Мэрилин

Глава 1. Чужое тело

МЭРИЛИН

Глава первая: ЧУЖОЕ ТЕЛО

Знаете это чувство, когда просыпаешься утром и понимаешь, что жизнь пошла не по плану? Обычно оно приходит с похмелья, когда открываешь глаза, а рядом лежит не та девушка, или когда осознаешь, что проспал собеседование, или когда смотришь на пустой кошелек и вспоминаешь, что зарплата только через неделю. Но чтобы вот так — проснуться и понять, что ты вообще не ты, что ты — это она, Мэрилин Монро, икона, легенда, женщина, которую знает каждая собака в этой стране, — это, скажу я вам, перебор даже по самым смелым меркам.

Я умер вчера. Или сегодня. Черт его знает, когда вообще наступает смерть — в момент остановки сердца, или когда мозг фиксирует последний сигнал, или, может быть, в тот миг, когда осознаешь, что больше никогда не увидишь этого дурацкого мира с его дурацкими проблемами, которые только что казались такими важными. Тридцать семь лет, программист-фрилансер, ипотека на студию с видом на парковку в Сан-Хосе, никакой семьи, никаких детей, никакого кота — потому что, скажите на милость, кто будет кормить эту животину, когда ты уедешь в трехнедельный загул по заказам? А теперь, получается, никто и не уедет, потому что сердце — оно, знаете, не железное, даже если в тридцать семь кажешься себе молодым и веришь, что успеешь все когда-нибудь потом, после дедлайна, после релиза, после того, как допишешь этот чертов код для стартапа, который делает нейросеть для распознавания эмоций, ирония, да?

Я успел набрать 911. Успел сказать, что мне плохо. Не успел назвать адрес. Последнее, что я видел, — экран монитора с недописанной строкой кода и свое отражение в темном стекле: щетина, мешки под глазами, усталость. А потом — темнота. Такая, знаете, абсолютная, без снов, без мыслей, без ничего. И вот теперь — это.

Потолок был зеркальным.

Я глядел на него, и оттуда, сверху, на меня смотрела женщина. Растрепанная, бледная, в кружевной сорочке, с платиновыми волосами, разбросанными по подушке. Я моргнул — она моргнула. Я приподнял голову — она приподняла. Я открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика вырвался какой-то сиплый, высокий звук, и тогда я понял: это не она глядит на меня сверху. Это я смотрю на себя снизу. То есть не на себя. На нее. То есть на себя в ней.

Голова раскалывалась. Не так, как с похмелья — там тупая, ноющая боль, накрывающая черепную коробку, будто кто-то натянул на нее шапку на размер меньше. Здесь болело конкретное место, точка за левым ухом, будто туда воткнули раскаленную иглу и забыли вытащить. Я поднял руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами и идеальным маникюром, на котором, правда, лак чуть сколот у указательного, — и коснулся этого места. Пальцы нащупали шрам. Небольшой, сантиметра полтора, ровный, аккуратный, будто хирургический. Забавно: я родился с таким же. Мама говорила — родимое пятно, такое бывает. Врачи в детстве осматривали, пожимали плечами: не беспокоит, ну и ладно. Я привык, забыл. А теперь он здесь, у нее, на том же самом месте, и от этого совпадения внутри все похолодело.

Рядом с кроватью стояла женщина. Я заметил ее не сразу — все внимание было приковано к зеркальному потолку и к тому, что там отражалось. Но теперь она наклонилась ко мне, и я увидел седой локон, выбившийся из строгого пучка, испуганные глаза и стакан воды в чуть заметно дрожащих руках.

— Норма Джин? — голос глухой, с хрипотцой, но не от болезни, а скорее от волнения или, может быть, от многолетней привычки говорить тихо, чтобы не беспокоить. — Ты опять приняла слишком много. Доктор Гринсон предупреждал.

Норма Джин.

Это имя прозвучало как удар током. Норма Джин Бейкер, в замужестве Мортенсон, известная всему миру как Мэрилин Монро. Актриса. Секс-символ. Женщина, чья жизнь закончилась 4 августа 1962 года в этом самом доме, в этой спальне, на этой кровати, с пузырьком снотворного на тумбочке и телефонной трубкой, снятой с рычага, чтобы никто не мог позвонить и помешать.

— Который час? — спросил я. Голос был чужой. Высокий, с той самой знаменитой хрипотцой, из-за которой мужчины теряли голову, а женщины учились говорить так же, копируя интонацию в спальнях и на вечеринках.

— Половина двенадцатого. Ты проспала почти сутки. Я звонила Гринсону, он сказал ждать.

Половина двенадцатого. Четвертое августа. Шестьдесят второй год. У меня оставалось меньше пяти часов до того момента, как она — то есть я, то есть мы? — должна была умереть. Или, точнее, до того, как история зафиксирует этот факт, обрастет слухами, версиями, конспирологическими теориями, а тело Мэрилин Монро навсегда останется в этой спальне, в этой кружевной сорочке, с этими растрепанными платиновыми волосами.

Я посмотрел на тумбочку. Там стоял пузырек. Нембутал. Рядом еще один. Хлоралгидрат. И третий. Амобарбитал. Целая аптека, коктейль, который через несколько часов окажется в крови, и коронер запишет в заключении: острая интоксикация барбитуратами, вероятно, самоубийство. Или, если верить теориям заговора, убийство. Инсценировка. Устранение неудобной свидетельницы, слишком много знавшей о братьях Кеннеди, о Кубе, о том, что происходит за закрытыми дверями Белого дома.

— Как тебя зовут? — спросил я женщину с седым локоном.

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, который час на Марсе. Недоуменный взгляд. Впрочем, я бы тоже удивилась, если бы пациентка, которую я пасу три года, забыла мое имя.

— Эвелин. Эвелин Харпер. Я три года у тебя работаю, Норма Джин.

Эвелин Харпер. Я перебирал в памяти все, что читал о Мэрилин — а читал я, надо сказать, немало, потому что, когда работаешь фрилансером и сидишь ночами перед монитором, руки сами тянутся к чтиву, а голова — к историям о красивой жизни, которая у других сложилась куда интереснее, чем у тебя. Биографии, мемуары, дневники, расследования. Никакой Эвелин Харпер там не было. Ни в одной книге. Ни в одной статье. Ни в одном документальном фильме.

Значит, книги врут. Или память. Или я.

— Оставь меня, — сказал я. — Пожалуйста.

Она вышла. Бесшумно, как кошка, как призрак, как человек, привыкший не мешать и не задавать лишних вопросов.

Я остался один. В зеркальном потолке — Мэрилин. Без макияжа, с синяками под глазами, с опущенными уголками губ, с выражением лица, которое бывает у людей, когда они уже сдались, когда больше не ждут ничего хорошего, когда единственное, что остается, — лежать и наблюдать, как жизнь утекает сквозь пальцы.

Я глядел на нее. Она глядела на меня.

— Кто ты? — спросил я у отражения.

Молчание. Умная женщина, подумал я. Меньше всего мне сейчас нужен был разговор с зеркалом. Хотя, если подумать, я и так уже разговаривал сам с собой, только голосом Мэрилин Монро, и это было, пожалуй, почище любой шизофрении.

Я сел на кровати — или попытался сесть, потому что тело не слушалось. Оно было другим. Легче, длиннее, с иными центрами тяжести, с другими мышцами, с другой координацией. Я схватился за туалетный столик и опрокинул пузырек с таблетками. Белые гранулы рассыпались по ковру, похожие на крысиный яд, на сахар, на маленькие частички смерти, готовые раствориться в крови и остановить сердце.

Я опустился на колени и начал собирать. Пальцы не слушались. Ногти мешали. Лак скололся еще на двух. Я сгребал таблетки в горсть и думал: вот они, те самые, из-за которых она умрет. Через несколько часов она умрет от этого. Горсть была полная. Я держал в руках смерть Мэрилин Монро и не знал, что с ней делать. Высыпать обратно? Оставить как есть? Смыть в унитаз? Изменить историю? А если нельзя? А если любое изменение приведет к чему-то худшему? А если я вообще не должен здесь находиться, если это ошибка, сбой в матрице, глюк вселенной, и единственное, что от меня требуется, — просто ждать, когда все закончится, и надеяться, что следующая остановка будет ближе к дому?

В кармане халата что-то лежало. Я сунул туда руку и нащупал металлический предмет. Ключ. Латунный, маленький, с выгравированной цифрой «47».

Я не знал, от чего он. Но пальцы сжались сами собой. Не мой жест. Чужой. Привычный. Так сжимают ключ, когда собираются открыть дверь, за которой — тайна. Так сжимают ключ, когда знают, что он важен, что без него нельзя. Я смотрел на ключ, потом на халат, висящий на спинке стула, потом снова на ключ. И принял решение, которое, как оказалось потом, изменило все. Я положил ключ обратно в карман. Пусть останется здесь. Кому-то он еще пригодится.

И продолжил собирать таблетки.

Знаете, что самое странное в ситуации, когда просыпаешься в теле другой женщины, которая к тому же должна умереть через несколько часов? Это не паника. Не ужас. Не желание закричать или разбить зеркало. Это — любопытство. Чистое, почти профессиональное любопытство человека, который всю жизнь копался в чужих историях, читал чужие письма, смотрел чужие фильмы и пытался понять, как устроены люди. И вот теперь у него есть уникальная возможность залезть в шкуру самой знаменитой женщины двадцатого века, и не просто залезть, а увидеть все ее секреты, все тайны, все то, что она прятала от мира за этой знаменитой улыбкой.

Я просидел у зеркала до трех ночи. Щупал лицо, щеки, скулы. Впалые. Она похудела в последние месяцы, это заметно даже на фотографиях, а вживую — особенно. Под глазами синева, которую не скрыть никаким тональником. Родинка над губой — на месте. Шрам за ухом — на месте.

В три часа ночи я наконец встал и начал исследовать комнату. Шкафы, ящики, полки. Флаконы с духами — «Шанель» №5, «Герлен», «Диор». Пузырьки с таблетками, рецепты, записки. И среди всего этого — тетрадь. Обычная общая тетрадь в коленкоровой обложке, выцветшая, с затертыми углами, спрятанная под слоем шелковых платков на дне ящика туалетного столика.

Я открыл ее. На первой странице размашистое «Н.Д.» и дата: 1952.

Дневник. Ее дневник. Личные записи, которые историки ищут десятилетиями, которые стали бы сенсацией, если бы кто-то их нашел. И вот они у меня в руках.

Я открыл наугад.

«Сегодня он сказал, что я особенная. Что во мне есть то, что нужно стране. Я так обрадовалась — думала, про кино. А потом пришел другой человек. В белом халате. Он трогал мою голову. Там, где волосы. Сказал — имплант. Я не знаю этого слова. Но запомнила. Теперь там болит. И иногда я слышу мужской голос. Он говорит странное — про машины, про числа. Я боюсь, что схожу с ума».

Почерк аккуратный, почти школьный, с круглыми «о». Буквы чуть дрожат, будто рука не была уверена, стоит ли писать это все.

Я перевернул страницу.

«1954. Голос стал тише. Я думала, он ушел. Но иногда, перед сном, я слышу его. Он зовет меня по имени. Не Норма Джин — Норма. Никто не зовет меня Норма. Только он».

«1956. Я спросила, кто он. Он ответил: „Я тот, кто тебя видит“. Я спросила: где ты? Он сказал: „Далеко. И близко. Я в тебе“. Я испугалась. Доктор Гринсон говорит, это галлюцинации от стресса. Но галлюцинации не знают того, чего не знаю я. А он знает».

«1959. Сегодня он сказал: „Билл Гейтс украл идею, но Стива Джобса все равно будут помнить“. Я не знаю этих имен. Он говорит, они еще не родились. Как такое может быть?»

«1960. Я спросила, как его зовут. Он молчал долго. Потом сказал: „Джонни“. Я спросила: Джонни — кто? Он ответил: „Я сам не знаю. Я просто голос“. Но я знаю. Он не голос. Он человек. И он там, где я буду после смерти. Я верю в это».

Джонни.

Так звали меня в детстве. Мама звала Джонни. Отец — Алексей, строго, по паспорту. Но для мамы я всегда был Джонни. И для друзей во дворе — Джонни. И для первой девушки, которая говорила, что я похож на героя какого-то старого фильма, только не помнила, какого именно.

Я сидел на полу, прижимая дневник к груди, и чувствовал, как внутри — в самой глубине этого чужого тела — кто-то плачет. Не я. Она. Норма. Та, чье тело я занимал, чьи воспоминания просыпались во мне вместе с этим голосом, чья жизнь текла по моим венам вместе с кровью.

— Джонни, — сказала она.

Это был не мой голос. Точнее, мой, но не мой. Он звучал внутри черепа, где-то за левым ухом, там, где болел шрам. Тихий, почти неслышный, как шелест пленки на старой бобине.

— Ты вернулся.

Мы проговорили до рассвета. Я и голос. Она и я. Норма и Алексей, две души в одном теле, два сознания, разделенные шестьюдесятью годами, но каким-то невероятным образом соединенные сейчас, в этой спальне, в этом доме, в этом времени, которое для нее было настоящим, а для меня — историей.

Она рассказала мне все. О голосе, который слышала с 1952 года. О мужчине по имени Джонатан, который говорил с ней из ниоткуда, из будущего, из прошлого, из параллельной вселенной — она не знала откуда, но знала, что он реален. О том, как он исчез в августе шестьдесят второго, за одиннадцать дней до ее смерти, и как она чувствовала его боль, его смерть, его уход.

— Я умер, — сказал я. — Меня убили.

— Я знаю, — ответила она. — Я чувствовала. Сначала была боль, а потом тишина. Самая страшная тишина в моей жизни. Я звала тебя неделю. Ты не ответил.

— Это был не я. Это был тот, другой. Джонатан.

— Ты — он. И ты — не он. Я не понимаю, как это работает, но чувствую. Ты — его продолжение. Его эхо. Его обещание.

Я молчал. Что я мог сказать женщине, которая ждала голос шестьдесят три года? Которая умерла, так и не дождавшись, и теперь, за несколько часов до смерти, получила ответ?

— Ты знаешь, что будет сегодня? — спросил я.

— Знаю. Я всегда знала. Я видела свою смерть много раз. Во сне, в видениях. Я знала дату, время, даже цвет простыней, на которых умру.

— И ты ничего не сделала?

— А что я могла сделать? Убежать? Они бы нашли. Спрятаться? Они бы выследили. Единственное, что я могла — оставить след. Чтобы кто-нибудь, когда-нибудь узнал правду.

— Кто — они?

— Фонд. Так они себя называют. Люди, которые сделали меня такой. Люди, которые хотят контролировать будущее. Люди, которые убили Джонатана и собираются убить меня.

— Зачем?

— Потому что я вижу. Потому что я знаю. Потому что я опасна.

В восемь утра приехал Гринсон. Я спустилась в гостиную — теперь я уже немного привыкла к этому телу, к этой походке, к этим жестам, — в том же халате. Эвелин хотела помочь одеться, я отказалась. Кому какая разница, в чем умирать.

Гринсон сидел в кресле, нога на ногу. Дорогой пиджак, начищенные ботинки, очки в тонкой золотой оправе. Он глядел на меня с отеческой заботой, за которой угадывалась сталь. Я знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые собираются вас убить, но хотят, чтобы вы думали, будто они о вас заботятся.

— Вы плохо выглядите, Мэрилин. Не спали?

— Думала.

— О чем?

— О жизни. О смерти. О голосах.

Он не дрогнул. Только поправил очки.

— Мы говорили об этом, Мэрилин. Голоса — симптом. Ваш мозг пытается справиться со стрессом. Лекарства помогают вам не слышать их.

— Мои лекарства — барбитураты. Вы знаете, какая доза смертельна, доктор?

Гринсон помолчал. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы создать впечатление, будто он задумался.

— Зачем вы спрашиваете?

— Хочу понять. Это самоубийство или убийство?

Он снял очки, протер их платком. Медленно, выверенно, как хирург перед операцией.

— Мэрилин, я ваш врач. Я хочу вам помочь.

— Тогда скажите правду. Кто поставил мне имплант? Кто такой Джонатан Стоун? Что такое «Проект Альфа»?

Впервые за весь разговор Гринсон изменился в лице. Дрогнули желваки, пальцы сжали подлокотник кресла с такой силой, что костяшки побелели.

— Откуда вы знаете эти имена?

— Я знаю многое, доктор. Я знаю, что 1 августа встречалась с Робертом Кеннеди в «Сэндс». Я знаю, что он сказал: «Ее убьет она сама». Я знаю, что у меня в голове — не лекарство, а антенна. И голос, который я слышу десять лет, — не галлюцинация.

Гринсон глядел на меня долго. Очень долго. Потом медленно, словно через силу, кивнул.

— Я передам. Ждите звонка.

Он ушел, не прощаясь. Я осталась одна в гостиной, среди хрусталя и позолоты, и наблюдала, как утреннее солнце ползет по стене, приближая час, когда все должно было закончиться.

— Он позвонит им, — сказала Норма.

— Знаю.

— Они предложат тебе сделку.

— Знаю.

— Не соглашайся.

— Я не собираюсь.

Я поднялась наверх, к окну. Опустилась на колени. Провела пальцами по паркетинам — нашла щель, сунула ноготь. Доска поддалась с тихим скрипом, будто ее не трогали десятилетиями.

В тайнике лежал конверт. Пожелтевший, с выцветшими чернилами: «Тому, кто меня услышит».

Я вскрыла его дрожащими пальцами.

Внутри был один лист. Бумага пожелтела по краям, но текст читался легко.

«Меня зовут Норма Джин. Те, кто читает это после моей смерти, — знайте: я не была сумасшедшей. Я видела то, чего не должна была видеть. Имплант в моей голове — не лекарство. Это антенна. Я не знаю, кто его поставил. Но знаю, что они боятся правды. Не дайте им спрятать концы в воду.

Голос, который я слышу, зовут Джонни. Он говорит, что придет за мной. Я верю ему. Я всегда верила.

P.S. Шампанское в холодильнике. Выпейте за меня».

Я сидела на полу, сжимая письмо, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Мои — и ее.

— Ты нашла, — шепнула Норма.

— Нашла.

— Я ждала тебя. Все эти годы.

— Я знаю. Прости, что так долго.

— Ты здесь. Это главное.

В полдень позвонил Питер Лоуфорд. Актер, муж Патриции Кеннеди, зять президента. Человек, который организовывал встречи Мэрилин с братьями Кеннеди и, по слухам, знал больше, чем говорил.

— Мэрилин, дорогая, ты в порядке? Я слышал, Гринсон приезжал.

— Я в порядке, Питер.

— Бобби хотел бы поговорить с тобой еще раз. Он волнуется.

— Я тоже волнуюсь, Питер. Я волнуюсь, что умру сегодня ночью.

Пауза. В трубке потрескивало. Лос-анджелесская телефонная связь в начале шестидесятых оставляла желать лучшего, или, может быть, это просто мое воображение дорисовывало драматические эффекты.

— Не говори так, Мэрилин. У тебя депрессия, тебе нужно лечиться.

— Я лечусь, Питер. Барбитуратами. Знаешь, какая доза смертельна?

— Мэрилин...

— Передай Бобби: я хочу увидеть его. Сегодня. До вечера.

— Он занят, у него встреча...

— Тогда пусть встретится со мной на той стороне.

Я повесила трубку. Руки дрожали. Норма внутри меня молчала, но я чувствовала ее присутствие, ее одобрение, ее страх.

Он приехал в четыре.

Роберт Кеннеди. Министр юстиции, брат президента, отец одиннадцати детей. Человек, которого называли самым могущественным в Америке после его брата. В мятом пиджаке, без галстука, с красными от недосыпа глазами и с выражением лица, которое бывает у людей, когда они понимают, что ситуация выходит из-под контроля.

Он не стал садиться. Подошел к окну, заложил руки за спину.

— Ты не должна была звонить Лоуфорду.

— Я должна была.

— Ты подвергаешь опасности себя и других.

— Себя — уже нет. До моей смерти осталось меньше двенадцати часов.

Он резко обернулся. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с ужасом.

— Что ты несешь?

— Правду, Бобби. Вы убьете меня сегодня. Гринсон пришлет лекарство, я приму его, и утром меня найдут мертвой. Официальная версия — самоубийство. Неофициальная — вы просто заткнете рот женщине, которая слишком много знает.

Кеннеди глядел на меня. Лицо его было белым как мел. Я видел, как под кожей ходят желваки, как дергается веко, как пальцы, сжатые в кулаки, дрожат.

— Ты не Мэрилин, — сказал он наконец. — Кто ты?

— Я та, кого вы убили одиннадцать дней назад. Джонатан Стоун. Инженер проекта «Альфа». Носитель импланта 001.

Он покачнулся. Схватился за подоконник, чтобы не упасть.

— Этого не может быть. Ты мертв. Я видел документы. Я видел фотографии с места аварии. Я видел заключение коронера.

— Вы видели бумаги. А я — видел смерть. Разницу чувствуешь, только когда сам через нее проходишь.

Он молчал долго. Очень долго. Глядел в окно, на пальмы, на синее калифорнийское небо — такое безмятежное, будто смерти не существует, будто все эти игры с властью и контролем ничего не значат перед вечностью.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец.

— Правды. Зачем вы убили ее? Не меня — ее. Она не сделала вам ничего плохого.

— Она любила Джека. — Голос Кеннеди был хриплым, почти неслышным. — Это уже было плохо. А потом она начала говорить лишнее. О Кубе. О Хрущеве. О том, что видит ядерную войну, если мы не отступим.

— Она видела будущее.

— Она была сумасшедшей. Истеричкой, которая путала сны с реальностью. — Он обернулся, и я увидела в его глазах что-то похожее на боль. — Но люди верили ей. Джек верил. Он начал сомневаться, откладывать операцию, искать пути к переговорам. А у нас не было времени на переговоры.

— И вы убили ее, чтобы остановить Джека?

— Мы убили ее, чтобы спасти страну. — Он произнес это спокойно. Рационально. Будто объяснял налоговую реформу или военную стратегию. — Ты сам инженер. Ты должен понимать: иногда нужно пожертвовать деталью, чтобы спасти механизм.

Я глядел на него и не верил. Не в то, что он говорит, — в то, как он это говорит. Без эмоций, без сожаления, без тени сомнения. Для него она была не человеком, не женщиной, которую он знал, не любовницей его брата. Она была деталью. Винтиком. Помехой.

— Убирайся, — сказал я. — Убирайся из моего дома и никогда не возвращайся.

Кеннеди пошел к двери. На пороге остановился.

— Джонатан, — сказал он. — Если ты действительно вернулся с того света — беги. Фонд не прощает воскресших.

Он ушел. Дверь захлопнулась. Я остался один.

— Ты не должен был, — сказала Норма.

— Должен.

— Он теперь охотится за тобой.

— Он охотился за мной шестьдесят три года. Еще немного — не проблема.

— Ты смеешься. А мне страшно.

— Мне тоже. Но бояться — не значит отступать.

В одиннадцать вечера зазвонил телефон. Я сидела в спальне, полностью одетая, причесанная, с идеальным макияжем. Если мне суждено умереть сегодня, я хотела выглядеть достойно. Не ради них. Ради себя. Ради Нормы. Ради той, кого я носила в себе и кто ждал меня шестьдесят три года.

— Мисс Монро. — Голос в трубке ровный, синтезированный, без возраста и эмоций. — Мы получили ваше сообщение.

— Кто вы?

— Это не важно. Вы — не ошибка природы. Вы — эксперимент. Самый удачный. Ваш мозг, усиленный имплантом, способен улавливать эманации времени. Мы учили вас контролировать это. Но вы сломались. Начали принимать это за болезнь.

— Вы сделали меня такой.

— Мы дали вам дар. А вы растратили его на постель президента и дешевые комедии. — Голос стал жестче, металлическим. — Но мы готовы дать второй шанс. Завтра утром за вами приедет машина. Вы пройдете курс лечения. И все вернется.

— А если я откажусь?

Пауза. В трубке потрескивало.

— В вашем доме много таблеток, мисс Монро. Очень много. Несчастный случай — это так просто.

Я посмотрела на пузырек с нембуталом, стоящий на тумбочке. Белые гранулы внутри казались безобидными, почти красивыми, как сахар, как снег, как что-то, от чего невозможно умереть.

— Я подумаю, — сказала я и повесила трубку.

— Ты не поедешь, — сказала Норма.

— Нет.

— Ты примешь таблетки?

— Нет. — Я взяла пузырек, высыпала содержимое в ладонь. Белые гранулы лежали на моей ладони, холодные и безмолвные. — Я не буду делать за них их работу.

Я высыпала таблетки в унитаз и смыла воду.

— Что теперь?

— Теперь мы напишем правду. Всю. И оставим там, где ее найдут.

— Где?

Я посмотрела на окно. На паркет. На щель между досками, откуда я достала письмо Нормы.

— Там же, где ты оставила письмо. Тайник должен передаваться по наследству.

Я взяла чистый лист. Села за стол. Ручка в руке — ее руке — дрожала, но я заставила себя писать четко и разборчиво.

«4 августа 1962 года. Меня зовут Алексей Стоун. Я из 2024 года. Или из 1987-го. Или из 1952-го. Я уже не знаю, кто я. Знаю только, что шестьдесят три года назад человек по имени Джонатан Стоун любил женщину по имени Норма Джин. Его убили за это. Ее убили за это. Но они оставили след.

Я — этот след. Я не знаю, душа я, копия или просто ошибка системы. Я знаю только, что слышу ее голос. И она ждала меня шестьдесят три года.

Не дайте им украсть ее снова. Не дайте им превратить ее в товар. Она не товар. Она — человек. Она — Норма. И она заслуживает покоя».

Я сложила лист вчетверо. Опустила в тайник, рядом с ее письмом. Закрыла крышку.

Легла на кровать.

— Я вернусь, — сказала я вслух. — Обещаю.

— Я буду ждать, — ответила Норма.

Я закрыла глаза.

В темноте поплыли огни. Сначала Лос-Анджелеса, потом — что-то другое. Экран монитора. Код. Запах кофе и остывшей пиццы. Свои руки. Мужские. Коротко остриженные ногти. Без лака.

Я открыл глаза.

Серверная. Ночь. Три монитора, на одном — недописанный скрипт. На коленях — раскрытая книга по истории Голливуда, зачитанная до дыр на странице с фотографией.

Я провел рукой по лицу. Своему. Щетина колет ладонь.

На столе, под клавиатурой, лежала фотография. Мэрилин Монро, 1962 год. Я купил ее на аукционе месяц назад. Сам не знаю зачем. Просто щелкнуло что-то в груди, и я нажал «купить».

Я перевернул фото.

На обороте — выцветшие чернила, женский почерк с круглыми «о»:

«Выпей за меня».

Я встал. Налил виски. Поднес стакан к губам — и замер.

За левым ухом, там, где начинается линия роста волос, зудело. Я провел пальцем.

Тонкий, едва заметный шрам.

Я родился с ним. Мама говорила — родимое пятно, такое бывает. Врачи в детстве осматривали, пожимали плечами: «Не беспокоит? Ну и ладно». Я привык. Забыл.

Я опустил стакан, не выпив.

Посмотрел на фотографию. На шрам за ухом Мэрилин — такой же, как у меня. На том же месте.

— Твою ж мать, — сказал я вслух.

В комнате пахло «Шанелью» №5. Откуда? Я никогда не держал духов в доме.

Я подошел к окну. Ночь. Сан-Хосе. Парковка. Ничего необычного.

Но внутри меня что-то изменилось. Где-то в глубине, за грудиной, пульсировало тепло. Чужое, но знакомое. И голос — тихий, едва слышный, как шелест пленки на старой бобине:

— Джонни. Ты обещал.

Я замер.

— Норма? — спросил я в пустоту.

Тишина. Но тепло осталось.

Я посмотрел на фотографию. На выцветшие чернила. На дату — 1962 год. На шрам, который был у нее и у меня.

И вдруг меня осенило. Это не просто совпадение. Это не просто сон. Это — связь. Канал, который не разорвался, когда я вернулся. Имплант, который работал в ней, работал во мне. И она — Норма — была здесь, внутри, все это время. Ждала.

— Что мне делать? — спросил я.

Ответа не было. Но я знал, что делать. Я должен был вернуться. Туда, где все началось. В клинику в Малибу. В кабинет 47. К ключу, который я оставил в кармане ее халата и который, по какой-то невероятной случайности, должен был сохраниться.

Я посмотрел на часы. 3:47 ночи.

У меня было меньше пяти часов до рассвета.

И меньше пяти часов до того, как Фонд поймет, что я не просто вернулся, а знаю правду.

Я налил еще виски. Выпил залпом. Посмотрел на фотографию.

— Я вернусь, — сказал я. — Обещаю.

Тепло в груди стало горячее.

— Я буду ждать, — ответил голос.

И я вышел из квартиры в ночь, не зная, что ждет меня впереди, но зная одно: я не один. Никогда не был один. И никогда не буду.

Но если бы я знал тогда, в ту ночь, когда выбежал из квартиры с фотографией в кармане и запахом «Шанели» в ноздрях, что ждет меня впереди, — я бы, наверное, вернулся и лег спать. Потому что то, что я обнаружил в клинике в Малибу, перевернуло все, что я знал о себе, о ней, о мире, о времени и о той организации, которую называли Фондом.

Но об этом — во второй главе.

А пока — ночь. Сан-Хосе. Машина, несущаяся по пустому шоссе в сторону Лос-Анджелеса. И голос в голове, который говорит: «Не останавливайся. Мы почти дома».

Только вот дома ли?

Глава 2. Тайник

МЭРИЛИН

Глава вторая: ТАЙНИК

Шоссе в три часа ночи — это отдельный вид медитации, доступный только тем, кому не спится, или тем, кто бежит от себя, или тем, кто, как я, только что обнаружил, что его жизнь — не его жизнь, а чья-то чужая, давно законченная история, в которую его каким-то чудом занесло. Я несся по пустому асфальту, фары выхватывали из темноты куски разметки, придорожные столбы, редкие заправки с неоновыми вывесками, и казалось, что весь мир вымер, а я — последний человек на земле, которому выпала странная миссия: разобраться в том, что случилось с женщиной, умершей за шестьдесят три года до моего рождения.

— Не гони так, — сказала Норма. Голос ее звучал в голове, но я уже привык к этому присутствию, к этому теплу где-то за левым ухом, рядом с проклятым шрамом. — Разобьешься — и ничего не узнаешь.

— А ты можешь разбиться? — усмехнулся я. — Ты же голос. Тебе-то что?

— Я чувствую, как ты чувствуешь. Если тебе будет больно, мне тоже будет больно. Мы теперь одно целое, Джонни. Ты еще не понял?

Я сбавил скорость. Не потому что испугался за нее, а потому что задумался: а что она вообще такое? Личность, сохраненная имплантом? Программа, имитирующая человеческое сознание? Душа, застрявшая между мирами? Или просто плод моего воображения, который поможет мне не сойти с ума в этой абсурдной ситуации? Ответы лежали там, впереди, в заброшенной клинике на обрыве в Малибу. Я надеялся, что они вообще существуют.

Дорога заняла почти шесть часов. Я въехал в предместья Лос-Анджелеса, когда небо только начинало сереть, а потом свернул на прибрежное шоссе и поехал вдоль океана, который в этот ранний час казался бесконечной свинцовой плитой, уходящей в никуда. Клиника стояла на обрыве, вросшая в землю по самые окна, — трехэтажное здание из серого камня, с выбитыми стеклами и проржавевшей пожарной лестницей, которая когда-то вела на крышу, а теперь болталась, готовая рухнуть от первого порыва ветра.

Я нашел ее по старым фотографиям в интернете — когда-то здесь лечили звезд от депрессии, алкоголизма, нервных срывов, а в пятидесятых здесь располагалась лаборатория, где ставили опыты на людях, только тогда это называлось красивыми словами: «нейрофизиологические исследования», «терапия электросудорожным методом», «экспериментальная психиатрия». Теперь тут лечились только крысы и пауки, да еще ветер гулял по пустым коридорам, разнося запах плесени и птичьего помета.

Я припарковал машину в кустах олеандра, чтобы не светиться на дороге, и пошел к черному ходу. Дверь висела на одной петле, проржавевшей до состояния трухи. Я толкнул ее плечом — она поддалась с протяжным стоном, будто жаловалась на жизнь, на людей, на то, что ее оставили здесь гнить.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Я включил фонарик на телефоне — луч выхватил облупившуюся краску, кафельный пол, каталку, привязанную к батарее ржавой проволокой. Пахло формальдегидом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего начинало подташнивать. Я пошел по коридору, стараясь дышать неглубоко, и каждый шаг отдавался эхом, будто я шел по гигантскому барабану.

— Здесь есть кто-нибудь? — спросила Норма. Голос ее был напряжен, как струна.

— Только мы.

— Нет. Я чувствую. Кого-то еще.

Я замер. Прислушался. Тишина. Только ветер гуляет в разбитых окнах да где-то далеко капает вода — мерно, ритмично, будто метроном отсчитывает время, оставшееся до чего-то страшного.

— Тебе кажется, — сказал я, но уверенности в голосе не было.

— Может быть.

Я пошел дальше. Лестница в подвал. Ступени скрипели под ногами, будто предупреждали: не ходи, плохо кончишь, возвращайся, пока не поздно. Но я уже не мог остановиться. Слишком много вопросов. Слишком много тайн. Слишком много надежды, что где-то здесь, в этом забытом богом месте, я найду ответы.

Подвал. Длинный коридор, облицованный белой плиткой, местами отвалившейся, обнажившей черные дыры в стенах. Двери с номерами. 41, 42, 43... Я считал шаги. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

47.

Дверь была металлическая, современная — явно врезали позже, году в восьмидесятом, когда здесь уже никого не лечили, а просто использовали под склад или еще что-то. Я достал ключ — тот самый, латунный, с выгравированной цифрой, который с того самого первого визита лежал в кармане моей куртки. Сам не знаю, зачем я его носил. Наверное, надеялся, что он еще пригодится. Он блеснул в луче фонарика, будто улыбнулся мне, старому знакомому.

— Ну, давай, — шепнула Норма. В голосе ее слышалось что-то похожее на молитву.

Я вставил ключ в замок. Повернул. Щелчок. Дверь открылась.

За ней была не комната. За ней был провал.

Я стоял на пороге и смотрел в темноту, которая не кончалась. Луч фонарика упирался в пустоту, не находя стен. Я сделал шаг вперед — и пол подо мной исчез.

Я очнулся на холодном бетонном полу. Голова раскалывалась, перед глазами плыли разноцветные круги, во рту было сухо, будто я неделю не пил. Рядом валялся телефон с разбитым экраном, но фонарик чудом еще горел, отбрасывая дрожащий свет на ржавые трубы и толстые электрические кабели, опутывавшие стены.

— Ты жив? — спросила Норма. Голос был встревоженный, почти панический.

— Кажется, — прохрипел я.

Я сел, пощупал голову. Шишка на затылке размером с куриное яйцо, пальцы липкие от крови. Но руки-ноги целы, и это уже хорошо. Огляделся. Я упал в какой-то технический колодец — узкое пространство между этажами, забитое трубами, проводами, строительным мусором. Вверху, метрах в трех, чернел проем, из которого я свалился, — дверь, оказавшаяся ловушкой. Лестница, ведущая наверх, была ржавой, но на вид крепкой.

— Там, — сказала Норма.

— Где?

— Смотри.

Я повернул голову. В углу, за грудой какого-то хлама, виднелась еще одна дверь. Маленькая, деревянная, обитая жестью, почти невидимая в темноте. На двери — номер. 47.

— Это какой-то сюр, — сказал я. — Мы уже открыли дверь с этим номером.

— Открыли не ту. Та была приманкой. А эта — настоящая.

Я поднялся, подошел к двери. Тот же ключ. Та же цифра. Тот же замок. Я вставил ключ, повернул. Дверь открылась с тихим скрипом, будто ее не трогали десятилетиями.

За ней была комната. Небольшая, квадратная, с бетонными стенами, без окон. Посередине стоял стол, на столе — старый компьютер с монитором на электронно-лучевой трубке, клавиатурой, пожелтевшей от времени, и системным блоком размером с чемодан. Рядом с компьютером — два предмета.

Первый — конверт. Обычный почтовый конверт, пожелтевший, с выцветшими чернилами. На нем знакомым почерком, тем же, что и в дневнике Нормы, было написано: «Для Нормы. Если ты это читаешь — значит, я уже мертв».

Второй — маленький пластиковый контейнер, похожий на те, в каких хранят анализы в лабораториях. На крышке наклейка с датой: 12.03.1952.

Я открыл контейнер дрожащими пальцами. Внутри — несколько светлых волос, перевязанных тонкой шелковой нитью. Они переливались в луче фонарика — золотистые, живые, будто их отрезали вчера.

— Это... — начала Норма и замолчала.

— Твои волосы, — закончил я. — Джонатан сохранил их. Все эти годы.

Я закрыл контейнер, сунул в карман куртки. Взял конверт. Распечатал. Внутри был один лист, исписанный мелким, аккуратным почерком — тем же, что в дневнике, тем же, что на конверте. Бумага пожелтела, но текст читался легко, будто написан вчера.

«Норма, любовь моя.

Если ты это читаешь — значит, я мертв, а ты нашла тайник. Я знал, что ты найдешь. Ты всегда находила то, что я прятал, даже когда я не хотел, чтобы ты находила. Помнишь ту записку в гримерке в пятьдесят третьем? Ты нашла ее через пять минут, хотя я спрятал ее под половицу, и ты потом смеялась и говорила, что я плохо прячу. А я просто хотел, чтобы ты нашла.

Я не знаю, сколько времени пройдет между моей смертью и этим моментом. Может быть, дни. Может быть, годы. Может быть, десятилетия. Я не знаю, как работает время. Я только знаю, что любовь сильнее времени. Я проверил это на себе.

Ты спрашивала, кто я. Я — голос в твоей голове. Я — тот, кто говорит с тобой по ночам, когда ты не можешь уснуть, когда тебе страшно, когда ты чувствуешь себя одной во всем мире. Я — Джонатан Стоун, инженер проекта „Альфа“, человек, который должен был следить за тобой, докладывать о каждом твоем шаге, о каждом слове, о каждом вздохе. А вместо этого полюбил тебя.

Прости меня за эту любовь. Прости, что не сказал раньше. Прости, что не успел. Прости, что оставил тебя одну.

Я оставляю тебе волосы. Твои волосы. Я отрезал их, когда ты спала, в тот вечер, когда мы впервые заговорили по-настоящему — не как объект и наблюдатель, а как мужчина и женщина. Ты не проснулась. Ты улыбалась во сне, и я понял, что пропал. Я храню их все эти годы как самое дорогое, что у меня есть.

Я оставляю тебе правду. В компьютере — все документы проекта „Альфа“. Имена, даты, схемы, протоколы, приказы. Все, что нужно, чтобы уничтожить Фонд. Я не смог сделать это при жизни — они следили за каждым моим шагом, за каждым вздохом, за каждой мыслью. Но теперь, когда меня нет, ты сможешь. Ты должна.

Я оставляю тебе себя. Не в этом письме. В компьютере. Я записал свои голоса — все разговоры, которые мы вели, все слова, которые я говорил тебе в темноте, все признания, на которые не решался при свете дня. Я хочу, чтобы ты знала: я был настоящим. Я не программа, не галлюцинация, не плод твоего воображения. Я — человек, который любил тебя больше жизни.

И если когда-нибудь технологии позволят — а они позволят, я знаю, — верни меня. Или вернись сама. Я буду ждать. Я всегда буду ждать.

Твой Джонни.

P.S. Компьютер включается кодом. Ты знаешь каким. Ты всегда знала».

Я опустил письмо. Руки дрожали. Внутри все перевернулось.

— Норма, — сказал я. — Ты знаешь код?

Молчание. Долгое, тягучее, как патока. Я уже начал бояться, что она исчезла, что это был просто сбой, галлюцинация, игра уставшего мозга. Потом — тихий, почти неслышный голос:

— 12 марта 1952 года. День, когда мы впервые встретились.

Я подошел к компьютеру. Нажал кнопку включения. Экран засветился зеленым, пошли строки загрузки, древняя операционная система, которую не использовали сорок лет, оживала, скрипя и кряхтя, как старик, разбуженный среди ночи.

И — окно входа.

«Введите дату: _»

Я набрал: 12.03.1952.

Экран мигнул. Исчез. И снова загорелся — теперь белым, чистым, как лист бумаги.

И на этом листе начали появляться строки. Тысячи строк. Десятки тысяч. Имена, даты, суммы, коды, адреса, явки, пароли. Документы проекта «Альфа». Полная, исчерпывающая информация о том, как Фонд создавал своих «объектов», как экспериментировал на людях, как убивал тех, кто становился опасен. Фотографии, протоколы вскрытий, отчеты наблюдений, приказы о ликвидации. Все, что нужно, чтобы уничтожить их раз и навсегда.

— Боже мой, — выдохнула Норма. — Это же... это все.

— Да, — сказал я. — Это все.

Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри меня — в самой глубине, где-то рядом с шрамом за ухом — Норма улыбается. Я чувствовал это физически, будто тепло разливается по телу.

— Ты сделал это, Джонни, — сказала она.

— Мы сделали, — ответил я. — Мы.

Я начал копировать файлы на флешку, которую захватил с собой, — старый добрый USB-накопитель на шестьдесят четыре гига, купленный в круглосуточном магазине по дороге. Процесс шел медленно, компьютер древний, но я не мог рисковать и уходить без копии.

— Джонни, — сказала Норма. — Сзади.

Я обернулся. В дверном проеме стоял человек.

Сначала я подумал, что это один из агентов Фонда, и сердце ухнуло в пятки. Но человек не двигался, не целился, не кричал. Он просто стоял и смотрел на меня — старик лет восьмидесяти, сгорбленный, с трясущимися руками и мутными глазами, в которых, однако, теплилась искорка живого ума. Одет он был в дешевый спортивный костюм и старые кроссовки, в руках — никакого оружия.

— Ты нашел, — сказал он. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Я знал, что найдешь.

— Кто вы? — спросил я, не вынимая флешку из порта. Копирование еще шло.

— Меня зовут Сэмюэль Уайт. Я работал здесь. В пятьдесят четвертом — шестьдесят втором. Лаборантом.

Я замер. То самое имя? Но Мария говорила, что он умер...

— Вы... но ваша внучка сказала...

— Мария? — старик горько усмехнулся. — Она правда думает, что я умер. Так было нужно. Фонд охотился за мной. Пришлось инсценировать смерть, сменить имя, исчезнуть. Мария не знает правды. Для нее я мертв. Так безопаснее.

— Вы знаете, кто я?

— Знаю. Ты — Алексей. Или Джонатан. Я не знаю, как тебя называть. Я знаю только, что ты должен был прийти. Джонатан оставил письмо. Для тебя. Для того, кто придет после.

Он сделал шаг вперед, и я увидел, что в руке у него старый конверт, точно такой же, как тот, что я только прочитал, только адресованный по-другому: «Тому, кто найдет этот тайник после меня».

— Он знал, — продолжал Уайт. — Он все знал. Знал, что его убьют. Знал, что тебя создадут. Знал, что ты придешь. Он просил меня передать тебе это, если я доживу. Я дожил.

— Откуда вы знали, что я здесь?

— Я следил за клиникой все эти годы. Раз в месяц приезжал, проверял. А сегодня увидел свет в окне. Понял: пришел.

Флешка пискнула — копирование завершилось. Я выдернул ее, сунул в карман. Вместе с ней в карман отправился и конверт от Уайта. Повернулся к старику.

— Зачем вы помогаете?

— Потому что я должен. Потому что я один из тех, кто ставил на ней опыты. Потому что я не сказал ни слова, когда ее убили. Потому что я хочу умереть с чистой совестью.

— Они здесь, — сказала Норма.

И в ту же секунду наверху загрохотали шаги. Много шагов. Тяжелых, быстрых, уверенных.

— Фонд, — прошептал Уайт. — Они тоже следили. За мной. Или за тобой. Неважно. Беги.

— Как?

— Здесь есть подземный ход. Выходит к океану, в миле отсюда. Джонатан велел построить на случай, если придется уходить. Иди за мной.

Мы выскочили в коридор. Шаги гремели уже на лестнице. Уайт метнулся к неприметной двери в торце коридора, толкнул ее — за ней открылась темнота, пахнущая сыростью и морем.

— Беги, — сказал он. — Прямо по туннелю, никуда не сворачивай. Через полчаса выйдешь к скалам.

— А вы?

— Я задержу их.

— Вы погибнете.

— Я уже давно мертв, сынок. С того самого дня, как не остановил их. Иди. И помни: ты не один. Таких, как ты, много.

Он сунул мне в руку еще одну флешку — маленькую, черную, ничем не примечательную.

— Здесь список. Всех, кто выжил. И тех, кто еще может быть жив. Твой отец... он тоже там.

— Мой отец? — я опешил. — Он умер. Давно.

— Твой приемный отец. А настоящий... найдешь. В Аризоне. Под именем Джозеф Уокер.

Шаги уже гремели в коридоре. Уайт толкнул меня в туннель и захлопнул дверь. Я побежал.

Сзади раздались крики, выстрелы, потом тишина.

Я бежал, спотыкаясь в темноте, светя разбитым телефоном, который чудом еще работал. Туннель тянулся бесконечно, стены были мокрые, скользкие, пахло йодом и гниющими водорослями. Норма молчала, но я чувствовал ее присутствие — тепло в груди, легкое давление в висках, будто она держала меня за руку.

Через полчаса я увидел свет. Выбрался наружу — в узкую расщелину между скалами, в двух метрах над бушующим океаном. Волны разбивались о камни, обдавая меня солеными брызгами. Я забрался выше, на тропу, идущую вдоль берега, и только тогда позволил себе остановиться и перевести дух.

Сел на камень, достал флешки. Одну — с данными проекта, другую — со списком. Вставил в телефон ту, что со списком, открыл файл.

Экран на секунду мигнул, и я почувствовал легкий разряд в виске — будто что-то включилось, активировалось. Норма вздрогнула внутри меня.

— Джонни, — сказала она. — Что это?

— Не знаю. Но, кажется, эта флешка не просто список.

Я просмотрел файлы. Длинный перечень имен. Даты рождения, даты смерти, места захоронения, адреса. Многие уже умерли, но некоторые — живы. И среди них — имя, которое заставило мое сердце остановиться.

Уокер, Джозеф. 1925 года рождения. Аризона, Прескотт, дом престарелых «Сосновая роща». Примечание: оригинальный участник проекта, носитель импланта 002. Выжил. Наблюдается.

002. Значит, был и 001. Джонатан. А теперь я — его клон. И этот человек, Джозеф Уокер, — он кто? Мой настоящий отец? Или просто еще один объект?

— Норма, — сказал я. — Ты знала?

Молчание.

— Норма?

Тишина. Впервые за все время — абсолютная, мертвая тишина. Ни тепла, ни давления, ни голоса.

— Норма!

Я крикнул в пустоту, и эхо разнеслось над океаном. Ничего.

Она исчезла.

Я сидел на камне, сжимая флешки, и смотрел на волны. Внутри было пусто. Холодно. Одиноко.

А потом — тихо, едва слышно, как шелест пленки на старой бобине:

— Джонни.

Я вздрогнул.

— Норма? Ты здесь?

— Я... я не знаю. Что-то случилось. Я слышу... другой голос.

— Какой другой голос?

— Тот, который не должен существовать. Голос... самого Джонатана. Он на флешке. Его запись... но она живая. Она активировалась.

Я замер. Этого не могло быть. Джонатан умер в шестьдесят втором. Его тело кремировали. Но если он оставил не просто записи, а что-то большее...

— Он зовет меня, — прошептала Норма. — Он говорит... говорит, что ждал. Все эти годы. И что мы должны найти его.

— Где?

— Я не знаю. Но он говорит... он говорит, что там, где ты найдешь своего отца, найдешь и его.

Я посмотрел на флешку в руке. На адрес в Аризоне.

— Значит, едем в Аризону.

— Значит, едем.

Я поднялся, отряхнулся и пошел вдоль берега к тому месту, где оставил машину. В голове крутилась одна мысль: что, если Джонатан Стоун не просто оставил записи? Что, если он тоже стал цифровым призраком, как Норма, и ждет, когда его найдут? И что, если их можно соединить?

И еще одна мысль, пострашнее: а что, если я не единственный клон? Что, если таких, как я, много? И что, если Фонд знает об этом и охотится за нами?

Ответы были там, в Аризоне. Я надеялся, что они вообще существуют.

И что я доживу до того момента, когда смогу их найти.

Глава 3. Чужая кровь

МЭРИЛИН

Глава третья: ЧУЖАЯ КРОВЬ

Дорога из Малибу в Аризону — это восемь часов чистого ада, когда ты сидишь за рулем разбитой машины, голова гудит после падения, в кармане две флешки с информацией, способной уничтожить полмира, а в голове — женщина, которая только что обнаружила, что её мертвый любовник, возможно, всё ещё существует где-то в цифровом пространстве. Я гнал по пустынному шоссе, мимо кактусов и придорожных мотелей с неоновыми вывесками, и пытался уложить в голове то, что случилось за последние сутки. Смерть Уайта, тайник Джонатана, его письмо, волосы Нормы, список выживших, имя человека, который называет себя моим настоящим отцом. Слишком много для одного дня. Слишком много для человека, который еще месяц назад думал, что его главная проблема — это ипотека и отсутствие кота.

Норма молчала почти час после того, как мы выбрались из туннеля. Я чувствовал её присутствие — тепло в груди никуда не делось, — но голоса не было. Будто она ушла в себя, переваривая новость о Джонатане. Я не мешал. Мне и самому нужно было переварить слишком многое. Где-то на периферии сознания, в самой глубине, я слышал слабое эхо — другой голос, далекий и призрачный. Голос Джонатана, активировавшийся с флешки. Он молчал, но присутствие его чувствовалось, как чувствуется дыхание спящего в темной комнате.

Сэмюэль Уайт. Живой. Инсценировал смерть, чтобы скрыться от Фонда. Внучка Мария думает, что он мертв, а он всё это время где-то прятался, ждал, когда появится человек с ключом и шрамом. Сколько лет он ждал? Десять? Двадцать? Сорок? И дождался. Ценой своей жизни, судя по выстрелам, которые я слышал, выбираясь из туннеля.

— Он мертв, — сказала Норма наконец. Голос был тихий, усталый. — Я чувствую.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую. Как тогда, с Джонатаном. Тишина. Когда он умер, я тоже почувствовала тишину. Такую же. Абсолютную. Будто часть мира просто исчезла.

Я сжал руль. Ещё одна смерть на моем счету. Ещё один человек, который отдал жизнь, чтобы я мог бежать. За что? За правду? За то, чтобы какой-то клон из двадцать первого века узнал, кто его настоящий отец?

— Не вини себя, — сказала Норма. — Он сам выбрал. Он ждал этого шанса шестьдесят лет. Шестьдесят лет он носил в себе эту вину, эту боль, это желание искупить. Ты дал ему возможность. Ты дал ему смысл.

— Легко говорить.

— Нелегко. Но я знаю, о чем говорю. Я тоже ждала. Шестьдесят три года я ждала голоса, который вернется. И ты вернулся. Не тот, кого я ждала, но тот, кто мне был нужен. Судьба странная штука, Джонни. Она дает нам не то, что мы хотим, а то, что нам действительно необходимо.

Я промолчал. Что тут скажешь? Когда призрак учит тебя смирению, это, наверное, знак, что пора перестать ныть и просто делать дело.

К вечеру я пересек границу Аризоны. Пейзаж изменился — вместо зелени и холмов пошли красные скалы, кактусы сагуаро, выцветшее небо, которое к закату налилось кроваво-оранжевым. Я остановился на заправке, заправил бак, купил кофе и бутерброд, который не лез в горло. В туалете привел себя в порядок — умылся, причесался, заклеил пластырем рассеченную бровь. В зеркале на меня смотрел уставший мужик за сорок с красными глазами и трехдневной щетиной. Ничего героического. Обычный неудачник, который вляпался в историю, слишком большую для него.

— Ты не неудачник, — сказала Норма.

— Ты читаешь мои мысли?

— Твои эмоции. Ты сейчас думал о себе плохо. Не надо. Ты прошел через такое, через что мало кто прошел. Ты не сломался. Ты идешь дальше. Это и есть сила.

— Ладно, мамочка.

Она фыркнула — я впервые слышал от неё что-то похожее на смех. Это было странно и удивительно. Призрак, который смеется. Женщина, которую убили шестьдесят лет назад, сидит в моей голове и пытается меня подбодрить. Абсурд.

— Едем, — сказал я. — Найдем твоего Джозефа Уокера.

«Сосновая роща» оказалась не домом престарелых в привычном понимании, а скорее закрытым пансионатом для богатых стариков, которые хотят дожить свой век в комфорте, подальше от родственников, жаждущих наследства. Территория обнесена высоким забором, везде камеры, на въезде шлагбаум и будка с охранником. Место напоминало санаторий для партийной элиты из старых советских фильмов — тихо, спокойно, стерильно, но с ощущением, что за каждым кустом следит чей-то недремлющий глаз.

Я припарковался на стоянке для посетителей, подошел к будке. Охранник — молодой парень с нашивкой частного охранного агентства и скучающим выражением лица — лениво пролистал журнал.

— Я к Джозефу Уокеру.

— Вы родственник?

— Сын.

— В списке нет.

— Мы давно не общались. Он не знал, что я приеду. Сюрприз.

Охранник посмотрел на меня с подозрением. Вид у меня был тот еще — помятый, с пластырем на брови, в куртке, перепачканной грязью из туннеля. Я, наверное, напоминал бомжа, который случайно забрел в элитный район.

— Подождите, я позвоню.

Он ушел в будку, я остался ждать. Сердце колотилось. Вдруг Уокер не захочет видеть? Вдруг это вообще не тот человек? Вдруг Уайт ошибся, и я приехал к какому-то случайному старику, который сейчас вызовет полицию?

— Спокойно, — сказала Норма. — Ты справишься.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я с тобой.

Охранник вернулся через минуту. Лицо его изменилось — теперь в нем было не скучающее безразличие, а уважение, смешанное с любопытством.

— Проходите. Корпус Б, второй этаж, комната 214. Вас ждут.

Шлагбаум поднялся. Я пошел по аккуратной дорожке мимо подстриженных газонов и скамеек, на которых дремали старики в пледах. Кто-то читал газету, кто-то кормил птиц, кто-то просто смотрел в никуда, дожидаясь конца. Я поймал себя на мысли, что, возможно, Джозеф Уокер — один из них. Просто старик, который ждет.

Корпус Б оказался трехэтажным зданием из светлого кирпича с кондиционерами под каждым окном. Второй этаж, комната 214. Я постучал.

— Войдите, — раздался старческий, но твердый голос. В нем чувствовалась сила, несмотря на возраст. Голос человека, который привык командовать, а не подчиняться.

Я открыл дверь.

Комната оказалась небольшой, но уютной — кровать, кресло, телевизор, книжный шкаф, забитый старыми книгами в кожаных переплетах. На стене — репродукция Ван Гога, на подоконнике — цветы в горшках. У окна, в кресле-качалке, сидел старик. Лет под девяносто, лысый, с глубокими морщинами на лице и руками, испещренными старческими пятнами. Он был одет в простой, но дорогой халат, на ногах — мягкие тапочки. Но глаза... глаза у него были молодые, живые, цепкие. Они смотрели на меня с таким вниманием, будто сканировали каждую клетку, каждую эмоцию, каждую мысль.

— Здравствуй, сынок, — сказал он. — Я ждал тебя.

Я замер на пороге.

— Вы... вы знали, что я приду?

— Знал. С того самого дня, как Сэмюэль сказал мне, что Джонатан оставил тайник. Я знал, что рано или поздно кто-то его найдет. Вопрос был только в том, кто именно.

— Сэмюэль Уайт мертв, — сказал я. — Его убили сегодня. В клинике. Он помог мне бежать, и они...

Старик кивнул, будто ожидал этого. В его глазах мелькнула тень боли, но он быстро справился с собой.

— Он был хорошим человеком. Лучшим из нас. Он долго ждал возможности искупить свою вину. Я надеялся, что он доживет до этого дня, но... — он вздохнул. — Садись. Разговор будет долгим. И нелегким.

Я сел на стул напротив него. Норма молчала, но я чувствовал её напряжение — оно передавалось мне, как ток по проводам. Где-то в глубине снова шевельнулся тот другой голос, голос Джонатана, но тут же затих, будто прислушиваясь.

— Как тебя зовут? — спросил старик.

— Алексей. Алексей Стоун.

— Стоун? — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Приемные родители дали тебе фамилию Джонатана? Ирония судьбы. Или закономерность. Ты знаешь, кто ты?

— Клон. Джонатана Стоуна. Проект «Феникс», 1987 год.

— Это ты знаешь. А знаешь ли ты, откуда взялся биоматериал для твоего создания?

— Из тканей Джонатана. Их заморозили после его смерти.

— После его смерти, — повторил старик. — А ты не задумывался, почему для создания клона взяли именно его ткани, а не чьи-то еще? Почему из всех объектов проекта выбрали именно его?

— Потому что он был связан с Нормой. Потому что его имплант был уникален.

— Да. Но не только. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Джонатан был не просто инженером. Он был моим сыном.

Я замер. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни.

— Вашим... сыном?

— Да. Я — Джозеф Уокер. Но настоящее мое имя — Джозеф Стоун. Я работал в Фонде с самого начала, с сорок седьмого года. Был одним из создателей проекта «Альфа». Я отвечал за отбор объектов. И именно я нашел Норму Джин.

— Вы... вы отец Джонатана?

— Был. Пока Фонд не убил его. А потом и меня хотели убить, но я успел сбежать. Инсценировал смерть, сменил имя, спрятался здесь. Ждал.

— Чего ждали?

— Тебя. Или того, кто придет вместо тебя. Джонатан оставил не только тайник. Он оставил послание. Для меня. И для тебя.

Он протянул мне сложенный лист бумаги, пожелтевший от времени, с загнутыми краями. Я развернул его. Тот же почерк, что и в письме Нормы. Тот же, что в дневнике. Ровный, аккуратный, почти каллиграфический — почерк человека, который привык все делать правильно.

«Папа.

Если ты это читаешь — значит, ты жив. И значит, я прав. Фонд не прощает предательства, но иногда можно обмануть смерть. Ты научил меня этому. Ты всегда говорил, что главное — иметь запасной план. У меня их было несколько. Этот — последний.

Я люблю её. Ты знаешь. Ты единственный, кто знал. Я люблю её так, как ты любил маму, и мне плевать, что она объект, а я наблюдатель. Для меня она просто женщина. Самая лучшая женщина на свете. Та, ради которой стоит умереть. И ради которой стоит жить.

Я оставил тайник. В нем всё, что нужно, чтобы уничтожить Фонд. Но этого мало. Нужно не просто уничтожить их — нужно спасти её. Даже после смерти. Потому что она заслуживает жизни. Она заслуживает счастья. Она заслуживает всего, чего они её лишили.

Я знаю, что ты сможешь. Ты всегда мог. Ты единственный, кто разбирается в этом дерьме лучше меня. Ты создал проект «Альфа». Ты знаешь все его слабые места. Ты знаешь, где искать, кого спрашивать, на что давить.

Если когда-нибудь технологии позволят — а они позволят, я знаю, — верни её. И верни меня. Мы должны быть вместе. Даже если для этого придется переписать законы физики. Даже если для этого придется продать душу дьяволу. Я уже продал её Фонду. Выкупить обратно все равно не получится.

Прости меня за всё. За то, что не слушался. За то, что пошел против твоей воли. За то, что влюбился в объект. Но знаешь, папа? Я не жалею. Ни о чем не жалею. Если бы мне дали прожить жизнь заново, я бы сделал то же самое. Снова и снова.

Твой сын, который никогда не переставал тебя любить.

Джонатан».

Я поднял глаза на старика. Он смотрел на меня, и в глазах его стояли слезы. Он не пытался их скрыть, не отводил взгляд. Просто сидел и плакал, глядя на меня — на копию своего погибшего сына.

— Вы знали о нас? — спросил я. — О Норме и Джонатане? О том, что между ними было?

— Знал. И помогал им, чем мог. Прикрывал, отводил подозрения, уничтожал доклады, подделывал отчеты. Я рисковал всем, потому что видел: мой сын счастлив. Впервые в жизни он был по-настоящему счастлив. И я не мог отнять у него это счастье.

— А когда Фонд раскрыл их связь?

— Меня отстранили. Отстранили от всего, над чем я работал двадцать лет. Джонатана убили через неделю. А меня... меня оставили в живых, чтобы я смотрел, как рушится всё, что я создал. Чтобы я мучился чувством вины. Чтобы я каждый день думал: а что, если бы я сделал что-то иначе? Что, если бы я настоял, чтобы он уехал? Что, если бы я спрятал их обоих?

— Но вы сбежали.

— Сбежал. Когда понял, что они и до меня доберутся. Инсценировал смерть, сменил имя, спрятался здесь. И ждал. Ждал, что кто-то придет. Ждал, что правда выплывет наружу. Ждал, что смогу искупить свою вину.

— Искупить? Вы не убивали Джонатана.

— Я создал проект, который его убил. Я нашел Норму, которая стала причиной его гибели. Я молчал, когда их разлучали. Я не защитил своего сына. Какая разница, кто нажал на спусковой крючок? Я тоже убийца.

Он говорил это спокойно, без надрыва, но в каждом слове чувствовалась такая глубина боли, что у меня сжалось сердце.

— Норма, — позвал я мысленно. — Ты слышишь?

— Слышу, — ответила она. Голос её был тихим, почти благоговейным. — Он страдает. Страдает так же, как я. Как Джонатан. Как все мы.

— Он говорит правду?

— Да. Чистую правду. В нем нет лжи. Только боль и надежда.

Я посмотрел на старика. На его морщинистое лицо, на руки, которые когда-то держали младенца Джонатана, на глаза, полные слез.

— Вы знаете, кто я? — спросил я. — Не просто клон. А кто я на самом деле?

— Ты — его продолжение. Его надежда. Его шанс на бессмертие. — Он помолчал. — И ты не просто клон Джонатана. Ты — его сын.

Я опешил.

— Как это? Я же клон...

— Клон, выращенный из клеток Джонатана. Но для создания клона нужна не только ДНК. Нужна яйцеклетка. И они взяли её у женщины. У твоей матери.

— Моя мать умерла. Я её не знал. Приемная мать... она взяла меня из детдома.

— Твоя приемная мать взяла тебя из детдома, потому что настоящая мать не могла тебя воспитывать. Её зовут Элеонора. Она работала в Фонде лаборанткой. Она согласилась стать донором, потому что ей нужны были деньги. Она не знала, что из этого получится ты. И она не знает, что ты существуешь. Но я знаю, где она.

Мир поплыл перед глазами. Слишком много информации. Слишком много правды. Я — не просто клон. Я — сын Джонатана Стоуна и неизвестной женщины, продавшей свою яйцеклетку за деньги. У меня есть настоящая мать. И отец, которого я никогда не знал, но чью ДНК я ношу в каждой клетке своего тела.

— Где она? — спросил я хрипло.

— Не здесь. В Орегоне. В маленьком домике на берегу озера. Я скажу тебе точный адрес, но позже. Сначала ты должен понять главное.

— Что?

— Фонд не просто охотится за тобой. Они охотятся за всеми, кто связан с проектом. За мной, за твоей матерью, за другими клонами. Потому что проект «Феникс» не остановился на тебе. Были и другие.

— Другие клоны?

— Да. Пять. Пять клонов, выращенных из клеток разных объектов проекта «Альфа». Ты — номер три. Номер один погиб при рождении — какие-то осложнения, они тогда еще не умели делать это правильно. Номер два... номер два исчез. Мы не знаем, где он. Жив ли вообще. Номер четыре и пять — они где-то там. Их вырастили позже, в девяностых. Фонд ищет их всех. Чтобы уничтожить.

— Зачем? Зачем им уничтожать собственное творение?

— Потому что в каждом из вас — часть их тайн. Часть правды, которую они пытаются похоронить. Вы — живые доказательства того, что они делали. Вы — свидетели. И пока вы живы, они не могут спать спокойно.

— А если мы объединимся?

— Тогда у вас появится шанс. Небольшой, но шанс. Фонд силен, но он не всесилен. У него есть слабые места. И Джонатан их знал.

— Норма, — сказал я вслух. — Ты слышишь?

— Слышу, — ответила она тихо. — Он говорит правду. Я чувствую это. Каждое слово.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. Как тогда, с Джонатаном. Его отца нельзя обмануть. И он не лжет.

Джозеф смотрел на меня с удивлением, смешанным с восхищением.

— Ты слышишь её? Норму?

— Да. Она в моей голове. С самого первого дня. С того момента, как я купил её фотографию.

— Значит, имплант работает. Джонатан был прав. Он говорил, что даже после смерти связь не прервется. Что любовь сильнее технологий. Сильнее времени. Сильнее смерти. Я не верил. Считал это юношеским романтизмом. А теперь вижу.

— Что мне делать? — спросил я. — Куда идти? С чего начать?

— Ты должен найти остальных. Клонов. И твою мать. Объединить их. Только вместе вы сможете противостоять Фонду. Поодиночке вас перебьют, как куропаток.

— А вы?

— Я останусь здесь. Мне уже недолго осталось. Сердце шалит, да и возраст. Но я помогу, чем смогу. У меня есть контакты, связи, информация. Я передам тебе всё, что сохранил за эти годы.

Он встал с кресла — с трудом, держась за подлокотники, — и подошел к книжному шкафу. Я заметил, что он прихрамывает на левую ногу. Нажал на скрытую пружину — я бы никогда не догадался, что она там есть. Шкаф бесшумно отъехал в сторону, открывая небольшой встроенный сейф. Джозеф набрал код, достал пухлую папку, перевязанную бечевкой.

— Здесь всё. Адреса, имена, пароли. Место, где прячется твоя мать. Данные на других клонов. Схемы лабораторий Фонда. Список их агентов, которых удалось вычислить. И кое-что ещё.

Он протянул мне старую фотографию, пожелтевшую, с загнутыми уголками. На ней были двое — молодой Джонатан, которого я узнал по сходству с собой, и женщина с темными волосами и грустными глазами. Они стояли обнявшись, счастливые, на фоне какого-то парка.

— Это твоя мать, Элеонора. И твой отец. За неделю до его смерти. Последняя их фотография вместе.

Я смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри всё переворачивается. У меня никогда не было семьи. Приемные родители взяли меня из детдома, вырастили, дали образование, но я всегда чувствовал себя чужим. Знал, что не родной. Знал, что где-то есть настоящие родители, которые от меня отказались. А теперь оказывается, что у меня есть настоящие мать и отец. И один из них — гениальный инженер, погибший из-за любви к женщине, голос которой я ношу в голове.

— Норма, — сказал я. — Ты видишь?

— Вижу, — прошептала она. — Он был так похож на тебя. И так не похож.

— Потому что я — копия.

— Ты — продолжение. Это разные вещи. Копия — это бездушный дубликат. А ты живой. Ты чувствуешь. Ты любишь. Ты борешься. Ты — его сын.

Я спрятал фотографию в нагрудный карман куртки, ближе к сердцу. Взял папку.

— Спасибо, — сказал я. — За всё. За правду. За помощь. За то, что сохранили это.

— Не за что, сынок. Иди. И помни: ты не один. Никогда не был один. И никогда не будешь.

Я вышел из комнаты, спустился по лестнице, вышел на улицу. Ночь уже опустилась на Аризону, небо было усыпано звездами, какими их не увидишь в городе — яркими, чистыми, бесконечными. Я стоял посреди аккуратного газона и смотрел на эту бесконечность, пытаясь осознать, что моя жизнь теперь принадлежит не мне.

— Что дальше? — спросила Норма.

— Дальше — искать остальных. И мать.

— А если они не захотят? Если испугаются? Если откажутся?

— Придется убедить. Объяснить, что выбора нет. Что Фонд все равно их найдет, рано или поздно. И что вместе у нас есть шанс.

— Ты веришь в этот шанс?

— Должен верить. Иначе зачем всё это?

Я сел в машину, завел двигатель. В голове крутилась одна мысль: я — не просто клон. Я — сын. И у меня есть миссия. Найти своих. Объединить их. Защитить. И, может быть, отомстить.

Но я еще не знал, что эта миссия приведет меня туда, куда я никогда не хотел попасть. В самое сердце тьмы.

Две недели мы мотались по стране, следуя адресам из папки. Две недели бесконечных дорог, дешевых мотелей, кофе из автоматов и разговоров с Нормой, которая постепенно становилась для меня не просто голосом, а самым близким существом на свете. Где-то на заднем плане, как слабый радиосигнал, иногда пробивался голос Джонатана. Норма говорила, что он «учится говорить», что его копия на флешке была неполной и теперь постепенно активируется, впитывая информацию, как губка.

Первый клон, номер четыре, жил в Техасе, в маленьком городке на границе с Мексикой, где даже полиция появлялась только по вызову. Я нашел его в трейлерном парке, среди ржавых вагончиков и бездомных собак, где он работал механиком в местной мастерской. Его звали Майкл. Ему было около тридцати, он был молчалив, замкнут и с первого взгляда напоминал затравленного зверя, готового бежать при малейшей опасности.

— Убирайся, — сказал он, едва увидев меня. — Я не знаю никаких клонов. Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Знаешь. У тебя такой же шрам за ухом, как у меня. Я видел, как ты коснулся его, когда я подходил.

Он машинально коснулся виска. Жест, который я узнал бы из тысячи.

— Это родимое пятно. С рождения.

— Так мама говорила? Моя тоже так говорила. Врала. Сама не зная правды. Это имплант. И ты это знаешь. Чувствуешь. Каждую ночь, когда засыпаешь, ты чувствуешь что-то странное в голове. Тепло. Или холод. Или чей-то голос.

Он побледнел.

— Откуда ты...

— Потому что у меня то же самое. Потому что я такой же, как ты. Клон. Созданный в лаборатории. Выращенный в пробирке. И у меня тоже есть голос.

Он молчал долго, сверля меня взглядом. Потом жестом пригласил войти в трейлер.

Внутри было бедно, но чисто. Узкая кровать, стол, два стула, старая электроплитка. На стене — фотография женщины с ребенком, выцветшая, в дешевой рамке.

— Моя мать, — сказал Майкл. — Приемная. Умерла пять лет назад. Рак. Я даже не знаю, кто я на самом деле. Откуда взялся. Зачем родился.

— Я знаю. Ты — клон. Из клеток одного из объектов проекта «Альфа». Объект 81. Его звали... — я заглянул в папку, — Уильям Харпер. Он умер в 2003 году. Но его клетки сохранили. И в девяносто первом создали тебя.

Майкл сел на кровать, закрыл лицо руками.

— Я знал. Всегда знал, что со мной что-то не так. Голоса. Я слышал голоса. Особенно по ночам. Думал, схожу с ума. Врачи говорили — шизофрения, пил таблетки, лежал в больницах. А потом голос замолк. Лет десять назад. Я думал, вылечился. А теперь понимаю — он умер. Тот, чей голос я слышал.

— Импланты, — сказал я. — Они связаны с оригиналами. Когда оригинал умирает, голос исчезает.

— А твой?

— Мой еще жив. Норма. Мэрилин Монро. Она со мной. Говорит, советует, помогает. Иногда просто молчит.

— Повезло.

— Не то слово.

Я рассказал ему всё. О Фонде, о проекте, о других клонах, об охоте, об угрозе. Он слушал молча, не перебивая.

— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец.

— Объединиться. Искать других. Защищаться. А может быть, и нападать.

— А если они придут?

— Будем готовы.

Он кивнул. Просто кивнул, без лишних слов.

— Я с тобой. Все равно терять нечего.

Второго клона, номер пять, мы нашли в Неваде, в придорожном казино посреди пустыни, где она работала официанткой. Её звали Линда. Лет сорока, крашеная блондинка с усталыми глазами и натруженными руками. Она оказалась скептиком, но когда я показал документы, фотографии и свой шрам, сдалась.

— Я всегда знала, что со мной что-то не так, — сказала она, разглядывая себя в зеркало заднего вида моей разбитой машины. — Голоса. Я слышала голоса. Особенно в молодости. Думала, схожу с ума. Пила таблетки. Лечилась у психиатров. А теперь понимаю — это был он.

— Кто?

— Тот, из кого меня сделали. Объект 82? Я не помню точно. Но голос был мужской. Спокойный. Он говорил со мной. До самого конца.

— Что случилось?

— Голос замолк. Лет десять назад. Я думала, вылечилась. А теперь понимаю — он умер. По-настоящему.

— Импланты, — сказал я. — Они связаны с оригиналами. Когда оригинал умирает, голос исчезает.

— А твой?

— Мой еще жив. Норма. Она со мной.

— Повезло.

— Не то слово.

Линда тоже согласилась присоединиться. Собрала вещи в старый чемодан, закрыла свою каморку при казино и села в машину без единого вопроса.

— Все равно здесь делать нечего, — сказала она. — А там хоть приключения.

Номер два мы не нашли. Он исчез. Испарился. Никаких следов ни в каких базах данных. Возможно, Фонд уже добрался до него. Возможно, он жив, но прячется так хорошо, что его не найти даже по старым связям Джозефа. Мы оставили ему сообщение через форумы, через людей, через всё, что могли. Будем надеяться, что он откликнется. Если еще жив.

А потом я поехал за матерью.

Она жила в Орегоне, в маленьком домике на берегу озера, среди густого леса, где даже сотовая связь не работала. Джозеф дал точный адрес — лесная дорога, почтовый ящик с номером 7, никаких соседей на мили вокруг. Идеальное место, чтобы прятаться от всего мира.

Я оставил Майкла и Линду в мотеле в ближайшем городке, объяснив, что это личное. Они понимающе кивнули. Норма молчала, но я чувствовал её волнение — оно передавалось мне, как эхо.

Домик оказался старым, но ухоженным, с покосившимся крыльцом и геранью в ящиках. На крыльце, в плетеном кресле, сидела женщина. Лет семидесяти, с седыми волосами, собранными в пучок, и глазами, которые когда-то были такими же, как у меня — серо-голубыми, с искоркой. Она вязала что-то длинное и разноцветное, не поднимая головы.

— Миссис Элеонора? — спросил я, подходя ближе.

Она подняла глаза. И замерла.

Вязание упало на пол. Руки задрожали. Лицо побледнело.

— Боже мой, — прошептала она. — Джонатан?

— Нет. Я — Алексей. Я... ваш сын.

Она медленно поднялась, держась за перила крыльца. Подошла ко мне. Протянула руку и коснулась моего лица — осторожно, будто боялась, что я исчезну.

— Ты похож на него. Как две капли воды. Те же глаза. Тот же разрез губ. Та же масть.

— Я его клон. Меня создали из его клеток. И из вашей яйцеклетки.

— Я знаю. Я всегда знала, что вы существуете. Фонд обещал мне, что вы будете в безопасности. Что вас вырастят хорошие люди. Я думала, вы счастливы.

— Меня отдали в детдом. Потом усыновили. Я не знал правды до недавнего времени.

Она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам, падали на кофту, на руки.

— Прости меня. Прости.

— За что?

— За то, что отдала тебя. За то, что не искала. За то, что боялась. За то, что не была тебе матерью.

— Вы боялись Фонда?

— Они сказали, что убьют меня. И тебя. Если я попытаюсь тебя найти. Сказали, что ты будешь жить нормальной жизнью, если я исчезну. И я исчезла. Спряталась здесь. И ждала.

— Чего ждали?

— Тебя. Или известия о тебе. Джозеф обещал, что если что-то случится, он даст знать. Он сдержал слово.

Я обнял её. Впервые в жизни я обнимал свою настоящую мать. Она была худой, почти невесомой, пахла лекарствами и сухой травой.

— Всё хорошо, — сказал я. — Я здесь. Я жив. И я не один.

— Кто с тобой?

— Другие. Такие же, как я. Клоны. Мы хотим остановить Фонд.

Она отстранилась, посмотрела на меня. В глазах её был ужас.

— Ты не понимаешь. Фонд — это не просто организация. Это система. Она везде. В правительстве, в полиции, в армии, в спецслужбах. Они контролируют всё. Вы не сможете их остановить.

— Сможем. У нас есть правда. У нас есть документы. У нас есть Джозеф. И у нас есть Норма.

— Норма? Мэрилин Монро?

— Да. Она в моей голове. Говорит со мной.

Мать смотрела на меня с ужасом и восхищением, смешанными в равных пропорциях.

— Значит, это правда. Джонатан говорил, что любовь сильнее смерти. Что даже после смерти она будет с ним. Я не верила. Считала это юношеской глупостью. А теперь вижу.

— Поможете нам?

Она кивнула.

— Помогу. Чем смогу. Я уже стара, но память у меня хорошая. Я помню всё. Каждый день, каждую ночь, каждое слово.

Мы проговорили до ночи. Она рассказала о Джонатане, о том, каким он был в молодости — веселым, умным, немного наивным. О том, как они встретились в лаборатории, как он ухаживал за ней, как они полюбили друг друга. О том, как Фонд разрушил их жизнь, заставив её выбрать: он или я. Она выбрала меня. Отдала свою яйцеклетку, подписала кучу бумаг и исчезла. Чтобы я мог жить.

Я слушал и чувствовал, как Норма внутри меня плачет. Тихо, беззвучно, но я чувствовал каждую слезу. И вместе с её плачем, где-то очень далеко, я слышал другой звук — мужской голос, повторяющий её имя. Джонатан тоже плакал. В цифровом пространстве, в своей неполной копии, он тоже чувствовал эту боль.

— Он был хорошим человеком, — сказала мать наконец. — Лучшим из всех, кого я знала.

— Я знаю, — ответил я. — Я чувствую. Через Норму. Через её воспоминания. Через боль, которую она носит в себе.

— Ты любишь её?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я... не знаю. Она часть меня. Я не мыслю себя без неё. Но любовь ли это?

— Любовь, — сказала Норма в моей голове. — Это любовь, Джонни. Просто ты боишься признаться.

Я промолчал.

Утром я уехал. Мать осталась в своем домике — она отказалась ехать со мной, сказала, что будет ждать здесь, если понадобится помощь. Я пообещал вернуться. Или позвонить. Или дать знать.

— Будь осторожен, сынок, — сказала она на прощание. — Они везде.

— Я знаю.

— И береги себя. Ты единственное, что у меня осталось.

Мы обнялись, и я уехал, оставляя в зеркале заднего вида маленький домик на берегу озера, где жила моя мать. Моя настоящая мать.

В мотеле меня ждали Майкл и Линда. И еще один человек.

Сначала я подумал, что это кто-то из местных бродяг — настолько старым и изможденным выглядел этот человек. Передо мной стоял глубокий старик, лет под девяносто, с морщинистым лицом, седыми волосами и руками, которые заметно дрожали. Но глаза... глаза у него были темные, живые, цепкие. Они смотрели на меня с таким напряжением, будто от моего ответа зависела его жизнь.

Я узнал его. Не сразу, потому что возраст изменил его до неузнаваемости, но по этим глазам, по этой застывшей усмешке на тонких губах. Ли Харви Освальд. Человек, которого считали убийцей президента Джона Кеннеди. Человек, которого застрелили через два дня после ареста на глазах у миллионов телезрителей.

— Ты, — выдохнул я.

— Я, — ответил он. Голос его был старческим, с хрипотцой, но в нем чувствовалась та же странная уверенность, что и на старых пленках. — Не бойся. Я здесь, чтобы помочь.

— Ты убил президента. Тебя самого убили через два дня. Я видел это по телевизору. Всю жизнь видел.

— Я был пешкой. Так же, как вы. Фонд приказал — я выполнил. А потом они же меня и убили. Вернее, сделали вид, что убили. Инсценировали. А на самом деле спрятали. До лучших времен. До того момента, когда я снова понадоблюсь.

— Зачем ты здесь?

— Затем, что времена настали. Фонд готовит новую операцию. И мне есть что рассказать. То, что перевернет всё, что вы знаете об истории.

— Как ты меня нашел?

— Меня направил Джозеф. У нас с ним старые связи. Он сказал, что ты здесь и что тебе можно верить. Я следил за тобой от самого Орегона. Ждал подходящего момента.

Он протянул мне папку. Толстую, тяжелую, набитую бумагами. Я открыл её. Документы, фотографии, схемы, приказы. Всё об убийстве Кеннеди. Имена заказчиков, исполнителей, посредников. Даты, места, детали. И на каждой странице — гриф Фонда. Тот же, что на документах проекта «Альфа». Та же эмблема. Те же люди.

— Это доказывает, что они стояли за убийством, — сказал Освальд. — И это только начало. У них есть планы на многих. На Мартина Лютера Кинга, на Роберта Кеннеди, на Мэрилин. На всех, кто мешал. И продолжат мешать.

— Зачем ты отдаешь это мне?

— Потому что я хочу искупить. Потому что мне надоело прятаться. Потому что, когда я увидел, как они убили её, я понял: это уже слишком.

— Её?

— Мэрилин. Я был там. В шестьдесят втором. В Брентвуде. Я видел, как они пришли. Как забрали её. Как инсценировали самоубийство. Я ничего не сделал. Молчал. Как и все.

Норма внутри меня закричала. Впервые я слышал её крик — не голос, а именно крик, полный боли и ужаса, полный шестидесятилетней агонии.

— Ты видел её смерть?

— Видел. И никогда не мог забыть. Поэтому я здесь. Чтобы рассказать правду.

Я смотрел на него и думал: вот он, человек, которого считают главным злодеем двадцатого века. А он говорит, что был пешкой. Что Фонд использовал его, как и многих других. И теперь он здесь, в дешевом мотеле посреди пустыни, старый, больной, пытается искупить вину.

— Норма, — сказал я мысленно. — Что мне делать?

Она молчала долго. Очень долго. Я уже начал бояться, что крик повредил её, что она исчезла. Потом ответила:

— Верь ему. Он говорит правду. Я чувствую. В нем нет лжи. Только боль.

— Ты уверена?

— Да. Я видела смерть. Я знаю, как пахнет страх. В нем нет страха. Есть только желание искупить.

Я посмотрел на Освальда. На его темные глаза, на его застывшую усмешку, на его руки, которые когда-то держали винтовку, а теперь дрожали.

— Хорошо. Я слушаю.

Он рассказал всё. О том, как Фонд завербовал его в конце пятидесятых. Как тренировали, как промывали мозги, как сделали идеальным оружием. Как дали задание убить Кеннеди. Как потом инсценировали его смерть, чтобы замести следы. И как все эти годы он жил в подполье, под чужим именем, меняя города и страны, ожидая, когда понадобится снова.

— Теперь они готовят новый удар, — сказал он. — Я не знаю, кто цель. Но знаю, что это будет скоро. И что в этом замешаны клоны.

— Клоны? — переспросил Майкл, до этого молча сидевший в углу.

— Да. Они хотят использовать вас. Или уничтожить. Смотря что выгоднее. Вы — живое доказательство их экспериментов. И вы — ключ к будущим операциям.

— Зачем мы им?

— Затем, что вы — ключ. К прошлому, к будущему, к правде. Фонд всегда хотел контролировать время. А вы — живое доказательство того, что это возможно. Что можно воскресить прошлое. Что можно создать человека с заданными параметрами. Вы — их самое ценное достижение. И самая большая угроза.

Мы переглянулись. Трое клонов, один бывший убийца и голос мертвой актрисы в моей голове. А где-то в глубине, как отдаленное эхо, звучал еще один голос — Джонатана, который постепенно обретал силу.

— Что будем делать? — спросила Линда.

— Идти до конца, — ответил я. — Найдем Фонд. Уничтожим их. Освободим всех, кого они держат. И расскажем миру правду.

— А если не получится?

— Получится. Должно получиться. У нас нет другого выбора.

Норма внутри меня шепнула:

— Я с тобой, Джонни. Всегда.

Где-то в глубине, как эхо, повторил другой голос:

— И я.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Поехали.

Мы вышли из мотеля в ночь. Впереди была дорога. И неизвестность.

Но теперь я знал: я не один. И никогда не буду один.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ: ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА ОБ УБИЙСТВЕ ДЖОНА КЕННЕДИ

22 ноября 1963 года в 12:30 по местному времени мир изменился. Президент Соединенных Штатов Джон Фицджеральд Кеннеди был смертельно ранен выстрелами во время проезда кортежа через центр Далласа, штат Техас. Его доставили в госпиталь Паркленд, но спасти уже не удалось — пули нанесли повреждения, несовместимые с жизнью. Спустя час двадцать минут полиция задержала подозреваемого — 24-летнего Ли Харви Освальда, сотрудника школьного книгохранилища Texas School Book Depository, из окна которого, по версии следствия, велась стрельба.

Освальд не предстал перед судом. Через два дня, 24 ноября 1963 года, при переводе из полицейского управления в окружную тюрьму он был застрелен владельцем ночного клуба Джеком Руби в прямом эфире национального телевидения. Это убийство породило бесчисленные теории заговора, которые живы до сих пор.

Официальная версия и альтернативные теории.

Созданная президентом Линдоном Джонсоном комиссия Уоррена в 1964 году пришла к выводу, что Освальд действовал в одиночку. Однако этот вывод оспаривался десятилетиями. Среди наиболее популярных версий — причастность ЦРУ, мафии, кубинских властей, советских спецслужб и даже вице-президента Джонсона, которому смерть Кеннеди открыла путь к власти.

Кем был Ли Харви Освальд?

Освальд родился в Новом Орлеане 18 октября 1939 года. Отец умер до его рождения, мать воспитывала детей одна, и семья жила трудно. В 17 лет Освальд поступил в Корпус морской пехоты, где получил специальность оператора радиолокационной станции и прошел подготовку по стрельбе. Сослуживцы называли его «Освальдскович» из-за симпатий к Советскому Союзу.

В 1959 году, после увольнения в запас, Освальд отправился в СССР, заявив о желании стать советским гражданином. Он получил разрешение на жительство, работал токарем на заводе в Минске, женился на беларуске Марине Прусаковой. Но уже через два года разочаровался в советской жизни и в 1962 году вернулся в США с женой и дочерью .

Психологический портрет Освальда, составленный комиссией Уоррена, рисует человека, который «был вечно недоволен окружающим миром» и «искал для себя место в истории — роль "великого человека", который был бы признан в своё время».

В сентябре 1963 года Освальд ездил в Мексику, где посещал советское и кубинское посольства, пытаясь получить визы. Именно эта поездка позже породила множество конспирологических теорий о его связях с иностранными спецслужбами.

Новые данные рассекреченных документов.

В марте 2025 года администрация президента Дональда Трампа рассекретила более 80 тысяч страниц документов, связанных с убийством Кеннеди . Главные выводы исследователей:

1. Подтвердилось, что ЦРУ и ФБР вели пристальное наблюдение за Освальдом задолго до убийства, но не предотвратили его.

2. Согласно данным КГБ, на которые ссылаются рассекреченные документы, советские спецслужбы считали Освальда «абсолютно неконтролируемым» и никогда не использовали его как агента.

3. В документах содержатся сведения о предполагаемом заговоре небольшой группы внутри ЦРУ, но эти данные основаны на неподтвержденных свидетельствах и известны исследователям уже много лет.

Главный вывод остается неизменным: несмотря на все теории заговора, убедительных доказательств того, что убийство было организовано кем-то, кроме одиночки, не найдено. Однако, как заметил историк Дэвид Барретт, «когда происходит политическое убийство, всегда будут споры и альтернативные версии. Документы не изменят этого».

Исследователям предстоят годы анализа новых материалов, но можно сказать точно: тайна убийства Джона Кеннеди продолжит волновать умы еще многие десятилетия.

Глава 4. Тень прошлого

МЭРИЛИН

Глава четвертая: ТЕНЬ ПРОШЛОГО

Мы выехали из мотеля затемно, когда небо над пустыней только начинало сереть, а звезды еще не погасли, и эта предрассветная муть навевала странное чувство — будто мы едем не вперед, а назад, в прошлое, которое нас породило и от которого мы пытались убежать. В машине было тесно до невозможности: Майкл на переднем сиденье, его крупное тело занимало больше места, чем положено, Линда сзади рядом с Освальдом, который забился в угол и всю дорогу молчал, только иногда покашливал старческим, надсадным кашлем, от которого у меня самого начинало першить в горле. Я вел, глядя на бесконечную ленту асфальта, уходящую в никуда, и пытался систематизировать то, что мы знали. Информации было много, но она лежала в голове хаотичным ворохом, не складываясь в единую картину.

Фонд существовал с 1947 года. Создавал объекты с паранормальными способностями. Экспериментировал на людях. Убивал тех, кто становился опасен. Контролировал правительства, спецслужбы, армию. Стоял за убийством Кеннеди. Стоял за смертью Мэрилин. И теперь охотился за нами — пятью клонами, разбросанными по стране, каждый из которых носил в себе голос своего оригинала. Пять клонов, созданных из клеток людей, которых Фонд использовал и уничтожил. Пять живых напоминаний о том, что они делали. Пять смертных приговоров, ожидающих исполнения.

— Куда мы едем? — спросила Линда. Голос у нее был усталый, но в нем чувствовалась решимость, которой я не ожидал от женщины, еще неделю назад разносившей кофе в придорожном казино.

— В Неваду. Есть одно место. Джозеф дал координаты.

— Что там?

— Старая лаборатория Фонда. Закрыли в девяностых. Но по словам Джозефа, там может быть информация о других клонах. И о том, что они задумали.

Освальд зашевелился на заднем сиденье. Я покосился в зеркало заднего вида — его лицо, изрезанное морщинами, казалось маской, за которой скрывалось нечто большее, чем просто старость.

— Я знаю это место, — сказал он хрипло. — Меня туда возили. В шестьдесят четвертом. Промывали мозги. Готовили к новой жизни.

— К какой новой жизни?

— Я должен был стать кем-то другим. Исчезнуть. Раствориться. Начать все заново под другим именем, с другой биографией, с другой памятью. Но что-то пошло не так. Они передумали. Оставили в живых. На всякий случай.

— А почему передумали?

Освальд усмехнулся. Усмешка у него была жуткая — старческая, с присвистом, от которой по коже бежали мурашки.

— Потому что я видел то, чего не должен был видеть. То, что они прятали глубоко, в самом сердце проекта. Если я исчезну, тайна исчезнет со мной. А так — они держали меня на привязи. Знали, что я не заговорю. Боялись, что если убьют, информация всплывет где-то еще. Паранойя, знаешь ли, профессиональная болезнь всех конспираторов.

— Что ты видел?

— Увидишь сам. Там, в лаборатории. Если она еще стоит. Если время не стерло ее с лица земли.

Лаборатория стояла в сорока милях от Лас-Вегаса, посреди пустыни Мохаве, где даже кактусы росли с трудом, а солнце палило так, что воздух дрожал над горизонтом, создавая миражи. Трехэтажное бетонное здание без окон, с ржавыми воротами и вышкой наблюдения, которая сейчас напоминала скелет доисторического животного, брошенный посреди нигде. Вокруг — ни души, только ветер гонял перекати-поле по потрескавшемуся асфальту да иногда пробегала ящерица, прячась в тень от невыносимого зноя.

— Выглядит как декорация к фильму ужасов, — сказала Линда, выходя из машины и прикрывая глаза ладонью от солнца.

— Тут и снимали, — ответил Освальд. — Только фильмы были настоящие. И актеры не получали гонораров. В смысле, получали, но в другой валюте. Своими жизнями.

Мы подошли к воротам. Я дернул ручку — заперто, конечно. Майкл, не говоря ни слова, отошел в сторону, нашел щель в заборе, и через пять минут мы уже были внутри, пролезая через дыру, которую он расширил своими руками.

Пахло здесь так же, как в клинике в Малибу — плесенью, ржавчиной и чем-то сладковатым, тошнотворным, что въелось в стены за десятилетия и теперь не выветривалось никогда. Я включил фонарик на телефоне, луч выхватил из темноты длинный коридор с дверями по обе стороны. На некоторых еще висели таблички: «Лаборатория 1», «Операционная», «Крематорий». Последнее слово заставило меня содрогнуться. Крематорий. Место, где сжигали тела. Где уничтожали улики. Где заканчивался путь тех, кто переставал быть нужным.

— Туда, — сказал Освальд, указывая на лестницу вниз. — Главное всегда внизу. Под землей. Чтобы никто не нашел. Чтобы никто не услышал криков.

Подвал оказался больше, чем верхние этажи. Целый лабиринт коридоров, комнат, залов, соединенных переходами, которые, казалось, вели в никуда. Мы шли осторожно, стараясь не шуметь, хотя было понятно, что здесь никого нет уже много лет — пыль лежала толстым слоем, паутина свисала с потолка, а воздух был спертым и тяжелым, как в склепе.

— Здесь, — сказал Освальд, останавливаясь перед массивной металлической дверью с номером 0.

— Ноль?

— Главная лаборатория. Сердце проекта. То, ради чего все затевалось. То, что они прятали даже от своих.

Дверь была заперта электронным замком. Я посмотрел на панель — древняя, еще восьмидесятых, но на вид работающая. Рядом — табличка: «Только для персонала уровня А». Уровень А. Те, кто знал всё. Те, кто принимал решения. Те, кто отдавал приказы.

— Есть идеи? — спросил Майкл, вытирая пот со лба — в подвале было душно, несмотря на отсутствие солнца.

— Попробуй код Джонатана, — сказала Норма. — 12.03.1952.

Я набрал. Замок щелкнул, и этот звук показался мне самым громким за весь день. Дверь открылась, внутрь.

Внутри было просторно. Огромный зал, заставленный компьютерами, приборами, какими-то установками, назначение которых я мог только догадываться. В центре — большой стеклянный саркофаг, в котором когда-то, судя по всему, находилось что-то или кто-то. Сейчас он был пуст, но провода, тянущиеся к нему, датчики, разбросанные вокруг, и медицинское оборудование говорили о том, что здесь проводили серьезные эксперименты. Эксперименты над людьми.

Освальд подошел к одному из компьютеров, включил его. Экран засветился, издавая тот самый звук, который издавали старые мониторы — противный писк, от которого закладывало уши.

— Они хранили здесь всё. Все данные. Все записи. Все имена. Бэкапы делали каждую неделю. Паранойя, да. Но теперь она сыграет нам на руку.

— И ты видел это?

— Видел. Когда они думали, что я под наркозом. В шестьдесят четвертом, когда привезли сюда для «корректировки личности». Но я не спал. Наркоз на меня действовал плохо, всегда плохо действовал. Я запомнил всё. Каждый экран. Каждый файл. Каждое имя.

Он начал набирать команды. Я смотрел на его руки — старческие, дрожащие, с пигментными пятнами, но уверенно работающие с клавиатурой. Откуда-то он знал эти сочетания клавиш, эти коды доступа, эти пути к файлам.

— Откуда ты знаешь, как с этим работать?

— Они научили. Хотели, чтобы я стал оператором. Чтобы я следил за системой, пока они заняты другими делами. Но не вышло. Слишком своенравный, говорили. Слишком независимый. Слишком опасный.

На экране появился список. Длинный, бесконечный список имен, уходящий вниз, за пределы экрана. Даты рождения, даты смерти, номера объектов, примечания, пометки о ликвидации, о переводе, о «специальных мероприятиях». Я смотрел на эти строки и чувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Это все, — выдохнула Линда. — Все объекты. Все, кого они...

— Не только, — сказал Освальд. — Смотрите.

Он открыл другой файл. Там были фотографии. Люди в белых халатах, люди в форме, люди в гражданском, на каких-то мероприятиях, в кабинетах, в лабораториях. И подписи: имена, должности, годы работы, места проживания.

— Сотрудники, — сказал я. — Все, кто работал на Фонд. Все, кто ставил опыты. Все, кто убивал.

— Да. И многие до сих пор живы. На пенсии, в домах престарелых, под чужими именами, в других странах. Но их можно найти. По этим данным можно найти каждого.

Майкл присвистнул. Звук разнесся по пустому залу, отразился от стен и вернулся эхом.

— Это же... это же список на уничтожение.

— Или на спасение, — ответил Освальд. — Смотря что мы решим. Смотря на чьей мы стороне. И что считаем правильным.

Я смотрел на экран и чувствовал, как Норма внутри меня затаила дыхание. Она тоже видела эти имена. Она тоже знала этих людей. Тех, кто приходил к ней. Тех, кто ставил на ней опыты. Тех, кто убил её.

— Норма, — позвал я мысленно. — Ты видишь?

— Вижу. Там есть имена. Те, кто приходил ко мне. Те, кто ставил опыты. Те, кто убивал. И те, кто просто смотрел. Они все там.

— Что нам делать?

— Копируй всё. Потом решим. Потом, когда будем в безопасности. Здесь мы как в мышеловке.

Я достал флешку — уже третью за последние дни, маленькую, черную, ничем не примечательную, — и начал копировать. Процесс шел медленно, компьютер был древний, файлы большие, время тянулось бесконечно. Каждая секунда казалась вечностью.

— Быстрее, — сказал Майкл, поглядывая на дверь. — У меня плохое предчувствие.

— Не гони, — ответил Освальд. — Если пропустим хоть один файл, потом пожалеем. Это не та информация, которую можно восстановить из открытых источников.

— А если они здесь?

— Если бы они были здесь, мы бы уже не разговаривали.

Я смотрел на экран, на полоску прогресса, которая двигалась черепашьими темпами, и думал о том, что мы делаем. Мы копируем данные, которые могут уничтожить сотни людей. Но эти люди — палачи. Или жертвы системы? Где грань? Имеем ли мы право судить?

— Не думай об этом сейчас, — сказала Норма. — Думай потом. Когда будем в безопасности.

Флешка пискнула. Копирование завершилось. Я выдернул ее, сунул в карман и подошел к саркофагу.

— Что это было? — спросил я Освальда, касаясь холодного стекла.

— Камера содержания. Для объектов, которые не могли контролировать свои способности. Их держали здесь, изучали, пытались понять, как работает их мозг. Кормили через трубку, поили через трубку, все анализы собирали автоматически. Люди превращались в подопытных крыс.

— И что с ними стало?

Освальд помолчал. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня.

— Большинство умерли. Сами. От истощения, от отчаяния, от того, что не выдержало сердце. Некоторых... некоторых утилизировали. Это слово они любили. «Утилизировать». Звучит почти гуманно. Будто речь о сломанной технике, а не о людях.

Я посмотрел на пустой саркофаг и представил, сколько людей провели здесь последние дни своей жизни. В темноте, в холоде, в полном одиночестве, под прицелом камер, под наблюдением людей в белых халатах, которые записывали каждую их секунду в протоколы.

— Нам пора, — сказал Майкл, заглядывая в дверь. — Темнеет. Не хотелось бы застрять здесь на ночь. Мало ли кто еще знает об этом месте.

Мы вышли из лаборатории, закрыли за собой дверь. Я посмотрел на здание в последний раз — оно стояло, черное на фоне закатного неба, которое наливалось багровым, как старая кровь. Памятник всем, кто погиб в этом месте. Памятник всем, кто не дождался правды.

— Куда теперь? — спросила Линда, когда мы сели в машину.

— В безопасное место. Надо переварить информацию. И решить, что делать дальше. Здесь мы как на ладони.

— У меня есть дом в Неваде, — сказал Освальд. — Маленький, в горах, в лесу. Там нас никто не найдет. Я специально выбирал место, где нет связи, где нет соседей, где можно спрятаться от всего мира.

— Веди.

Дом Освальда оказался старым трейлером, припаркованным в лесистом ущелье в часе езды от Лас-Вегаса. Место было глухое — вокруг на мили ни души, только сосны, скалы и шум ветра. Внутри трейлера было тесно, но чисто. Освальд, видимо, готовился к тому, что ему придется принимать гостей — на полках стояли консервы, в холодильнике вода, на столе — несколько бутылок виски, явно припасенных на черный день.

Мы разобрали флешки, разложили на столе фотографии, документы, распечатки. Информации было море. Списки объектов, списки сотрудников, схемы лабораторий, протоколы экспериментов, приказы о ликвидации, финансовые отчеты, переписка с правительственными структурами. Целая история преступлений, уместившаяся в несколько гигабайт.

— Это страшно, — сказала Линда, листая одну из папок. — Я даже не представляла, что такое возможно. Что люди могут делать такое с людьми.

— Люди способны на многое, — ответил Освальд. — Особенно когда уверены, что творят добро. Когда уверены, что цель оправдывает средства. Когда за ними стоит государство, которое говорит: «Ты прав, продолжай».

Я листал список объектов. Номер 72, 81, 103... Норма. Рядом с ее именем стояла пометка: «Ликвидирована 04.08.1962. Приказ № 47». Тот же номер, что на ключе, который привел меня к правде. Тот же номер, что на двери в клинике. Тот же номер, что на ячейке в Национальном архиве, о которой мы еще не знали.

— Норма, — позвал я. — Ты видишь?

— Вижу. Приказ № 47. Они датировали мою смерть номером кабинета, где Джонатан спрятал тайник. Ирония судьбы. Или насмешка. Или знак.

— Или издевательство.

— Или и то, и другое. Или что-то большее, чего мы пока не понимаем.

Я перевернул страницу. И замер.

В списке сотрудников, под грифом «Оперативный состав, уровень А», значилось имя: Уокер, Джозеф Стоун. Рядом — пометка: «Активен. Наблюдается постоянно. Особый контроль. Приказ № 47/2».

— Джозеф под колпаком, — сказал я вслух. — Они знают, что он жив. Знали всегда. И следили за ним. Всё это время.

Майкл подошел, посмотрел через плечо.

— Значит, они знают, что мы у него были. И что он дал нам информацию. И куда мы поехали. И что нашли.

— Да. И если они не взяли его сразу, значит, ждали. Ждали, пока мы проклюнемся. Пока соберем все в одном месте. Пока станем легкой добычей.

— Ловушка, — сказала Линда. — Они устроили ловушку, а мы в нее попали. Как мыши в мышеловку.

— Не мы. Еще нет. Но теперь они знают, что мы существуем. И знают примерно, где мы можем быть.

Освальд сидел в углу и молчал. Смотрел куда-то в стену, и лицо его было непроницаемым. Я подошел к нему.

— Ты знал? Знал, что за ним следят?

— Знал, — ответил он спокойно. Спокойствие это было неестественным, пугающим. — Знал, что они следят за Джозефом. Знал, что они позволят ему передать информацию. Знал, что это ловушка.

— И ты молчал?! Ты привел нас туда, зная, что мы ведем за собой хвост?!

— Если бы я сказал, ты бы не поехал. Или поехал бы по-другому, осторожнее, медленнее. И мы бы не нашли это. — он кивнул на стол, заваленный документами. — А без этого у вас нет шансов. Совсем. Ноль. Зеро.

— Ценой жизни Джозефа? Ценой нашей свободы?

— Джозеф знал, на что идет. Он был готов. Он хотел искупить вину. И он искупил. По-своему. По-настоящему. Он отдал жизнь, чтобы у вас появился шанс.

— Откуда ты знаешь, что он мертв? Может, его просто взяли.

— Если бы его взяли, они бы уже были здесь. Они бы не стали ждать. Они бы пришли по следу. То, что мы еще живы, значит только одно: он успел. Успел сделать так, чтобы след оборвался. Ценой жизни.

Я сжал кулаки. Внутри закипала ярость, смешанная с бессилием. Норма молчала, но я чувствовал, что она тоже напряжена до предела. Где-то в глубине, как далекое эхо, звучал голос Джонатана — тихий, печальный, словно он тоже оплакивал отца.

— Ты использовал нас.

— Я использовал возможность. Разницу понимаешь? Мы все здесь — расходный материал. Вопрос только в том, на что мы его потратим. На то, чтобы спрятаться и ждать, пока нас найдут? Или на то, чтобы ударить и, может быть, выжить?

Я хотел ответить, но в этот момент зазвонил телефон. Старый, дисковый, стоящий в углу трейлера на тумбочке рядом с лампой. Мы замерли. Звук был таким неожиданным, таким неестественным в этом месте, что у меня волосы встали дыбом.

Освальд поднял трубку.

— Слушаю.

Пауза. Он слушал, лицо его становилось все бледнее, если это вообще было возможно — он и так был белее мела.

— Понял, — сказал он и положил трубку.

— Что?

— Джозефа нет. Они взяли его час назад. Увезли в неизвестном направлении. Дом сожгли. Вместе со всем, что там было.

В трейлере повисла тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом. Майкл выругался сквозь зубы. Линда закрыла лицо руками. Я смотрел на телефон и думал о старике, который ждал меня шестьдесят лет, который отдал мне последнее, что у него было, и который теперь, скорее всего, мертв. Или хуже — жив и дает показания под наркозом, рассказывая всё, что знает о нас.

— Откуда они знали этот номер? — спросил я. — Этот телефон есть только у тебя.

Освальд посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Они всегда знали. Они всегда всё знали. Я же сказал: они следили. Не только за Джозефом. За мной тоже. Все эти годы. Просто не трогали. Ждали.

— Чего ждали?

— Этого момента. Когда мы соберемся вместе. Когда у нас будет информация. Когда мы станем достаточно опасны, чтобы их заинтересовать. Или достаточно глупы, чтобы попасться.

Ночь мы не спали. Сидели, пили виски, смотрели на документы и молчали. Каждый думал о своем. Я думал о Джозефе — о том, как он сидел в своем кресле, смотрел на меня и говорил: «Ты — его продолжение». О том, как он передал мне папку. О том, как он улыбнулся на прощание. Знал ли он, что это в последний раз? Знал. Не мог не знать.

Майкл листал списки сотрудников, бормотал что-то под нос. Линда смотрела в одну точку, и лицо у нее было отсутствующим. Освальд сидел в углу и пил виски маленькими глотками, не пьянея. Похоже, за свою долгую жизнь он научился пить так, чтобы сохранять ясность ума.

Под утро, когда небо за окном начало светлеть, я вышел на улицу. Воздух был холодным, пахло соснами и сыростью. Я сел на ступеньку трейлера и закурил. Я не курил лет десять, с тех пор как бросил после смерти матери, но сейчас почему-то захотелось. Захотелось почувствовать хоть что-то привычное, хоть что-то, что напоминало бы о нормальной жизни.

— Ты как? — спросила Норма.

— Устал. И зол. Очень зол.

— Понимаю.

— Что нам делать, Норма? У них есть Джозеф. Они знают, где мы были. Они знают, что мы нашли документы. Они придут за нами. Вопрос только когда.

— Значит, надо уходить. Прятаться. Менять место каждую ночь. Не светиться. Не пользоваться телефонами. Не выходить в интернет. Стать невидимыми.

— А потом?

— А потом — бить. Найти их главное гнездо. Уничтожить раз и навсегда. Чтобы они больше никогда не смогли никого убить.

— Легко сказать.

— Я знаю. Но у нас нет выбора. Если мы не ударим первыми, они ударят. И тогда мы все — Майкл, Линда, ты, я — станем просто статистикой. Еще одной строкой в их отчетах.

Я докурил, затушил окурок о подошву и посмотрел на небо. Звезды здесь, в горах, были огромными, яркими, почти живыми. Они висели так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Где-то там, среди этих звезд, были души тех, кого Фонд убил. Нормы. Джонатана. Джозефа. Тысяч других, чьи имена мы никогда не узнаем.

— Норма, — сказал я. — Ты веришь, что мы справимся?

— Верю. Потому что у нас есть то, чего нет у них.

— Что?

— Правда. И любовь. Глупо звучит, да? Как в дешевом фильме.

— Глупо, — ответил я. — Но приятно.

Она фыркнула. И в этом фырканье было столько жизни, столько тепла, столько того, что делало ее настоящей, что я улыбнулся.

— Идем спать, Джонни. Завтра новый день. И новая битва.

— Откуда ты знаешь, что завтра будет битва?

— Потому что после ночи всегда наступает день. А после дня — новая ночь. И так до бесконечности. Пока мы живы.

Я вернулся в трейлер, лег на пол, подложив под голову куртку, и закрыл глаза. Майкл уже храпел на диване. Линда дремала в кресле. Освальд сидел с открытыми глазами и смотрел в потолок. Я не знал, спит он или нет, но спрашивать не стал.

Разбудил меня странный звук. Что-то жужжало, гудело, приближалось, нарастая с каждой секундой. Я открыл глаза — за окном уже рассвело, солнце пробивалось сквозь сосны, рисуя на стенах трейлера полосатые тени. Вскочил, выглянул наружу.

С неба спускался дрон. Небольшой, черный, с красной мигающей лампочкой, абсолютно бесшумный, если не считать того самого жужжания, которое меня разбудило. Он завис в метре от земли, сбросил конверт и улетел так же быстро, как появился, растворившись в утреннем небе.

Я поднял конверт. Обычный почтовый конверт, плотный, белый, без марок и штемпелей. На нем — знакомый почерк. Тот же, что в письмах Джонатана. Тот же, что в дневнике Нормы. Тот же, что на конверте, который я нашел в тайнике. Аккуратный, каллиграфический, с наклоном вправо.

«Вам нужно уходить. Немедленно. Они знают, где вы. Джозеф мертв. Он успел передать последнее сообщение перед смертью. Ищите в Вашингтоне. Здание Национального архива. Подвал. Ячейка 47. Там то, что вам нужно.

Простите, что не сказал раньше. Но вы должны были найти лабораторию сами. Только так можно было активировать голоса. Теперь вы готовы.

Подпись: тот, кто был и будет».

Я перечитал письмо три раза. Норма молчала, но я чувствовал, как она пытается осознать написанное. Освальд подошел сзади, прочитал через плечо.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю. Но почерк... это почерк Джонатана. Я видел его в письмах. Я не мог ошибиться.

— Джонатан мертв. Уже шестьдесят пять лет.

— Да. Но голос... его голос активировался на флешке. Он говорит со мной. Иногда. Слабо, но говорит. Может, он может и писать? Как-то передавать информацию?

Освальд посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах я увидел что-то, чего не видел раньше — страх.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Что твой мозг теперь — приемник. Ты слышишь не только Норму. Ты слышишь всех, чьи копии сохранились на этих флешках. И они тоже могут слышать тебя. И могут передавать информацию. Джонатан, Объект 81, Объект 72 — все они теперь внутри тебя.

— И что это меняет?

— Это меняет всё. Ты не просто клон. Ты — узел связи. Ты можешь объединить их всех. Собрать воедино их знания, их опыт, их память. И тогда Фонду конец. Потому что против роя индивидуальных сознаний они бессильны.

Я смотрел на конверт, на небо, на горы. Где-то там, за тысячу миль отсюда, в Вашингтоне, в подвале Национального архива, лежало то, что могло изменить всё. То, ради чего Джозеф отдал жизнь. То, ради чего мы рисковали.

— Буди остальных, — сказал я Освальду. — Едем в Вашингтон. Прямо сейчас.

— Это безумие. Через полстраны, когда за нами охотятся?

— У нас нет выбора. Если мы не поедем, они найдут нас здесь. Если поедем — может, успеем первыми.

Освальд кивнул и пошел будить Майкла и Линду. Я остался стоять на улице, сжимая в руке конверт, и слушал, как внутри меня, где-то очень глубоко, звучат голоса. Норма, Джонатан, и еще несколько — слабых, далеких, едва различимых. Они звали меня. Они вели меня. И я должен был идти.

Но если бы я знал, что ждет нас в Вашингтоне, если бы мог заглянуть хотя бы на день вперед, я бы, наверное, остался в горах. Спрятался бы в лесу, зарылся в землю, сделал все, чтобы не оказаться там. Потому что то, что мы нашли в подвале Национального архива, перевернуло всё, что мы знали о Фонде, о Джонатане, о Норме и о нас самих.

Ячейка 47 хранила не просто документы. Она хранила тайну, которая могла уничтожить всех нас. Или спасти. Смотря как посмотреть.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ЧЕТВЕРТОЙ ГЛАВЕ: ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА О НАЦИОНАЛЬНОМ АРХИВЕ США

Национальное управление архивов и документации США (National Archives and Records Administration, NARA) — независимое агентство федерального правительства, ответственное за сохранение и предоставление доступа к документам, имеющим историческую ценность. Основанное в 1934 году, оно хранит миллиарды страниц документов, включая оригиналы Декларации независимости, Конституции и Билля о правах, которые выставлены в Ротонде в Вашингтоне.

Однако главная тайна Национального архива — не в выставочных залах. Основной объем документов хранится в подземных хранилищах, куда нет доступа обычным посетителям. В климатически контролируемых помещениях, при строгом режиме секретности, находятся миллионы страниц рассекреченных материалов ЦРУ, ФБР, АНБ и других спецслужб, многие из которых до сих пор не опубликованы.

Особый интерес представляют документы, связанные с убийством президента Джона Кеннеди. В соответствии с Законом о сборе материалов по убийству президента Кеннеди (1992), все связанные с этим делом документы подлежат рассекречиванию. Однако на протяжении десятилетий президенты откладывали публикацию под предлогом национальной безопасности. Лишь в 2025 году, после массового рассекречивания, исследователи получили доступ к тысячам страниц ранее скрытых материалов.

Здание Национального архива в Вашингтоне расположено на Пенсильвания-авеню, между Капитолием и Белым домом. Это монументальное сооружение в неоклассическом стиле, построенное в 1930-х годах. Под ним находится сеть подземных хранилищ, уходящих на несколько этажей вглубь. Говорят, что некоторые документы хранятся там в специальных контейнерах, доступ к которым имеют лишь единицы.

Что именно скрывается в этих контейнерах — тайна, покрытая мраком. Но, как показала история, рано или поздно правда выходит наружу. Вопрос только в том, кто ее найдет и что с ней сделает.

Глава 5. Ячейка 47

МЭРИЛИН

Глава пятая: ЯЧЕЙКА 47

Мы ехали трое суток, почти без остановок, меняясь за рулем, и за это время успели превратиться в ходячие трупы — красные глаза, трясущиеся руки, липкая от пота одежда и ватная голова, в которой вместо мыслей только одно: успеть. Успеть до того, как Фонд поймет, куда мы направляемся. Успеть до того, как они перекроют все входы и выходы. Успеть до того, как нас найдут и убьют.

Освальд сидел сзади, прикрыв глаза, и молчал. За все три дня он не произнес и десятка фраз, только иногда покашливал и смотрел в окно на проплывающие мимо пейзажи — пустыни, горы, поля, маленькие городки с водонапорными башнями и придорожными церквушками, мимо которых мы проносились на скорости, нарушающей все мыслимые правила. Я не знал, о чем он думает. Может, вспоминает свою жизнь — ту, что отняли у него шестьдесят лет назад. Может, готовится к смерти, которая, как он знал, уже близко. Может, просто ждет, когда все закончится, чтобы наконец обрести покой.

Майкл вел, сосредоточенно глядя на дорогу, его крупные руки уверенно держали руль, хотя я видел, как он борется с усталостью. Линда дремала на заднем сиденье, положив голову на свернутую куртку, и во сне ее лицо казалось почти детским — без той циничной маски, которую она носила наяву. Норма молчала, но я чувствовал ее присутствие — тепло в груди, легкое давление в висках, которое стало для меня таким же привычным, как собственное дыхание. И еще один голос, слабый, далекий, но с каждым часом становившийся все отчетливее. Джонатан. Он звал нас. Или предупреждал. Или просто давал знать, что он рядом, что мы не одни в этой безумной гонке. Я не мог разобрать слов, только интонацию — тревожную, настойчивую, похожую на эхо, застрявшее в лабиринтах моего сознания.

— Он боится, — сказала Норма. — Боится, что мы не успеем.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. Мы связаны. Все, чьи копии на флешках. Мы теперь одна сеть, одна система, один организм. Каждый голос — это нейрон, и мы все вместе создаем что-то новое. Я не знаю, как это назвать, но это работает.

— И что он хочет?

— Чтобы мы нашли ячейку. Там ключ ко всему.

— Ключ к чему?

— К нему. К настоящему Джонатану. Не к копии на флешке, не к голосу в твоей голове. К нему самому. К тому, что от него осталось.

Я промолчал. Слишком много загадок. Слишком много тайн, которые наслаивались одна на другую, как геологические пласты. Я чувствовал, что приближаюсь к разгадке, но чем ближе, тем страшнее становилось. Потому что правда, которую мы искали, могла оказаться такой, что лучше бы мы ее никогда не находили.

Вашингтон встретил нас серым небом и моросящим дождем, который начался сразу за границей округа Колумбия и не прекращался ни на минуту. Город чиновников, памятников и секретов — здесь каждый камень дышал историей, каждый перекресток помнил что-то важное, каждый прохожий мог оказаться агентом, следователем или просто свидетелем. Мы оставили машину на платной парковке в нескольких кварталах от Национального архива и дальше пошли пешком, стараясь не привлекать внимания, сливаясь с толпой туристов и офисных работников, спешащих по своим делам под зонтами.

Освальд надел темные очки и надвинул кепку на глаза — на всякий случай, хотя кто бы узнал в этом дряхлом старике с трясущимися руками и сгорбленной спиной человека, чье лицо шестьдесят лет назад показывали по всем телеканалам мира, чье имя стало символом заговора и тайны. Он шел медленно, опираясь на трость, которую я купил ему в придорожной аптеке, и я ловил себя на мысли, что этот человек, которого ненавидела половина Америки, теперь был моим единственным союзником в этом безумном предприятии.

Здание архива возвышалось перед нами монументальной громадой из серого камня, с колоннами, напоминающими древнегреческие храмы, и огромными дверями, охраняемыми полицией в синей форме. Внутрь вели турникеты, рамки металлодетекторов, очередь из туристов, желающих увидеть Декларацию независимости, Конституцию и Билль о правах — священные реликвии американской демократии, за которыми стояла совсем другая история, скрытая от глаз обывателей.

— Как мы туда попадем? — спросила Линда, глядя на охрану. — У нас нет документов. Нет пропусков. Нас не пустят даже на порог.

— Нам нужен подвал, — ответил Освальд, и голос его звучал удивительно спокойно для человека, который собирался проникнуть в самое охраняемое здание страны. — Не туристическая часть. Служебный вход. Где возят документы, где работают курьеры, где никто не проверяет лица.

— И где он?

— С другой стороны. Где грузовой терминал. Я изучал планы, пока мы ехали. У меня было время.

Мы обошли здание, стараясь держаться в тени навесов и деревьев. Дождь усилился, и это было нам на руку — люди прятались под козырьки, отворачивались, спешили укрыться. Задний двор был огорожен забором с колючей проволокой, у ворот стоял охранник в будке, читающий газету. Надпись на воротах: «Вход только для сотрудников. По пропускам».

— И что теперь? — спросил Майкл, прячась за мусорным баком. — Штурмовать?

— Ждать, — ответил Освальд. — Ждать, когда кто-нибудь выйдет. Люди всегда выходят. Курить, по нужде, просто размяться. У человеческой натуры есть слабые места.

Мы ждали два часа. Под дождем, который промочил нас до нитки, прячась за припаркованным фургоном, дрожа от холода и нервного напряжения. Промокли до костей, продрогли так, что зуб на зуб не попадал, но не уходили, потому что знали: второго шанса может не быть. Я смотрел на часы каждые пять минут, и стрелки ползли черепашьим темпом, словно время специально издевалось над нами.

Наконец ворота открылись, и из них вышел мужчина в форме грузчика, с сигаретой в зубах и насквозь промокшей кепкой. Он отошел к стене, пытаясь найти место посуше, чтобы перекурить под небольшим навесом, и достал зажигалку, безуспешно пытаясь зажечь сигарету в мокрых руках.

Освальд двинулся к нему, и я хотел остановить — слишком опасно, слишком рискованно, — но он уже подошел, заговорил, и я увидел, как грузчик сначала напрягся, потом расслабился, потом кивнул. Они говорили минуты две, не больше. Освальд что-то показывал в телефоне, грузчик смотрел, качал головой, потом достал свой телефон, показал что-то Освальду. Освальд кивнул, вернулся к нам, и я заметил, что руки у него дрожат сильнее обычного.

— Завтра утром здесь будет смена караула. С 6 до 6:30 утра — полчаса окна, когда старый охранник уходит, а новый еще не заступил. В это время ворота открыты, и можно проскользнуть. Но нам нужно быть незаметными и быстрыми.

— Откуда он знает?

— Он работает здесь двадцать лет. Знает все лазейки, все смены, всех охранников. И у него есть доступ в подвал.

— И он просто так нам помог?

— Я заплатил. У меня еще остались деньги с тех времен. Золотые монеты, припрятанные на черный день. Он взял.

— А если он сдаст нас после того, как мы войдем?

Освальд посмотрел на меня с усмешкой, в которой было что-то от прежнего Освальда — того, который шестьдесят лет назад целился в президента.

— Тогда нам будет все равно. Потому что мы либо успеем, либо нет.

Мы нашли дешевый мотель в нескольких милях от архива, сняли две комнаты на наличные, чтобы не светить карты. Я почти не спал — лежал на кровати, смотрел в потолок, на котором проступали пятна плесени, и слушал голоса. Их становилось больше. Норма, Джонатан, и еще несколько — слабых, неразборчивых, похожих на шепот за стеной. Они говорили на разных языках, разными тембрами, но все они были там, в моей голове, и все они ждали.

— Ты не спишь? — спросила Норма.

— Нет.

— Я тоже. Слишком много мыслей.

— Ты можешь спать?

— Я могу все, что могу представить. Я же голос. Я существую, пока ты меня слышишь.

— А если я перестану тебя слышать?

— Тогда я исчезну. Но ты не перестанешь. Я знаю.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты — часть меня. А я — часть тебя. Мы одно целое. Как Джонатан и Норма когда-то.

Я закрыл глаза и попытался представить их — Джонатана и Норму, молодых, счастливых, связанных через импланты, через расстояние, через время. Они любили друг друга, не имея возможности даже прикоснуться. А теперь их копии жили во мне. Странная семья. Странная любовь.

— Спи, — сказала Норма. — Завтра важный день.

— А если не получится?

— Получится. Должно получиться. Мы слишком далеко зашли, чтобы останавливаться.

Утром мы вернулись к архиву. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжелым, набухшим влагой, готовым обрушиться в любой момент. Грузчик встретил нас у ворот ровно в 6 утра, молча кивнул и пропустил внутрь, когда старый охранник ушел пить кофе, а новый еще не появился. Мы проскользнули в щель между воротами и забором, пригибаясь, стараясь не шуметь, и через минуту уже были в здании, в длинном коридоре, пахнущем бумагой, пылью и машинным маслом.

Подвал Национального архива оказался лабиринтом коридоров, стеллажей, ящиков, коробок, штабелей документов, уходящих под потолок. Мы шли за грузчиком, который ориентировался здесь как рыба в воде, сворачивал то налево, то направо, то нырял в проходы, которые казались тупиками, но оказывались проходами. Я потерял счет поворотам через пять минут, но он вел нас уверенно, пока мы не остановились перед массивной металлической дверью с номером 47.

— Дальше я не пойду, — сказал он. — Это закрытая зона. У меня нет допуска. И у вас его тоже нет. Если вас поймают, меня посадят. Я ничего не видел, ничего не знаю.

— Спасибо, — ответил Освальд. — Ты спас нам жизни.

Грузчик кивнул и исчез в лабиринте так же быстро, как появился. Мы остались одни перед дверью, и в коридоре стало тихо, как в склепе.

Замок был электронный, такой же, как в лаборатории в Неваде, только новее, современнее, с дисплеем и мигающим огоньком. Я подошел, посмотрел на панель. На ней не было цифр — только сканер отпечатков пальцев и сканер сетчатки глаза. Два уровня защиты. Никакого кода, никакого замка, который можно взломать отмычкой.

— Черт, — выдохнул Майкл. — Это не взломать. Даже если бы у нас были инструменты, это займет часы. А у нас минуты.

— Не взломать, — согласился Освальд. — Но можно обмануть.

Он достал из кармана маленький прибор, похожий на старую флешку, с торчащими проводами и маленьким дисплеем, на котором ничего не светилось. Прибор был старый, потертый, но явно сделанный профессионалами.

— Что это?

— Копировальщик биометрии. У Фонда есть такие. Я прихватил один, когда уходил. Думал, не пригодится. А вот и пригодился.

— У кого ты возьмешь отпечатки? У нас нет образцов.

Освальд посмотрел на меня. В его глазах было что-то странное — сожаление? страх? решимость? Смесь всего сразу, которую трудно было расшифровать.

— У тебя. Твои отпечатки подойдут. И твой глаз.

— Мои? Почему?

— Потому что ты — клон Джонатана. А у Джонатана был доступ сюда. Я уверен. Он говорил об этом. Говорил, что оставил кое-что здесь, в этом месте. И что только его биометрия откроет этот замок. Никто другой не сможет войти.

Я посмотрел на дверь. На сканер. На свои руки, которые дрожали не меньше, чем у Освальда.

— А если не сработает?

— Тогда мы уходим. Другого варианта нет.

Я подошел к сканеру, приложил палец. Экран мигнул. Загорелась красная лампочка. Отказ.

— Не работает.

— Попробуй еще раз. Может, грязный палец.

Я вытер палец о куртку, попробовал снова. Красный. Еще раз. Красный.

— Может, нужен не палец, а глаз? — предположила Линда.

Я наклонился к сканеру сетчатки. Красный луч скользнул по моему глазу, и я зажмурился от неожиданности. Тишина. Секунда. Две. Три. Потом — зеленый свет. Дверь щелкнула и открылась, бесшумно отъехав в сторону.

— Сработало, — выдохнула Линда.

— Глаза не врут, — сказал Освальд. — Глаза — это печать души. Или генетики. Что точнее.

Мы вошли.

Внутри была небольшая комната, заставленная картонными коробками с маркировкой, цифрами и буквами, которые ничего нам не говорили. На стеллажах — папки, папки, папки, тысячами папок, в которых хранилась история этой страны, скрытая от посторонних глаз. На столе — старый компьютер, выключенный, и лампа под зеленым абажуром, которая горела тусклым светом, создавая атмосферу старого фильма-нуар.

— Ищите ящик с номером 47, — сказал Освальд. — Джонатан не был бы Джонатаном, если бы не оставил подсказку.

Мы перерыли полкомнаты, открывая коробки, просматривая папки, читая ярлыки. Номер 14, номер 23, номер 89, номер 101 — все что угодно, только не 47. Я уже начал думать, что мы ошиблись, что Джонатан имел в виду что-то другое, когда Линда, копавшаяся в самом дальнем углу, вдруг вскрикнула.

— Здесь! Я нашла!

Мы подбежали к ней. В углу, за грудой коробок, стоял маленький металлический ящик, похожий на те, в которых хранят оружие или секретные документы. На крышке — гравировка: 47. Просто цифры, выведенные аккуратным шрифтом, без лишних украшений.

— Он заперт.

— Попробуй код.

Я опустился на колени, посмотрел на замок. Обычный кодовый замок, шесть цифр. Я набрал 12.03.1952. Замок щелкнул, крышка откинулась.

Внутри лежала толстая папка, перевязанная бечевкой, и диктофон — старый, катушечный, еще с шестидесятых, с бобинами, на которых, судя по надписям, были записаны часы разговоров. Рядом — конверт с надписью: «Для того, кто меня найдет. Для Джонатана. Для Нормы. Для правды».

Я взял конверт дрожащими руками, открыл его. Внутри было письмо. Знакомый почерк Джонатана — аккуратный, каллиграфический, с наклоном вправо, такой же, как в письмах из тайника.

«Если ты это читаешь — значит, ты прошел долгий путь. Ты нашел тайник в клинике. Ты нашел лабораторию в Неваде. Ты дошел до Вашингтона. Ты заслужил правду.

Меня зовут Джонатан Стоун. Если ты читаешь это, меня уже нет в живых. Но я оставил эту запись для тебя. Для того, кто продолжит мое дело. Для того, кто освободит Норму.

На этой пленке — всё, что я знаю о Фонде. Все имена. Все даты. Все преступления. Но главное — на пленке есть информация, которая позволит вам найти меня. Настоящего меня.

Да, я знаю, что это звучит безумно. Но я не просто умер. Мое сознание сохранили. В цифровом виде. Я существую. И я жду.

Ищите в том месте, откуда все началось. Там, где номер 47 встречается с нулем.

Не подведите меня. И берегите Норму.

Ваш Джонатан».

Я опустил письмо. Руки дрожали так сильно, что я боялся уронить его.

— Там, где номер 47 встречается с нулем, — повторила Норма в моей голове. Голос ее был тихим, почти благоговейным. — Что это значит? Что за нуль?

— Не знаю. Но, кажется, нам нужно вернуться в Неваду. В лабораторию.

— В лабораторию? Но мы только оттуда.

— Там была дверь с номером ноль. Главная лаборатория. Может, там что-то есть. Что-то, что мы пропустили.

Освальд взял диктофон, покрутил в руках, рассматривая бобины.

— Этой технике шестьдесят лет. Она может не работать. Пленка могла рассыпаться, магнитный слой стереться, механизм заклинить.

— Работает, — сказал я, и сам удивился своей уверенности. — Я чувствую. Она работает. И там есть то, что нам нужно.

Мы забрали папку и диктофон, вышли из ячейки, закрыли за собой дверь. И в этот момент завыла сирена.

Звук был оглушительным — резким, пронзительным, режущим уши. Красные лампы замигали по всему коридору, создавая эффект ночного клуба, только вместо музыки — тревога.

— Они знают, — сказал Освальд. — Бежим. Быстро.

Мы бежали по подземным коридорам, петляя между стеллажами, перепрыгивая через коробки, спотыкаясь в темноте. Сирена выла не переставая, к ней добавились голоса, крики, топот ног где-то позади. Я не знал, сколько нас преследует, но звуков было много — целая армия.

Грузчик ждал нас у выхода, бледный как смерть, с трясущимися руками.

— Быстро, сюда! Они уже знают! Камеры, все камеры! Вас засекли!

Он вывел нас через какой-то технический проход, мимо котельных и трансформаторных, мимо гудящих генераторов и шипящих труб, и мы вывалились на улицу в переулке, заваленном мусорными баками, воняющем гнилью и мочой.

— Бегите, — сказал он. — Я ничего не видел. Меня здесь не было.

— Спасибо, — выдохнул я, и мы побежали.

Сквозь дождь, который снова хлынул как из ведра, сквозь темноту, сквозь усталость, которая налила свинцом каждую мышцу. Пока не оказались в машине, заведенной и готовой сорваться с места.

Майкл вырулил со стоянки, даже не глядя на знаки, и влился в поток вечернего Вашингтона. Сирены остались позади, но я все еще слышал их в ушах — или это просто кровь стучала от адреналина.

— Они знают, кто мы, — сказала Линда, пытаясь отдышаться. — Теперь точно знают. Лица, машина, все.

— Знали и раньше, — ответил Освальд, растирая грудь — у него, кажется, начало прихватывать сердце. — Теперь просто подтвердили. Имена у них были всегда. Теперь есть лица.

— Куда теперь?

Я посмотрел на диктофон, который сжимал в руках. На папку, которую прижимала к себе Линда.

— В Неваду. Обратно в лабораторию. Там ответы.

— Мы только оттуда. Там нет ничего.

— Там есть дверь с номером ноль. И саркофаг. И надпись. Мы не смотрели внимательно. Мы искали документы, а нужно было искать тайник.

Обратная дорога заняла еще трое суток. Мы ели в машине, спали в машине, молились в машине, чтобы нас не остановили, чтобы не пробило колесо, чтобы не кончился бензин посреди пустыни. И все это время я слушал голоса. Их становилось все больше. Норма, Джонатан, и еще десяток других, слабых, далеких, но с каждым часом все отчетливее. Они говорили на разных языках, разными голосами, но все они звали меня. Все они просили о помощи. Все они ждали освобождения.

— Я схожу с ума, — сказал я Норме, когда очередной голос, женский, с акцентом, прорвался сквозь шум. — Их слишком много. Я не могу их всех слышать.

— Нет. Ты становишься тем, кем должен был стать. Приемником. Спасителем. Мостом между прошлым и будущим.

— Я не хочу быть спасителем. Я хочу просто жить. Иметь дом, семью, работу. Нормальную жизнь.

— Уже поздно, Джонни. Ты часть этого. И ты не один. Мы все с тобой. Все, чьи голоса ты слышишь. Мы твоя семья теперь.

Я сжал руль и поехал дальше. Потому что выбора не было.

Лаборатория встретила нас той же тишиной и тем же запахом тлена — смесью плесени, ржавчины и чего-то сладковатого, что въелось в стены за десятилетия. Мы спустились в подвал, прошли мимо дверей с номерами, мимо комнат, где когда-то пытали людей, и подошли к двери с номером 0. Я снова приложил палец — глаз уже не требовался, дверь была не заперта, как будто нас ждали.

Внутри, в центре зала, стоял тот самый стеклянный саркофаг. Пустой. Холодный. Мертвый. Но теперь я смотрел на него иначе. Не как на экспонат, не как на свидетельство преступлений, а как на возможный тайник.

— Где-то здесь, — сказал я. — Где-то здесь есть то, что мы ищем. Джонатан не мог оставить просто так эту загадку.

Мы обыскали каждый угол, каждый шкаф, каждый компьютер, каждый миллиметр стен. Заглянули под столы, проверили вентиляцию, постучали по полу в поисках пустот. Ничего.

— Может, он имел в виду что-то другое? — спросил Майкл, вытирая пот со лба. — Какой-то другой ноль? Другое место?

— Нет. Он сказал: там, где номер 47 встречается с нулем. Где у нас здесь есть 47?

— На двери лаборатории? — предположила Линда.

— Не только. На ячейке в архиве. На ключе. На приказе о ликвидации Нормы. Номер 47 везде. Сквозной номер. Но где он встречается с нулем?

Я посмотрел на саркофаг. На его стеклянную стенку, на металлическую раму, на основание. И вдруг заметил то, чего не замечал раньше. На стекле, в самом низу, почти незаметная, была выгравирована цифра: 0. А рядом с ней, чуть выше, еще одна: 47.

— Здесь, — сказал я. — Смотрите.

Мы подошли ближе. На стекле, действительно, были выгравированы цифры — 0 и 47, расположенные так, что они почти сливались, создавая оптическую иллюзию. Я провел пальцем по стеклу — и почувствовал едва заметный шов, щель, которую невозможно было увидеть без специального освещения.

— Там что-то есть.

Я нажал — стекло бесшумно отодвинулось, открывая углубление в основании саркофага. Внутри, на бархатной подушке, лежал небольшой металлический цилиндр, похожий на те, в которых хранят важные документы в космических кораблях — герметичный, прочный, способный пережить ядерную войну.

Я достал его. Открыл.

Внутри была флешка. Не старая, не новая — самая обычная, на несколько гигабайт. И записка, написанная тем же почерком, на маленьком листке бумаги.

«Это я. Настоящий я. Не копия, не эхо, не голос. Я. Джонатан Стоун. Мое сознание, сохраненное в цифре. Загрузите меня в компьютер. Я расскажу всё. Я покажу, где искать Фонд. Я помогу вам уничтожить их.

Но помните: когда вы загрузите меня, обратного пути не будет. Я стану частью сети. Частью вас. И вы уже никогда не будете прежними.

Вы готовы?»

Я посмотрел на Освальда. На Линду. На Майкла. Они кивнули.

— Готовы, — сказал я.

Мы подключили флешку к ближайшему компьютеру. Экран засветился, пошли строки загрузки, и через минуту на мониторе появилось лицо.

Мое лицо. То есть лицо Джонатана. Точно такое же, как у меня, только старше, мудрее, с глазами, которые видели слишком много. Он улыбался.

— Привет, Алексей. Привет, Норма. Я ждал вас. Шестьдесят пять лет. И теперь мы наконец встретимся.

Норма внутри меня закричала. Но это был не крик боли — это был крик радости, такой сильный, что я едва устоял на ногах.

— Джонатан, — прошептала она. — Ты здесь. Ты правда здесь.

— Я здесь, любовь моя. И я больше никогда не уйду.

А где-то очень далеко, в темноте, началось то, что должно было перевернуть всё. Фонд получил сигнал. Они знали, что мы нашли тайник. Они знали, что Джонатан активирован. И они готовились к последней битве.