Мерцание моей жизни

Глава 1. Летним днём.

Всё началось в жаркий летний день. Воздух был раскалён, а солнце висело в небе, яркое и неподвижное, заливая всё вокруг ослепительным светом. Я играла с братом и его друзьями, и это был один из тех дней, когда мир казался беззаботным. Весёлый смех разносился по двору, босые ноги шлёпали по тёплому асфальту, а запах свежескошенной травы смешивался с ароматом мороженого, которое кто-то ел неподалёку.

Брат сегодня подарил мне свой старый смартфон. Не просто старый — он носил его с собой везде, и теперь этот телефон стал моим! Я сияла от счастья и тут же начала хвастаться перед его друзьями.

— Смотрите, теперь у меня есть свой телефон! — гордо заявила я, сжимая тёплый, немного поцарапанный корпус.

Ребята засмеялись, подшучивая надо мной, но я наслаждалась этим моментом. Чувствовала себя взрослой, значимой.

Но внезапно что-то изменилось.

Головная боль пришла внезапно, как плотная тень, накатившая изнутри. Мир качнулся, цвета поблёкли, звук голосов исказился. Я попыталась сделать шаг, но ноги стали ватными. В животе поднялась волна тошноты, а в ушах запульсировала тревожная тишина.

— Эбби! Что с тобой?! — донёсся голос брата, полный страха.

Я не могла ответить. Всё плыло перед глазами. Инстинктивно коснулась носа — и почувствовала липкую влагу. Когда я взглянула на пальцы, они были красными от крови.

Сердце ухнуло вниз.

Брат бросился ко мне, его друзья замерли в испуге. Их лица искажались, становились неузнаваемыми, словно в кривом зеркале. Всё закружилось…

А затем мир потемнел.

---

Когда я очнулась, всё вокруг было белым. Белый потолок. Белые стены. Белая постель. Запах чистоты и лекарств щекотал нос.

Я попыталась пошевелиться, но тело было неподвижным, словно налитым свинцом. Только голова и шея слушались меня.

Рядом, на стуле, сидела мама. Она казалась измученной: волосы растрёпаны, тени под глазами глубокие. Мне показалось, что она спит, но стоило мне издать слабый звук, как она тут же подняла голову.

Её глаза наполнились слезами.

— Эбби… Ты проснулась? — голос дрожал, срывался. Она схватила меня за руку, сжимая её так крепко, будто боялась снова потерять. — Доктор! Доктор, моя дочь проснулась!

Я не понимала, что происходит.

Позже, когда я смогла немного двигаться, мне объяснили. Я потеряла сознание во время игры и спала двенадцать часов. Двенадцать. Это были самые длинные часы в жизни моей семьи.

А потом доктор произнёс слово, которое навсегда изменило мою жизнь.

"Затухание".

На английском оно звучало оно страшнее — "Dying".

Болезнь, которая постепенно забирает у человека всё: сначала движения, потом речь, слух, память, а в конце… жизнь.

---

Меня зовут Эбигейл. Меня назвали в честь прабабушки — сильной, смелой женщины, чью историю я слушала, затаив дыхание.

Мне девять лет, и через пять месяцев я стану десятилетней. Я люблю книги о волшебниках, игры с братом и шоколадное мороженое. Я маленькая, но когда-нибудь дорасту до папы — он такой высокий, что может достать до самой верхней полки.

А ещё я мечтаю стать ветеринаром. Наш пёс Майло уже старенький, ему трудно бегать, и я хочу заботиться о нём. Когда я вырасту, у меня будет своя клиника, где я буду лечить животных.

Но сейчас я в больнице.

— Эбби, что ты пишешь? — спрашивает мама, осторожно заплетая мне волосы в косички.

Я сжимаю в руках ручку, а передо мной — мой дневник.

— Свой дневник, — отвечаю, не отрываясь от страниц.

— И что же ты туда записываешь?

В её голосе звучит тихий, тёплый интерес.

— Это секрет, мама!

Она приподнимает брови, делая серьёзное лицо:

— Секреты? От меня?

— Нет, мама! — я надуваю щёки, будто обижаясь.

Мама смеётся, касаясь кончиком пальца моего носа. Я не выдерживаю и тоже хихикаю, моментально забыв про "обиду".

Прошла неделя с того дня, как я потеряла сознание. Неделя в этой тихой, стерильной больнице.

Мама и папа говорят, что врачи должны следить за мной, чтобы найти способ помочь. Но здесь так скучно…

Я хочу домой.

Здесь всё чужое: белые стены, шорох халатов, мерцание ламп в коридоре. Нет детей, с которыми можно играть. Только врачи, шёпот мамы, и редкие визиты брата.

Когда он приходит, я снова чувствую себя дома.

Я так надеюсь, что в следующий раз он задержится подольше.

Может быть, мы снова будем читать вместе. Или смотреть мультфильмы.

Может быть, хотя бы ненадолго всё станет, как раньше…

---

Я нахожусь в этой больнице уже вторую неделю. За это время меня осматривали несколько раз, и каждый раз говорили, что я здорова. Но почему же меня всё ещё не выписывают?

Я уже знаю эту больницу, как свои пять пальцев. Белые стены, пахнущие лекарствами, одинаковые коридоры, бесконечный гул шагов за дверью — всё это стало привычным. Даже часы в палате, монотонно отсчитывающие время, будто бы тянули его медленнее, чем обычно.

За моим состоянием следит медсестра Роузи. Она высокая и строгая, с колючим взглядом, от которого не спрячешься. Она всегда знает, если я пытаюсь схитрить и не выпить лекарства. А я пыталась. Боже, как же они горькие! Я пыталась спрятать их под подушку, выбросить в мусорку, даже спрятать в рукаве пижамы. Но Роузи замечает всё. И стоит мне только попробовать схитрить, как её брови хмурятся, а руки сжимают бёдра в укоризненной позе.

— Эбби, мы же это уже проходили, — говорит она с притворной строгостью, ставя передо мной пластиковый стакан с водой.

Я закатываю глаза и делаю глоток. Фу. Всё равно отвратительно. Но когда я справляюсь, её лицо смягчается.

— Молодец, девочка, — хвалит она, слегка сжимая моё плечо. — Это для твоего же блага.

И хоть она выглядит грозной, я знаю, что она добрая. Вчера она принесла мне карамельку после лекарства. Маленький секрет между нами.

Вместе со мной в палате лежат ещё четыре человека.

Две бабушки — Сюзанна и Нэнси. Сюзанна всегда укутана в плед, даже если в палате тепло. Она тихая, но улыбка у неё добрая. А Нэнси, наоборот, разговорчивая. Иногда она рассказывает мне истории о своей молодости, о том, как танцевала на балу, а однажды сбежала на карнавал. Мне нравится её слушать, она рассказывает так, будто это всё было вчера.

Есть ещё дедушка Джеймс-Франко. Он всё время читает книги. Толстые, с пожелтевшими страницами. Когда я сижу рядом и слушаю, как он читает вслух, мне кажется, что я переношусь в другой мир. Иногда мне кажется, что он специально читает громче, чтобы нам с бабушками было не так скучно.

Но больше всего я подружилась с Генри.

Он пожарный. Высокий, с короткими тёмными волосами, и у него улыбка, как у настоящего героя из фильмов. Сейчас у него правая рука в гипсе, а левая нога в шинах.

— Прыгнул со второго этажа, спасая ребёнка, — рассказывал он, жестикулируя здоровой рукой.

Я смотрела на него с восхищением.

— Это же так страшно!

Он улыбнулся.

— Да, страшно. Но ты не думаешь о страхе, когда знаешь, что кто-то там, внутри, нуждается в тебе.

Мне нравилось слушать его истории. Он рассказывал, как спасал людей из горящих домов, как однажды достал из квартиры испуганного кота, как во время одного пожара на него чуть не рухнула балка.

С каждым его рассказом я всё больше думала… А может, когда вырасту, я тоже стану пожарным?

Ведь герои — это те, кто делает что-то важное, несмотря на страх.

Слушая дядю Генри, я поймала себя на мысли, что хочу стать пожарной. Мне казалось, что это самая захватывающая и смелая работа на свете.

– Эбби, – начал он с хитрой улыбкой, почесывая затылок. – Ты знаешь, когда кошка залезает на дерево, это, конечно, опасно для неё. Но знаешь, когда это становится опасным для спасателей?

Я заинтересованно наклонилась вперёд:

– Когда, дядя Генри?

– Когда вместо кошки там оказывается домашняя рысь! – он весело усмехнулся. – Они могут навредить тебе сильнее, чем если ты упадёшь с дерева.

Я вообразила, как рысь с жёлтыми глазами и острыми когтями сидит на верхушке ветки, шипит и выпускает когти, пока бедный пожарный пытается её спасти.

– А вы когда-нибудь спасали рысь?

– Я – нет, но мой друг – да. Пришлось ему спускать эту зверюгу с дерева, а потом ещё выслушивать её хозяйку, которая обвиняла его в том, что он мог навредить «её малышу».

– Но он же её спас! – я возмущённо надула щёки. – Почему его обвинили?

– О, Эбби, – Генри вздохнул, качая головой. – Порой люди бывают странными. Они могут винить кого угодно в своих проблемах, но только не себя.

Он хотел добавить что-то ещё, но дедушка Джеймс посмотрел на него строго и многозначительно. Генри тут же осёкся, кашлянул и сказал другим тоном:

– В общем, главное – не связывайся с такими людьми. Лучше просто игнорировать их, хорошо?

Я серьёзно кивнула и продолжила слушать его истории. Но вдруг почувствовала, как из носа потекло что-то тёплое.

– Эбби, у тебя кровь идёт… – Генри мгновенно нахмурился, его весёлое выражение сменилось тревогой.

Я прикоснулась к носу, посмотрела на пальцы – красные.

– Ой, опять?

К этому моменту я уже привыкла. Это случалось неожиданно и без причины. Доктор сказал, что это один из симптомов моей болезни.

– Не двигайся, – скомандовал Генри. – Я позову сестру Роузи.

Он выбежал в коридор, а через несколько секунд в палату уже влетела сестра Роузи – полная женщина с добрыми глазами.

– Спокойно, детка, – она мягко взяла моё лицо в руки и наклонила голову вперёд. Потом смочила полотенце холодной водой и аккуратно прижала к переносице. – Дыши ровно. Так, умница.

Прошло десять минут. Кровь наконец остановилась.

– Вот и всё, – сестра Роузи ласково улыбнулась мне, убирая полотенце. – Ты ведь уже знаешь, что это может повторяться?

– Да, – кивнула я.

– Главное – не пугайся. Это неприятно, но не страшно, – она погладила меня по голове.

Я вздохнула. Это действительно было неприятно, но я старалась не показывать, что меня это тревожит. Я же сильная. Я же пожарная… ну, почти.

«В звёздном небе моя звезда всё ещё ярко сияет, как и я на земле.»

Глава 2. Слепота.

Недавно, когда я гуляла по холлу больницы, то случайно заметила мужчину. Он стоял у окна, и вначале я даже не обратила на него внимания. Но потом... что-то во мне похолодело. Мне показалось, что у него не было рук. Сердце застучало быстрее, во рту пересохло, и я бросилась бежать, не оглядываясь.

В палате я долго приходила в себя, а потом решилась спросить у сестры Роузи:

– Сестра Роузи… а у нас в больнице есть мужчина без рук?

Она замерла, потом на мгновение отвела взгляд и ответила ровным голосом:

– Нет, Эбби, таких пациентов у нас нет.

Но я видела, как напряглись её плечи, как она старалась не встречаться со мной взглядом. Мне показалось, что она врёт. Может, не хочет меня пугать? Или у этого мужчины какая-то тайна? Но раз уж она работает здесь, то, наверное, знает лучше… Я решила ей поверить.

---

Пятнадцатый день в больнице.

Два дня назад я упала в обморок. Прямо на глазах у мамы и брата. Они пришли навестить меня, как обычно, и в какой-то момент я почувствовала, как всё вокруг плывёт. Резкая слабость охватила тело, ноги будто исчезли… А потом – провал.

Очнулась уже в палате. Первое, что увидела – испуганное лицо мамы. Глаза у неё были покрасневшими, словно она плакала. Джоэл, наш врач, объяснил, что это произошло из-за слабости – я почти ничего не ела в последние дни, потому что… просто не чувствовала вкуса еды. Всё было как бумага, безвкусное, словно стерильные бинты.

Но после обморока всё изменилось. Когда мама принесла яблочный пирог, испечённый дома, я взяла кусочек… и сладость накрыла меня волной. Такой яркий, насыщенный вкус! Будто я забыла, что еда может быть такой настоящей. В тот момент я не сдержалась – слёзы потекли сами по себе. Я рассказала маме, что снова чувствую вкус, что хочу есть её еду, а не больничную кашу.

С тех пор мама начала приносить мне завтрак, обед и ужин из дома. Каждый день. Она вставала раньше, готовила и приходила ко мне с раннего утра, а уходила поздно вечером. Раньше она приходила только в обед, но теперь… казалось, она боится оставить меня даже на пару часов.

Я видела, как изменилась мама. Она стала напряжённой, тревожной. Я чувствовала её страх, хотя она пыталась скрыть его за тёплой улыбкой.

– Мама, а когда я вернусь домой? – спросила я однажды, надеясь, что если немного надавлю на неё, то она решит забрать меня отсюда.

Она слабо улыбнулась, но её голос был твёрдым:

– Эби, пока что ты должна оставаться здесь. Это для твоего же блага.

Мой план провалился. Но я не сдавалась. Может, если показать, как сильно мне здесь не нравится, она передумает?

– Но, мам, я хочу домой, – протянула я, стараясь звучать жалобно. – Мне здесь не нравится. Можно мы уйдём?

Она чуть заметно вздрогнула, но покачала головой:

– Эби, нельзя. Когда врачи скажут, тогда и уйдём.

– Но здесь скучно! – воскликнула я, чуть не топнув ногой.

Мама опустила глаза и нежно провела рукой по моим волосам.

– Потерпи, девочка моя, – тихо сказала она.

– Мама, я же здорова… – я села на кровати, но вдруг всё потемнело.

Перед глазами – пустота.

– Мама?! – в голосе зазвенел страх. – Мама, ты где?!

– Эбби, я здесь! Хватит играться!

Я слышала её голос, но не видела.

Тьма. Только тьма.

– Мама! – в горле пересохло, дыхание сбилось. – Я тебя не вижу! Мама, пожалуйста!

Я протянула руки вперёд, пытаясь найти её, хотя бы коснуться… но там ничего не было.

– Эбби? Что с тобой?!

Я шагнула на звук её голоса – и вдруг что-то ушло из-под ног.

Я с криком рухнула на пол.

Больно. Страшно.

Слёзы брызнули из глаз, я закричала, зовя маму.

– Эбби?! – голос мамы дрожал. – Держись, милая, я здесь!

Я дёргала руками в воздухе, пытаясь схватиться хоть за что-то, но пальцы натыкались на пустоту.

Я чувствовала, как что-то тёплое коснулось моей головы.

– Мама! – всхлипнула я и кинулась к ней, цепляясь за её одежду так крепко, будто боялась, что она исчезнет.

Я дрожала, задыхалась, а вокруг всё так же была тьма.

– Я тут, моя хорошая, – мама крепко обняла меня, её руки сжимались, поглаживая мои волосы.

Но я слышала, как она дышит – быстро, прерывисто.

Она боится.

Она тоже боится!

Мама позвала врача. Голос её дрожал, почти срывался.

Щёлкнула дверь, быстрые шаги.

– Эбби, я подниму тебя, – прошептала мама, осторожно беря меня на руки.

Я прижалась к ней ещё сильнее.

– Всё хорошо, всё хорошо…

Но мне не было хорошо.

– Дайте мне посмотреть её глаза, – послышался знакомый голос.

Я замерла.

– Доктор Джоэл? – голос у меня был тихий, слабый. – Это вы? Что со мной?

– Я пытаюсь это выяснить, – его голос был спокойным.

Щёлкнул прибор.

Вдруг в темноте вспыхнула крошечная белая точка.

– Ты видишь что-нибудь?

Я всхлипнула.

– Белая точка… Только белая точка…

Мамины пальцы сжались на моей руке.

– Доктор… что с ней?!

– Она сильно устала, Лора, – спокойно ответил врач. – Её глазам нужен отдых. К утру зрение вернётся.

– Что?! – мама ахнула. – Вы серьёзно?!

– Лора, пожалуйста, побудьте с ней, пока она не уснёт. Это важно.

Мама замерла.

Потом медленно опустила меня обратно на кровать и легла рядом.

Она обняла меня, крепко-крепко, так, что я слышала, как стучит её сердце.

Я ещё всхлипывала, но страх немного отступил.

Мама рядом.

Я сжала её руку и, наконец, провалилась в сон.

---

Я медленно проснулась, ощущая, как мягкий свет пробивается сквозь веки. Он был ярким, слишком ярким, и я зажмурилась, пытаясь спрятаться от него. Но что-то было не так… Я почувствовала, как внутри разливается тёплое волнение, и осмелилась открыть глаза.

Мир снова был передо мной. Палата, белые стены, одеяло, скомканное у ног. Я могла видеть.

Сердце забилось быстрее. Я огляделась, но кровать рядом со мной была пуста. Мамы не было. Наверное, она ушла домой отдохнуть...

Но прежде чем я успела испугаться, дверь резко открылась. Я увидела её – маму. Она стояла в дверном проёме, а потом её лицо исказилось от сильных эмоций.

– Мама! – сорвалось с моих губ, и я потянулась к ней.

Мгновение – и мама уже рядом, её руки крепко обнимают меня, как будто боятся отпустить.

– Эбби?! Эбби?! Ты меня видишь?! – её голос дрожал, в нём было столько страха, что мне самой стало страшно.

– Да, мама… – слёзы сами покатились по щекам, я всхлипнула и прижалась к ней сильнее. – Я тебя вижу…

Мама зарыдала, а я заплакала вместе с ней. Мне было так хорошо в её тёплых объятиях, и одновременно так больно от того, что она так переживала.

Доктор Джоэл был прав… Это просто усталость… Но вчера я думала, что никогда больше не увижу мир. Теперь я понимала, почему мама всегда так строго требовала, чтобы я ложилась спать вовремя. Она просто заботилась обо мне…

Я сглотнула и крепче прижалась к маме.

Теперь я точно буду слушаться.

«Видеть мир своими глазами, это невероятный дар, но порой мы об этом забываем »

Глава 3. Моя подруга Сильвия.

Я провела в больнице уже два месяца. Каждый день был одинаковым, расписание стало чем-то вроде школьного звонка: завтрак, осмотр врачей, визит мамы, несколько часов телевизора — всё строго по времени. Я привыкла.

Но было одно, чего мне не хватало. Брата.

Я не видела его весь этот месяц. Сегодня я попросила маму привести его. Очень надеюсь, что он придёт.

В последние дни моя болезнь не проявлялась. Если так будет продолжаться, может, меня наконец отпустят домой…

После ужина я, как обычно, легла на кровать и раскрыла книгу. Вчера мама принесла мне вторую часть «Магической шкатулки» — истории о девочке, нашедшей волшебную шкатулку и ставшей её хранителем. Теперь она должна защищать её от тёмных сил. Я уже прочитала первую книгу и полюбила её всем сердцем. Мне самой хотелось найти такую шкатулку.

Я так увлеклась чтением, что не сразу заметила, как дверь в палату открылась.

Послышались лёгкие шаги. Я подняла голову.

В комнату вошла девочка моего возраста. На её голове была шапка, а на плечах — больничный халат, точно такой же, как у меня. Она резко повернулась в мою сторону, и наши взгляды встретились.

— Привет… — неловко поздоровалась я.

— Привет. — Она молча прошла к соседней кровати и легла.

Я колебалась. Она выглядела замкнутой, но, может, я смогу с ней подружиться?

— Ты новенькая? — спросила я.

— Нет, я здесь уже давно.

Я нахмурилась.

— Странно… Я тут два месяца и ни разу тебя не видела.

— Я лечилась дома. Но болезнь заставила меня вернуться.

— А-а, понятно. — Я улыбнулась, надеясь, что она поддержит разговор. — Меня зовут Эбигейл.

— Сильвия. — Она сжала пальцы на одеяле. — Дружить не собираюсь, так что не надейся.

Я моргнула.

— Что?..

Я даже не успела предложить ей дружбу, а она уже отказала мне.

— Почему?

Сильвия медленно повернулась ко мне.

— Чем ты болеешь?

— Эм… а почему ты спрашиваешь?

— Потому что если ты выздоровеешь, то уйдёшь отсюда. А я останусь одна.

Я растерялась.

— Мне не нужны друзья, которые меня бросят, — добавила она тихо.

Я сглотнула.

— А ты? Чем болеешь?

Она усмехнулась.

— Неизлечимой болезнью. Я обречена остаться здесь. До старости. Или до смерти.

В палате стало холодно.

Я не знала, что сказать.

Неизлечимая болезнь. Обречена. Умереть.

— Вот видишь, ты боишься, — Сильвия отвернулась к стене.

Я не ответила. Просто легла, глядя в потолок.

Но её слова не отпускали меня.

«Умереть»…

Как она может так спокойно это говорить?

Этой ночью я не могла уснуть.

***

Я проснулась от какого-то шума. Разлепив глаза, я сначала ничего не поняла, но потом уловила приглушённые голоса. В палате кто-то был.

Медленно повернув голову, я увидела Сестру Роузи. Она стояла возле кровати Сильвии, склонившись к ней, а в её голосе звучало недоумение.

— Как ты здесь оказалась? — спросила она.

— Пришла спать, — тихо ответила Сильвия, будто это было чем-то совершенно естественным.

Сестра Роузи нахмурилась.

— Но у тебя другая палата. Зачем ты пришла сюда?

Сильвия пожала плечами. Её голос был спокоен, даже немного отстранён.

— Я здесь с самого начала. Там, в моей палате, я не могу уснуть. Здесь… здесь я чувствую себя в безопасности. Можно мне остаться?

Сестра Роузи с сомнением взглянула на неё.

— Это надо обсудить с твоими родителями. Если они разрешат, то…

— Они разрешат. — Сильвия перебила её, и в её голосе проскользнула странная горечь. — Они сделают всё, что я попрошу. В мои последние дни.

Сестра Роузи напряглась, губы её дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но передумала. В палате повисла тишина. Я слышала, как громко бьётся моё сердце. Последние дни?.. Что она имела в виду?

— Не говори так, Сильвия, — наконец произнесла медсестра. — Ты выздоровеешь…

Сильвия усмехнулась — коротко, сухо, словно это была худшая шутка, которую она когда-либо слышала.

— Если бы вы сказали это год назад, я бы, может, и поверила. Но не сейчас. Мне осталось два-три года, так что не нужно лгать мне и не пытайтесь дать ложную надежду.

Сестра Роузи глубоко вздохнула. Её лицо было печальным. Она ещё раз взглянула на Сильвию, но ничего не сказала. Затем, будто что-то решив для себя, развернулась и вышла из палаты.

Я затаила дыхание. Сердце бешено стучало. Я не знала, как реагировать на сказанное Сильвией. Она обречена? Ей осталось всего два-три года? Как можно говорить об этом так спокойно?

Но вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд. Медленно, очень медленно я повернула голову и встретилась с глазами Сильвии.

— Не притворяйся, — сказала она спокойно. — Я знаю, что ты не спишь.

Я замерла, но всё равно зажмурилась, надеясь, что она оставит меня в покое. Сильвия помолчала, а потом… я услышала, как она двигается. Следующее, что я увидела, было её лицо — прямо передо мной! Я взвизгнула и резко дёрнулась назад, чуть не скатившись с кровати.

— Не пугай меня так! — возмутилась я, хватаясь за грудь, чтобы унять бешеное сердцебиение.

Сильвия ухмыльнулась.

— А ты не притворяйся. Подслушивать нехорошо.

— Я не подслушивала! Я просто… проснулась из-за вас.

— Знаю. — Она всё ещё смотрела на меня испытующе. — До какого момента ты слышала?

Я замялась. Я не хотела обсуждать это, слишком боялась, что скажу что-то не то. Поэтому я просто спросила:

— Ты была здесь год назад?

Сильвия кивнула.

— Да. Год назад я провела здесь много месяцев. Потом ушла. Вернулась позавчера.

— Почему вернулась? Что случилось?

Она пожала плечами, как будто говорила о чём-то незначительном.

— Ты ведь слышала. Мне осталось два-три года. Я устала от больницы, поэтому попросила родителей забрать меня домой. Они, конечно, согласились. Три месяца я жила дома. А потом… болезнь начала прогрессировать. И мне пришлось вернуться.

Я сглотнула, не зная, что сказать. Тишина становилась невыносимой, и я спросила первое, что пришло в голову:

— Какая у тебя болезнь?

— Рак лёгких. Третья стадия. — Она сняла шапку, и я впервые увидела её голову. Гладкую, без единого волоска. — Странно видеть девочку без волос, да?

Я моргнула, рассматривая её. Только теперь я заметила, что у неё также нет бровей и ресниц. Она выглядела… по-другому. Я никогда не видела ничего подобного.

— А… твои волосы отрастут? — спросила я наивно.

Сильвия вдруг рассмеялась. Это был не злой смех, не грубый. Он был… настоящий.

— Ну ты даёшь! — Она качала головой, всё ещё посмеиваясь.

Я смутилась.

— Что? Я сказала что-то смешное?

— Просто… ты первая, кто не смотрит на меня с жалостью. — Она улыбнулась, но её глаза были печальными. — Никто никогда не спрашивал меня об этом, как о чём-то обычном. Все либо молчат, либо жалеют. А ты…

Она снова посмотрела на меня, и её улыбка стала теплее.

— Ты забавная.

Я не знала, что ответить, но почувствовала, что между нами что-то изменилось. Мы стали ближе.

На завтрак мы сидели рядом, болтая о любимых мультфильмах и книгах. Я даже не заметила, как быстро прошло время. Казалось, что мы знакомы давно. Она делилась со мной сэндвичами, которые принесла её мама, и смеялась над моими рассказами.

Когда пришли мои родители, я вдруг поняла, что жду брата. Но его не было.

— Он сегодня не сможет прийти, — мягко сказала мама, заметив моё разочарование. — У него занятия в кружке.

Я почувствовала, как что-то сжалось внутри. Мне было грустно. Брат не пришёл.

Мама обняла меня, а папа открыл сумку, полную игрушек и книг, но они почему-то не приносили мне радости.

Я бросила взгляд на Сильвию. Она сидела рядом, держа в руках свой сэндвич, и просто смотрела на меня. А потом вдруг улыбнулась.

И почему-то мне стало легче.

– Ого, можно взять одну? – раздался знакомый голос.

Я подняла голову и увидела Сильвию. Она бесшумно появилась рядом и без церемоний села ко мне на кровать. Родители переглянулись, заметив её, а следом к нам подошли ещё двое – мужчина и женщина. Они выглядели уставшими, но в их глазах читалась нежность.

– Да, конечно! Бери любую, – я потянула к ней сумку с книгами и игрушками, что принёс папа.

Сильвия с энтузиазмом порылась в сумке и вытянула книгу.

– Ура! Беру это! – с улыбкой она прижала к себе первый том «Магической шкатулки».

– Извините… – родители Сильвии осторожно обратились к моим.

Я поняла, что их удивило наше быстрое сближение, но мне было всё равно – я впервые за долгое время чувствовала себя действительно счастливой.

– Мама, папа, это Сильвия, – я посмотрела на неё, немного неуверенно добавив: – Она моя подруга? Мне так кажется...

Сильвия усмехнулась, будто ожидала этого вопроса, и, как ни в чём не бывало, заявила:

– Не кажется. Я твоя подруга.

С этими словами она устроилась рядом, уютно завернувшись в моё одеяло.

– А теперь давай читать вместе. Я видела, как ты читала вторую часть…

Наши родители, обменявшись улыбками, немного отошли в сторону, не желая нам мешать. Я заметила, что мама сжимает руку папы, а родители Сильвии переглядываются с едва заметным облегчением.

Мы с Сильвией лежали на кровати, тесно прижавшись друг к другу, и вместе погрузились в мир книги. Страницы шуршали, её голос звучал рядом, и впервые за долгое время больничные стены перестали казаться такими холодными.

Я всё ещё чувствовала лёгкое разочарование из-за того, что брат не пришёл, но сейчас это не имело значения. Я обрела нечто важное.

Я обрела друга.

«В ужасные времена жизни лишь истинные друзья и родные поддержут и помогут тебе»

Глава 4. Морг.

В больнице каждый день происходит что-то новое. Люди приходят и уходят. Бабушку Сюзанну и дедушку Джеймса недавно выписали, скоро, через неделю, дядю Генри тоже отпустят домой. А мы с Сильвией… мы всё ещё здесь.

Но мне не страшно. Пока она рядом — я не одна.

Пару дней назад Сильвия научила меня, как тайком выбираться из палаты. Сначала я боялась, но её решимость была заразительной. Мы бродили по коридорам, как исследователи неизведанного мира. Заглядывали в палаты, в пустые процедурные комнаты, однажды даже добрались до операционной — там было тихо, странно и почему-то очень холодно.

А ещё мы иногда пробирались на улицу, ложились прямо на траву возле больничного сада и смотрели в небо, обсуждая, на что похожи облака. Она рассказывала истории из своей прошлой жизни — до больницы, до всего этого. Я тоже делилась — хоть немного, хоть чем-то настоящим.

Сильвия… она другая. Храбрая. Настолько, что может без колебаний залезть на дерево, пройтись по тёмному коридору одна, взять в руки паука и даже… не моргнуть. Одним словом — бесстрашная.

Сегодня мы снова выбрались. Палата осталась за спиной, как пустая клетка, из которой мы уже умели сбегать.

– Куда сегодня пойдём? – спросила я, с нетерпением в голосе. Мне уже было интересно, что она придумала на этот раз.

Сильвия обернулась, её глаза заблестели от волнения.

– Я узнала про одно место, – прошептала она, словно боялась, что стены услышат. – Оно… очень интересное. И немного жуткое. Хочешь посмотреть?

Меня кольнуло в груди. Интерес — и тревога вперемешку.

– А… оно сильно страшное? – я невольно поёжилась.

– Чуточку, – с ухмылкой ответила она. – Если боишься — можешь не идти. Я вообще-то собиралась одна.

Я могла бы отказаться. Наверное, должна была. Но когда она рядом, всё кажется менее пугающим. Я посмотрела на неё и протянула руку.

– Я пойду.

Сильвия без слов взяла мою ладонь в свою. Её пальцы были тёплыми и уверенными. Мы шли по пустым коридорам, в свете тусклых ламп, мимо стен с облупившейся краской и приклеенными объявлениями. Становилось всё тише и темнее.

Наконец мы остановились у массивной железной двери. Она выглядела старой, с облезлой краской и ржавой табличкой, на которой уже не читалось название.

– Заперта, – выдохнула я с облегчением. – Придётся вернуться?

Сильвия хитро усмехнулась и вытащила из кармана небольшой ключ.

– Хорошо, что я взяла его заранее, – гордо заявила она, поднося ключ к замку.

– Откуда он у тебя?.. – Я нахмурилась.

– Одолжила у врача.

– Одолжила? – переспросила я, вглядываясь в её лицо.

Она отводила взгляд.

– Ну… ладно. Не одолжила. Он просто лежал на столе. Я взяла.

– Ты украла ключ?! – В панике я подняла голос.

– Тише! Не украла. Просто… взяла на время. Мы быстро заглянем и я всё верну, никто и не заметит.

– А если врачу срочно понадобится что-то из этой комнаты? Если это важно?!

– Не понадобится, – отрезала Сильвия и толкнула дверь.

— Почему не понадобится? — растерянно спросила я, морщась от чувства тревоги.

— Потому что вещи в этой комнате... их вообще нельзя брать, — сказала Сильвия, переступая порог.

Я нерешительно пошла за ней. Воздух внутри был холодным, сыроватым, он прилипал к коже, будто напоминал: сюда не стоит заходить. Свет лампы под потолком тускло мерцал, будто ему тоже было не по себе.

Комната совсем не походила на остальные — не было ни радужных обоев, ни тёплых пледов, ни запаха антисептика. Вместо этого — стальные шкафы вдоль стен, голый кафельный пол, запах чего-то резкого и металлического, и глухая тишина, такая, что даже звук дыхания казался громким.

— Тут... страшнее, чем я думала, — прошептала Сильвия, оглядываясь.

— А что это за место?.. — голос дрожал.

— Морг, — небрежно сказала она и дернула за одну из ручек. Послышался скрип.

За дверцей оказался длинный мешок с молнией. Сердце забилось быстрее. Я уже знала, что там... знала, но не хотела верить.

— Здесь лежат умершие, — добавила Сильвия, будто рассказывала о старых куклах на чердаке.

Она расстегнула молнию, и я тут же отпрянула. Внутри лежал мужчина — бледный, неподвижный, с закрытыми глазами. Его кожа была серой, будто бумажной, а губы — чуть посиневшими. Я не выдержала и с глухим вскриком рухнула на пол.

— Там... ТАМ ЧЕЛОВЕК! — выдох сбился, слова слипались.

— Конечно, — спокойно сказала она, наклоняясь. — Я его не видела раньше. Наверное, недавно умер. Интересно, это было во время операции или раньше?..

Её голос не дрожал. Она была слишком спокойна. Слишком... привычна к этому.

— Умер?.. — повторила я, как будто пыталась ощутить это слово на вкус. Оно было горьким и чужим.

— Да. — Она мягко дотронулась до его щеки. — Холодный... Когда я умру, меня тоже сюда положат?

Я поднялась, медленно. Смотрела на Сильвию — будто впервые. Как она могла так легко говорить об этом?

— Тебя... тебя не пугает смерть? — вырвалось у меня, раньше чем я успела остановиться.

Она повернулась ко мне. Её глаза были... странными. Будто стеклянными. Слишком глубокими для такого маленького человека.

— А должно? — спросила она, чуть наклонив голову. — Мы все когда-нибудь умрём. Кто-то раньше, кто-то позже. Неважно, что мы хотим — это всё равно случится. Мне просто не повезло... Я умру раньше.

Мир будто остановился. В груди кольнуло.

— Но тебе не страшно?.. Что не сможешь быть с родителями?..

Сильвия вздохнула и прикрыла глаза.

— Конечно страшно. Я очень люблю их. Но страх ничего не изменит... — Она застегнула молнию на мешке, аккуратно, почти заботливо, затем закрыла дверцу шкафа. — Знаешь, мне не страшно умереть. Меня пугает, что будет потом.

— Потом?..

— Я боюсь, что мама с папой будут плакать. Сильно. Что начнут винить себя, думать, что могли меня спасти... А я ведь каждый раз вижу, как они страдают, даже когда улыбаются. Боюсь, что они не смогут жить дальше, и найти для себя счастье... Это... вот это страшнее смерти.

Я молчала. Впервые в жизни я не знала, что сказать. Сильвия... она была той, кем я хотела быть — сильной, бесстрашной. Но сейчас... она показала, что даже самые смелые боятся. Просто по-другому.

Её слова застряли где-то глубоко внутри, пульсировали в голове.

«Если я умру… будет ли моя семья страдать? Плакать?..»

Я не хотела, чтобы они страдали. Лучше уж я буду бояться. Лучше я буду плакать. Только бы не они.

Пока Сильвия продолжала спокойно осматривать металлические шкафы, будто гуляла по музею, я осталась стоять на месте. Воздух был тяжелым. Он будто давил на грудь, не давал дышать.

Слово «смерть» гудело в голове, эхом отдаваясь в каждом уголке сознания. Раньше оно казалось далёким — как что-то из книг или фильмов, из новостей, не из моей жизни. А теперь... оно сидело совсем рядом. В этом помещении. В этих шкафах. На расстоянии вытянутой руки.

Я вдруг поняла, как мало знаю о жизни. Как легко всё может оборваться. Неважно, сколько тебе лет, что ты чувствуешь, что ты ещё не успел сказать...

— Смотри, — прошептала Сильвия, наклоняясь к другому шкафу. — Тут ещё кто-то. Женщина, наверное. Видишь косу?

Я сглотнула. Не хотела смотреть. Но всё же мельком глянула.

И тут... послышался звук.

Шаги.

Ровные, уверенные. Кто-то вошёл.

— Прячься! — прошипела Сильвия, быстро схватив меня за руку. Мы юркнули за один из больших шкафов. Металлический бок был холодным и пах чем-то... мёртвым.

Мы затаились. Я прикрыла рот рукой, чтобы не выдать себя дыханием.

Шаги становились всё ближе. Потом остановились. Кто-то возился у одного из шкафов. Скрежет двери. Скрип молнии. Щелчок. Бумаги.

Моё сердце стучало так громко, что казалось — его слышно на всю комнату.

Пожалуйста, пусть он уйдёт. Пожалуйста...

Сильвия держала меня за руку. Её ладонь была тёплой. Удивительно тёплой, как будто её ничего не пугало.

Время тянулось мучительно долго. Минуты казались часами. Я чувствовала, как дрожат колени, как мурашки ползут по спине.

И наконец... шаги удалились. Дверь морга закрылась.

Мы ещё немного постояли, а потом осторожно выглянули.

— Уф, — Сильвия выдохнула с облегчением и, улыбаясь, посмотрела на меня. — Было весело, правда? Как в шпионском фильме!

— Ты с ума сошла, — прошептала я, всё ещё дрожа. — Я чуть от страха не упала.

— Ну, зато теперь у тебя будет что рассказать, — хихикнула она. — Приключение в морге. Не каждый день такое бывает.

Я покачала головой, но не смогла сдержать лёгкую улыбку.

Мы крались обратно по коридору, стараясь не издавать ни звука. Свет в коридоре был приглушённым, только вдалеке тускло мерцала лампа. Больница казалась спящей. Почти призрачной.

Когда мы вернулись в палату, я первым делом зарылась под одеяло. Холод от морга всё ещё не уходил с кожи. Сильвия залезла на свою кровать и укрылась с головой, но я всё равно слышала, как она тихо смеётся себе под нос.

— Эбби? — вдруг прошептала она.

— Мм?

— Спасибо, что пошла со мной. Ты смелее, чем думаешь.

Я не ответила. Просто сжала одеяло крепче. В груди всё ещё было пусто и тяжело.

Смерть...

Я подумала о маме. О папе. О брате. Их лица вспыхнули перед глазами, и внутри сжалось. Я не готова к этому. Не хочу. Я хочу жить. Хочу смеяться, ходить в школу, спорить с братом, пить горячий шоколад с мамой по вечерам.

Пусть лучше я буду бояться. Пусть я буду плакать. Только бы они были рядом.

Где-то рядом дыхание Сильвии стало ровным. Она уснула.

А я ещё долго смотрела в потолок, прежде чем медленно закрыла глаза. И даже когда сон забрал меня, мысли о смерти всё ещё бродили где-то рядом.

«Самое страшное — это то, чего я не знаю. Именно оно держит меня в тени.»

Глава 5. Отнятая радость.

Прошло несколько дней. Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, ложился полосками на белоснежные простыни, и палата снова наполнилась голосами. Вместе с родителями пришёл мой старший брат.

Я встретила их с обычной улыбкой. Как и советовала Сильвия, я старалась не показывать, что что-то знаю. Мне не хотелось, чтобы мама или папа волновались ещё сильнее.

Мы пообедали всей семьёй. Еда была безвкусной, как всегда, но я делала вид, что всё нормально, даже шутливо покрутила ложкой в супе. Родители старались улыбаться, но в их взглядах читалась тревога. После еды они встали и вышли поговорить с доктором — наверняка снова обсуждать мою болезнь.

Я осталась в палате с братом. Он сидел на стуле у окна, сгорбившись, уставившись куда-то в пол. Обычно он был шумным, болтливым, всегда находил способ меня позлить или рассмешить. Но сейчас... он был другим. Молчаливым. Хмурым. Будто кто-то вытащил из него весь свет.

— Ну и чего ты такой? — тихо спросила я.

Он не ответил. Даже не поднял глаз. Только слегка повёл плечами, будто отмахиваясь.

Я попыталась ещё пару раз завести разговор — о школе, о нашей собаке, даже про ту нелепую историю с соседом, которого он когда-то случайно облил водой. Но он всё отвечал односложно:

— Да.

— Нет.

— Не знаю.

Я чувствовала, как внутри начинает закипать. Словно кто-то медленно сжимал мне грудную клетку.

— Ты не хочешь со мной говорить?! — сорвалась я, обиженно.

Он не ответил. Смотрел на дверь. Будто меня здесь не было вовсе.

— Эй, брат! Я здесь! Перестань пялиться на дверь! Почему ты молчишь?!

— У меня нет настроения говорить с тобой, — буркнул он, даже не взглянув на меня.

— Почему? Я что-то сделала?! — голос дрожал от обиды.

Он всё равно молчал.

Я разозлилась. Настолько, что схватила подушку и с силой швырнула в него. Она угодила прямо в его голову. Он вздрогнул, но не ответил. Ни слова. Ни взгляда.

— Хорошо! Раз так — я тоже не буду с тобой разговаривать!

Мы замолчали. Сидели как чужие, каждый в своей стороне комнаты. Я уставилась в окно, на деревья, чьи листья еле заметно колыхались на ветру. В палате было тихо. Слишком тихо. Только капельница позвякивала рядом.

Когда родители вернулись, они сразу уловили странную атмосферу — взгляды в сторону, сжатые губы, напряжённую тишину.

— Что с вами двумя? — удивлённо спросила мама, поправляя шарф на шее.

— Ничего, — почти хором ответили мы.

Мама подошла ко мне, погладила по волосам. Папа сел рядом. Они снова были полностью поглощены мной, будто брата и не существовало. И я... наслаждалась этим. Злилась на него за молчание, и мне хотелось показать: вот, видишь, я им важнее.

Он сидел чуть поодаль, наблюдая. Губы его были сжаты, руки в кулаки. Но он не сказал ни слова.

Я бросала на него косые взгляды, и чем сильнее он злился, тем больше внутри меня разрасталась мрачная радость.

— Эбби, может, ты поговоришь с братом? — предложила мама, с лёгкой тревогой в голосе.

— Нет! Не хочу! — ответила я резко. — Мне больше нравится быть с вами.

— Эбби... — мама нахмурилась. — Что-то случилось?

И вдруг я увидела.

— Мама... у тебя кровь... — прошептала я, указывая на её лицо.

Капля ярко-красной крови стекала из её носа, оставляя на коже тонкий след. Моё сердце сжалось. В голове вспыхнуло: как у меня…

— Что? — мама коснулась носа, испуганно посмотрела на пальцы.

— Дорогая, ты в порядке? — встревоженно спросил папа, мгновенно поднимаясь.

— Мама… держи. — Брат быстро протянул ей свой носовой платок. Его лицо побелело, глаза метались. Он встал. — Я позову врача!

— Нет… не надо… — пробормотала мама, приложив платок к носу. — Я просто… в уборную.

Она вышла из палаты, пошатываясь. Папа бросился за ней. Брат задержался лишь на секунду, бросив на меня быстрый, злой взгляд, и пошёл следом.

Я осталась одна. Сердце билось как сумасшедшее. Палата казалась слишком большой, слишком тихой. Лишь тонкий след маминой крови остался на полу — как напоминание, что теперь всё может быть иначе.

Через двадцать минут они вернулись. Мама выглядела уставшей, но старалась улыбаться. Папа держал её под руку. Брат шёл сзади, молча.

Мама с папой вели себя так, будто ничего не произошло. Их лица были спокойны, даже чуть-чуть улыбающиеся — словно кровотечение, тревога, беготня в коридоре никогда не случались. Они старались быть для меня сильными. Но я видела их глаза. Усталые, напряжённые, словно за стеклом — сдержанные, чтобы не ранить меня.

А вот брат... он совсем не притворялся. Его лицо было угрюмым, а взгляд — колючим. Он время от времени бросал на меня злые, тяжёлые взгляды, как будто я была виновата. Но в чём?..

Я волновалась за маму. Старалась не показывать, но внутри всё сжималось. Что, если... если у неё то же самое, что и у меня? Что, если это начало?

Вечером родители начали собираться. Мама поправила шарф, папа закрыл её пальто. Всё происходило в тишине, как будто мы боялись сказать что-то лишнее.

— Мы завтра снова придём, — сказала мама, обняв меня крепко. Я почувствовала, как её пальцы дрожат, хоть она и старалась держаться.

— Отдыхай, Эбби, — добавил папа, наклоняясь ко мне. — Не волнуйся ни о чём, хорошо?

Я кивнула. Ложь. Я волновалась. О них. О себе. О брате.

— Попрощайся с сестрой, — сказал папа брату.

Но тот, не сказав ни слова, повернулся и вышел из палаты, даже не взглянув на меня.

Я почувствовала, как что-то ломается внутри. Как будто кто-то медленно вынимает у меня из груди тепло, заменяя его чем-то тяжёлым и холодным.

Родители переглянулись, удивлённые его поведением, но промолчали. Я же легла, натянула одеяло до подбородка, выключила свет и отвернулась к стене.

Пока дверь не закрылась за ними, я старалась не плакать. А потом... слёзы сами потекли. Беззвучно. Слёзы обиды, боли и одиночества.

Он меня ненавидит?

Что я сделала не так?..

Я прокручивала в голове наши разговоры. Вспоминала, как он когда-то защищал меня во дворе, смеялся надо мной, называл «малявкой». Почему теперь он смотрит на меня как на врага?

Может быть, он боится. Может, злится на болезнь. Или на то, что я получаю слишком много внимания. Я не знала.

В темноте потолок казался бесконечно далёким. Где-то в коридоре щёлкнул выключатель. Кто-то катил тележку. Было тихо, слишком тихо. И страшно.

А если мама действительно больна?

Эта мысль вонзилась в меня, как заноза. Я закрыла глаза, но внутри всё пульсировало тревогой. Хотелось, чтобы кто-то обнял меня, сказал, что всё будет хорошо. Но никого не было.

Я осталась одна.

И в этой тишине, под глухой капанью капельницы, я лежала — со слезами на щеках, с тревожными мыслями в сердце, с непониманием — почему тот, кого я всегда любила, теперь отворачивается от меня.

Я лежала в темноте, укрывшись одеялом с головой, будто могла спрятаться от всего, что давило на грудь. Сон не приходил. Только тишина, нарушаемая редким щелчком капельницы и гулким эхом шагов в коридоре.

И вдруг…

Шепот. Тихий, едва различимый, будто кто-то стоял совсем рядом и говорил прямо мне в ухо.

— Тебе не вылечиться…

— Всё зря…

— Ты уйдёшь раньше, чем они поймут…

Я замерла, перестав дышать. Сердце застучало так громко, что, казалось, его слышали за стенами. Я знала, что это — не реальность. Но голос звучал слишком ясно. Слишком знакомо.

Я прижала подушку к уху, закрыла глаза. Шепот продолжал:

— Ты мешаешь…

— Они будут свободны без тебя…

Я зажала уши руками, стиснула зубы.

— Нет… — выдохнула я в темноту. — Это неправда…

Может быть, это просто усталость. Или боль в голове. Может, страх. Но слова будто впивались в меня когтями, цеплялись за мысли.

Наконец голос утих. Я пролежала в тишине ещё долго, пока не провалилась в беспокойный сон.

Во сне я стояла одна, в бесконечном белом коридоре. Словно всё вокруг исчезло — осталась только я и одна дверь. Белая. Старая. Почти светящаяся. Она манила, словно за ней было что-то важное. Что-то... правильное.

Я пошла к ней. Шаг за шагом. Ноги были тяжёлыми, как свинец, но я не останавливалась. Рука протянулась к ручке...

И вдруг — тьма.

Как чёрное облако, как вода, прорывающаяся сквозь трещину. Она окутала меня, схватила за плечи, ноги, шею. Сдавила. Я пыталась закричать — не смогла. Ни звука.

И тогда — резкое пробуждение.

Я села на кровати, резко вдыхая воздух, как будто вынырнула из-под воды. Всё тело дрожало, лоб покрыт холодным потом.

Комната была в полумраке. Всё так же. Всё тихо. Только капельница. Только ночник над дверью.

Это был всего лишь сон… всего лишь…

Я снова опустилась на подушку, прижалась к ней, стараясь унять дрожь. Сделала глубокий вдох. Ещё один. И ещё.

И медленно… очень медленно… снова провалилась в сон. На этот раз — в пустой, спокойный, безликий. Без слов. Без шепота. Только темнота и долгожданный покой.

«Может, они и правы — я только мешаю. Но я ведь просто хотела быть частью их мира.»

Глава 6. Слух и чувства.

— Ээээээээббииииии! — раздался знакомый голос. — Проснись! Твоя лучшая подруга не может вечно ждать, чтобы смотреть мультфильм!

Я нехотя открыла глаза и увидела перед собой нахмуренное лицо Сильвии, нависшее надо мной, как уставшее солнце в пасмурный день. На ней была пижама с зайчиками, а волосы торчали во все стороны, будто она воевала с подушкой.

— Проснулась? — с облегчением вздохнула она. — А теперь марш чистить зубы! Я пока включу телевизор, вдруг там уже началось!

Сильвия, как всегда, не теряла времени зря. Я потянулась, зевнула и поплелась в ванную. Холодная вода немного отогнала остатки сна, но настроение оставалось тяжёлым. Как будто внутри всё было серым.

Когда я вернулась, Сильвия уже растянулась на моей кровати, с чипсами в руках и довольной ухмылкой. Я легла рядом, завернувшись в одеяло. Она сразу заметила, что я не улыбаюсь.

— Что случилось, подруга? Кто тебя обидел? — прошептала она, тыкая меня пальцем в щёку, будто хотела проткнуть мою печаль.

Я отвернулась к стене, но она не отставала: гладила меня по голове, как кошку.

— Эй, не бойся. Твоя лучшая подруга готова сразиться с любым, кто посмел тебя расстроить!

— Ты не сможешь, — буркнула я.

— Почему это? — возмутилась Сильвия, усаживаясь на коленки.

— Потому что это мой брат. Он сильнее тебя, — сказала я и на зло щёлкнула пультом, увеличивая громкость.

— Пф! Сильнее меня?! — Сильвия закатила глаза и показала руку. — Видишь эту мощь? Я могу поднять огромную собаку по имени Лесси! А твой брат — слабак!

— Он не слабак! Он очень сильный! — Я села на кровати. — Он легко поднимает тяжёлые сумки папы. А нашу собаку Рэнди, ты знаешь, он берёт одной рукой, как перышко!

— Ну и что! — не сдавалась она. — Я могу поднять тебя! Вот прямо сейчас!

— Не поднимешь! А мой брат — да! Когда я упала и плакала, он поднял меня и нёс на спине домой. Он сильный... и добрый...

Сильвия прикусила губу, будто не ожидала такой искренности.

— Тогда почему такой «добрый» брат расстроил тебя? — тихо спросила она.

Я сразу замолчала. В комнате стало как-то тише, даже мультфильм на фоне перестал быть смешным.

— Я не знаю, — прошептала я. — Он... просто молчит. Не разговаривает со мной. Смотрит в сторону, будто я ему чужая.

Грудь сжалось. Слёзы подступали к глазам, и я прижалась к Сильвии.

— Я ничего ему не сделала... А он… он как будто меня ненавидит.

Сильвия обняла меня и положила мою голову себе на плечо.

— Так иногда бывает... — Сильвия обняла меня крепко, как будто хотела не просто утешить, а защитить от всего. — Наша болезнь причиняет боль не только нам, но и тем, кто рядом. Мама постоянно плакала, а папа… он злился. Не на меня, а на себя. Потому что ничего не мог сделать.

— Но он был зол на меня! — я сжала кулаки, голос сорвался.

— Может быть ты права, а может, он просто не знал, как с этим справиться. — Сильвия посмотрела куда-то в сторону, потом снова на меня. — Я не могу говорить за него, но твою боль я знаю. По-настоящему.

В её голосе не было ни капли фальши. И в тот момент мне не нужно было объяснений. Мы были такими разными, с разными диагнозами, разными судьбами… но боль — она у нас была одна на двоих. И я это чувствовала.

— Но если он всё-таки злился именно на тебя... — добавила она с лукавой улыбкой, — я его точно побью!

Я рассмеялась. По-настоящему, впервые за долгое время. Не от веселья — от облегчения. Словно что-то тяжёлое немного сдвинулось с места.

— Вот, другое дело. Улыбайся. Тебе больше идёт улыбка, чем этот нахмуренный взгляд. — Сильвия нежно провела пальцами по моей щеке.

— Спасибо тебе… — прошептала я, обняв её в ответ. — Ты всегда находишь нужные слова.

— Потому что я твоя подруга. Это моя суперсила. — Она развалилась на кровати и махнула рукой в сторону экрана. — А теперь мультики. Без них мы не выживем.

— Ты права, — я легла рядом. — Только сделай громче, ладно?

— А? — она приподнялась, прищурившись. — Громко же.

— Сильвия… говори громче… Я тебя почти не слышу.

В ушах резко зашипело, как будто включили старый телевизор на полной громкости. Я села, схватившись за голову. Всё вокруг стало глухим, искажённым.

— Что… что ты сказала? — я смотрела на Сильвию, но её голос тону в шуме. Потом вовсе исчез. Только губы двигались.

Дверь отворилась. Вошла сестра Роузи. Она что-то говорила — может, спрашивала, что происходит, — но я не слышала ничего. Я закричала… но не услышала даже собственного голоса. Только шипение, звон и глухая, тупая боль, которая будто проникла в кости.

Я сжала уши руками. Слёзы лились сами собой. Сестра подбежала, начала звать кого-то. Я это поняла по её панике, по судорожным движениям. А боль будто перекочевала в шею. Мне стало тяжело дышать, будто кто-то медленно сжимал горло изнутри.

Я сорвалась с кровати и упала на пол. Всё тело дрожало. Я теряла сознание. Сквозь мутный взгляд увидела, как Сильвия замерла, испуганная до дрожи. Она прижалась к стене и дрожала, как осенний лист.

Потом — тьма. Без звуков. Без боли. Просто... тьма.

Я проснулась почти ночью. В палате было темно, только слабый свет от уличного фонаря проникал сквозь жалюзи, рисуя блеклые полосы на стене. Я медленно повернула голову и увидела маму. Она спала, положив голову на край моей кровати, крепко сжимая мою правую руку, будто боялась отпустить.

Вокруг стояла звенящая тишина. Но... была ли это тишина? Или я просто не слышала ничего?

Я замерла, прислушиваясь — и снова ничего. Ни гудка аппаратуры, ни шороха одеял, ни дыхания мамы. Мир был пуст. Беззвучный. Будто что-то внутри меня исчезло, как будто часть меня осталась в том моменте… перед тем как всё оборвалось.

Я заметила пульт от телевизора на прикроватной тумбочке. Протянула руку — движения давались с трудом, как под водой — и включила телевизор. На экране шла передача о животных: я видела, как диктор что-то показывает, животные бегали по саванне, мелькали титры. Но я не слышала ни единого слова.

Я прибавила громкость. На экране появилась цифра — 45. Я всмотрелась, нахмурилась. Не может быть. Никакого звука.

Я нажимала кнопку снова и снова. 60… 70… максимум. Экран светился, изображение двигалось, диктор продолжал говорить — но для меня это было безмолвное кино. Я не слышала ничего.

В этот момент в палате вспыхнул свет. Я резко повернулась. Мама проснулась. Она посмотрела на меня, и её глаза тут же наполнились слезами.

— Малышка… — губы её двигались, я видела, как она говорит… но всё было беззвучно. Только её объятия были настоящими — она бросилась ко мне, прижала к себе, дрожала всем телом.

Я хотела обнять её в ответ, сказать, что всё хорошо. Что я здесь. Но руки не поднялись. Тело было чужим, отрешённым. Я просто смотрела перед собой — сквозь маму, сквозь стены. В пустоту.

Через несколько минут в палату зашли сестра Роузи и доктор Джоэл. Они быстро подошли к кровати, начали осмотр. Доктор что-то говорил маме, пытался её успокоить — по крайней мере, так казалось по его мимике и жестам. А мама… мама закрыла лицо руками и отчаянно покачала головой.

Я смотрела на них, как сквозь стекло. Мне хотелось сказать: “Мама, я с тобой. Всё хорошо. Я просто устала.” Я пыталась улыбнуться, но уголки губ не слушались. Вместо этого по щекам потекли слёзы.

Я не слышала их плач. Только чувствовала, как они горячими каплями катятся вниз. Мир стал глухим, но не бесчувственным.

Утром в палате было тихо. Или… мне казалось, что тихо. Я не знала. Я не могла знать.

Я сидела у окна, завернувшись в тонкое больничное одеяло, которое пахло стерильностью и чем-то чужим. Солнечный свет медленно крался по полу, рисуя длинные тени от капельницы и тумбочки. Внизу, на улице, сновали люди — кто-то спешил, кто-то шёл медленно, кто-то смеялся, кто-то кричал… но я не слышала ни единого звука. Мир двигался, жил своей жизнью, и только я сидела в тишине, будто за стеклянной стеной.

Я смотрела, как женщина с собакой переходит улицу. За ней бежал мальчик, он что-то кричал — я видела, как открывается его рот, как он машет руками. Может, звал маму. Или смеялся. Я не знала.

Я не чувствовала ничего. Ни страха, ни боли, ни даже злости. Только пустоту, вязкую и бездонную, будто внутри меня что-то выжгло все чувства дотла.

Мама заходила в палату. Что-то говорила. Я видела, как её губы шевелятся, как дрожат пальцы, когда она поправляет мне подушку. Я просто кивала. Или не кивала. Я не помню. Вся сцена будто размывалась, как старое видео. Слишком далеко. Слишком не со мной.

Я всё ещё не слышала.

Я всё ещё была… не здесь.

Я прикоснулась к своему горлу. Оно болело, но будто не моё. Как будто я трогаю куклу. Мне даже не хотелось плакать. Слёзы закончились ночью. Осталась только воронка внутри груди, где раньше было что-то важное. Я не знала что именно, но знала — теперь этого нет.

Что со мной не так?

Почему я ничего не чувствую?

Я снова посмотрела в окно. Люди шли дальше. Мир не остановился. Только я — как сломанный механизм. Пустая оболочка. Я подняла руку, медленно поводила ею перед глазами. Двигалась. Значит, жива. Но почему тогда я ничего не чувствую?

Может быть, я не проснулась.

Может быть… я не жива.

Я провела в этом состоянии ещё два долгих дня.

Два дня тишины, где каждый вдох казался чужим, а эмоции — выветрились, как следы на запотевшем стекле. Меня как будто не существовало — я просто сидела, смотрела, дышала… и всё. Ни боли, ни радости, ни даже страха. Только пустота.

А потом, на третий день, всё вернулось. Не сразу — медленно, будто кто-то осторожно разворачивал меня обратно к жизни.

Я проснулась утром и услышала… щелчок. Поначалу он показался далёким, словно из другой комнаты. Это была капельница — маленький, тонкий звук, но для меня он прозвучал как гром. Сердце кольнуло. Потом я услышала, как птичка за окном стучит клювом по подоконнику, как мимо кто-то идёт, как шуршит простыня под моей рукой… Я слышала. Я действительно снова слышала.

Я расплакалась.

От счастья. От облегчения. От того, что эти простые, обыденные звуки снова со мной. Я никогда не думала, что могу так сильно скучать по шуму жизни.

Мама зашла в палату, сказала что-то — и я услышала её голос. Не просто увидела, как двигаются губы. Я услышала его. Такой родной, тёплый, полный тревоги и нежности. Я улыбнулась. И это была настоящая улыбка, не натянутая и не выученная. Я снова могла чувствовать. И это чувство — было жизнью.

Позже я узнала от докторов, что моя болезнь перешла во вторую стадию. Сначала я ничего не поняла — просто слушала, как мама задаёт вопросы, а доктор Джоэл спокойно объясняет, используя сложные слова. Только когда Сильвия пришла вечером, я спросила у неё, что это значит.

Она села рядом, взяла меня за руку и тихо сказала:

— Это значит, что теперь всё будет происходить чаще. Твоя болезнь станет более активной. Приступы — такие, как был, или другие — могут случаться чаще, чем раньше. Но теперь ты не одна. Ты знаешь, что делать. И я рядом.

Её голос был мягким, но в нём звучала тревога. Я кивнула. Мне не хотелось пугаться. Я просто хотела быть готовой.

Эти два дня забрали у меня многое, но они и вернули мне важное. Я поняла, как легко можно перестать замечать то, что делает нас живыми. Звук. Эмоции. Улыбка. Тепло руки. Я потеряла это — и теперь я знаю цену.

«В этой тишине я потеряла даже самую простую вещь — умение улыбаться.»

Глава 7. Любовь к ребенку

Третий месяц в больнице.

Третий месяц, как я здесь. Всё стало привычным — как будто больничная палата теперь мой дом. Белые стены, запах антисептика, ритмичные шаги медсестёр за дверью, скрип тележек с лекарствами… Всё это больше не пугало, не удивляло. Даже болезнь — та, что забралась в меня и теперь живёт внутри — уже не казалась врагом. Она просто... часть моей жизни.

После того как доктор Джоэль и сестра Роузи сообщили, что моя болезнь перешла во вторую стадию, всё стало чуть... иначе. Иногда я не слышу. Иногда не вижу. Порой, руки не двигаются, а ноги не слушаются. Бывает на час. Бывает — на день. И хотя я знаю, что это временно, внутри каждый раз просыпается страх: а вдруг на этот раз — навсегда?

Когда мама узнала о второй стадии, она стала ночевать здесь чаще — дважды в неделю. И эти дни стали для меня как праздники. Мы гуляем в саду больницы, где высокие тополя медленно колышутся от ветра, а голуби стучат клювами по плитке. Мы садимся на лавочку, и я рассказываю, что сделаю, когда выйду отсюда: пойду в парк, прокачусь на американских горках, поем мороженого с карамелью и съезжу к бабушке с дедушкой.

Мама всегда улыбается, кивает, гладит меня по волосам. Но её глаза... они выдают всё. Они наполняются слезами, едва я произнесу слово "будущее". И каждый раз она повторяет: – Ты поправишься, Эбби. Обязательно. И я свожу тебя куда угодно…

Я улыбаюсь в ответ. Но я вижу, как дрожит её голос. И чувствую, как её рука сжимает мою чуть крепче, чем нужно. Её улыбка — не настоящая. Там столько боли... И всё, что я хочу — это чтобы она хотя бы на миг перестала бояться. Чтобы просто была мамой, без груза страха за мою жизнь.

Недавно я попыталась ей об этом сказать: – Мама… я вижу, как тебе тяжело. Не нужно делать вид. Она не ответила сразу. Потом улыбнулась сквозь слёзы, поцеловала меня в висок и тихо сказала: – Я провожу с тобой время не из жалости, Эбби… а потому что люблю. Это не боль. Это счастье.

Я не поверила. Но сделала вид, что поверила.

---

Есть ещё одна странность. Она не даёт мне покоя.

Иногда, когда я смотрю на календарь, взгляд сам останавливается на дате — 6 августа. Я не знаю почему. Этот день вроде бы обычный. Я пыталась вспомнить, что тогда произошло, но… пусто. Ни лица, ни слов, ни образов. Просто тяжесть, будто сердце подсказывает, что я должна помнить.

Но память молчит.

Я пыталась спросить у мамы, но она уводит разговор. Сильвия — тоже. Все будто делают вид, что это обычный день. Но я чувствую — там было что-то. Что-то важное. Что-то... потерянное.

Может, это моя болезнь стирает куски прошлого? А может — я не готова вспомнить?

Я не знаю. Но шёпот внутри не утихает. И с каждым днём он становится громче.

***

Это случилось в один из обычных будних дней — в среду. Мы с Сильвией лежали на моей кровати, и телевизор тихо мерцал в полумраке палаты. Я переключала каналы, пока не наткнулась на документальный фильм о дикой природе. Остановилась — кадры были завораживающие. Камера следила за семьёй гепардов. Вся сцена была как из кино: палящее солнце, саванна, пыль, дрожащая от жара, и пятнистая мама-гепард, что затаилась в высокой траве, защищая своих детёнышей.

Я затаила дыхание. На экране появился лев — медленно, уверенно, с тяжёлой поступью он приближался к её логову. Мама-гепард встала. Хрупкая по сравнению с ним, но с такой силой в глазах… И она бросилась на него. Смело, отчаянно, до последнего. Пока её малыши ускользали в сторону, она отвлекала льва, получая удары, но не отступая.

Я почувствовала, как в горле сжимается ком.

– Какая же она смелая… – прошептала я, не отрывая взгляда от экрана. – Ради своих детей она сразилась с этим гигантом… Получила раны… но спасла их.

В этот момент Сильвия, услышав мой голос, повернулась ко мне, а потом плавно опустилась рядом, положив подбородок на мои плечи, как делала всегда, когда хотела быть рядом.

– Что смотришь? – спросила она с любопытством, её дыхание коснулось моей шеи.

– Фильм про животных, – ответила я и кивнула на экран, где мама-гепард, хромая, уходила прочь, а её детёныши бежали за ней.

– Это мама-гепард, – объяснила я. – Она боролась с огромным львом, чтобы спасти своих деток. Видишь, она ранена, но они выжили...

Сильвия на секунду задумалась. Потом, всё так же тихо, как будто боясь нарушить момент, сказала:

– Ну… это же мама. Все мамы такие. Даже если страшно, даже если больно — они будут стоять до конца за своих детей.

Она улыбнулась и, не говоря больше ни слова, провела рукой по моим волосам. Лёгкое, заботливое движение. Такое же, как у той гепардихи, когда она лизала своих детёнышей после боя. И мне вдруг стало так тепло.

– Ты правда так думаешь? – спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе. Я не знала, что именно хотела услышать… Но очень ждала её ответа.

Да, вот взять мою маму, – начала Сильвия, устраиваясь поудобнее на подушке. – В прошлом году мы гуляли в парке. Был солнечный день, лёгкий ветер дул, листья на деревьях шуршали так спокойно... Я шла рядом с мамой и в какой-то момент, мама остановилась, чтобы купить мне и себе мороженное. Я медленно шла вперёд, чтобы присесть на скамку, по пути, я случайно столкнулась с женщиной. Я упала на асфальт. У неё в руке было мороженое, оно выскользнуло и плюхнулось прямо на землю.

Я помолчала, смотря на неё. Сильвия на секунду прикусила губу, будто вспоминая каждый момент.

– Я встала и сразу извинилась. Думала, ну, скажет “ничего страшного”, и всё. Но она вдруг как закричит! На весь парк! Начала орать, будто я ей не мороженое уронила, а жизнь испортила. Говорила, чтобы я возместила ущерб, оскорбляла меня, ругалась ужасными словами. Я тогда просто стояла, как вкопанная. Не знала, что делать. Мне так хотелось заплакать...

– Тебе – плакать? – Я удивлённо повернулась к ней. – Ты? Та, которая может залезть на дерево одной рукой и спорить с медсёстрами?

– Ага, представляешь? – Она усмехнулась, но в глазах была грусть. – Год назад я была совсем другой. Плакса. Трусиха. Маленькая и растерянная. А эта женщина... Она была огромная. Толстая и страшная. Я тогда ещё думала, что она как медведь — такая злая и большая. Она схватила меня за руку, вцепилась пальцами, как клещ. Я дёрнулась, но она только сильнее сжала. Было больно. И страшно.

Я замерла, слушая. Где-то на фоне всё ещё шёл документальный фильм, но я уже не замечала ни гепардов, ни львов.

– Я звала маму. А она, эта женщина, нагнулась ко мне и прошипела: «Мама тебе не поможет». Знаешь, как в фильмах про злодеев. Люди вокруг смотрели, кто-то даже снимал на телефоны, как шоу. А мне казалось, что я сейчас исчезну от ужаса...

Сильвия замолчала. Вздохнула.

– И вот тогда... появилась моя мама. – Глаза Сильвии блеснули. – Она подошла молча, ни слова. Просто оттолкнула эту женщину от меня. Быстро, резко. Осмотрела меня – я стояла как трясущийся котёнок – и спросила: «Ты в порядке?» Я кивнула, слёзы вот-вот должны были прорваться, но я держалась. А эта женщина всё ещё кричала. Переключилась на маму. Начала орать и махать руками.

– И… твоя мама?.. – Я придвинулась ближе, уже полностью поглощённая её рассказом.

– Моя мама… – Сильвия вдруг рассмеялась. – Она была другой в тот момент. Не той тихой, вежливой женщиной, которая всегда говорила мне быть вежливой и уважать взрослых. Она была как вулкан. Взорвалась. Завизжала так, что, кажется, даже птицы на деревьях притихли. Она не подбирала слов, говорила прямо и грубо, так, что та женщина… замолчала. А потом даже отступила назад. Её лицо исказилось, будто она сейчас сама заплачет.

— Что же она такого сказала, что та женщина чуть не расплакалась? — не удержалась я от вопроса, глаза мои загорелись любопытством.

Сильвия хитро улыбнулась, будто только и ждала, когда я спрошу.

— Я не могу это повторять… — Она сделала серьёзное лицо, почти надув щёки. — Мама мне строго-настрого запретила.

Но потом наклонилась ко мне поближе и хихикнула. — Но… я могу сказать кое-что. Только одно, ладно?

Я кивнула, прижав к себе подушку. Сердце будто защекотало от предвкушения.

Сильвия обвела взглядом палату, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и прошептала:

— «Может, тебе стоит есть по-меньше?! Чтобы ты смогла поднять свою жирную задницу и не преграждать путь детям?!»

Мои глаза округлились. Я захлопнула рот руками и задохнулась от смеха.

— Это… это твоя мама сказала?! — прошептала я, почти не веря. — Ого...

— Ага! И это ещё самое мягкое. — Сильвия гордо уселась поудобнее на подушках. — Большинство слов, которые она тогда сказала, я смогу повторить только когда мне исполнится восемнадцать. И то — если мама меня не поймает раньше и не заставит вымыть рот мылом!

Мы обе прыснули от смеха. Сильвия смеялась громко, звонко, пока я не уткнулась лицом в её плечо, пытаясь остановиться.

— Твоя мама… она такая крутая, — сказала я немного тише. — С виду и не скажешь, что она может быть такой...

— Она и есть крутая. — Сильвия снова улыбнулась. — Но я уверена, что твоя мама — тоже такая. Просто ты не видела её в бою.

— Думаешь?

— Конечно! — Сильвия повернулась ко мне и серьёзно посмотрела в глаза. — Если бы на моём месте была ты, а на месте моей мамы — твоя, я уверена на сто процентов, что она бы сделала то же самое. Может, даже ещё круче. Мамы такие. Как мама-гепард в том фильме — даже если страшно, даже если больно, они будут сражаться за нас до последнего.

Я смотрела на неё, прижав руки к груди. В животе вдруг стало тепло, будто кто-то зажёг внутри маленький свет.

Она права.

Мама всегда рядом. С того самого дня, как врачи впервые сказали о моей болезни — она не отходит от меня.

Папа тоже старается — он приносит мне всё, что я прошу. И всегда старается рассмешить.

А брат… да, я всё ещё обижена. Но я же всё равно его люблю. И я хочу с ним помириться.

И, конечно… Сильвия.

Она всегда умеет поднять мне настроение. Напомнить, что я не одна. Что даже в больничной палате можно быть счастливой.

Надеюсь… надеюсь, так будет всегда.

***

Поздно вечером, когда в палате стало тихо и за окном погас последний огонёк, мы с Сильвией уже лежали в кроватях. Она спала, дыша ровно и спокойно, а я, зарывшись в одеяло, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.

Я думала о будущем.

Когда всё это закончится… Когда меня наконец выпишут.

Я представляла, как бегу по дорожке в парке, ветер играет моими волосами, а мама с папой сидят на скамейке и улыбаются. Я прыгаю на батуте, катаюсь на американских горках, смеюсь так, что даже живот начинает болеть…

Я думала о дне, когда смогу снова обнять брата, не чувствуя между нами этой странной и тяжёлой тишины.

Я верила — этот день обязательно наступит. Скоро. Очень скоро.

Но как только мои веки начали тяжелеть, а мысли медленно ускользать, что-то изменилось.

В голову словно кто-то подселился.

Я услышала… голоса.

–Ты не выйдешь отсюда.

–У тебя нет будущего.

–Ты всего лишь обуза.

–Смотри на себя… кому ты нужна?

–Это место — твой дом навсегда.

Одни были чужими, другие — будто до боли знакомыми. Я не могла понять, откуда они, почему я их слышу…

Они звучали как шёпот, но словно внутри головы.

Шипящие, скользкие, как змеи.

Голоса не прекращались. Казалось, они становились всё громче, всё ближе...

Я резко села на кровати, сердце бешено колотилось.

Комната была тёмной, только ночник у двери давал блеклый свет.

Все спали. Даже Сильвия, свернувшись калачиком под одеялом, тихо посапывала.

Я тяжело дышала, как будто в палате не хватало воздуха. Грудь сжимало. Я посмотрела на свои дрожащие руки и прижала их к лицу.

— Это просто мысли... просто я... — прошептала я.

Голоса стихли.

Они исчезли, будто растворились в темноте.

Я легла обратно, подтянув одеяло до подбородка.

Долго смотрела в потолок, прислушиваясь.

Тишина. Настоящая.

Никаких голосов.

И только тогда, когда сердце начало биться ровнее, а страх отступил, я позволила себе закрыть глаза.

На этот раз — без мыслей. Без голосов.

Просто сон.

Спокойный, тёплый, как объятия мамы.

«Материнская любовь — это жертва: ребёнку она даёт спасение, а ей — тишину, где тонет её боль.»

Глава 8. Родственная боль.

Я сидела у окна своей палаты, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала за неспешно плывущими по небу облаками. Они словно превращались в лица и фигуры, как будто из самого прошлого — я видела маму, папу, Сильвию, даже нашу старую собаку. Мне нравилось придумывать истории для каждого облака, как будто это всё — живые существа, которые прилетели напомнить мне: я всё ещё здесь, я всё ещё жду.

Четыре месяца. Уже прошло четыре месяца с тех пор, как я попала в больницу. И с каждым днём желание вернуться домой становилось всё сильнее.

Но пока — лекарства по расписанию, строгие осмотры дважды в неделю и наблюдение врачей.

Доктор Джоэл недавно сказал, что если я продолжу в том же духе — принимать лекарства вовремя, соблюдать рекомендации, не упрямиться — то, возможно, совсем скоро меня отпустят домой. Эта мысль поселилась в груди как крошечный тёплый огонёк надежды.

Я решила — буду стараться изо всех сил.

На днях сестра Роузи даже похвалила меня. Сказала, что я молодец. И я почувствовала себя... ну, хоть немного сильной. Не как больная девочка, а как кто-то, кто может справиться.

Я закрыла свой дневник, аккуратно сложив страницы, и убрала его на верхнюю полку тумбочки.

В палате было тихо. Я включила телевизор, но там, как обычно, ничего интересного — сухие новости, репортажи про политику, да спортивные передачи, в которых я ничего не понимала.

–Скука... – пробормотала я себе под нос и бросила взгляд на настенные часы. 11:23.

Они обещали приехать к полудню.

Полчаса. Целых тридцать долгих минут.

–Сильвия, наверное, сейчас ест мороженое… или смеётся где-нибудь на улице. – Я вздохнула, поёрзала на подушке и снова посмотрела в окно.

С утра её забрали родители — им разрешили провести день вместе. А я осталась здесь. В своей комнате, под звуком капельниц и скрипа тележек с лекарствами.

Мне нельзя выходить. Слишком нестабильное состояние, как сказала сестра Роузи.

Иногда я завидую Сильвии.

Не злой завистью — просто… грустной.

Хоть я и привыкла к своей болезни, к её проявлениям — то оглохну, то ноги откажутся слушаться, то внезапно перестану видеть — я научилась не паниковать. Я просто жду. Дышу. Живу.

Но вот те, кто рядом — они всё ещё боятся.

Недавно я потеряла зрение на один глаз. Всего на час. Но мама заплакала, папа выглядел так, будто у него отняли землю из-под ног, а Сильвия бегала по палате в панике, зовя всех подряд.

Это было почти трогательно… если бы не было так тяжело.

Иногда их страх утомляет. Но я понимаю.

Они любят меня. Очень.

И я им за это благодарна.

Я сидела на кровати, лениво щёлкая кнопками пульта, перелистывая один канал за другим. Ничего интересного: новости, скучные ток-шоу, старые мультфильмы… Всё казалось одинаковым.

Как вдруг — щелчок двери. Она медленно открылась. Я тут же выпрямилась, на лице вспыхнула радость.

–Мама?.. Папа?.. – выдохнула я, глядя на вход.

Но в палату вошёл только мой брат. Один.

Он выглядел как будто после драки — футболка порвана, губа разбита, на руках и коленях были свежие ссадины. Он не сказал ни слова, просто сел на стул у стены, тяжело опускаясь, достал из кармана смартфон и уставился в экран.

Я продолжала смотреть на дверь, надеясь, что родители всё же появятся, но ничего. Тишина. Больничный коридор за дверью остался пустым.

–Они не придут, – вдруг сказал брат, не отрывая взгляда от телефона.

–Почему?.. – голос мой прозвучал тихо, почти шёпотом.

–Срочные дела, – отрезал он и, положив телефон обратно в карман, бросил взгляд на настенные часы, словно отчитывая минуты. –Как всегда, заняты. Или ты правда думала, что у них нет других дел, кроме как крутиться вокруг тебя?

–Н-нет, конечно... – пробормотала я, опустив глаза. –Я понимаю...

Он молчал. Воздух в палате будто сгустился. Я почувствовала, как что-то давит на грудь.

Я посмотрела на него — на порванную одежду, на руки, покрытые ссадинами. Он выглядел усталым и злым. Это был не тот брат, которого я знала. Этот человек рядом — будто чужой.

–Ты... Зачем тогда пришёл? – спросила я, собирая остатки храбрости. –Если ты пришёл извиниться, то знай — я не собираюсь тебя прощать! Ты сильно меня обидел!

Я скрестила руки и упрямо уставилась на него, как маленький бастующий ребёнок. Хотела, чтобы он посмотрел, чтобы понял.

–Ха. Я и не собирался извиняться, – холодно усмехнулся он. –Я пришёл поговорить.

–О чём нам с тобой говорить? – Я нахмурилась. –Ты не тот, кем был раньше. Ты чужой. Ты не смотришь на меня, как раньше...

–Я же сказал, не собираюсь извиняться! – его голос стал резким. –Ты всё сама придумала, сама обиделась, сама раздула из этого проблему!

Он поднял голос, и я чуть не вздрогнула.

Я не знала этого человека. Не понимала, кто он.

–Я хочу, чтобы ты сказала маме и папе... чтобы они перестали сюда приходить. Хотя бы на время. Нет... они должны перестать сюда приходить вообще!

Я почувствовала, как в животе всё сжалось. Сердце заколотилось, как испуганная птица в клетке.

–Что? Почему?.. – мой голос дрожал, как и руки. –Ты… ты что-то скрываешь?.. С ними что-то случилось?

Он тяжело вздохнул, встал, прошёлся по палате, будто пытаясь успокоиться, а потом обернулся ко мне — глаза потемнели от боли.

–Ты не понимаешь?.. Они на грани, Эбби. Каждый день... каждый чёртов день они просыпаются, думая только о тебе! Мама остаётся здесь на ночь, потом утром едет домой, готовит тебе еду, пакует вещи и возвращается обратно. Она читает всё подряд о твоей болезни, как будто найдёт ответ, которого нет!

Он замолчал на мгновение, голос начал срываться.

–А папа… он всё время на работе. Работает, работает, работает. Чтобы заплатить за твоё лечение. Чтобы купить тебе нужные лекарства. Чтобы мы не остались на улице. Но ты ведь не видишь этого, да? Ты просто сидишь тут… и всё.

–Я… – слова застряли в горле. Я не знала, что сказать. Его глаза были наполнены болью и упрёком.

Я вздохнула. Грудь сжалась, будто перед прыжком в ледяную воду. Всё внутри дрожало, но я всё же заговорила — тихо, сдавленно:

—Я... Разве я виновата, что заболела?.. — я опустила взгляд на сжатые руки, ногти врезались в кожу. — Я же не хотела этого...

Он отстранился, будто мои слова задели его. На мгновение в его глазах мелькнула вина — едва заметная искра. Но тут же его лицо вновь исказилось — гнев вернулся, словно волна, смывающая всё мягкое.

—Да! Виновата! — рявкнул он. — Не специально, может быть, но всё равно виновата! Это ты болеешь! Это из-за тебя всё рушится!

Он вскочил со стула, ударил себя в грудь, будто пытаясь выдавить из себя весь гнев.

—Ты забрала их у меня! Папа не приходит на мои турниры. Мама больше не интересуется моими делами. Они только о тебе говорят! Ты — их мир, а я — просто тень! — голос сорвался. — Я тоже их ребёнок! Я... Я есть, но будто меня нет!

Я отвернулась. Горло сдавило, голос дрогнул:

—Я не знала... Прости...

—Ты должна им сказать! Скажи им, чтобы перестали приходить! Чтобы перестали винить себя! Они уже не выдерживают! — он шагнул ближе, глаза налиты яростью. — Ты хочешь, чтобы они сломались совсем?!

—Я не могу... — прошептала я.

—Почему?! — голос брата треснул от боли. — Почему ты так эгоистично цепляешься за них?! Ты жалеешь только себя! А они?! Тебе плевать, каково им! Им больно смотреть, как ты страдаешь, а ты продолжаешь держать их рядом, будто им это легко!

Я смотрела на него с ужасом. Его лицо было чужим, будто это не брат, а злой двойник, что вылез из тени.

—Ты не хочешь, чтобы я выздоровела...

—Хочу!.. Но твоя болезнь... она не лечится. И ты это знаешь. Это не пройдет. Это будет с тобой всегда. А с тобой — и с ними. Ты — их боль. Каждый день. Каждую ночь. Ты не понимаешь, насколько сильно ты их разрушаешь...

Он снова опустился на стул, тяжело выдохнул. Его плечи дрожали. Он выглядел потерянным, истощённым. И вдруг, как будто ледяной ветер прошёл по моей спине, я задала вопрос, который боялась услышать даже внутри себя:

—Скажи... если бы я умерла в тот день... когда мне поставили диагноз... родителям было бы легче?

Он посмотрел на меня. Его губы дрогнули. В глазах — короткая вспышка боли, та, что не спрячешь. Но через секунду она исчезла, сменившись холодом.

—Да, — выдохнул он. — Было бы лучше. Для всех... И, может быть, я бы тогда не начал тебя ненавидеть.

Он встал. Медленно, без спешки. Подошёл к двери, обернулся, но уже не как брат — как чужой, как прохожий:

—Расскажи им всё, пусть опять бегают вокруг тебя, жалеют, как будто ты единственная в этой семье. Пусть и дальше с ума сходят. Мне уже плевать.

Он вышел, оставив дверь чуть приоткрытой. Тишина накрыла палату, как толстое, удушающее одеяло. В помещении стало слишком просторно, слишком пусто — будто весь воздух ушёл вместе с ним. Я сидела на кровати, опустив голову, сжав дрожащими пальцами край одеяла. Слёзы не шли, как будто даже они отказались быть со мной. Я просто смотрела в одну точку… В никуда.

Я виновата.

Если бы не я… если бы не эта болезнь…

Если бы я просто не была...

Мама не плакала бы. Папа не работал бы ночами. Брат бы не кричал.

Он бы меня не ненавидел.

Прошёл час. Может, больше. Я не заметила.

Телевизор всё это время работал — голос диктора сменялся рекламами, музыкой, репортажами. Я не различала, что именно шло. Только шум.

Постоянный, монотонный, бесконечный шум.

Он будто расползался по стенам, лез мне в уши, в мозг, сдавливал череп изнутри.

Я больше не могла.

Я резко схватила пульт и со всей силы швырнула в экран. Он с треском развалился, но звук не исчез. Наоборот — в моей голове всё гудело сильнее.

Я закричала.

Один раз. Потом ещё.

Каждый раз всё громче, срывая голос, изрывая из себя всю боль, всё, что копилось — гнев, страх, одиночество, вина.

— Хватит! Прекратите! Замолчи! — кричала я, но даже себя не слышала.

Мой голос тонул в этом внутреннем гуле, как в ревущем водопаде.

Я не помнила, как сорвалась с кровати. Не чувствовала, как рвала постель, била по тумбочке, кидала книги, чашки, всё, что было под рукой.

Стекло поддалось под моими руками, посыпались осколки. Резкий звук — один из немногих, что я услышала. Я не чувствовала боли.

Лишь пустоту.

Комната была как после урагана. Разбитые окна, поваленные стулья, окровавленные простыни. В зеркале — искажённое отражение меня. Взъерошенные волосы, распухшее от крика лицо, кровь на руках, на лице, из ушей, из ноги. В щеке торчал осколок, но я не замечала.

Я теряла себя.

Теряла связь с телом. С реальностью.

Я не понимала, кто я, что я, зачем я...

И вдруг — руки.

Чьи-то тёплые руки. Сильные и дрожащие.

— Эбби! Эбигейл! Послушай меня! Всё хорошо, слышишь? Ты в безопасности… Я рядом… — Сестра Роузи обнимала меня, прижимая к себе так крепко, будто боялась, что я исчезну.

Я продолжала рыдать, кричать, дёргаться, но её голос, её объятия…

Постепенно возвращали меня назад.

Как будто её дыхание согревало мои замёрзшие лёгкие.

Я вцепилась в неё, как утопающий. Голова уткнулась в её плечо, и тогда я впервые осознала, насколько мне больно. Всё тело ныло, стекло жгло раны, в ушах звенело. Я дрожала.

Роузи что-то говорила, гладила мои волосы, прижимала к себе:

— Всё в порядке, детка… Никто тебя не бросит… Ты не одна… Я здесь…

Я хрипела от рыданий, губы тряслись. Я хотела сказать ей, что это просто кошмар. Что если я закрою глаза и открою снова — всё исчезнет.

Но глаза были открыты. И это был не сон.

Это была реальность, от которой я больше не могла убежать.

Я захлебнулась в слезах, и тихо, в отчаянии прошептала:

—Пусть это будет сном... Пожалуйста... Пусть всё исчезнет...

«Порой мы причиняем боль тем, кого любим, и сожалеем об этом до конца жизни.»

Глава 9. Осколок души.

Я открыла глаза посреди ночи. В палате было темно, только слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах. Рядом со мной, на узком больничном диване, спала мама, как и всегда сжав мою руку, будто боялась отпустить. Её лицо выглядело уставшим — даже во сне она будто не могла расслабиться.

Я опустила взгляд на своё тело — руки были забинтованы, как и ноги, щека, уши... почти всё. Поначалу я не понимала, почему, но потом воспоминания медленно, болезненно нахлынули: визит брата... его слова... мой крик, гнев, разбитое стекло, кровь...

Всё всплыло, как тёмная волна. Но сейчас мне было всё равно. Совсем.

Я не стала будить маму — она так мирно спала, даже во сне не отпуская мою ладонь. Я тихо, чтобы не потревожить её, высвободилась из её пальцев и села. Потолок казался слишком далёким, белым, безжизненным, как и я. Я просто лежала, смотрела в пустоту, ожидая утро. Я не могла уснуть. Я и не хотела. Я хотела одного... но знала, что это никогда не сбудется.

Когда небо за окном посветлело, я молча поднялась с кровати. Хромая, медленно подошла к окну. Теплый утренний ветер скользнул по моей забинтованной щеке, и я чуть прикрыла глаза. Он тронул единственное открытое место на моем лице — и в этом лёгком прикосновении было больше жизни, чем во мне самой. Я смотрела на облака — белые, пушистые, словно кто-то нарисовал их на небесах с заботой. Такие красивые… почти нереальные.

Позади что-то с грохотом упало. Я резко обернулась. У входа стояла сестра Роузи — в полном шоке, с рукой, прижатой ко рту. От звука проснулась мама. Она машинально потянулась к моей руке — но её не было. Подняв голову, она увидела меня. Несколько секунд — и она сорвалась с места, подбежала ко мне и обняла крепко-крепко, будто я могла исчезнуть прямо у неё на глазах.

— Эбби... моя Эбби... — шептала она, дрожа. Слёзы катились по её щекам. — Ты же здесь... ты жива... милая...

Я не обнимала в ответ. Только стояла. Просто стояла.

Через несколько минут в палату зашёл доктор Джоэл вместе с Роузи. Они начали осмотр, осторожно прикасаясь к моим бинтам, что-то спрашивая. Их губы шевелились, но я не слышала ни звука. Всё будто происходило в немом кино. Я просто сидела и смотрела вперёд, не реагируя. Мама держала мою ладонь, пыталась заглянуть мне в глаза, но я отводила взгляд. Я не могла… не хотела.

Вдруг дверь распахнулась с шумом. В палату вбежал папа. Взъерошенный, с тревогой на лице. Он сразу подбежал ко мне, крепко обнял, словно пытался вернуть меня из пропасти обратно. Я почувствовала, как его руки дрожали.

— Прости… прости, малышка… — его голос сорвался. — Пожалуйста… никогда больше так не делай… прошу тебя…

Я смотрела на него… и не чувствовала ничего. Только пустоту.

Брат был прав. Я — причина их боли. Их страха. Их усталости.

Может, если бы меня не было… им было бы легче. Спокойнее. Счастливее.

Может…

В палате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Только гул вентиляции, да едва слышное тиканье настенных часов нарушали это безмолвие. Доктор Джоэл, сестра Роузи, мама и папа — все они сидели вокруг моей кровати, молча, с тревожными взглядами, прикованными ко мне. Они ждали. Я знала, что в их глазах был не только страх — но и бесконечное количество вопросов. Им хотелось понять, что со мной случилось, почему я потеряла контроль. Наверное, они думают, что это было очередное проявление болезни.

И да — это из-за неё. Но не потому, что она влияет на моё тело. А потому, что она есть. Потому что она часть меня.

Я тихо прошептала:

— Доктор Джоэл...

Это было моё первое слово с тех пор, как вчера я потеряла себя. Как сорвалась. Мама с папой сразу же оживились, их лица осветились надеждой, в глазах загорелся слабый, дрожащий огонёк. Мама даже прикрыла рот рукой, будто боялась расплакаться прямо сейчас. Сестра Роузи едва сдерживала слёзы — и всё же улыбалась. Только доктор Джоэл, как всегда, оставался спокойным, собранным, как будто всё происходящее для него было частью работы, частью боли, которую он научился носить на лице, не показывая.

— Да, Эбби, — его голос был ровным, тихим, чуть ниже обычного. — Ты что-то хочешь спросить?

Я опустила глаза, с трудом сглотнула.

— Я хочу, чтобы вы с сестрой Роузи... вышли. Мне нужно поговорить с родителями. Наедине.

Секунда тишины. На их лицах появилось удивление, даже замешательство. Джоэл обменялся быстрым взглядом с Роузи, но ничего не сказал.

— Конечно. Если ты так хочешь, — кивнул он. — Роузи?

Она молча кивнула и направилась за ним к двери. Прежде чем выйти, она ещё раз взглянула на меня. В её глазах была тихая тревога… но и уважение к моему выбору.

Дверь за ними закрылась.

Мама вытерла слёзы, словно пыталась стереть с лица следы страха и усталости. Улыбнулась — натянуто, вымученно.

— О чём ты хотела поговорить, солнышко? — прошептала она, беря меня за руку.

Папа сел ближе и положил ладонь на мою. Его пальцы были тёплыми, крепкими… такими родными. Я вздрогнула и медленно отдёрнула руки. Их лица изменились — в них вспыхнула тревога, растерянность. Папа чуть наклонился:

— Что случилось, милая?

— У меня есть... просьба, — произнесла я, глядя в окно, избегая их взгляда.

— Конечно, доченька. Я выполню всё, что ты скажешь, — тихо проговорил папа, гладя меня по голове, как в детстве.

— Да, родная. — Мама с трудом сдерживала дрожь в голосе. — Только скажи. Мы сделаем всё.

Я сделала глубокий вдох.

— Я хочу... чтобы вы больше не приходили сюда.

Тишина. Наступила такая тишина, что казалось, палата опустела.

На миг никто не двигался, не дышал. Я услышала, как у мамы перехватило горло. Её рука застыла на краю кровати, дрожащая. Папа резко выпрямился, как будто мои слова ударили его в грудь.

И всё же... я ничего не чувствовала. Абсолютно.

Ни облегчения. Ни боли. Ни стыда.

Будто внутри снова включилась та пугающая пустота, когда в прошлый раз исчез слух.

Ничего...

Я просто не хотела больше видеть, как они страдают. Не хотела быть причиной их боли.

— Уходите… — прошептала я почти беззвучно, но в этой тишине каждое слово отозвалось, как удар.

Мама и папа замерли. Они переглянулись, будто надеясь, что ослышались, будто я сказала что-то другое. В их взглядах была надежда… и страх.

— Милая, ты… что ты хотела сказать? Наверное, мы тебя неправильно поняли… — с натянутой улыбкой проговорил папа, и я услышала, как дрожит его голос.

— Эбби… — прошептала мама, делая шаг ко мне. — Повтори, пожалуйста… что ты сказала?

Я посмотрела им прямо в глаза — холодно, пусто, так, как только может смотреть человек, в котором больше не осталось сил чувствовать.

— Я сказала: уйдите… Пожалуйста.

Мама похолодела на месте. В её глазах мелькнуло столько боли, что я на мгновение сжала простынь под пальцами, чтобы не закричать.

— Зачем ты это говоришь? Что случилось? Мы… мы сделали что-то не так? — голос мамы срывался. Она медленно подошла ближе, словно к дикому зверю, который в любую секунду может сорваться с цепи.

— Ты… ты, наверное, злишься на нас… — сказал папа, слабо улыбаясь. — За то, что мы не пришли вчера. Прости, милая… Обещаю, мы больше никогда не пропустим… Мы всегда будем рядом…

— УХОДИТЕ! УХОДИТЕ! — закричала я, срываясь. Я толкала их прочь, руки дрожали, сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вырвется из груди. — Уйдите! Я не хочу вас видеть! Больше никогда!

Мама разрыдалась, схватила меня за плечи, пытаясь обнять, прижать к себе, как в детстве, когда я боялась темноты.

— Эбби… что с тобой?.. Прости нас… пожалуйста, прости… — умоляла она, ее руки дрожали, как и губы. Я видела, как она ломается — прямо передо мной, в моих руках.

— Прости нас… ты же знаешь… мама любит тебя… — срывающимся голосом шептала она.

Папа сжал кулаки. Я видела, как он отворачивается, стирает слезу со щеки — тот самый сильный папа, что никогда не показывал слабость.

Я видела всё это… и всё равно не могла остановиться. Они заслуживали свободы. Я была тем, кто их удерживал.

— Уходите! Не приходите больше! Не хочу! НЕ ХОЧУ! Я больше не хочу вас видеть!

Я сорвалась на крик. Моя грудь сжималась от боли, но я не позволяла себе сломаться. Я должна была завершить то, что начала.

В этот момент распахнулась дверь палаты — доктор Джоэл и сестра Роузи вбежали внутрь, услышав крики. Роузи быстро подбежала ко мне, обняла, пыталась удержать, гладила по спине и прижимала к себе.

— Эбби, дыши… Всё хорошо… Мы рядом… ты в безопасности…

Я больше не слышала, что они говорили. Всё звучало как сквозь воду, и только мои собственные мысли били в висках:

Почему?.. Почему он винит меня?.. Я не хотела этой болезни...

Я не хотела быть причиной боли…

Я просто хочу быть с ними...

Просто хочу быть с ними…

«Боль и печаль заполнили каждый уголок моей души.»

Глава 10. Теплые чувства подруг.

Прошло ещё пару дней. Родители больше не пытались со мной говорить. Они просто приходили, садились в палате и молча наблюдали за мной издалека. Им, казалось, уже хватало и того, что я позволила им быть рядом.

А я… Я чувствовала себя ужасной дочерью.

Но если я вновь позволю себе слабость — если снова начну говорить с ними, улыбаться, вести себя как прежде — они опять начнут винить себя. Будут изводить себя мыслями, что допустили ошибку.

Нет… Лучше пусть они меня ненавидят. Лучше так. Пусть уйдут… пусть забудут… и больше не страдают.

Я сидела у окна, обхватив колени руками, и смотрела на больничный двор. Там, среди деревьев и аккуратных скамеек, неспешно прогуливались такие же пациенты, как я. Кто-то из них, возможно, выздоровеет, проживёт долгую, счастливую жизнь. А кто-то… как я. Как Сильвия. Мы знаем, что нам отмерено не так много времени.

В палате было тихо. Только приглушённый гул больничного коридора и редкие щелчки капельниц нарушали эту тишину.

Вдруг рядом со мной возникла Сильвия. Она не шумела, не спешила — просто подошла, и остановилась, не зная, с чего начать.

–Эбби... – её голос был едва слышен, как будто она боялась спугнуть меня. –Ты… ты в порядке?

Я обернулась. Медленно, с натянутой улыбкой.

–Да, всё хорошо. – сказала я, стараясь звучать бодро. –Ты хотела поговорить?

Она замялась, слегка поёрзала на месте, словно сомневалась, стоит ли.

–Помнишь, мы хотели посмотреть тот фильм? Хочешь сейчас?

Я кивнула.

–Я не против.

Я подалась немного в сторону, освобождая ей место на кровати. Она села рядом, достала телефон и включила фильм. Потом несмело прижалась ко мне плечом. Это прикосновение было для меня как шепот: "Я здесь. Я рядом. Не бойся. Я не уйду."

Фильм был лёгкий, тёплый — комедия о мальчике, влюблённом в девочку. Ради неё он записался в кружок карате, чтобы быть ближе, стать лучше. Мы обе смотрели с тихим интересом, и я поймала себя на мысли — я давно не чувствовала себя настолько живой. Словно на пару часов забыла, что сижу в больничной палате.

–Я бы тоже хотела, чтобы в меня кто-нибудь влюбился… – неожиданно прошептала Сильвия.

Я взглянула на неё, улыбнулась.

–Да в тебя легко можно влюбиться.

Она криво усмехнулась, глядя в экран.

–Сомневаюсь. Мальчикам не нравятся девочки без волос. Им нравятся такие, как ты. С красивыми волосами…

Я молча посмотрела на её лицо.

–Ты красива, Сильвия. Даже без волос. У тебя удивительно красивые глаза. Многим мальчикам нравятся именно глаза. А потом уже всё остальное… Помнишь? В фильме он влюбился в глаза героини.

Она перевела взгляд на меня, немного растерянная.

–Ты правда так думаешь?

–Да. Ты красивая. Такая, какая ты есть. Без маски.

Сильвия рассмеялась — по-настоящему, звонко, тепло. Я вздрогнула, услышав её смех. Такой живой, искренний. Почти забытый звук. Я уже тянулась спросить, что её так развеселило, как она вдруг сказала:

–Вот она. Та Эбби, которую я люблю. Весёлая, тёплая. Настоящая. Мне нравится такая ты… а не та, которая только грустит.

Я усмехнулась.

–Я всегда такая… просто… немного уставшая.

–Да, ты всегда такая. Просто иногда забываешь об этом. – Сильвия подмигнула мне, поддразнивая.

Мы рассмеялись вместе. В голос, как раньше. Я закрыла глаза, чувствуя, как с плеч спадает какая-то тяжесть. Как будто на мгновение стало легче дышать. Как будто тьма внутри рассеялась, хоть и ненадолго.

Некоторое время мы просто сидели, прижавшись друг к другу, и молча смотрели фильм. Экран мягко светился в полумраке палаты, освещая наши лица. За окном ветер тихо гудел в ветвях деревьев, где-то вдалеке хлопала дверь, а по коридору проехала каталка. Всё было будто в тумане. Я старалась не думать — просто быть здесь, рядом с Сильвией, в этой хрупкой тишине, где хоть на мгновение становилось легче.

Но Сильвия нарушила молчание.

— Эбби... — её голос был осторожным, почти шепотом. — Можешь рассказать, почему ты так себя ведешь в последние дни?..

Она отвела взгляд. — Я понимаю, тебе, наверное, тяжело об этом говорить… Но мне больно видеть, как ты мучаешься. Я рядом. И хочу понять.

Я замерла. Внутри меня вспыхнул вихрь. Сотни мыслей, как рваные страницы, закружились в голове. Я должна рассказать? Рассказать, что сказал брат? Что он, возможно, прав? Что я действительно стала обузой для семьи?

Но если скажу… разве это что-то изменит?

Я испугалась. Не за себя. А за то, что если проговорю вслух — это станет правдой.

— Я не хочу об этом говорить… — прошептала я.

— Хорошо, — Сильвия кивнула, не настаивая. — Если не хочешь — не надо.

Но спустя паузу добавила:

— Только… пожалуйста, перестань себя мучить. И не отталкивай родителей. Они просто хотят быть рядом. Не для того, чтобы жалеть тебя. А чтобы любить.

Её слова задели во мне что-то очень хрупкое.

Я опустила глаза, сжала пальцы в одеяло. Почему я всё усложняю? Почему не могу просто быть с ними? Почему причиняю боль тем, кто меня любит?..

Я боюсь.

Боюсь, что брат был прав. Что они действительно несут эту боль изо дня в день только потому, что у них родилась я. Что, если я никогда не выздоровею? Если вся моя жизнь будет цепью страданий — не только для меня, но и для них?..

Я не хочу, чтобы они угасали вместе со мной. Пусть лучше забывают, пусть живут дальше… Пусть даже ненавидят меня, но живут.

— Я знаю, что поступаю неправильно… — тихо произнесла я, глядя прямо в глаза Сильвии. — Но что я могу сделать?

Сильвия немного усмехнулась.

— Ну, для начала — перестань крушить палату. Тут, говорят, ремонт недешёвый. — Она подмигнула, и я слабо улыбнулась.

Затем посерьёзнела:

— А лучше — поговори с родителями. Позволь им быть рядом. Мама каждый раз уходит с опухшими глазами… Знаешь, боль легче, когда её делишь. А ты просто… отталкиваешь всех, как будто хочешь остаться одна с этой болью.

Я задумалась. А разве не этого я хотела? Быть одна, чтобы никто не страдал вместе со мной?

Но теперь… я видела их глаза. Мамины дрожащие руки. Папу, который впервые выглядел таким уставшим. Они ведь уже страдают. Даже сильнее, чем если бы я просто впустила их.

— Послушай, Эбби, — продолжила Сильвия, — я не знаю, через что ты проходишь, ты не хочешь говорить, и я не заставляю… Но как подруга, как человек, который сам совершал такую же ошибку… прошу тебя: не отталкивай близких. Когда всё рушится — именно они остаются. И ты этого заслуживаешь. Просто поверь.

Я слабо кивнула.

— Хорошо…

Что я могла ответить? Она была права. Я всё испортила. И, возможно, пора перестать винить себя за всё. Может, брат был зол. Может, он тоже сломался, просто не знал, как справиться. Но мама и папа… они всё ещё рядом. Несмотря ни на что.

Я не должна их терять.

После этих слов, мы молча продолжили смотреть фильм. Он шёл до самого конца, но я почти не следила за сюжетом — слишком многое происходило внутри.

А потом… мы ещё немного болтали. И смеялись.

И в этом смехе я вновь почувствовала — я не одна. И пока рядом Сильвия, пока родители всё ещё приходят… может, у меня ещё есть шанс.

— Давай в следующий раз посмотрим этот фильм, — предложила Сильвия, показав экран телефона. На нём было изображение красивое письмо на фоне моря, а вверху — название: «7 писем».

— Хорошо, — кивнула я с улыбкой. — Обязательно.

Я старалась, чтобы мой голос звучал естественно, но внутри… внутри всё сжималось.

Как только Сильвия отвернулась, я опустила взгляд. Что-то не так. Совсем не так. Я больше не чувствовала своих ног. Не просто покалывание или слабость, как бывало раньше — полное онемение. Словно мои ноги исчезли, стали чужими, бесплотными, как будто их отрезали от моего тела.

Я попыталась пошевелить пальцами ног — ничего. Прислушалась к себе — пустота.

Нет. Нет-нет-нет… только не снова…

Паника росла внутри, подбираясь к горлу. Грудь сжалась, дыхание стало прерывистым, но я заставила себя улыбнуться. Не сейчас. Сильвия сидела рядом. Она смотрела на меня с тёплой, немного усталой улыбкой, и я не могла разрушить этот короткий момент покоя.

Это ведь уже бывало.

С глазами. С ушами. Это пройдёт. Должно пройти.

Просто временно. Временно. Я снова буду ходить… я обязательно буду ходить…

Я обманула себя. Но в этот момент — хотела верить.

Скоро за окном совсем стемнело. Комната погрузилась в мягкую синеву ночника, стены будто стали ближе, давя своей тишиной. Сильвия пожелала мне спокойной ночи, зевнула и укрылась одеялом с головой, тихонько повернувшись к стене.

— Спокойной ночи… — прошептала я в ответ.

Она не услышала. Уже спала.

И тогда... я позволила себе быть слабой.

Я смотрела в потолок, стиснув зубы. Слёзы подступали к глазам, но я всё ещё молчала. Потянулась рукой к ногам — ощутила ткань простыни, но ничего под ней. Ни тепла, ни движения, ни сопротивления. Как будто ноги были призрачными. Слишком лёгкими. Не настоящими.

— Почему? — вырвался из меня беззвучный вопрос, как мольба, обращённая в темноту. — Почему опять? Почему со мной?

Я дрожала. Тело мелко трясло, дыхание сбилось. Я боялась. Боялась так, как ещё никогда. Не смерти. А этого...

Жить, будто по кусочкам исчезаешь.

Медленно, неотвратимо.

Я зажала рот рукой, чтобы не выдать себя. Не хотелось, чтобы кто-то услышал. Ни Сильвия, ни медсёстры. Никто.

Сильвия… Она ведь только что улыбалась мне. Только что я смеялась с ней, как будто всё нормально. Если она узнает, она запаникует. Начнёт звать врачей, бежать за мамой…

А я не хочу… я не хочу снова быть обузой.

Слёзы текли по щекам — горячие, колючие. Я сжалась в комок, насколько позволяли бинты и простыни. Шептала в подушку:

— Ненавижу тебя…

Сама не понимала, к кому обращаюсь. Но знала: это болезнь. Она отнимает у меня всё — силу, голос, свободу… жизнь.

Я ненавижу её.

Ненавижу.

Но больше всего… я боялась, что завтра проснусь — и всё станет только хуже.

«Мои страхи поедают меня изнутри.»

Глава 11. То что не отнять.

Скоро, очень скоро… ещё немного…

Утром я снова чувствовала свои ноги.

Никакого чуда. Просто… опять вернулось. Как это бывало раньше.

Сначала — лёгкое покалывание в пальцах. Затем — тепло. Я боялась пошевелиться, вдруг это иллюзия… но нет. Я медленно приподнялась и опустила ноги с кровати. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели, но я всё же встала. Шатко, осторожно — как младенец, что делает первые шаги.

Я прошлась вокруг кровати. Один шаг. Второй. Мир не рухнул. Мои ноги двигались, и я снова могла их чувствовать. Хотелось кричать от радости, прыгать, смеяться — но я боялась спугнуть это чудо. Я просто ходила кругами, проверяя, что это не сон.

В этот момент зашевелилась Сильвия. Её растрёпанные волосы прилипли к щеке, глаза всё ещё сонные.

— Что ты делаешь? — пробормотала она, зевая, подходя ко мне.

— Н-ничего, — быстро ответила я и начала притворно тянуться, будто делаю утреннюю зарядку. — Просто решила немного размяться.

— А… ясно, — она неуверенно встала рядом, едва удерживаясь на ногах. — Раз-раз… раз-два-три…

Мы вдвоём делали кривоватые, неуклюжие движения, стараясь не рассмеяться. Было легко и весело, как будто ночь со всеми её страхами никогда и не существовала.

Внезапно открылась дверь. В палату вошли сестра Роузи и мои родители.

Их шаги были тихими, настороженными, взгляды — тревожными. Мама будто боялась дышать громко, а папа держался чуть позади, будто не решался подойти. Даже Роузи смотрела на меня со сдержанным ожиданием, словно любое неверное движение могло всё разрушить.

Я остановилась. Глубоко вдохнула.

И... приблизилась к маме.

Медленно, шаг за шагом — как тогда, когда заново училась ходить. Я взяла её за руку. Она вздрогнула, но не отпрянула. Я улыбнулась — широко, по-настоящему, впервые за столько дней.

Мама моргнула. А потом… обняла меня. С такой силой, будто боялась, что я исчезну.

— Эбби… моя девочка… моя хорошая… — сквозь всхлипы шептала она. Голос дрожал, плечи тряслись от рыданий.

Я обняла её в ответ, крепко, всем телом, зарывшись в её волосы. Почувствовала, как подошёл папа. Он не сказал ни слова — просто обнял нас обеих, прижав нас к себе, словно старался вернуть утраченное тепло всем сердцем. Я чувствовала их дыхание, дрожь их тел, теплоту, что заполняла меня изнутри, как будто возвращалась утраченная часть меня.

Все, кто был в палате — Сильвия, сестра Роузи, даже другие пациенты — смотрели на нас в тишине. В их взглядах было что-то большее, чем просто любопытство — понимание, сострадание, и, возможно, надежда.

А я…

Я стояла в этом объятии и чувствовала, как что-то ломается и оттаивает внутри меня. Это было… невыразимо хорошо. Как будто впервые за долгое время я снова дышу.

После теплых, дрожащих от слёз объятий, ближе к обеду в палату вошёл папа. Его взгляд метался, будто он всё ещё сомневался — можно ли подойти. Но я сама поднялась и обняла его, прижавшись крепко, чтобы показать: я больше не собираюсь отталкивать их. Он замер, потом осторожно обнял меня в ответ, как будто боялся спугнуть это перемирие. Его плечи задрожали, и я почувствовала, как он выдохнул с облегчением, пряча лицо в моих волосах.

– Ты снова с нами... – прошептал он, голос у него был хриплым, но он улыбался — впервые за долгое время — искренне, по-настоящему. Радостной, отцовской улыбкой.

---

Через несколько минут мы уже сидели вместе — мама, папа, я и Сильвия — за небольшим столиком у окна. Пахло свежей выпечкой, тёплым тестом, сыром, специями — всё, что папа успел купить по пути. Он принёс домашнюю еду: тёплые пирожки с картошкой, запечённые котлеты, салат в контейнере и, конечно, большую коробку пиццы, как когда-то давно, когда мы устраивали семейные вечера перед телевизором.

Мама всё утро хотела вернуться домой, чтобы сама приготовить мне обед — как всегда. Но я покачала головой, не отпуская её руку. Она не стала настаивать. Просто кивнула, улыбнулась с облегчением и тут же позвонила папе.

Мы ели молча, но это молчание было наполнено смыслом. Не пустота — а тишина тепла. Слов не нужно, когда за тебя говорит каждый взгляд, каждое движение, каждый кусочек, аккуратно выложенный на тарелку.

Мама с нежностью вытирала мне уголки губ салфеткой, папа подкладывал кусочки пиццы, выбирая те, где больше сыра. Сильвия хрустела корочками и строила рожицы, чтобы рассмешить меня.

И я смеялась. Я по-настоящему смеялась.

После обеда мы ещё немного посидели, будто боялись, что как только встанем — всё это исчезнет. Мама начала собирать пустые контейнеры, аккуратно сложив салфетки. Папа рассказал, как по дороге в больницу попал в маленькую пробку, потому что по улице шёл какой-то школьный парад. Он описывал, как девочка в форме духового оркестра случайно уронила барабан, и как мальчик рядом едва не оступился от неожиданности. Говорил он спокойно, но с улыбкой. А мама смеялась негромко — не потому что это было смешно, а потому что голос папы был живой.

Я не смеялась, но... я улыбнулась. Маленькой, почти невидимой улыбкой — но она была настоящей.

Мои пальцы медленно, будто с опаской, легли на мамино запястье. Я чуть крепче сжала её руку. Она взглянула на меня — в её глазах были слёзы, но она не плакала. Просто гладила меня большим пальцем по ладони, будто боясь, что всё это — сон.

Сильвия всё это время тихо сидела рядом, немного в стороне, но с той же заботой и вниманием, с которой она всегда была. Я заметила, как она украдкой вытирала уголки глаз, и сделала вид, что не замечаю. Она ненавидела плакать при других.

---

Ближе к вечеру стало чуть напряжённее. Мама с папой начали шепотом обсуждать что-то у окна. Я слышала их голоса, и в них снова проскальзывали тревога и усталость. Видимо, решали, стоит ли им остаться на ночь. Я отвернулась к окну, не вмешиваясь. Понимала: им нужно думать, как быть дальше. Я не сердилась. Впервые — не сердилась.

– Тебе лучше? – тихо спросила Сильвия, подойдя ко мне.

– Да, немного... – ответила я. Мой голос звучал слабо, но честно.

– Если хочешь — могу остаться у тебя. Ночью. – предложила она. – Или... позвать сестру Роузи.

Я покачала головой.

– Нет, всё в порядке. Просто останься пока здесь. До вечера.

– Хорошо, – кивнула она. – Как скажешь.

Мы вместе легли на кровать, укрывшись тонким одеялом. Телевизор работал без звука. На экране кто-то готовил пасту, камера медленно скользила по кипящей воде. Я смотрела на это рассеянно, больше слушая, как дышит Сильвия. Она лежала рядом, закрыв глаза, но я знала — не спала.

Иногда папа бросал на меня взгляд — такой, как будто боялся, что я исчезну. А мама тихо спросила у сестры Роузи, можно ли завтра принести мои любимые яблочный пирог. Роузи разрешила, и я снова улыбнулась.

Это был первый вечер за долгое время, когда я не боялась ночи. Ночь не казалась ловушкой, не была больше врагом. Я чувствовала, что, может быть, совсем может быть… мне станет легче.

Но я ошиблась.

Ночью... я снова их услышала.

Шепот.

Тонкий, колючий, как ветер сквозь трещины в стекле.

Голоса. Они не кричали — наоборот, говорили так тихо, что от этого становилось страшнее. Словно они прятались где-то у самой границы моего сознания, в той тени, куда не достают слова других людей.

«Ты не выздоровеешь...»

«Ты — бремя...»

«Твоя болезнь сильнее тебя...»

Я лежала, не шевелясь, будто тело мое превратилось в камень, а сердце забилось чаще, глуше, глухо — как удары в закрытую дверь.

Пот стекал по спине, под мышками, по вискам. Простыня прилипла к телу. Я моргнула, и глаза сразу наполнились мутным светом луны, проникающим сквозь занавеску. Мне стало холодно, но в груди было душно.

Я ворочалась, прижималась к подушке, но они не исчезали. Голоса. Тихие, обволакивающие.

Я резко села, выдохнув — будто вынырнула из глубины. Рядом Сильвия спала, тихо посапывая, прижавшись к подушке щекой. Ее дыхание было ровным, спокойным. Я не посмела её будить.

Мои ноги дрожали, но не от болезни — от страха. Я встала. Пол был холодным, кафель приятно остужал ступни. Тихо, почти на цыпочках, я подошла к окну и медленно отодвинула плотную штору.

Небо было удивительно ясным.

Глубоким, бездонным.

И в этой темной бездне звезды будто вспыхивали от самой боли — будто кто-то зажигал их одну за другой специально для таких, как я.

Я подняла голову и сразу заметила Большую Медведицу.

Мама показывала мне её, говорила, что это ковш, и что если провести линию от двух крайних звёзд — можно найти Полярную. Тогда мне казалось, что это волшебство. Сейчас — просто звезда, которой кто-то однажды дал имя.

Но я всё равно смотрела.

Смотрела — и думала.

О тех, кто, возможно, в этот самый миг глядит в небо, как и я. Может, кто-то сейчас стоит у своего окна, или лежит на крыше, или идёт по улице — просто чтобы полюбоваться звёздами. Не из-за страха. Не из-за боли. Не потому, что проснулся от кошмара или голосов. А просто потому, что звёзды прекрасны.

И я... я мечтала.

Мечтала, что ещё много раз смогу увидеть это небо.

Что болезнь не заберёт у меня эти мгновения.

Что я смогу дышать ночным воздухом, чувствовать ветер на лице, дрожь в груди, когда смотришь на далёкий космос и вдруг понимаешь, как много всего ещё впереди.

Может, всё это и наивно...

Может, и глупо мечтать в такую ночь — после всего, что я сказала, что сделала.

Но я всё равно мечтала.

Потому что эти звезды были — и я была.

Живая. Здесь. Сейчас.

И может быть… может быть, этого достаточно, чтобы продолжать.

«Может быть, мои надежды и мечты окажутся пустыми. Возможно, именно к этому всё и ведёт.»

Глава 12. Тепло наших душ.

Прошло уже почти пять месяцев с тех пор, как я оказалась в этой больнице. Через две недели и три дня у меня день рождения — странно, что я помню это. Слишком многое случилось за это время.

После той ужасной ссоры с братом, после дней, наполненных криками и слезами, когда я прогоняла родителей, и после душевного разговора с Сильвией прошло пять дней. За это время мне удалось восстановить с родителями хоть какую-то связь. Мы снова разговариваем, улыбаемся друг другу — иногда с натянутой теплотой, но хотя бы так. Я стараюсь не отталкивать их. Я знаю, как сильно их ранила.

Но болезнь… она не отступает. Наоборот — с каждым днём она словно становится всё наглее, всё ближе. Я всё чаще теряю контроль над собственным телом: то перестаю слышать, то не чувствую рук или ног, то перед глазами будто опускается чёрный туман. Кашель стал хуже. Теперь почти каждый раз на платке остаются следы крови. Мне постоянно хочется спать, голова тяжелеет, тело не слушается, и я всё чаще чувствую, как будто проваливаюсь сквозь своё же тело.

Доктор Джоэл всё так же уходит в разговоры с родителями за пределами палаты. Я уже перестала надеяться услышать от него хоть слово правды. Он говорит шёпотом, не смотрит мне в глаза, и каждый раз, когда он выходит после этих разговоров, мама и папа выглядят всё хуже — словно с них снимают по кусочку сил. Улыбки стали редкостью. Всё чаще я вижу на их лицах страх, который они отчаянно пытаются скрыть.

Мне страшно. Страшно оттого, что никто не знает, что со мной происходит. Страшно оттого, что, возможно, я действительно умираю, и никто не хочет мне этого сказать. Осталось только молиться. Хотя я не знаю, кому.

Я потянулась к пульту и включила телевизор. Он был новым — родители заменили почти всё после той истерики, что я устроила в палате. Я сломала тогда всё: мебель, окна, экран — даже себя. Они оплатили ремонт, купили новый телевизор, заменили стол и даже жалюзи. Мне стыдно. Горько и жгуче стыдно. Я бы отдала всё, чтобы вернуть ту минуту назад, остановить себя, не разрушить всё вокруг… Но слова брата были слишком… больными. Он произнёс вслух то, чего я сама боялась больше всего: что я — сама моя болезнь — причиняю боль тем, кого люблю.

На экране шли новости. Я включила их просто чтобы хоть немного почувствовать, что мир всё ещё движется — что есть что-то за пределами этих белых стен и запаха медикаментов.

В кадре был президент. Он говорил торжественно и напряжённо. Я не сразу поняла, о чём речь — мысли путались, и голос его звучал будто сквозь вату. Но потом я услышала название: Silverwood. Серебряный лес… знакомое имя. Город, о котором я слышала раньше. И сегодня он вновь на устах. Президент говорил о какой-то катастрофе, о панике, о государственным расследование… Что-то страшное случилось. Но я не стала слушать дальше. Просто переключила канал. Мне не нужно ещё больше тревоги, чем я уже ношу внутри. Я хотела, хоть на мгновение, забыть обо всём этом.

Я откинулась на подушки, закуталась в одеяло и смотрела в экран.

Я сидела на кровати в тишине, кутаясь в тёплый плед, и глядела в потолок. Палата сегодня казалась особенно пустой — слишком тихо, слишком гулко. Сильвия уехала домой на день — её родители настояли, чтобы она провела с ними хотя бы вечер. Я понимаю... но всё равно хотелось, чтобы она была рядом. Без неё воздух казался тяжёлым, а тишина — глухой. Мне не хватало её спокойствия, её добрых глаз, её тихого, но искреннего смеха.

Я встала, медленно подошла к окну. За мутным стеклом жизнь шла своим чередом. Внизу у входа в больницу кто-то обнимал пожилую женщину —, видимо, мама выздоровела. Двое детей держались за руки и с интересом разглядывали огромный плакат у входа. Кто-то ждал своей очереди, кто-то спешил прочь. Медсестры, вечно куда-то бегущие, пациенты в халатах, посетители с цветами и пакетами. Бесконечный круговорот людей.

Я смотрела на них и думала: как же огромен мир, сколько жизней проходит мимо моего окна каждый день… Кто-то сегодня впервые стал отцом, кто-то потерял близкого. Кто-то вышел из кабинета врача с надеждой, а кто-то — с обречённостью. Кто-то сегодня впервые влюбился. А кто-то больше не сможет любить. Для кого-то этот день — как праздник, а для кого-то — пустая, невыносимая боль.

И я... я всего лишь одна из сотен, тысяч, миллионов. И мой день ничем не отличается. Я жду родителей. Мы поговорим, посмеёмся, они привезут что-то вкусное. Мы проведём несколько часов вместе, они обнимут меня, пообещают вернуться завтра. Я снова останусь одна. Завтра всё повторится. И послезавтра. С каждым днём мои краски тускнеют. Этот мир — он медленно ускользает от меня, и я будто смотрю на него сквозь стекло — близко, но не могу дотронуться.

Внезапно раздался скрип двери. Я обернулась. Всё как всегда.

Мама вошла первой — её лицо светилось радостью, будто бы она изо всех сил старалась спрятать усталость. Папа чуть задержался в проёме, держа в руках что-то большое и пушистое. Сладкая вата. Розовая, словно облачко. Он протянул её мне, улыбаясь немного виновато, как будто хотел сказать: "Я знаю, что это не решит всё, но пусть хоть это скрасит тебе день."

Я улыбнулась, взяла вату и медленно подошла к маме. Она уже раскрывала руки, чтобы заключить меня в объятия. И я позволила. Просто прижалась к ней, почувствовав родной запах — мамины духи, что пахли ландышами и заботой. На секунду я снова была маленькой девочкой, которой не нужно ни о чём думать, лишь быть рядом с мамой.

Папа положил руку мне на плечо. Его ладонь была тёплой и немного дрожащей. Мы стояли так втроём, просто обнимались, и больше ничего не нужно было говорить.

Всё повторяется. Но в этот раз... мне хотелось, чтобы это повторялось чуть дольше. Чтобы этот момент длился вечность.

Я просто хочу выздороветь. Просто жить.

---

После сладкой ваты и объятий, мы ненадолго уселись на кровать, переглядываясь и улыбаясь. Казалось, что что-то между нами постепенно заживало. Тишину нарушил папа, хитро заглянув в свою сумку.

— Ну что ж, дамы, — торжественно произнёс он, — я кое-что принёс… кое-что, чего в палате точно не ждали!

— Только не ещё одну вату… — усмехнулась мама, закатывая глаза.

— Почти. Но лучше! — Он достал из сумки небольшую игровую приставку. — Та-дааам!

— Что? — Я рассмеялась. — Это же твоя старая приставка, с тех времён, когда ты ещё волосы расчёсывал!

— Хей! — Папа сделал обиженное лицо. — Это было модно! Я вообще был иконой стиля!

— Конечно, особенно с теми штанами в ромбик, — подколола мама, смеясь.

Мы начали подключать приставку к маленькому телевизору в палате — тот самый, который заменили после моего "приступа". Кабели, вилки, попытки найти правильный канал — всё это превратилось в небольшую возню, в которой мы снова чувствовали себя семьёй. Папа чуть не уронил телевизор, когда пытался поправить антенну, и мама с испугом воскликнула:

— Только не снова! Он нас разорит, если Эбби решит ещё раз пультом в него запустить!

— Я же сказала: больше не крушу, только играю, — хихикнула я, усаживаясь с геймпадом в руках.

Мы выбрали кооперативную игру — весёлую, с цветастыми персонажами и безумными уровнями. Я играла с папой в команде, и, к удивлению, он оказался не так уж плох, хотя порой путал свою фигурку с врагами.

— Пап, ты опять выкинул меня с платформы! — воскликнула я.

— Я? Это ты на меня прыгнула! — оправдывался он. — Я защищал нашу базу от... этого грибного монстра!

— Это наш союзник, пап! — засмеялась я, чуть не уронив геймпад от смеха.

Мама сидела в кресле рядом, наблюдая за нами с чашкой чая в руках. Она смотрела, как мы смеёмся, спорим, соревнуемся, и в её глазах было что-то светлое, почти детское. В какой-то момент она даже начала подсказывать, куда идти и какие кнопки жать.

— Нет-нет, вон туда, вправо! — кричала она. — Эбби, прыгай на облако! Это бонусный уровень!

— Мам, ты становишься настоящим тренером! — смеясь, крикнул папа. — Мы уже не команда, мы — спортивная династия!

Игры длились, пока не пришло время обеда. Папа достал из сумки ароматные контейнеры с домашней едой: тёплое картофельное пюре, запечённые куриные ножки, свежий салат с овощами и мамины фирменные сырники. А ещё — два кусочка пирога с вишней. Всё пахло уютом и домом.

— Всё, пауза. Это же пир... — сказал папа, садясь рядом.

Мы ели и смеялись. Я впервые за долгое время чувствовала лёгкость. Не боль, не усталость, не страх… а настоящее веселье. Мы подшучивали друг над другом, рассказывали истории, мама вспоминала, как я в детстве прятала овощи под подушкой, а папа — как однажды проиграл мне в ту самую приставку и целый день мыл посуду.

После сытного обеда мы, как настоящая семья, устроились перед телевизором. Папа перебирал каналы, пока не наткнулся на семейную комедию. Фильм рассказывал о странной, но очень дружной семье, которая решила отправиться в путешествие по всей стране. Но вместо гладкой дороги у них всё шло наперекосяк — сломанная машина, потерянный багаж, ночёвки в самых нелепых местах, один раз даже с козой в палатке. Мы смеялись, как будто это были мы — втиснутые в машину, спорящие, поющие, заблудившиеся, но вместе.

— Вот папа точно бы так колесо менял! — хихикала я, показывая на экран, где герой фильма с глупым выражением лица боролся с домкратом.

— Ха! А ты бы как героиня — закатила глаза и сказала: «Скорее бы это закончилось!» — подколол меня папа.

— А я была бы той, что всё держит на себе, — улыбнулась мама. — Угадайте, кто обычно держит паспорт, билеты и аптечку?

— И настроение, — добавила я, нежно глядя на неё.

Мы смеялись, комментировали сцены, перекликались с экранными героями, как будто это был не просто фильм, а отражение нашей жизни, только чуть-чуть сумасброднее.

Когда фильм закончился, за окном уже медленно сгущались сумерки. День незаметно перетёк в вечер, и в палате стало уютно и тихо. Мама взяла из сумки книгу — толстую, в яркой обложке с драконом на фоне замка. Это была та самая фэнтези, которую папа недавно купил мне по дороге в больницу.

— Хочешь, почитаем? — спросила она, садясь рядом на кровать.

Я кивнула. Она улеглась рядом, поправила подушку под моей спиной, укрыла нас пледом и открыла книгу. Её голос был спокойным, чуть шепчущим, будто бы сказка оживала прямо между строк. Волшебные земли, отважные герои, древние тайны… Всё это уносило меня далеко за пределы больничных стен, туда, где не было капельниц, анализов и бесконечных обследований.

Папа сидел в кресле рядом, наблюдая за нами. Он не читал, не мешал, просто смотрел, как мама бережно обнимает меня одной рукой, держит книгу другой и рассказывает о мире магии и света. Его глаза светились тем редким выражением, которое бывает у человека, который боится потерять, но пока просто любит.

Я чувствовала всё: её дыхание рядом, тепло её тела, сильную, но ласковую руку отца на моей ноге, их взгляды, в которых было столько любви, сколько, наверное, не вмещает всё небо. Я не говорила ничего. Я просто позволяла себе быть рядом с ними, слушать, чувствовать, быть дочерью — любимой, родной, живой.

И где-то посреди сказочной главы, посреди слов про древнее пророчество, я незаметно закрыла глаза. Я заснула, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Всё было правильно. Именно так. Именно здесь. С ними.

«Пусть ночь снова принесёт мне голоса или страх — в этот момент я спала, как ребёнок, влюблённый в свою семью.»

Глава 13. Сны и страхи.

Вокруг — кромешная тьма. Бездна. Ни звука, ни дыхания, ни жизни.

Эта тьма была не просто мраком — она ощущалась, как живое существо, как хищник. Она дышала, пульсировала, затягивала, как черная дыра, которая поглощает не только свет, но и само ощущение реальности. Там, в этой безбрежной пустоте, угасала звезда — Эбигейл. Одинокая, дрожащая, окружённая тьмой, готовая быть проглоченной без сожаления и следа.

– Г-где я?.. – сдавленно прошептала она, её голос утонул в беззвучной пустоте.

Эбби открыла глаза, но будто бы не открывала вовсе — кругом было по-прежнему темно. Холодно. Мороз лизал её кожу, пробираясь под одежду. Казалось, сам воздух был соткан из страха и льда. Ни потолка, ни пола, ни горизонта — только она, и эта вязкая темнота.

Она села, трясясь от ужаса и холода. Сердце билось в груди, как пойманная птица.

Медленно она поднялась на ноги. Прислушалась. Тишина. Тьма была абсолютной — она не видела даже своих рук, как будто потеряла тело, растворилась в неизвестности. И всё же — страх был настоящим. Осязаемым.

– Ау… э-эй… т-тут есть кто-нибудь?.. – голос её дрожал, срывался, эхом не возвращался.

Ни ответа, ни звука, кроме её собственного дыхания, хриплого и короткого.

Эбби пошла вперёд. Куда — она не знала. Просто двигалась, медленно, почти на ощупь, хотя и нечего было щупать. Каждый шаг казался шагом в пустоту. Время будто исчезло — она блуждала, словно в ловушке, то надеясь, то пугаясь, что никогда не найдёт выхода.

И вдруг…

– Эбби…

Она резко остановилась. Этот голос… она знала его. До дрожи в сердце, до боли в груди.

– А-Арт? – выдохнула она. – Брат?.. Артур?

– Эбби…

Она разом сорвалась с места, бегом туда, откуда слышался голос. Кричала его имя, всматривалась во тьму, оборачивалась, но… никого. Ни силуэта, ни даже блика. Только голос, ускользающий, зовущий.

И вот… вдали — свет. Маленький, тёплый, как огонёк свечи. Эбби замерла.

Из света медленно появился он. Артур. Её брат. Настоящий. С тем выражением лица, которое она помнила с детства — спокойное, немного усталое, но родное.

– Артур… – прошептала она, губы задрожали. – Братик… ты здесь…

Она подошла к нему, осторожно, будто боясь, что он исчезнет. Слёзы застыли в глазах.

Она протянула руки — хотела обнять, уткнуться в грудь, сказать, как ей страшно и как она скучает… но он… оттолкнул её.

Словно холодная волна ударила в грудь. Она упала на спину, замерев. Лёжа, Эбби смотрела на него, не понимая. Губы приоткрылись, дыхание сбилось.

– Зачем?.. – выдохнул он. – Почему ты…

И тут его лицо изменилось. Улыбка стала зловещей, глаза потемнели. На лице — ярость. Презрение.

– Лучше бы ты умерла в тот день! – закричал он. Его голос звучал так громко, будто из всех сторон. – Ты только и умеешь причинять боль! Лучше бы ты поскорее умерла!..

Эбби задрожала, не от холода — от внутреннего леденящего ужаса. Сердце словно разорвалось пополам. Она пыталась заговорить, но слова не шли. Слёзы текли по щекам, а он стоял, словно чужой, словно он не брат ей, а палач.

Она не могла поверить в то, что только что услышала. Сердце пропустило удар. Губы дрогнули, она поднялась с земли, делая неуверенный шаг к брату:

— Нет… нет, ты не мог… — шептала она, поднимая дрожащую руку. — Артур… я…

Но не успела коснуться его, как он вдруг начал трескаться. Тонкие трещины, будто на стекле, поползли по его лицу, глазам, рукам. А затем — взрыв тишины. Он рассыпался на тысячи стеклянных осколков, которые тут же исчезли в темноте, как будто его никогда и не было. Осталась лишь пустота.

— Нет… нет-нет-нет! — Эбби обернулась, сердце стучало в висках. — Артур?!

Тишина. Только её собственное, сбивчивое дыхание и стук сердца, похожий на набат.

Снова вспыхнул свет. Она обернулась, на этот раз с осторожностью, зная, что за этим последует. И не ошиблась.

Перед ней стоял отец.

— Папа?.. — Эбби пошатнулась. — Это ты?..

Он ничего не сказал. Лицо было бледным, глаза — мертвыми. Пустыми, как тьма вокруг.

Он смотрел на неё… будто не узнавал. Но что-то внутри этого взгляда было — что-то большее, чем равнодушие. Боль. Глубокая, невыносимая.

— Почему?.. — наконец заговорил он, и голос его словно сорвался с обрыва. — Почему ты продолжаешь нас мучить?..

Эбби замерла. Эти слова вонзились в грудь, как ледяной нож. Она отступила, сжимая грудь, не веря.

— Н-нет… папа… — выдохнула она, но тот уже начал рассыпаться. Его тело превратилось в сухой серый песок, сыпавшийся вниз, как время в песочных часах.

Она упала на колени, глядя, как исчезает отец.

Сердце сжалось так, что ей стало трудно дышать.

— За что?.. — прошептала она. — Почему вы все… говорите это…

Снова свет. Она закрыла глаза, слёзы катились по щекам. Она знала, кто появится теперь.

И была права.

Перед ней стояла мать. Та, что всегда поддерживала. Та, что обнимала, гладила по голове, успокаивала...

Теперь она стояла, вся в слезах, лицо искажено болью, в глазах — гнев.

— Почему… — прошептала она.

Но Эбби не выдержала.

— Что?! Что ты хочешь от меня?! — закричала она в отчаянии. — Скажи! В чём я виновата?! В том, что заболела?! Что не могу вылечиться?! Что вы страдаете из-за меня?!

Она сжимала голову руками, волосы прилипали к мокрому от пота и слёз лбу.

— Скажи мне! ЧТО Я СДЕЛАЛА НЕ ТАК?! — кричала она, стоя на коленях, роняя слова, как удары молота по собственному сердцу.

Существо в образе её матери смотрело на неё с немой скорбью — и вдруг вспыхнуло пламенем.

Ярким, алым, неестественным. Она исчезла, как спичка в буре.

Эбби осталась одна, обхватив голову руками. А потом… закричала.

Крик боли, гнева, отчаяния — вырвался из неё и отозвался эхом в пустоте.

— ДОСТАТОЧНО!!! — кричала она. — Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!!! ПРЕКРАТИТЕ!!!

Её голос сорвался, горло горело, дыхание стало хриплым. Она упала, прижавшись лбом к чёрному «полу», который невозможно было различить. Тишина снова накрыла её, тяжёлая, мертвая.

Свет. Опять.

Нет… только не ещё раз.

Эбби закрыла глаза, уши руками, забилась в себя, как зверёк в капкане.

— Прекрати… пожалуйста… я больше не могу… прошу…

Она не двигалась. Минуту. Две. Пять.

Но свет не исчезал.

Сердце билось в горле. Эбби поняла — ей придётся повернуться.

Медленно, словно через вязкий воздух, она разжала руки и открыла глаза. Обернулась. И замерла.

Перед ней стояла Сильвия.

Та, кто была рядом. Та, кто вернула ей тепло. Единственная, кто не осуждал.

Но сейчас — Сильвия смотрела на неё с улыбкой. Только в этой улыбке не было ничего живого. Ни света, ни тепла. Лишь холодная, жуткая маска — смесь презрения, печали и отвращения.

— Ты… — прошептала Эбби. — Что теперь? Ты тоже пришла добить меня? Забрать у меня последнюю надежду?

Сильвия молчала. Не шелохнулась.

— ГОВОРИ! — Эбби закричала, слёзы текли по щекам. — Хочешь, чтобы я возненавидела всех?! Хочешь, чтобы я сломалась?! Хочешь, чтобы я умерла в этой тьме?!

Та лишь смотрела. Смотрела так, будто наслаждалась этим моментом.

— ЧТО?! — Эбби сжала кулаки. — ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ?!

Снова молчание. Секунды казались вечностью.

И наконец — одно слово.

Холодное. Отчётливое. Обречённое.

— Да. — произнесла она.

Эбби смотрела на неё. На ту, что выглядела как Сильвия, но не могла быть ею. Существо медленно шагало вперёд, каждый шаг — глухой, тяжёлый, словно по её груди проходился молот. Воздух становился всё гуще. Эбби задыхалась, грудь сжимала страшная паника, будто кто-то давил изнутри, лишая её права дышать.

— Н-н... не подходи... — прошептала она, почти лежа на холодной земле, захлебываясь от страха.

Она закрыла глаза, прижалась к сырому полу, будто надеясь слиться с ним, исчезнуть, спрятаться. Её разум плыл в тумане — липком, вязком, полном ужаса. Всё внутри сжималось. Она была уверена — сейчас всё закончится. Тьма поглотит её. Навсегда.

Но вдруг... что-то изменилось.

Глухой треск, будто трещины на стекле, прорезал тишину. Мир вокруг начал рушиться — тьма ломалась, будто не выдерживая сама себя. В небе и под ногами открывались светящиеся трещины, расходясь в стороны, как молнии. Пространство рассыпалось, и его заменила сияющая белизна, ослепительная, почти божественная.

И посреди неё — всё ещё стояла та самая ложная Сильвия.

Теперь даже она казалась растерянной. Её глаза метались, она оглядывалась. Впервые — испугалась.

Позади неё открылся мрак — но уже другого рода. Из него вышло нечто. Высокое, ростом под потолок, будто сложенное из теней и звездной пыли. Демоническая фигура с огромными крыльями, без глаз, без лица — только рот на гладкой поверхности, словно разрез в бархатной пустоте.

Но Эбби не чувствовала страха. В этом существе не было враждебности. Оно исходило заботой. Оно было тьмой, но не той тьмой.

Существо подошло к лже-Сильвии, медленно, молча. Лишь одним касанием пальца — стеклянная оболочка ложной подруги треснула и распалась в крошечные осколки, исчезнув без следа.

Эбби стояла, едва дыша. Существо склонилось к ней, осторожно, будто боясь поранить, взяло её за руку и помогло подняться. Прикосновение было неожиданно тёплым.

— Кто ты?.. — прошептала Эбби, глядя снизу вверх.

Существо не ответило. Оно обернулось, глядя в бесконечность за спиной. Там, на горизонте, поднималась новая тьма — тёмная, агрессивная, стремительная. Та, что хотела поглотить её.

Оно бросило на Эбби последний взгляд — и впервые заговорило.

Голос был низкий, но мягкий, звучал как раскаты грома вдалеке.

— Беги.

Эбби почувствовала, как внутри неё всё сжалось — и одновременно сорвалось с места. Она побежала, почти не думая. Бежала, как никогда в жизни. Сердце стучало в ушах, дыхание рвалось из груди, волосы развевались за спиной. Позади ревела тьма.

Она оборачивалась — и видела, как демон сражался. Он размахивал крыльями, ударял тьму, защищая её. Но тьма была больше. Сильнее. Она не останавливалась. Она ползла по воздуху, по земле, как живая, растекалась — и догоняла.

В голове Эбби раздавались голоса:

> «Ты приносишь боль...»

«Они страдают из-за тебя...»

«Хватит, просто исчезни...»

«Ты обуза...»

«Ты слабость...»

«Ты — причина...»

Она бежала сквозь эти слова, закрывая уши, но они были внутри. Внутри её черепа, в каждой клетке. Она больше не могла. Ноги подкашивались.

И тьма настигла её.

Сначала — ноги. Потом руки. Затем — тело. Когда остался только один глаз, отчаянно цепляющийся за свет...

Эбби проснулась.

С резким вдохом. В холодном поту. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется.

Она села, тяжело дыша. Комната была тёмной, тускло освещённой ночником. Все спали. Даже Сильвия рядом дышала спокойно, мирно. Мир был настоящим.

— Эт... это... был только сон... — выдохнула Эбби, глядя на дрожащие руки.

Ей было страшно. По-настоящему. Засыпать одной — невыносимо.

Она медленно встала с постели и подошла к кровати Сильвии. Девочка спала, свернувшись клубком. Эбби несмело потянулась и едва коснулась её плеча пальцем.

— Эбби?.. — сонно пробормотала Сильвия, приподняв голову. — Ты что-то хотела?

— М-мне страшно… спать одной, — призналась Эбби. Глаза её были влажными, голос — едва слышным. — Можно... я лягу рядом с тобой?..

Сильвия молча подвинулась, потянула одеяло, приглашая. Эбби залезла под него, робко. И в ту же секунду почувствовала, как Сильвия обнимает её. Тихо, тепло. Без слов.

Сердце Эбби снова начало биться ровнее. Она уткнулась носом в подругу, чувствуя биение её сердца, и впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

***

Утро в палате было спокойным, даже слишком. Сквозь приоткрытую штору на окна лился мягкий утренний свет, освещая белоснежные стены и аккуратно застеленные кровати. Воздух пах чем-то теплым — кашей с корицей, которую разносили медсёстры. Где-то в коридоре слышались голоса пациентов и скрип каталки. Обычное утро в больнице. Обычное — но не для Эбби.

Она сидела за столиком у окна, поникшая, молча ковыряла вилкой в тарелке с омлетом. Рядом сидела Сильвия, одетая в свой мягкий розовый халат, и, наоборот, выглядела бодро — она то и дело пыталась вставить шутку, пошевелить бровями, изображая "серьёзную воспитательницу", но Эбби слабо реагировала, лишь изредка кивала и улыбалась уголком губ.

— Если ты не доешь, я заберу твою булочку, — сказала Сильвия, театрально прищурив глаза и пододвигая руку к тарелке Эбби.

Эбби слабо хмыкнула.

— Забирай. Я всё равно не голодна.

Сильвия отдернула руку и покачала головой:

— Так дело не пойдёт. Ты выглядишь, как привидение из дешёвой драмы. Ну-ка, улыбнись. Или хотя бы сделай вид, что я гениальная комедиантка.

Эбби посмотрела на подругу. Улыбка все-таки появилась — робкая, будто случайная. Но она была. Сильвия заметила это, и, не говоря ни слова, накрыла ладонью руку Эбби. Та не отдёрнула её. Только посмотрела в окно.

А в голове всё ещё звучали отголоски сна.

"Почему ты продолжаешь нас мучить..." "Ты обуза..." "Да."

Её ладони сжались на коленях. Сон не отпускал. Он вцепился в сознание, как заноза. Непонятный, пугающий, слишком реальный. Эти лица, эти голоса... особенно голос брата. Он не просто повторял её страх — он стал этим страхом. Тем, чего она боялась больше всего — быть обузой, стать тем, кого не смогут любить.

Сильвия снова заговорила, что-то рассказывая про свою младшую сестру и смешной случай на кухне, но Эбби слышала всё приглушённо, будто сквозь вату.

"Я боюсь..." — думала она. — "Боюсь, что однажды они просто уйдут. Все. Родители, Сильвия, даже медсёстры... И я останусь одна. Совсем одна. Перед... концом."

Она посмотрела на подругу. Та всё ещё говорила, стараясь быть жизнерадостной. Эбби смотрела — и боялась, что и этот свет, этот смех — тоже исчезнет, как в том сне.

"Я не хочу умирать одна. Не хочу... чтобы всё, что осталось после меня — была боль."

Но вслух она ничего не сказала.

Она просто кивнула на очередную шутку Сильвии и тихо пробормотала:

— Спасибо, что ты рядом.

Сильвия замолчала, удивлённо глянув на неё. А потом просто улыбнулась — искренне, тепло — и снова взяла Эбби за руку.

— А ты куда денешься? — сказала она мягко. — Я твоя личная комедиантка, по контракту. Придётся терпеть.

Эбби чуть сильнее сжала её ладонь. В груди всё ещё болело, но рядом с ней было живое тепло. И пока оно рядом — тьма не доберётся.

«Порой сны — это отражение наших страхов.»

Глава 14. Тишина между шагами.

Прошла уже неделя с того дня, как мне приснился тот жуткий сон. Он до сих пор не уходит из моей памяти. Иногда мне кажется, что я слышу отголоски тех голосов в темноте, особенно по ночам, когда всё замирает. Но теперь… я стараюсь напоминать себе: это всего лишь кошмар. Мама, папа, Сильвия — они не отвернулись от меня. Они любят меня. Заботятся обо мне.

А вот Артур… Я всё ещё не знаю. После нашего разговора, тех его слов — внутри всё как будто перевернулось. Может, он правда ненавидит меня. Может, ему просто слишком больно. И всё равно, я надеюсь, что мы сможем поговорить. Через десять дней у меня день рождения. Было бы здорово, если бы в этот день я могла снова… просто быть его младшей сестрой, а он — моим братом.

Сегодня Сильвии снова не было. Она ушла гулять с родителями. А я — я снова осталась здесь. Мне всё ещё запрещено выходить за пределы больницы. Доктор Джоэл объяснил, что в любой момент болезнь может снова проявиться, и тогда рядом обязательно должны быть врачи. Даже мысль об этом заставляет меня чувствовать себя запертой. Как птица в клетке.

Мама с папой пока не приехали. Наверное, застряли в пробке или задержались на работе… Я старалась не тревожиться. В палате было тихо. Слишком. Только телевизор что-то бурчал на заднем плане. Я пыталась читать, но строки прыгали перед глазами — слишком тяжело было сосредоточиться. Я встала с кровати, тело отозвалось слабостью. С каждым днём мои ноги казались всё более чужими. Словно не мои. Иногда я чувствовала, как будто я просто… скольжу над полом, а не иду.

Я рассказала об этом сестре Роузи и доктору Джоэлу. Они, как всегда, были добры. Сказали, что это временно. Но я знала — это не так. Оно не проходит. Оно становится частью меня.

Чтобы хоть немного чувствовать контроль, я иногда выходила погулять по больнице. Так и сегодня. Я накинула лёгкий кардиган, вышла из палаты и неспешно пошла по коридору.

Воздух пах антисептиком, с лёгкой примесью кофе, доносившегося с первого этажа. Люди шли в обе стороны — женщины с цветами в руках, мужчины с пакетами еды, медсёстры в мягкой обуви, издающей еле слышный шлёп-шлёп. Некоторые улыбались друг другу, кто-то шептался, другие просто молча шли по своим делам. Один старик в халате стоял у окна и смотрел на небо, словно видел в нём что-то личное.

Я медленно шла мимо, ощущая, как ноги предательски подкашиваются. Держалась за перила, но делала вид, будто просто так, от скуки. Не хотелось привлекать внимание.

Когда я дошла до лестницы на второй этаж, немного постояла у неё. Давно я там не была. Наверху обычно меньше людей — больше тишины, и как-то спокойнее. Я решила подняться.

Шаг за шагом, медленно, осторожно — я взбиралась. Сердце стучало где-то в горле, но я не остановилась.

Второй этаж встретил меня мягким светом из высоких окон и приглушённой тишиной. Здесь было другое отделение — более тихое, в основном для выздоравливающих. Я прошла мимо комнаты, где мама читала сказку своему сыну — он лежал с забинтованной рукой, но улыбался, слушая её голос. Немного дальше медсестра помогала пожилой женщине расчесывать волосы. Женщина сидела у зеркала, а в её глазах была благодарность — такая простая, но глубокая.

Я остановилась у стенда с рисунками. Дети рисовали солнце, зелёные деревья, домики и семьи. Кто-то нарисовал кота с кривыми усами и надписью: "Котик, который лечит!" Я хмыкнула.

Потом я прошла дальше. Видела мужчину в инвалидной коляске, которого навещал, вероятно, его внук. Он держал его за руку, не говоря ни слова. Просто сидел рядом. Это… напомнило мне, как мама иногда берёт мою руку и ничего не говорит. Просто держит. И этого почему-то всегда достаточно.

Я пошла по коридору до конца, развернулась и медленно направилась обратно. Мне нравилось здесь. Здесь было… меньше шума, меньше беготни. Только люди и их нежные, едва уловимые истории. Может быть, когда-нибудь я тоже выйду отсюда — не только физически, но и изнутри.

Когда я вернулась к лестнице, в теле уже чувствовалась усталость. Но внутри — было немного светлее.

Я медленно вошла в комнату отдыха для медсестёр. Никого ещё не было — только тихий гул вентиляции и лёгкий запах еды, смешанный с ароматом антисептика. Солнце просачивалось сквозь матовые окна, оставляя на полу мягкие тени.

Я прошлась по комнате — взгляд цеплялся за знакомые детали: старенький диван с чуть провисшей спинкой, стол с кружками, каждая из которых подписана — «Лин», «Мика», «Роузи», — будто у них здесь свой маленький мир. У стены стоял небольшой холодильник, с которым мы с Сильвией однажды устроили мини-рейд.

Я приоткрыла дверцу холодильника — там лежали ланч-боксы, завёрнутые в плёнку. Один был украшен милым стикером с котиком и надписью "Сегодня ем и живу". Я невольно улыбнулась. Были и пластиковые контейнеры с лапшой, салатом и чем-то, что выглядело как домашняя паста. Откуда-то доносился слабый аромат остывшего кофе и тушёных овощей.

–Похоже, они ещё не скоро придут… – пробормотала я и прикрыла холодильник.

Я хихикнула, вспоминая одну проказу.

–Может, снова разыграть Роузи?.. – прошептала я, озорно щурясь.

Мы с Сильвией однажды уже это делали: спрятались за шкафом, а когда Роузи вошла — выпрыгнули с криком. Она тогда выронила бутерброд, испугалась, а потом смеялась с нами до слёз. Это было по-настоящему весело.

–Да! – решила я. –Спрячусь за шторой в углу, и как только она войдёт – бау!

Я быстро забралась за плотную ткань в углу, где обычно стояла швабра и пылесос. Сердце стучало от возбуждения. Надеюсь, это сработает.

***

Дверь в комнату отдыха приоткрылась с лёгким скрипом, и внутрь вошла сестра Роузи, за ней — две другие медсестры. Все трое выглядели уставшими. Волосы собраны кое-как, под глазами залегли тени, а на лицах читалась тихая, устойчивая усталость — такая, что накапливается не за день, а за недели.

–Наконец-то хоть немного передохнём… – тихо вздохнула одна из них, рыжеволосая женщина в очках, по имени Мика.

Роузи, не отвечая, направилась к холодильнику. Она открыла дверцу, достала контейнер с биркой «Р. Уэст», завёрнутый в полотенце, чтобы не остыл. Внутри — паста с сыром и зеленью, приготовленная ею накануне вечером.

–Эх, как же я устала, – сказала другая медсестра, стройная темноволосая женщина по имени Лин. –Сегодня один пациент выл почти час, потому что не хотел принимать лекарства. А потом упал и разбил себе бровь.

–Добро пожаловать в рай, – буркнула Мика и уселась на край стола, надкусив сэндвич. –У нас опять не хватает бинтов. Как будто кому-то это важно.

Роузи села на диван, достала вилку и уже собиралась поесть, как вдруг услышала:

–Эй, Роузи, – окликнула её Лин. –Ты ведь ухаживаешь за той девочкой? Эбигейл, кажется. У неё редкое заболевание, верно?

Роузи кивнула, не отрывая взгляда от еды.

–Да. Эбби. Та самая. Она мне уже как родная стала.

–Вчера видела её родителей, – сказала Мика, задумчиво. –Они выглядят… совсем иначе. Как будто постарели лет на десять.

–Неудивительно, – вступила в разговор Лин, вздохнув. –Смотреть, как твой ребёнок угасает день за днём, и не иметь ни малейшей возможности помочь… Это разрывает. Морально. Физически.

Мика замолчала, а затем осторожно спросила:

–А как точно называется её болезнь?

Роузи на мгновение замерла, словно пытаясь подобрать слова.

–Затухание, – произнесла она. –Редчайшее. Один случай на сто миллионов. Организм медленно отключается… чувства, движения, зрение, слух, речь. Потом – сердце. Потом мозг. Словно лампа, в которой постепенно гаснет свет.

Она посмотрела на свои руки. Вилку она так и не начала использовать.

–Иногда я вижу, как она старается улыбаться. Для родителей. Для Сильвии. Даже для нас. Но я-то вижу. Вижу, как ей страшно. Больно. Как она теряет себя… И ничего не могу сделать. Ни-че-го…

В её голосе дрожала боль. Настоящая, глубокая, откуда-то изнутри. Веки задрожали, она отвернулась, чтобы скрыть подступившие слёзы.

–Роузи… – прошептала Лин и села рядом, осторожно коснувшись её плеча.

–Мы с тобой, – добавила Мика мягко. –Ты не одна.

Они обняли её. В этой комнате, полной тишины, обедов и усталости, родилось молчаливое тепло. То, которое держит людей на ногах, даже если они уже не могут идти.

— Мне жаль и родителей, и ребёнка, — вздохнула самая опытная из медсестёр, седовласая женщина по имени Марта. Она тихо жевала свой салат, глядя в никуда. — Все знают: болезнь разрушает не только тело пациента, но и жизни его близких. Достаточно посмотреть на её родителей... видно, как это их выматывает. Я лишь надеюсь, что девочка уйдёт спокойно. Без мучений.

Роузи, держа в руках нераспечатанный контейнер с обедом, резко обернулась, её лицо вспыхнуло от негодования.

— Не говори так! — в голосе звенела ярость. — Эбби… она ещё долго будет жить. Она борется. Ты сама это видишь!

Марта спокойно отложила вилку, не поднимая голоса:

— Роузи, я понимаю твои чувства, правда. Но ты же знаешь — нет лекарства. «Затухание» не лечится. И мы с тобой обе понимаем, что ей осталось… совсем немного. Мы не можем дать ей жизнь. Но можем дать ей тепло. Спокойствие. Любовь в последние дни.

— Я знаю! — выкрикнула Роузи, сжав контейнер до хруста. Её губы задрожали, а глаза увлажнились. — Но… она не заслуживает этого. Она же ребёнок…

Марта мягко подошла к ней, положила руку на плечо.

— Никто не заслуживает такой участи. Ни Эбби, ни кто-либо другой. Если бы я могла, я бы забрала у неё эту боль. Но мы не можем изменить всё. Зато мы можем быть рядом. До самого конца… Мы не боги, Роузи. Мы люди. И именно поэтому должны быть добрее.

Молчание повисло в комнате. Мика встала, протянула салфетку Роузи. Та вытерла глаза и, глубоко вздохнув, кивнула. Напряжение постепенно растворилось, и троица медсестёр молча принялась доедать свои обеды.

— Ладно, девочки… — тихо произнесла Марта, вставая. — Пора обратно к пациентам. Смены сами себя не закроют.

Они разошлись, дверь за ними медленно захлопнулась.

***

Из-за штор в углу комнаты, откуда не было видно ни лица, ни глаз, медленно вышла Эбби. Она стояла прямо, но взгляд был потухшим. Губы чуть приоткрылись, словно в попытке сказать что-то, но голос так и не родился. Она просто смотрела на закрывшуюся дверь. Мир вокруг казался не настоящим. Расплывчатым. Гул стоял в голове, как будто её тело стало пустым сосудом, наполненным эхом услышанного.

— Значит… я умираю, — выдохнула она, не узнавая своего собственного голоса. Он был чужим, как будто он принадлежал не ей, а другой девочке.

Она сделала шаг… потом ещё один. Каждый из них казался подвигом. Её сердце стучало так громко, что, казалось, звук отражается от стен. Ритм был неровным — то сбивался, то ускорялся. Грудь сдавливало. Она будто шла под водой, сквозь вязкий слой боли и паники.

Коридор был почти пуст. Прошли двое врачей, одна медсестра с папкой. Никто не заметил Эбби — слишком много тут тех, кто привык не всматриваться в лица, чтобы не привязываться. А может, просто они не успели заметить, насколько разбито было её лицо. Насколько хрупкой казалась её походка.

Она дошла до двери своей палаты. Потянулась за ручкой, но пальцы задрожали. Всё тело дрожало — от страха, от переутомления, от той боли, которую нельзя вылечить уколом или таблеткой.

Комната встретила её знакомым светом и тишиной. Постель ровно заправлена, игрушка на подушке — подарок от Сильвии — глупо улыбается. Всё как всегда.

Но для Эбби всё уже изменилось.

Она упала на кровать, как человек, который больше не может нести даже собственное тело. Она не плакала. Слёзы словно испарились, исчезли, предали. Её руки обвисли, глаза смотрели в потолок, который она знала наизусть, но сейчас он казался чужим.

Это то, чего я боялась. Это и есть конец?

Она не могла думать ясно. Не могла дышать глубоко. Ощущения исчезали одно за другим, как в том страшном сне — будто кто-то выключал её изнутри по частям.

Но больше всего Эбби боялась не боли.

Она боялась остаться одна. Боялась, что, когда она будет уходить — никого не окажется рядом. Что она исчезнет в тишине, не услышит прощальных слов. Что те, кого она любит, отвернутся, потому что не выдержат.

И в этом страхе, в этой невозможности понять, зачем всё происходит — она просто лежала. И ждала.

Ждала… чего? Ответа? Спасения? Или, может, просто кого-то, кто бы сел рядом и сказал:

«Я с тобой. Всё будет хорошо.»

Но в комнате по-прежнему была только тишина.

И сердце, что всё ещё билось — как напоминание о том, что она жива. Пока что.

«Осознание того, что судьбу не изменить, иногда заставляет человека отступить от жизни ещё до того, как она его настигнет.»

Глава 15. Пустые письма.

Прошло два дня с того момента, как я узнала… о своей судьбе.

С тех пор, будто мир вокруг стал тише. Цвета потускнели, голоса стали глухими, а время растянулось, как густой мёд. Каждый раз, когда эта мысль — ты умираешь — всплывает в голове, сердце начинает колотиться с такой силой, что кажется, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Пальцы подрагивают, кожа покрывается липким потом, дыхание становится прерывистым, как будто кто-то давит мне на грудь тяжёлой плитой.

Мне страшно. До безумия. Я боюсь исчезнуть.

Боюсь умереть.

– Ау-у, Эбби, ты вообще здесь? – голос Сильвии прорезал моё оцепенение, и я моргнула, увидев её лицо прямо перед собой. Она махала рукой у меня перед глазами, надув щёки в притворной обиде.

Я взглянула на неё… На свою подругу. На девочку, что, как и я, умирает. Только она не боится.

Я вспомнила, как она однажды сказала тихо, почти шёпотом, когда мы лежали в темноте, слушая капель за окном:

«Все мы когда-то умрём. Кто-то раньше, кто-то позже. Чтобы мы ни делали – это случится. Я не боюсь смерти, Эбби… Я боюсь того, что будет потом. Боюсь, что мои родители будут плакать и винить себя. Я вижу, как они стараются держаться ради меня, а сами умирают внутри. Вот что страшно. Не смерть. А их боль».

Сильвия была сильной. Слишком сильной для своего возраста. А я...

– Эй, Эбби! – повторила она и мягко коснулась моей щеки. Её ладонь была тёплой, живой.

– А? Да, я слышу тебя, – пробормотала я. – Извини. Задумалась.

– О чём ты так задумалась, что даже свою лучшую подругу не замечаешь? – усмехнулась она, склонив голову.

– Прости... Не могу рассказать, – отвела я глаза. Горло сжалось.

Сильвия на секунду прищурилась, но потом только фыркнула и закатила глаза:

– Ну и ладно. Если не хочешь – не рассказывай. – Она рухнула на кровать рядом. – Лучше давай уже фильм включим, помнишь? Мы договаривались.

Она повернула ко мне экран своего телефона. На экране крупными буквами светилось название: «7 писем». Под ним – изображение одинокой девочки у окна с письмом в руках. В углу – подпись: «Фильм, который перевернёт твоё сердце».

Я молча кивнула, и Сильвия нажала «плей».

Мы устроились поудобнее. Я прижалась к стене, обхватив колени. Она лежала с телефоном в руках, устроив экран между нами. Фильм начинался с нежной, почти сказочной музыки, но я не слышала её.

Мой разум снова ушёл в туман. Я думала о том, что будет потом.

Я умру. Это уже не вопрос. Это факт. И когда это случится… что станет с мамой? С папой?

Мама сломается. Я знаю. Она будет держаться ради всех, но ночами будет плакать в подушку, виня себя.

Папа… Он замкнётся. Уйдёт в себя, как всегда делает, когда не может справиться. И никто его не вернёт.

А Артур... Брат… Он, может, и злится на меня. Может, даже ненавидит. Но если я умру… он ведь поймёт. Поздно поймёт.

И начнёт винить себя.

Начнёт думать, что мог сказать что-то иное. Что мог быть рядом. Что не стоило... отворачиваться.

Что, если моя смерть разрушит всех, кого я люблю?

Что, если я стану причиной их боли? Их конца?

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Но я не позволила им вытечь. Просто крепче сжала руки.

Вдруг Сильвия тихо захихикала — в фильме главный герой пытался отправить письмо, но уронил его в мусорный бак. Она наклонилась ко мне, прошептав:

– Он гений... – И прыснула со смеху.

Я взглянула на неё. На её живые, тёплые глаза. На её искреннюю улыбку.

И в тот миг внутри меня стало немного тише.

Я чуть придвинулась ближе, почти незаметно, и легонько коснулась её плеча своим. Просто чтобы напомнить себе — я ещё здесь. Она ещё рядом. И мы живы.

Пусть даже... ненадолго.

Чтобы отвлечь себя от навязчивых мыслей, я заставила себя сосредоточиться на фильме. Это было нелегко. Мои мысли всё равно упрямо возвращались к той фразе – ты умрёшь – снова и снова, как игла на сломанной пластинке. Но, к счастью, сюжет оказался достаточно сильным, чтобы со временем поглотить моё внимание.

История была о парне по имени Рон. Он был таким… живым. Настоящим. И таким уставшим от жизни.

Всё рушилось вокруг него: неудачи, болезни, одиночество, будто сама судьба решила поиграть с ним в злую шутку. Когда врачи сказали ему, что у него осталось совсем немного времени, он не впал в истерику, не стал искать виноватых. Он просто… решил жить для себя. Не откладывать. Не подстраиваться.

Он уехал в другой город, никому не сказав, чтобы не причинить боли близким. Там он начал жить так, как хотел: пробовал новое, рисковал, смеялся, любил. А параллельно в фильме показывали, как его друзья, семья и даже враги жили без него, мучаясь догадками и болью от внезапного исчезновения.

И в день его смерти, семь человек получили по письму. Семь историй. Семь последних слов Рона. Его мама. Его папа. Брат. Сестра. Лучший друг. Девушка, которую он любил, но никогда не признался. И… его извечный соперник. Даже ему он написал.

Каждое письмо — личное, наполненное воспоминаниями, сожалениями, любовью, прощением. Все плакали. И я тоже. Потому что каждый адресат был настоящим. Живым. Их боль — узнаваемой. И даже его враг… плакал.

Конец был печальным, но в нём было нечто светлое. Каждый, кто получил письмо, изменился. Продолжил жить. Не забывая Рона, но не разрушаясь.

– Фильм и правда был интересным, – сказала Сильвия, протирая глаза. Её голос был чуть охрипшим. – Такой… и смешной, и очень-очень грустный.

– Да, – кивнула я. – Было здорово… даже как-то важно.

Мы на мгновение замолчали. Комната, тускло освещённая светом из окна, казалась тише обычного. Лишь звук вентиляции и приглушённое дыхание нарушали тишину.

Я повернула голову к Сильвии. Она смотрела в потолок, задумчивая. Наверное, думала о том же, что и я.

Рон… он знал, что умирает. И всё же он нашёл в себе силы прожить свои последние дни по-настоящему. Оставил после себя письма. Слова, которые касались каждого сердца. А я? Я сижу тут, молча, боюсь… Даже не знаю, что сказать своим близким, как попрощаться, как жить, зная, что конец всё ближе.

Может, мне тоже стоит написать письма?

Но кому? Маме и папе – конечно. Брату… А если он не откроет письмо? Если он его просто выбросит?

Сильвии. Обязательно. Она... она должна знать, сколько она значила для меня.

Но что мне сказать? Как прощаться, когда сама ещё не готова?

– Сильвия… – тихо начала я, почти не веря, что произнесла её имя.

– Хм? – Она повернулась ко мне, сонная, но внимательная.

– А ты... хотела бы написать письма? Ну… на случай…

– На случай, если мы не доживём до старости? – усмехнулась она. – Я уже пишу. Иногда. В тетрадь. Чтобы... ну, если что. Чтобы кто-то мог прочитать.

Я удивлённо моргнула.

– Правда?

– Угу. Это помогает. – Она повернулась на бок, глядя на меня. – Но ты не обязана. Не сейчас. Просто... если однажды захочешь – ты сможешь. Только не молчи, Эбби, ладно? Не держи всё в себе. Даже если это страшно.

Я кивнула. Молча.

Возможно, однажды… я напишу. Как Рон.

Пока мы с Сильвией болтали, дверь в палату тихо открылась. Первой вошла мама с аккуратным контейнером в руках, за ней — папа, и чуть позади, как будто нехотя, шагал Артур. Его взгляд был усталым, отрешённым. Он мельком посмотрел на меня, не сказав ни слова, и опустил глаза. Мама же сразу улыбнулась, заметив, что мы не одни.

– Вот и мы, – сказала она, подходя ближе. – Я принесла вам поесть, вы же, наверное, проголодались.

Она поставила контейнер на тумбочку рядом с моей кроватью, бережно распаковала салфетки и разложила еду. От блюда пахло домашним борщом и тёплыми пирожками. Я почувствовала, как сдавило в горле — не от запаха, а от воспоминаний. Дом. Семья. Кухня. Смех. Всё это казалось таким далёким…

Папа присел на край кровати, устало вздохнув. Он положил мне руку на плечо.

– Эбби, мы хотели тебе кое-что сказать, – начал он, стараясь говорить мягко. – В пятницу у Артура соревнования. И... мы, возможно, не сможем прийти к тебе на пару дней. Мы хотим его поддержать.

Мама кивнула и тихо добавила:

– Ты же не против, солнышко? – Она смотрела с тревогой, с надеждой. – Это важно для него, он долго готовился...

Я перевела взгляд на Артура. Он стоял у окна, молча, с руками в карманах. Его профиль был напряжённым, челюсть сжата. Он не смотрел ни на меня, ни на родителей. Я почувствовала, что он не хочет, чтобы они спрашивали моего разрешения. Что это... раздражает его. Возможно, он боялся, что я скажу нет. Или что попрошу взять меня с ними. А я бы и правда хотела. Просто быть рядом. Просто выйти за стены этой палаты. Но это невозможно.

Я натянула фальшивую улыбку и тихо сказала:

– Конечно, я не против. Поддержите его, это же важно.

Мама облегчённо улыбнулась, а папа сжал моё плечо чуть крепче.

– Спасибо, зайка, – сказала мама. – Ты у нас такая понимающая.

Она подошла ко мне, поправила одеяло и нежно провела рукой по моим волосам. Села рядом, открыла контейнер и начала аккуратно кормить меня домашними блюдами.

– Я положила тебе твои любимые вареники с вишней, – шепнула она. – Помнишь, ты в детстве могла съесть сразу целую тарелку?

Я слабо улыбнулась, кивнув.

– Конечно помню... И ещё ты всегда говорила, что у тебя получаются самые вкусные вареники в мире.

– Потому что так и есть, – с гордостью сказала мама, улыбаясь сквозь усталость. – А ещё я принесла тот плед, который ты любишь. Он пахнет домом, я не забыла.

Папа присоединился к разговору, его голос был тихим, но тёплым:

– Сегодня по радио передавали твою любимую песню. Я даже подумал, что это знак. У тебя ведь скоро день рождения. Есть идеи, чего бы ты хотела?

– Я подумаю, – прошептала я. – У меня ещё есть время.

Мама и папа продолжали говорить, вспоминая забавные случаи из моего детства: как я однажды надела папины ботинки и пыталась ходить по дому, как обиделась на кота, потому что он “не слушался”, как устроила концерт на кухонной табуретке.

Я смеялась вместе с ними, но в голосе моём пряталась щемящая тоска. Мы были семьёй — прямо здесь, в этой белой палате с запахом антисептика. Но Артур всё это время оставался в стороне. Он не подошёл. Не сказал ни слова. Его молчание было громче любого разговора.

Он стоял у окна и смотрел наружу, будто за его стеклом была другая жизнь, в которой меня не было.

---

К вечеру палата на время опустела. Сильвия ушла вместе с родителями — им нужно было поговорить с её лечащим врачом. Мама с папой тоже вышли: доктор Джоэл наконец освободился. Остались только я и Артур.

Снова молчание.

Он сидел на стуле у окна, уткнувшись в телефон. Лицо напряжённое, глаза прикованы к экрану, будто меня рядом не существует. Это молчание было тяжелее крика, тягучее одиночества. Я больше не могла выносить это.

Собрав в кулак всё, что осталось от моей смелости, я прошептала:

— Удачи... на соревнованиях.

Голос дрогнул, фраза повисла в воздухе, но он даже не повернулся. Ни единого взгляда. Только пальцы, равнодушно листающие экран. Будто я просто тень в его мире.

Боль кольнула остро, как иглой в сердце. Я опустила ноги с кровати, с трудом встала и пошла к нему — медленно, с осторожностью. Он поднял на меня взгляд. Холодный. Пустой. Будто я — никто.

— Ты… так сильно ненавидишь меня? — голос мой задрожал, слёзы подступали к глазам.

Он промолчал. Просто встал и направился к двери. Молча, будто моих слов не было.

Я шагнула ближе.

— Разве это моя вина, что я больна?.. Я не просила… не просила об этом, — проговорила я, срываясь на шёпот. — Прости... пожалуйста...

Он остановился на секунду. Обернулся. Его взгляд… я увидела в нём что-то. Боль? Вину? Или усталость? Я не смогла понять.

Но он ничего не сказал. Просто отвернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. В тишине, что давила на грудь тяжелее любого диагноза.

Я вернулась к кровати, пошатываясь. Слёзы катились по щекам, я даже не пыталась их вытереть. С трудом опустившись на подушку, я закрыла глаза, зарылась лицом в одеяло и попыталась уснуть, будто сон мог защитить от всего, что происходит.

Но стоило мне прикрыть веки — в голове начался хаос.

Ты во всём виновата.

Если бы тебя не было — семья бы была счастлива.

Ты только мешаешь.

Ты испортила ему жизнь. Он должен был быть свободным, а не прятать боль за экраном телефона.

Ты не должна была рождаться.

Ты — ошибка.

Ты — бремя.

Эти голоса звучали моим же голосом. Они повторялись, как испорченная пластинка. С каждым разом всё громче, всё больнее.

Он тебя ненавидит.

И ты заслужила это.

Я сжалась в клубок, прижалась к себе руками, будто пыталась защититься от невидимых ударов. Слёзы лились, и теперь я уже не могла их остановить. Боль — не в теле, а в сердце, в душе, в каждом уголке моего сознания — сжимала меня, выжимала изнутри.

Я знала, что всё это неправда. Знала...

Но как же трудно было поверить в это, когда даже твой собственный брат не может вынести твоего взгляда.

Я лежала на кровати, отвернувшись к стене, пытаясь хоть как-то подавить в себе эту бурю. Слёзы ещё не успели высохнуть на щеках, и только глухой пульс в ушах напоминал, что я всё ещё здесь.

Дверь в палату скрипнула — тихо, почти неслышно, но я сразу узнала её шаги. Сильвия.

Я вытерла лицо рукавом, быстро села и, как будто на автомате, натянула улыбку.

— Ты как? — спросила она, замирая в дверях.

— Всё хорошо, — солгала я. Голос звучал фальшиво даже для самой себя, но я старалась улыбаться уверенно, будто ничего не произошло. Просто обычный день.

Сильвия прищурилась, будто что-то почувствовала, но ничего не сказала. Просто кивнула и медленно подошла к своей кровати.

Я была благодарна ей за это молчание. Не потому что не хотела говорить, а потому что не знала, с чего начать, если бы пришлось.

---

Ночь спустилась быстро. За окнами больничной палаты в небе разгорелись звёзды — бледные, далёкие, как воспоминания, которым не суждено сбыться. Лампа у изголовья Сильвии погасла, и только свет луны пробивался сквозь жалюзи, рисуя бледные полосы на стенах.

Мы обе легли спать. Я закрыла глаза… и тут же снова услышала их.

Ты бремя.

Им станет легче, когда тебя не станет.

Ты не нужна. Ты только мешаешь.

Если бы не ты — они были бы счастливы. Артур мог бы жить своей жизнью.

Ты держишь их на цепи. И каждый день делаешь им больно.

Я вжалась глубже в подушку, укрылась одеялом до самого носа, будто ткань могла заглушить этот голос, как будто могла защитить от самой себя. Рядом спокойно дышала Сильвия — её дыхание было размеренным, словно всё в порядке. Мне хотелось прильнуть к этому дыханию, к её теплу, к её спокойствию… но вместо этого я лежала в тишине, в темноте, в окружении мыслей, как в клетке, не зная, как сбежать. С этой мыслью я и уснула.

«Я ненавижу себя так же, как и те, кто когда-то любил меня. Я — их бремя, их боль и печаль. Пусть они будут свободны от меня. Пусть живут без меня. Пусть все их страдания исчезнут вместе со мной.»

Глава 16. Правильные и неправильные ответы.

С каждым днём…

С каждым прожитым мгновением…

Голоса внутри моей головы становились всё громче, всё навязчивее, и я чувствовала, как теряю контроль над собственным телом. Порой казалось, будто я больше не Эбби, не девочка, которой всего-то немного не хватает до дня рождения… а просто хрупкий сосуд, из которого медленно утекает свет.

После того как мама, папа и Артур сказали, что их не будет несколько дней — прошло уже пять. За это время мама звонила мне каждый день, несколько раз. Утром. Днём. Вечером, перед сном. Голос её звучал устало, но в нём всегда было что-то обнадёживающее — словно она боялась, что, если промолчит хоть на секунду, я исчезну.

Папа тоже звонил. Сдержанный, но заботливый, как всегда. Иногда я слышала на заднем плане, как он говорит Артуру что-то тихо, будто не хотел, чтобы я это услышала. Брат, конечно же, не звонил.

За эти пять дней... я временно потеряла зрение на левый глаз.

На следующий день — на несколько часов оглохла.

Моё тело…

Оно словно переставало быть моим. Оно как будто отдалялось от меня, становилось чужим.

Пальцы дрожали. Ноги подкашивались. Слух, зрение, прикосновения — всё это исчезало и возвращалось, будто кто-то крутил ручку громкости в моей жизни, выбирая, что мне сегодня будет недоступно.

Я знала.

Чувствовала каждой клеточкой: мне осталось не так уж много времени.

Но несмотря на это… я не тратила свои дни зря. Я писала. Создавала. Оставляла. Я готовила прощальный подарок тем, кого люблю. Хоть немного, но я могла сделать это.

---

На пятый день их отсутствия, я сидела у окна.

Солнечные лучи мягко пробивались сквозь полупрозрачные занавески, рисуя на полу тёплые пятна света. Воздух в палате был наполнен лёгким запахом цветов — Сильвия оставила мне в вазочке полевых ромашек.

Я смотрела на небо.

Оно было бездонно голубым, будто детская мечта — чистое, искреннее, бесконечное. Белые облака лениво плыли по нему, словно никуда не спешили. Я прищурилась, вглядываясь в их формы, и начала угадывать в них силуэты.

Одно облако напоминало огромного спящего кота, свернувшегося клубочком.

Другое — раскидистое дерево с длинными ветвями, будто тянущимися ко мне.

А вон то… словно плывущий корабль с парусами, полными надежды.

И вдруг — я заметила его.

Огромное, белоснежное облако. Оно напоминало лицо.

Лицо… с чёткими чертами, добрыми глазами, аккуратным носом и мягкой, почти невесомой улыбкой. Оно смотрело прямо на меня, как будто знало, как мне страшно…

Как будто говорило: «Ты не одна».

Я вдруг почувствовала, как по щекам стекают слёзы — не горькие, не отчаянные, а тёплые, как сама весна.

Я подняла руку и махнула облаку. Просто… помахала.

И в тот момент внутри стало чуть теплее. Будто оно мне ответило.

Будто кто-то там, на небе, тоже махнул в ответ.

–Эй, Эбби, что ты там делаешь? – раздался за моей спиной голос Сильвии, лёгкий, как ветерок.

–Просто... смотрю на небо, слежу за облаками, – тихо ответила я, не отрывая взгляда от небес.

Она подошла ко мне, села рядом на подоконник, поджав ноги, и тоже уставилась вверх.

–О-о-о, смотри! Это облако похоже на щеночка! Маленький, пушистый... смотри, у него даже ушки торчат! – Она протянула палец к стеклу и засмеялась.

Я повернула голову и посмотрела туда, куда она указывала.

И правда — облако действительно напоминало крошечного щенка с торчащими ушами и хвостом-завитушкой. Сердце на секунду оттаяло, и я улыбнулась.

–Вот бы сейчас затискать настоящего щеночка... – мечтательно протянула Сильвия.

–У меня была собака, – тихо сказала я. – Но сейчас она на ферме у дедушки и бабушки. Им там проще за ней ухаживать.

–А у нас никогда не было собак, – вздохнула она. – У папы аллергия. Стоит ему оказаться рядом с собакой — и начинается зуд, красные глаза, бесконечное чихание. Даже если пёс просто прошёл мимо на расстоянии метра. Представляешь?

–Оу… не повезло.

–Не говори.

Ненадолго повисла тишина, и Сильвия вдруг спросила:

–Эбби, твои родители уже звонили?

Я покачала головой.

–Нет… пока нет. А что?

–Да так… ничего, – отмахнулась она, но я уловила нотку разочарования в её голосе.

Она явно ждала другого ответа. Возможно, хотела поговорить с ними. Может быть, насчёт моего дня рождения. Я давно поняла, что она вместе с родителями что-то готовит, но делала вид, что ничего не замечаю. Слишком уж очевидна она — Сильвия никогда не умела скрывать эмоции. Но мне было приятно… Приятно видеть, как она старается.

–А давай посмотрим фильм? – вдруг предложила она, словно переключая тему.

–Давай, – кивнула я.

–Отлично! Сейчас включу. Только предупреждаю – это комедия. Ты ведь не против?

–Нет, всё нормально, – улыбнулась я и встала с подоконника.

Но едва я поднялась на ноги, как мир вокруг закружился.

Голова резко пошла кругом. Пол словно поплыл перед глазами. Я сделала шаг, но ноги предательски подкосились, и я рухнула на холодный линолеум, не успев схватиться ни за что.

–Эбби?! – закричала Сильвия, бросаясь ко мне. – Ты в порядке?

Я с трудом подняла голову. Всё двоилось, гудело, комната качалась. Я попыталась улыбнуться, чтобы её успокоить, но губы дрожали.

–Да… всё нормально… – прошептала я.

И тут почувствовала — под носом стало влажно.

Неужели снова?..

–Эбби… У тебя… кровь… – испуганно выдохнула Сильвия, посмотрев мне в лицо.

Она достала платок из кармана и аккуратно приложила к моему носу.

–Подожди, держись! – она помогла мне встать, придерживая с левой стороны, пока я с трудом доковыляла до кровати.

–Сиди здесь. Не двигайся! – твёрдо сказала она, убедившись, что я села. Затем подбежала к двери и распахнула её, выглянув в коридор.

–Сестра Роузи! Быстрее! Пожалуйста! Что-то с Эбби!

Сестра Роузи вошла в палату почти бегом. Её шаги были быстрыми и уверенными, а лицо — сосредоточенным, почти строгим, но в глазах читалась тревога.

–Эбби? – Она сразу подошла ко мне, быстро осмотрев моё лицо. – Ты меня слышишь, милая?

–Да… – выдохнула я, чувствуя, как по верхней губе всё ещё течёт тёплая струйка крови.

Роузи опустилась передо мной на колени и ловко достала из нагрудного кармана пачку стерильных салфеток. Сначала она аккуратно приложила одну к моему носу, нежно, с заботой, как будто боялась причинить ещё больше боли.

–Голова кружится? – спросила она, не отрывая взгляда от моего лица.

Я кивнула.

–Сильвия сказала, что ты упала. Что произошло? Ты встала слишком резко?

–Да… Наверное… просто встала с подоконника, и всё закружилось, – пробормотала я, ощущая, как ко лбу приклеилась прядь влажных волос. Я чувствовала себя разбитой, словно внутри меня всё гудело, а тело не слушалось.

–Где болит? Головная боль? Грудь? Горло? Сердце колотится? – продолжала задавать вопросы Роузи, одним движением вынимая из внутреннего кармана фонарик и аккуратно приподнимая мне веко.

–Голова немного… И сердце… Оно сильно билось, – я слабо сжала пальцы в кулаки, пытаясь скрыть дрожь.

Роузи кивнула, записывая что-то в блокнот, что всегда носила при себе.

–Температура нормальная, кожа холодная… – пробормотала она себе под нос. – Дыши глубоко. Вот так, умничка.

Я слушалась её, старалась дышать ровно, не сбиваться. На какое-то мгновение мне даже стало легче. В комнате повисла тишина, лишь глухой шум от капельницы где-то позади да приглушённый голос телевизора из соседней палаты нарушали её.

–А в ногах ничего необычного не чувствуешь? – спросила Роузи, взглянув на меня поверх очков.

Я замешкалась.

На секунду в мыслях всплыла эта странная отстранённость, будто ноги — не мои. Иногда я не чувствовала, как они касаются пола. Как будто под ними — воздух. Или вата. Будто связь между мной и телом начала ослабевать…

Но я покачала головой.

–Нет. Просто устала. Наверное, организм даёт о себе знать. Мне просто нужен отдых. Это всё. Пройдёт.

Это ведь не в первый раз, – подумала я. – Уже было. Пройдёт, как тогда. Я же снова встану… Просто немного посплю, и всё наладится.

Роузи не настаивала. Лишь кивнула, убрала окровавленную салфетку и приложила новую.

–Милая, если будет хуже — сразу зови меня. Хорошо? Даже если это что-то мелкое. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

–Хорошо… – кивнула я. И впервые за весь день почувствовала, как внутри будто на секунду потеплело. Не от тела — от её слов. От того, как она говорила.

Роузи погладила меня по плечу и мягко улыбнулась.

–Ты сегодня была храброй, Эбби. Прямо как настоящий боец.

А я совсем не чувствую себя храброй… Я просто устала. Очень устала…

Сильвия подошла ближе, осторожно села рядом и сжала мою ладонь. Я почувствовала её тепло — и немного расслабилась.

***

К вечеру зазвонил телефон. Экран мигнул знакомым именем — «Мама». Я уже знала, о чём будет разговор. Наверняка сестра Роузи всё рассказала… Ну, это ведь её работа — сообщать о таких вещах.

Я нажала на зелёную трубку, и почти сразу раздался взволнованный голос:

–Эбби, доченька, привет. Как ты? Всё в порядке?

Я старалась говорить спокойно.

–Привет, мам. Всё нормально.

–Точно? – Голос мамы дрогнул. –Сестра Роузи сказала, что у тебя была кровь из носа, и кружилась голова…

Я вздохнула.

–Да, мам, это правда, но ты же знаешь… Это обычное для меня. Лучше так, чем снова временно оглохнуть, правда?

После этих слов наступила тишина. Тяжёлая, глухая, как будто мама сдерживала что-то внутри, боролась с эмоциями. Я сразу пожалела, что добавила ту фразу. Глупо. Зачем?

Я поспешила сменить тему:

–Мама… А как там у вас?

В её голосе внезапно зазвучали радость и гордость:

–Всё хорошо. Команда Артура показывает отличную игру. Он — настоящий молодец. В последней игре забил два гола! – Она слегка засмеялась. –Завтра ещё один матч, а потом небольшой перерыв. Он очень старается, Эбби.

Я слушала, улыбаясь. Мне действительно было приятно это слышать. Но затем наступила пауза. Такая, в которой ты уже заранее чувствуешь: сейчас произойдёт что-то трудное.

–Мам? Что-то не так?

–Эбби… – тихо сказала она. –Можно я приеду к тебе завтра? Хотя бы на час.

Я опустила глаза. Мы ведь уже говорили об этом. Не один раз.

–Мама, ты же знаешь…

–Я знаю. – Голос её стал напряжённым. –Ты хочешь, чтобы мы были с Артуром. Но, может, хотя бы я?.. Он ведь не будет против…

На третий день подряд она возвращалась к этому. Я знала, почему. Её разрывает между желанием быть рядом со мной и долгом быть рядом с братом.

Но я тоже знала, почему должна отказаться.

После того как я заболела, мама и папа почти всё своё время посвятили мне. Госпитали. Доктора. Уход. Слёзы. Страх. Бесконечные разговоры в коридорах. А Артур? Он просто… был рядом. Незаметный. Сначала он молчал. Потом начал злиться. А однажды – закричал на меня. Сказал, что всё из-за меня. Что я всё отняла. Любовь. Заботу. Внимание.

Я тогда плакала всю ночь. Но не злилась. Я его понимала.

Сейчас у него турнир. Сейчас у него шанс.

И пусть я не могу стоять рядом и кричать с трибуны, как раньше… пусть хоть мама и папа будут там. Ради него.

–Мама, – сказала я тихо, но твёрдо. –Нет. Я хочу, чтобы вы поддерживали Артура. Либо я сама буду там, рядом с ним… либо вы будете за меня. Пожалуйста. Это важно.

Снова тишина. Потом сдавшийся, но тёплый вздох.

–Хорошо, Эбби… Как ты хочешь.

–Ты не обижаешься? – Я сжала телефон обеими руками, будто боялась, что она исчезнет, если не держать крепко.

–Нет, конечно. – Её голос был мягким. –Я просто… скучаю.

–Я тоже скучаю. – ответила я, чувствуя, как в горле встал ком.

–Передай папе и Артуру, что я их люблю. И тебя люблю. Сильно.

–Я обязательно скажу. И мы тоже тебя любим, Эбби.

После коротких прощаний я отключила телефон. Опустила его на колени, глубоко выдохнула и закрыла глаза.

Так будет правильно… Пусть хоть на время Артур почувствует, что он — не в тени. Что он — любимый. Важный. Он ведь заслуживает этого.

Я легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. За окном сгущались сумерки. Всё стихло. И вместе с этой тишиной, в темноте, в голове начали шептать знакомые, гнусавые голоса.

Ты во всём виновата.

Если бы тебя не было — они бы были счастливы.

Ты не должна была рождаться.

Ты испортила всем жизнь.

Ты воровка. Ты отняла у брата детство.

Ты отняла у мамы покой.

И всё равно умрёшь. Зачем всё это?

Я закрыла уши ладонями, прижалась к подушке, будто могла в ней утонуть, спрятаться от них, исчезнуть. Но они продолжали гудеть, будто откуда-то изнутри. Как будто это я сама — и есть эти голоса.

Нет…

Пожалуйста, хватит…

«Я хочу вернуть то, что отняла у него.»

Глава 17. Девочка с яркой улыбкой.

Утро началось с телефонного звонка. Экран мигнул именем "Мама", и я, затаив дыхание, нажала на зелёную трубку.

–Эбби, милая, доброе утро, как ты себя чувствуешь? – её голос звучал мягко, но я слышала в нём неуверенность, тревогу, которую она, как могла, прятала за натянутой теплотой.

–Доброе… Всё хорошо, мам. – сказала я, стараясь говорить ровно.

–Ты точно ничего не скрываешь? У тебя не болит ничего? Как ты спала?

Я кивнула, хотя она не могла меня видеть.

–Спала нормально, мам. Честно. Просто немного устала, как обычно.

Я притворялась, что мне приятно разговаривать, даже улыбнулась в трубку — но сердце от этого только сжималось сильнее. Этот разговор был важен для неё. Для меня же он стал очередным напоминанием, насколько всё хрупко.

Мы попрощались. Я медленно положила телефон на тумбочку. Он упал мягко, без звука — почти как мои мысли, тяжёлые, вязкие, глухие.

Почему я чувствую себя такой слабой сейчас?

Через несколько минут дверь палаты тихо приоткрылась. Вошла Роузи, как всегда в белом халате, с улыбкой, как будто день был обычным, как будто я — просто очередной пациент на поправке.

–Доброе утро, солнышко. – сказала она весело. –Я сама тебе приготовила кашу. Добавила мёда и немного корицы, как ты любишь. Ешь, пока тёплая.

Она поставила поднос на столик и придвинула ко мне. Её голос звучал бодро, даже слишком. Она старалась быть светом в этой палате, но я… я уже знала. Это была маска. Та же самая, что надевает каждый взрослый, когда хочет защитить тебя от правды.

–Спасибо, Роузи. – выдавила я из себя.

Она села рядом, начала болтать ни о чём: про погоду, про то, как у медсестры в соседнем отделении сломался чайник и теперь она "ворует кипяток". Я слушала, не слушая. Улыбалась, не чувствуя. Потому что знала: она врёт. Не словами — лицом, голосом, взглядом. И я сама врала в ответ. Такая уж игра.

---

Ближе к обеду мне разрешили выйти на улицу. Свежий воздух был холодным, обжигающим, но одновременно и живым. Роузи вышла вместе со мной, как и всегда, неотступно следуя за моей спиной. Но я вдруг остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

–Пожалуйста, Роузи… Иди немного впереди. Или сзади. Просто… дай мне немного побыть одной.

–Эбби… – Она замялась. –Ты уверена?

Я кивнула.

–Да. Просто… мне нужно. Чуть-чуть. Я позову, если что.

Она колебалась, потом всё же отступила на несколько шагов, оставив меня в относительном одиночестве.

Я пошла медленно, ощущая, как каждый шаг отдаётся тяжестью в ногах. Возле корпуса больницы росло старое дерево. Его листья уже почти все опали, остались только редкие рыжевато-бурые, цепляющиеся за ветви, словно не хотели отпускать жизнь. Ствол — шершавый, тёмный, покрыт мхом. Оно выглядело… одиноко. Мёртвым. Но я знала, что это не так.

Весной оно снова оживёт. Снова расцветёт. Снова зазеленеет и будет тянуться к солнцу… А я? Я не дождусь весны.

Сердце болезненно сжалось. Я отвернулась от дерева и пошла дальше.

На скамейке под навесом сидела пожилая женщина. У неё были густые седые волосы, аккуратно собранные в пучок, и морщинистое лицо, которое светилось чем-то… почти детским. Она улыбалась — широко, искренне, как будто внутри неё жила целая весна. Она смотрела на людей. Просто сидела и смотрела.

Я подошла и села рядом, молча. Она взглянула на меня, кивнула, но ничего не сказала. И я — тоже.

Я перевела взгляд туда, куда она смотрела.

Там, возле фонтанчика, подростки играли в мяч. Один поскользнулся, громко засмеялся. Рядом женщина с коляской подталкивала младенца, лицо её было усталым, но счастливым. Влюблённая пара сидела на лавке, держась за руки и шепча что-то друг другу, то и дело смеясь. Немного дальше мальчик кормил голубей, кидая им крошки, а рядом стоял его дед, облокотившись на трость, с задумчивой улыбкой.

Вот что она видит…

Жизнь.

Простую, обыденную, но прекрасную. Ту, которой я больше не буду частью. И от этой мысли стало так тоскливо, будто внутри меня исчезло что-то тёплое. Я не заплакала. Просто сидела рядом с ней, смотрела на то, что она видела.

Я всё ещё сидела на скамейке рядом с этой женщиной. Наблюдала за ней, за её выражением лица, за тем, как искренне и по-настоящему она улыбалась, будто всё вокруг действительно приносит ей радость. Её глаза были ясными, глубокими, в них отражалась мудрость и спокойствие прожитых лет.

Но я…

Я смотрела — и не понимала. Не чувствовала.

Почему? Почему я не могу снова радоваться?

Где та ниточка, что когда-то связывала меня с тёплыми чувствами? Куда она делась?

–Прекрасная сегодня пагода, правда ведь? – вдруг произнесла она, глядя в небо.

Я нахмурилась.

–Погода. – машинально поправила я, холодно. –Обычная погода. Ничего прекрасного.

Она не обиделась. Не изменилась в лице. Только чуть повернулась ко мне и снова улыбнулась — мягко, по-доброму.

–Почему же столь юная леди так грустит? – спросила она. –Случилось что-то?

Я посмотрела на неё. Холодно.

–Вам меня не понять. – ответила я тихо, почти шёпотом.

–А ты расскажи, – сказала она, – и тогда мы узнаем: пойму ли я твоё смятение или нет.

Я хотела ответить. Но замолчала. Мы посмотрели друг другу в глаза. У неё — тёплая, светлая улыбка. У меня — пустота, холод, боль. Мы были как два разных мира, два разных времени: она — закат, тёплый и полный золота, я — тень, уходящая под землю.

–Вы человек, что прожил долгую жизнь… – произнесла я, опустив взгляд. –А я… Я даже половины не проживу.

Бабушка чуть прижала руки к груди, а затем, не отрывая взгляда от неба, проговорила:

–Жизнь человека — как мерцание далёкой звезды: мимолётна, почти незаметна в вечности, но в тот краткий миг она способна озарить небо, заворожить взгляд и оставить след в душе. В этой мгновенной вспышке — вся её тайна, вся её красота.

Её слова прозвучали как заклинание. Спокойное, тихое… но ударившее в самую душу.

–Сколь бы жизнь ни была коротка, каждая сияет по-своему. И я уверена: твоё сияние уже озарило этот мир. Уже дало улыбку тем, кто любит тебя. Ты просто этого не замечаешь.

Я слабо улыбнулась.

–Вы странно говорите, бабушка. Я не поняла смысл ваших слов…

–Скажи мне, девочка, – сказала она и посмотрела прямо в глаза, –ты не поняла, не захотела понять… или просто обманываешь себя, говоря это?

Я молчала. Потому что… она попала в точку.

–Вам легко говорить. – прошептала я, сжимая пальцы. –Вы прожили долгую жизнь. Вам, возможно, не о чем жалеть. Вы сидите здесь, радостно, улыбаясь, с ясными глазами… А я… Меня не будет. Ни здесь. Ни где-либо ещё…

Каждое моё слово было, словно нож в собственное сердце.

Резало. Но я продолжала. Потому что внутри — всё кричало.

–У каждого человека — своя судьба. Своя боль. – ответила она мягко. –Никто не может знать о ней, пока ты сама не откроешь её.

Она сделала паузу, будто давая мне время вдохнуть.

–Сожаление, разочарование, утраты… – продолжила она. –Всё это — неотъемлемая часть жизни. Я решила однажды: встречать их с улыбкой. Пусть иногда фальшивой, но светлой. Потому что когда улыбаешься — боль уже не кажется такой сильной. Она не исчезает, но становится легче нести её.

Я опустила голову. Не могла смотреть на неё.

–Ты чувствуешь, будто никто не способен понять тебя. Но я понимаю.

–Как вы можете говорить такое? – голос сорвался. –Вы сидите здесь… радостная, целая. Как вы можете меня понять?

Она улыбнулась чуть грустнее.

–Причины боли могут быть разными, – сказала она. –Но чувства у всех — одинаковые. Когда тебя оставляют одну, когда те, кого ты знала, умирают… когда ты теряешь тех, без кого не представляешь себя. Когда утро наступает — а ты боишься открыть глаза…

Бабушка всё ещё мягко улыбалась — с той же добротой и теплом, что ощущаются не только глазами, но и сердцем. Она медленно подняла руку и, чуть дрожащими пальцами, начала гладить меня по голове. Движения были ласковыми, бережными, как будто я была её внучкой. Как будто она знала меня всю жизнь.

–Твоя боль такая же, как у меня… как у всех. – произнесла она негромко. –Мы плачем, когда нам больно. Радуемся, когда счастливы. Мы живём — как умеем.

Она посмотрела на меня долгим, глубоким взглядом.

–Насколько бы ты ни считала себя одинокой и забытой, ты не одна, милая. Есть люди, что любят тебя. Заботятся о тебе. И ты это знаешь… Просто ты не хочешь в это верить. А зря. Не причиняй себе страдания — ведь, делая больно себе, ты причиняешь боль и тем, кто рядом.

Я смотрела в её лицо и молчала. Нам больше не нужно было слов — по крайней мере на этот момент. Мы поняли друг друга без них. Такая разная — я, тонущая в своей безысходности, и она — старше, но всё такая же чувствующая, тёплая, как будто вся её душа светится изнутри.

–Я умираю. – вырвалось у меня хрипло, словно признание, которое я долго боялась выговорить.

–Я тоже. – спокойно сказала она. И всё с той же улыбкой, полной принятия.

–Мне страшно… – прошептала я, и слёзы медленно потекли по щекам, тяжёлые, тёплые, сдавленные.

Словно каждая из них несла в себе целую боль.

–И мне страшно. – ответила она, положив одну руку на мою голову, а другой аккуратно вытирая мои слёзы. –Все боятся. Это нормально.

Я всхлипнула.

–Мама с папой… они будут плакать из-за меня. Я не хочу, чтобы они страдали…

–Они будут плакать. – сказала она. –Как и другие. Потому что любят. Потому что ты — не просто часть их жизни. Ты их сердце.

Она сделала лёгкий вдох, чуть прищурившись от солнечного света.

–Но разве не лучше вместо боли — оставить им улыбку? Радость? Не то, что будет разрывать им грудь, а то, что поможет жить?

–Я… я боюсь конца. – прошептала я, ощущая, как внутри всё сжимается, как будто кто-то душит меня изнутри.

–А кто сказал, что это конец? – мягко спросила она. –Никто не знает, где было начало. Было ли оно, когда ты родилась? Или когда родились твои мама с папой? Или когда внутри них появилась мысль о тебе?

Она сделала паузу.

–Мы, милая, не конец и не начало. Мы — середина.

–Я просто не хочу, чтобы мои родные страдали из-за меня. – прошептала я сквозь ком в горле. –Я не хочу быть причиной их боли…

–Но именно потому, что они тебя любят, они и страдают. – сказала бабушка. –Это не твоя вина. Это любовь. Их забота — ты.

Она наклонилась ближе.

–Твоя боль — их боль. Но ты можешь подарить им свет. Не заставляй себя исчезнуть в темноте — зажгись для них. Пусть это будет коротко, но ярко.

Я слушала её… и всё больше не могла понять, откуда у неё всё это. Эти слова… эти ответы.

–Вы знаете всё… потому что прожили долгую жизнь. – сказала я. –Вы видели многое.

–Мудрость не приходит только с годами. – покачала головой она. –Если бы всё было так просто, взрослые бы не делали столько глупостей.

Она чуть коснулась моего плеча.

–Ты так юна… но думаешь о том, о чём не задумываются даже те, кому за сорок.

–Бабушка… – сказала я тихо. –Что мне делать?..

Внутри у меня была пустота. Я не знала, куда идти, зачем жить. Всё это время я просто существовала… И боялась.

Она посмотрела на меня с той же мягкой, тёплой улыбкой и ответила просто:

–Жить.

Одна фраза — как целый мир.

–Жить для себя. Не ищи все ответы. Не копайся в темноте. Радуйся тому, что у тебя есть сейчас. Пусть немного… но это твоё.

Она взяла мою ладонь в свою.

–Людей много — живых, мёртвых, одинаковых. Но ты — одна. Единственная. Ты не можешь быть кем-то другим. Так и никто не может быть тобой.

Она встала медленно, но уверенно, с тем же спокойствием, словно у неё впереди была ещё целая вечность.

–Эбби, ты не должна страдать… – сказала бабушка мягко, словно её голос обволакивал меня пледом из тепла.

Я резко повернулась к ней, не скрывая удивления.

–Откуда вы… знаете моё имя?.. – прошептала я.

Она лишь таинственно улыбнулась, как будто знала нечто большее, чем позволяла себе сказать.

–Всему своё время… – ответила она спокойно. –Но девочку с яркой улыбкой… я запомню навсегда.

Эти слова, будто тёплая капля дождя, коснулись самой глубины души.

Она развернулась и, не спеша, пошла по направлению к цветущей аллее. К ней подбежали дети — мальчики и девочки, младше меня или моего возраста. Их лица сияли, они смеялись и обнимали её с такой радостью, словно давно ждали. За ними неспешно подошли взрослые — вероятно, их родители. Они смотрели на бабушку с теплом и признательностью. И она, не переставая улыбаться, обняла их в ответ, продолжая идти с ними вперёд, туда, где солнце начинало скрываться за верхушками деревьев.

Я осталась на скамейке, одна, но не чувствовала себя одинокой. Подняв голову, я взглянула на небо — такое глубокое, бесконечно голубое. Лёгкие облака плыли медленно, не торопясь, словно знали, что жизнь не гонка, а танец, который надо прожить с чувством. Они были красивыми. Каждое — своей формы, со своей историей. Я сделала глубокий вдох. Впервые за долгое время воздух наполнил лёгкие полностью. Он был свежим, прохладным, и каким-то… настоящим.

–Жить… Радоваться тому, что у меня есть… – произнесла я вполголоса. Удивительно, но эти слова пришли сами — и вызвали на моём лице искреннюю, почти забывшуюся улыбку.

Я встала со скамейки. Лёгкий ветерок коснулся моего лица, развевая волосы. Сестра Роузи, как всегда, держалась неподалёку. Увидев, что я направляюсь обратно, она пошла за мной.

Мы шли молча, но тишина не была гнетущей. Напротив — она казалась тёплой. Спокойной.

Когда мы подошли к двери моей палаты, я остановилась и посмотрела на неё. Её лицо, как обычно, было сосредоточенным, но в глазах читалась доброта.

–Спасибо, Роузи. – сказала я с лёгкой, тихой улыбкой.

Она удивлённо моргнула, будто не сразу поняла, что я сказала. Но потом, немного растерянно, улыбнулась в ответ.

–Пожалуйста, Эбби… – ответила она, немного тише, чем обычно, и скрылась за дверью.

Я вошла в палату. Всё выглядело так же, как и раньше — белые стены, лёгкий запах медикаментов, постель у окна. Но внутри всё было иначе. Я подошла к тумбочке, открыла нижний ящик и достала стопку писем и вещей, которые готовила как прощание… после.

Я смотрела на них, на свои прощальные слова, и вдруг поняла — они больше не отражают меня. Ту, которая сейчас дышит. Которая смотрит на мир чуть иначе.

Я вытащила чистый лист, ручку… и начала писать. Но теперь — не прощание, а слова любви. Слова благодарности. Слова, в которых больше света, чем тьмы.

После я легла на кровать, завернувшись в плед. В руках — книга, которую давно забросила. Страницы хрустели приятно, как шелест листвы за окном. Я читала, погружаясь в слова, словно в уютное, знакомое место, где всё ещё возможно.

Ночью, когда я выключила свет и легла на спину, тишина вернулась. Голоса… они были здесь. Те же самые, но уже не властные. Не крик. А шёпот, тонущий в глубине моего дыхания. Я больше не боялась их.

Они пытались заговорить, но в этот раз — я их почти не слышала.

Я слышала своё дыхание.

Сердце.

И тёплое эхо слов:

Живи… радуйся… ты есть ты.

«В этом тумане я наконец нашла свет, что озарит не только мой путь, но и путь тех, кого я любила, люблю и буду любить. И пусть этот путь будет пронизан болью, пусть он приведёт меня прочь от них — я верю, в конце он принесёт им свет, надежду и силы жить дальше… даже если меня уже не будет рядом.»

Глава 18. День моего рождения.

После разговора с той бабушкой мне стало легче. Не физически — тело всё ещё болело, и я по-прежнему быстро уставала, — но внутри как будто что-то отпустило. Словно цепи, которые тянула за собой уже слишком долго, начали ржаветь и осыпаться. Я даже улыбнулась, глядя на себя в зеркале, что висело напротив кровати. Настоящая улыбка, не натянутая. Я вдруг поняла, что не всё ещё потеряно.

До моего дня рождения оставался всего один день. Я замечала, как медсестра Роузи и Сильвия шепчутся, пряча за спиной какие-то коробочки и свёртки. Наверное, и родители были в сговоре. Но я делала вид, что ничего не вижу. Пусть думают, что сюрприз удастся.

Палата как будто становилась всё ярче. Может, это просто солнце заглядывало в окно дольше обычного, а может — из-за гирлянд, которые кто-то тихонько повесил вдоль стены, — но я действительно чувствовала, как что-то меняется. Обычные больничные будни вдруг наполнились каким-то ожиданием.

Сильвия вела себя как обычно, радостно и весело. Мы лежали в кроватях напротив друг друга, глядя в один планшет, обсуждая фильмы и смеясь над глупыми моментами в мультиках.

— А знаешь, в мультиках всё слишком просто, — сказала она. — Упал со скалы, и только пыль поднялась.

— Зато не больно, — усмехнулась я. — Иногда хочется, чтобы и в жизни так было. Упал, отряхнулся — и всё.

— Или умер, но потом ожил, потому что "это же финал сезона", — добавила Сильвия, и мы обе засмеялись.

Разговоры переходили от кино к книгам, от книг к школе, от школы — к воспоминаниям. Мы не говорили о болезни. Почти не говорили — как будто договорились молчаливо.

Но болезнь напомнила о себе. Я просто хотела дотянуться до книги на тумбочке у Сильвии. Сделала два шага — и ноги вдруг подломились. Я упала на колени, почти ударилась головой о край кровати, но вовремя выставила руки.

— Эбби?! — испугалась Сильвия, подскочив ко мне.

— Не зови никого, — прошептала я, стараясь говорить спокойно.

— Но ты…

— Я в порядке. Просто... не сейчас. Пожалуйста.

Она помогла мне перелечь обратно. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как в груди нарастает страх. Не за себя. За маму, за папу, за Артура. За то, что они это увидят.

Через час я снова смогла встать. Просто так — как будто и не было никакого отключения. Сильвия выглядела напряжённой, чуть меньше говорила, но старалась держаться, улыбалась, шутила.

Так прошёл мой последний день перед днём рождения. На удивление, ночью ко мне не приходили голоса. В палате было тихо. Даже капельницы не раздражали своим тиканьем. Я заснула быстро — впервые за долгое время — и сон был спокойный.

***

С самого утра всё и началось. Я проснулась от голосов — сначала не поняла, где я, но когда открыла глаза, всё стало ясно. В палату один за другим заходили мои самые родные: мама с папой, Артур, Сильвия со своими родителями, доктор Джоэл, сестра Роузи и даже несколько ребят, которые раньше лежали со мной в палате. Все они улыбались и шли ко мне, напевая хором:

— С днём рождения тебя-а-а...

Мама держала торт с крохотными, криво воткнутыми свечами. Она шла впереди, а остальные шли за ней, кто с цветами, кто с подарками, кто просто с улыбкой.

— С днём рождения, доченька, — сказала мама, наклонившись ко мне и приподняв торт. — Задуй свечи.

Все замерли в ожидании. В палате стало особенно тихо, слышно было только дыхание. Я закрыла глаза и загадала желание:

«Пусть этот момент останется с ними навсегда».

Я открыла глаза, набрала в грудь воздуха и задуло все свечи разом.

— Поздравляю! — раздалось сразу со всех сторон.

— Спасибо, — прошептала я и улыбнулась.

— Ну и? Что загадала? — тут же спросила Сильвия, прищурившись.

Остальные не задавали тот же вопрос, но по их лицам было видно — им очень интересно.

— Не скажу, — улыбнулась я. — А то не сбудется.

— Ну блин, — надулась Сильвия, и мы обе рассмеялись.

Смех подхватили все. Мама уже резала торт, папа достал откуда-то небольшой складной столик и начал раскладывать на нём тарелки, сок, какие-то вкусности, принесённые из дома. Доктор Джоэл с сестрой Роузи помогали, что-то обсуждали между собой, но тоже улыбались.

Я сидела на кровати и смотрела на всех. Радость, жизнь, тепло — всё это было в этой комнате. И я вдруг поняла, как давно не ощущала такой тишины внутри. Тишины, в которой не было страха. Только покой.

И вдруг мой взгляд зацепился за тень в углу палаты.

Артур.

Он стоял, прислонившись к стене, будто боялся подойти. Его лицо было хмурым, глаза избегали встречи с моими. Он выглядел чужим. Лишним. Как будто не имел права быть здесь.

Я встала с кровати, ноги всё ещё были немного ватными, но я справилась. Медленно подошла к нему. Мы стояли молча, просто глядя друг на друга.

— Чего тебе? — спросил он тихо, почти шепотом, но холодно.

После нашей ссоры, после тех слов, что он сказал тогда, внутри что-то сломалось. Мне было больно. Но, может быть, ему тоже.

Я сделала шаг вперёд. Улыбнулась. И без слов обняла его.

Он сначала замер. Я чувствовала его напряжённое тело, как будто он не понимал, что происходит. А потом...

— Прости меня, — сказала я тихо, не отпуская его.

Он выдохнул. Медленно поднял руки и обнял меня в ответ. Его руки были тёплыми, немного дрожащими.

— Зачем ты извиняешься? — спросил он, отстранившись и глядя мне в глаза. — Это я должен был извиниться. Я… Я был дураком.

Я лишь улыбнулась ему. И снова прижалась к нему.

— Старший брат, — прошептала я.

На этот раз он обнял крепче. И я почувствовала, как из него уходит всё то, что он держал в себе всё это время.

Позади нас продолжался праздник — смех, разговоры, запах торта, свет гирлянд. Но в том углу палаты, в объятиях, случилось нечто важное. Нечто настоящее.

***

Все веселились, разговаривали, смеялись. В комнате стоял шум, но не больничный, не глухой — а настоящий, живой, домашний. Почти все разговоры крутились вокруг меня. Кто-то вспоминал, как я однажды ночью пряталась под кроватью, потому что не хотела укол. Кто-то рассказывал, как я рисовала маркером на гипсе мальчика с соседней койки. Я просто сидела и слушала, обнимая подаренного плюшевого кота.

— Смотри, что у меня для тебя, — мама протянула мне коробку. Я приоткрыла крышку — новый планшет! Именно тот, о котором я столько раз говорила.

— Правда?! — глаза загорелись.

— И ещё вот, — она добавила коробку конфет, перевязанную ленточкой. — Сладкого счастья тебе, моя девочка.

Она поцеловала меня в щёку, а я обняла её.

Папа подошёл сразу после.

— А я вот решил перебить всех! — с гордой улыбкой он поставил передо мной коробку. Я распаковала — внутри был ноутбук. Новый, блестящий.

Мама закатила глаза:

— Ну зачем настолько перебивать всех?

— Ну, дочка же мечтала! — ответил он, не отрывая взгляда от моего лица. — Ну, как, нравится?

Я кивнула, не сдержав слёз, и обняла его крепко:

— Спасибо, папа... очень.

Следом подошла Сильвия и её родители. У Сильвии в руках был конверт, который она протянула мне с улыбкой.

— Вот наш подарок. От всей семьи, — сказала она.

Я открыла — и на секунду замерла. Внутри были билеты. В Диснейленд. Для всей моей семьи.

— Вы… вы серьёзно?..

— Конечно! Ты же должна увидеть сказку, раз сама уже стала частью одной, — улыбнулась её мама.

Я смотрела на них, не зная, как выразить благодарность. Просто обняла Сильвию так крепко, как позволяли силы.

Остальные тоже начали подходить. Один за другим. Кто-то дарил книги, кто-то мягкие игрушки, кто-то открытки, нарисованные от руки. Один мальчик, с которым мы вместе проходили капельницы, протянул мне маленький брелок в виде звезды.

— Чтобы ты светилась даже в темноте, — сказал он.

---

Когда все подарки были вручены, мы сели за накрытый стол. Папа достал термосы с домашним супом и компотом, мама разложила бутерброды и сладости, а Роузи и доктор Джоэл добавили сок, чай и фруктовый салат. Всё стояло прямо на больничном столике, застеленном праздничной салфеткой. Гирлянды на стене мерцали тёплым светом, а свечи на торте всё ещё дымились.

— Ну что, кто первый попробует мамин фирменный сэндвич? — смеясь, спросил папа.

— Я! — подняла руку Сильвия. — Но только если мне достанется с сыром.

Мы ели, говорили обо всём подряд: о мультиках, о том, куда хотим поехать летом, о том, кто как испугался, когда медсестра Роузи однажды уронила поднос со шприцами.

Я смотрела на всех и чувствовала… тепло. Настоящее. Внутри. Как будто болезнь забыла про меня хотя бы на этот день. И я — просто девочка, которой исполнилось десять.

Все смеялись, хохотали, перебрасывались шутками. Кто-то рассказывал историю, как я однажды перепутала шприц с ручкой. Кто-то уже второй раз просил добавку торта. Сильвия громко спорила с Артуром, что вторая часть мультика «куда лучше первой». А я просто смотрела на них — на всех — и ощущала, как моё сердце наполняется радостью. Такой, от которой хочется жить вечно.

Я улыбалась. Я была счастлива.

Но вдруг… всё резко изменилось.

Сначала — тихий свист. Где-то вдалеке. Почти незаметный. Но с каждой секундой он усиливался, превращаясь в оглушительный звон. Он будто пронзал мне череп, раскалывая мысли. Голоса других стали глухими, как будто я под водой. Я пыталась различить хоть что-то — звук, слово, чьё-то имя — но слышала только ужасающее: вжжжзззз… ииииииии…

— Нет… — прошептала я, зажимая уши руками. — Прекрати… Пожалуйста…

Но шум не исчезал. Он нарастал, становился невыносимым. Сердце забилось как бешеное, каждый удар отдавался в горле, в висках, в ребрах.

Я сжалась. Мир плыл перед глазами, всё теряло форму. Я чувствовала, как что-то не так. Очень не так.

Я провела рукой по лицу — и пальцы стали липкими. Я посмотрела на них. Кровь. На губе. Горячая, жгучая.

— Нет… не сейчас… — прошептала я, и губы задрожали.

Мои руки начали трястись, будто я стояла на морозе. Я хотела сказать что-то — позвать маму, Сильвию, кого угодно — но не могла. Звук внутри меня будто кричал громче любого слова.

Я посмотрела на остальных. Их лица вдруг изменились. Веселье исчезло. Смех оборвался. Мама вскрикнула, папа подскочил со стула, Роузи уже тянулась к кнопке вызова. Доктор Джоэл протискивался сквозь людей. Сильвия замерла на месте, её лицо стало бледным, как простыня. Артур… он будто окаменел, не зная, что делать.

Я видела их всех. Их ужас. Их паника. Но я уже не чувствовала себя среди них.

В груди всё сжалось. Боль… такая, как будто изнутри меня сжигали. Не острая — нет. Глухая, давящая, всё заполняющая. Я хотела вдохнуть, но не могла. Воздух исчез. Мои руки обвисли. Колени подкосились.

А потом…

Мрак.

Тьма.

Всё исчезло. Все исчезли.

Ни голосов. Ни боли. Ни света.

Только чёрная, бесконечная тишина.

И больше не было меня.

«Больше не было ни боли, ни страха, ни радости, ни грусти. Больше нет меня.»

Глава 19. День моей смерти.

В тот час, когда смех разносился по палате, когда глаза сияли от счастья, а воздух был наполнен ароматом торта и надежды, никто не мог представить, что всё изменится за одно короткое мгновение.

Эбби стояла, смеясь вместе с остальными, но вдруг её лицо побледнело, как бумага. Губы задрожали. Она не сразу поняла, что это тёплое чувство под носом — кровь. Её рука потянулась к лицу — пальцы окрасились в алый цвет.

Колени подогнулись. Всё вокруг поплыло. Звук ускользал. Её тело повалилось на пол как кукла, у которой кто-то выдернул нити.

— Эбби! Эбби! — закричала мать, бросаясь к дочери. Она приподняла её, прижала к себе, не в силах поверить в происходящее.

Всё замерло. Паника охватила комнату. Люди вскочили, кто-то выронил чашку, кто-то прикрыл рот руками.

Отец подбежал и, сдерживая дрожь, аккуратно отстранил жену, чтобы дать врачам место.

— Дайте им работать, — выдохнул он с усилием, обхватывая супругу за плечи.

Доктор Джоэл и сестра Роузи подбежали к Эбби. Джоэл быстро склонился над девочкой, проверяя пульс. Его лицо стало каменным.

— Она теряет сознание. Мы её теряем, — резко сказал он. — Носилки, срочно! Подготовьте операционную!

— Глубокая бледность, дыхание нарушено... давление падает... — бросила Роузи, уже прижимая маску к лицу Эбби и измеряя давление.

Каталка вкатилось в палату почти сразу. Эбби аккуратно переложили, трубка кислорода уже была у её лица. Глаза её были полуоткрыты, но бессмысленные. Руки безвольно свисали с боков, тело — лёгкое, словно вытесненное душой.

Родные ринулись следом, но на пороге операционной их остановили.

— Дальше нельзя, — строго сказал медбрат, загораживая путь. — Просим вас остаться здесь.

Двери захлопнулись.

Молчание. Коридор, который ещё недавно был наполнен голосами и жизнью, стал холодным и душным, как камера ожидания приговора.

Мать села на скамейку, прижимая руки к груди, лицо уткнуто в ладони. Она тряслась, едва сдерживая крик.

— Она же только смеялась… — прошептала она. — Только смеялась…

Отец стоял рядом, сжав кулаки. Его взгляд был прикован к дверям, как будто он мог силой воли заставить их открыться с хорошими новостями.

— Она выдержит, — произнёс он глухо. — Она сильная. Она должна…

Артур сидел отдельно, вжавшись в стену, глядя в пол. Он не мог найти слов. Даже мыслей. Он просто сидел, застыв в собственном страхе, с одним вопросом, повторяющимся в голове: «Почему?.. Почему она должна страдать?..»

Сильвия сидела на скамейке в коридоре, обхватив себя руками, будто пытаясь не дать собственной душе развалиться на части. Она не до конца осознавала, что происходит, всё казалось страшным сном. Но в одном была уверена — она не выдержит, если потеряет ещё одного близкого человека. Не Эбби. Только не её…

— Пожалуйста… пусть она не уходит… — шептала она едва слышно, глядя в пол.

Рядом с ней сидели её родители. Отец обнял дочь за плечи, мать пыталась найти хоть какие-то слова, чтобы поддержать родителей Эбби, но язык будто отказался подчиняться.

Время застыло.

А за закрытыми дверями...

В операционной царила иная реальность. Холодная, стерильная, пропитанная адреналином и борьбой за жизнь.

Доктор Джоэл в маске склонился над Эбби. В его руках был шприц — прямое введение адреналина.

— Сердцебиение отсутствует. Заряд дефибриллятора — 200.

— Отойдите. Разряд.

Тело Эбби вздрогнуло на операционном столе.

Монитор пищал. Прямая линия. Никакого сигнала жизни.

— Повторный разряд. 250. Адреналин.

— Разряд!

Роузи стояла рядом, подавая инструменты и препараты, её пальцы тряслись, но она сдерживалась.

— Пульса нет. Всё ещё нет…

— Мы её не отпустим. Поднять до 300. Последний разряд.

— Готово. Отойти. Разряд!

Эбби снова дёрнулась. Тишина. Все взгляды на монитор. Он мигнул.

Линия на мгновение приподнялась…

Но снова распрямилась. Писк. Прямая.

Джoэл посмотрел на часы.

— Продолжаем. Не сдаёмся. Ещё один цикл компрессий.

Они боролись. До последнего. До самой границы.

Операция длилась больше часа.

Состояние Эбби было критическим. Тело истощено, давление нестабильно, пульс срывался. Сердце остановилось впервые на тридцатой минуте — резкая асистолия. Врачи немедленно начали реанимацию. Адреналин, компрессии, разряд. Молчаливая борьба со временем. Сердце вернулось.

Через десять минут — второй останов. На этот раз запуск был сложнее: сердце сопротивлялось. Джоэл сдержанно отдавал команды, но по глазам видно — внутри он кричал.

Когда Эбби снова вернулась — лишь слабый, еле уловимый пульс. Вся операционная замерла — они знали, это может быть последним всплеском.

Третий останов пришёл внезапно. Без предвестников. Разряд — тишина. Второй — снова. Слабая электрическая линия на мониторе, прямая и неумолимая. Бригада продолжала реанимацию почти двадцать минут, но сердце больше не отвечало.

На щеках Эбби, едва заметно, блестели следы крови, будто последние слёзы, смешавшиеся с тонкими ручейками из носа. Казалось, даже её тело знало, что это прощание.

Операция окончена.

Когда дверь операционной отворилась, все, кто ждал, вскочили с мест.

Доктор Джоэл вышел к ним. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Перед ним — родители Эбби. Мать еле держалась на ногах, отец сжал её в объятиях, будто только этим удерживал от падения. Рядом стоял Артур, не мигая, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Чуть поодаль — Сильвия и её родители. Тишина. Никаких слов, только молчаливая мольба в глазах.

Джоэл стоял молча. Он видел это не впервые, но боль никогда не становится легче. Он набрал в грудь воздух, как будто хотел утонуть в нём, и произнёс:

— Мне жаль... — больше он не мог сказать. Больше и не нужно было.

Мать Эбби рухнула на пол, словно у неё вырвали из груди сердце.

— Нет... Нет... — повторяла она, срываясь на истеричный крик. Плач, ломающий воздух, разрывающий тишину. Боль, которую невозможно описать словами. Это был крик женщины, потерявшей ребёнка. Крик, от которого кровь стынет в жилах.

Отец опустился рядом, обняв её, сам изнутри рассыпаясь. Он пытался быть опорой, но руки его дрожали, и глаза горели от слёз. Он не смог спасти свою девочку. Свою маленькую принцессу.

Артур всё ещё стоял. Он не шелохнулся. Только губы дрожали, как будто он пытался что-то сказать, но внутри что-то оборвалось. Он сжал кулаки до боли — и не заплакал. Не потому, что не хотел, а потому что боль была глубже слёз.

Сильвия тихо плакала, прижавшись к плечу матери. У неё дрожал подбородок, слёзы капали на платье, но она не произносила ни слова. Она потеряла подругу. Не кого-то случайного — свою родственную душу. Девочку, с которой смеялась и делила мечты, с которой хотела увидеть будущее.

Потеря повисла в воздухе тяжёлым свинцом. В коридоре — пустота. Мрак. Воздух будто остановился вместе с сердцем Эбби. И тишина — глухая, безысходная, пронизывающая до самого дна души.

Эбби больше не было.

***

Прошло три дня.

Три дня, как остановилось её сердце.

Три дня, как семья перестала дышать по-настоящему.

Небо над церковью было тяжёлым, низким, будто само готовилось разрыдаться. Ветер гнал сухие листья по мостовой.

Колокол звенел — глухо, надрывно. Как сердце, которое бьётся, но больше не чувствует.

Церковь была заполнена близкими и друзьями, но никто не говорил. Молчание было плотным, оно давило, как воздух перед грозой. На алтаре стоял белый гроб. Маленький. Слишком маленький.

Рядом — её фотография. Живая Эбби смотрела с неё той самой солнечной улыбкой, от которой сжималось горло.

Мама сидела в первом ряду. Руки на коленях, пальцы сцеплены так крепко, будто она держалась за что-то, чтобы не провалиться в бездну.

Она не плакала. Слёзы закончились ещё в ту ночь. Теперь в её глазах было только опустошение. Молчаливая, холодная боль.

Отец сидел рядом, обняв её за плечи, но он не был сильным — он просто держал её, чтобы не упасть самому.

Артур стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Его лицо было белым, губы сжаты. Он не сводил глаз с гроба.

Он ждал, что кто-то скажет, что всё это ошибка. Что сейчас она откроет глаза и снова рассмеётся.

Сильвия сидела с родителями позади. Она дрожала всем телом, прятала лицо в ладонях.

Она потеряла не просто подругу. Она потеряла ту, с кем делила боль, с кем делила надежду. Эбби была её светом — и этот свет погас.

Когда священник заговорил, его голос был тих, как будто даже Бог не хотел нарушать эту тишину.

— Сегодня мы провожаем душу Эбигейл... — начал он.

Но никто не слышал слов. Все слушали только стук собственного сердца. Или тишину, в которой когда-то звучал её голос.

Подошло время прощаться.

Мама подошла первой. Медленно, как будто каждое движение причиняло боль. Она коснулась крышки гроба, провела по ней ладонью.

— Моё солнышко... моя девочка... — прошептала она. И только тогда снова заплакала. Беззвучно. Сдавленно.

Отец встал рядом. Его рука дрожала, когда он опустил голову. Он пытался быть сильным — но лицо его было разбито.

Он больше не мог говорить.

Артур подошёл позже. Медленно. Осторожно. Он смотрел на гроб, как на что-то чужое.

— Прости меня... — выдавил он. И с этими словами его плечи затряслись.

Сильвия почти упала, подойдя ближе. Она прижала к крышке игрушку.

— Ты же обещала, что мы вместе всё пройдём… — её голос дрогнул. — Зачем ты ушла одна?

В тот день, когда родилась Эбигейл… она и ушла.

День, который должен был стать началом новой главы, стал последней страницей её короткой жизни.

Десять лет. Ровно десять. Как будто сама судьба отсчитала её время до последней секунды.

Она умерла в свой день рождения.

Пока другие дети в её возрасте задувают свечи на торте и мечтают о будущих годах, Эбби успела пожелать только одно: чтобы этот день был счастливым не для неё, а для тех, кто рядом.

Она всегда просила слишком мало.

Не чудо, не волшебство — просто возможность подольше остаться с любимыми.

После её смерти время застыло. Семь долгих дней небеса будто оплакивали её уход.

Дождь не прекращался — тянулся лениво, бесконечно, как печаль, которую невозможно выразить словами. Он капал по стеклам больницы, по крышам домов, по щекам матери, которая всё ещё не могла поверить, что больше не прижмёт к себе свою девочку.

Это была не просто утрата ребёнка. Это было исчезновение света.

Погас маленький огонёк, который освещал сердца всех, кто её знал.

Именно в этот день, в день её рождения, когда должны были звучать смех, песни и тёплые слова, — осталась только тишина. Глухая, беспощадная.

Как будто сама жизнь отвернулась, устав бороться.

Она ушла, не прося ничего.

Она ушла, оставив после себя не только пустую кровать, не только игрушки на полке, но тёплую память, такую тихую и щемящую, что от неё хочется плакать — и молиться.

Плакать — потому что не успели.

Молиться — потому что только это осталось.

Эбигейл... девочка, которая просто хотела дожить хотя бы до следующего дня.

Девочка, которая просила не подарков, а минут с теми, кого она любила.

И теперь, в этот день — её день — остались только воспоминания.

И боль.

И дождь.

«Я хотела сиять и освещать путь в этой жизни, но мой свет угас раньше, чем я поняла, кто я.»

Глава 20. Письма Эббигейл.

Прошло несколько дней с тех пор, как не стало Эбби.

Коридоры больницы стали непривычно тихими, будто вместе с её дыханием ушёл и последний остаток жизни с этого этажа.

Сестра Роузи, не спеша, вошла в палату, где та жила последние месяцы. Дверь скрипнула, как будто не хотела открываться, зная, что по ту сторону — больше нет Эбби.

Комната встретила её тишиной.

На кровати лежал аккуратно сложенный плед, тот самый, в который Эбби укутывалась, когда смотрела с Сильвией старые мультфильмы, смеясь и забывая, что за её плечами капельницы и боль.

Подушка всё ещё хранила слабый запах её волос.

А тумбочка у изголовья — хаос, в котором был порядок, понятный лишь самому ребёнку: книжки с загнутыми страницами, маленькие игрушки, рисунки, пара пуговиц и конфетный фантик с запиской от Сильвии.

Роузи тяжело вздохнула. Сердце сжималось — она знала, что должна навести здесь порядок, собрать вещи, чтобы передать семье… но каждое движение казалось предательством памяти.

Она прикоснулась к тумбочке и осторожно начала разбирать содержимое. В одном из ящиков, затерянный под тетрадями, она нашла тоненький блокнот с мягкой обложкой.

Дневник.

Тот самый, который Эбби начала вести в день, когда попала сюда.

Роузи села на край пустой кровати — той, что теперь казалась слишком аккуратной, слишком ровной, словно из неё исчезла душа — и открыла первую страницу.

Строчки, выведенные детским почерком, были полны жизни.

Она писала о встречах, о боли, о страхах, о Сильвии, о надежде…

Писала честно, как могут только дети, которые слишком рано поняли, что такое смерть.

Некоторые страницы были вырваны.

Посередине — зияющая пустота.

Может, это были те дни, когда Эбби плакала и не хотела никого видеть. Когда кричала, теряя контроль.

А может — просто не хотела, чтобы кто-то прочитал её тьму.

Роузи больше не могла читать. Эти слова ранили. Слишком остро, слишком лично.

Она вытерла глаза и продолжила складывать вещи.

В последнем выдвижном ящике, под стопкой старых рисунков и обрывков тетрадей, она обнаружила пять маленьких конвертов.

Они были сложены неровно, немного измяты, но каждый был подписан аккуратно, с трепетом:

«Мама», «Папа», «Брат» — на трёх.

«Сильвии» — на четвёртом.

И на пятом — две фамилии, написанные неуверенной рукой: «Доктору Джоэлу и сестре Роузи».

Письма…

Последние.

Слёзы наворачивались на глаза.

Она провела пальцем по детским буквам, таким знакомым и до боли родным.

Комната будто сжалась. Воздух стал густым, тяжёлым. Тишина — давящей.

Перед ней стояла пустая кровать, где недавно ещё лежала Эбби — хрупкая, но сильная.

Где она мечтала. Смелая. Где верила — несмотря ни на что.

Теперь здесь было только молчание.

И письма, написанные ребёнком, который знал, что уходит.

Сестра Роузи долго стояла в опустевшей палате, держа в руках письмо, подписанное её именем и именем доктора Джоэла. Бумага дрожала в пальцах. Она села на краешек пустой кровати — там, где ещё недавно лежала Эбби, и, затаив дыхание, развернула конверт.

С каждой строчкой её глаза наполнялись слезами, и вскоре она уже не пыталась их сдерживать. Слова, написанные детской рукой, проникали прямо в сердце, как будто сама Эбби тихо сидела рядом и говорила это всё шёпотом — своим тёплым, искренним голосом.

Эта девочка... она пришла сюда как ребёнок. С робкой надеждой и испуганными глазами. А ушла — как человек, в чьей душе было больше силы и понимания, чем у многих взрослых.

Прочитав письмо, Роузи прижала его к груди. Несколько секунд она просто сидела в тишине, глядя в пол. Потом встала и направилась в ординаторскую, где обычно находились врачи между сменами.

Там, за столом, в полумраке, сидел доктор Джоэл. Он не делал ничего — просто смотрел в одну точку, в пустоту, не замечая ни времени, ни окружающего. Его лицо было сосредоточено и уставшее, как будто он продолжал вести ту самую операцию… где-то внутри себя.

— Доктор Джоэл… — тихо позвала Роузи, словно боялась разрушить хрупкое молчание.

Он поднял глаза. Его взгляд был пуст, но в глубине — пульсировала боль.

— Всё ещё тяжело, да? — спросил он, отводя взгляд. — Мы же уже проходили через такое. Не в первый раз.

— Но каждый раз… — выдохнула Роузи. — Каждый раз будто в первый. Особенно с Эбби.

Она была другой. Даже умирая, она волновалась не о себе, а о нас.

— О чём ты говоришь?

Роузи протянула ему письмо.

— Прочтите. Тогда поймёте.

Джоэл взял лист дрожащими пальцами и начал читать. Сначала просто глазами, потом — вслух, едва слышно, будто проговаривая это самому себе:

---

«Здравствуйте, доктор Джоэл и сестра Роузи.

Наверное, мне стоило бы написать вам отдельно, каждому, но я хотела, чтобы вы оба знали: вы были для меня самыми важными взрослыми в этом месте.

Роузи, вы всегда были рядом. Даже когда я капризничала, злилась, плакала, вы не уходили.

Вы были как солнце — не громкое, но тёплое.

Мне было легче просто потому, что вы были в палате.

Я знала, что с вами рядом я не одна.

Вы не только ухаживали за мной, вы заставили меня поверить, что я могу прожить хотя бы ещё один день.

И я прожила. Несколько сотен таких дней — с вами. Спасибо.

А ещё, пожалуйста, ложитесь спать пораньше.

Вы ведь сами говорили, что здоровье — это важно. Я видела, как вы засыпали прямо у моей кровати, не снимая халата.

Вы уставали, но не уходили.

Теперь, когда меня нет — отдохните. Поживите для себя. Улыбнитесь. Вам идёт улыбка, правда.

Доктор Джоэл…

Я помню, как вы пытались казаться строгим, но я всегда знала — вы добрый. Вы никогда не оставляли меня одну в этой правде... Правде, что я умерла...

Спасибо, что вы были рядом.

Спасибо, что боролись за меня до конца.

Простите за тот день, когда я устроила погром в палате. Я была зла... Но даже тогда вы не кричали. Вы просто остались.

Я помню это. Навсегда.

Пожалуйста, не вините себя. Вы сделали всё, что могли. А главное — вы дали мне не просто лечение. Вы дали мне надежду.

Я правда в это верила.

И если вы когда-нибудь снова будете рядом с кем-то, кому страшно и больно — вспомните меня.

Я буду рядом. Где-то рядом.

Я верю, что вы сможете спасти ещё сотни, тысячи.

Вы должны.

Вы оба — мой свет, когда было темно.

Спасибо, что были со мной.

Спасибо за всё.

Живите долго. И счастливо.

Ваша Эбби».

---

Когда Джоэл закончил читать, в комнате стояла тишина. Он не поднял глаз. Просто держал письмо, как реликвию. Его губы дрожали, но он ничего не сказал.

Роузи опустилась рядом на стул. Они молчали. Но в этом молчании было больше слов, чем могли бы выразить речи.

Это письмо было прощанием.

Но и напоминанием.

О том, что каждый день — важен.

И что даже самый хрупкий ребёнок может оставить в сердце след на всю жизнь.

***

Прошло всего несколько дней после похорон. Город стоял в удушливой тишине, будто сам воздух уважал скорбь этой семьи. День был пасмурный, небо тяжело нависло над землёй, и редкие капли дождя стучали по крыше, как тихий аккомпанемент к скорби, не отпускающей ни на минуту.

Сестра Роузи стояла перед дверью дома, где жила Эбби. Она колебалась. В руках у неё были письма — последние слова ребёнка, ушедшего слишком рано. Эти письма жгли ей ладони. Она глубоко вдохнула и нажала на звонок.

Дверь открыл Артур. Его взгляд был потухшим, движения — медленными, будто время внутри него остановилось. Он не сказал ни слова, просто посмотрел на неё и сделал шаг в сторону, приглашая войти.

Дом был пропитан тишиной и печалью. Ни одного детского голоса, ни смеха. Только гулкое молчание. Всё здесь словно замерло. Фотографии на стенах, мягкие игрушки в углу, детские рисунки в рамочках — всё напоминало об Эбби, и от этого становилось невыносимо тяжело дышать.

В гостиной сидела мать девочки. Её глаза были опухшими, лицо — осунувшимся. Видно было, что она не спала уже несколько ночей. Рядом стоял её муж — отец Эбби. Снаружи он казался спокойным, но в его взгляде плескалась боль, которую не скроешь. Он молчаливо сжимал в руке фотографию дочери. Артур остался позади, его плечи были опущены, а взгляд — отрешён.

— Простите, что потревожила... — произнесла Роузи, чувствуя, как ком в горле мешает говорить.

— Не стоит. — Тихо ответил отец, приглушённым голосом. — Вы пришли что-то передать?

Она кивнула и достала из сумочки три аккуратно сложенных конверта.

— Это... от Эбби. Она написала их для вас. Я нашла письма в нижнем ящике тумбочки, возле её кровати. Думаю, она собиралась передать их... когда... — голос Роузи дрогнул. Она не смогла продолжить и просто протянула письма.

Отец осторожно взял их, будто это были хрупкие реликвии, способные рассыпаться от неосторожного прикосновения. Он посмотрел на имена, выведенные детской рукой: «Мама», «Папа», «Старший брат». И вдруг его лицо дрогнуло, будто от удара.

Он молча передал письма жене и сыну. Мать Эбби развернула свой конверт обеими руками, как будто боялась упустить хоть одну букву. Глядя на строчки, узнав знакомый почерк, она прижала письмо к груди и тихо, едва слышно, прошептала:

— Это она... Это точно она...

Слёзы вновь потекли по её щекам. Артур держал письмо, не решаясь открыть его. Он смотрел на своё имя и не мог сдержать дрожь в пальцах. Казалось, он вот-вот заговорит — но лишь крепче сжал бумагу.

Отец стоял неподвижно. Он не открывал своё письмо, он просто держал его, как нечто священное. Его губы были сжаты, а в глазах стояла такая боль, что Роузи не могла на неё смотреть.

— Это всё, что я хотела передать… — сказала она тихо, почти извиняясь.

Они не ответили — просто кивнули, всё ещё поглощённые своими мыслями и теми письмами, что держали в руках.

Роузи вышла из дома в тишине, прикрыв за собой дверь. Серое небо нависало над улицей, в воздухе витал запах мокрой травы и сырой земли. Она знала, что оставила им не просто бумагу — она оставила частичку Эбби, её голос, её любовь, её прощание.

Внутри дома царила тишина. Но теперь — это была уже иная тишина. В ней было не только горе, но и что-то ещё. Тихий, робкий свет, пробившийся сквозь мрак — слова дочери, которые будут жить в их сердцах вечно.

***

Первой письмо открыла мама.

Её руки дрожали, когда она разворачивала конверт. Бумага была лёгкой, почти невесомой, но казалось, что в ней — вся тяжесть потери. Она не сразу начала читать. Несколько секунд просто смотрела на знакомые, чуть кривоватые буквы. Почерк Эбби. Такой родной. Такой живой.

«Мамочка…»

Начала она вслух, и голос тут же надломился. Она сжала губы, пытаясь удержать рыдания, но первые строки уже наполнили глаза слезами.

«Если ты это читаешь, значит меня уже нет… А значит, ты много плакала. Мамочка, я пишу это письмо, чтобы ты не грустила из-за меня. Мне бы так хотелось побыть с тобой ещё хоть чуть-чуть…»

Каждое слово пронзало её сердце. Она прижимала письмо к груди, словно могла обнять свою дочку сквозь бумагу. Слёзы капали на строки, и чернила чуть расплывались. Она провела пальцем по бумаге, будто гладила лицо ребёнка.

«Я знаю, как сильно ты меня любишь. И я тоже… Я люблю тебя всем сердцем. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Мама, твоя боль — это моя боль. А твоя улыбка — это моё счастье. Пожалуйста, не переставай улыбаться…»

Её плечи затряслись. Она больше не могла сдерживаться. В этом письме была не просто боль. В нём жила любовь. Сила, которая не умирает. Она почувствовала: Эбби — всё ещё здесь. В этих строчках, в их доме, в её сердце. Тёплое прикосновение души дочери сквозь смерть.

---

Отец Эбби всё это время стоял в молчании, сжимая своё письмо. Он видел, как его жена плачет, как стискивает лист бумаги, будто держит за руку их дочь. Его пальцы были крепко сжаты, конверт чуть помялся. Он не был готов. Но всё-таки медленно развернул его и начал читать.

«Папа…»

Обычное слово. Но сейчас оно прозвучало так, будто девочка только что позвала его из своей комнаты.

«Я знаю, ты самый сильный человек на свете… Но даже сильным бывает больно. Прости меня, что я ушла. Прости, что не смогла остаться с вами хоть ещё немного. Я знаю, ты сейчас прячешь свою боль… чтобы быть сильным для всех. Для мамы. Для Артура. Но, пап, пожалуйста, не держи это в себе. Ты тоже человек. Ты тоже имеешь право плакать…»

Он закрыл глаза. Эти слова будто сорвали щит с его груди. Он всегда скрывал свои чувства — как бы ни болело, он не показывал, всегда был опорой, скалой. Но сейчас он чувствовал, как сердце трещит.

«Ты был моим героем. И всегда останешься им. Я прошу тебя: позаботься о маме. И о брате. Им тоже тяжело. Им нужна твоя любовь, не только сила. Я люблю тебя, папа… Спасибо, что был рядом до самого конца.»

Слеза скатилась по его щеке, редкая, почти неестественная для него. Он молча провёл пальцами по письму, словно пытаясь передать свою боль обратно, обменять её на жизнь дочери. Но знал — поздно.

Последним письмо открыл Артур.

Он не спешил. Его пальцы дрожали, и не от холода — от страха. Сердце стучало глухо, будто внутри него бился молот. С тех пор как Эбби умерла, в нём не проходила ни минута без раскаяния. Он вспоминал каждый крик, каждое обидное слово, сказанное в ссоре. И теперь перед ним было письмо — её последнее слово. Он боялся читать, но понимал: не прочитать — значит предать её снова.

Он развернул бумагу, и знакомые строчки побледнели перед глазами, как отражение прошлого.

«Старший братик… Артур…»

Имя, которое она произнесла с такой любовью, как раньше. До ссоры. До болезни.

«Прости меня. Я знаю, я должна была сказать это раньше… Твои слова тогда… Я понимаю, что ты был просто обижен. Что тебе, может быть, было даже труднее, чем мне… Пока мама с папой отдавали мне всё своё внимание и любовь, ты остался в тени. Я знаю, это ранило тебя. И те слова… они были не злобой. Это была твоя боль, а не ненависть.»

Артур закрыл глаза. Ком в горле душил его. Он сжал письмо в ладонях, словно пытался остановить время.

«Я знаю, ты никогда не хотел, чтобы я умерла… И знаю, как сильно ты меня любишь. И как тебе сейчас больно. Может, даже больше, чем мне тогда. Пожалуйста, не вини себя. Не носи это внутри себя всю жизнь. Если тебе нужно моё прощение — я уже простила тебя. Я не держу зла. Ты — мой брат, и я люблю тебя.»

Он не выдержал. Горячие слёзы вырвались, скатились по щекам. Он хотел кричать. Хотел вернуться в тот день и сказать ей, что не имел в виду ни одного слова. Обнять. Извиниться. Но было поздно.

«Ты остался с мамой и папой. Пожалуйста, береги их. Поддержи маму, когда она будет плакать. Поддержи папу, когда он будет молчать. Будь для них светом. Я верю, ты справишься. Я люблю тебя, Артур.»

Он уронил голову и закрыл лицо ладонями. Письмо всё ещё было в его руках, но теперь оно стало его обетом. Обещанием.

В эти мгновения он будто услышал голос сестры. Тихий, тёплый, почти шепот:

«Всё хорошо, братик. Я не злюсь. Просто живи. Живи за меня.»

В этот день Артур дал себе клятву.

Никогда больше не позволить злости ослепить его. Никогда не разбрасываться словами, будто они ничего не значат. Он поклялся быть тем, кого Эбби видела в нём: защитой, поддержкой, братом.

И в тот вечер, сидя рядом с родителями, он впервые за долгое время обнял мать, положил руку на плечо отца. Молчание в комнате не было пустым — в нём звучал голос девочки, которую они потеряли. Но вместе с потерей, они сохранили главное — её любовь.

Семья снова ощутила: Эбби рядом. Не в теле, но в словах. В памяти. В каждом теплом прикосновении, которое они теперь стали беречь.

Она жила — в них. И в том, как они научились говорить друг другу, что любят.

«Я хотела, чтобы те, кто был рядом в мои последние минуты, не плакали, а продолжали жить — с улыбкой, с теплом. Пусть живут и за меня тоже.»

Глава 21. Письма Эббигейл 2.

Сестра Роузи держала в руках последнее письмо. Оно было адресовано Сильвии — лучшей подруге Эбби, той самой девочке глазами, полными жизни, несмотря на болезнь. Письмо было лёгким, но казалось тяжелее всего остального. Потому что в нем звучала дружба, которая не успела стать долгой, но уже успела стать вечной.

После смерти Эбби, Сильвия исчезла. Никто из персонала не знал, куда она ушла.

Она больше не появлялась в своей палате, где раньше с утра до вечера стояла маленькая коробка с книгами и блокнот с её рисунками. Её имя исчезло с медкарты, и Роузи узнала, что девочка сменила больницу. Это было странно — обычно пациенты с тяжёлыми диагнозами не переезжают во время лечения, слишком много хлопот, рисков. Но если у семьи есть возможность, а ребёнок чувствует себя некомфортно — иногда они делают это.

Возможно, она просто больше не могла находиться в тех стенах, где все напоминало об Эбби.

Роузи решила навестить дом, где жила Сильвия. Небольшой двухэтажный коттедж стоял в тихом пригороде, утопая в лёгкой майской зелени. Птицы пели как ни в чём не бывало, но дом был пуст. Дверь никто не открыл, окна были тёмными и мёртвыми. Только на подоконнике висел выцветший рисунок — два человечка, взявшиеся за руки. Один с шапкой на голове , другой — с пышными, нарисованными ярко-желётым карандашом.

«Они всё-таки были близки…» — подумала Роузи, ощутив как боль в груди тянется до самых плеч.

Она поехала в больницу, куда, по слухам, перевели Сильвию.

Пустые коридоры, запах антисептика, лица незнакомых врачей. Она прошлась по этажам, заглянула в палаты, заговорила с дежурной медсестрой — Сильвии нигде не было.

— Они выписались?

— Нет, — ответила та, — просто... перевелись. Мы не имеем права раскрывать подробности.

Впервые за долгое время Роузи почувствовала себя бессильной.

Она опустилась на лавку у входа. В руках — мятая сумка, внутри которой дрожало письмо, будто жило собственной жизнью. Она посмотрела на него — тонкий конверт, немного помятый, с едва заметными детскими буквами: «Сильвии».

Где же ты, девочка?..

И тут, в её голове словно вспыхнуло:

"Там, где Эбби."

Словно сердце подсказывало — если Сильвия не дома, не в больнице, значит она там, где может чувствовать её рядом.

На кладбище.

Роузи не стала терять ни минуты. По дороге она открыла окно, впуская свежий ветер.

Навстречу проносились поля, цвели деревья, в небе лениво плыли облака. Всё вокруг жило. А в ней что-то медленно умирало — от осознания, что смерть забирает не только тела, но и свет в глазах тех, кто остаётся.

Когда она прибыла на кладбище, солнце уже клонилось к закату.

Золотистый свет ложился на траву и надгробия, делая их не серыми, а почти теплыми. Вдоль аллеи цвели сирени. И в этом тихом, будто замершем мире, Роузи увидела её.

Сильвия сидела на холодной скамейке возле могилы.

Маленькая, хрупкая, сжавшая в себе всю боль, которую может вынести лишь сердце ребёнка. Она смотрела на памятную плиту, где были выгравированы имя и даты жизни Эбби.

"Эбигейл..." — прошептала она про себя. Имя, которое теперь звучало как молитва. Как шёпот прошлого, ставший вечностью.

Глаза её были пусты — не оттого, что слёзы закончились, а потому что внутри всё будто выгорело. Слева и справа — её родители. Отец обнял её за плечи, мать держала за руку, но и в их глазах был страх: за дочь, за то, как близко она оказалась к той самой грани, откуда нет дороги обратно — не физически, а душой.

И в эту тишину, пронзённую только пением птиц и шелестом травы, появилась Роузи.

Она шла неспешно, словно сама боялась разрушить это хрупкое мгновение. В руках — последнее письмо, последнее касание души, последнее, что осталось от Эбби. Когда она подошла, первым её заметил отец Сильвии. Он встал, подойдя к медсестре.

— Роузи? — его голос был усталым, но не злым. — Зачем вы здесь?..

— Простите, если потревожила, — тихо сказала Роузи, опустив взгляд. — Я пришла... передать это.

Она медленно протянула конверт.

— Что это? — с тревогой спросила мать Сильвии.

— Письмо. Для Сильвии... — Роузи едва сдержала дрожь в голосе. — Оно от Эбигейл.

Имя подруги будто оживило Сильвию.

Она подняла голову, как будто её вырвали из глубокого сна. Встала. Медленно подошла к Роузи. В её глазах снова появился свет — не яркий, но тёплый, робкий, как луч солнца после долгого дождя.

Она протянула руки. Роузи вложила в них письмо с трепетом, словно передавала часть сердца.

— Надеюсь, оно поможет тебе, — прошептала медсестра, сдерживая слёзы. — Простите меня…

Она кивнула родителям и, повернувшись, пошла прочь.

Лишь краем глаза она взглянула на плиту Эбби. Внутри неё бушевала буря — сожаление, вина, боль.

"Прости, Эбби... Я старалась."

Сильвия смотрела ей вслед, потом медленно опустила взгляд на письмо.

Она села обратно, не сказав ни слова, и открыла конверт.

Ни звука. Ни всхлипа. Только ветер играл кончиками бумаги, и солнце вышло из-за серых облаков, осветив её лицо.

Родители ждали слёз. Но их не было.

Вместо этого — появилась улыбка. Маленькая, едва заметная. Словно в ней разжёгся крошечный огонёк.

Сильвия поднялась и, подойдя ближе к могиле, опустилась на колени.

Положила ладонь на холодный камень.

— Ты всё так моя лучшая подруга, — прошептала она. И в этом шёпоте было всё: любовь, боль, принятие и благодарность.

Никто, кроме Сильвии и Эбби, никогда не узнает, что было написано в том письме.

И не нужно. Потому что это была их история. Их тайна. Их навсегда.

Солнце разошлось по небу, словно отвечая на её улыбку. Тучи рассеялись, и над кладбищем заиграли краски. Трава казалась зеленее, птицы пели громче, воздух стал чище.

Связь двух душ, начавшаяся в больничной палате, пережила всё — и даже смерть.

Эбби ушла, но осталась в сердце той, кто по-настоящему верил в дружбу.

И в этот день стало ясно: Эбби не умерла. Она живёт — в письме, в воспоминаниях, в солнце над головой и в улыбке Сильвии.

«Мы были связаны нашими судьбами ещё до рождения. Возможно, наш уход стал тем, что связало нас ещё крепче.»

Глава 22. Забытая.

«Это часть истории, не продолжение, а середина — то, что было скрыто от самой Эббигейл.»

36-й день, как я в больнице.

Сегодня Сильвия пошла на очередной осмотр. Утром она была немного грустная — рассказала мне, что потеряла свою любимую книгу. «Путешествие Бетти. Край земли». Она, кажется, потеряла её, когда гуляла одна по больничным коридорам, заглядывая в чужие палаты. Тогда она меня не позвала с собой…

Мне стало немного грустно. До недавнего мы всё делали вместе. Но, может, ей просто нужно было побыть одной. А я решила, что не буду обижаться, а лучше постараюсь найти её книгу. Может, это сделает ей приятно.

Я медленно вышла в коридор, прижав к груди руки — больничный воздух всегда казался мне немного холодным, как будто сам воздух знал, что мы здесь надолго. Белые стены, лампы, что гудят на потолке, и запах лекарств. Всё это уже стало привычным.

Сначала я решила проверить ближайшие палаты. Мне всегда было интересно — кто живёт за этими одинаковыми дверями? Есть ли там кто-то моего возраста? Или кто-то, кто, как и я, считает минуты до следующей капельницы?

Я подошла к палате напротив.

Когда-то давно Сильвия рассказывала, что там лежит мужчина, который спит уже несколько лет. "Кома", — сказала она. — "Он просто очень долго отдыхает." Я приоткрыла дверь. Палата встретила меня тишиной и тусклым светом. На кровати действительно лежал мужчина. Очень худой, с прозрачной кожей и почти белыми волосами. Он казался не старым, просто… далеким. Как будто не совсем здесь. В комнате стоял ровный ритм аппаратов, свет мигал на мониторе, где пульс шёл ровной линией.

Я осмотрела книжные полки, тумбочку, даже заглянула под кровать, но книги там не было.

Следующая палата.

Внутри были две женщины. Одна лежала с ногой в гипсе — она сломала её, когда упала с дерева, представьте! Другая казалась совершенно здоровой: глаза блестят, голос уверенный. Я так и не поняла, почему она здесь, но ведь не всегда всё видно снаружи.

–Здравствуйте, – поздоровалась я, неуверенно улыбнувшись. –Вы случайно не находили книгу? Называется «Путешествие Бетти».

Обе покачали головой.

–Нет, милая, не видели, – мягко сказала та, что с гипсом.

Я всё равно оглядела комнату — вдруг? Но нет. Там были только журналы и чья-то вязаная шапочка на подоконнике.

–Спасибо вам, – поблагодарила я и вышла в коридор.

Я прошла ещё несколько палат, и каждый раз — одно и то же. Кто-то спал, кто-то читал, кто-то смотрел в окно, но книги нигде не было. С каждой новой дверью я чувствовала, как внутри растёт маленькое разочарование. Хотелось ведь сделать что-то хорошее. Хотелось, чтобы Сильвия снова улыбнулась, так, как в наш первый день знакомства.

Я поднялась на второй этаж.

Там было немного светлее — окна были больше, и через них пробивалось тёплое утреннее солнце. Возле автомата с напитками, на мягком кресле, сидела девочка примерно моего возраста. Она была странно красива — чёрные как ночь волосы, кожа белая-белая, почти светящаяся, и ярко-голубые глаза. В руках у неё была книга. И не просто книга — та самая книга!

Сердце моё подпрыгнуло. Я поспешила к ней.

–Привет… это… откуда у тебя эта книга? – указала я пальцем, не сдержавшись.

Она подняла на меня взгляд. Спокойный, но не холодный.

–Эта? – она взглянула на обложку. –Нашла возле своей тумбочки. Кто-то, наверное, забыл. Я просто начала читать — она интересная.

–Это книга моей подруги. Она её потеряла. Можно… пожалуйста, я заберу её? Я хочу вернуть её Сильвии.

Девочка слегка улыбнулась.

–Я понимаю. Но… я почти закончила. Можешь прийти позже? Я обязательно верну. Обещаю.

Я видела, как ей хочется дочитать эту книгу. В её глазах светилось настоящее увлечение, будто она наконец нашла то, что отвлекает от всего больничного мира. Мне очень хотелось порадовать Сильвию… но при этом я не хотела расстроить эту девочку. К тому же, Сильвия уже читала эту книгу много раз — она знала её почти наизусть. Думаю, она бы не возражала, если бы кто-то другой тоже прожил с ней это приключение.

А ещё… мне вдруг захотелось, чтобы они познакомились. Почему бы и нет?

— Хорошо, можешь дочитать, — сказала я с мягкой улыбкой. — Меня, кстати, зовут Эбигейл. Но все зовут меня Эбби.

Я протянула ей руку. Её пальцы были холодными, но уверенными.

— А меня Агата. Рада знакомству, Эбби. — Она пожала руку и кивнула в сторону коридора. — Если ты собираешься прийти завтра, моя палата здесь — на втором этаже, самая крайняя.

— Хорошо, буду знать, — улыбнулась я и немного помолчала, прежде чем развернуться.

Хоть мы и познакомились только сегодня, у меня было странное чувство, будто я уже где-то видела её раньше. Знакомый поворот головы, голос… Разве это не странно?

Когда я вернулась в нашу палату, Сильвия уже лежала в своей кровати и ковыряла ложкой холодный пудинг. Её взгляд лениво скользнул по мне.

— Нашла? — спросила она.

— Нашла, — я села рядом и рассказала ей всё, от начала до конца.

Сильвия приподнялась, заинтересованная.

— Агата, говоришь?.. Хм. Завтра сходим. Мне любопытно.

После этого мы включили телевизор и смотрели мультфильмы. На экране яркие персонажи прыгали, смеялись, спасали мир — и на какое-то время больничные стены исчезли. Мы просто были двумя девочками, уставшими, но всё ещё способными смеяться. Смех Сильвии был заразительным — звонкий, будто колокольчик.

Сегодня моя болезнь проявилась лишь однажды.

На целый час я ослепла на один глаз.

Это было странно. Видеть только одной стороной. Всё казалось перекошенным. Пространство теряло форму. Лица становились половинчатыми. Я чувствовала, будто часть меня исчезла. Будто изнутри вырвали кусочек, который просто... ушёл. Когда я теряла зрение полностью, или оглохла, это ощущалось иначе. Там была тишина, пустота. А здесь — разделённость. Нечто тревожное.

Я легла спать позже обычного. Палата была тихой. Медсёстры уже перестали ходить туда-сюда. За окном капал дождь, как будто капельницы теперь стучали по небу. Я закрыла глаза.

И вдруг...

Голос.

Тихий, как шелест бумаги. Где-то в глубине сознания.

– Эбби…

Я резко открыла глаза. Палата была пуста, Сильвия мирно дышала во сне. Я прислушалась. Ничего. Только капли дождя по подоконнику. Только шум аппарата у кровати.

Наверное, показалось, — подумала я, повернулась на бок и укрылась с головой. Иногда мозг играет с нами, особенно когда мы устали.

Наверное, это просто сон.

И всё же, прежде чем провалиться в сон, мне казалось, что кто-то всё ещё стоит где-то рядом, совсем-совсем тихо, наблюдая, как я засыпаю.

На следующее утро, как мы и договорились, мы с Сильвией направились на второй этаж — в самую крайнюю палату. По пути я немного волновалась. Новые знакомства всегда вызывали у меня лёгкое волнение, а сегодня... было что-то ещё. Словно воздух был чуть гуще, чем обычно. Тише.

Перед дверью палаты мы увидели медсестру и женщину, с которой она спорила. Женщина была высокая, статная, почти слишком ухоженная для этой больницы. От неё пахло дорогими духами, холодными, цветочными, и в её голосе звенела раздражённая строгость. У неё были светлые волосы, почти такого же оттенка, как у меня, и ледяные серые глаза.

— ...Но, мадам, если она не продолжит лечение, её состояние может ухудшиться! — настойчиво говорила медсестра.

— Я прекрасно это понимаю, — ответила женщина ровным, почти отстранённым голосом. — Но я не собираюсь оставлять её в этом… заведении. Это место слишком дешёвое для неё.

В этот момент женщина повернулась и заметила нас.

— На что смотрите?! — бросила она резко, голос её словно ударил по воздуху.

Я инстинктивно отступила на шаг, дыхание сбилось. За её спиной я вдруг на мгновение заметила нечто — чёрную тень, странно извивающуюся в воздухе. Она появилась и исчезла так быстро, что я не успела даже моргнуть. Мне показалось? Или это...

— Точно не на вас! — отрезала Сильвия. — Мы пришли к подруге! А вы загораживаете дверь! Может, встанете в другое место?

Женщина прищурилась, словно хотела что-то сказать, но, сдержавшись, просто фыркнула:

— Наглая девчонка…

Сильвия дернула меня за рукав.

— Пошли, Эбби.

Мы вошли в палату.

Комната была уютной — насколько может быть уютной больничная палата. У стены стояла кровать, аккуратно заправленная. На прикроватной тумбочке стояла чашка с недопитым чаем и картонная коробка с леденцами и зефиром. Над ней висел рисунок: цветное изображение гор и деревьев, явно сделанное детской рукой. В центре на кровати лежала Агата. Она читала книгу — ту самую, «Путешествие Бетти. Край земли». Увидев нас, она оживилась.

— Эбби, ты пришла! — сказала она с радостью, отложив книгу. Её глаза вспыхнули.

Она перевела взгляд на Сильвию.

— А ты, наверное, та самая подруга, что потеряла книгу?

— Та самая! — гордо сказала Сильвия и театрально положила руку на грудь. Я невольно усмехнулась.

— Приятно познакомиться, меня зовут Агата, — сказала девочка, приподнимаясь.

— А меня — Сильвия. Ну и как тебе книга? Она интересная?

— Очень! — с энтузиазмом ответила Агата. — Я и не знала, что край земли может быть таким волшебным и... страшным. Монстры, тайны, загадки — я не могла оторваться.

Мы втроём засмеялись. Между ними мгновенно возникла особая химия. Я смотрела на них и чувствовала, как между ними начинает формироваться та же связующая нить, что была между мной и Сильвией. Что-то настоящее.

Они начали обсуждать сюжет:

— А момент, когда Бетти нашла пещеру с зеркалами — ты поняла, что это была ловушка? — спросила Сильвия.

— Нет! Я думала, она найдёт выход… но эти зеркала, они показали ей её страхи… это было жутко.

— А помните старика, который хранил последнюю карту? — сказала я. — Мне кажется, он был не просто проводник, а кто-то больше...

— Я тоже так подумала! — воскликнула Агата. — Может, он был её дедом? Или даже духом!

Мы болтали, смеялись, спорили. Время летело незаметно. Обед прошёл мимо нас, ужин — почти тоже. В палату заходили медсёстры и, увидев наше оживление, лишь улыбались и выходили молча.

Когда за окном начало темнеть, и тусклые больничные лампы сменили дневной свет, в палату ворвались... наши родители. А с ними — и сестра Роузи. У всех были одинаково обеспокоенные лица.

— Где вы были?! — почти хором сказали наши мамы.

— Мы обыскали всю больницу! — воскликнул папа Сильвии.

— Простите! — сказали мы почти одновременно, но не слишком раскаянно.

— Мы нашли Агату… — начала я.

— Мы читали и разговаривали... — добавила Сильвия.

— Мы же не знали, что уже так поздно, — закончила Агата, смутившись.

Роузи, скрестив руки на груди, нахмурилась, но её губы дрогнули — она явно сдерживала улыбку.

— Вас троих впору теперь звать "троица приключений", — сказала она. — Но, пожалуйста, в следующий раз предупредите кого-нибудь, хорошо? Хоть кого-нибудь.

Мы покивали, прижав головы.

После этого нас сопроводили в палату, по пути всё ещё звучали родительские наставления и ворчание, но внутри я чувствовала лёгкость.

Теперь нас трое.

«День, когда я встретила каждую из вас, стал для меня светлым воспоминанием — полным тепла.»

Глава 23. Забытая 2.

Мы с Агатой и Сильвией затаились, с трудом сдерживая хихиканье. В палате было тихо, только тиканье настенных часов и лёгкое жужжание кондиционера разбавляли напряжённое ожидание. Я лежала на кровати, на вид будто бы мирно читала, Сильвия сидела у окна, делая вид, что рисует, а Агата устроилась в кресле, уткнувшись в журнал — каждая играла свою роль. А тем временем ловушка уже была готова.

На один из деревянных стульев, что стояли у моей кровати, мы положили старую медицинскую перчатку, набитую воздухом, и сверху аккуратно прикрыли подушкой. Получилось довольно крепко, и когда кто-нибудь сядет — пшшш-фррррт! Звук как из мультиков.

— Сестра Роузи! — позвала я самым невинным голосом. — Можете подойти? У меня вопрос.

— Да, Эбби? — Роузи подошла, улыбаясь, как обычно. Она всегда была добрая, даже когда ругалась.

— Мне кажется, что у меня снова поднялась температура… — я состроила обеспокоенное лицо и легонько похлопала по стулу рядом. — Садитесь, пожалуйста...

— Ох, ну давай посмотрим... — она села, и в ту же секунду:

ПШШШ-ФРРРРРРРРТ!

Раздался громкий, звонкий пердежный звук, будто под ней взорвался воздушный шарик в туалете. На секунду повисла абсолютная тишина. Даже часы будто остановились.

Роузи замерла, глаза у неё распахнулись, а мы с Сильвией и Агатой взорвались от смеха.

— Что это было?! — воскликнула она, вскакивая, а Сильвия едва не упала со стула, заливаясь смехом.

— Это... это только воздух, честно! — выдавила Агата сквозь хохот. — Перчатка... под подушкой!

Я уже каталась по кровати, прижимая подушку к лицу, чтобы не орать слишком громко.

Роузи, всё ещё ошеломлённая, посмотрела на подушку, потом на нас. Лицо её было одновременно суровым… и пытающимся сдержать улыбку.

— Вы трое… — начала она, надув щёки. — Вас точно вместе отпускать нельзя. Вы что, сговорились, а?

— Это всё Агата придумала! — сказала Сильвия, указывая на подругу, всё ещё скрюченной от смеха.

— А ты исполнила! — возразила Агата, хихикая.

— Я… только позвала! — вздохнула я.

Роузи покачала головой, всё-таки не выдержала и рассмеялась.

— Вот уж попалась, так попалась… Ну, девочки, теперь я вас отчитываю. Серьёзно. Ставить ловушки на медперсонал? Нехорошо!

Мы слушали, кивая с серьёзными лицами, но всё равно исподтишка улыбались.

— Но… — добавила она уже тише, — надо признать… очень креативно. Только обещайте — не на заведующего, ладно? Он не оценит.

— Обещаем! — хором ответили мы, и снова разразились смехом.

После розыгрыша с Роузи, мы втроём — я, Сильвия и Агата — отправились в палату Агаты. В последние дни она стала нашим местом встречи, маленьким островком тепла и уюта.

Агата устроилась на своей кровати, обложенной мягкими подушками, с книгой в руках — она дочитывала «Путешествие Бетти», всё ещё под впечатлением от концовки. А мы с Сильвией развалились рядом, уткнувшись в её смартфон, на котором крутились короткие видео из интернета. Мы смотрели ролики с глупыми танцами животных, котами, застрявшими в шторах, и одним мальчиком, который случайно пукнул в микрофон во время школьного собрания по Zoom.

— Смотри, смотри! — Сильвия ткнула пальцем в экран. — Сейчас он подскользнётся на собственном торте!

Я захихикала, прикрывая рот рукой, а Сильвия уже каталась по подушке от смеха. Агата оторвалась от книги, заинтересованно покосилась на экран.

— Что вы там такое смотрите, что я вас даже не слышу от хихиканья?

— Это надо видеть! — усмехнулась я и махнула ей рукой.

Агата перелезла поближе, заглянула в экран и сразу же прыснула со смеху, когда увидела, как маленький пёс в шляпе бежит по скользкому полу, а за ним летит пицца.

— Ну это… это просто гениально, — выдохнула она, смеясь.

— Круто, да? — гордо сказала Сильвия. — У меня тут ещё целая коллекция, специально для хмурых больничных дней!

Я почувствовала лёгкое урчание в животе — захотелось перекусить. На тумбочке рядом с кроватью Агаты стояло настоящее богатство: корзинка с фруктами, аккуратно расставленные коробочки с печеньем, мягкие батончики и баночки с соками.

— Ммм… — протянула я, глядя на наливное зелёное яблоко. — Можно одно?

— Конечно, угощайся. — Агата кивнула. — Это всё Линетт принесла. Каждый день таскает мне вкусняшки, говорит: „Раз организм борется, надо подкармливать его вкусным“.

Я взяла яблоко, оно было прохладное и приятно тяжёлое. Подбросила его в руке, наслаждаясь блеском кожуры, а потом, заметив завистливые взгляды, кинула по яблоку Сильвии и Агате. Те с радостным визгом поймали.

— Меткость как у шерифа, — сказала Сильвия, делая вид, что прицеливается яблоком в меня. — Осторожно, я вооружена.

Мы снова сблизились, поджав ноги и сгруппировавшись у экрана. Лёгкий аромат яблок смешивался с запахом клубничных конфет, а в окно проникал тёплый свет, делая палату уютной и почти домашней.

И вот, когда видео сменяли друг друга, в комнату вошла Линетт.

— Привет, дорогая, — сказала она, её голос был мягким, почти певучим, и на лице играла вежливая улыбка. Она посмотрела на Агату с теплотой, но когда её взгляд упал на нас с Сильвией — особенно на Сильвию — выражение стало сдержанно-каменным. — А… вы здесь.

— Конечно, мы здесь. — Сильвия скрестила руки на груди, слегка приподняв подбородок. — Мы же подруги Агаты.

Тон был нейтральный, но в голосе явно слышалась нотка вызова. Она как будто специально любила проверять нервы Линетт на прочность.

Я почувствовала, как в комнате стало чуть прохладнее, словно кто-то приоткрыл окно. Но Линетт не поддалась, просто кивнула и подошла к тумбочке. Мы знали её — это была та самая женщина, которую мы видели в день первой встречи с Агатой. Элегантная, строгая, ухоженная — волосы цвета пшеницы, высокий воротник, точёные движения, будто она вышла из глянцевого журнала.

— Да, подруги… — тихо произнесла она, выложила на тумбочку очередную партию фруктов, шоколадные батончики и бутылочки с соком. — Агата, как ты себя чувствуешь? Всё в порядке? Тебе всё ещё… нравится здесь?

— Да, Линетт, мне нравится, — ответила Агата, поднимая взгляд от телефона. — Здесь уютно. И весело, когда девочки приходят.

Линетт вытянула из сумки клубничный сок и вручила его Агате. Та сразу заулыбалась и сделала пару больших глотков. После этого Линетт неохотно протянула по соку и нам с Сильвией. Мы поблагодарили — я вежливо, Сильвия с лёгкой полуулыбкой.

— Спасибо. — Я приняла сок, не зная, куда смотреть — в глаза Линетт или в пол.

Судя по её лицу, она до сих пор не была в восторге от нашего присутствия. Как говорится, первое впечатление — как подпись на важном документе. Похоже, мы с Сильвией расписались неровно.

Но нас это не особо смущало. Мы всё равно собирались приходить. Агата — наша подруга. А дружба в больнице — как ниточка света в длинном тёмном коридоре. И пусть кому-то это не по вкусу, но мы не собирались отказываться от неё.

Пока мы втроём сидели на кровати и неспешно пили клубничный сок, в палате было удивительно тихо. Только капельница с лёгким щелчком капала в углу, и где-то в коридоре проезжала тележка с бинтами и лекарствами, скрипя колёсами по плитке. Солнечный свет струился сквозь окно, мягко ложась на лицо Агаты.

Линетт сидела рядом на стуле, выпрямив спину, с безупречно уложенными волосами и строгим взглядом. Она гладила Агату по голове, словно пытаясь быть нежной, но в этом движении ощущалась какая-то неестественная осторожность.

— Ты в последнее время очень активна, — сказала она с той самой сдержанной улыбкой, — и врачи говорят, что ты уже почти здорова. Может, пора уже выписываться из больницы и вернуться домой?

Мы с Сильвией переглянулись. Мы сами замечали: Агата и правда выглядела лучше, чем когда мы впервые её встретили. Щёки порозовели, голос стал бодрее, даже походка — легче. По её словам, у неё с рождения слабое здоровье, а сюда она попала после того, как съела что-то с арахисом. То ли случайно, то ли специально — она так и не сказала точно.

Агата опустила глаза и тихо спросила:

— Папа... он звонил тебе? Он... спрашивал обо мне?

Линетт на миг замолчала. Она отодвинула локон с лица Агаты, но в её глазах появилась тень — вина или усталость.

— Он… пока нет. Он очень занят.

Агата сжала сок в руках и посмотрела в окно.

— Я пока не хочу домой. Мне здесь хорошо. Я хочу побыть с подругами.

После этих слов наступила тишина, напряжённая и хрупкая. Через пару минут в палату зашёл врач в белом халате и позвал Линетт в коридор. Дверь за ними закрылась, оставив нас троих в комнате.

— Ты правда не хочешь домой? — тихо спросила Сильвия, отпивая сок. — И твоя Линетт… она же терпеть меня не может, да?

Агата усмехнулась.

— Не думаю. Линетт хоть и не родная мама, но она не такая, как в сказках про злых мачех. Она немного заносчивая, да… но она заботится обо мне. Приносит фрукты, книжки, даже сок… Делает почти всё, что я прошу. Просто… — она замолчала, глядя в одну точку на одеяле. — В отличие от папы…

Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.

— А что с твоим папой? Он злой? — спросила я с осторожностью.

— Нет. Просто… он всё время работает.

— Ну… мой папа тоже много работает, — сказала я. — Но он всегда приходит ко мне, когда может. И звонит. И вообще, он старается быть рядом.

— И мой тоже, — добавила Сильвия. — Даже если он устал, он всегда с нами на связи.

Я не понимала, почему для Агаты работа её отца — это будто проблема. Мы с Сильвией привыкли: у родителей бывают дела, бывают заботы, но любовь — она всегда чувствуется.

Агата сжала подушку и наконец заговорила:

— Не думаю, что ваши папы так заняты, как мой. Я не видела его... уже, наверное, больше года. Иногда — по видеосвязи, на минутку. Иногда — на фото в журнале, где он в костюме, а вокруг него охрана, репортёры… Он — Босс. Так говорят все вокруг. Большой, важный человек. Он вечно летает — то Канада, то Европа. Даже когда я звоню, он берёт трубку и сразу спрашивает: «Что тебе нужно, Агата?» — и всё. Никаких «Как ты?» или «Я по тебе скучаю». Всё быстро. Всегда. И я не знаю… любит ли он меня вообще.

В её голосе звучала не обида. Скорее — пустота. Как будто она смирилась с этим. А я — не могла.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как внутри всё сжалось. Я вспомнила, как папа держал меня за руку, когда у меня начались первые приступы, как он гладил меня по волосам и читал мне книжку, хотя голос у него дрожал. А вот Агата... Она даже не знала, будет ли её папа помнить, сколько ей лет.

— Разве все папы не любят своих детей? — прошептала я, сама не зная, кому задала этот вопрос — ей, себе или тишине, что окутала палату.

Сильвия крепче сжала мою руку. Агата ничего не сказала. Только отвернулась к окну и сделала глоток сока, как будто в нём можно было спрятаться от всех этих слов и мыслей.

После её слов я долго смотрела на Агату. Её голос звучал спокойно, но я видела — за этой спокойной маской скрывается нечто большее. Тоненькая трещинка в сердце, о которой она не хочет говорить вслух.

— А ты пробовала поговорить с ним об этом? — осторожно спросила я, наклоняя голову набок.

Агата вздохнула. Она смотрела куда-то в пол, мяла пальцами край пледа.

— Он всегда занят… или за границей, — тихо ответила она. — Каждый раз, когда я прошу поговорить, он говорит: «Потом». А потом… потом просто не наступает.

В её голосе не было обиды. Только усталость.

— Ну не может же быть всё так плохо, — подала голос Сильвия, подбирая коленки к груди. — Бывают же у него отпуска, ну… когда он дома?

— Бывают, — кивнула Агата. — Но и тогда он… не со мной. Он устраивает ужины для коллег, встречи с бизнес-партнёрами. Говорит, что так нужно. Я пыталась поговорить с ним в такие дни, правда. Но… каждый раз я так волнуюсь, что не могу и двух слов связать.

Мы с Сильвией переглянулись. Для нас это было почти непостижимо. О чём бы я ни хотела поговорить, папа всегда выслушает. Сильвия рассказывала, как её папа устраивал ей «вечера шуток» и сам придумывал сказки перед сном. Мы обе знали: даже когда родители заняты, они рядом. А тут… будто рядом нет никого.

Я снова посмотрела на Агату. Она сидела прямо, держала спину, как обычно, но в её глазах блестела грусть, как роса на стекле.

Так, подумай, Эбби. Ей нужна помощь.

— А ты не пыталась… ну, привлечь его внимание? — предложила я.

Агата удивлённо посмотрела на меня:

— Как?

Я прикусила губу, вспоминая.

— Ну, однажды, когда я хотела, чтобы папа обратил на меня внимание, я нарочно надела пижаму задом наперёд и пошла ужинать. Он сразу всё заметил, рассмеялся и спросил, что случилось. Я тогда начала плакать и всё ему рассказала. Он меня обнял и сказал, что если что-то тревожит — всегда можно подойти.

Сильвия оживилась:

— А я однажды нарисовала огромную картину фломастерами на стене в прихожей. Папа сначала разозлился, но потом понял, что я просто скучала по нему. Мы тогда поговорили… серьёзно. По-настоящему. Он даже сказал спасибо за "сигнал".

Агата печально усмехнулась:

— Не думаю, что это сработает. Один раз, когда у меня была высокая температура, он прилетел домой и заботился обо мне весь вечер. Я думала — вот оно! Он со мной! Но сейчас, когда я попала в больницу из-за аллергии… он даже не позвонил. Наверное, ему уже всё равно.

На секунду в палате повисла глухая тишина. Я чувствовала, как где-то в груди сжимается сердце. Нет, это несправедливо.

Я выпрямилась и сказала, как могла, уверенно.

— А Линетт? Она же рядом. Она ведь может помочь тебе.

Агата кивнула:

— Она помогала. Несколько раз. Она даже устраивала звонки, но каждый раз… либо папа спешил, либо я... просто не могла сказать ничего. Словно внутри всё замыкалось. Я начинала заикаться или просто молчала. И он… он вежливо прощался.

— Тогда тебе надо быть смелее, — твёрдо сказала я. — Пока ты боишься говорить с ним, ты так и не узнаешь, что он на самом деле чувствует. Он не читает мысли. Ты должна сказать.

Агата посмотрела на меня с сомнением.

— Я знаю… но я всегда боюсь, что он скажет, что я ему надоедаю.

Я покачала головой и протянула к ней руку:

— Агата, если бы он считал тебя обузой, он бы не прилетал, когда у тебя была температура. Он бы не присылал Линетт. Он бы просто... забыл. Но он не забыл. Просто ты молчишь, и он не знает, что тебе больно.

Сильвия энергично закивала:

— Да! Эбби права. Он может быть строгий, занятой, может даже немного неуклюжий, но он твой папа. Ему просто надо сказать. Он не поймёт, пока ты сама не скажешь.

Агата посмотрела на нас — долго, будто впервые нас по-настоящему увидела. В её глазах больше не было той привычной сдержанности. Только растерянность… и огонёк.

— Наверное… вы правы, — медленно проговорила она.

— Не наверное, а точно! — воскликнула Сильвия, и её голос прозвучал почти как боевой клич. — Будь смелее, подруга!

Агата расправила плечи. Она глубоко вдохнула и, будто вдруг что-то решила, кивнула с неожиданной уверенностью:

— Да. Я буду смелее.

Я улыбнулась и обняла её.

— Вот так. Ты должна говорить то, что думаешь. Не прятать это в себе. Даже если страшно — всё равно.

Сильвия присоединилась к нашему объятию. Мы втроём сидели на кровати, крепко прижавшись друг к другу, и я вдруг почувствовала, как будто мир чуть-чуть стал правильнее.

Потому что иногда, чтобы что-то изменилось, нужно просто сказать — вслух. И не бояться.

Пока мы обнимались, в палату вернулись Линетт и доктор. Дверь мягко приоткрылась, и в комнату скользнули полоски света из коридора. Мы все трое всё ещё держались за руки, и, когда они нас увидели, на лицах взрослых появилось лёгкое беспокойство.

— Что-то случилось? — с мягкой тревогой спросила Линетт, подходя ближе.

Мы с Сильвией переглянулись и одновременно покачали головами.

— Нет, всё хорошо, — улыбнулась я. — Просто… обнимались.

Доктор понимающе кивнул, а Линетт слегка усмехнулась и потрепала Агату по плечу.

— Ну, если обнимашки — это всё, что нужно для выздоровления, то, возможно, и выписка уже не за горами, — сказала она с добрым тоном, но глаза у неё были всё такие же внимательные и немного тревожные.

Агата молча кивнула. Я увидела, как она на секунду взглянула на Линетт — уже не с раздражением, как раньше, а будто с тихой благодарностью. Может, разговор, что у нас только что был, правда что-то в ней изменил.

Мы с Сильвией пожелали ей спокойной ночи. Она улыбнулась нам, на этот раз — по-настоящему, с теплом.

— Спасибо вам… правда, — прошептала Агата, когда мы уже почти выходили.

В коридоре было полутемно и тихо. Медсёстры шептались где-то в конце, капельницы мерно капали за дверями. Мы шли по мягкому линолеуму, наши тапочки слегка шуршали, и я ощущала какое-то странное, но тёплое чувство — как будто мы сделали сегодня что-то важное.

Когда мы вернулись в свою палату, нас уже ждали родители. Мама сидела на стуле у моей кровати, листая книжку, а папа Сильвии, как всегда, привёз ей какие-то новые смешные наклейки.

Я сразу бросилась к маме и крепко обняла её.

— Устала? — спросила она, гладя меня по спине.

— Чуть-чуть… — шепнула я и прижалась к ней щекой. Мне просто нужно было почувствовать её тепло. Без слов.

А потом я легла в кровать. Свет за окном уже погас, где-то вдали проехала машина, оставив за собой полоску света на потолке. Палата наполнилась тишиной, как будто сам воздух затаил дыхание.

Я лежала и смотрела в потолок. Мысли кружились в голове, словно осенние листья в воронке ветра. Я думала об Агате. О том, как сложно ей быть храброй. О том, как важно иногда просто говорить. Я надеялась, что она сможет. Что наберётся смелости.

Вдруг… я снова услышала это.

Голос.

Мягкий, еле уловимый, почти как дыхание ветра сквозь щель в окне. Он прозвучал внутри меня — как шёпот, неясный, но не пугающий. Я уже слышала его прежде… и как тогда, я не поняла слов.

Но в этот раз я чуть дольше прислушивалась.

"Эбби...", — будто бы сказали.

Я вздрогнула, но не испугалась. Просто снова отвернулась к стене, укрылась одеялом и крепче прижалась к подушке.

— Наверное, это просто усталость, — прошептала я самой себе. — Или сон уже рядом…

И с этой мыслью я медленно закрыла глаза.

Где-то в глубине сердца у меня горела маленькая надежда: пусть завтра будет лучше. Пусть у Агаты всё получится. Пусть она и её папа снова найдут друг друга.

«Я бы не вмешивалась, если бы тогда осознавала, насколько ошибочными были мои действия.

Глава 24. Забытая 3.

С самого утра у меня было странное чувство. Оно будто сидело внутри — тихое, настойчивое, как лёгкое покалывание в груди. Не тревога, нет… Скорее ожидание. Будто что-то должно было случиться. Что-то важное. Может быть, это из-за того, что завтра Агата выписывается? Мы с Сильвией всё утро об этом говорили — почти шёпотом, словно боялись, что если скажем вслух, это исчезнет.

После того разговора с ней прошло уже четыре дня. Всего четыре — а кажется, что целая неделя. Агата изменилась. И пусть не радикально, но мы это чувствовали: в её взгляде появилась уверенность, в голосе — решимость. Она всегда была смелой в поступках, могла рискнуть, не задумываясь. Но теперь стала смелой в другом смысле — по-настоящему. Смелой, чтобы быть собой.

Мы с Сильвией шли по длинному больничному коридору, стены которого были выкрашены в унылый бежевый цвет, а полы мягко поскрипывали под ногами. Воздух пах медикаментами, едва уловимым ванилином из столовой и чем-то ещё — больничной тоской, наверное.

На повороте мы встретили Линетт. Она шла, как всегда, уверенно, высоко подняв голову. В одной руке — пакет с фруктами, в другой — целая сумка с коробками. Наверное, снова что-то изысканное, приготовленное их личным шеф-поваром. Эта женщина даже в больницу приносит ресторан.

Она взглянула на нас поверх очков и немного снисходительно усмехнулась:

— Опять вы, — пробормотала она, но не с неприязнью, а скорее с лёгкой иронией. — Агата вас заказывает, как десерт после обеда.

Сильвия фыркнула:

— Ну а вы — как обычно, с припасами на армию. А вдруг мы на вас нападём?

Линетт закатила глаза:

— Не сомневаюсь, ты бы первой пошла в атаку. Силой сарказма.

— Я... только если вы будете хвастаться своим новым платьем из Парижа. Опять, — добавила Сильвия с прищуром.

Я улыбнулась про себя. Эти двое никогда не упускают случая поязвить друг с другом. Иногда это действительно смешно. А иногда — напряжённо, особенно когда Сильвия перебарщивает, а Линетт вдруг забывает, что перед ней всего лишь ребёнок.

Но, честно говоря, я всегда с любопытством наблюдала за Линетт. Несмотря на все её замашки и хвастовство, она... интересная. Я это чувствовала. Да, она любит красиво одеваться, хвастается тем, что у неё "семь оттенков помад для каждого дня недели", и никогда не забывает сказать, как дорого стоит её сумка. Но — и это главное — она по-настоящему любит Агату. Это видно в её движениях, в том, как она поправляет одеяло на дочке, как приносит всё, что может её порадовать. И пусть она мачеха — она не злая. Просто громкая.

Мы подошли к палате. За стеклянной дверью — знакомый мир: светлая комната, яркие шторы с цветочным узором, мягкий плед на кровати, на стенах — детские рисунки, а на прикроватной тумбочке стоял плюшевый мишка в шляпе.

Пока я открывала дверь, за спиной Линетт и Сильвия снова спорили — на этот раз о том, какие конфеты вредны для зубов. Я даже не слушала — уже привыкла.

Агата сидела на кровати, обложенная подушками, и смотрела телевизор. На экране шло какое-то весёлое шоу — много ярких красок, музыка, кто-то танцевал и смеялся. Увидев нас, она просияла:

— Вы пришли!

— Конечно, милая, — отозвалась Линетт, заходя следом. Она сразу начала раскладывать фрукты в вазу и доставать из сумки контейнеры.

Мы с Сильвией поздоровались, запрыгнули на кровать рядом с Агатой и уселись поудобнее. Её одеяло было мягким и пахло чем-то домашним. Линетт, уже не спрашивая, поставила перед каждой из нас по небольшой тарелке — аромат оттуда был просто волшебный: запечённая курочка с апельсиновым соусом, пюре и клубничный десерт. Всё — аккуратно разложено, как в настоящем ресторане.

— Вам тоже положу, — бросила Линетт. — Всё равно будете тянуть из тарелки Агаты.

— Знаете нас слишком хорошо, — сказала Сильвия с набитым ртом и подмигнула мне.

Мы ели, смотрели шоу, а в комнате царил уют. Да, больничный уют, с капельницами и монотонным гулом вентиляции за окном. Но в этот момент всё казалось почти настоящим. Почти как дома.

Я краем глаза посмотрела на Агату. Она ела, улыбалась, даже смеялась над глупыми шутками в телевизоре. И в этот момент я поняла — она справляется. Медленно, но справляется. Не потому что чудом, а потому что стала верить, что может.

И я тоже верила в неё.

***

На следующий день всё казалось каким-то странно-пустым. Хотя солнце светило ярко, а птицы за окном пели, у меня внутри было ощущение, будто что-то важное заканчивается. Мы с Сильвией стояли у палаты Агаты — она уже собрала вещи. Чемодан стоял у двери, аккуратно застёгнутый. На тумбочке не осталось ни книг, ни тетрадей. Всё было слишком чисто… и слишком непривычно.

Агата выглядела счастливой — она даже сияла. В её глазах больше не было той грусти, что пряталась раньше. Она смеялась, говорила быстро, с горящими глазами. Но мне, да и Сильвии тоже, было немного тяжело. Не потому, что мы не радовались за неё — наоборот. Просто… мы не хотели, чтобы она уходила.

За три недели она стала нам кем-то очень близким. Настоящей подругой. Почти сестрой.

— Пора прощаться? — выдохнула Сильвия, пытаясь улыбнуться, но голос у неё дрогнул.

— Прощаться? Не говори глупостей! — рассмеялась Агата, подхватывая свой рюкзак. — Я буду приезжать к вам каждую субботу. Мы же подруги, вы что, забыли?

— Надеюсь, ты сдержишь обещание, — пробормотала Сильвия, и обняла Агату так крепко, будто боялась отпустить.

— Конечно сдержу, — уверенно ответила та и с такой же силой обняла её в ответ.

— До встречи, — сказала я и шагнула к ней.

Агата повернулась ко мне и обняла меня тоже. У неё пахло чем-то сладким, ванильным, как у настоящей домашней девочки. Но в этот момент в её объятиях было столько силы и тепла, что мне захотелось заплакать. Только я сдержалась.

— Не переживайте так, правда, — шепнула она. — Я ведь не исчезаю.

Сильвия вдруг вытащила из своей сумки ту самую книгу — ту, с которой всё началось. Мы ведь сдружились, когда спорили, кто из героинь круче. Тогда она нас всех объединила.

— Это тебе. — Сильвия протянула её Агате. — Подарок. Чтобы не забыла нас.

Агата на секунду застыла, потом взяла книгу обеими руками, как что-то очень важное. Она смотрела на неё, будто держала маленькое чудо. Улыбка на её лице была такая… настоящая.

— Спасибо, — сказала она чуть тише. — Я запомню.

Я вдруг ощутила, как мне неловко. В груди защемило.

— Ну вот, Сильвия! — фыркнула я. — А я ничего не принесла! Хоть бы предупредила…

Сильвия только хмыкнула. А я поникла. Мне казалось, что я подвела. Как так — моя подруга уезжает, а я без ничего?

Агата повернулась ко мне и серьёзно посмотрела в глаза.

— Не переживай, Эбби, — сказала она. — Ты уже сделала для меня подарок. Очень важный.

— Какой ещё? — удивилась я.

— Ты подарила мне уверенность. Ты и Сильвия. Я правда… теперь точно решилась. Я поговорю с папой. Я больше не боюсь.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то дрогнуло. Горячо, приятно. Я не знала, что сказать, просто улыбнулась и кивнула.

В этот момент в палату вошла Линетт — как всегда с идеальной причёской, в дорогом пальто и с лёгкой ноткой парфюма. Она оглядела нас и немного приподняла бровь.

— Агата, машина уже ждёт. Пора ехать. — Она заметила нас и чуть скривилась. — А, вы опять здесь… Ну хоть радость — теперь я вас не увижу. Особенно тебя, Сильвия.

Сильвия вспыхнула, но в своём духе парировала:

— Ой, не радуйтесь раньше времени. Агата будет приезжать к нам каждые выходные. Так что моё очаровательное лицо вы ещё увидите. Часто.

Они с Линетт, как всегда, немного поворчали друг на друга, но уже не со злостью. Мы с Агатой засмеялись, как всегда, когда они «мерялись язвами».

Мы проводили их до выхода, держась за руки. Агата ещё раз обняла нас обеих и села в машину. Линетт уже сидела рядом с водителем, листая что-то в телефоне.

— Пока! — крикнула Агата, открыв окно.

— До встречи! — ответили мы с Сильвией в один голос.

— Ещё увидимся, — добавила Линетт с лёгкой ухмылкой, глядя на нас поверх очков.

— Не сомневаюсь, — бросила Сильвия в ответ с такой же ухмылкой.

Агата ещё раз обняла нас обеих, и села в машину. Из окна она махала нам, а мы стояли и махали в ответ, пока машина не свернула за угол.

В груди было щемящее чувство… и одновременно тёплое.

— Ну вот, — сказала я, когда машина скрылась. — Теперь нас только две.

— Да ладно, — ответила Сильвия. — Просто теперь у нас подруга с «выездом».

Мы посмеялись, но внутри у меня всё ещё звучал голос Агаты: «Ты подарила мне уверенность».

Наверное, это был один из самых важных подарков, что я когда-либо дарила.

***

Прошло два дня с тех пор, как Агата уехала. С тех пор палата казалась пустой. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, пока Сильвия ушла гулять с родителями. Мне бы тоже хотелось пойти с ними… Но без мамы или папы мне нельзя выходить — такие у нас правила. И сейчас это особенно злило. Я скучала. Я тосковала.

Я взяла пульт и включила телевизор. Щёлкала каналы один за другим, в надежде найти хоть какой-то мультик. Но везде шли какие-то передачи для взрослых — политика, скучные ток-шоу, реклама. Уже почти выключила, но на последнем канале начались экстренные новости. Красная строка на экране мигала тревожно, а голос ведущего был напряжённый:

— Сегодня днём было совершено нападение на автомобиль бизнесмена Ричарда Эшфорда. По предварительным данным, в машине находились его супруга Линетт Эшфорд и их несовершеннолетняя дочь, Агата Эшфорд. Обе доставлены в ближайшую больницу с тяжёлыми травмами. Состояние пострадавших оценивается как критическое…

Телевизор продолжал говорить, но я уже не слышала. Всё замерло внутри. Пульт выпал из рук и глухо ударился об одеяло. Я села, будто меня толкнули в грудь.

— Этого… не может быть, — выдохнула я. Снова. И снова. — Этого не может быть… Это ошибка…

Меня начало трясти. В ушах стучало, всё тело налилось странной ватой — будто я смотрела на всё не своими глазами. Я спрыгнула с кровати и медленно вышла в коридор. Ноги подкашивались. Всё внутри дрожало, сердце стучало как бешеное. Мне нужно было найти сестру Роузи. Она скажет, что это ошибка. Обязан кто-то сказать, что это ошибка!

Но шаг за шагом — и я увидела их.

Две каталки.

Я замерла.

В первой лежала Линетт. Не высокомерная, не яркая, не смеющаяся Линетт. Её лицо было всё в крови, из разбитого лба тянулась алая струйка, стекала по щеке и падала с подбородка. Руки, обычно с идеальным маникюром, были в ссадинах, покрытыми темными пятнами крови. На белой блузке — огромное тёмное пятно на боку. Она не двигалась. Глаза были закрыты. Лицо... было искажено болью и чем-то ужасающе безжизненным.

Я прижала руку к губам. Хотела закричать. Не могла.

Во второй каталке лежала Агата.

Моя подруга. Моя Агата.

Её волосы слиплись от крови, бинт уже начал пропитываться. На щеке расползался огромный фиолетовый ушиб, губы были потрескавшиеся и чуть приоткрыты. Из носа шла кровь. Рядом — аппарат с кислородной маской. Медики кричали друг другу команды. Один держал капельницу, другой пытался на ходу проверить пульс. "Сатурация падает", — услышала я обрывком. — "Срочно на операцию!"

— Агата… — хрипло вырвалось у меня. – Нет… пожалуйста…

Мир качнулся.

Я не шла — я волочилась за ними, как тень, как привидение. Я не чувствовала ни ног, ни воздуха в лёгких. Только холод. Холод по коже, по сердцу, по всему телу.

Они скрылись за дверьми операционной.

Последней вошла сестра Роузи. Она резко остановилась, увидела меня… Наши глаза встретились. В её взгляде не было ни надежды, ни утешения. Только шок и… страх.

А потом она исчезла за дверью. А я осталась.

Стояла одна. Одна. В пустом холодном коридоре, будто весь свет ушёл вместе с той каталкой.

— Это не может быть правдой… — шептала я снова и снова, почти беззвучно. — Пожалуйста… пожалуйста… нет…

Колени подкосились, и я осела на пол, обняв себя руками. Горло сжалось. Слёзы текли сами, я даже не замечала их.

Это было неправильно. Это нельзя было допустить.

Агата…

Линетт…

Вы должны выжить. Прошу.

«Я могла только молиться и просить Бога спасти их… Но мой голос тонул в тумане печали, боли и вины — той самой вины, что я чувствовала перед ними.»

Глава 25. Забытая 4.

Суета — обычное дело в больнице.

Сюда каждый день привозят тех, кто болен. Кто-то уходит отсюда с лёгкой улыбкой на губах — излеченный, победивший. А кто-то остаётся… Ждёт. Считает дни. Молится. А иногда — не успевает.

Это место, где смеются и плачут рядом, где жизнь и смерть смотрят друг другу в глаза через стекло реанимации. Где борьба — каждую секунду.

Сейчас свет над операционной мигал красным. Значит, операция шла.

За этой дверью врачи сражались за жизни двух — Линетт и Агаты Эшфорд.

В коридоре, на серой скамейке с облупленной краской, сидела Эбби, закутавшись в тонкое одеяло. Она была тиха. Лицо — бледное. Колени поджаты к груди. Время как будто остановилось. В ушах гудело, а внутри всё сжималось. Её сердце стучало так сильно, что, казалось, болью отдавалось в висках.

— Они будут жить… — прошептала она в пустоту. — Должны жить…

Прошло больше двадцати минут.

Коридор наполнился гулом шагов.

Сначала — один. Тяжёлый, быстрый. За ним ещё трое.

Вбежал мужчина в дорогом костюме. Его лицо было искажено тревогой. Он резко остановился перед операционной, глядя на красный свет над дверью. Его кулак с размаху ударил в стену.

Глухой удар. Боль. Злоба. Бессилие.

— Чёрт! — вырвалось из него. Голос сорвался. Он задыхался от гнева и тревоги.

Эбби вздрогнула. Она сразу поняла, кто это.

Ричард Эшфорд.

Отец Агаты. Муж Линетт.

С ним были трое мужчин — охранники или помощники. Один в очках, другой седой, третий — явно моложе, но с таким же каменным лицом, как и у самого Ричарда.

— Мы пока выясняем, кто это сделал, сэр, — тихо сказал мужчина в очках, положив руку Ричарду на плечо. — Нападение было стремительным. Почти без следов.

— Почему?! Почему они ехали ко мне?! — заорал Ричард. Его голос эхом отразился от стен.

— С утра мисс Агата говорила, что хочет встретиться с вами. — Голос у второго мужчины дрожал. — Она узнала, что вы снова в городе… И сразу захотела поехать в офис. Мисс Линетт не захотела отпускать её одну.

Ричард стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. В его глазах бушевала буря — боль, вина, злость, отчаяние.

Третий мужчина посмотрел на него с укором:

— С возвращения из больницы она каждый день спрашивала, когда вы приедете. Она ждала вас, сэр. Скучала. Надеялась…

Эти слова ударили Ричарда сильнее, чем все пули мира могли бы.

Он отвёл взгляд. Его дыхание сбилось. Губы дрожали.

— Я… — выдохнул он. — Я даже не позвонил. Не приехал.

Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него всё — свою вину, свою глупость, своё равнодушие.

Ричард стоял, словно вкопанный, глядя в глухую дверь операционной, за которой врачи боролись за жизнь его дочери. В груди всё сжалось — тугой ком подступал к горлу, не давая дышать. Он знал — виноват сам. Не террористы. Не охрана. Он. Он не пришёл в больницу, когда она лежала здесь раньше. Не перезвонил, когда она просила. Не сказал ни одного тёплого слова, когда она смотрела на него с надеждой. И теперь… Теперь он даже не может сказать ей, как сильно жалеет.

Он сжал кулаки. Сердце грохотало, как молот в груди.

— Прости меня, Агата… — прошептал он в никуда, зная, что, возможно, уже слишком поздно.

В его глазах бушевал ураган — не злость даже, а ужасающая, опустошающая вина, от которой невозможно было отмахнуться. Он знал, это он виноват. Он строил стены из молчания, когда дочь стучалась к нему. Он отворачивался, когда она пыталась заговорить. Он слишком часто смотрел на часы, когда должен был смотреть ей в глаза.

— Это моя вина… — сказал он глухо. — Если бы я слушал её…

Голос дрогнул.

— Если бы я был рядом… ей бы не пришлось ехать за мной. Она бы была в безопасности.

Он опустился на край скамейки, спрятав лицо в ладонях. Его плечи дрожали.

Эбби сидела, прижав колени к груди, на холодной скамейке у стены. Её глаза неотрывно смотрели на Ричарда Эшфорда — мужчину, в котором когда-то Агата видела неприступную гору, а теперь… теперь он был сломлен. Его плечи дрожали, кулаки были сжаты так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он молчал, но в его тишине звучал крик — дикий, отчаянный, горький.

И вдруг Эбби поняла.

Это была её идея. Именно она сказала Агате, что нужно быть смелее. Именно она настаивала: "Поговори с ним, скажи, что ты чувствуешь. Он твой отец".

Если бы она промолчала… Если бы не вдохновила её…

Агата бы не поехала.

И всё это — не случилось бы.

Боль будто кольнула в грудь.

"Это моя вина… моя…" — думала Эбби, не в силах прогнать эти слова из головы. В девятилетнем сердце она уже выносила себе приговор, не понимая, что не всё в мире подвластно человеческой воле.

Но разве дети это знают? Разве они умеют прощать себе?..

Глядя на красный свет операционной, на скамейке под тусклой лампой, она чувствовала, будто её слова привели Агату туда, откуда можно уже не вернуться.

Эбби не понимала, что вины на ней нет. Но ведь человек так устроен: иногда легче обвинить себя, чем признать, что мир несправедлив и не поддаётся контролю. Особенно ребёнку, которому ещё только предстоит понять, как устроена жизнь.

Выбор у неё был простой — винить кого-то или винить себя.

Она выбрала себя.

И теперь это чувство жгло её изнутри.

"Это я... Это всё я..." — снова и снова звучало в её голове.

Словно шепот, превращающийся в крик.

В коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь шумами издалека — гул голосов, скрип колёс носилок, короткие команды врачей. Секунды тянулись, как вечность. Ричард сидел неподвижно, его помощники переглядывались, кто-то тихо всхлипывал, но не осмеливался сказать ни слова. Страх, ожидание, тревога — всё смешалось. Каждому из них казалось, что эта тишина скоро обрушится громом.

И она обрушилась.

Через час, который казался бесконечным, из дверей операционной вышли врачи. Лица у них были измождённые, взгляд — тяжёлый, напряжённый. Один из них снял маску и выдохнул, словно нёс в себе груз целого мира.

Ричард вскочил почти сразу:

— Доктор! Что с ними?! Агата! Линетт! Они... они же... живы? — его голос дрожал, сорвался на крик. — Только скажите, что они в порядке!

Врач посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде читалась усталость, боль… и сожаление.

— Мы сделали всё, что могли, — произнёс он тихо. — Ваша жена... Линетт — в стабильной, но тяжёлой форме. Её состояние критическое, однако мы надеемся на улучшение. Она в реанимации, и ближайшие сутки будут решающими.

Ричард закрыл глаза и шумно выдохнул, словно только сейчас позволил себе дышать. Его пальцы сжались в кулаки, но теперь не от злости, а от напряжения, смешанного с надеждой.

Доктор стоял молча. Десять секунд — как вечность. Он не смотрел ни на кого, будто собирался с духом, чтобы сказать то, что не хотел бы произносить. Его губы дрожали, а в глазах застыла безысходность.

–Агата… моя дочь… с ней всё в порядке? – спросил Ричард, и голос его надломился. Он надеялся… умолял реальность быть добрее. Хоть немного.

Доктор закрыл глаза. Медленно вдохнул.

–Мы сделали всё, что могли… – произнёс он глухо, опуская взгляд. –Но её травмы… были слишком тяжёлыми. Несовместимыми с жизнью. Я… Мне жаль.

Она не выжила.

Он не осмелился поднять глаза. Слова, ставшие приговором, повисли в воздухе, будто заморозили время.

–Нет… – выдохнул Ричард. Его лицо побледнело. –Нет… ты… ты врёшь…

С ней всё должно быть в порядке! Она жива!

Она должна быть жива!

Он шагнул к врачу и схватил его за ворот халата. В его глазах — ярость, боль и отчаяние, смешавшиеся в безумии. Мир рушился у него в руках.

–Скажи! Скажи, что с ней всё хорошо! Скажи, что это ошибка! – кричал он, задыхаясь. –Она же просто… хотела увидеть отца…

Его помощники оттащили его назад, но Ричард уже не слышал их. Он стоял, будто обугленный, будто в нём что-то оборвалось.

Агаты не стало.

Ребёнка, что только недавно говорил ему "папа", больше не существовало.

Не будет больше её улыбки, её упрямых фраз, её вопросов, которые он никогда не слушал.

И именно сегодня — в тот день, когда она наконец решилась пойти к нему, он потерял её.

Навсегда.

Он закрыл лицо руками и впервые за долгие годы… заплакал.

Как мужчина, как отец, как человек, потерявший самое дорогое. Его крик — глухой, сорванный, будто исходил не из горла, а из души.

Эбби… всё это слышала.

Она не двигалась, не дышала — будто сердце остановилось.

Слова врача вонзились в неё, как ледяные ножи. Шум в голове заглушал всё остальное.

Мысли стали размытыми, руки дрожали, ноги подкашивались.

Нет… нет, это не может быть правдой…

"Агата умерла…" — прошептал внутренний голос. — "…из-за тебя."

И пусть она не была виновата. Пусть взрослые понимали, что это не её ошибка.

Но она — девочка, у которой только начала формироваться картина мира — поверила.

"Я сказала ей… поговорить с ним…"

"Если бы я промолчала…"

"Если бы…"

Слёзы хлынули беззвучно. Она не могла больше стоять. Медленно, покачиваясь, словно под водой, она развернулась и пошла прочь.

Каждый шаг давался с болью — будто тело отказывалось двигаться.

В голове звучал один голос. Один упрёк. Один приговор.

"Это моя вина."

Когда она, измученная, дошла до палаты, её уже ждали родители и Сильвия. Но Эбби была не с ними. Она была далеко. Там, где всё только что оборвалось.

— Эбби... — Мама встала, когда увидела дочь на пороге.

Все в палате уже знали. Они видели экстренные новости. И до последнего надеялись, что Эбби ещё не знает. Но стоило им взглянуть на её лицо, на то, как она держится за стену, как её губы дрожат, а руки сжаты в кулаки, — всё стало ясно. Она знает.

Эбби медленно подошла. Словно каждое движение причиняло ей боль. Её глаза были пустыми, но в них стояла такая тоска, будто мир рухнул. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — и не смогла. Только воздух со свистом вырвался из груди.

— Это всё... — выдохнула она с надрывом. — Это всё из-за меня.

Слёзы хлынули сами по себе. Она упала на колени, не в силах больше держаться, зажала голову руками.

— Я сказала ей... Я сказала, чтобы она не боялась... Чтобы пошла к нему... — голос сорвался. — А если бы я промолчала, если бы я... — она захлебнулась рыданием.

Мама подбежала, обняла её, прижала к груди, но Эбби не чувствовала ничего. Папа стоял рядом, не зная, что сказать. Он просто держал её за плечо — так, будто боялся, что она рассыплется, если отпустить.

— Всё из-за меня... — Эбби бормотала сквозь рыдания. — Это я... Это я...

Её тело содрогалось. Она то вжималась в пол, то отталкивала всех. Кидалась, словно хотела выбраться из собственной кожи, уйти от этой боли. Но та не отпускала.

Сильвия стояла в углу, испуганная, смотрела в пол. Она не плакала — просто не могла. Всё, что происходило, казалось слишком страшным, чтобы быть правдой.

Эбби кричала. Не словами. Просто звук — срывающийся, полный отчаяния, надломленный.

И в какой-то момент — замерла. Потеряла равновесие. Словно кто-то выключил рубильник.

— Эбби?! — закричала мама. — Позовите врача!

Папа уже ловил дочь на руки. Она была без сознания, но даже так... на лице всё ещё застыла боль. Не страх, не ужас. Просто боль.

— Кто-нибудь, позовите врача! — добавил отец, выбегая в коридор.

Сильвия ошеломлённо оглядывалась, не зная, что делать, а Эбби уже оседала на пол, дрожа и бормоча что-то несвязное.

— Быстрее! — снова крикнул отец. — Сюда, срочно!

«Нас было трое. Первая ушла безмолвно, вторая — с улыбкой, третья — с надеждой.»

Глава 26. Мерцание моей жизни.

Сквозь плотную дрему, как сквозь туман, Эбби медленно открыла глаза. Потолок был чужим. Белые стены, мягкий свет, слабый запах антисептика. Сердце застучало чаще, но без паники — просто вопрос: где я?

Она попыталась пошевелиться — тело отзывалось слабостью, но не болью. Рядом, склонившись к её руке, сидела мама, её пальцы всё ещё сжимали ладонь дочери. Мама спала, лицо её было усталым, но на нём застыла какая-то беспокойная нежность. С другой стороны, чуть поодаль, в кресле сидел отец. Он спал неловко, сгорбившись, будто всю ночь не отходил от кровати.

Эбби моргнула, непонимающе оглядывая комнату.

– Мама... – хрипло прошептала она.

Женщина вздрогнула, подняла голову, словно не веря, что услышала голос дочери. В следующую секунду — бросилась к ней, обняла так крепко, будто пыталась защитить от всего мира.

– Эбби... доченька... ты проснулась... – дрожащим голосом шептала она, прижимаясь щекой к её виску. – Ты не представляешь, как мы боялись... Всё хорошо, ты с нами...

Из-за её слов проснулся и отец. Он резко поднялся с кресла, подошёл, сжав губы. Его взгляд был напряжённый, тревожный — он боялся увидеть в глазах дочери слёзы, слышать её вину, повторение вчерашнего кошмара.

– Эбби... – произнёс он тихо, будто сдерживал что-то внутри.

В палате зашевелились остальные — Сильвия и её родители, что ночевали тут, отказываясь уезжать, пока не узнают, что с Эбби всё в порядке. Сильвия смотрела на подругу исподлобья, не мигая, как будто боялась, что это мираж. В её взгляде — напряжённость, страх и надежда вперемешку.

Через несколько минут в палату вошли Сестра Роузи и Доктор Джоэл. На их лицах — тревога, которую они пытались скрыть за профессиональной сдержанностью.

– Эбби, ты нас напугала, – сказал Джоэл, наклоняясь к ней. – Дай посмотрю на тебя. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – медленно произнесла она, глядя на него с лёгким недоумением, будто всё происходящее не касалось её напрямую.

– Болит что-нибудь? Голова? Руки? Ноги?

– Нет… – покачала она головой. – А… что случилось?

В палате повисла гнетущая тишина. Мама прижала ладонь ко рту, отец сжал кулаки. Все, кто был рядом, замерли.

Джоэл осторожно выпрямился, выбрал слова.

– Ты потеряла сознание… Вчера. Ты проспала почти сутки. – Он посмотрел ей в глаза, стараясь быть мягким. – Мы знаем, тебе тяжело из-за Агаты… Мы рядом, Эбби. Ты не одна...

Все ждали — ждала мама, затаив дыхание, ждал отец, не отводя взгляда. Сильвия нервно теребила рукав. Все они боялись повторения вчерашней истерики, новых криков, обвинений, рыданий. Но Эбби лишь слушала, не моргая, с лёгкой отстранённостью.

Никто не понимал, почему она так спокойна.

Но пока никто не решался об этом спросить.

– Доктор Джоэл... – тихо произнесла Эбби, неуверенно глядя на него.

Он обернулся к ней, мягко улыбнулся, радуясь, что она снова с ним заговорила:

– Да, Эбби. Я здесь.

Эбби сдвинула брови, глядя на него, как будто пытаясь что-то сложить в голове. Потом нахмурилась и спросила, будто между делом:

– А кто такая… Агата?

В палате сразу повисла звенящая тишина.

Мама вздрогнула, оторвав ладонь от одеяла. Отец медленно повернул голову к дочери. Сильвия побледнела и застыла, словно кто-то выдернул из неё весь воздух. Даже Роузи, что молча стояла у стены, замерла, уставившись на Эбби.

Все они как будто перестали дышать. Только Джоэл, медленно выпрямившись, посмотрел на Эбби пристальнее.

– Эбби… – произнёс он осторожно, – ты не помнишь, кто такая Агата?

Эбби нахмурилась сильнее, её глаза забегали между лицами в комнате — на неё все смотрели, как на загадку, как на человека, который вдруг заговорил на другом языке.

– Это… новая медсестра? – спросила она. – Она… она что, собирается заменить Сестру Роузи? Я не хочу! Мне не нужна другая, мне нравится Роузи!

Роузи охнула — коротко, сдержанно. Мать Эбби прижала руки к лицу, а Сильвия прижалась к отцу, не в силах произнести ни слова. Всё происходящее начинало казаться каким-то дурным сном.

А Джоэл... он уже всё понял.

Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и кивнул:

– Да, ты права, Эбби. Всё хорошо. – Голос его звучал мягко, но напряжение пряталось под каждым словом. – Лежи спокойно. Мне нужно немного поговорить с твоими родителями. Роузи, посмотри пока за ней.

Роузи едва заметно кивнула, всё ещё переваривая то, что только что услышала.

– Роузи... – повторил Джоэл, уже строже.

Она встрепенулась:

– А, да, конечно. Конечно.

Подошла к Эбби, присела рядом, не зная, что сказать, просто взяла её за руку и начала осмотр, пытаясь скрыть волнение.

А Эбби… просто сидела. Спокойная. Немного растерянная, но не встревоженная. Её глаза больше не отражали ту бурю, что бушевала вчера. Ни слёз, ни вины, ни страха — только непонимание.

Джоэл кивнул родителям, жестом показал Сильвии и её родителям следовать за ним. Они молча вышли из палаты. В коридоре, как только дверь закрылась, страх, сдерживаемый в груди, прорвался наружу.

Что-то было не так.

– Доктор Джоэл... – негромко произнесла Сильвия, с трудом справляясь с комом в горле. – Что с Эбби?.. Почему она не помнит Агату?

Этот вопрос повис в воздухе, отразившись на лицах остальных. Родители Эбби, стоявшие рядом, словно замерли, тоже хотели спросить то же самое — но Сильвия опередила их. Все молчали, напряжённо глядя на Джоэла, как будто ждали приговора.

Доктор, стоявший немного в стороне, медленно выдохнул. Он провёл рукой по лицу, как человек, которому нужно собрать силы перед трудным разговором.

– Это... результат сильного психологического потрясения, – начал он, глядя на родителей Эбби. – Эбби перенесла острый стресс на фоне чувства вины. Потеря близкой подруги, эмоциональная перегрузка, её физическое истощение и особенности её текущего заболевания наложились друг на друга.

Он на секунду замолчал, будто подбирая более мягкие слова, затем продолжил:

– У людей, особенно у детей, в условиях сильнейшей эмоциональной перегрузки может срабатывать защитная реакция психики. Это не сознательное решение, не выбор — это биологический механизм. В случае Эбби... её организм буквально "выключил" ту часть воспоминаний, которая нанесла самый болезненный урон. Чтобы сохранить равновесие, чтобы не разрушиться.

– То есть… она… – начала мама Эбби, но голос её дрогнул. – Она может забыть что-то ещё?

Джоэл кивнул, не скрывая тяжести на лице:

– Это возможно. Но сейчас важнее другое. Мы... можем использовать это как шанс. Как редкую возможность дать её психике передышку.

– Использовать? – нахмурился отец Эбби. – Вы хотите сказать... что?

– Я говорю о том, что Эбби сейчас не только не помнит смерти Агаты, но и все что связано с ней.– твёрдо произнёс Джоэл. – Для неё Агата — просто чужое имя. И пока это так… мы не должны возвращать ей это воспоминание.

Сильвия резко шагнула вперёд:

– Простите... что?! – её голос дрожал от гнева и боли. – Вы... вы хотите, чтобы она просто забыла Агату? Навсегда?! Это... это предательство!

Слёзы выступили у неё на глазах. Она чувствовала, как внутри всё кричит против сказанного. Агата была её подругой. И Эбби — тоже. И мысль, что Эбби может просто вычеркнуть Агату из своей памяти, казалась ей почти преступлением.

– Агата была её лучшей подругой... – прошептала она. – Как можно позволить Эбби забыть её?

Джоэл смотрел на Сильвию долго. В его глазах была боль — такая же, как у всех. Он не спорил, не злился, он просто пытался объяснить:

– Пойми, Сильвия... Сейчас на кону стоит не просто память, а жизнь. Мы все видели, в каком состоянии была Эбби вчера. Та истерика, потеря сознания, полный физический и психический срыв… если это повторится, мы можем столкнуться с переходом её состояния на вторую фазу. А дальше...

Он не договорил. Просто отвёл взгляд. Остальные всё поняли и без слов.

– Вторая и третья фазы почти неразличимы, – продолжил он тише. – И в третьей... шансы на восстановление минимальны. Врачи обязаны думать прежде всего о здоровье пациента. Даже если это значит... временно отказаться от правды.

Наступила тишина. В ней звенела внутренняя борьба каждого — между сердцем и разумом.

– Я не говорю, что мы никогда не расскажем ей об Агате, – тихо добавил Джоэл. – Мы просто... подождём. Дадим ей время. Дадим ей шанс стать сильнее. И тогда, возможно, она будет готова. Но не сейчас. Сейчас — рано.

Все молчали. И лишь Сильвия, сжав кулаки, отвернулась, сдерживая слёзы.

Она понимала. Но от этого не становилось легче.

Мама Эбби медленно подошла к Сильвии. На её лице были следы бессонной ночи — глаза покрасневшие, щеки влажные от слёз, губы дрожали. Она опустилась на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Сильвией, и сжала её руки в своих.

– Сильвия… милая моя… – прошептала она, голос срывался. – Я знаю, как тебе больно… нам всем больно. Но, пожалуйста… если есть хоть малейший шанс уберечь Эбби от этой боли… – она сделала короткий вдох, пытаясь не разрыдаться. – Позволь ей забыть… хотя бы сейчас… хотя бы на время…

Сильвия молчала. Её взгляд метался — то на лицо матери Эбби, полное страха и мольбы, то на дверь палаты, за которой лежала её лучшая подруга. Она понимала: если сказать Эбби правду сейчас — это разобьёт её. Всё повторится. Крики. Вина. Боль. И, возможно… необратимые последствия.

Но сердце Сильвии разрывалось. От мысли, что имя Агаты будет стёрто из памяти. Что всё, что было между ними — их смех, игры, разговоры по ночам, ссоры и примирения — окажется словно вымышленным. Словно Агаты никогда и не существовало. Это казалось предательством. Как будто они сами её убивают второй раз — только теперь, забыв.

– Если мы все будем притворяться, – прошептала Сильвия, опустив глаза, – что Агаты никогда не было… разве это не значит, что её и правда больше нет? Не только телом… но и в памяти?

– Агата жила, – с трудом сказала мама Эбби, – и будет жить в нас. В тебе. Во мне. Но не в Эбби… пока. Она слишком хрупка сейчас. Слишком ранена. Её сердце не выдержит второго удара.

Отец Эбби стоял позади, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. Он не мог найти слов — только кивнул, молча, с мольбой. Её же мама отвернулась, вытирая слёзы краем рукава. Джоэл стоял рядом, тяжёлый и сосредоточенный, словно нес на себе ответственность за всех.

Сильвия смотрела на этих взрослых. Они выглядели такими уставшими. Сломленными. Но несмотря на это, в каждом из них звучало одно — они борются. Они борются за Эбби.

– Эбби не виновата… – прошептала мама. – Но она винит себя. Она разрывает себя изнутри. Я не хочу терять её. Ради неё… пожалуйста…

Сильвия почувствовала, как в груди поднимается волна боли. Горло сжалось. Но она кивнула. Медленно. С трудом.

– Хорошо… – прошептала она, почти не слышно. – Ради неё… Я сделаю это…

Она знала, что это будет тяжело. Что каждый раз, глядя на Эбби, она будет помнить, что та больше не знает Агату. Что каждый раз, когда захочется сказать «А помнишь, как Агата…» — придётся замолчать.

Так, спустя всего день после смерти Агаты, все они приняли решение. Ради Эбби. Ради её жизни. Ради её будущего.

Они решили хранить молчание. И жить так, будто Агата никогда не жила.

***

На пустом, сером кладбище стояла тишина — та, что бывает только в местах, где покоятся мёртвые. Ветер срывал последние листья с деревьев и гнал их по мокрой земле, в воздухе витал запах сырости, земли и памяти. Между могилами, укрытыми увядшими цветами, одна фигура выделялась особенно.

Сильвия сидела на скамье у надгробия, укрытая пледом, но всё равно слегка дрожала. Она говорила — негромко, спокойно, словно шептала кому-то очень близкому. На её лице играла слабая, но не светлая улыбка — в ней была не радость, а тёплая, колючая боль.

— …А потом мама опять заставила меня доесть брокколи. Всё как раньше, представляешь? — проговорила она и вытерла под носом рукавом куртки. — Я сказала ей, что если ты это слышишь, ты бы точно встала и сбежала с палаты.

Она тихо хихикнула, но смех тут же затих, оборвавшись комом в горле.

У надгробия было выбито:

Эбигейл Хартвелл

10.10.20* — 10.10.20**

«Мерцание звезды, что сияло ярче всех»

Издалека к ней приближалась женщина — хромая, с тростью, закутанная в длинное пальто, которое развевалось на ветру. Её походка была тяжёлой, но она не останавливалась. На лице — усталость и что-то ещё, чего нельзя было назвать словами. Один её глаз был прикрыт повязкой.

Она остановилась позади Сильвии.

— Вы тоже пришли сегодня? — произнесла Сильвия, не оборачиваясь. Голос её не дрогнул. Будто она знала — кто стоит за спиной, знала заранее, что Линетт не сможет не прийти.

— Конечно, — ответила Линетт. Её голос был хрипловатый, срывающийся, но твёрдый. — Я должна была. Хоть один раз. Чтобы попрощаться с ней… по-настоящему.

Сильвия подняла голову и оглянулась. Её глаза были чуть припухшими, уставшими от слёз. Она улыбнулась Линетт, но в этой улыбке не было ни капли радости — лишь усталое тепло, будто они обе были выжжены изнутри.

— Спасибо, что пришли, Линетт. Правда.

Линетт медленно опустилась на колено, трость со стуком упала рядом. Она провела пальцами по холодному камню, словно пытаясь прикоснуться к тому, кого уже не было.

— Жаль… что я не смогла быть здесь в тот день, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от надписи. — Не смогла проводить её…

— У вас же была операция. — Сильвия сказала это мягко, почти извиняясь.

Ответом была тишина. Только ветер тихо скользил по траве, будто и он скорбел.

Оба молчали — одна молодая, другая постарше, обе опустошённые, но всё ещё хранящие в себе тепло памяти. Они сидели рядом, разделяя ту боль, которую никто не мог вылечить.

Тишину нарушила Сильвия.

– Как прошла операция? – тихо спросила она. – Как... отец Агаты?

Линетт вздохнула, и её пальцы чуть крепче сжали рукоять трости.

– Операция прошла успешно... Глядишь, скоро снова буду ходить как прежде, – ответила она с вымученной полуулыбкой. – А вот Ричард... он до сих пор не может смириться. Он не говорит, не спит. Он будто... остался где-то там, в тот день.

– Понимаю... – кивнула Сильвия, глядя на могилу. – Надеюсь, с ним всё будет хорошо.

– А ты как? – спросила Линетт, глядя на Сильвию с лёгкой тревогой. – Как твоё самочувствие, милая?

Сильвия не сразу ответила. Она подняла глаза к небу. Там, между серыми облаками, робко мерцала одна звезда.

– Мне осталось недолго, – сказала она с такой тихой, спокойной улыбкой, от которой сердце Линетт сжалось. – Совсем скоро я увижу Эбби и Агату.

– Не говори так, Сильвия, – прошептала Линетт, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Тебе ещё жить и жить.

– А вы правда в это верите? – спросила Сильвия, повернув к ней голову.

Линетт ничего не сказала. Она просто опустила глаза и отвернулась. Они обе знали правду. Всё давно было ясно — врачам, родителям, и самой Сильвии.

– Скоро мы снова будем вместе, – прошептала девочка, проводя пальцами по холодному камню. – Я так скучаю по ним… Надеюсь, они не забыли меня. Надеюсь, они придут навстречу, когда я приду туда.

Линетт смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

Спустя минуту Сильвия медленно поднялась, отряхнула юбку, и тихо попрощалась:

– До встречи, Эбби. До встречи, Агата. Подождите ещё чуть-чуть…

Линетт пошла к выходу, медленно, не оборачиваясь. Сильвия осталась стоять у могилы. На полпути, проходя мимо соседнего надгробия, Линетт остановилась. Она знала это имя. Как могла не знать?

Агата Эшфорд

16.12.20* — 06.08.20***

Её падчерица. Та, чьё имя так долго боялась вслух произнести. Та, к чьей смерти до сих пор не готова была прикоснуться сердцем.

Слёзы скатились по щеке, и Линетт наклонилась, чтобы прикоснуться к холодному мрамору.

– Прости меня, милая…

Она шла прочь с кладбища, хромая чуть сильнее, чем раньше. А Сильвия всё ещё стояла там, рядом с двумя могилами — двух самых дорогих ей людей. Она говорила им, как прошёл её день. Рассказывала, что видела воробья у окна. Что не любит новый чай. Что снова поссорилась с медсестрой.

И где-то между словами её голос дрожал. Не от холода, а от тоски. От той боли, которая не уходит, даже если научился с ней жить.

Она знала: ей осталось совсем немного. Но если смерть — это мост, то пусть он приведёт её туда, где вновь будет их смех, их разговоры, и их детская, неделимая дружба.

«В глубинах бездны ада, я завидовала тому кто жил и отнял у меня мою душу.»