, где пахло пирожками, печёной картошкой и чем-то таким… домашним, что я чуть не забыл, как дышать.

Мы расселись за столом, как в кино про советское детство. Деревянная посуда, горячий чай в пузатых стаканах, пирожки с капустой, варенье из банок, на которых бабка маркером подписала «Вишня 2012».

Пашка упал лицом в тарелку с картошкой так, будто собирался там ночевать. Девочка с мишкой аккуратно отламывала кусочки пирожка и клала их игрушке «в рот». Никита ел медленно, но явно наслаждался каждым куском. Наташа села рядом с ним, и он незаметно подвинул ей чашку чая поближе.

— Так, — сказала бабка, — в деревне у нас пока тихо. Ни этих… как их… — она замялась.

— Ходячие, — подсказал я.

— Вот. Ни их, ни бандитов. Но слухи ходят, что в соседнем посёлке что-то видели.

Глеб отложил ложку.

— А мои?

— Живы, — кивнула она. — Дед твой дрова колет, бабка твоя ругается, что он снег чистит не так. Завтра пойдёшь к ним, отведу.

Корнеев ел молча, но я заметил, как он оглядывает комнату, окна, дверь. Профдеформация — он и в раю найдет, куда поставить караул.

Я отпил чая и подумал, что вот он — идеальный момент.

Тепло, сытно, тихо. Даже кошка под печкой мурчит, а не орёт.

И только где-то глубоко внутри скреблось ощущение, что это ненадолго.

Глава X: Готовь сани

Утро у бабки началось с запаха блинов.

Я клянусь, если апокалипсис продлится ещё год, люди будут выходить из-под завалов не ради спасения, а ради бабкиных блинов.

Мы сидели за столом: мелкие уже измазались вареньем так, что будто участвовали в кровавой битве за клубнику. Никита улыбался впервые за неделю, даже несмотря на рану. Наташа пыталась организовать хаос — бесполезно. Корнеев мрачно пил чай, как будто в нём был порох.

— Ну и что дальше? — спросил он наконец. — Тут тихо, но надолго ли?

Бабка махнула рукой:

— У нас всё спокойно, живём как жили. Люди работают, скотину кормят.

— Пока, — перебил её Глеб. — Но это «пока» однажды закончится.

Он посмотрел на меня, и я понял, к чему он клонит.

— Ходячие сюда дойдут, — сказал я. — И если не ходячие, то кто похуже.

Никита отложил вилку.

— Значит, укрепляемся. Забор, окна, колодец. Всё, что можно.

— Правильно, — кивнул Корнеев. — Лучше сейчас, чем потом.

Бабка хотела возразить, но я сказал:

— Баб, ну правда. Ты же сама всегда говорила: «Готовь сани летом».

— Так сейчас зима, дурак.

— Вот и готовим, — ухмыльнулся я.

В итоге решили так: Никита, Наташа, мелкие и Корнеев остаются у бабки, начинают с забора и запасов.

А мы с Глебом идём к его бабушке и деду — предупредить, помочь, да и просто… он хотел их увидеть.

Я взял рюкзак, закинул на плечо. Глеб проверил нож и топор — как будто шёл не к родным, а в рейд.

— Ну что, — сказал я, — экскурсия к родственникам начинается.

Мы вышли во двор, снег скрипел под ногами, воздух был прозрачный и колкий. Деревня жила своей жизнью: дым из труб, собака на цепи лаяла на нас, где-то вдалеке стучал топор.

И я подумал: чёрт, всё это выглядит так нормально, что даже страшно.

— Слушай, а у тебя дед какой? — спросил я.

— Упрямый, — коротко ответил Глеб.

— Это я и без тебя знаю. Конкретнее.

— Такой, что если завтра сюда придёт орда ходячих, он не побежит, а пойдёт за вилами.

— Отличный дед, — сказал я. — Нам такой в команду нужен.

Глеб хмыкнул. Но было видно, что он волнуется.

Он будто стал жёстче, шаги резче, плечи напряжённые. Вроде идёт к живым и здоровым родным, а всё равно боится.

Дорога вела через небольшой перелесок. Тишина стояла густая, только вороны орали где-то наверху. И тут я заметил в снегу следы.

— Глеб… — я ткнул ногой в отпечаток.

Он наклонился, посмотрел.

— Не олень.

— Ага, и не заяц. Слишком… человеческое.

— Может, охотники.

— Может, и не «охотники», — сказал я. — Может, наоборот, добыча.

Он поднялся, огляделся — всё тихо. Только снег с ветки упал где-то позади.

— Идём дальше, — сказал он. — Но аккуратно.

Мы вышли из леса, и перед нами открылась ещё одна часть деревни. Дома аккуратные, крыши целые, из труб дым идёт. И где-то там — его родные.

— Ну, — сказал я, — момент истины.

Глеб глубоко вдохнул, как будто собирался прыгнуть в ледяную воду, и пошёл к воротам.

Глеб подошёл к воротам и постучал. Деревня жила своей жизнью: собака за углом залаяла, вороны сели на крышу. Но в доме — тишина.

Он постучал ещё раз, сильнее.

И тут заскрипела калитка.

На пороге появилась бабушка — маленькая, в пуховом платке, с руками, красными от мороза. Она замерла, смотрела, будто не верила.

— Глебушка?.. — голос дрогнул.

— Ба… — сказал он, и всё. Остальное утонуло в том, как она его обняла.

Из дома вышел дед, высокий, сутулый, с топором в руке. Глянул строго, но через секунду глаза его смягчились.

— Живой, чёрт тебя дери! — пробормотал он и хлопнул внука по плечу так, что тот едва не рухнул.

Я стоял рядом, ухмылялся.

— Ну что, — сказал я, — похоже, вечеринка удалась.

Бабушка посмотрела на меня, сразу под бок загнала:

— Заходите, мерзляки! Суп горячий есть, картошка. А вы, Тёма, шапку почему не носите? Совсем голову продует!

— Вот, — хмыкнул я, — второй дом, а меня опять ругают. Значит, всё как дома.

В избе у деда с бабкой было тепло так, что я сразу захотел бросить рюкзак и сказать: «Всё, я тут остаюсь, без меня дальше как-нибудь». Пахло печкой, борщом и лекарствами — та самая деревенская смесь, которая одновременно говорит: «ты дома» и «лечить тебя будут, даже если не болеешь».

Бабушка Глеба суетилась вокруг стола, ставила миски, хлеб, сало.

— Ешьте, ешьте, пока горячее! — приговаривала. — А вы чего такие худые? Вас там чем кормили, солдатской кашей?

— Нас там больше гоняли, чем кормили, — сказал я и схватил кусок хлеба.

Дед сел напротив, положил топор рядом с табуретом — прямо как у городских пижонов телефон.

— Что там в городе? — спросил он. — Люди говорят, будто беда, но у нас тихо.

Глеб помедлил, потом тихо сказал:

— В городе… никого почти. Только мёртвые.

Бабушка охнула, перекрестилась. Дед сжал губы, кивнул, будто это только подтвердило его подозрения.

Я решил разрядить обстановку:

— Но у вас тут, похоже, курорт. Еда, тепло, собаки живые, люди не кусаются. Нам бы всем такую жизнь.

— Ненадолго, — сказал дед. — Беда не стоит на месте. Дойдёт и сюда.

Я переглянулся с Глебом.

— Мы уже начали готовить оборону, — сказал он. — Сначала у Тёминой бабки.

— И правильно, — кивнул дед. — Завтра же соберём мужиков. Заборы укрепим, окна заколотим. Я свой топор точил не просто так.

Бабушка всплеснула руками:

— Опять ты со своим топором! Хоть бы раз подумал о тёплых носках.

Я рассмеялся.

— Да, Глеб, у тебя тут боевой союз: бабушка с носками, дед с топором. Всё, победим.

Ночь пришла быстро. За окном темнело, снег поблёскивал в лунном свете. В доме тепло держала печка, и воздух был густой от запаха дров и еды.

Бабушка расстелила постели: Глеба уложила на кровать, меня — на лавку. Сама всё бегала, накрывала то подушки, то одеяла, будто мы маленькие.

Дед сидел у печки, точил топор и кидал на нас косые взгляды, как будто проверял, правда ли мы вернулись живыми, или это ему снится.

Дед встал из-за печки, поправил полено и пробормотал:

— Ладно. Хватит разговоров. Ночь длинная — спите. Завтра видно будет.

Бабушка кивнула, убавила свет лампы, и изба сразу потонула в полумраке. Тишину нарушал только треск дров да завывание ветра за стеной.

Дом затих. Слышно было только, как трещат поленья в печке и как изредка скрипят стены от мороза.

Глава XI: Сбор

Разбудил меня запах жареной картошки и скрип половиц. Я открыл глаза и увидел бабку Глеба — она ставила на стол чугунок, ворчала что-то себе под нос.

— Вставай, соня, — сказала она, заметив меня. — На войне не спят до обеда.

— Какая война, баб? — буркнул я. — Я только что с неё.

Глеб уже сидел за столом, хлебал суп и выглядел так, будто всю ночь не спал. Под глазами круги, но держится. Дед у печки точил топор — скрежет такой, что зубы сводило.

— Ешьте, — сказала бабка. — Мужики уже собрались. Ждут.

— Пусть подождут, — пробормотал я, но миску схватил. Горячая картошка после всего того, что мы жрали в городе, казалась едой богов.

Дед наконец поднял глаза:

— Сегодня у Кузьмича сход. Все будут. И вы тоже. Раз живыми из города вернулись — расскажете, что видели. Людям надо знать.

Мы переглянулись с Глебом. Он коротко кивнул, я вздохнул и запихнул в рот ещё ложку картошки.

Мы вышли на улицу. Мороз обжёг лицо так, что у меня моментально заслезились глаза. Снег хрустел под ногами, воздух был густой и звонкий. Деревня жила своей жизнью: из труб тянулся дым, на улице бабка с ведром шла к колодцу, собака лаяла из-за забора.

— Всё как будто нормально, — пробормотал я. — А мы-то знаем, что ненормально.

Дед шёл впереди, топор за спиной, шаги уверенные, как у человека, которому вообще плевать на холод, на усталость и на весь этот конец света.

— У Кузьмича соберёмся, — сказал он. — Дом у него просторный. Все поместятся.

Когда подошли, слышно было гул голосов. За воротами стояли телеги, обледенелые санки. Внутри, в избе, людей набилось человек двадцать. Мужики в тулупах, женщины с детьми на руках, старики с палками. В углу трещала печь, и воздух был густой от дыма и пара.

Кузьмич, хозяин, поднял руку:

— Все пришли? Ну, начнём.

Гул стих. На нас с Глебом уставились десятки глаз.

— Вы из города, — сказал один мужик. — Говорят, там хуже некуда. Рассказывайте.

Глеб шагнул вперёд. Лицо у него было серое, глаза — как будто видели не нас, а всё ещё смотрели на улицы того города.

— В городе нет жизни, — сказал он. — Только мёртвые. Они бродят по улицам, тянут за собой ноги, хрипят, как сломанные меха. Сначала кажется, что их мало. Один… два… Но стоит замешкаться — и их уже десятки.

Он сжал кулаки, и голос стал ниже.

— Они не просто идут. Они жрут. Я видел, как они срывают дверь с квартиры, где кто-то ещё прятался. Мужик пытался выскочить — они навалились и повалили его прямо в снег. Один вцепился зубами в плечо, другой разорвал горло, третий впился в живот. Они не убивают быстро. Они рвут человека на части, и пока он орёт, они жрут его живьём.

В избе раздался всхлип, кто-то из женщин закрыла лицо руками.

Глеб продолжал, будто не замечая:

— Они не чувствуют боли. Им не нужен разум. У них есть только одна жажда — жрать. Они будут есть, пока во рту не останется мяса. Потом переходят к следующему. Ты можешь стрелять, бить, кричать — им всё равно. Они не устают. Они просто идут.

Он поднял глаза, смотрел прямо в людей.

— Если мы ничего не сделаем, если будем сидеть и ждать — они придут и сюда. И будут грызть наших детей, наших стариков, наших женщин. Будут рвать их прямо на дворе, среди снега и крови. Я видел это. Я помню эти крики. И поверьте — никому из вас не стоит услышать их самому.

Тишина в избе была такой, что слышно было, как в печке треснуло полено. Мужики сидели каменными лицами, женщины прижимали детей, и только дыхание стало тяжёлым, как будто воздух вдруг стал гуще.

Глеб сказал последнее, тихо, но так, что слышали все:

— Они придут. Вопрос только — когда.

В избе воцарилась тишина. Треск поленьев в печке звучал так громко, будто это не дрова, а кости ломались.

Первой вскрикнула женщина у двери:

— Господи… Господи, да как же это жить теперь?!

Она разрыдалась, прижимая к себе мальчонку, тот уткнулся лицом ей в платок и тоже захныкал.

Дверь скрипнула, и в избу вошли Никита и Корнеев. Оба — целые, в порядке, только усталые после дороги. На Никите старый тулуп, на Корнееве тяжёлый плащ, отряхнутый от снега.

Никита оглядел комнату, взгляд задержался на Глебе и Тёме.

— Ну вот и все в сборе, — сказал он спокойно.

Глеб невольно улыбнулся, будто гора с плеч свалилась.

— Я уж думал, вы не придёте.

— Мы знали, что вы целы, — коротко ответил Никита. — Поэтому и пришли без спешки.

И тут из угла раздался недовольный голос:

— Да врёт он всё, ваш Глеб, — буркнул мужик в засаленной шапке. — Не бывает такого. Чтоб люди людей ели… сказки это.

Корнеев резко шагнул вперёд. На лице его была такая злость, что даже старики с лавки подались назад.

— Сказки? — его голос был низким, глухим, как удар в грудь. — Хочешь, я тебе сказку расскажу?

В избе стало так тихо, что слышно было, как за окном завыл ветер.

— Из моего отряда осталось только четверо, — продолжил Корнеев. Голос его стал тише, но от этого ещё тяжелее. — Мы отступили в бункер. Заперлись. Темнота, духота, воздух будто сгущённый. Трое суток просидели. Один молился до хрипоты, второй шептал имя жены. Третий просто сидел и смотрел в пустоту. Я тоже ждал… конца.

Он на миг прикрыл глаза.

— На третью ночь я услышал шаги. Мы думали — они. Но в коридоре появились дети. Восемь. Глеб и его команда. Все в крови, в грязи, с глазами, как у зверей, которых загнали в угол. Мы решили, что это мираж, обманка, или что мы уже сошли с ума от страха и голода. Но нет. Они были живые.

Корнеев медленно перевёл взгляд на Никиту, затем на Глеба и Тёму.

— Живые. И чёрт возьми, сильнее нас. Я смотрел на них и понял: пацаны, школьники, — а выдержали то, что сломало солдат.

Он на мгновение замолчал, потом продолжил, уже глухо, сдавленно:

— Но радость была короткой. Хрипун нашёл нас. Тварь словно чуяла кровь. Мы отстреливались, сколько могли. Сначала один упал, потом второй… Никого из моего отряда не осталось. Я сам думал, что тоже лягу там, под землёй, но эти дети вытянули меня наружу.

Он ударил кулаком по косяку так, что с потолка осыпалась труха.

— Так что если кто-то ещё осмелится назвать всё это «сказками» — я сам вышвырну его вон, к этим тварям. Пусть проверит, правда это или нет.

В избе стояла мёртвая тишина. Даже младшие дети перестали плакать.

Но где-то в углу снова пробормотал тот самый мужик в засаленной шапке:

— Да врёте вы всё… Ну не бывает такого… Не может человек на человека так…

Никита шагнул вперёд. Его лицо было бледным, как мел. Глаза — пустые, мёртвые, без единой искры.

— Хочешь, расскажу тебе, как бывает? — голос его звучал ровно, без крика, но от этого ещё страшнее. — Я убил собственную мать.

По избе пронёсся тяжёлый вздох. Женщина у печки вскрикнула, прижала ребёнка к груди.

Никита продолжал:

— Она уже не была человеком. Когда всё началось, я ещё надеялся. Думал — пройдёт, что-то поправят, вылечат. Но она встала ночью и пошла на меня. Рыдала, хрипела, зубами щёлкала в двух пальцах от моего лица. Я звал её: «Мам… это же я!» — а в ответ только пустые глаза. Голодные, чужие.

Он провёл рукой по виску, будто пытаясь стереть этот взгляд.

— Я держал нож… и кричал… и всё равно ударил. В грудь. Она рухнула, но снова поднялась. Я ударил ещё раз. И ещё. Пока она не перестала дёргаться на полу.

Никита замолчал. В избе было так тихо, что слышно было, как в печке выстрелило углём.

— Так что не смейте говорить про «сказки», — сказал он наконец. — Это не сказки. Это наш мир. Теперь и ваш тоже.

Мужик в засаленной шапке отвёл глаза и втянул голову в плечи. Никто больше не посмел возразить.

В избе все сидели молча. После слов Никиты даже дыхание стало чужим. Кто-то икнул, кто-то всхлипнул. Казалось, ещё чуть-чуть — и мы все тут просто ляжем и сдохнем от ужаса.

И тут мужики начали гудеть.

— Да ну, бежать надо! — орёт один.

— Куда бежать, дурень? — другой ему. — В лесу нас волки сожрут, да и твари туда дойдут!

— А в деревне что? — третий лезет. — Сидеть и ждать, пока они сюда придут?

Гул поднялся такой, что у меня зазвенело в ушах. Я сидел и думал: «Может, предложить всем сразу застрелиться, чтоб не мучиться? Но чую, идея не зайдёт…»

Кузьмич встал. Огромный, как шкаф. Грохнул кулаком по столу так, что миска с капустой подпрыгнула.

— ХВАТИТ визжать, как бабы на базаре! — рявкнул он.

Все замолчали. Даже собака за дверью тявкнуть перестала.

Кузьмич перевёл взгляд по всем и сказал:

— Тут мы родились. Тут и будем стоять. Хотите — бегите. Но в погоню за вами никто не пойдёт.

Дед Глеба хмыкнул, поднял топор и стукнул обухом в пол:

— Мужики, руки есть — значит, будет и стена. Женщины и дети тоже не из стекла. Каждый делает, что может.

Я тихо буркнул себе под нос:

— Отлично. Значит, я буду главным специалистом по тасканию говна и снега. Мама бы гордилась…

Кузьмич поднял палец:

— Завтра с утра — за работу. Частокол, ров, дежурства. И склад общий делаем. Кто не согласен — катись к чёрту, без вас справимся.

И снова тишина. Только в печке хрустнуло полено. Никто не ушёл. Никто даже не пошевелился.

Я посмотрел на Глеба, на Никиту. Мы все понимали: всё, отступать уже некуда.

Вот так деревня решила стать крепостью.

Глава XII. Месяц в аду

Разбудил меня крик:

— Подъём! На работу!

Я сначала подумал, что в школе звонок проспал, и сейчас математика начнётся. Потом открыл глаза — и понял: школы больше нет. Зато есть деревня, снег по колено и запах дыма, который въелся в волосы так, что хоть скреби топором.

Мы вывалились во двор. Мороз такой, что сопли замерзали ещё на выдохе. Народ уже суетился: кто тащит брёвна, кто лопаты, кто просто орёт на всех подряд.

— Тёма! — Глеб сунул мне в руки ржавую пилу. — Пошли!

— А можно я буду начальником и просто стоять с умным видом?

— Нет.

— Ну ладно. Тогда я буду умным видом стоять с пилой.

Мы пошли валить деревья. Я думал, что это романтика: снег, лес, мужики с топорами… Через десять минут понял, что романтика в том, что руки отваливаются, ноги не чувствуешь, а пила застревает каждые два сантиметра.

— Если я умру, — сказал я, задыхаясь, — закопайте меня прямо в этот ров. Экономия времени и сил.

— Да иди ты… — буркнул Глеб и снова навалился на пилу.

К вечеру у ворот уже стояли первые телеги с брёвнами. Мужики кувалдой загоняли их в землю, женщины таскали доски, дети — кто меньше — собирали мелкие ветки для костров. Даже бабка Глеба командовала так, что вся армия бы позавидовала.

Я поймал себя на мысли: впервые за долгое время никто не орал от страха. Все орали друг на друга — но от дела.

Мы работали, как проклятые. Утром только солнце поднимется — и всё: вперёд, таскай, копай, пили. Вечером падали мордой в подушки, даже если подушка была из жёсткой куртки и половины кирпича.

Дорогу к деревне перегородили тракторами и старыми телегами. Смотрелось это так, будто мы готовились к нападению армии. На деле — армия у нас была из дедов, баб и пары подростков, которые до недавнего времени максимум дрались за место в маршрутке.

Окна в домах заколотили одеялами, чтоб ночью свет не выдавал. Я сначала ржал: «Зомби же не коты, в темноте ничего не видят». Потом вспомнил, как один в метро меня чуть за руку не схватил. Перестал ржать.

По периметру деревни натянули проволоку, а к ней подвесили банки, крышки от кастрюль и даже пару старых колокольчиков. Я сказал:

— Отлично, теперь у нас свой оркестр. Осталось дождаться, пока зомби начнут концерт.

На меня посмотрели так, что я замолчал и пошёл копать снег.

К вечеру сделали общий склад. В доме председателя свалили всё, что можно было сожрать или выпить: картошку, муку, соленья, банки варенья. Даже водку туда занесли, но под замок. Мужики ругались, но бабки сказали: «Если начнётся пьянка, сами вас на съедение отдадим». После этого никто не спорил.

Воду носили из колодца. Мороз такой, что у меня ведро примерзло к руке. Я шутканул:

— Ну вот, буду теперь киборг — Ведро-мен.

Никита только закатил глаза: «Лучше б мозг примерз».

И всё это время внутри меня крутилась мысль: а вдруг они уже идут? Вдруг прямо сейчас, пока мы строим цирк из банок и телег, эти твари собираются где-то в лесу?

Я не сказал никому. Но ночью, когда заснул, мне снилось, что в темноте за деревней кто-то стоит. И хрипит.

Вторая неделя

Если в первую неделю мы просто суетились и пытались не сдохнуть от усталости, то на второй решили стать архитекторами. Ну, точнее, рабами у архитекторов.

Мужики вбивали в землю брёвна — здоровенные, метра по три. Я с Глебом таскал их, и я реально думал, что позвоночник у меня щас просто скажет «пока, пацаны» и выскочит наружу.

— Давай, держи! — орёт Никита.

Я держу. Брёвно выше меня, тяжелее меня и, возможно, умнее меня.

— Если оно меня убьёт, — сказал я, — похороните меня прямо под ним. Чтобы хоть на надгробие тратиться не пришлось.

Когда первую стену добили, я посмотрел и подумал: «Ну, теперь точно крепость». Трёхметровый частокол вокруг всей деревни. Выглядело это как декорации к фильму про древних славян, только вместо князей — мы, замёрзшие школьники с лопатами.

Сверху на брёвна натянули проволоку, а к ней снова навешали банки и железки. Теперь это выглядело, как будто деревня подготовилась не к зомби-апокалипсису, а к нашествию гремучих кастрюль.

— Если эти твари сюда сунутся, — сказал дед Глеба, — будут знать: тут не забалуешь.

— Конечно, — буркнул я. — Услышав звон банки из-под тушёнки, любой мертвец обосрётся и убежит.

Никита только хмыкнул, но видно было, что и ему спокойнее.

Третья неделя.

Когда частокол закончили, народ решил, что «ну всё, теперь точно неприступная крепость». Я уже радовался, что можно отдохнуть, но дед Глеба сказал:

— Теперь копаем ров.

И всё. Моя душа умерла второй раз за месяц.

Мы с Глебом врубались в мерзлую землю лопатами, будто пытались её убить. Через час руки дрожали так, что я лопату держал, как алкаш ложку.

— Тёма, глубже! — крикнул Никита.

— Если я ещё глубже копну, я докопаюсь до Китая. Может, там еды больше.

Ров делали метр глубиной и два в ширину. Я туда пару раз чуть не навернулся — думал, что сразу и похоронюсь. Но потом на дне начали ставить колья. Настоящие, заострённые. Я потрогал один и понял: если туда кто-то рухнет — точно обратно не вылезет.

— Вот так, — сказал дед Глеба, глядя на колья. — Теперь любая тварь, что сунется, останется тут.

— Да, — буркнул я, — теперь у нас ещё и бесплатный шведский стол для зомби.

К вечеру я посмотрел на всё это: трёхметровая стена, сверху проволока, а перед ней ров с кольями. И внутри — мы, такие маленькие и уставшие.

Я хмыкнул:

— Ну что, ребята, поздравляю. Мы официально превратили деревню в «Майнкрафт: выживание». Только без кнопки «сохранить».

Четвёртая неделя

К этому времени мы уже не просто выживали — мы играли в «Младшие защитники Отечества». Только без формы и с нервными срывами.

Первым делом начали строить вышки по углам деревни. Высокие, метров по четыре. Я, конечно, ржал:

— Ну да, давайте школьника на вышку поставим. Если я грохнусь, хотя бы зомби придётся откапывать из снега.

На самом деле сверху было страшно. Снег, поле, лес — и тишина. Такая, что любой треск ветки кажется хрипом. Я пару раз реально думал, что вижу силуэты. Потом оказалось — кусты. Но один раз это был не куст, а реально мертвец. Никита снял его с ружья, и он упал в снег, как мешок с картошкой.

— Минус один, — сказал Никита спокойно.

А я подумал: «Минус одни штаны у меня».

Потом сделали тайный выход. Узкая тропа через лес, ведущая к реке. Скрытая, чтоб только свои знали.

— А если нас сожрут, — сказал я, — то хоть будет красиво: как в кино, последние герои бегут по лесу в закат. Только без заката и без героев.

Организовали дежурства. Днём и ночью на стенах кто-то стоял. Даже детям нашлась работа: таскали воду, дрова, помогали копать. Я пытался отмазаться, сказав, что я «хрупкая творческая личность». Меня посмотрели так, что я сразу пошёл за дровами.

И самое главное — в каждом доме начали делать тайники с запасами. Под половицами, в сараях, даже в печках. Бабка Глеба сунула туда банку солёных огурцов и сказала:

— Вот это настоящий артефакт. За него потом людей убивать будут.

Я хмыкнул:

— Отлично, теперь у нас не деревня, а «Скайрим». Ходишь по хатам, везде ништяки под досками спрятаны. Только вместо драконов — мертвецы.

И вот так, за месяц, наша деревня превратилась в крепость.

Я вышел к воротам и обалдел: наша деревня больше не выглядела деревней. Это был замок.

Частокол из брёвен стоял, как гигантский забор для великанов. Сверху колючая проволока, банки звенят от ветра — будто сама смерть на скрипке играет. Перед стеной ров, засыпанный снегом, и под ним колья, острые, как зубы.

На вышках часовые, будто мы тут в армии. Иногда раздавался выстрел — значит, какой-то зомбяк забрёл слишком близко и получил «пропуск в рай».

Воздух внутри крепости пах дымом, сеном и сушёной рыбой. Курятник, скотный двор, огороды прямо в снегу — всё как в обычной деревне, только лица у людей другие.

Каждый занят своим делом, но глаза у всех одинаковые — настороженные. Будто никто не верит, что это надолго.

Мы сидели у костра. Глеб молча строгал палку ножом, Никита перебирал патроны. Я сказал:

— Ну вот, у нас тут полный сервис: вышки, забор, еда. Осталось только вай-фай провести и зомби-апокалипсис отменится.

На меня никто не улыбнулся.

Я посмотрел на женщин, таскающих воду, на детей, гоняющих кур. И понял: это не просто жизнь. Это ожидание. Мы все ждали. Но чего? Большой орды? Болезни? Или того момента, когда друг другу в глотки вцепимся?

Я хотел пошутить ещё, но передумал. Потому что понял: самая страшная тварь — это не те, что за стеной. Самая страшная — сидит в нас самих.

Глава XIII: Трещины

С утра всё выглядело почти мирно: дым из труб, куры кудахчут, дети гоняют по двору палкой консервную банку. Если бы не частокол за спиной и колья в снегу — можно было бы подумать, что жизнь идёт как раньше.

Но это только если смотреть со стороны.

Внутри — всё начинало скрипеть.

— Опять на склад кто-то ночью лез, — ворчал дед Глеба. — Если ещё раз банку тушёнки уведут, я сам кого-нибудь на колья посажу.

Я подумал, что он шутит. Потом увидел его глаза — и понял, что нет.

У костра двое мужиков спорили из-за коровы. Один кричал, что молоко надо сдавать в общий котёл, другой орал, что это его корова и он не обязан кормить «всю вашу ораву». Слово за слово — и уже кулаки пошли в ход. Пришлось Никите вмешаться.

— Ещё раз — и обоих выставлю за ворота, — сказал он так спокойно, что у меня мурашки по коже пошли.

А вечером я заметил, что даже дети перестали смеяться. Бегают, конечно, играют, но глаза у них такие… будто они ждут, что за каждым забором вот-вот вылезет чёртов Хрипун.

Я вздохнул и сказал Глебу:

— Слушай, по-моему, нас жрут медленно. Только не они, а мы сами.

Он промолчал. И это было страшнее, чем если бы он согласился.

Первая неделя трещин

Всё началось с еды. Ну, как обычно. Если где-то есть люди и мало жратвы — жди войны.

На складе пропала банка тушёнки. Смешно, да? Банка тушёнки — и уже половина деревни смотрит друг на друга, как будто каждый второй тайный маньяк с открывашкой.

— Это крысы, — сказала бабка Глеба.

— Крысы? — буркнул дед. — Ну да, крысы у нас научились банки открывать и обратно крышки закручивать.

Народ переглянулся. Кто-то пробурчал, что видел ночью тень возле склада. Никита собрал всех и сказал:

— Ладно. Введём дежурства. Любой, кого поймаем на краже, — за ворота.

Я хотел пошутить, мол, «а если я сам себя поймаю на краже — это как считается?», но вовремя прикусил язык. У Никиты сейчас было такое лицо, что лучше молчать.

Через пару дней начались драки. Мужики чуть не поубивали друг друга из-за коровы. Потом спорили, кто будет на вышке стоять ночью: каждый пытался отмазаться.

— Я не могу, у меня радикулит, — сказал один.

— А у меня геморрой, — сказал второй.

Я добавил:

— А у меня — отсутствие желания. Это болезнь?

Никита на меня посмотрел. Я сразу сказал:

— Всё, шучу, иду на вышку.

А хуже всего было ночью. Иногда просыпаешься — и слышишь, как кто-то шепчет. Не молитвы, нет. Шёпот такой, что мурашки бегут. Кто-то разговаривает сам с собой. Кто-то плачет. А один мужик вообще смеялся — тихо, глухо, как будто у него мозги окончательно вскипели.

Я лежал, смотрел в потолок и думал: «Знаете, ребята, зомби хотя бы предсказуемые. А вы — нет».

Вторая неделя трещин

Если раньше мы дрались за тушёнку, то теперь начали драться за идею.

Ну, типа философы. Только с кулаками.

Половина деревни — в том числе дед Глеба — заявила:

— Тут у нас стены, еда, вода. Зачем куда-то идти? Это наша земля, и мы её не бросим.

А вторая половина, во главе с каким-то мужиком по прозвищу Костыль, орали в ответ:

— Да вы с ума сошли! Сидим тут, как мыши в норе. Придёт орда — и что? Вас колья спасут? Или ваши картошки? Надо валить дальше, к большим поселениям. Там люди, армия может быть. Тут мы все сдохнем.

Сначала это были споры. Потом — крики. Потом полетели кулаки.

Я стоял рядом и думал: «Ну всё, скоро будут первые жертвы не от зомби, а от дружеского мордобоя».

Глеб встал между ними и заорал:

— Хватит! Мы только месяц держимся, а уже готовы друг друга жрать!

На секунду все замолчали. Потом Костыль ткнул в него пальцем:

— А ты, мальчишка, молчи. Ты видел, что там творится. Ты и твои дружки привели смерть за собой. Теперь нам тут умирать из-за вас?

Воздух стал таким густым, что я реально подумал: если сейчас кто-то чихнёт — драка снова начнётся.

Никита поднялся с лавки, и весь дом будто сел ниже. Голос у него был спокойный, но тяжёлый:

— Хотите уйти — уходите. Но без нас. Без еды. Без оружия. Сами.

Костыль побледнел, но не отступил:

— Мы уйдём. И посмотрим, как вы тут сами протянете.

Тогда дед Глеба сказал:

— Да проваливай хоть сейчас. Только учти: обратно дорога закрыта. Кто уйдёт — тот чужой.

После этих слов в избе повисла тишина.

И вот в эту секунду я понял: всё, деревня треснула. Мы уже не одна семья. Мы теперь два лагеря, сидящие в одной крепости.

Я хмыкнул и сказал вполголоса:

— Отлично. У нас теперь не апокалипсис, а парламент. Осталось только микрофоны раздобыть и стенограммы вести.

Никто не рассмеялся.

Третья неделя трещин

Утром я проснулся от того, что кто-то орал во дворе. Вышел — а там Костыль со своими собирает вещи. Санки нагрузили мешками, на плечах у всех узлы. Человек десять.

— Мы уходим, — сказал он. — Хватит тут гнить.

Дед Глеба вышел с топором, уставился на них так, что даже мне стало не по себе.

— Сказал же: уходите — и назад не суйтесь.

— Да мы и не собираемся, — огрызнулся Костыль. — Тут вас мёртвые сожрут быстрее, чем нас.

Никита стоял молча, только пальцы сжимал и разжимал на прикладе ружья. Я думал, он сейчас выстрелит в воздух для устрашения, но он даже этого не сделал. Только сказал:

— Дорога на юг чиста до леса. Дальше — сами.

Костыль плюнул на снег и махнул рукой:

— Пошли.

И они пошли.

Я смотрел, как их фигуры медленно уменьшаются на белом поле, и у меня внутри всё сжималось. Не от того, что они ушли. А от того, что я знал: мы их больше не увидим.

— Ну чё, — сказал я вслух. — Теперь у нас минус десять ртов. Экономия еды, поздравляю.

Глеб дёрнул меня за рукав:

— Заткнись, идиот.

Но к вечеру стало ясно: я был прав. Люди ходили по деревне молчаливые, злые, будто кто-то умер. А может, и правда умер — просто ещё не официально.

Ночью я не спал. Слышал, как бабка Глеба молится в избе. Слышал, как где-то во дворе собака скулила, рвалась с цепи и рычала в сторону леса.

И я подумал: «Вот и всё. Теперь нас меньше. А значит, и держаться тяжелее».

Я хотел пошутить, что хотя бы в туалет очередь будет короче, но даже сам над этим не усмехнулся.

Четвёртая неделя трещин

Вечером на воротах подняли крик:

— Идёт кто-то!

Мы сбежались к частоколу. На снегу шла тень. Один человек. Шатался, ноги путались, как у пьяного.

— Костыль? — кто-то прошептал.

Нет. Это был не Костыль. Это был парень из его группы — Витька, лет двадцати пяти.

Он дошёл почти до рва и рухнул в снег. Мы вытащили его внутрь, положили в сарае. Лицо обмороженное, губы в крови, глаза безумные.

— Вода… — прохрипел он. — Христа ради… воды.

Бабка сунула ему кружку. Он пил так, что половина выливалась на грудь. Потом закашлялся и заорал так, что у меня волосы на затылке поднялись:

— Они там! Они всех сожрали!

Мы переглянулись. Никита наклонился к нему:

— Кто? Где?

— Мы дошли до леса… — голос у него дрожал, зубы стучали. — Вроде тихо было. Потом ночь. Они вышли. Тени… десятки… хрипят, как собаки. Мы стреляли… бежали… Они их догнали. Я видел, как они Жорку схватили. В живот… живьём… — он начал рвать руками свою куртку, будто хотел вырвать из себя это воспоминание. — Жрали его, жрали! Он орал, звал мать…

Я отвернулся, потому что чуть не вывернуло.

— Остальные? — спросил Корнеев.

— Всё… все там остались… — выдохнул Витька. — Я бежал… один…

Он ещё раз дернулся, выкатил глаза — и затих.

В сарае стало так тихо, что я слышал, как капает вода из опрокинутой кружки.

— Ну, — сказал я вслух, хотя голос у меня дрожал, — вот и ответ, кто из нас был прав. Костыль хотел к людям… дошёл. Только люди оказались без лица и с зубами.

Никто не смеялся. Даже я сам.

Мы уложили Витьку на солому в сарае. Он уже еле дышал, глаза закатывались. Бабка шептала молитву, Корнеев стоял, как каменный, Никита держал ружьё, но опущенное.

Витька захрипел, хватая воздух ртом, как рыба на берегу.

— Все… всё там… — еле слышно. — Они жрут… они всегда будут жрать…

Губы посинели. Он вытянулся, затрясся — и обмяк.

Тишина.

Только потрескивание лучины да запах пролитой воды.

— Всё, — выдохнул дед Глеба, сняв шапку. — Царство небесное.

Я уже собирался пошутить что-то дурацкое, типа «минус один рот к каше», но не успел.

Витька вдруг зашипел.

Глаза его открылись — мутные, серые, чужие. Грудь дёрнулась. Зубы клацнули в воздухе.

— Да ну нахер… — прошептал я, пятясь.

Он рывком сел, пальцы скрючились, ногти впились в половицы. Хрип, будто ржавые гвозди по железу. И тут он кинулся на ближайшего — на бабку Глеба.

Всё произошло за секунды: Никита шагнул вперёд, приклад ружья сверкнул в воздухе, удар пришёлся Витьке в висок. Тот рухнул, но снова зашевелился, тянулся зубами к ноге Никиты.

— Назад! — рявкнул Корнеев. И выстрелил.

Дробь разнесла Витьке голову, стены сарая окатило кровью и ошмётками.

Тишина снова упала, но теперь она была другой.

Тяжёлой. Давящей.

Мы стояли у сарая, пока мужики тащили тело Витьки за деревню, в сторону оврага. Снег был алый, и след от волокуши тянулся, как длинная рана.

Я первым не выдержал:

— Я, конечно, не биолог, но… какого хрена?

Глеб нахмурился, кулаки в карманы засунул.

— Я думал… это только если укусили. Или поцарапали.

— Ага, — подхватил я. — «Не дай себя укусить — и живёшь». Отличная инструкция по выживанию, только теперь выходит, что она — фуфло.

Никита смотрел в сторону, щурясь. Потом сказал тихо:

— Не только укус. Смерть сама по себе. Любая. Умираешь — и становишься таким.

Я моргнул, а потом выдал:

— То есть… получается, что если я, скажем, обожрусь бабкиных пирожков и сдохну от заворота кишок, то всё равно встану и пойду кого-то жрать?

— Не шути, — рявкнул Глеб.

— А что, я не прав? — огрызнулся я. — Это же значит… мы все уже заражены. Каждый. Просто сидим и ждём, когда нас выключат, чтобы включиться заново.

Мы замолчали. Только снег поскрипывал под ногами мужиков, которые возвращались из оврага.

Никита наконец добавил:

— Это не болезнь. Это правило. Новый порядок. Теперь смерть — не конец.

Я глянул на Никиту, хмыкнул и пробормотал:

— Отлично. Значит, на могильных плитах можно сразу писать: «Здесь покоится… пока не встанет».

Глеб передёрнул плечами, будто от холода, и поморщился. Но возразить не смог.

Глава XIV. В светлое будущее

Наш Глеб завёл дневник.

Я сначала поржал:

— Ты чё, курс лекций решил читать? Или думаешь, археологи через сто лет откопают и будут плакать от твоих формулировок?

А он посмотрел так, что я сам себе ботинок стал интереснее.

Теперь у нас есть хроника. С датами, с заметками, с его вот этим сухим стилем «делай раз-два». И знаете, наверное, оно правильно. Пусть будет.

Вот что он написал.

15 марта.

Мы вышли к железной дороге. Рельсы — ржавые, наполовину в снегу. Вдоль насыпи следы — старые, размытые оттепелью. Людские. Много. Куда ушли — неизвестно.

На насыпи — поезд. Белый, с красной полосой. На борту чётко видно надпись: «В светлое будущее».

Внутри пока тихо.

Я решил набросать его. Чтобы запомнить

Ну и вот скажите мне — это нормально?

Глеб, который пишет как прокурор на допросе, — и вдруг такой рисунок! Чисто, ровно, будто не карандаш, а линейка с циркулем. И красиво, мать его. Даже сугробы штрихами сделал.

Я уставился, потом не выдержал:

— Глеб, я думал, ты максимум человечка-палку нарисуешь.

Он пожал плечами:

— В детстве рисовал. Потом бросил.

— А зря, — сказал я. — У тебя талант. Хочешь, я повешу у бабки над печкой? Она подумает, что это икона, и будет молиться за нас.

Он снова посмотрел так, что я моментально заткнулся.

Но рисунок всё равно ещё долго держал перед глазами.

И понял: даже этот мёртвый, замерзший поезд у него на бумаге выглядел… живым.

Приближаемся. Держим дистанцию. Корнеев идёт первым, Никита прикрывает левый фланг.

Я считаю окна: шесть вагонов, локомотив. Двери вагонов закрыты, но в одном стекло выбито. Следов свежих нет.

Внутри может быть пусто. Или слишком не пусто. Подошли к поезду. Локомотив обледенел, стёкла замутнённые, двери заклинило. Снегом занесло по колено.

Корнеев проверил периметр — следов свежих нет. Но внутри может быть что угодно.

Решили входить через выбитое окно во втором вагоне. Я первый.

Ну конечно, первый.

У нас же Глеб всегда впереди — как будто у него договор с пулей: «Меня не трогай, я по расписанию».

Корнеев тоже рвался, но Глеб посмотрел на него так, что даже наш спецназовец отступил.

Я, естественно, полез третьим. Потому что ну а как иначе? Кто-то же должен будет потом пошутить, когда все обосрутся.

Внутри темно, холодно. Запах старого железа, снега и… чего-то ещё.

Сиденья целы, только в инее. На полу валяются чемоданы. Замки вскрыты. Вещей нет.

В углу — кукла. Пластиковая. В руке отломано.

Да, вот это у него «сухо».

А по факту — жуть. Идёшь по вагону, фонарь полосами по стенам прыгает, и эта кукла смотрит на тебя пустыми глазами.

Я честно вздрогнул. Потом сказал вслух:

— Ну всё, у нас хоррор начался. Давайте ещё скрип двери добавим.

Корнеев шикнул, молчи. А Никита хромает, но ухмыляется — гад, знает, что у меня внутри всё в комок сжалось.

Двигались дальше. Вагоны пустые, но чувствуется… присутствие.

В третьем вагоне — тела. Старые. Замёрзли.

Пятеро взрослых, двое детей.

Лежат в ряд, будто сами легли. Ран нет. Вероятно — замёрзли.

Никто не встал.

Я зажал нос. Запаха почти нет — мороз сделал своё дело. Но вид…

Они действительно лежали будто специально. Как будто знали, что дальше смысла нет.

Дети — рядом с матерью. У одного в руках плюшевый заяц.

Я посмотрел на Глеба — и впервые увидел, как у него дрогнули пальцы. Он сжал карандаш так, будто хотел переломить.

Зашли в вагон-ресторан. Там нашли еду. Банки. Часть цела. Часть испорчена.

В морозилке — мясо. Старое. Не брать.

Главная находка — карта. На стене висит схема маршрута.

Конечная точка — город Петрозаводск. Маршрут совпадает с направлением, куда ушли следы.

Ну вот, пошло по нашему: нашли подсказку, нашли направление.

Я, конечно, сказал:

— Отлично, ребята! Нашли карту сокровищ. Осталось только пиратскую шляпу достать и попугая.

Никита засмеялся. Даже Корнеев уголком рта дёрнул. А Глеб? Глеб уже зарисовывал схему.

И знаете… я снова удивился. Потому что он рисовал этот поезд не как мёртвый памятник.

А как будто верил, что он всё ещё может поехать.

Локомотив. Кабина заклинила, но дверь поддалась.

Панель покрыта инеем. Кнопки, тумблеры — часть разбита.

Но аккумулятор цел. Внизу — резервный генератор.

Корнеев предложил попробовать. Никита против: шум привлечёт.

Я решил рискнуть. Если поезд поедет — это шанс.

Ну вот и всё. У нас снова спор: одни за, другие против.

Наташа чуть ли не руками нас оттаскивала:

— Вы что, с ума сошли? Этот динозавр не тронется.

Я поддакивал:

— Да, да, ребята. Давайте ещё атомный реактор запустим.

А Глеб только глянул на меня и сказал:

— Либо мы стоим на месте, либо едем.

И полез в кабину.

Запустили генератор. Шум малый.

Топливо в баках — остатки есть. Линии подачи не разрушены.

Попробовал ключ. Двигатель не откликнулся. Второй раз — тоже.

На третьей попытке — вспышка. Гул. Жив

Ребята, я клянусь, когда этот зверь закашлял — я чуть не обделался.

Три месяца мы привыкли к тишине, к ветру и треску костра.

И тут вдруг… этот гул, низкий, как у спящего зверя, которому на хвост наступили.

Сначала мы все отпрянули. Даже Корнеев руку на автомат положил.

А потом я понял, что у меня мурашки по спине. Настоящие. Потому что этот мёртвый поезд вдруг ожил.

Наташа прошептала:

— Он работает…

А Никита усмехнулся и сказал:

— Ну что, ребята, в светлое будущее?

Поезд завёлся. Двигатель работает.

Но дорога завалена снегом. И топлива мало.

Сейчас ехать — значит остаться в сугробах в чистом поле.

Решили: пока не трогаем. Весна растает снег — тогда попробуем.

Но сам факт: он жив. И это важно.

А я смотрел на эти буквы сбоку — «В светлое будущее» — и думал:

Может, впервые за всё это время у нас правда появился шанс.

Не просто выживать. А ехать. Куда-то. Вперёд.

Глава XV: Весёлое путишействие

Март в деревне оказался другим.

Не таким, как в городе, где снег — это грязь и серость. Здесь он был чистым и холодным, как будто даже апокалипсису было стыдно трогать деревню с резными наличниками.

Поезд стоял там же, за лесом, мёртвый и живой одновременно. С тех пор, как он завёлся, мы к нему возвращались почти каждый день — то проверить, то просто постоять рядом. Для нас он был как памятник надежде.

Но по-настоящему наша жизнь шла здесь — у бабки, у костров, на дежурствах, в сугробах.

Пашка носился по двору, крича так, будто в деревне не конец света, а обычные зимние каникулы:

— Смотрите, я снеговика сделал! Он как Корнеев! — и ткнул палкой в ком снега с палкой вместо ружья.

Корнеев только хмыкнул и пошёл дальше, но мы все поржали.

Аня сидела на крыльце и аккуратно вязала шарф для Маши. Да, прямо для игрушки. Наташа пыталась объяснить ей, что «мишке не холодно», но Аня стояла на своём:

— Холодно. Просто он не жалуется.

Илья в это время вертел в руках какой-то старый компас, который нашёл в сарае.

— А знаете, — сказал он, — если стрелка дрожит, значит где-то рядом металл. А вон там, в земле, наверное, трубы.

Я хотел подшутить, но Никита вдруг заинтересовался:

— Серьёзно? Покажи.

И мы втроём стояли над ним, как идиоты, глядя, куда там стрелка показывает.

Бабка ругала нас за то, что «детей морозим без дела».

— Им нужно учиться! Читать, писать, а не по сугробам бегать.

Я ответил:

— Баб, у нас тут школа выживания. Пашка — главный физрук, Аня — учитель доброты, Илья — профессор всея науки.

— Ну и кто же ты? — прищурилась она.

— Я? Я завхоз.

— Дурак ты, Тёма, а не завхоз, — вздохнула бабка и сунула мне миску картошки.

Но всё это — лишь видимость спокойствия.

Каждый день мы знали: тишина не вечна.

Сначала мы заметили воронов. Слишком много. Они кружили над лесом, каркали, садились ближе к деревне. Аня первой сказала:

— Маша не любит этих птиц. Они плохие.

На следующий день Пашка нашёл в сугробе отпечатки. Не звериные, не птичьи. Человеческие. Но слишком тяжёлые, как будто человек тащил на себе что-то большое.

— Может, охотники? — спросил он.

— Или мёртвые, — пробормотал Глеб.

После этого мы начали ставить больше дежурств. Корнеев составил график, как в армии: кто стоит ночью, кто днём, кто идёт на вылазку. Мы ворчали, но соглашались.

Через неделю мы пошли к поезду снова. Снег вокруг уже просел, крыши домов блестели от капели. Дорога была тяжёлая: колено проваливается в снег, а спина мокрая от рюкзака.

Пашка бежал впереди, вопил:

— Я первый! Я первый увижу поезд!

Аня еле поспевала, но не отставала. Илья всё время бубнил:

— А знаете, паровозы раньше топили углём, а электровозы — током. Этот вроде электровоз. Значит, где-то должна быть подстанция. Если её найти…

Никита усмехнулся:

— То ты нас научишь электричество добывать?

— Ну… может быть, — покраснел Илья, но мы все знали: если кто и может, то именно он.

Когда вышли к составу, он выглядел как огромный чёрный зверь в снегу. Лоб покрыт инеем, колёса замёрзли. Но внутри всё ещё жила искра — лампочки иногда мигали, будто сердце билось медленно-медленно.

Мы полезли внутрь. Металлический запах, холодные сиденья, тишина.

Пашка сразу полез в кабину:

— Дайте я! Я заведу!

Корнеев схватил его за шиворот:

— Сиди. Тут не игрушки.

— А если я смогу? — буркнул тот.

— Тогда получишь конфету.

Пашка обиделся, но отступил.

Обратно мы шли уже в сумерках. Снег хрустел, воздух был прозрачный, как стекло. И тут Илья вдруг остановился.

— Тише, — сказал он. — Слышите?

Мы замерли.

И правда — где-то слева, в лесу, скрип. Не ветка. Шаг.

Глеб поднял руку, показал молчать. Мы стояли минуту, вторую. И снова: скрип. Потом ещё.

— Они, — прошептал Никита.

Но когда мы рванули туда, нашли только поломанные ветки и следы. Человеческие. Свежие.

Илья сказал тихо:

— Это были не они. Это люди.

Глеб кивнул:

— А это хуже.

---

Нежданные гости

Через два дня пришли «они». Не мёртвые. Живые.

Три мужика в камуфляже и баба с ружьём. Постучали в главные ворота, как будто соседи по деревне. Сказали: «Мы тоже выжившие. Пустите переночевать».

Мы собрались в избе. Глеб молчал, Корнеев нахмурился. Бабка уже ставила на стол хлеб, но Глеб сказал:

— Мы не знаем, кто вы.

— Люди, как и вы, — ответил один из них. — Нам только ночлег.

— С ружьём? — спросил Никита.

— Для защиты. От тех же, от кого и вы.

Я видел, как Пашка с Аней и Ильёй жались к стене. Дети чувствовали опасность лучше нас.

В итоге пустили. Но ночью никто не спал. Мы сидели по очереди у печки, проверяли, не лезут ли они к нашим запасам.

Утро было тихое.

Снег скрипел под ногами, Пашка бегал вдоль забора, изображая часового:

— Никто не пройдёт! — кричал он, тыкая палкой в сугробы.

Аня сидела у ворот, качала Машу, завернув её в шарфик:

— Тихо, тихо, не бойся. Тут безопасно, — шептала она, будто и правда могла успокоить игрушку.

Мы внутри двора собирались на вылазку. Никита спорил с Корнеевым, брать ли с собой топор или «он только вес добавит». Я как раз затягивал ремень на рюкзаке, когда раздался выстрел.

Короткий, резкий, с другой стороны рва.

— ПАШКА! — заорала Аня.

Я подбежал к воротам и увидел: Пашка лежит прямо на бревне частокола, головой свесился вниз. Снег под ним уже темнел.

Аня рванулась к нему, и тут же второй выстрел. Она упала в сугроб рядом с телом, крепко прижав к груди Машу. Шарфик разлетелся в стороны, красное пятно расползалось по белому.

— В укрытие! — заорал Корнеев, хватая винтовку.

С той стороны леса, за рвом, поднялся крик. Голоса. Смех.

— Вот они! — прокричал кто-то. — Сидите теперь в своей крепости, крысы!

Я выглянул через бойницу. В лесу двигались силуэты — не меньше десятка. Камуфляж, тулупы, ружья и топоры. Один махнул рукой:

— Мы вас выкурим! Эта деревня теперь наша!

Они начали стрелять по стене, пули щёлкали по брёвнам, снег сыпался вниз. Другой кинул горящую тряпку через частокол — та плюхнулась в снег и тут же погасла. Но мы поняли: они пробуют нас на прочность.

— Никто не открывает ворота! — рявкнул Корнеев. — Стреляем только наверняка!

Я вжался в дерево, сердце колотилось так, будто хотело выскочить.

Перед глазами — Аня и Пашка. Ещё секунду назад они смеялись. Теперь — два маленьких тела у рва, и мы ничего не могли сделать.

Глеб стоял рядом, стиснув зубы так, что скулы побелели. Он тихо сказал:

— За них… всех порвём.

Они подошли быстро, шумно, без всякой скрытности. Десяток человек, может больше.

Деревья позади остались позади, и теперь мы видели их лица: обветренные, злые, с дикими глазами. У кого-то на шее висел патронташ, у кого-то — чужой армейский жетон, будто трофей.

— Жгите! — крикнул их главарь, здоровяк с седой бородой и охотничьим ружьём.

Трое подбежали ближе и метнули факелы. Два перелетели через частокол, рухнули в снег. Один зацепился за верхнее бревно и затрещал.

— Вёдра! — заорал Никита. — Быстро!

Мелкие мужики из деревни побежали к колодцу, бабка кинула им ведро. Я и Глеб уже поливали стену снегом, забивая пламя рукавицами. Дым ударил в лицо, глаза заслезились.

С той стороны ударили топоры. Глухие, ритмичные звуки — они начали валить частокол.

— Сука… — прошипел Корнеев, прицеливаясь. Выстрел.

Один из нападавших отлетел назад, повалившись в сугроб. Другие заорали, но полезли дальше.

Илья вдруг рядом с нами, дрожит весь, но кричит:

— Смотрите! Там справа они по рву перебираются!

Мы и правда увидели троих, что пытались накинуть доски через ров и перебежать.

— Держи! — крикнул я, сунул Илье топор. — Если полезут — бей!

Он схватил его так, что костяшки пальцев побелели.

Глеб стрелял коротко, прицельно, без лишних слов. Никита ругался, держа винтовку одной рукой, второй придерживая бок. Бабка, черт её дери, выскочила на крыльцо с вёдром кипятка и выплеснула прямо на тех, что лезли к воротам. Вопль был такой, что вороны взлетели с деревьев.

Но их было слишком много. Пули щёлкали по брёвнам, треск топоров гремел, крики сливались в один сплошной вой.

— Долго не выдержим! — прокричал я.

— Выдержим, — рявкнул Корнеев. — Или сдохнем. Другого не дано.

И я понял: вот оно. Настоящая война. Не ходячие, не холод — а живые. Те, кто решили, что им нужна наша жизнь.

Они били по частоколу так, что каждое бревно дрожало. Снег падал сверху хлопьями, земля под ногами вибрировала от ударов.

Мы отбивались как могли: стреляли, лили кипяток, кидали камни, били прикладами по пальцам, когда те цеплялись за верх.

Снег быстро почернел от крови — и нашей, и чужой.

И тут раздался крик изнутри деревни.

— Хватит! — один из мужиков, Фёдор, выбежал на середину двора. Лицо белое, руки трясутся. — Мы не удержим! Надо сдаваться!

— Сдавайся сам, — процедил Никита, перезаряжая винтовку.

— Ты не понимаешь! — Фёдор орал уже истерично. — Детей уже убили! Нас перебьют! Может, хоть кого-то оставят жить, если открыть ворота!

На секунду в воздухе повисло это страшное слово — «сдаться». Люди замялись. Кто-то перестал стрелять, кто-то опустил ведро с водой.

Я уже собирался выругаться, но Глеб шагнул вперёд. Лицо его было каменным, голос — холодным:

— Сдаться? Видел, как они убили Аню и Пашку? Думаешь, они оставят нас живых?

Он шагнул ближе, почти в лицо Фёдору:

— Они нас не «пощадят». Они нас сожрут. Медленно. А детей — первыми.

Фёдор отшатнулся, будто его ударили.

Глеб обернулся к остальным, рявкнул так, что заглушил даже топоры за стеной:

— Кто ещё думает сдаться — выходите! Лучше пуля сразу, чем их ножи потом!

Тишина. Никто не двинулся. Люди снова схватились за оружие.

И в этот момент я услышал это.

Где-то в лесу, за рвом, протянулся низкий, рваный стон.

Я замер.

— Твою мать… — выдохнул Никита. — Ходячие.

Ещё один стон. Потом ещё.

И уже через несколько секунд к крикам бандитов примешались другие звуки — хриплое дыхание, шарканье ног по снегу.

— Чёрт! — заорал один из врагов. — Они здесь!

Паника началась мгновенно. Бандиты, что рубили частокол, бросились назад. Кто-то пытался перелезть через ров, но из леса уже выползала первая тень. За ней вторая. Десятки фигур, чёрных на фоне белого снега.

— Быстрее внутрь! — кричали они друг другу. — В деревню, в деревню!

И тогда я понял самое страшное: они не убегут. Они полезут к нам. Внутрь. Прятаться за нашими стенами.

— Готовьтесь! — рявкнул Корнеев. — Сейчас полезут все сразу!

Первый бандит вцепился в бревно, подтянулся, и Никита выстрелил ему в лицо в упор. Тот рухнул обратно в ров, и почти сразу на него навалились ходячие. Крики, визг, хруст костей — и тишина.

Но другие уже лезли. Сзади их подталкивал ужас, спереди — надежда, что внутри хоть какая-то защита. И между двух смертей они выбирали нас.

Мы колотили их прикладами, рубили топорами, сбрасывали вниз. Пули кончались слишком быстро. В ушах звенело от выстрелов и криков.

А за стеной творился ад. Бандиты и ходячие перемешались в одну ревущую, хрипящую массу. Одних рвали зубами, другие визжали, пытались стрелять, но терялись в толпе. Лес кипел от стона мёртвых и криков живых.

Дым, кровь, снег. Огонь лизнул крышу сарая — кто-то всё же добросил факел. Бабка орала, что «воду сюда!», дети плакали, Корнеев матерился, Глеб бил врагов с каким-то бешеным спокойствием, будто каждая пуля и каждый удар — это месть за Аню и Пашку.

И я понял — стены не выдержат. Слишком их много.

Ходячие прижали бандитов к частоколу, а те теперь всеми силами ломились внутрь.

Деревня превращалась в клетку.

И мы — в загнанных зверей.

Частокол трещал и рушился. Огонь уже перекинулся на крышу амбара, дым жёг глаза. Снаружи ревела свалка — бандиты и ходячие месили друг друга в кровавую кашу, но всё равно лезли к нам.

— Всё, держать нечего! — заорал Корнеев. — Назад, к центру!

Мы отступали через улицу, стреляя на бегу. Собаки выли, дети плакали, женщины тащили узлы, даже кота кто-то прижал к груди, как ребёнка.

— К поезду! — крикнул Никита. — Быстро! Только там спасёмся!

— Какой поезд?! — перекрывая шум, орал Кузьмич. Лицо чёрное от копоти, руки в крови. — Тут наш дом! Тут печи, хлеб, колодец!

— Тут смерть! — рявкнул Глеб и сбил прикладом с забора ходячего, что перелезал сверху. — Хотите — оставайтесь! Но мы идём!

Люди метались, как овцы в загоне. Одни рвались к воротам, другие цеплялись за дома. Одна старуха рухнула на колени в снегу и закричала:

— Я никуда! Я здесь родилась, здесь умру!

И в этот момент факел ударил в крышу её избы. Пламя взвилось к небу. Старуха закричала, но уже никто не слушал.

— Все, кто хочет жить — за мной! — Корнеев поднял автомат и пошёл сквозь дым. Его силуэт был как маяк, и люди двинулись следом.

Мы пробивались к воротам. Ходячие уже пролезли внутрь — их руки хватали за полы, за волосы, за штаны. Снег чавкал от крови. Девочка с мишкой бежала рядом, и я схватил её за плечо, чтобы не потерялась.

Но многие остались. Кто-то метнулся к погребу, кто-то вцепился в стены дома, кто-то закрылся в сарае.

— Это наша земля! — орали они нам вслед. — Идите! Крысы!

Я обернулся. Сквозь дым видел: те, кто остался, уже окружены. Крики смешивались с хрипом, и казалось, что сама деревня стонет, умирая.

А мы рванули в ночь — к полю, к

лесу, к рельсам.

К поезду.

Мы бежали через поле, оставляя позади огонь, крики и хрип. Снег под ногами был густо залит кровью, и казалось, будто сама земля стонет.

Дети сбивались с ног. Никита подхватил Катю на руки, Илья тащил за собой другого мелкого, а я почти нёс третьего, хоть дыхание рвалось из груди.

— Быстрее! — Корнеев не оглядывался. — Они за нами!

Оглянулся — и понял, что он прав. На краю деревни, освещённые пламенем, двигались силуэты. Ходячие. Сотни. Они шли плотной волной, и те бандиты, что ещё оставались в живых, бросали оружие и пытались прорваться сквозь них, но это лишь замедляло их смерть.

— Догоним… — выдохнул Глеб. — Чёрт, они догонят нас на открытом поле!

И тут показались рельсы. Чёрная полоса уходила вдаль, искрилась инеем под луной. И там — стоял поезд. Тот самый. Наш.

Снег вокруг него был утоптан, на крыше — сугробы, но он был живой, настоящий. Тёмный силуэт локомотива возвышался, как крепость.

— Вот он! — заорал Никита. — Быстрее!

Мы ввалились к путям, кто-то падал, кто-то поднимал других, кто-то ронял вещи в снег и даже не подбирал. Главное — добраться.

Я втащил детей на платформу, Глеб рванул за ручку двери, распахнул её. Металл заскрипел, но поддался.

— Все внутрь! — скомандовал Корнеев.

Люди валились в вагон, как в спасительный ковчег. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то лишь хрипел от усталости.

И в этот момент я услышал. Далеко, но быстро приближающееся — гул, вой, как будто сам лес ожил.

Ходячие. Они уже были на поле.

— Глеб! — заорал Никита, кидая ему связку проводов. — Заводи!

Глеб метнулся в кабину. Сквозь грохот криков и вой снега я услышал, как он щёлкает тумблеры, как оживает металл, как скрипят зубчатые механизмы.

— Давай, родной… — шептал он. — Только сейчас не подведи.

Я выглянул наружу — и замер.

По полю, прямо на нас, двигалась стена мертвецов. Белые, обледенелые лица, пустые глаза, чёрные рты, и крики, которые уже перекрывали треск пожара позади. Они шли, ломая снег, ломая всё.

И тут локомотив вздрогнул. В груди у него загудело. Металл дрогнул, и впервые за долгое время я услышал это — низкий, тяжёлый рёв двигателя.

Поезд ожил.

Поезд дрогнул и дёрнулся, будто просыпался после долгого сна. Колёса скрипнули, металл застонал, и медленно, очень медленно он тронулся.

— Быстрее! — Корнеев буквально втаскивал людей в вагоны. — Живее, сукины дети!

Снег вокруг уже кипел от мертвецов. Первые кинулись к нам — они бежали, как на охоте, рвали руками воздух. Один вцепился в поручень и уже подтягивался. Я выстрелил почти в упор — чёрная дыра вместо лица, тело рухнуло под колёса.

— Давай, давай, давай! — орал Никита, паля из обреза в спины тем, что тянулись за нами. Каждая пуля сбивала одного, но на его место тут же лезли двое.

Вагоны наполнялись криками. Дети ревели, женщины орали, мужики хватали что попадалось, лишь бы отбиться. Поезд набирал ход, но медленно — слишком медленно.

И тут один прорвался.

Из-за шума его не заметили — он ухватился за заднюю площадку вагона, подтянулся и рванул к Кате. Она закричала, я сорвался, но не успел — Никита прыгнул вперёд, закрыл её собой. Мертвец вцепился в его руку зубами.

— ААА, СУКА! — Никита заорал и всадил ему обрез прямо в голову. Кровь и мозги брызнули на снег, но было поздно — зубы уже вошли в плоть.

— Никита! — закричала Наташа и бросилась к нему, а он, скрипя зубами, держал руку, из которой хлестала кровь.

Поезд ускорялся. Мертвецы бежали рядом, хватались за борта, заступали на подножки. Я стрелял, кричал, сбивал их прикладом, и каждый раз, когда один срывался под колёса, грохот металла заглушал его крик.

— Держите двери! — орал Корнеев. — Не пустите их внутрь!

Глеб, весь в саже и поту, высунулся из кабины и заорал:

— Ещё немного! Скорость поднимется — они не догонят!

И правда — поезд набирал ход. Снег под ним взрывался, искры летели из-под колёс. Мертвецы тянулись всё слабее, отставали, падали в сугробы. Их вой гас в грохоте двигателя.

Но внутри вагона царила тишина. Все смотрели на Никиту. На его руку, уже перемотанную тряпкой, но всё равно сочившуюся кровью.

Он поднял глаза. Улыбнулся криво.

— Ну что… похоже, теперь я на часах.

Наташа разрыдалась. Корнеев закрыл лицо ладонью.

А поезд нёс нас вперёд — сквозь ночь, сквозь снег, в неизвестность.

Поезд нёс нас сквозь ночь. Снег и дым остались позади, но внутри вагона царила гробовая тишина. Все смотрели на Никиту.

Он сидел у стены, бледный, губы синие, глаза мутные. Его рука была перемотана тряпками, но кровь всё равно проступала, пятная снег и доски пола.

— Сколько прошло? — спросил Глеб.

— Минут двадцать, не больше, — ответил я. — Но он уже бледнеет.

Наташа держала Никиту за плечо, будто могла не дать ему провалиться.

— Мы что-то должны сделать! Мы не можем его потерять!

Корнеев глянул на рану и сказал ровно, без эмоций:

— Единственный вариант — отрубить руку. Сейчас. Пока заразу не утащило дальше.

— Ты с ума сошёл?! — закричала Наташа. — Здесь? На ходу? Без врачей?!

— Или сейчас, или он встанет через час и перегрызёт нам всем глотки, — рявкнул Корнеев. — Выбирай.

Я посмотрел на Никиту. Он дышал часто, рвано, но вдруг хрипло рассмеялся.

— Ну что, ребята… Я всегда мечтал почувствовать себя пиратом с крюком… Только давайте быстрее, а то передумаю.

Тишина. Никто не двигался.

Тогда Глеб поднялся. Его лицо было каменным, но руки дрожали.

— Я сделаю.

— Ты умеешь? — спросил я.

— Нет. Но выбора нет.

Мы уложили Никиту на доски, трое держали его — я за ноги, Корнеев и Илья за плечи. Наташа прижалась лбом к его щеке, шептала что-то сквозь слёзы.

Глеб достал топор. Тот самый, что дал ему дед. Потёртая рукоять, наточенное лезвие.

Он посмотрел на меня.

— Держи крепко.

Я кивнул.

Никита улыбнулся криво.

— Ну, давай, брат… Только смотри, не промахнись.

Глеб вдохнул, поднял топор — и опустил.

Крик Никиты перекрыл даже грохот колёс. Кровь брызнула фонтаном, залила снег, доски, руки. Наташа закричала вместе с ним, но не отпустила.

Второй удар. Хруст. И всё.

Его рука осталась на полу, бледная, с распахнутыми пальцами, будто она сама не поняла, что её больше нет.

Глеб, весь в крови, отступил к стене и сел, уткнувшись лицом в ладони.

Наташа держала Никиту за плечи, шептала сквозь слёзы:

— Потерпи… потерпи, только не закрывай глаза, слышишь? — она будто пыталась удержать его голосом, не дать уйти.

А Катя стояла рядом — белая, как снег за окном. Она смотрела на брата так, будто мир под ней рухнул. Не закричала, не запаниковала — только тихо сняла свой шарф и помогла перетянуть культю, руки у неё дрожали так, что тряпка едва держалась.

— Держи… — прошептала она, и только тогда по щеке покатилась первая слеза.

Мы прижгли рану железом. Запах палёного мяса смешался с гарью и смазкой, и теперь этот вагон уже никогда не будет прежним.

Никита потерял сознание, но дышал.

Катя села рядом, обняла его за плечи и впервые за всё это время сказала:

— Ты не имеешь права меня бросить, слышишь?..

Наташа не отодвинулась — наоборот, накрыла его другую руку ладонью и добавила:

— Мы тебя вытащим. Вместе.

Поезд ревел, набирая ход. Снег летел в окна, позади остались огонь и мертвецы.

Впереди — неизвестность.

А мы сидели в тёмном вагоне, среди криков и крови, и понимали одно:

назад дороги больше нет.

Глава XVI: Воссоединение с мамой

Поезд трясся на стыках, и от этого дребезжания казалось, будто он сам задыхался. Внутри было сыро, пахло ржавчиной, мазутом и кровью — нашей, их, чужой, уже неважно.

Мы сидели молча. Никита рядом, бледный как снег за окнами, держал здоровой рукой повязку, замотанную на плече. Кровь мы остановили, руку — потеряли. Точнее, потеряли мы все.

Наташа не отходила от него, поправляла одеяло, вытирала пот со лба. Катя в углу смотрела в пол, и я впервые видел её такой — пустой.

Илья сидел ближе к двери. Илья, которому пришлось вырасти за один день. Без Пашки. Без Ани. Он молчал, только пальцами перебирал карандаш и то и дело рисовал на клочках бумаги какие-то линии. Будто пытался заштриховать дыру, которую оставила смерть.

Глеб проверял карабин, делал вид, что занят. Но я видел — он тоже боится. Не врагов, не мутантов. Он боится правды.

А правда сидела прямо перед нами и дышала всё тяжелее.

Снаружи стояла тишина. Лишь редкий стук колёс и вой ветра в трещинах старых вагонов. Казалось, сам мир замолчал, чтобы посмотреть, чем это кончится.

Я поймал себя на том, что жду — вот сейчас Пашка заорёт где-то с задней лавки, мол, «тормозите, я пить хочу». Или Аня вылезет из-за спины и начнёт спорить со мной, как всегда. Но тишина держалась. И чем дольше она тянулась, тем сильнее я понимал: не будет ни Пашки, ни Ани. Никогда.

Илья сидел рядом, молчал, будто проглотил язык. Он — последний из «мелких». Остался один. Я видел, как он сжимает карандаш так, что костяшки белеют. Бумагу в его руках трясло. И мне хотелось сказать хоть что-то… хоть какую-то глупость, которая спасёт его от этой чёртовой тишины. Но слов не было.

Я вспомнил, как Пашка светил себе фонариком в лицо и спрашивал, похож ли он на вампира. Как Аня кормила мишку кусочками хлеба, будто тот мог проголодаться. Две дурацкие сцены — и именно они крутились у меня в голове. Не то, как они умерли. А то, как они жили.

И всё это время я краем глаза косился на Никиту. Он дышал часто, будто бежал марафон. Капли пота выступали на висках, губы пересохли. Я видел, как Наташа снова и снова смачивает тряпку и прикладывает ему к лицу, словно могла этим стереть из него яд, который уже расползался по венам.

Глеб делал вид, что его нет. Но он тоже слышал — дыхание Никиты становилось всё тяжелее, неровнее. Словно он уже не принадлежал себе.

Поезд мчал нас вперёд, но я чувствовал: время наоборот останавливается. Каждая секунда тянулась, как растопленный лёд. И в этой тишине я понял, что потеря Ани и Паши — это только начало.

Поезд грохотал по рельсам, но этот звук только подчёркивал тишину внутри. Никита поднял голову, губы побелели, глаза — мутные, но в них мелькала твёрдость.

— Хватит, — сказал он хрипло. — Вы же видите.

Наташа встрепенулась:

— Нет. Тебя спасли. Ты живой, Никита. Ты справишься.

— Я не справлюсь, — перебил он. — Вы сами знаете, что ампутация не всегда помогает. Я чувствую это. Внутри. Оно идёт.

Глеб напрягся, будто ждал удара.

— Мы не будем тебя убивать, — резко сказал он. — Даже не начинай.

Никита усмехнулся. Усмешка вышла страшная, будто чужая.

— Ты думаешь, у тебя хватит духу смотреть, как я превращаюсь? Хочешь, чтобы я на Наташу бросился? На Илью?

Илья дёрнулся, сжал карандаш так, что тот треснул. Катя всхлипнула, но промолчала.

— Заткнись, — сорвался я. — Просто заткнись, Никита. Ты не знаешь… вдруг поможет. Вдруг всё-таки…

— Вдруг, вдруг, вдруг, — перебил он. — Сколько раз мы уже говорили «вдруг» и хоронили потом людей? Сколько ещё будете врать себе?

Наташа трясла головой, словно могла вытряхнуть его слова из воздуха.

— Нет. Нет. Мы справимся. Мы доедем до деревни, найдём лекарства, придумаем что-то. Мы не… я не дам…

Никита положил здоровую руку ей на плечо.

— Наташа. Смотри на меня. Я не доживу до завтра.

Тишина ударила сильнее, чем любой крик. Только поезд стучал колёсами, как часы, отсчитывая последние секунды.

Поезд грохотал, но вдруг резко дёрнулся, и мы все едва не попадали со скамеек. Скрежет железа резанул уши, колёса взвыли, и состав начал замедляться.

— Что за… — я схватился за поручень.

Но Глеб сразу понял. Он посмотрел вперёд, туда, где сидел Корнеев. Тот стоял, держа за рычаг тормоза, лицо каменное.

— Ты чего творишь?! — сорвался я.

— Хватит, — глухо ответил он. — Не будем его мучить.

В вагоне повисла тишина. Даже Никита усмехнулся — слабой, кривой улыбкой.

— Спасибо, — прошептал он. — Хоть кто-то не врёт себе.

Мы вышли из вагона. Холод обжёг лицо, снег скрипел под ногами. Белое поле тянулось до самого горизонта, и только тёмные силуэты электрических станций маячили вдали, как мёртвые великаны.

Никита сел прямо у выхода, на снег. Не на колени, не гордо, как в кино. Просто рухнул на задницу, тяжело дыша, будто каждая вдохнутая крупица воздуха резала изнутри.

Наташа рядом села на корточки, прижала к нему ладонь, будто могла удержать его здесь, среди живых.

— Не надо, — шептала она. — Пожалуйста, не надо.

Глеб достал пистолет. Я видел, как дрожат у него руки. Он поднял ствол — и опустил.

— Не могу, — выдохнул он.

Я шагнул вперёд, взял оружие. Держал его, целился… но пальцы будто свело. В глазах стоял Пашка с фонариком, Аня с мишкой, и Никита, который когда-то шутил, что пирожки бессмертные. Я не мог.

Наташа посмотрела на нас обоих. Сначала с отчаянием, потом с каким-то решением.

— Слабые, — сказала она тихо. — Вы все.

Она взяла пистолет у меня из рук. Подняла его — и на секунду задержала взгляд на Никите. Он улыбнулся, криво, почти нежно.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Его губы дрогнули, голос был уже едва слышен, но он выдавил:

— Знаю… давно. Спасибо.

Он закрыл глаза. И тогда Наташа нажала на курок.

Звук выстрела разлетелся по полю, отозвался эхом где-то у мёртвых станций и стих. Осталась только тишина. Та самая, густая, давящая, будто весь мир задержал дыхание вместе с нами.

Никита рухнул на снег, и его тело сразу стало каким-то чужим — без тепла, без голоса. Красное пятно расползалось по белому, и смотреть на это было невыносимо.

Наташа уронила пистолет и закрыла лицо руками. Плечи её дрожали, но ни звука не вырывалось — только немое, рваное дыхание.

Глеб стоял спиной, стиснув кулаки так, что суставы побелели. Илья сел прямо в снег и водил пальцем по белой корке, словно пытался нарисовать что-то, чего больше не будет. Катя просто плакала, не стесняясь, тяжёлым, мокрым плачем, от которого у меня сжималось горло.

А я… я смотрел. И понимал: никакой поезд нас отсюда не увезёт. Никакая стена, никакие заборы, никакие планы не спасут от того, что мы всё равно будем терять друг друга.

Снег падал тихо, ровно, будто хотел прикрыть Никиту мягким покрывалом. Но никакой снег не скроет того, что мы только что сделали.

Я вдохнул холодный воздух, и он обжёг изнутри.

И впервые за долгое время я не знал, куда идти дальше.