Мэри Блант. Жена магната.

Глава 1

Я взяла телефонную трубку, продолжая просматривать счета, разложенные по всему столу.

Бумаги лежали стопками - верфи, поставки, письма из Ливерпуля, отчёты по новым складам, какие-то бесконечные цифры, которые за последние годы стали для меня почти естественной средой обитания. Между ними нелепо затесались образцы лент для свадебных украшений, карточки рассадки гостей и записка Фредерики с просьбой «обязательно проследить, чтобы белые розы были именно белыми, а не кремовыми».

Последние две недели меня раздражало решительно всё.

Свадьба Фредерики разрасталась до масштабов государственного мероприятия и с каждым днём всё сильнее отвлекала меня от дел, которые я считала действительно важными.

Но стоило мне увидеть сияющее лицо сестры, как всякое желание отказать исчезало. Она так искренне ждала этого дня, так старательно строила в голове свою идеальную свадьбу, что я просто не могла не помочь ей собрать этот пазл по кусочкам.

В трубке послышался знакомый голос:

- Неужели мне впервые за месяц удалось услышать тебя раньше секретаря?

Я медленно закрыла бухгалтерскую книгу.

Раздражение поднялось сразу - спокойное, привычное, давно обжившееся внутри меня чувство.

- Я так понимаю, если слышу тебя лично, - произнесла я, - ты не приедешь сегодня.

На другом конце линии повисла пауза. Он выдохнул.

- Мэри…

- На свадьбу Фредерики, Джон!

- Я не успеваю выехать из Манчестера сегодня вечером. Завтра утром встреча с людьми из Нью-Йорка. Если я её сорву, мы потеряем контракт и выход американский рынок.

- Какое несчастье! - В своём голосе я почувствовала противный холод и сарказм, но сдержаться не могла.

Джон продолжил:

- Речь идёт примерно о тридцати тысячах фунтов. И это новый уровень, Мэри. Мы долго этого ждали. Это не просто тридцать тысяч, это…

Я закрыла глаза. Разумеется. Всегда цифры. Всегда контракты.

Всегда ещё один завод, ещё одна верфь, ещё один проект, который нельзя отложить ни на день, потому что иначе рухнет половина мира.

- Ты даже сейчас говоришь со мной так, будто разговариваешь с банковским советом.

- А ты говоришь так, будто эти деньги и новые возможности возникают из воздуха.

- Нет, Джон. Я говорю так, будто завтра выходит замуж девочка, которую мы оба поднимали на ноги последние десять лет.

Он шумно выдохнул.

Я почти увидела, как он проводит рукой по лицу - устало, раздражённо, пытаясь удержать спокойствие.

- Я приеду к самой церемонии.

- Разумеется. Великое одолжение.

- Мэри…

- Нет, объясни мне одну вещь. Тебе самому не кажется, что ты слегка заигрался во всё это?

- Во что именно?

- В магната, Джон! - не выдержала я. - В великого промышленника!

Несколько секунд в трубке было тихо.

А потом он произнёс очень спокойно:

- По-моему, всё началось именно с того, что ты однажды заявила мне, что я обязан стать богатейшим человеком в этой стране.

Это было нечестно. Именно поэтому попало точно в цель.

Я почувствовала, как внутри мгновенно вспыхнула злость - не на него даже, а на саму себя. Потому что он был прав.

Когда-то это действительно казалось почти шуткой. Красивым обещанием. Вызовом судьбе. Мы оба тогда были совсем другими.

- Знаешь что? - тихо сказала я. - Иногда мне начинает казаться, что тебе уже давно нравится не обещание, которое ты дал мне. Тебе нравится сама игра.

- А тебе не приходит в голову, что я делаю всё это ещё и ради нас, а не ради красивых слов?

- Нас? - переспросила я. - Очень любезно с твоей стороны иногда вспоминать, что мы существуем.

- Ты несправедлива.

- А ты отсутствуешь. Всегда.

Я резко опустила трубку на рычаг прежде, чем Джон успел ответить.

В кабинете стало тихо.

Только часы на камине продолжали мерно отсчитывать секунды.

Я несколько мгновений сидела неподвижно, глядя на бумаги перед собой, но цифры расплывались перед глазами. Раздражение всё ещё кипело внутри, смешиваясь с каким-то глупым, совершенно ненужным ощущением обиды.

В дверь коротко постучали.

Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл Фред.

Точнее, теперь уже следовало признать - Фредерик Лонгшир-младший, молодой джентльмен двадцати трёх лет, убеждённый, что весь мир существует исключительно для того, чтобы однажды перейти к нему по наследству.

Он был удивительно хорош собой. Высокий, светловолосый, безукоризненно одетый - даже дома Фред выглядел так, словно через пять минут собирался на страницы светской хроники. Дорогой жилет сидел на нём идеально, тёмные перчатки он держал в руке с ленивой небрежностью человека, который с детства привык к красивым вещам.

Следом вошла Грета.

И вот от неё у меня каждый раз возникало странное чувство.

Потому что временами она напоминала мне… меня саму.

Те же светлые глаза, только более холодного оттенка. Та же привычка смотреть на людей чуть внимательнее, чем им хотелось бы. Тот же спокойный, собранный вид.

Только Грета была куда современнее.

Тонкая, изящная, в строгом тёмно-синем платье без лишних украшений, она носила маленькие круглые очки в золотой оправе и совершенно не пыталась казаться мягче или женственнее ради чужого удобства.

- Судя по выражению твоего лица, - заметила она, закрывая за собой дверь, - мистер Блант опять решил купить половину Британской империи.

Фред усмехнулся и развалился в кресле напротив моего стола.

- Нет, Грета. Половина у него уже есть. Видимо, речь идёт о второй половине.

Я невольно фыркнула.

И только тогда почувствовала, что напряжение внутри немного отпустило.

- Так, всё, - я устало махнула рукой. - Сегодня хотя бы попробуем не обсуждать Джона. Завтра свадьба Фредерики, и мне совершенно не хочется встречать гостей в скверном настроении.

Фред ухмыльнулся.

Грета только поправила очки и устроилась в кресле напротив моего стола.

- Ну? - спросила я, подходя к столику с графином воды. - Вы хотя бы готовы к завтрашнему дню?

- Я - безусловно, - заявил Фред с видом человека, оказывающего обществу величайшее одолжение одним фактом собственного существования.

Он лениво закинул ногу на ногу и машинально провёл пальцем по идеально отполированному ногтю.

Господи, какие же у него были ухоженные руки.

Иногда мне казалось, что времени на собственную внешность этот юноша тратил больше, чем иные молодые леди Лондона. Безукоризненный костюм, идеально уложенные волосы, дорогой аромат, который ощущался даже на расстоянии нескольких шагов - Фред явно наслаждался тем, что вырос красивым молодым мужчиной. И прекрасно это знал.

- Моё присутствие уже делает мероприятие успешным, - добавил он усмехаясь.

- Да, особенно если гостей внезапно заинтересует выставка самовлюблённых павлинов, - сухо заметила Грета.

Я фыркнула в стакан с водой.

- А ты?

- Всё, что ты поручила, сделано, - спокойно ответила Грета. - Музыканты прибыли. Цветы тоже. Поставщики наконец перестали пытаться нас обмануть.

- После того как ты довела до нервного тика беднягу-кондитера, они теперь вообще боятся смотреть тебе в глаза, - вставил Фред.

- И правильно делают.

Я уже собиралась вернуть разговор к завтрашней церемонии, когда Грета вдруг словно вспомнила что-то важное.

- Ах да. Мы забыли тебе сказать.

Я сразу насторожилась.

- Это никогда не звучит хорошо.

Фред тяжело вздохнул:

- Каролина приехала.

Я замерла. Ещё и с этим разбираться.

- Уже?

- Только что, - кивнула Грета. - Вместе с мальчиком.

Я медленно поставила стакан обратно на стол.

На несколько секунд в кабинете стало тихо.

- И как… всё прошло? Вы встретили их как положено?

Фред неопределённо повёл рукой.

- Ну, если не считать того, что мне снова пришлось делать вид, будто присутствие бастарда в семье - совершенно нормальная вещь…

- Фред! - одновременно оборвали его мы с Гретой.

Он раздражённо поморщился.

- Что? Я сказал то, что думают все.

- Нет, - резко ответила Грета. - Это то, что думаешь ты.

- А разве это неправда?

- Тебе самому не стыдно так говорить о ребёнке?

Фред пожал плечами:

- Ребёнку уже десять лет, между прочим. Не надо делать вид, будто он ничего не понимает.

- Тем более! - вспыхнула Грета. - Он-то в чём виноват?

- Господи, да ни в чём он не виноват, - отмахнулся Фред. - Но это не отменяет того факта, что вся ситуация выглядит довольно… неудобно.

- Неудобно для кого? Для тебя?

- Для семьи вообще-то.

Грета подалась вперёд.

- Нет, Фред. Для семьи неудобно - это когда взрослый мужчина ведёт себя как избалованный мальчишка каждый раз, когда речь заходит о деньгах и наследстве.

Он медленно выпрямился в кресле.

- Вот только не начинай.

- Почему? Потому что я говорю правду?

- Потому что ты постоянно делаешь вид, будто я обязан радостно принять тот факт, что у нашего отца был ребёнок от любовницы.

Я устало прикрыла глаза.

Вот именно этого разговора мне сегодня и не хватало.

- Фред…

Но он уже завёлся:

- Нет, Мэри, серьёзно. Я прекрасно понимаю твоё великодушие. Правда. Купить им квартиру, оплачивать образование мальчика - замечательно. Очень благородно. Но почему теперь все смотрят на меня так, будто я должен немедленно объявить его своим любимым братом?

- Никто этого от тебя не требует, - холодно сказала Грета.

- Тогда чего вы от меня хотите?

- Хотя бы минимального приличия.

Он нервно усмехнулся:

- Ах, да. Любимое слово женщин нашего семейства.

- Потому что кто-то же должен думать головой, - огрызнулась она.

- А кто-то должен думать о том, что происходит с состоянием семьи!

- Состояние семьи за последние десять лет увеличилось почти втрое, если ты вдруг не заметил.

- Благодаря Мэри и Бланту, а не благодаря лицемерным семейным ценностям!

- Достаточно! - резко оборвала я их обоих.

Они замолчали.

Я медленно опустилась обратно в кресло и посмотрела сначала на одного, потом на другую.

И вдруг совершенно ясно поняла, насколько взрослыми они стали.

Фред - красивый, избалованный, вспыльчивый, уже почти отчаянно цепляющийся за своё право быть единственным наследником.

Грета - холодная, умная, слишком наблюдательная, слишком рано научившаяся видеть людей насквозь.

И оба сейчас спорили уже не как дети, ак как взрослые люди, которым однажды действительно придётся делить между собой огромную империю.

Империю, построенную на слишком большом количестве чужих ошибок.

Глава 2

Утро свадебного приёма началось с такого шума, словно наш дом собирался принимать не несколько десятков гостей, а по меньшей мере половину Лондона.

С самого рассвета хлопали двери, по лестницам бегали служанки с коробками и цветами, из кухни доносился звон посуды и раздражённый голос нашей кухарки, уверенной, что именно сегодня её окончательно решили свести с ума нанятые повара.

Наверху царил настоящий хаос.

К Фредерике прибыли сразу две модистки - помогать ей справиться со свадебным нарядом. А также парикмахер из главного лондонского салона “Труфитт” - услугами которого пользовались едва ли не половина аристократии Худой нервный человек с серебряными ножницами в длинных пальцах разговаривал так, словно готовил к коронации саму королеву.

- Нет, нет, эти шпильки совершенно не подходят! Кто вообще принёс их сюда?

Я невольно улыбнулась, наблюдая за этим бедствием из соседнего кресла.

Моими волосами занималась собственная горничная. Она уже уложила их волнами и теперь осторожно закрепляла душистым лаком.

Я взглянула на себя в зеркало.

Возраст удивительным образом сделал из милейшей Мэри Лонгшир женщину, на которую теперь смотрели иначе. В юности меня называли хорошенькой. Теперь же в моей внешности всё отчётливее проступала та самая Аглая-Дизель, в теле которой мне когда-то пришлось прожить целую жизнь.

Иногда мне казалось, что я почти перестала замечать эту перемену, потому что давно стала самой собой - Машинистовой.

Черты моего лица стали жёстче, взгляд - спокойнее и тяжелее, осанка приобрела ту уверенность, которая появляется лишь у женщин, привыкших к власти, деньгам и уважению окружающих. И вместе с тем пришла совершенно иная красота - холодная, безупречная, почти пугающая своей завершённостью. У юной Аглаи никогда не было такого лица. Да и у Мэри Лонгшир - тоже.

Я научилась носить дорогие платья так, будто родилась в них. Научилась улыбаться ровно настолько, насколько того требовал этикет. И казалось, что в глазах этот холод был только от деловитости. Но это было не совсем так.

Наш брак с Джоном оказался спокойным, прочным и уважительным, но наследниками судьба нас и не одарила. Со временем я научилась не думать об этом ежедневно…

Но малыша не хватало. Потому-то мне и было так радостно узнать о приезде Каролины. Мы не успели поздороваться накануне, но я с искренней теплотой ждала встречи с ней и с её сынишкой.

Я как раз спускалась вниз, придерживая юбку, когда входная дверь распахнулась, впуская в холл прохладный воздух, а вслед за ним - звонкий мальчишеский голос:

- Тётя Мэри!

Видимо, они вернулись с прогулки в саду.

Прежде чем я успела ответить, ко мне уже нёсся темноволосый мальчишка.

- Поздравляю вас! Вы сегодня такая красивая! Хотя мама сказала, что самой красивой сегодня должна быть Фредерика.

- Твоя мама - очень мудрая женщина, - рассмеялась я, обнимая его.

Господи, до чего же очаровательным ребёнком был Артур.

Не избалованным, не капризным - просто удивительно живым и тёплым. Он говорил быстро, смотрел прямо в глаза и улыбался так искренне, что рядом с ним невозможно было сохранять привычную светскую холодность.

И, что удивительнее всего, он мгновенно располагал к себе людей.

Теперь я окончательно понимала, в кого именно он пошёл.

Лорд Лонгшир в молодости обладал точно таким же обаянием - редким и почти опасным умением заставлять людей чувствовать себя рядом с ним легко и свободно.

- Я почти взрослый мужчина, - сообщил Артур с невероятной серьёзностью. - Поэтому мама разрешила мне ехать в одном экипаже со взрослыми.

- В таком случае вам придётся вести себя соответствующе, сэр.

- Я и собираюсь. А пирожные к завтраку есть?

Я рассмеялась. Сластёна!

Каролина в это время стояла чуть поодаль, снимая перчатки, и наблюдала за нами с тихой улыбкой.

Материнство изменило её очень сильно.

Когда-то Каролина жила так, будто постоянно ждала чего-то от судьбы - любви, признания, восхищения, красивой жизни. Теперь же вся её жизнь сосредоточилась в одном мальчике, и именно это неожиданно принесло ей покой.

Она стала мягче. Тише. Даже красивее.

Не той красотой, которую создают удачное платье и драгоценности, а той, что появляется у женщин, наконец нашедших смысл собственной жизни.

- Ты прекрасно выглядишь, - сказала я, подходя ближе.

- А ты выглядишь как королева. Смотри не переплюнь невесту. Кстати, как у вас с Джоном?

Я бросила на неё быстрый взгляд.

- Не понимаю, о чём ты.

- Разумеется.

Всё-таки от прежней Каролины кое-что осталось. Язва.

Артур тем временем уже успел заинтересоваться огромной цветочной композицией у лестницы и теперь рассматривал её.

Моё решение стать его крёстной матерью когда-то вызвало у Фреда острый гнев. Особенно после того, как он узнал, что я собираюсь оплачивать Артуру образование и приобрести для него квартиру в Лондоне.

Впрочем, распоряжалась я исключительно собственными средствами - от верфи, и Джон внёс половину.

И если уж быть до конца честной - никогда не считала эти деньги потраченными зря.

- Мама говорит, что вы подарили мне университет ещё до того, как я научился нормально писать, - внезапно сообщил Артур, снова появляясь рядом. - Поэтому теперь я обязан стать очень умным человеком.

- Это весьма разумное решение.

- Хотя наш почтенный сосед считает, что мне достаточно быть обаятельным.

Я едва не рассмеялась.

- Артур, он не вполне прав, этого недостаточно.

Я невольно отвлеклась от разговора, когда со стороны лестницы послышались голоса.

По лестнице медленно спускались заметно постаревший мистер Фрэнсис Грей и милейший Бэрнс.

Фрэнсис почти не изменился в своей сути - всё тот же лёгкий, чуть восторженный человек, каким я помнила его всегда, только время словно уменьшило его фигуру, добавило морщин, сделало движения осторожнее. И всё же в нём по-прежнему оставалось что-то удивительно светлое.

Сегодня он был особенно наряден: костюм мягкого мятного оттенка и пышный розовый бант у воротника делали его почти театральным - неуместным и одновременно совершенно естественным для него. Он выглядел так, словно сам был частью убранства, одной из самых живых деталей сегодняшнего утра.

Рядом с ним шёл Бэрнс - в строгом чёрном костюме, без единой лишней детали, он держался с той спокойной собранностью, которая всегда казалась неизменной. Возраст лишь добавил ему веса и медлительности, но не лишил внутренней устойчивости.

Он поддерживал Фрэнсиса под локоть с естественной, давно привычной заботой - так, как делают люди, между которыми давно установился негласный порядок вещей: один позволяет себя вести, другой следит, чтобы никто не сбился с шага.

- Вы выбрали удивительно светлый наряд, - заметил Бэрнс.

- Разве этот не день для света? - отозвался Фрэнсис, чуть приподнимая брови. - Свадьба, дом полон людей… Я не мог позволить себе выглядеть мрачно.

- Вы никогда и не позволяли, - спокойно сказал Бэрнс.

Фрэнсис улыбнулся, довольный этим наблюдением.

- А вы, как всегда, в чёрном. Вы будто пришли не на праздник, а следить за тем, чтобы он не вышел из-под контроля.

- Праздники часто выходят из-под контроля, - ответил Бэрнс. - Особенно когда гости разгуляются.

Фрэнсис громко рассмеялся.

- И всё же приятно видеть этот дом таким. Полным людей, голосов… Кстати, обратите внимание на эту лепнину… Хороша, верно?

- Мистер Грей, кхгм… Я просто долго здесь жил.

- Прошу прощения, но и я тоже…

Они были так милы и забавны и я поспешила им навстречу.

Старички спустились к подножию лестницы, и Фрэнсис на мгновение задержал взгляд на зале, где уже начинало собираться всё больше гостей.

- Всё-таки удивительно, - сказал он мягче. - Как жизнь умеет наполнять старые стены новым смыслом.

- Мистер Грей, вы как обычно, - ответил Бэрнс. - Вам всё хочется наполнить смыслом. Вот сюда шагайте, аккуратнее - тут порожек.

Фрэнсис кивнул.

В этом странном сочетании - яркого, праздничного Фрэнсиса и строгого, собранного Бэрнса во фраке было что-то удивительно правильное. Как будто сам дом на мгновение отразился в двух разных людях.

Наверное, поэтому я вдруг подумала, что и сама давно живу сразу двумя жизнями. Где-то глубоко внутри всё ещё существовала Аглая, чужая этому времени, привыкшая смотреть на происходящее словно со стороны. А рядом с ней давно жила другая женщина - Мэри, для которой этот дом, эти люди и даже их бесконечные семейные споры стали чем-то по-настоящему своим.

Фредерика, мечтавшая о красивой жизни. Колючий, самовлюблённый Фред. Серьёзная, слишком мудрая для своих лет Грета. Такие разные, временами совершенно невыносимые - и всё равно уже родные мне до боли.

Только чего-то не хватало для настоящего счастья.

Глава 3

Я стояла в холле, проверяя в последний раз, всё ли идёт по плану, когда горничная поспешно поднялась по лестнице и, сбиваясь, сообщила, что мисс Фредерика требует меня наверх немедленно.

Я не успела даже переспросить.

Подходя к комнате, я услышала ее голос.

- Не могу в это поверить! - почти сорвалось у неё, едва я вошла. - Это правда, что Джон не приехал?

Фредерика металась по комнате как тигра в клетке, словно пространство стало ей тесно. Несмотря на возмущённое состояние и хаотичные нервные движения, выглядела она роскошно.

Платье было создано так, чтобы не просто подчеркнуть её положение, а буквально заявить о нём.

Тяжёлый шёлк цвета слоновой кости мягко переливался при каждом движении, будто живой. Корсаж с глубоким, но благородным вырезом, обрамлённым тончайшим кружевом ручной работы, был плотно скроен по фигуре. Талия перехвачена узким поясом из атласа с маленькой жемчужной пряжкой - единственным акцентом, не считая драгоценностей.

Юбка расходилась мягкими складками от стройных бёдер.

Рукава были длинными, полупрозрачными, облегающими руки и заканчивающимися у запястий маленькими пуговицами из перламутра.

В этом платье не было вычурности - только хороший вкус и спокойная роскошь.

- И кто тогда поведёт меня к алтарю?! - она резко остановилась и уставилась на меня. - Боже… я не выйду к людям. Просто не выйду. Это унижение. Что скажет семья Уильяма?!

Я закрыла за собой дверь спокойнее, чем мне хотелось бы.

- Во-первых, перестань так волноваться, - сказала я ровно, - Джон может успеть.

- Может?! - она почти сорвалась на крик. - А если не успеет? Нам выезжать через полчаса!

Я не давала ей уйти в истерику дальше. Подошла и попыталась обнять за плечи.

- Дорогая, послушай. Тогда мы найдём другой выход. Не дай себе испортить свой самый прекрасный день.

Она резко рассмеялась, нервно, без радости. Наверное потому, что она шла к этому самому дню долгих четыре года, не давая себе вздохнуть.

- Это всё болтовня, Мэри! Какой ещё выход? Кто поведёт меня? Фред? Этот сопляк, который наверное уже нализался шампанским? - лицо её скривилось, она готова была разрыдаться.

Я поняла, что если буду её жалеть, то она точно расплачется безобразно.

- Не стоит сейчас так о нём. Он прекрасно выглядит и ведёт себя как подобает случаю. Для всех будет естественно, если это будет твой брат.

- Мэри! Со мной должен идти кто-то более достойный! - Фредерика шагнула ближе, голос её звенел. - Я не могу выйти к алтарю с… с кем попало!

- Тогда давай без эмоций, - перебила я. - Есть варианты. Это может быть друг семьи. Или…

- Да кто вообще остался?! - она всплеснула руками. - С улицы кого-то привести?

Я на секунду замолчала, оценивая ситуацию.

- Бернс, - сказала я наконец.

- Что?! - она уставилась на меня так, будто я предложила что-то неприличное. - Дворецкий?!

- Он знает эту семью с момента рождения всех вас. Он был рядом, когда многие из «достойных» ещё не умели держать вилку. - я ответила резковато. Эта волынка начинала мне надоедать

- О нет, - простонала она. - Это просто… позор. Уильям бросит меня прямо у алтаря!

- Если будешь истерить, вместо того, чтобы сиять от счастья, - спокойно ответила я, - бросит обязательно. И весь Лондон будет хохотать над тобой. А твоя несостоявшаяся свекровь - громче всех.

Это был контрольный выстрел и довольно провокационный с моей стороны. Но я знала как это подействует.

Она отвернулась, сжав губы, буркнула:

- Я не выйду.

- Милая, - снова сменила я тактику, - давай решим прямо сейчас: Бернс или Фред?

- Нуууу… Тогда пусть будет…

В этот момент в дверь постучали.

- Миссис Блант, - раздалось снаружи.

Я обернулась.

- Немного позже, пожалуйста!

- Мистер Блант прибыл. Попросил доложить вам.

Фредерика замерла. А потом её лицо мгновенно изменилось.

- О, боже… Джон приехал! - выдохнула она. - Он обещал! Он всё-таки сделал это…

Она почти рассмеялась от облегчения и тут же, как ребёнок, сжала кулаки:

- Я его убью за то, что заставил меня это пережить!

Я подняла взгляд.

- Фредерика, - сказала я холоднее, чем собиралась. - держи себя в руках. Джон не мальчик, и подобная фамильярность с твоей стороны неуместна.

Она недовольно поджала губы, впрочем, сияя глазами.

- Ладно… ладно.

- Отлично. Теперь я ухожу предупредить гостей и через минуту ты спускаешься. Дай я посмотрю на тебя. Я никогда не видела невесты красивее, правда. Уильям влюбится в тебя ещё раз.

Она благодарно кивнула мне.

- Спасибо, Мэри. Ты как всегда можешь всё решить.

Я рассмеялась.

- Так ничего и не случилось.

Развернувшись к двери, я услышала за спиной её счастливый выдох - тот самый, который бывает только у человека, которому вернули опору под ногами.

А уже в коридоре я подумала, что Фредерика всегда была самой лёгкой из младших. Почти воздушной. Всегда смеющейся, искристой.

И видеть её такой - нервной, чуть ли не бьющейся в истерике - мне приходилось считанные разы. Конечно, это всё из-за свадьбы. Поэтому я их и не любила никогда.

Я вышла из комнаты и на секунду остановилась в коридоре, где свет из высоких окон падал на пол длинными полосами.

Джон стоял в небольшом отдалении, рассматривая одну из картин, которую видел здесь десятки раз.

Руки спокойно сложены, в одной - алая роза.

Я медленно подошла, разглядывая его, как будто не видела много лет.

С годами он стал другим.

В молодости он был симпатичен и мил. Иногда не вполне уверен в себе. Глаза лучистые, открытый, чуть наивный взгляд. Во всяком случае, я видела и любила его таким. Иногда мне казалось, что он стал даже красивее, чем тогда, когда я впервые его увидела. Как хорошее вино, которое с годами становится дороже.

И мне было странно. Потому что я так и не решила, радует меня это или нет. Но ведь и я изменилась в его глазах, верно ведь?

Мой муж стал человеком, на которого смотрели. К которому тянулись взгляды. Везде и всюду он неизменно становился центром внимания.

Настоящий суккуб.

Джон почувствовал моё присутствие, повернулся и улыбнулся ласково. Как будто и не было всех этих десяти лет, пронесшихся как десять дней.

Но я видела - глаза его остались такими же спокойными, почти непроницаемыми.

Муж сделал шаг ко мне и коснулся губами моей щеки - коротко, привычно, почти формально в своей нежности.

- Здравствуй, Мэри. Мне уже сообщили, - сказал он спокойно, - что невеста едва не устроила отмену церемонии. Пришлось появиться в последний момент, как джинну из бутылки.

Я чуть усмехнулась.

- Ты знал, что успеешь. А что касается Фредерики… Невесты вообще редко бывают рациональны в день собственной свадьбы.

- Ты была вполне рациональна, по-моему я волновался сильнее, - усмехнулся он.

Я посмотрела на него внимательнее.

- Все люди разные, Джон. Мне приятно, что ты вспомнил день нашей свадьбы.

Однако не стала уточнять, что меня кольнул контекст в котором муж его вспомнил.

Из комнаты выбежала горничная Фредерики.

- Мистер и миссис Блант, мисс Фредерика снова начинает нервничать.

Я кивнула ей.

- У нас ещё есть несколько минут, ничего. Сейчас я спущусь к гостям и Джон пригласит Фредерику на выход. У нас всё под контролем.

- Спускайся, дорогая. Не нужно заставлять ждать невесту. - Джон снова коснулся губами моей щеки, - Ты восхитительно выглядишь.

Я пошла вниз по лестнице.

Снизу доносился шум - голоса, движение, смех, стук каблучков, ненавязчивая музыка.

Грета стояла рядом с Фредом. Она, как всегда собранная, сдержанная, внимательная ко всему. Однако, лицо её сегодня было мягче, чем обычно. Фред изучал всё вокруг с этой своей ленивой манерой взирать на происходящее так, будто оно слегка его забавляет. Но тоже был добродушен и в хорошем настроении.

- Уверена, что Фредерика будет сегодня невероятна, - произнесла одна из гостей, проходя мимо и салютуя бокалом с шампанским.

- Разумеется, - лениво отозвался Фред. - Семье Лонгширов это стоило всего ничего.

Грета бросила на него короткий взгляд.

- Фред, не будь вульгарным хотя бы сегодня.

- Не умею быть благостным, знаешь ли…

Я не стала слушать дальше, потому что в этот момент объявили, чтобы гости аплодисментами встречали невесту. И началось движение - каждому хотелось подойти поближе.

Когда Фредерика появилась на лестнице, все захлопали.

Рядом с ней шёл Джон, держа её под руку.

И я поймала себя на мысли, от которой тут же захотелось отмахнуться: они смотрелись вместе слишком хорошо.

Я тут же оборвала себя. Нелепая идея. Совершенно чуждая и мне несвойственная.

Конечно, это усталость. Просто слишком много дел одновременно. Просто один из дней, когда я чувствовала себя на свой истинный возраст.

Я заставила себя улыбнуться и смотреть дальше - на движение гостей, на улыбки, на поздравления, на то, как свадебная процессия постепенно формируется у входа.

Белые ленты на дверцах, блеск лакированных колёс, шум голосов, перекликающиеся команды кучеров и автомобили с открытым верхом.

Кто-то смеялся, кто-то махал цветами, кто-то уже обсуждал, как пройдёт вечерний приём.

Грета и Фред шли следом, всё ещё споря тихо и остро.

Фрэнсис Грей что-то весело говорил Бернсу, который терпеливо принимал этот поток жизни рядом с собой, слушая без улыбки, уважительно.

В церкви мы проводили Фредерику в небольшую комнату рядом с залом, где её уже ожидали подружки.

Первая - мисс Оливия Хартвелл - была из тех девушек, которые, кажется, рождаются уже готовыми восхищаться жизнью. Она то поправляла букет Фредерики, то восторгалась её платьем, без конца повторяя, что никогда ещё не видела такой красивой невесты.

Вторая, Элеонора Мангус, напротив, держалась спокойно и собранно. Она напоминала мне Грету своей собранностью.

- Всё будет прекрасно, - сказала я, поцеловав Фредерику в щёку. - Я пройду в зал, дорогая.

Она неожиданно поймала меня за руку.

- Подожди. В первую очередь подойди к леди Ашборн. Слышишь, Мэри? К ней первой!

Я мысленно вздохнула: «Уж придётся».

- Разумеется, милая. Ни о чём не волнуйся. Я тебя люблю.

А сама подумала, что мне хочется сейчас находиться где-нибудь далеко-далеко отсюда. На винограднике Френсиса, например. С бокальчиком вина. Или даже лучше с графинчиком.

Семейство наших почти уже будущих родственников - Ашборнов, не обладало состоянием, сопоставимым с капиталами Лонгширов. Зато оно могло похвастаться тем, чем многие старые английские семьи дорожили куда сильнее денег - происхождением. Своими корнями они, кажется, гордились почти с религиозным фанатизмом.

Именно поэтому леди Ашборн с самого начала была категорически против брака своего единственного сына с Фредерикой.

Слухи вокруг семьи Лонгширов, старая история с Реджинальдом и Каролиной, пересуды о наследстве, а потом ещё и моя собственная слишком самостоятельная роль в управлении всем состоянием - всё это вызывало у неё плохо скрываемое раздражение.

Но Уильям оказался упрям. Да и Фредерика, при всей своей внешней лёгкости, умела добиваться желаемого.

Так что последние четыре года превратились в тихое, изматывающее противостояние между будущей невесткой и потенциальной свекровью.

И вот сегодня оно наконец должно было закончиться.

Я вышла из комнаты и направилась в главный зал церкви.

Он был украшен именно так, как любила Фредерика: дорого, элегантно и без малейшего намёка на тяжеловесность. Цветочные композиции тянулись вдоль прохода, среди тёмной зелени поблёскивали ещё не раскрывшиеся кремовые бутоны роз, а высокие свечи в серебряных подсвечниках делали пространство мягче и теплее.

Гости уже занимали места, негромко переговариваясь.

Я машинально поискала взглядом леди Ашборн. Та стояла с мужем и вид у неё был обманчиво-ангельский. Хрупкая изящная блондинка, возраст которой был заметен только вблизи. Отец Уильяма был крупным мужчиной с внушительным породистым носом.

Я направилась к ним и увидела Уильяма. Он уже стоял у алтаря и, несмотря на все попытки сохранить серьёзный вид в этот торжественный момент, едва был способен скрывать собственное счастье - сиял, как новенькая монетка на солнце.

«По-крайней мере, Уильям искренне любит Фредди» - подумала я, успокаивая себя.

Воцарилась тишина.

Потом раздались первые, едва слышные звуки, которые медленно разливались по залу, словно растягивая время. Аккорды органа были плавными, воздушными - лёгкая завеса музыки окутывала гостей. Затем вступили струны. Это были мягкие переливы «Канона в D» Пахельбеля, где каждая нота точно попадала в пространство, создавая ощущение торжественной гармонии. Всё вокруг будто замерло, и каждый взгляд устремился к двери, через которую вот-вот должна была появиться Фредерика в сопровождении Джона и подружек невесты.

Глава 4

Дом выглядел после шумного праздника уставшим, растрёпанным и тихим.

Ещё вчера здесь гремела музыка, смеялись гости, Фредерика сияла так, будто солнце решили спустить прямо в гостиную Лонгширов, а сегодня слуги уже снимали увядшие цветочные гирлянды, осторожно уносили бокалы и пересчитывали забытые кем-то перчатки, веера и шляпные булавки.

Молодожёны после приёма отправились в “Клариджес” - там у них были запланированы ещё несколько вечеринок для друзей на четыре дня, а после отправлялись в свадебное путешествие в Египет. Уильям мечтал увидеть древние храмы вдоль Нила, а Фредерика посетить Каир - модный в то время среди английской аристократии.

Я сидела в малой столовой с чашкой остывшего кофе и просматривала счета и письма, когда Грета вошла внутрь с пачкой бумаг под мышкой.

- Я проверила расходы, - сообщила она деловым тоном. - Нас безбожно обсчитали на доставке цветов. Сто пятнадцать процентов от стоимости заказа - недурненько. Позвоню им сегодня и любезно укажу на ошибку

- Конечно обсчитали, - устало ответила я. - Это же свадьба. На свадьбах людей грабят особенно вдохновенно. Ведь заказчики счастливы и щедры.

Грета чуть усмехнулась и уселась напротив.

За последние годы она стала ещё больше похожа на меня - не внешне даже, а этим своим внимательным взглядом, привычкой мгновенно подмечать слабые места и говорить о них без сантиментов. Иногда это тревожило - разве юная девушка должна быть такой прагматичной? Иногда - наоборот успокаивало. В том, что Грета не пропадёт, я была уверена.

Фред к завтраку так и не спустился.

- Наш брат жив? - спросила я.

- Более или менее, - невозмутимо ответила Грета. - Последний раз его видели около трёх часов ночи в компании двух молодых леди и нескольких ведёрок шампанского.

- Звучит прекрасно - хоть кто-то из нас умеет развлекаться. Стало быть, наследник семейства по-прежнему бесполезен.

- Зато стабилен, - заметила Грета.

Я невольно усмехнулась.

И именно в этот момент дворецкий Моррис, который сменил Бернса на посту пару лет назад, появился в дверях с видом человека, который уже заранее не одобряет всё происходящее вокруг.

- Рано утром был звонок от леди Шарлотты, мадам.

Я подняла голову.

- Ничего нового не произошло? Она в порядке?

- Нет, мадам. Только вопрос, как прошёл приём - ей интересны подробности. Но её врач от просил передать, что физически леди Шарлотта чувствует себя прекрасно. Морально страдают только окружающие.

Я кивнула.

- Ясно. Вы передали, что я собираюсь туда сегодня?

- Как вы и просили.

- Спасибо, Моррис. Я поеду примерно через час. Попросите горничную проверить вещи.

Несколько лет назад Шарлотта окончательно перебралась в старую усадьбу и, кажется, впервые в жизни стала по-настоящему счастлива. Завела пятерых котов, бесконечно спорила с садовником, лично варила варенье, выращивала розы и с таким воодушевлением обсуждала сорта яблок и груш, будто речь шла как минимум о международной политике.

А недавно полезла самостоятельно обрезать дерево - садовник, по её мнению, делал это непрофессионально.

Как и следовало ожидать, со стремянки она упала. И сломала ногу аж в трёх местах. И теперь терроризировала врача, сиделку и весь дом, изнывая со скуки от безделья.

- Возьми с собой бутылочку виски и терпение, - посоветовала Грета. - Пригодится и первое и второе.

- Лучше не бутылочку, а несколько, - зевая посоветовал появившийся в дверях Фред. Судя по его виду, ночка выдалась бурной.

Ехать в поместье я планировала одна. Мысль о нескольких днях в компании Шарлотты, её котов и яблочного варенья казалась весьма привлекательной.

Поэтому, когда Джон на приёме сообщил мне между делом, что едет со мной, я слегка опешила.

- Серьёзно? - переспросила я. - В деревню?

- А ты против?

- Да нет конечно, я буду рада. А Шарлотта так вообще счастлива. Но как же американские инвесторы?

Он чуть усмехнулся.

- Их развлекают по моей просьбе на всю катушку. Не буду рассказывать тебе всех подробностей, но они точно не вспомнят обо мне в ближайшие пару дней.

Это было так непохоже на него - отложить дела. Я внимательно посмотрела на него. Значит, какое-то дело здесь было для него важнее.

Автомобиль мягко покачивался на поворотах, за окнами тянулись поля, редкие деревни и мокрые после ночного дождя изгороди.

Некоторое время мы ехали молча. Потом Джон неожиданно сказал:

- Американцы снова подняли предложение.

Я повернула голову.

- По верфи?

- Да.

Он произнёс это спокойно, как будто речь шла о продаже лишнего автомобиля.

- И?

- Сейчас идеальный момент для продажи части активов. Рынок перегрет. Через несколько лет ситуация изменится.

Я молчала.

Он продолжил уже тем деловым тоном, который за последние годы стал почти частью его самого:

- Да ты и сама всё это знаешь - судостроение дорожает. Конкуренция растёт. Американцы готовы вложить огромные деньги в расширение сети. Если всё сделать правильно, через пять лет Бланты выйдут на их рынок полноценно.

- Ты говоришь так, будто эта верфь - просто строчка в бухгалтерской книге.

- А что это ещё?

Я резко посмотрела на него, а он даже не повысил голос, объясняя мне что-то для него очевидное.

- Бизнес либо растёт, либо умирает, Мэри. Сейчас этот бизнес достиг своего пика. Пора обновляться, чтобы получить больше.

Несколько секунд я смотрела в окно. Когда-то именно я была человеком, который мыслил только рационально. Цифрами. Выгодой. Перспективами.

Но теперь Джон переплюнул даже меня. И это пугало.

Не потому что он был неправ. А потому что иногда мне начинало казаться: он уже просто не умеет останавливаться.

- Когда-то ты был сентиментальнее, - тихо сказала я.

- Когда-то я был беднее и мог себе это позволить.

- А сейчас не можешь?

Он усмехнулся.

- Сейчас я наконец становлюсь тем человеком, которым обещал стать.

Я хотела ответить, что давно уже готова послать этого долгожданного человека ко всем чертям, но в этот момент автомобиль резко дёрнулся и остановился.

- Прекрасно, - спокойно сообщил Джон. - Мы застряли.

И стал стягивать дорогие туфли и носки.

Через минуту он уже стоял по щиколотку в грязи, пытаясь вытолкнуть автомобиль, ругаясь совершенно не по-джентльменски. Он поднял на меня глаза, рассерженный и выглядел при этом так смешно и молодо, что я расхохоталась до слёз.

Он поднял голову, посмотрел на меня - и тоже рассмеялся.

На короткое мгновение мне показалось, что мы снова стали теми людьми, которыми были когда-то.

Я тоже разулась и стала помогать ему подкладывать камни под увязшее колесо. Мы оба были перемазаны, как дети в песочнице. Тему разговора о верфи Джон благоразумно сменил на обсуждение свадьбы. Но я знала, что разговор этот не окончен.

Когда мы подъехали к усадьбе, уже стемнело. В окнах первого этажа горел свет, а у самого крыльца нас встретили два кота - рыжий и чёрный. Рыжий тут же начал тереться о ноги Джона, чёрный смотрел с таким видом, будто именно он здесь хозяин, а мы непрошенные гости.

Дверь открыла горничная.

- Леди Шарлотта ждёт вас в гостиной ещё с обеда. С приездом, миссис Блант, мистер Блант!

Шарлотта действительно ждала нас там. Она сидела в инвалидном кресле, вытянув вперёд загипсованную ногу, и выглядела как капитан Флинт. С кошкой вместо попугая.

За эти годы она заметно постарела. Волосы почти совсем поседели, лицо стало тоньше, но глаза остались такими же живыми и насмешливыми.

- Господи, ну и вид у вас, - заявила она вместо приветствия. - Вы что, пешком сюда шли? Или даже ползли? Тогда понятно, почему вы так задержались, между прочим…

Я рассмеялась и перебила её

- Прости, что заставила тебя ждать. Мы застряли по дороге. Джону пришлось толкать автомобиль.

- Хорошо, что тепло, - прокомментировал Джон. - Милая Шарлотта, позвольте я вас поцелую.

Тётя довольно улыбнулась и протянула ему руку.

- Ах, Джон, как я рада вас видеть. Мэри, дорогая, тебя, конечно, тоже.

Я кивнула. Конечно же, тоже. Джон был вне конкуренции. Впрочем, я была довольна, что тётино внимание будет распределено между нами.

Она тут же начала командовать прислугой:

- Несите чай. Нет, сначала горячее. И пирог тоже несите. Все же голодные. Где Томас? Почему гости стоят? Боже мой, да кто-нибудь снимет наконец с Джона пальто? Его надо почистить. Не Джона, а пальто.

Вокруг нас возникла бестолковая суета. Коты крутились под ногами, прислуга толкалась, мешая друг другу.

Джон подошёл к окну и посмотрел в сторону сада.

- Розарий выглядит прекрасно. Даже в темноте видно, как он разросся.

Шарлотта буквально просияла.

- Ах, Джон, ты заметил! Я сама занималась новыми кустами у южной дорожки. Теперь вот катаюсь мимо них на этом вот тарантасе.

- Врач сказал, что физически вы чувствуете себя прекрасно, - заметил Джон.

- И конечно же добавил, что морально страдают только окружающие, - тут же перебила Шарлотта. - Эта шутка уже не смешная и старая, она мне надоела.

Через несколько минут она буквально выгнала нас переодеваться.

- Мэри, поднимайся в вашу спальню. Джон, а ты иди в гостевую ванную, иначе до ужина вы будете отмываться до ночи.

Когда мы спустились вниз, стол уже был накрыт.

- Ну? - потребовала она. - Рассказывайте про свадьбу.

- Всё прошло спокойно, - сказала я. - Было очень красиво и трогательно.

Шарлотта подняла брови.

- Неужели? Значит, эта Ашборн не испортила нашей девочке праздник? Если что - я всё равно узнаю, и такое ей напишу! - Шарлотта воинственно задрала подбородок.

- Нет-нет, тётя, всё было великолепно.

- Фредерика счастлива, - сказал Джон. - Это главное.

- А где молодожёны сейчас?

- В «Клариджесе», - ответила я. - С друзьями. А в субботу они отплывают в Египет.

- Египет! - Шарлотта довольно откинулась на спинку кресла. - Ну хоть кто-то в этой семье умеет отдыхать со вкусом. Если бы не мои котики, я тоже махнула бы в Египет. Это так модно сейчас. Но разве я могу их оставить? А почему бы вам не поехать, Мэри?

Она ещё долго расспрашивала нас о церемонии, платье Фредерики и гостях, а потом вдруг махнула рукой:

- Всё. Хватит. Вы оба выглядите так, будто сейчас уснёте прямо за столом. Идите отдыхать. Завтра будем пить кофе в саду.

Мы с Джоном поднялись наверх.

И только подойдя к двери спальни, я вдруг поняла, что в одной постели мы не спали уже несколько месяцев.

Глава 5

Я долго не могла уснуть. Дом Шарлотты, казалось, был создан для покоя: старые стены чуть слышно потрескивали после дневного тепла, за окном в темноте шевелился сад, и от розария, даже ночью, тянуло влажным сладким запахом. Где-то внизу, наверное у кухни, лениво мяукнул кот; потом снова стало тихо, так тихо, что собственные мысли начали звучать слишком отчётливо.

В Лондоне мне редко удавалось слышать их так ясно. Там всегда было чем заглушить любую тревогу: письмами, счетами, звонками, распоряжениями, приходом Греты, возмущением Фреда, чьими-то просьбами, ошибками управляющих, бесконечными делами. Даже тишина там была деловой. А здесь, в этой старой усадьбе, где теперь Шарлотта командовала миром из инвалидного кресла, а коты ходили по коридорам с видом законных владельцев, вдруг оказалось, что мне некуда от себя деться.

Когда мы поднялись, Джон без колебаний прошёл в соседнюю комнату - так распорядилась Шарлотта, когда нас, грязных после дороги, отправляли мыться. Вернее, в доме для нас приготовили общую спальню, но из-за всей этой суеты, из-за ванн, переодеваний, позднего ужина и усталости мы как-то естественно разошлись. Он остался в гостевой комнате с бумагами, которые, как я подозревала, всё-таки привёз с собой, хотя утром уверял меня, что едет только навестить мою тётку.

Я лежала в темноте и всё ещё думала о том, что в одной постели мы с мужем не спали уже несколько месяцев.

Не потому, что поссорились. Не потому, что между нами произошло что-то непоправимое. Просто один раз он вернулся поздно и остался в кабинете, чтобы не будить меня. Потом я уехала на верфь раньше рассвета. Потом он был в Манчестере, Бирмингеме, Ливерпуле; потом я осталась помочь Грете, когда у той случился очередной приступ деловой горячки; потом свадьба Фредерики поглотила дом целиком. И вот из этих «потом» сложились месяцы.

Самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что мы оба как будто приняли это за естественный порядок вещей.

Я повернулась на бок и прикрыла глаза. Вместо сна передо мной вдруг всплыло совсем другое время: виноградник Фрэнсиса Грея, тёплый день, смех Джона и моя собственная нелепая гордость, с которой я уверяла его, что прекрасно дойду сама, хотя подвернула лодыжку так, что едва могла наступить на ногу. Тогда мы забрели в рощицу за южным склоном, я оступилась на корне, вскрикнула от боли, и Джон сначала испугался так сильно, что это почти рассердило меня. А потом поднял меня на руки и понёс обратно, целый час, может быть больше, через траву, по узкой дорожке между лозами, умудряясь при этом ворчать, смеяться и целовать меня всякий раз, когда я начинала возмущаться.

Я помнила его руки, его дыхание, припекающее солнце, то странное чувство, от которого тогда почти кружилась голова: меня любили. Не просто уважали, не только ценили, считая полезной, сильной, умной, необходимой. Любили - просто, жадно, совершенно.

Я села на кровати.

В комнате было темно, только из-под шторы падала слабая полоска лунного света. Я вдруг поняла, что не могу больше лежать здесь и делать вид, будто всё это - усталость, возраст, дела, неизбежная плата за жизнь, которую мы сами выбрали.

Я накинула халат и вышла в коридор. Там было заметно холоднее, чем в спальне. Доски чуть поскрипывали под ногами, и я сразу увидела свет в библиотеке. Разумеется. Конечно. Где же ещё мог быть Джон среди ночи, если не там, где стоял письменный стол.

Он сидел без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, и читал какой-то документ. На столе лежали несколько телеграмм, карандаш, раскрытая папка и чашка давно остывшего чая.

Я остановилась в дверях.

- Поработать можно было и дома.

Он поднял голову не сразу. Сначала, кажется, дочитал строку, потом аккуратно положил бумагу на стол.

- Ты не спишь?

- Ну как видишь.

Он посмотрел на меня внимательнее. В полумраке лицо его казалось жёстче, чем днём; тени подчёркивали скулы и складку у губ, появившуюся за последние годы. Когда-то я бы подошла к нему без всяких слов, села бы на подлокотник кресла, провела бы рукой по его волосам. Теперь я стояла у двери, и между нами как будто пролегали километры.

- Я хотел просмотреть бумаги утром, - сказал он.

- Но они сами раскрылись ночью и заставили тебя работать.

- Мэри…

- Нет, не начинай этим тоном. Я знаю его слишком хорошо. Сейчас ты скажешь, что это важно, что встреча с американцами требует подготовки, что один неверный пункт в контракте может стоить нам слишком дорого, а я снова должна буду почувствовать себя глупой женщиной, которая мешает великому делу.

Он откинулся на спинку кресла. Взгляд его стал колючим.

- Я никогда не считал тебя глупой женщиной, напротив - всегда восхищался твоими деловыми качествами.

- Зато всё чаще обращаешься со мной так, будто я часть совета директоров, которому достаточно изложить финансовые основания твоего отсутствия.

- А ты хочешь, чтобы я лгал?

- Я хочу, чтобы ты хоть иногда помнил: я не только человек, которому можно сообщить сумму сделки.

Он молчал. Это было хуже возражений. Я подошла ближе, остановилась у противоположного края стола и взглянула на бумаги зло, будто именно они были виноваты в том, что я сейчас стою здесь босая, в халате, с таким чувством, словно наконец решилась открыть дверь в комнату, куда давно боялась заглянуть.

- Ты помнишь, когда мы последний раз ужинали вдвоём? - спросила я.

Он нахмурился, и эта пауза стала ответом.

- Вот именно, - сказала я.

- Последние месяцы были сложными.

- Последние годы были сложными, Джон. Но когда-то среди всей этой сложности мы находили друг друга.

Он встал. Движение было резким, но не сердитым; скорее нервным.

- Ты думаешь, я не замечаю?

- Не знаю. Иногда мне кажется, что если я исчезну на пару месяцев, ты заметишь это раньше по задержанным подписям, чем по моему отсутствию в доме.

Он вздрогнул. Едва заметно, но я увидела.

- Это жестоко.

- Да. Наверное. Но я не пришла сюда быть доброй. Я слишком долго была разумной и понимающей.

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проступил не магнат, не человек, которого в конторах слушали, затаив дыхание, не мужчина, при виде которого женщины на приёмах расцветали трепетными улыбками, стоило ему войти в зал, а просто мой муж. Усталый. Измотанный. И от этого почему-то ещё более далёкий.

- Что ты хочешь от меня услышать? - спросил он.

- Правду.

- О чём?

Я усмехнулась, но усмешка вышла неудачной.

- Вот это самое страшное. Мы дошли до того, что ты даже не понимаешь, о чём я спрашиваю.

Он шагнул из-за стола.

- Я понимаю, что ты несчастна.

- Нет, Джон. Несчастной я себя не назвала бы. У меня слишком много обязанностей, чтобы позволить себе такую роскошь. Я просто... - я замолчала, потому что голос вдруг дрогнул, и это разозлило меня сильнее, чем всё остальное. - Я просто ужасно по тебе скучаю.

После этих слов в комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном ветка коснулась стекла.

Он смотрел на меня, и непроницаемость в его глазах наконец дала трещину.

- Мэри...

- Нет. Дай мне договорить, иначе я снова всё проглочу, разложу по полкам, объясню себе, что так надо, что большие дела требуют жертв, что Джон делает именно то, что обещал. Но я больше не хочу. Я устала скучать по собственному мужу, когда он жив, здоров и находится в соседней комнате.

Он ничего не сказал.

- Помнишь наше свадебное путешествие? - спросила я тише. - Вену, где ты так удивлялся, что я никогда не была в опере. Помнишь, как сказал, что тогда тоже будешь считать, будто впервые идёшь туда по-настоящему, потому что идёшь со мной? Помнишь виноградники Фрэнсиса Грея? Как я подвернула лодыжку в этой рощице, а ты нёс меня домой и всё равно целовал, хотя я ругалась и требовала поставить меня на землю?

В его лице что-то изменилось.

- Помню.

- И я помню слишком хорошо. И, боже мой, Джон, я, наверное, сойду с ума, если никогда больше не испытаю этого чувства. Не прогулки, не поцелуев среди лоз, не дурацкой романтики. А чувства, что меня любят так, будто я не приложение к состоянию, не союзник, не партнёр, не человек, который вовремя подпишет бумагу, а женщина. Твоя женщина.

Он резко отвернулся к окну.

Я вдруг испугалась, что сказала слишком много. Что унизилась. Что сейчас он ответит разумно, сдержанно, бережно - и этим окончательно уничтожит меня.

- У тебя кто-нибудь есть? - спросила я почти шёпотом.

Он обернулся так быстро, что я невольно отступила на шаг.

- Что?

- Я спросила...

- Я слышал.

- Тогда ответь.

Впервые за всё время в его глазах вспыхнуло настоящее, не деловое раздражение.

- Если бы у меня была любовница, Мэри, всё было бы гораздо проще.

Я замерла.

- Что это значит?

- Это значит, что у тебя был бы понятный враг. Женщина, имя, адрес, повод для презрения. Ты могла бы решить, что я подлец, что всё разрушено, что тебя предали. Это было бы почти милосердно по сравнению с правдой.

- И какая же правда?

Он медленно выдохнул.

- Правда в том, что никакой женщины нет. Нет тайного дома, нет актрисы, нет вдовы, нет секретарши, которая понимает меня лучше жены. Есть только работа. Контракты. Люди, которые ждут моего решения. Верфи, которые можно поднять или потерять. И обещание, которое я дал тебе десять лет назад.

- Не смей прикрываться мной.

- А кем мне прикрываться, если всё началось с тебя? - в голосе его наконец прорвалась злость. - Ты думаешь, я забыл? Ты стояла передо мной и говорила так, будто видишь впереди целую жизнь: я сделаю тебя женой магната. Это было смешно, дерзко, невозможно, но ты поверила. И я поверил, потому что ты смотрела на меня так, словно я уже способен на это.

- Я не просила тебя исчезнуть в этом обещании.

- А я не знал, где остановиться! - резко сказал он. - Ты думаешь, легко однажды понять, что всё, чего ты добиваешься, всё ещё недостаточно? Что каждый новый успех только открывает следующую дверь? Что если я остановлюсь, завтра появится кто-то сильнее, богаче, наглее, и всё, что мы строили, снова окажется под угрозой?

- Под угрозой чего?

- Разрушения.

Я смотрела на него и вдруг поняла: он действительно боится. Не бедности, не потерь, не неудачной сделки. Он боится снова оказаться тем человеком, который стоял когда-то рядом со мной, почти беззащитный перед чужими деньгами, чужими решениями, чужой властью.

- Джон, - сказала я уже мягче, - мы больше не там.

- Я знаю.

- Нет. Не знаешь. Ты всё ещё воюешь с миром, который давно не может нас так легко раздавить.

- Ты уверена?

Я хотела ответить сразу, но не смогла.

Он подошёл ближе.

- Ты видишь во мне холод, Мэри. А я иногда смотрю на тебя и вижу женщину, которая справится с чем угодно. С любым ударом. С любым скандалом. С любым крахом. Я видел, как ты вытаскивала из долгов целую семью, как принимала решения, от которых у иных мужчин дрожали бы руки. И где-то, наверное, я слишком поверил в твою несокрушимость.

Эти слова ударили неожиданно сильно.

- А ты не подумал, что мне тоже иногда хочется не быть несокрушимой?

Он молчал.

- Я не железная, Джон. Я не машина. Я женщина, которая стареет, устает, ревнует к твоей работе, злится на собственную ревность, смотрит на тебя рядом с Фредерикой и думает какую-то унизительную глупость, а потом ненавидит себя за эту мысль. Я живая.

Он шагнул ко мне вплотную.

- Что ты подумала рядом с Фредерикой?

- Ничего достойного.

- Скажи.

- Нет.

- Мэри.

Я подняла на него глаза.

- Я подумала, что вы красиво смотритесь вместе. Доволен? Это было мелко, глупо и недостойно. Она ребёнок почти. Наша девочка. А я просто устала, меня все довели, и ты стоял с ней так спокойно, так уверенно, как когда-то стоял рядом со мной. Вот и всё.

Он долго смотрел на меня.

Потом вдруг тихо рассмеялся - не весело, а как человек, который не знает, что делать с болью и нежностью одновременно.

- Если бы ты знала, как я смотрел на тебя в этот момент.

- Не знаю. Ты давно смотришь так, что ничего нельзя понять.

- Потому что если я позволю себе смотреть на тебя так, как хочу, я не смогу уехать ни на одну встречу.

- Может быть, в этом и смысл.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Очень осторожно, почти спрашивая разрешения. Я могла отстраниться. Более того, разумная часть меня, холодная, обиженная, отлично понимала, что один жест не решает десяти лет молчаливого отдаления. Но тело моё оказалось куда менее благоразумным: я сама повернула лицо к его ладони.

- Я не разлюбил тебя, - сказал он. - Я просто слишком долго доказывал, что достоин тебя, и, кажется, не заметил, как перестал быть рядом.

- А я слишком долго делала вид, что понимаю.

- Ты действительно понимала.

- Да. И именно поэтому теперь так злюсь.

Он наклонился и поцеловал меня.

Сначала почти осторожно, будто после долгой разлуки не был уверен, что имеет право. Но стоило мне ответить, как осторожность исчезла. В его поцелуе вдруг было всё, чего мне не хватало: нетерпение, боль, злость на потерянное время, та самая жадная нежность, которую я помнила по виноградникам Фрэнсиса Грея, по Вене, по первым годам, когда мы ещё не умели расходиться по разным комнатам.

Я вцепилась в его рубашку, и это было так глупо, так молодо, так не похоже на женщину, которая управляла состояниями и разбиралась в контрактах, что мне хотелось одновременно плакать и смеяться.

Он оторвался от моих губ только затем, чтобы прошептать:

- Господи, Мэри...

- Не смей сейчас говорить о контрактах.

- Я собирался сказать, что люблю тебя.

- Тогда можно.

Он снова поцеловал меня, уже без всякой осторожности, и я окончательно перестала думать о том, сколько месяцев прошло, кто виноват, что надо решить завтра, какие письма ждут ответа, и как много сил потребуется, чтобы вернуть то, что мы почти потеряли. Сейчас были только его руки, его дыхание, его губы у моего виска и внезапное, почти болезненное облегчение: он всё ещё здесь. Не где-то среди бирж, верфей и американских переговоров, не в своём холодном мире цифр, а здесь, рядом со мной.

Позже, когда мы всё-таки прошли в спальню я замедлила шаг и Джон, заметив это, остановился.

- Что?

- Ничего.

- Мэри.

Я посмотрела на него и впервые за долгое время не стала прятать свой страх.

- Я боюсь, что утром всё снова станет как прежде.

Он взял мою руку и поднёс к губам.

- Тогда утром ты напомнишь мне сегодняшний разговор.

- А если не поможет?

- Тогда бросишь в меня чем-нибудь тяжёлым. У Шарлотты в каждой комнате найдётся подходящий предмет.

Я улыбнулась, хотя глаза снова защипало.

- Ты ведь понимаешь, что нам придётся многое менять?

- Понимаю.

- Не обещай легко.

- Я не обещаю легко. Я обещаю постараться.

Почему-то именно это прозвучало честнее любых клятв.

Я вошла в спальню первой, а он закрыл за нами дверь. И когда через несколько минут он лёг рядом, притянул меня к себе и я положила голову ему на плечо, мне показалось, что старый дом Шарлотты, со своими котами, розами, скрипучими половицами и невозможной хозяйкой, сделал для нас больше, чем все наши лондонские дома, кабинеты и роскошные спальни.

Он просто оставил нас вдвоём. А иногда этого оказывается достаточно, чтобы люди наконец услышали друг друга.

Глава 6

Утром меня разбудил запах кофе и голос Шарлотты. Вернее, сначала голос Шарлотты.

- Если этот рыжий негодяй сейчас же не слезет с моих коленей, я официально лишу всех вас имущества, блохастые мои!

Судя по последовавшему невозмутимому мяуканью, рыжий негодяй угрозой не впечатлился.

Я открыла глаза и впервые за долгое время несколько секунд просто лежала, не пытаясь вспомнить список дел на день. Сквозь приоткрытое окно тянуло свежестью сада, где-то внизу перекликались птицы, а рядом спокойно спал Джон. Я невольно улыбнулась.

Ещё вчера вечером мне казалось, что между нами выросла целая пропасть. Сейчас она никуда не исчезла окончательно, но по крайней мере мы снова стояли на одном берегу.

Когда мы спустились вниз, Шарлотта уже ожидала нас в саду.

Вернее, командовала садом.

Она восседала в инвалидном кресле с таким видом, будто это был адмиральский мостик флагманского корабля. Загипсованная нога покоилась на специальной подставке, на коленях лежал кот, а вокруг кресла бродили ещё трое его собратьев.

Увидев нас, Шарлотта всплеснула руками.

- Боже мой. Посмотрите на них. Если бы не моя сломанная нога, я бы сейчас, глядя на вас, немедленно закрутила какой-нибудь роман, чтобы у меня так же сияли глаза.

Она окинула нас критическим взглядом.

- Впрочем, нет. Коты надёжнее мужчин, а варенье надёжнее любви.

- Очень романтичное наблюдение, - заметил Джон.

- В моём возрасте романтика должна быть практичной.

- Поэтому вы выбрали пятерых котов?

- Именно поэтому.

Мы рассмеялись.

Джон встал за кресло и неторопливо покатил его по дорожке между клумбами.

Сад действительно выглядел великолепно.

Я помнила его ещё запущенным, когда Шарлотта только перебралась сюда. Теперь здесь всё дышало заботой и любовью хозяйки. Аккуратные дорожки вились между кустами роз, вдоль живых изгородей тянулись лавандовые бордюры, а под окнами старого дома цвели десятки сортов роз, от белоснежных до густо-бордовых.

- Вот этот куст я посадила сама, - сообщила Шарлотта, указывая веером на особенно пышное растение.

- А потом полезли на дерево и сломали ногу? - уточнил Джон.

- Не надо цепляться к деталям. Ветка отбрасывала слишком много тени.

- Это была довольно существенная деталь.

- Мужчины всегда уделяют слишком много внимания последствиям и слишком мало причинам.

Мы добрались до круглой площадки возле розария, где уже был накрыт завтрак. Белая скатерть слегка колыхалась от ветра, на столе стояли кофейник, чайник, корзинка со свежими булочками, джемы собственного производства Шарлотты и блюдо с фруктами.

Я поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такого спокойствия. Не было телефонов. Не было секретарей. Не было людей, требующих решений.

Даже разговор о продаже верфи, который ещё вчера казался почти неизбежным, сейчас отступил куда-то на второй план.

Джон помог Шарлотте устроиться возле стола и сел рядом со мной.

Некоторое время мы завтракали молча. Потом Шарлотта рассказывала о каком-то соседе, который умудрился поссориться одновременно с викарием, мясником и собственной женой. Джон слушал с совершенно серьёзным видом, будто речь шла о важном государственном вопросе.

Я смотрела на них обоих и вдруг поняла, что решение уже созрело. Настолько простое, что сама удивилась, почему не додумалась до него раньше.

- Джон.

Он поднял голову.

- Да?

- А что бы ты сказал, если бы мы действительно поехали в Египет?

Шарлотта мгновенно перестала намазывать булочку джемом.

- Так-так.

Я проигнорировала её. Важнее был ответ мужа.

- Серьёзно. Не когда-нибудь потом. Не через год. Не после следующего контракта или следующей сделки. Сейчас.

Джон внимательно посмотрел на меня. Я видела, как в его глазах мелькнула знакомая настороженность человека, который автоматически начинает искать причины отказаться.

Поэтому я продолжила раньше, чем он успел заговорить.

- Модно это или немодно, мне совершенно всё равно. Если тебе так важно обсуждение продажи верфи, мы вернёмся к нему после путешествия. Если нужно будет говорить о новых проектах, будем говорить о них потом. Но сейчас я хочу, чтобы мы хотя бы попытались понять,

остались ли ещё мужем и женой, а не двумя людьми, которые время от времени подписывают одни и те же документы.

На этот раз молчание затянулось. Даже Шарлотта ничего не сказала.

Она переводила взгляд с меня на Джона с выражением человека, который наблюдает за очень интересным спектаклем.

Наконец Джон поставил чашку на блюдце.

- И сколько времени ты собираешься провести в Египте?

Я почувствовала, как внутри что-то радостно дрогнуло.

Не «нет». Не «это невозможно». Не список причин. Вопрос.

- Столько, сколько потребуется.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

- Это очень опасный ответ для человека, который управляет несколькими предприятиями.

- А для человека, который вот-вот станет магнатом?

- Ещё опаснее.

Шарлотта хлопнула в ладоши.

- Правильно! Наконец-то в этом доме прозвучала хоть одна разумная мысль.

Она подняла палец.

- Дети мои, сколько можно жить одними делами? Вы уже десять лет носитесь по своим конторам так, будто собираетесь лично перестроить Британскую империю.

- Мы просто работаем, - возразил Джон.

- Именно! А нормальные люди иногда ещё и живут.

Она мечтательно вздохнула.

- Эх, была бы я лет на сорок моложе, я бы сама сейчас отправилась в Египет.

- С котами? - уточнила я.

- Разумеется. Не оставлять же их здесь без присмотра.

- Боюсь представить лица египтян.

- Они были бы счастливы познакомиться с культурными английскими котами.

Я рассмеялась.

Джон покачал головой, но на этот раз в его взгляде не было ни усталости, ни раздражения.

Только какая-то неожиданная лёгкость. И впервые за долгое время мне показалось, что впереди нас ждёт не очередной список обязанностей, а настоящее приключение.

Обратно в Лондон мы возвращались в таком настроении, какого у нас не было уже много лет.

Наверное, со стороны это выглядело смешно. Двое взрослых людей, давно состоящих в браке, переживали что-то очень похожее на второй медовый месяц. Во всяком случае, именно так это назвала Шарлотта, когда провожала нас.

- Только попробуйте передумать насчёт Египта, - пригрозила она напоследок. - Тогда я сама приеду в Лондон и лично отправлю вас на пароход.

И почему-то я ни секунды не сомневалась, что она действительно способна осуществить эту угрозу.

Лондон встретил нас привычным шумом, письмами, телефонными звонками и делами, которые за несколько дней отсутствия успели размножиться с поразительной скоростью. Но теперь всё это воспринималось иначе.

Вечером второго дня Джон вошёл в мой кабинет без стука, что уже само по себе было необычно.

- Я поговорил с управляющими.

- И?

- Они выживут без меня.

- Какая неожиданность.

Он усмехнулся и сел напротив.

- Знаешь, только сейчас я действительно созрел для этой поездки.

Я отложила бумаги.

- Для Египта?

- Для того, чтобы наконец перестать искать причины её откладывать.

Несколько секунд он молчал.

- И ещё для того, чтобы признать очевидное.

- Что именно?

- Что я не хочу тебя потерять.

В его голосе не было пафоса. Именно поэтому я поверила каждому слову.

- Не потеряешь, - тихо ответила я.

- Ещё недавно я был не так уверен.

Я потянулась через стол и накрыла его руку своей.

- Тогда давай сделаем всё правильно.

Следующие дни оказались посвящены именно этому.

Нужно было решить десятки вопросов.

Я вызвала Грету.

Она вошла в кабинет с таким видом, будто заранее знала, что сейчас ей предложат дополнительную работу.

- Нет, - сказала она с порога.

- Я ещё ничего не сказала.

- Зато я тебя знаю.

В итоге через час она всё-таки подписывала бумаги, получая доверенность на управление большей частью текущих дел.

- Если вы вернётесь и обнаружите, что я продала половину ваших предприятий, не говорите, что я вас не предупреждала.

- Если ты продашь их выгодно, я ещё и поблагодарю. Только не наши верфи.

- Вот поэтому я тебя и боюсь, вернее принимать такие решения, - вздохнула Грета.

Фред воспринял новость о нашем отъезде гораздо проще.

- Главное, не привезите домой крокодила.

- Почему именно крокодила?

- Потому что льва вы всё равно не довезёте.

Следующим пунктом стала встреча с Каролиной.

Я специально пригласила её в Лондон вместе с сыном.

Мальчик за последние годы заметно вырос. В нём всё сильнее проступали черты Лонгширов, и каждый раз это вызывало у меня странное чувство.

Мы сидели в малой гостиной. Каролина держалась гораздо спокойнее, чем раньше. Материнство удивительным образом изменило её. Остались амбиции, осталась гордость, но исчезла та отчаянная готовность бороться со всем миром любыми доступными средствами.

Я передала ей папку с документами.

- Здесь очередной платёж на образование. И средства на ближайший год.

Она долго смотрела на бумаги. Потом подняла на меня глаза.

- Спасибо.

Я кивнула.

На несколько секунд повисло молчание.

Потом Каролина всё-таки решилась.

- Мэри... а нельзя ли всё ещё попробовать решить вопрос через суд?

Я сразу поняла, о чём речь.

- Нет.

- Но он ведь сын Реджинальда.

- Да.

- Тогда почему?

- Потому что это не мне решать.

Она нахмурилась.

- Ты тоже его дочь.

Я невольно улыбнулась.

- И тем не менее.

Каролина не поняла.

Я продолжила спокойнее:

- Всё, что касается наследства Лонгширов, однажды должны будут решить сами дети. Фред. Грета. Фредерика. Они выросли вместе. Они знают эту историю. И они имеют на это право больше, чем кто-либо другой.

- А если они откажут?

- Тогда это будет их решение.

- Но ты могла бы повлиять на них.

- Могла бы.

- И не станешь?

Я покачала головой.

- Нет.

Каролина долго молчала.

Потом неожиданно сказала:

- Иногда мне кажется, что ты гораздо добрее, чем хочешь казаться.

- Не распространяй эту клевету.

Она впервые за весь разговор рассмеялась. Когда они ушли, я ещё некоторое время стояла у окна.

Потом почувствовала знакомые руки на своих плечах. Джон, любимый.

- Всё решила?

- Почти.

- Тогда остался последний пункт.

И этим последним пунктом оказался порт.

Утро выдалось прохладным и ветреным.

На причале царило оживление. Матросы переносили багаж, пассажиры прощались с родственниками, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то уже предвкушал путешествие.

Наш пароход возвышался над причалом огромной белой громадой. Я подняла голову.

Когда-то подобное путешествие показалось бы мне невероятной роскошью.

Теперь оно казалось началом чего-то гораздо более важного.

- Готова? - спросил Джон.

Я посмотрела на него. На мужчину, которого любила в единственный раз за обе свои жизни.

На мужчину, с которым за последние годы успела и потерять близость, и почти заново её обрести.

На мужчину, с которым собиралась провести ближайшие месяцы вдали от всех.

- Да, - ответила я.

Он взял меня под руку. Мы поднялись по трапу.

На палубе уже суетились пассажиры, стюарды показывали каюты, где-то над головой кричали чайки.

За спиной медленно отдалялся Лондон. Впереди лежало море. Египет. Неизвестность. И новая глава нашей жизни.

Тогда, стоя рядом с Джоном у борта и наблюдая, как город постепенно растворяется в утренней дымке, я была уверена, что наконец поступаю правильно.

Если бы я только знала, какое испытание готовила нам эта поездка.

Глава 7

Проснувшись на следующее утро, я не сразу вспомнила, где нахожусь. Последние десять лет приучили меня открывать глаза с ощущением, что день уже начался без моего участия и где-то непременно ждёт ворох дел, требующих немедленного вмешательства.

Обычно ещё до завтрака я успевала мысленно просмотреть расписание встреч, вспомнить о нескольких неприятных разговорах, отложенных на потом, и прикинуть, сколько часов удастся выкроить для продуктивной работы без этой возни.

Теперь же вместо привычного гула мыслей, голова была чуть ли не пустая. Стояла тишина, нарушаемая лишь едва уловимым шумом судовых машин и мягким покачиванием корабля.

Некоторое время я лежала неподвижно, разглядывая потолок и прислушиваясь к собственным ощущениям. Только потом память наконец подсказала очевидное: Лондон остался далеко позади. Мы уже находились в море, и впереди нас ожидали недели путешествия, в течение которых никто не собирался обсуждать со мной состояние верфи, спорные пункты контрактов или очередную семейную драму. Эта мысль показалась настолько привлекательной, что я даже испытала лёгкое беспокойство.

Рядом спал Джон. Родное, любимое его лицо было безмятежным. В последние годы мне слишком редко доводилось видеть его таким. Обычно он уходил раньше меня или возвращался тогда, когда я уже спала. Даже когда мы находились в одном доме, создавалось ощущение, будто между нами постоянно стоят десятки людей, сотни дел и тысячи обязанностей. Теперь же впервые за долгое время никто не требовал его внимания. Не звонили секретари. Не ждали управляющие. Не приходили письма с пометкой «срочно». Как же хорошо…

Я осторожно поднялась с постели, стараясь не разбудить его и подошла к большому окну.

Море выглядело именно так, как его описывают в романах, но почему-то никогда не замечают в повседневной жизни. Оно было бесконечным. Спокойным. Равнодушным к человеческим заботам. За последние годы я настолько привыкла видеть из окна либо улицы Лондона, либо территории предприятий, либо бесконечную суету портов, что эта ровная линия горизонта казалась почти нереальной.

- Если ты пытаешься подсчитать стоимость корабля, то предупреждаю сразу: я не знаю цифр.

Голос Джона заставил меня обернуться.

Он лежал, закинув руки за голову, и наблюдал за мной с улыбкой.

- С чего ты решил, что я считаю стоимость корабля? Вообще-то мы их строим и я могу с точностью до пфеннига сказать тебе его стоимость. Очень дорогая лодочка.

- Потому что за последние десять лет я достаточно хорошо тебя изучил.

- Неправда.

- Правда.

Мы, конечно, больше играли, чем спорили. Это была лёгкая болтовня.

- Тогда серьёзно: о чём я думаю?

- О том, сколько людей обслуживают этот лайнер и во сколько обходится их содержание.

Я рассмеялась.

Он угадал почти точно - думала я об этом вчера.

- Нет, любовь моя, сейчас я просто наслаждалась покоем, чудесное состояние.

Через час мы уже завтракали в небольшой гостиной наших апартаментов. Даже мысленно я не могла называть их каютой. Каюта представлялась мне тесным помещением с узкой кроватью и маленьким иллюминатором. Здесь же всё больше напоминало дорогой номер лучшего столичного отеля.

Стюард накрыл стол с таким изысканным вкусом, словно ожидал визита королевской семьи. Белоснежная скатерть, серебряный кофейник, хрустальные бокалы для сока, свежая выпечка, несколько видов джема и нарезанные фрукты. Изящный букетик кремовых лилий.

- Знаешь, что меня поражает больше всего? - спросила я, наливая кофе.

- Попробую угадать. Не корабль.

- Не корабль.

- Не роскошь.

- Тоже нет.

- Тогда сдаюсь.

Я обвела рукой стол.

- Люди, которые живут так постоянно.

Джон вопросительно посмотрел на меня.

- Разве мы не относимся к их числу?

- Нет.

- Почему?

- Потому что мы всё время заняты тем, чтобы зарабатывать деньги, а не получать от них удовольствие.

Он задумался.

- Пожалуй, в этом что-то есть.

- Я серьёзно. Посмотри вокруг. Все эти люди путешествуют, отдыхают, знакомятся друг с другом, обсуждают искусство, политику, археологию. А мы последние десять лет говорили только о делах.

- Не только.

- Почти только.

Он не стал спорить.

После завтрака мы отправились исследовать корабль, и довольно скоро я начала понимать, почему путешествия на подобных лайнерах считались событием, о котором потом вспоминали годами. Здесь существовал собственный маленький мир, совершенно не похожий на жизнь на суше. Люди, которые в Лондоне никогда бы не встретились друг с другом, здесь неизбежно оказывались соседями по палубе, собеседниками за ужином или партнёрами по карточному столу.

На главной палубе было многолюдно. Дамы в светлых утренних платьях неспешно прогуливались вдоль борта, джентльмены читали газеты или курили сигары, несколько детей гонялись друг за другом под недовольные окрики гувернанток. В воздухе смешивались запах моря, дорогого табака и свежей выпечки, доносившийся из ресторана.

Неподалёку от нас пожилая супружеская пара вела спор, который, судя по всему, продолжался уже не первый десяток лет.

- Я до сих пор считаю, что Италия была бы значительно разумнее Египта, - заявила дама, поправляя шляпку.

- Элеонора, мы были в Италии семь раз.

- И каждый раз прекрасно проводили время.

- Именно поэтому пора увидеть что-то новое.

- В моём возрасте новое уже вызывает подозрения.

Мужчина тяжело вздохнул.

- Иногда мне кажется, что ты способна спорить даже с прогнозом погоды.

- Если он ошибается, то почему нет?

Джон тихо рассмеялся.

- Напомни мне никогда не вступать с тобой в дискуссии через сорок лет брака.

- Напомни мне, чтобы я не превратилась в грымзу через столько лет.

Он посмотрел на меня с таким видом, будто всерьёз обдумывал эту перспективу.

К обеду атмосфера на корабле окончательно изменилась. Исчезла первоначальная скованность, свойственная людям в первый день знакомства. Теперь пассажиры уже узнавали друг друга, приветствовали кивками и охотно вступали в разговоры.

За соседним столом американский промышленник рассказывал о строительстве новой железнодорожной линии, убеждая слушателей, что будущее принадлежит тем, кто научится соединять континенты торговлей.

Чуть дальше молодой археолог увлечённо объяснял группе дам, почему находки в Египте способны перевернуть представления о древнем мире. Судя по выражению лиц слушательниц, археолог интересовал их значительно больше, чем сам древний мир.

Именно тогда я впервые увидела её. Сначала лишь мельком.

Она сидела через несколько столиков от нас и совершенно не старалась привлекать внимание. Возможно, именно поэтому я её и заметила.

Вокруг было немало красивых женщин. Некоторые словно соревновались друг с другом количеством бриллиантов, жемчуга и драгоценных камней. Платья менялись несколько раз в день. Шляпки напоминали произведения искусства. Рядом с ними незнакомка выглядела почти просто.

Почти. Потому что простота эта стоила значительно дороже любой показной роскоши.

На ней было платье глубокого винного оттенка, сшитое настолько безупречно, что взгляд невольно задерживался на его линиях. Украшений почти не было. Лишь кольцо с крупным прозрачным камнем на правой руке. Но создавалось впечатление, что она носит его не как драгоценность, а как нечто привычное, давно ставшее частью её самой.

Однако привлекла меня не внешность. Привлекли люди.

За время обеда к её столику подошли капитан, владелец судоходной компании, банкир из Манчестера и какой-то француз, чьё имя я уже слышала накануне за ужином. Никто из них не пытался произвести впечатление. Никто не заигрывал. Никто не демонстрировал превосходство.

Они разговаривали с ней как с равной. Именно это заставило меня посмотреть внимательнее.

- Кажется, ты нашла кого-то интереснее меня, - заметил Джон.

Я не стала отрицать очевидное.

Потому что впервые за всё путешествие мне действительно стало любопытно узнать, кто эта женщина.

Некоторое время я ещё наблюдала за незнакомкой, пытаясь понять, что именно привлекло моё внимание. Красивых женщин на корабле хватало. Богатых - тем более. Однако эта дама выделялась среди них так же заметно, как породистая лошадь выделяется среди хороших скакунов. Не яркостью. Не желанием понравиться. А каким-то внутренним спокойствием человека, давно знающего себе цену.

- Джон, как ты думаешь, будет уместно подойти и познакомиться? - спросила я наконец.

Он проследил за моим взглядом и слегка улыбнулся.

- А почему нет? По-моему, половина пассажиров именно этим и занимается.

С этими словами он поднялся первым и подал мне руку.

Я невольно улыбнулась. В такие минуты мне особенно нравилось, что Джон никогда не любил лишних сомнений. Если что-то можно было сделать прямо сейчас, он предпочитал не откладывать.

Когда мы приблизились к столику, женщина подняла голову и посмотрела на нас с тем спокойным вниманием, которое сразу располагало к себе.

- Добрый день, - первым заговорил Джон. - Приятного вам аппетита и хорошего дня. Погода сегодня просто великолепная.

На губах женщины появилась лёгкая улыбка.

- Благодарю. И вам того же. День действительно чудесный. Ни ветерка, море словно зеркало.

Пока они обменивались этими вполне обычными любезностями, я получила возможность рассмотреть её ближе.

На первый взгляд ей можно было дать около сорока лет, хотя приглядевшись внимательнее, я решила, что она, вероятно, немного старше. Однако возраст совершенно её не портил. Напротив, именно он придавал её лицу ту завершённость, которой часто недостаёт молодым красавицам. Правильные черты, высокий лоб, мягкая линия подбородка и удивительно ясные серые глаза.

Но больше всего привлекала не красота. Привлекало достоинство.

Не холодная надменность, которую нередко принимают за аристократизм, а именно достоинство человека, которому ничего не нужно доказывать окружающим. Она держалась так естественно, будто дорогие рестораны, океанские лайнеры, крупные сделки и знакомства с влиятельными людьми были для неё такой же обыденностью, как для других утренний чай.

- Прошу вас, присаживайтесь, - сказала она, заметив, что мы собираемся продолжить путь. - У меня свободно. Я никого не жду.

Мы поблагодарили и заняли места за её столиком.

- Джон Блант, - представился мой муж. - А это моя супруга, Мэри.

- Очень приятно.

Женщина протянула руку сначала ему, потом мне.

- Эвелин Харт.

Имя показалось знакомым.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, где могла его слышать.

И тут память услужливо подсказала. Харт. Транспортная компания Харт. Гостиничная сеть в Александрии.

Статья в одной из деловых газет, которую я читала года три назад, при этом запомнила только фамилию.

Я быстро посмотрела на Джона и поняла, что он вспомнил то же самое. В его взгляде мелькнуло узнавание.

Похоже, это заметила и сама мисс Харт.

- Судя по выражению ваших лиц, моя фамилия всё-таки вам знакома.

- Теперь вспомнил, - ответил Джон. - Признаться, я ожидал увидеть рядом с этим именем какого-нибудь сурового джентльмена с сигарой.

- Я тоже, - поддержала я.

Эвелин рассмеялась. Смех у неё оказался неожиданно тёплым.

- Поверьте, большинство моих конкурентов испытывают ту же растерянность.

Разговор потёк легко и непринуждённо. Мы говорили о путешествии, о Египте, о корабле, о маршруте. Эвелин рассказывала о Средиземном море с такой уверенностью, будто бывала здесь десятки раз.

Возможно, так оно и было.

- Для вас это первое путешествие в Египет? - спросила она.

- Да, - ответила я. - Мы слишком долго собирались.

- Это всегда так. Люди годами откладывают поездки, которые потом вспоминают с наибольшей теплотой.

- А вы часто там бываете?

- Достаточно часто, чтобы считать Александрию вторым домом.

Мне показалось, что за этой фразой скрывается куда более длинная история, но расспрашивать было бы невежливо.

Эвелин сделала небольшой глоток кофе и неожиданно перевела взгляд на меня.

- Знаете, миссис Блант, а ведь я слышала о вас. Вы ведь урождённая Лонгшир?

Я почувствовала лёгкое удивление.

- Обо мне?

- Разумеется. Вы ведь та самая эксцентричная англичанка, которая в совсем юном возрасте решила заняться семейными делами вместо того, чтобы заниматься тем, чем обычно занимаются молодые девушки.

Мне стало немного неловко. Не потому, что слова были неприятными. Скорее потому, что я никогда не думала о себе как о человеке, которого обсуждают аж в другой стране.

- В пересказе эта история звучит гораздо интереснее, чем была на самом деле.

- Все хорошие истории таковы, - улыбнулась Эвелин. - Однако должна признаться, что тогда я прочитала о вас с большим интересом.

- И почему же?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

- Потому что женщины редко получают возможность принимать серьёзные решения. А ещё реже - пользуются этой возможностью.

На мгновение за столом воцарилась тишина. Я заметила боковым зрением, как Джон повернул голову в мою сторону. Наверное, он ждал моего ответа не меньше, чем сама Эвелин.

Но почему-то мне вдруг показалось, что эта женщина говорит не только о прошлом.

Будто она уже увидела во мне что-то, чего я сама ещё не замечала. Впрочем, в следующий момент она снова улыбнулась, и напряжение исчезло так же быстро, как возникло.

Разговор продолжился. И слушая Эвелин Харт, я всё чаще ловила себя на мысли, что это знакомство окажется гораздо важнее, чем мне показалось в первую минуту.

Глава 8

После нашего знакомства с Эвелин, жизнь на корабле как будто приобрела новый смысл, хотя я не сразу призналась себе в этом. До того дня лайнер был для меня великолепной, дорогой игрушкой, созданной для людей, которые умели превращать само существование в череду удобств, ужинов, прогулок, карточных партий и неторопливых разговоров.

Теперь же среди этой роскоши появился человек, ради которого мне захотелось внимательнее слушать не только музыку в салоне и светские сплетни за соседними столиками, но и то, о чём говорили мужчины, когда считали, что женщины рядом просто украшают беседу.

Эвелин, как выяснилось, умела слушать так, что собеседник невольно начинал говорить больше, чем собирался. Она не перебивала, не торопила, не стремилась вставить умную фразу раньше времени, но стоило ей задать один короткий вопрос, как весь разговор вдруг менял направление.

За обедом на следующий день полноватый джентльмен из Манчестера долго рассказывал Джону о трудностях перевозки хлопка через Средиземное море, жаловался на задержки, таможенные сборы, ненадёжных посредников и плохую осведомлённость местных агентов, а Эвелин, которая сидела рядом со мной и, казалось, лишь рассеянно попивала кофе, вдруг подняла глаза и спросила:

- Скажите, мистер Уоллес, а ваши люди проверяют груз до погрузки или только после прибытия?

Вопрос прозвучал почти небрежно, но мистер Уоллес замолчал так резко, что казалось поперхнулся.

-Разумеется, после прибытия, - ответил он наконец. Эвелин улыбнулась и сказала:

- Тогда вы платите не за перевозку, а за собственную доверчивость. В Александрии у меня есть управляющий, который не выпускает груз со склада, пока не знает, кто именно за него отвечает на каждом участке пути. Поверьте, это обходится дешевле, чем потом искать виновных среди людей, которые чудесным образом забывают английский язык при первом упоминании денег.

Джон в этот момент посмотрел на неё. Взгляд был особенным. Не любовным, нет. Даже не мужским в обычном смысле слова. Это был взгляд человека, встретившего равного по масштабу собеседника, и именно он почему-то оказался для меня острее всякой кокетливой улыбки.

Я почти физически почувствовала, как между ними возникла тонкая, натянутая нить интереса. Впрочем, было бы глупо винить в этом Эвелин. Она не пыталась очаровывать Джона, во всяком случае не так, как это делали женщины на приёмах в Лондоне, когда начинали смеяться чуть громче, чем требовалось, стоило ему войти в комнату. Эвелин вообще, казалось, не нуждалась в том, чтобы кто-либо был ею очарован. И, возможно, именно поэтому очарование возникало само.

Первые два дня пути прошли в этом странном, почти праздничном состоянии. Утром мы завтракали то у себя, то на палубе, где официанты в белых куртках разносили кофе, фрукты, горячие булочки и газеты, а дамы, закутанные в лёгкие шали, спорили о том, кому больше идёт солнце, а кому - тень.

Днём пассажиры расходились по своим занятиям: кто-то читал, кто-то играл в шаффлборд, кто-то писал письма, которые должны были отправить при первой остановке, кто-то, как пожилая миссис Баркли, ежедневно находил новую причину сожалеть, что вместо Египта не выбрал более безопасное место.

- В Шотландии, по крайней мере, я знаю, чего ожидать, - сказала она однажды своей подруге миссис Уитмор.

Та, не отрываясь от вышивки, ответила:

- Именно поэтому ваш муж и везёт вас в Египет, дорогая. Человеку иногда хочется увидеть на лице жены новое выражение.

Вечерами корабль превращался в настоящий плавучий дворец. Женщины появлялись в платьях, которые меняли настроение зала так же, как и музыка; мужчины становились строже, моложе и самоувереннее в вечерних костюмах; повсюду звенели бокалы, бесшумно скользили официанты, в курительном салоне говорили о политике, в карточной комнате проигрывали суммы, на которые приличная семья могла бы прожить год, а в музыкальном салоне молодая итальянка с голосом, слишком серьёзным для её беззаботного лица, пела так, что даже самые разговорчивые дамы на несколько минут забывали о сплетнях.

Мне всё это казалось одновременно прекрасным и почти неприличным. Я ловила себя на том, что наслаждаюсь каждым мгновением: прохладой бокала в руке, запахом дорогих духов, бликами на серебре, смехом Джона, который за эти дни стал звучать чаще, чем за последние месяцы в Лондоне. И тут же какая-то старая, упрямая часть меня начинала ворчать, что взрослый человек не может проводить жизнь, только наслаждаясь шелестом шёлка и вкусом шампанского. Но я всё чаще одёргивала эту часть себя и думала, что, возможно, беда вовсе не в роскоши, а в том, что я слишком долго считала любое удовольствие подозрительным, если оно не было заслужено тяжёлой работой.

К третьему дню я уже знала, что следующим утром мы должны увидеть Гибралтар. Об этом говорили все, и каждый по-своему. Полковник Хеммингс, сухой, краснолицый, с белыми усами и привычкой говорить так, будто командует полком даже за завтраком, уверял, что Гибралтар следует рассматривать только с точки зрения военной истории.

Молодой археолог мистер Лоуэлл, направлявшийся в Египет с рекомендательными письмами к людям, чьи фамилии он произносил с благоговением, возражал, что любая крепость интересна прежде всего тем, сколько цивилизаций успело пройти через её камни. Американская девушка мисс Милдред Фостер, у которой было столько шляп, что её горничная, вероятно, путешествовала не с хозяйкой, а больше с гардеробом, спросила за ужином:

- А там есть приличные магазины?

На что полковник с ужасом посмотрел на неё и сказал, что в некоторых местах имеются вещи поважнее магазинов. Милдред совершенно серьёзно ответила, что именно поэтому эти некоторые места и выглядят так уныло.

Эвелин слушала этот обмен репликами с ленивой улыбкой, а потом сказала мне вполголоса:

- Американки часто кажутся англичанам слишком прямыми, но я иногда думаю, что это просто экономит время.

Я спросила, считает ли она себя американкой прежде всего, и Эвелин задумалась.

- По паспорту - да. По привычкам - не всегда. По делам - там, где выгоднее быть в данный момент. Это, вероятно, звучит чудовищно непатриотично.

Я ответила, что деловые люди редко могут позволить себе роскошь мыслить только патриотическими штампами.

Она посмотрела на меня с явным интересом и сказала: -Вот поэтому я и хотела с вами познакомиться, миссис Блант. Большинство женщин на вашем месте сказали бы что-нибудь о долге, родине и приличиях. Вы сразу заговорили о выгоде.

Я не знала, считать это комплиментом или диагнозом, но Джон, сидевший напротив, усмехнулся и заметил: -Мэри иногда говорит о выгоде так, будто это одна из добродетелей.

Эвелин перевела взгляд на него и спокойно ответила:

-А разве нет? Выгода, по крайней мере, честнее благородных намерений, когда речь идёт о деле.

Утром, когда нам объявили о приближении к Гибралтару, почти все пассажиры поднялись на палубу. Воздух был прозрачным, солнце ещё не успело стать тяжёлым, и знаменитая скала возникла впереди не сразу, а как будто постепенно проявилась из светлой морской дымки.

Вокруг зазвучали восторженные голоса. Кто-то тут же начал объяснять соседям стратегическое значение пролива, кто-то просил подать бинокль, кто-то сетовал, что горничная принесла не ту шляпу для такого важного зрелища.

Я стояла у перил рядом с Джоном и Эвелин и неожиданно чувствовала себя почти счастливой. Не потому, что вид был красив, хотя он действительно был красив.

Скорее потому, что движение вперёд наконец стало ощутимым. Лондон, семейные дела, тревоги, недосказанности - всё это не исчезло, но отступило достаточно далеко, чтобы я могла увидеть перед собой не только обязанности, но и возможность.

- Впечатляет? - спросила Эвелин.

Я кивнула.

- Да. Хотя я, наверное, смотрю не совсем на то, на что остальные.

Она приподняла бровь.

- И на что же?

Я немного помолчала, подбирая слова.

- На ворота. Не на крепость, не на скалу, а именно на ворота. Мы будто выходим из одного мира в другой. Эвелин улыбнулась, но не насмешливо, а понимающе. -Тогда вы уже думаете как человек, который собирается не просто путешествовать. Вы собираетесь что-то найти. Джон повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд. -Может быть, - сказала я. - Пока я сама не знаю что.

В Гибралтаре лайнер задержался ненадолго, но этого оказалось достаточно, чтобы пассажиры успели сойти на берег, размять ноги и создать на узких улицах маленькое нашествие белых платьев, соломенных шляп, тростей, зонтиков и английских голосов.

Мы с Джоном и Эвелин оказались в одной группе скорее случайно, хотя, если быть честной, случайность эта была слишком удобной, чтобы я стала ей сопротивляться.

Полковник Хеммингс взял на себя роль добровольного экскурсовода и немедленно начал рассказывать о военных укреплениях, но Милдред Фостер уже через пять минут отвлекла половину дам витриной с кружевами ручной работы, а мистер Лоуэлл в восторге замер у старого камня, который, по его мнению, «мог многое рассказать, если бы люди умели правильно задавать вопросы». Эвелин, глядя на всё это, заметила, что камни обычно молчат гораздо разумнее людей, и Джон рассмеялся так живо, что я невольно посмотрела на него.

Это было то самое живое выражение, по которому я успела соскучиться. В нём не было усталости, не было тяжести последних лет, не было привычной деловой настороженности. И мне вдруг стало больно и радостно одновременно: больно оттого, что другой человек так легко вызвал в нём этот свет, и радостно оттого, что свет всё ещё был возможен.

Я не хотела ревновать. Ревность казалась мне мелкой, недостойной, почти глупой рядом с тем интересом, который вызывала у меня сама Эвелин. Но человек редко выбирает, какие чувства ему позволительны. Он может только решить, что с ними делать.

Мы зашли в небольшое кафе, где под тентом стояли круглые столики, а официант, говоривший на смеси английского и испанского, предложил нам кофе, сладкое вино и миндальное печенье.

Полковник Хеммингс отказался от вина, предпочитая шампанское, Милдред немедленно заказала две порции печенья, потому что «в путешествии невозможно быть разумной каждый день», а Эвелин, едва пригубив кофе, сказала, что в Александрии его готовят лучше.

Джон спросил, часто ли она бывает в Александрии, и разговор почти незаметно перешёл к делу.

- Достаточно часто, чтобы понимать, как много англичане там теряют из-за собственной самоуверенности, - ответила она.

- Теряют деньги? - уточнил Джон.

- Деньги, время, связи, влияние. Иногда всё вместе. Они приезжают туда с уверенностью, что имя и капитал откроют им любую дверь, а потом удивляются, что за каждой дверью уже стоит кто-то, кто знает местные правила лучше.

Я спросила, трудно ли женщине вести там дела. Эвелин посмотрела на меня внимательно, как будто ждала именно этого вопроса.

- Трудно. Но не труднее, чем в Лондоне или Нью-Йорке. Просто препятствия называются иначе. В Европе мужчину раздражает, что женщина распоряжается деньгами. В Египте его раздражает, что она распоряжается людьми. Разница не так уж велика.

Эта фраза осталась со мной на весь день - я очень задумалась об этом.

Когда мы вернулись на корабль и двинулись дальше, оставляя Гибралтар позади, я всё ещё думала о ней. Эвелин не произносила ничего вызывающего. Она не говорила о правах женщин, не жаловалась, не требовала признания, не пыталась казаться необычной. Она просто жила так, словно давно перестала спрашивать разрешения у кого-либо. И это производило куда большее впечатление, чем любые громкие речи.

Вечером за ужином капитан посадил нас неподалёку друг от друга, и разговор продолжился почти естественно, будто мы были знакомы не несколько дней, а значительно дольше.

Мистер Уоллес снова заговорил о перевозках, полковник Хеммингс попытался вернуть беседу к военной истории, Милдред Фостер пожаловалась, что Гибралтар оказался недостаточно романтичным, а Эвелин, выслушав всё это, вдруг повернулась ко мне и сказала:

- Вы обещали как-нибудь рассказать мне о своих методах работы, миссис Блант. О том, как совсем юная женщина сумела удержать дела семьи, которая, насколько я понимаю, была не в лучшем положении.

Я усмехнулась.

- Боюсь, в моих методах не было ничего изящного. Я просто читала всё, что попадалось под руку, задавала неудобные вопросы и не стеснялась выглядеть глупо перед людьми, которые надеялись, что я останусь глупой. Эвелин засмеялась.

- Это уже метод.

Джон, глядя на меня, добавил:

- И весьма действенный. Некоторые до сих пор не оправились.

Я посмотрела на него с притворным укором, но внутри мне было тепло от того, что он сказал это не с усталостью, а с гордостью.

Позже, когда ужин закончился и часть пассажиров переместилась в музыкальный салон, мы втроём задержались на палубе. Ночь была тёплой, море - почти неподвижным, а корабль шёл на юг, к Мальте, Порт-Саиду и той новой жизни, которую я пока ещё не умела назвать. Эвелин стояла у перил, держа в руке бокал, и рассказывала о том, как однажды из-за ошибки агента её груз задержался в Александрии почти на месяц.

- После этого я перестала полагаться на людей только потому, что их рекомендовали уважаемые господа, - сказала она.

- И что вы сделали? - спросила я.

- Нашла другого агента. Потом купила склад. Потом поняла, что выгоднее иметь не склад, а всю цепочку.

Джон внимательно слушал. Я тоже. В этих словах не было хвастовства, но была та редкая ясность, с которой человек рассказывает не о победах, а о собственном пути.

- Вы говорите о деле почти как о живом существе, - сказала я.

Эвелин повернула голову и улыбнулась.

- А разве большое дело не живое? Оно растёт, болеет, сопротивляется, требует внимания, иногда предаёт, иногда спасает. Разница только в том, что люди чаще признаются в любви друг к другу, чем к тому, что построили собственными руками.

Джон сказал, что это, пожалуй, самая точная фраза о предпринимательстве, которую он слышал за последние годы, и Эвелин посмотрела на него так, как смотрят на человека, который не просто понял слова, а услышал стоящую за ними жизнь.

Я стояла рядом с ними и ощущала, как во мне одновременно поднимаются два совершенно разных чувства. Одно было чистым восторгом.

Я давно не встречала женщину, с которой мне хотелось говорить так много и так долго.

Другое было тоньше, неприятнее и потому сильнее. Рядом с Эвелин Джон становился тем, кого я когда-то полюбила: живым, голодным до идей, способным загораться от чужой мысли. Возможно, в этом не было никакой опасности. Возможно, наоборот, именно ради этого мы и отправились в путешествие: чтобы снова почувствовать в себе жизнь. Но когда Эвелин, прощаясь, слегка коснулась бокалом края моего бокала и сказала, что с нетерпением ждёт наших следующих разговоров, я вдруг поняла, что наше путешествие перестало быть только нашим с Джоном вторым медовым месяцем.

Теперь в нём появилась третья сила. Не враг, не соперница и не случайная знакомая, а женщина, которая каким-то непостижимым образом за несколько дней сумела войти в пространство между нами, не нарушив ни одного правила приличия.

И самое странное заключалось в том, что я сама не хотела, чтобы она из него исчезала. Но предчувствие, что что-то не так не отпускало меня.

Глава 9

На следующий день после посещения Гибралтара море было удивительно спокойным. Корабль словно скользил по отполированному стеклу, почти не оставляя следа на ровной синей поверхности.

За завтраком большинство пассажиров обсуждали увиденную накануне крепость, спорили о том, насколько интересны старые укрепления по сравнению с музеями, и строили планы на следующие остановки. Я слушала вполуха. Мысли мои были заняты совсем другим.

За последние несколько дней я успела заметить одну странность. Эвелин почти всегда оказывалась рядом именно тогда, когда мы с Джоном собирались провести время вдвоём. Это происходило настолько естественно, что предъявить претензию было бы попросту смешно.

Мы встречали её утром на прогулочной палубе, где она любила пить кофе. За обедом выяснялось, что её столик находится рядом с нашим. После ужина она предлагала пройтись по верхней палубе, чтобы посмотреть на закат или обсудить какую-нибудь историю из своих путешествий.

И самое неприятное заключалось в том, что мне самой были интересны эти разговоры.

Если бы Эвелин оказалась пустой кокеткой, всё было бы намного проще. Но она была умна. Очень умна. Иногда я ловила себя на том, что с нетерпением жду очередного разговора с ней.

После завтрака мы втроём устроились в плетёных креслах на палубе. Джон читал газету, я просматривала путеводитель по Египту, а Эвелин рассеянно наблюдала за морем.

- Скажите, Мэри, - неожиданно произнесла она, - вам никогда не хотелось поработать за пределами Англии?

Я подняла голову.

- В каком смысле?

- В самом прямом. Вы построили прекрасную систему управления своими предприятиями. Я успела заметить, что вы мыслите значительно шире большинства известных мне предпринимателей.

- Вы мне льстите.

- Нет. Я предлагаю вам сделку.

Джон медленно опустил газету.

- Вот это уже интересно.

Эвелин улыбнулась.

- Видите, мистер Блант сразу понял, что разговор серьёзный и интересный.

Она повернулась ко мне.

- Я владею несколькими гостиницами и складами в Александрии. Кроме того, сейчас рассматриваю возможность расширения транспортного направления между Египтом и Европой. Мне нужен человек, который способен увидеть слабые места системы до того, как они станут проблемой. Вы прекрасно в этом разбираетесь, я вижу.

- Во-первых, я не наёмный работник, я владелец собственного бизнеса. Но опустим это. Просто почему вы решили нанять меня прямо посреди отпуска?

- Именно потому, что это отпуск. На работе люди слишком часто надевают маски. Здесь я имею возможность наблюдать вас настоящую.

Я не удержалась от смеха.

- Боюсь, вы сильно переоцениваете мои способности.

- Боюсь, наоборот.

Джон внимательно посмотрел на нас обеих.

- А что именно вы предлагаете?

- Консультацию. Для начала. Возможно, партнёрство в будущем.

- Эвелин...

Я впервые позволила себе назвать её по имени.

- Вы понимаете, что сейчас я меньше всего думаю о новых проектах?

- Понимаю.

- Тогда почему спрашиваете?

- Потому что хорошие возможности редко появляются вовремя. Хотя… Кто знает.

В этот момент рядом прошёл официант. Джон попросил кофе. Несколько секунд мы молчали.

- Честно говоря, - сказала я наконец, - именно сейчас мне хочется отказаться.

- Потому что предложение плохое?

- Потому что впервые за много лет я пытаюсь вспомнить, как выглядит нормальная жизнь и не хочу думать о делах.

Эвелин некоторое время изучала меня взглядом.

- А если я скажу, что для некоторых людей дело и есть нормальная жизнь?

- Тогда я отвечу, что таких людей нужно иногда насильно отправлять отдыхать.

- Даже если это вы сами?

Я покачала головой.

- Особенно если это я сама.

Джон негромко рассмеялся.

- Вот теперь я окончательно убедился, что вы действительно похожи.

- Это комплимент или…? - спросила Эвелин.

- Пока не решил.

Разговор постепенно перешёл на другие темы. Мы обсуждали Египет, гостиницы Александрии, особенности торговли через Суэцкий канал. Эвелин рассказывала о людях, с которыми ей доводилось работать, а я всё больше убеждалась, что передо мной человек необыкновенного масштаба.

Именно тогда произошёл тот странный эпизод, который потом ещё долго не выходил у меня из головы.

Речь зашла о строительстве новых складов возле порта.

- Нет, Джон, вы совершенно не учитываете местную специфику...

Слова прозвучали легко и совершенно естественно.

Настолько естественно, что сама Эвелин осеклась только на середине фразы.

Наступила короткая пауза.

- Простите, мистер Блант, - спокойно поправилась она.

Со стороны всё выглядело сущим пустяком.

Настолько незначительным, что любой разумный человек тут же выбросил бы его из головы.

Разговор продолжился. Джон даже не изменился в лице.

Именно это почему-то задело меня сильнее всего. Не сама оговорка. А отсутствие реакции. Словно в этом не было ничего необычного.

Разумеется, я немедленно нашла десяток объяснений. Возможно, она слишком часто слышала, как я называю мужа по имени. Возможно, в Америке подобные вольности считались допустимыми. Возможно, она вообще не заметила собственной ошибки.

Но маленькая заноза уже осталась во мне. К вечеру я поймала себя на том, что снова думаю об этом. И тут же рассердилась на себя.

Потому что происходящее становилось смешным. Я приехала в Египет спасать собственный брак, а вместо этого сидела на палубе роскошного лайнера и анализировала случайную оговорку женщины, которая мне искренне нравилась.

И всё же, наблюдая, как Джон и Эвелин спорят о маршрутах грузовых перевозок через Средиземное море, я впервые подумала о том, что, возможно, опасность для нашего путешествия заключается вовсе не в древних проклятиях фараонов и не в египетских песках.

Иногда достаточно одного человека, который появляется слишком вовремя.

Следующие дни путешествия пролетели удивительно быстро. Наверное, потому что впервые за много лет я перестала считать время по количеству подписанных документов, решённых проблем и проведённых переговоров.

Дни измерялись завтраками на палубе, долгими разговорами, новыми впечатлениями и бесконечным морем, которое менялось каждый час, оставаясь прекрасным.

Миссис Баркли по-прежнему находила повод пожаловаться на каждую новую страну, в которой ещё не побывала. Полковник Хеммингс ежедневно предсказывал катастрофу любой современной армии. Молодой археолог Лоуэлл безуспешно пытался объяснить окружающим, почему египетские погребальные обряды интереснее светских сплетен.

Эвелин постепенно стала частью нашего круга естественно и легко.

Иногда меня это даже настораживало. Не потому, что я ревновала. Во всяком случае, тогда мне казалось именно так.

Просто ещё неделю назад мы не знали о существовании друг друга, а теперь мне уже трудно было представить очередной ужин без её спокойного голоса, её историй и её удивительной способности превращать любой разговор в нечто интересное.

В тот вечер мы сидели на верхней палубе после ужина. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя длинную багровую полосу на воде. Большинство пассажиров разошлись по салонам. Где-то вдалеке звучала музыка.

- Завтра утром увидим Египет, - сказал Джон.

- Пока ещё только Порт-Саид, - поправила его Эвелин.

- Для человека, который никогда там не был, это уже Египет.

- Пожалуй.

Она облокотилась на перила и посмотрела вперёд.

- Первый раз всегда производит сильное впечатление.

- Вы помните свой первый раз? - спросила я.

- Очень хорошо.

На мгновение её лицо изменилось. Совсем немного.

- Мне было двадцать два года, - сказала она. - Я была уверена, что понимаю, как устроен мир.

- И ошибались?

- Катастрофически.

- Это любопытно, я бы послушал вас тогда, - заметил Джон.

Эвелин улыбнулась.

- Вас бы ждало разочарование, мистер Блант.

- Почему?

Она промолчала, улыбаясь каким-то своим мыслям.

Некоторое время мы молчали. Внизу мерно шумела вода.

Корабль уверенно двигался вперёд.

- А знаете, что меня удивляет больше всего сейчас? - неожиданно спросила Эвелин.

- Что? - отозвалась я.

- Вы двое.

Я невольно рассмеялась, может немного нервно. Кончики пальцев покалывало.

- Это звучит тревожно.

- Вовсе нет.

Она перевела взгляд с меня на Джона.

- Обычно люди, которые столько лет прожили вместе и построили такое большое дело, либо разговаривают только о работе, либо вообще перестают разговаривать.

- А мы?

- А вы постоянно спорите. Даже без слов.

- Это комплимент нашей паре? - уточнил Джон.

- Безусловно.

Мы снова засмеялись. Лично я потому что не знала как реагировать на этот странный разговор.

Но потом Эвелин вдруг добавила уже серьёзнее:

- Только не позволяйте работе снова победить.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Потому что она попала точно в цель.

Наверное, именно поэтому я не сразу заметила, что Эвелин стала необычно задумчивой.

Лишь спустя несколько минут она спросила:

- Мэри, а всё-таки, ваш ответ на моё предложение?

- Снова возвращаемся к вашей сделке?

- Возможно.

- Я ещё не решила. Но я не говорю “нет”.

- И не решайте сейчас.

Она говорила спокойно, но в голосе появилась какая-то новая нотка. Отчаянная, что ли?

- Просто подумайте немного шире.

- О чём именно?

Эвелин помолчала.

- О том, что через несколько лет мир станет совсем другим.

- Это я знаю, как никто другой. Впрочем, все поколения так говорят.

- Нет.

Она покачала головой.

- На этот раз я серьёзно.

Джон заинтересованно посмотрел на неё.

- Вы что-то знаете, что скрываете ото всех?

- Возможно.

- Что именно?

Вместо ответа Эвелин вдруг улыбнулась.

- Нет. Об этом лучше говорить не здесь.

- Почему?

- Потому что сначала вам нужно увидеть одну вещь.

- Какую?

Она посмотрела на тёмный горизонт.

- Порт-Саид.

Я ожидала чего угодно. Новой истории. Шутки. Очередного делового предложения.

Но не этого.

- И что в нём такого особенного?

- Ничего.

- Тогда я окончательно запуталась.

- Именно поэтому вам стоит увидеть его своими глазами.

С этими словами она поднялась. Пожелала нам спокойной ночи. И ушла.

Мы с Джоном ещё несколько минут сидели молча.

- Ну? - наконец спросила я.

- Что?

- Ты понял хоть что-нибудь?

- Нет.

- Я тоже.

- Зато теперь мне любопытно.

Я посмотрела туда, где только что стояла Эвелин.

Впервые с момента нашего знакомства мне показалось, что она что-то скрывает. Не прошлое. Не какую-то личную историю. Что-то другое.

Эта мысль не давала мне уснуть почти до самого утра.

А на рассвете, когда я вышла на палубу, впереди уже виднелась узкая полоска земли.

Египет наконец был совсем рядом. И я ещё не знала, что именно там Эвелин Харт сделает предложение, отказаться от которого окажется гораздо труднее, чем принять.

Глава 10

Вечером накануне нашего прибытия в Порт-Саид Эвелин впервые заговорила с нами не как приятная попутчица, не как женщина, знающая Египет лучше любого путеводителя, а как деловой человек.

Мы сидели в малом салоне, где после ужина оставалось всего несколько человек: полковник, заснувший над газетой, две дамы у окна, тихо обсуждавшие завтрашний выход на берег, и археолог, безуспешно пытавшийся объяснить девушке-американке разницу между гробницей и храмом.

За окнами уже стемнело, корабль шёл ровно, почти без качки, и весь вечер имел тот обманчиво спокойный вид, за которым иногда скрываются решения, меняющие жизнь.

Эвелин положила перед нами тонкую папку из тёмной кожи. Бумага внутри была плотной, кремовой, с золотым тиснением в верхнем углу; даже этот пустяк говорил о ней больше, чем длинная биография. Она не делала ничего небрежно. Даже предварительные расчёты у неё выглядели так, словно могли быть поданы на стол министру или банкиру без малейшей поправки.

Джон, увидев первые страницы, сразу стал внимательнее. Я заметила это прежде, чем он успел задать вопрос: плечи чуть выпрямились, взгляд стал острее, та рассеянная мягкость, которую дарило путешествие, мгновенно сменилась деловой собранностью. И всё же речь шла уже не о привычной работе, от которой мы пытались уехать. В словах Эвелин было что-то иное - не обязанность, не рутинная сделка, а большая игра.

- Я не предлагаю вам купить гостиницу или вложиться в один склад, - сказала она спокойно, разглаживая лист с набросанной схемой. - Это было бы слишком мелко и слишком скучно. Меня интересует весь путь. Порт, склады, агентства, перевозка, страхование, гостиницы для тех, кто приезжает смотреть Египет, речные суда для путешествий по Нилу, связи с европейскими туроператорами, собственные люди в Александрии, Каире, Луксоре и Асуане. Сейчас каждый зарабатывает на отдельном куске. Один владеет судами, другой складами, третий принимает туристов, четвёртый берёт процент за посредничество. Я хочу соединить это в одну систему.

Джон молчал, но я уже видела, что он понял масштаб. Эвелин говорила без лишнего нажима, однако именно эта спокойная уверенность заставляла слушать её с особым вниманием.

В её плане Египет был не только экзотической страной для богатых путешественников, а узлом будущего мира, через который будут идти люди, деньги, грузы, новости, мода, археологические сенсации и амбиции европейцев, решивших прикоснуться к Востоку, не теряя привычного комфорта.

Она говорила о Суэцком канале не как о чуде инженерной мысли, а как о живой артерии, возле которой неизбежно вырастет целая сеть обслуживания, торговли и влияния.

- Суэц изменил карту мира, - продолжила она. - Но большинство людей до сих пор думают только о судах, проходящих через канал. Они смотрят на воду и не видят берегов. А деньги часто находятся именно на берегах, мистер Блант. В ожидании, в перегрузке, в хранении, в страховке, в размещении людей, в сопровождении грузов, в доверии. Тот, кто даст путешественнику чистую постель, хороший ужин, безопасную дорогу и уверенность, что его багаж не исчезнет между Порт-Саидом и Каиром, заработает не меньше того, кто владеет кораблём.

- А тот, кто даст это не одному путешественнику, а всем, - сказал Джон, - начнёт диктовать правила.

Эвелин посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то такое, отчего мне стало неприятно, хотя ничего недозволенного в этом не было. Она просто услышала в нём человека, который заговорил на её языке. Не на языке комплиментов, не на языке светского интереса, а на языке власти, риска и денег.

Я увидела, как её лицо стало живее, как чуть дрогнули губы, как глаза задержались на Джоне дольше, чем требовала обычная вежливость. Джон вёл себя безупречно. Он смотрел то на бумаги, то на меня, то на Эвелин, задавал точные вопросы и ни разу не позволил себе ни жеста, ни интонации, которые могли бы меня задеть. Но именно эта безупречность почему-то не успокаивала. Она лишь делала происходящее тоньше и опаснее.

- Именно, - сказала Эвелин. - Но мне не нужен человек, который просто даст деньги. Таких людей много. Мне нужен партнёр, способный увидеть систему целиком. Вернее, партнёры.

Она повернулась ко мне, и я впервые за вечер почувствовала, что всё это время её предложение было обращено не только к Джону. Возможно, даже не столько к нему. Это странно меня задело и одновременно пробудило интерес сильнее, чем я хотела бы признать.

Я взяла один из листов, пробежала глазами цифры, отметила слишком оптимистичный расчёт по гостиницам, разумный запас по перевозкам и неожиданно точное понимание сезонности. Эвелин не мечтала. Она считала. А люди, которые умеют мечтать с цифрами в руках, всегда опасны.

- Здесь слишком смело оценена загрузка в первые два года, - сказала я. - Богатые туристы не пойдут по новой системе только потому, что она существует. Им нужно имя, репутация, рекомендации, привычка. Сначала придётся работать почти в убыток ради доверия.

Эвелин улыбнулась.

- Вот поэтому я и хотела поговорить именно с вами.

Джон посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло то самое выражение, от которого у меня снова болезненно сжалось сердце. Гордость. Азарт. Восхищение. Всё вместе. Только теперь я уже не могла понять, кем именно он восхищён - мной, Эвелин, самой идеей или тем будущим, которое вдруг возникло перед нами троими.

- Если входить в это дело, - сказала я медленно, - то не как в красивую авантюру для путешественников. Нужно начинать с контроля узких мест. Портовые агенты, склады, собственные люди на железной дороге до Каира, договорённости с гостиницами, а лучше доля в них. И речные суда не должны быть просто роскошной игрушкой. Они должны стать частью маршрута, который невозможно повторить без нас.

Эвелин слушала меня очень внимательно. Джон тоже. И в эту минуту я вдруг поняла, что сама уже попала в ловушку. Ещё час назад я собиралась осторожничать, сохранять дистанцию, помнить, что это путешествие было задумано ради нас с Джоном, а не ради очередного дела. Теперь же я говорила так, будто уже сидела за столом переговоров.

- Одна я построю это за десять лет, - сказала Эвелин. - С вами - за пять. Возможно, быстрее.

- При условии, что найдётся местная опора, - заметил Джон. - Без человека, который уже имеет здесь вес, всё это будет слишком долго.

- Он есть, - ответила она.

Я подняла глаза.

Эвелин закрыла папку, словно на этом первая часть разговора была окончена.

- В Каире нас ждёт человек, без которого я не хочу начинать это дело. Он владеет тем, что мне нужно, знает тех, кого нельзя обойти, и способен открыть двери, которые для всех остальных останутся закрытыми.

- Кто он? - спросила я.

Эвелин на секунду задержала взгляд на мне, и эта короткая пауза почему-то показалась мне слишком долгой.

- Мистер Виктор Лэнгли, - сказала она.

Имя прозвучало негромко, почти буднично. Но для меня весь всё вдруг изменилось. Шум голосов отдалился, музыка из соседней комнаты стала глухой, а воздух, ещё секунду назад наполненный блеском, вином и запахом дорогих духов, словно стал тяжелее.

Джон повернулся ко мне сразу. Он понял. Конечно, понял, хотя мы не произносили этого имени десять лет. А Эвелин, похоже, ещё не знала, что только что открыла дверь не в новую сделку, а в ту часть моей жизни, которую я сама до конца не решалась назвать своей.

В ту ночь жара не отступила даже после захода солнца. Она словно пропитала весь корабль - деревянные панели каюты, тяжёлые шторы, простыни, воздух. Окно было приоткрыто, и откуда-то из темноты доносился ровный шум моря. Я стояла перед зеркалом, расстёгивая ожерелье, когда почувствовала на себе взгляд Джона.

Такой взгляд невозможно перепутать ни с чем.

Я подняла глаза и встретилась с его отражением в зеркале. Несколько секунд никто из нас не произнёс ни слова. За годы брака между нами установились десятки разных видов молчания - усталое, уютное, задумчивое, деловое. Это было совсем другим.

Он медленно подошёл ко мне и остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела. Мне казалось, будто между нами вдруг исчезли последние десять лет и мы снова оказались там, в самом начале, когда каждое прикосновение имело значение.

- Что ты так смотришь? - тихо спросила я.

- На тебя. Кажется, я слишком давно не позволял себе просто любоваться.

Я хотела ответить что-нибудь остроумное, но он уже коснулся моей щеки. Совсем легко. Кончиками пальцев. От этого простого прикосновения по коже пробежала дрожь, и я вдруг разозлилась сама на себя за эту реакцию. Господи, мы были женаты больше десяти лет. Мы пережили столько всего вместе, что давно должны были оставить подобное смущение в прошлом.

Но оно вернулось.

Я не помнила, когда в последний раз видела Джона таким. Не внимательным, не заботливым, не нежным - всё это было и раньше когда-то. Сейчас в нём чувствовалась какая-то почти мучительная жажда жизни, от которой у меня начинало быстрее биться сердце. Словно он внезапно вспомнил о существовании чего-то важного и теперь боялся снова это потерять.

Всё происходило так, будто впереди у нас не оставалось ни дня, а только эта ночь, и эта близость, как последняя.

Потом за окном по-прежнему шумело море, а я лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо. Джон что-то говорил, потом замолчал, потом уснул. А я всё смотрела в темноту и никак не могла избавиться от странного чувства.

Я была счастлива. По-настоящему счастлива. И одновременно встревожена. Потому что никогда ещё не чувствовала его таким. Даже в молодости. Даже тогда, когда мы только поженились.

В последние годы между нами оставалось многое: уважение, доверие, привычка понимать друг друга без слов. Но этот почти неистовый внутренний огонь исчез давно. И вот теперь он вернулся. Вернулся слишком внезапно.

Я закрыла глаза и попыталась убедить себя, что причина проста. Мы наконец остались вдвоём. Мы уехали из Лондона. Мы вырвались из бесконечной круговерти дел.

Но чем настойчивее я искала объяснение, тем чаще передо мной возникало другое лицо.

Эвелин.

Не потому, что между ней и Джоном произошло хоть что-нибудь предосудительное. Наоборот. Они оба были безупречны.

И всё же я видела, как загорались его глаза рядом с ней. Видела, как оживал он во время их разговоров. Видела тот азарт, который давно считала утраченным.

А что, если сейчас он любил меня, но огонь зажег в нём кто-то другой?..

Порт-Саид встретил нас так, словно сам воздух здесь был другим - плотнее, жарче, насыщеннее жизнью. Едва мы сошли по трапу, как шум города обрушился со всех сторон сразу: крики грузчиков, протяжные окрики на арабском, гул пароходных сирен, скрип тележек по камню и непрерывный, почти хаотичный ритм порта. Никто не говорил тише, чем было необходимо. Все просто орали, перекрикивая друг друга.

Солнце стояло высоко и палило безжалостно, от него не спасали ни шляпы, ни светлые дорожные костюмы. Я сразу заметила, как изменились пассажиры нашего корабля.

Женщины выглядели иначе - ни перьевых боа, ни украшений. Мужчины сбросили официальную строгость, и даже те, кто привык держаться сдержанно и сухо, теперь позволяли себе расстёгнутые воротники, лёгкие льняные пиджаки, более свободные жесты.

Джон шёл рядом со мной в светлом костюме, и я снова поймала себя на мысли, что в этом облике он кажется другим человеком. Не тем, которого я привыкла видеть в деловом мире Лондона, а человеком, неожиданно легко вписавшимся в эту южную среду, где всё подчинено солнцу и движению.

Он выглядел моложе, свободнее, и в этой свободе было что-то, что одновременно радовало и настораживало меня, хотя я не могла бы точно объяснить почему.

Эвелин же, напротив, словно не испытывала ни малейшего дискомфорта. Она уверенно вела нас сквозь шум и суету порта.

Её узнавали - это я заметила сразу. Несколько мужчин в светлых традиционных одеждах приветствовали её с уважением, один из них задержал её на короткий разговор. Она отвечала спокойно, на нескольких языках сразу, переходя с английского на французский, а затем, к моему удивлению, на арабский.

- Вы здесь чувствуете себя как дома, - заметил Джон, наблюдая за ней.

- Я здесь веду дела, - спокойно ответила она, не замедляя шага.

Мы двигались вдоль набережной, и с каждым шагом порт раскрывался всё шире. Здесь были суда под разными флагами, склады с открытыми воротами, через которые виднелись тёмные глубины помещений, заполненных ящиками и мешками. Конторы с вывесками на нескольких языках, и люди, бесконечные люди, спешащие, спорящие, перегружающие, считающие, кричащие.

Воздух был густым от запахов - морской соли, горячего камня, кофе, специй, дыма и чего-то сладковато-терпкого, что я не могла определить, но что делало сам воздух почти осязаемым.

- Здесь всё иначе, чем я представляла, - тихо сказала я.

- А как вы думали будет? - с лёгкой улыбкой спросила Эвелин.

- Я думала, будет… более волшебно, - призналась я.

Она кивнула, словно это объяснение ей было знакомо.

- Египет редко соответствует ожиданиям, Мэри.

Я не сразу заметила, как естественно она произнесла моё имя, без прежней дистанции, и только потом осознала, что сама уже перестала удивляться этой новой близости, которая возникала между нами почти незаметно.

Джон шёл чуть впереди, разговаривая с местным агентом, который сопровождал нас к автомобилям. Я наблюдала за ним и снова видела в нём то же самое, что заметила ночью: оживление, внимание, внутреннюю собранность человека, который внезапно оказался внутри новой, большой и сложной системы, требующей понимания и участия. Он слушал, задавал вопросы, кивал, и в каждом его движении было очень редкое для него напряжённое удовольствие. Практически как его страсть этой ночью.

Глава 11

Если Порт-Саид поначалу оглушил меня шумом, жарой и каким-то почти непристойным количеством жизни, то стоило нам оставить порт позади, как Египет начал меняться прямо на глазах.

Городская суета постепенно рассеялась, и за окнами автомобиля потянулся другой мир, в котором ослепительный солнечный свет словно вымывал краски, оставляя только белизну стен, густую зелень пальм, золотистую пыль и такое синее небо, какого я, кажется, не видела ни в первой, ни во второй своей жизни.

Дорога временами шла вдоль воды, и тогда среди сухой земли неожиданно возникали зелёные полосы садов, поля, небольшие селения, дома за высокими стенами.

На обочинах мелькали повозки, неторопливые ослы, мужчины в длинных светлых одеждах, женщины, несущие на головах кувшины с такой естественной прямотой спины, что рядом с ними наши дамы в лучших парижских платьях казались почти суетливыми.

Иногда мимо проносился автомобиль, поднимая за собой целое облако пыли, иногда дорогу перегораживала стадо коз, и тогда наш водитель терпеливо ждал, пока какой-нибудь мальчишка с палкой не восстановит порядок.

Я смотрела на всё это с жадным любопытством, понимая, что тот Египет, которого я ждала, существовал только в моём воображении, составленном из книг, старых кинофильмов, музейных картинок и совершенно бессистемных знаний прежней жизни. Настоящий оказался одновременно грубее, красивее и живее.

Эвелин сидела напротив нас и время от времени поясняла то, что особенно привлекало моё внимание, но не превращалась в экскурсовода. Именно это мне нравилось. Она не засыпала нас датами и названиями, не пыталась доказать, что знает больше остальных, и только изредка коротко замечала, кому принадлежат те или иные земли, почему вдоль одной дороги появились европейские здания, а другая через несколько миль словно уходила в прошлое. Иногда водитель обращался к ней по-арабски, она отвечала так же быстро и свободно, и всякий раз я испытывала одну и ту же смесь восхищения и лёгкого раздражения. Не на неё - на себя. Я привыкла считать, что способна довольно быстро освоиться в любой обстановке, но рядом с Эвелин впервые за много лет почувствовала себя человеком, который приехал в чужой мир с аккуратно сложенными чемоданами и уверенностью, что этого вполне достаточно.

- Вы действительно говорите по-арабски или просто знаете пятьдесят фраз, которыми приводите туристов в восторг? - спросила я наконец.

Эвелин повернулась ко мне и засмеялась.

- Боюсь, больше пятидесяти. Но свободно я бы это не назвала. Мне хватает, чтобы вести дела, понимать, когда меня пытаются обмануть, и объяснить человеку, что он только что сильно ошибся.

- Последнее, подозреваю, особенно полезно, - заметил Джон.

- Особенно мужчинам.

- Тогда мне уже становится неуютно.

- Вам пока нечего опасаться, мистер Блант.

Она сказала это с улыбкой и перевела взгляд на дорогу, но мне вдруг показалось, что улыбка задержалась чуть дольше, чем требовала шутка. Ничего особенного. Совершенно ничего. Однако после предыдущего вечера и той ночи я стала замечать слишком многое. Или, наоборот, начала видеть то, чего не было. Я ещё не решила.

Через некоторое время автомобиль свернул с широкой дороги и приблизился к высокой светлой стене. За массивными воротами открывался сад, и первое, что я почувствовала, едва вышла из машины, была прохлада. После жаркой дороги она показалась почти чудом. Высокие деревья отбрасывали густую тень, между ними тянулись дорожки, обсаженные цветущими кустами, а в центре внутреннего двора тихо журчал небольшой фонтан. Вода стекала по камню в неглубокую чашу, вокруг которой стояли низкие столики и плетёные кресла. За стенами всё ещё шумел город, но сюда его звуки доходили приглушённо, словно этот сад существовал в отдельном времени.

- Здесь можно наконец понять, зачем люди вообще придумали тень, - сказала я, снимая шляпу.

- Через неделю вы начнёте считать её одной из главных ценностей цивилизации, - ответила Эвелин. - Я иногда думаю, что европейцы построили половину своей философии только потому, что у них слишком много прохладной погоды и свободного времени.

Нам подали крепкий кофе в маленьких чашках, прозрачную холодную воду, финики, инжир, орехи и какое-то сладкое печенье с мёдом. Джон попробовал кофе и удивлённо поднял брови.

- Если я начну пить это каждое утро, мне удастся удвоить количество работы.

- Не советую, - сказала я. - Ты и без того давно работаешь за двоих.

- А теперь, похоже, получится и за троих.

Он посмотрел на Эвелин, и та рассмеялась. Я тоже улыбнулась, но в следующую секунду заметила то, чего уже не могла объяснить обычной вежливостью.

Джон снял пиджак и положил его на спинку соседнего кресла. Под тонкой белой рубашкой отчётливо обозначились плечи, кожа у воротника успела потемнеть от солнца, и в этом непривычно свободном облике он действительно выглядел моложе. Я сама смотрела на него с удовольствием, почти заново открывая собственного мужа, однако в какой-то момент мой взгляд скользнул в сторону и остановился на Эвелин. Она смотрела туда же.

Недолго. Может быть, секунду. Но мне хватило. На её лице не было ни кокетства, ни вызова, ни той слащавой женской улыбки, которую я прекрасно знала по лондонским приёмам. Она просто любовалась мужчиной, совершенно забыв на мгновение, что рядом сидит его жена.

Джон повернулся, и выражение её лица исчезло так быстро, будто его никогда не существовало. Эвелин потянулась к чашке и совершенно спокойно спросила его о каком-то пункте вчерашних расчётов.

Я опустила глаза на блюдце. Ну вот и всё. Можно было больше не объяснять самой себе, что я устала, что меня развлекает собственное воображение или что женщины просто смотрят на мужчин исключительно из эстетического интереса. Эвелин Харт была увлечена моим мужем.

Странно, но первое, что я почувствовала, было не возмущение, а скорее досада. Почти смешная. Я посмотрела на Джона ещё раз, уже её глазами, и вынуждена была признать, что понять Эвелин совсем не трудно. За последние годы мой муж действительно стал лучше. Молодость дала ему привлекательность, зрелость прибавила то, чего тогда не хватало: спокойную уверенность человека, который не нуждается ни в чьём одобрении. Он больше не пытался казаться сильным, потому что давно знал себе цену. Возможно, именно поэтому женщины смотрели на него теперь чаще, чем десять лет назад.

«Ну конечно, дорогая, - подумала я почти весело. - Ты тоже когда-то на это попалась».

Эвелин подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Я не могла понять, заметила ли она что-нибудь по моему лицу. Если заметила, то виду не подала.

- Мэри, вы сказали вчера очень правильную вещь о железной дороге до Каира, - продолжила она. - Я всё утро об этом думаю. Вы правы: если позволить посредникам контролировать участок между портом и конечной точкой, вся система останется зависимой.

Мне потребовалась секунда, чтобы перестроиться.

- Не только зависимой. Вы можете владеть лучшими складами и гостиницами, но достаточно двух людей между ними, которые не несут перед вами никакой ответственности, и ваша безупречная система становится просто дорогим набором зданий.

- Именно поэтому я хочу показать вам кое-что позже.

- Опять загадки?

- Не загадки. Аргументация.

- Вы опасная женщина, Эвелин.

- Мне это говорили.

Я заметила, что Джон улыбается, слушая нас, и неожиданно почувствовала прилив прежнего азарта. Делового, чистого, почти молодого. Возможно, мне действительно стоило меньше думать о том, куда смотрит Эвелин, и больше о том, что она предлагает. Если я уже позволила себе ввязаться в эту историю, следовало хотя бы получить от неё удовольствие.

Мы провели в саду около часа, а затем снова сели в автомобиль. На этот раз Эвелин попросила водителя ехать медленнее и показывала нам кварталы, принадлежавшие европейским компаниям, большие дома за оградами, торговые конторы и склады. Я всё чаще замечала несочетаемость двух миров, существовавших почти вплотную: за углом от европейского здания с вывеской на французском могла начинаться улица, где торговали прямо с земли, а через несколько минут перед нами возникал роскошный особняк с садом, фонтанами и автомобилем у ворот. Деньги здесь не уничтожали старую жизнь, а просто строили поверх неё другую, местами даже не пытаясь скрыть швы.

К дому Эвелин мы приехали уже ближе к вечеру. Я ожидала чего-то вроде гостиничного номера или временно снятого помещения и поэтому удивилась, когда автомобиль остановился у довольно большого дома, скрытого за стеной и садом. Внутри не было ничего показного, зато сразу становилось понятно, что хозяйка живёт здесь не первый год.

Европейская мебель соседствовала с коврами и низкими столиками местной работы, на полках стояли книги на нескольких языках, на письменном столе лежали аккуратные стопки бумаг, а возле окна была устроена рабочая зона с картами и несколькими телефонами. Даже запах дома был не гостиничным: лёгкие духи, бумага, кофе, какие-то восточные благовония и тот особенный запах помещения, в котором человек действительно живёт, а не просто ночует.

- Вот теперь я окончательно понимаю, что вы здесь не гостья, - сказала я.

- Я предупреждала.

- Вы сказали, что ведёте здесь дела. Это несколько другое.

Эвелин сняла перчатки и передала их слуге.

- Если вести дела достаточно долго, вокруг них постепенно образуется жизнь.

Фраза почему-то мне запомнилась.

Нам предложили прохладительные напитки. Джон выбрал воду, я - лимонад, а Эвелин попросила кофе, словно дневная жара на неё вообще не действовала. Почти сразу появился мужчина с запиской, и она, пробежав глазами несколько строк, нахмурилась.

- Прошу прощения. Мне нужно на несколько минут выйти. Ничего серьёзного, но, если я сейчас не отвечу, завтра это превратится в проблему.

- Идите, - сказала я. - Мы постараемся не съесть глазами дом.

- Насчёт вас я спокойна. А вот мистер Блант уже оценивает мою мебель с подозрительно деловым видом.

Она улыбнулась и вышла.

Джон дождался, пока дверь закроется, потом повернулся ко мне. Я сразу поняла, о чём он собирается говорить.

- Мы так и не поговорили о Лэнгли.

Я медленно поставила стакан на стол.

- А надо?

- Не знаю. Поэтому спрашиваю. Что для тебя меняет его участие во всём этом предложении?

Я задумалась. Вопрос был правильный, но простого ответа на него не существовало.

- Наверное, делает всё ещё более странным, - сказала я наконец. - Не хуже. Не лучше. Просто страннее.

- Ты хочешь с ним встречаться?

- Джон, я не собираюсь искать в себе чувства, которых нет.

Он ничего не сказал, только ждал продолжения.

Я прошлась взглядом по комнате и остановилась на открытой карте, лежавшей на столе Эвелин.

- Да, Виктор Лэнгли - отец... Кхм. Биологически. Но ты же прекрасно понимаешь, что для меня это означает не то же самое, что означало бы для любого другого человека. Моего отца звали совсем иначе. Я прожила с ним свою первую жизнь, похоронила его, пережила всё, что должна была пережить дочь. Лэнгли к этому отношения не имеет.

- Я понимаю.

- Поэтому никакой встречи «отца с дочерью» не будет. Во всяком случае, с моей стороны. Я его и как человека-то сначала знала преимущественно по неприятностям, которые он умудрялся приносить в мою жизнь.

Джон усмехнулся.

- Это мягко сказано.

- Я сегодня добрая.

Несколько секунд мы оба молчали. Потом я добавила уже серьёзнее:

- Но все эти годы он меня не трогал. Совсем. Ты же знаешь. И при этом время от времени происходили вещи, которые трудно назвать случайностью. Где-то вопрос решался быстрее, чем должен был. Где-то человек, который вчера не желал даже разговаривать, вдруг становился удивительно сговорчивым. Один раз Бёрнс почти прямо сказал, что нам помогли оттуда, откуда мы не просили помощи.

- Ты всегда считала, что это Лэнгли?

- Не всегда. Потом сложила два и два. У меня всё ещё получается четыре.

Джон улыбнулся, но глаза его оставались серьёзными.

- Почему ты никогда мне об этом не говорила?

- Потому что он ничего не требовал взамен. Если человек хочет незаметно искупить собственную вину и делает это достаточно деликатно, чтобы не лезть мне в жизнь, я не вижу необходимости устраивать расследование. Пусть помогает, если ему от этого легче.

- А теперь он оказался здесь.

- Вот именно. Это и странно и в тоже время нет.

Я снова посмотрела на дверь, за которой исчезла Эвелин.

- И я не знаю, что мне нравится меньше: то, что это совпадение, или то, что это не совпадение.

- Ты думаешь, Эвелин знает?

- Понятия не имею.

- А Лэнгли знает, что мы здесь?

- Тоже понятия не имею. И впервые за очень долгое время я не собираюсь ничего выяснять заранее.

Джон приподнял бровь.

- Ты?

- Представь себе. Просто если здесь есть второй слой, он всё равно вылезет наружу. Я не собираюсь помогать ему делать это быстрее. Мне интересно посмотреть, кто первый совершит ошибку.

На этот раз он рассмеялся.

- Вот теперь я узнаю свою жену.

- А до этого кто с тобой путешествовал?

- Подозрительно спокойная женщина, которая позволяла себе отдыхать.

- Она мне тоже немного нравилась.

Он подошёл ближе и легко коснулся моей руки. После прошлой ночи даже этот невинный жест отозвался во мне слишком живо, и я почти рассердилась на собственное тело за такую предательскую память.

- Ты всё равно хочешь рассматривать предложение Эвелин? - спросил он.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

- Теперь даже больше, чем вчера.

- Из-за Лэнгли?

- Из-за того, что всё становится интереснее.

- Иногда я тебя боюсь.

- Правильно делаешь.

Тон наш был игривым и мы ещё улыбались друг другу, когда открылась дверь и вернулась Эвелин. Она успела переодеться в более лёгкое платье глубокого синего цвета с алым отливом, и я невольно отметила, что оно удивительно шло к её глазам. Они теперь вспыхивали как-то по-кошачьи. За ней вошёл слуга с небольшим подносом.

- Надеюсь, вы не успели заскучать?

- Мы обсуждали вас, - сказала я.

Эвелин посмотрела на меня внимательнее, словно пытаясь понять, шучу ли я, а затем повернулась к Джону.

- Я вспомнила, что вчера вы сказали, будто предпочитаете виски без сладости. Здесь не слишком большой выбор, но этот, думаю, вам понравится.

Слуга поставил перед Джоном бутылку и низкий бокал.

Всё было совершенно невинно. Настолько невинно, что именно поэтому я и обратила внимание.

Вчера Джон действительно мельком сказал что-то о виски. Не ей. Кажется, полковнику, когда они обсуждали напитки после ужина. Эвелин сидела рядом и в тот момент разговаривала со мной.

Но запомнила.

Джон посмотрел на бутылку, потом на неё.

- У вас необыкновенная память.

- Только на полезные вещи.

- Боюсь спросить, к какой категории относится мой вкус в виски.

- Пока не решила.

Они оба улыбнулись.

А я нет. Эвелин действительно была увлечена Джоном. Не настолько, чтобы забыть о приличиях, не настолько, чтобы позволить себе хоть один откровенный жест. Возможно, она сама ещё не вполне понимала, что происходит. Но я была женщиной достаточно долго - даже две жизни, если уж совсем точно, - чтобы не спутать подобное внимание с деловым интересом.

При этом самое странное заключалось в том, что я не чувствовала к ней ненависти. Скорее наоборот. Она продолжала мне нравиться, и это превращало ситуацию в какую-то особенно изощрённую насмешку судьбы. Было бы гораздо проще, окажись она пустой хищницей, которой можно мысленно приписать все возможные пороки и спокойно презирать. Но Эвелин была умна, интересна, талантлива, и я прекрасно понимала, почему Джон оживал рядом с ней. Точно так же я понимала, почему она смотрит на него.

Наверное, именно поэтому мне оставалось только одно - смотреть самой и ждать. Потому что где-то впереди уже находился Виктор Лэнгли, которого я десять лет предпочитала считать далёким и почти несуществующим обстоятельством своей второй жизни. Рядом сидела женщина, предложившая нам дело, от которого мне всё труднее было отказаться. А напротив неё находился мой муж, к которому эта женщина уже явно переставала относиться только как к будущему партнёру.

Любая разумная женщина, наверное, решила бы, что самое время остановиться. Я же смотрела на карту Египта, лежавшую на столе, и с каждой минутой всё сильнее хотела узнать, что будет дальше.

Глава 12

К тому времени, когда Эвелин сообщила, что Виктор Лэнгли готов принять нас, Египет уже перестал казаться мне сплошной декорацией, поставленной специально для развлечения богатых европейцев.

Первые два дня я смотрела вокруг слишком жадно и потому замечала всё сразу: ослепительно белые стены, пальмы, крикливых торговцев, женщин с закрытыми лицами, оборванных мальчишек, великолепные экипажи, ослов, автомобили, роскошные фасады европейских гостиниц и бедные дома, словно каким-то чудом оказавшиеся на этой же улице.

Теперь глаз понемногу привыкал, и за экзотикой начинала проступать обычная жизнь. Я уже различала запах кофе и жареных орехов среди густой смеси пыли, пряностей и нагретого камня, перестала вздрагивать от каждого резкого окрика на незнакомом языке и даже научилась заранее понимать, когда наш автомобиль сейчас остановится, потому что очередной возница решил, что правила движения придуманы исключительно для иностранцев.

Утро выдалось жарким, хотя Эвелин уверяла, что нам ещё повезло с погодой, и я подумала, что понятие везения, очевидно, сильно меняется в зависимости от широты. Джон сидел напротив меня, положив шляпу рядом, и время от времени посматривал в окно. Эвелин сегодня была необычно молчалива. Она не выглядела взволнованной, однако слишком хорошо я уже успела изучить эту женщину, чтобы не заметить некоторой сосредоточенности, которой прежде в ней не было.

- Далеко ещё? - спросила я.

- Минут двадцать, если никто не решит перегородить нам дорогу верблюдом, или стадом из них, - ответила Эвелин.

- Такое возможно?

- Вы ещё увидите и убедитесь.

- А вы умеете обнадёжить.

Джон усмехнулся.

- Ты сама хотела приключений.

- Я хотела второго медового месяца. Это несколько иной жанр.

- Пока что ты не жаловалась. - прошептал он еле слышно, сжав мои пальцы.

Я посмотрела на него и едва удержалась от улыбки. После той ночи подобные замечания приобрели между нами дополнительный смысл, о котором Эвелин, разумеется, знать не могла. По крайней мере, я надеялась, что не могла. Она перевела взгляд с Джона на меня, и на секунду мне показалось, что в её глазах мелькнуло любопытство, причём с оттенком досады, но тут же она отвернулась к окну.

- Сегодня, боюсь, романтики будет мало, - сказала она. - Виктор предпочитает деловые разговоры вести быстро.

Имя прозвучало совершенно обыденно. Именно так она произносила его и раньше, и это продолжало меня занимать. Ни малейшей попытки посмотреть на мою реакцию, ни осторожности, ни того особого выражения лица, которое неизбежно появилось бы у человека, знающего нашу историю. Впрочем, Эвелин умела владеть собой значительно лучше большинства людей, поэтому её спокойствие ничего не доказывало.

Я тоже не собиралась помогать ей.

Если она знала, кем Виктор Лэнгли приходится настоящей Мэри Лонгшир, рано или поздно это обнаружится. Если не знала - тем более не было никакого смысла посвящать её в семейную историю, которая семьёй для меня никогда не являлась.

Виктор был отцом Мэри. Это был факт, с которым я давно научилась существовать примерно так же, как существовала с цветом её глаз, возрастом, именем и всеми остальными обстоятельствами тела, однажды доставшегося Аглае Машинистовой вместе с чужой биографией. Когда-то это казалось безумием даже мне самой. Теперь же обе жизни настолько тесно переплелись, что я могла утром совершенно спокойно вспоминать совет собственного отца из прежней жизни, а через час подписывать бумаги именем Мэри Блант. Но путать людей из этих жизней я не собиралась. У меня был отец. Виктор Лэнгли им не был.

Автомобиль наконец свернул с оживлённой улицы, проехал вдоль высокой стены и остановился перед большим домом, который удивил меня отсутствием всякой восточной театральности. Я почему-то ожидала если не дворца, то хотя бы чего-нибудь соответствующего человеку, которого Эвелин описывала как владельца связей, способных открывать любые двери. Вместо этого перед нами стоял солидный европейский особняк с широкими окнами, затенёнными ставнями, небольшой колоннадой и садом, в котором густая зелень почти полностью скрывала дом от дороги. У входа нас встретил слуга. Эвелин обменялась с ним несколькими словами, и через минуту мы уже шли по прохладному коридору, где после уличной жары хотелось остановиться и просто постоять.

- Волнуешься? - негромко спросил Джон, отстав на шаг от Эвелин.

- Нет. - пожала я плечами.

- Совсем?

Я прислушалась к себе.

- Мне любопытно.

Эвелин обернулась.

- Вы отстали.

- Семейный совет, - объяснила я.

- Надеюсь, не о бегстве?

Она рассмеялась, и напряжение на мгновение исчезло.

Нас провели в кабинет.

Виктор Лэнгли сидел за большим письменным столом у окна и читал какие-то бумаги.

После всего, что успело произойти за десять лет, я ожидала от этой встречи чего угодно, кроме её обыкновенности.

Мне казалось, что память обязательно подбросит какую-нибудь старую обиду, тело Мэри откликнется на присутствие человека, давшего ему жизнь, или хотя бы возникнет то неприятное внутреннее напряжение, которое появляется при встрече с человеком из прошлого. Ничего подобного не произошло. Я просто увидела постаревшего Виктора.

Он изменился заметно. В волосах появилась густая седина, лицо стало суше, возле глаз и рта залегли глубокие складки, но возраст не разрушил его, а словно убрал всё лишнее. Исчезла прежняя самоуверенная красивость, которая когда-то раздражала меня почти физически. Перед нами был мужчина, привыкший принимать решения и платить за них, причём некоторые счета, судя по лицу, оказались значительно выше ожидаемого.

Он дочитал строку, положил бумагу на стол и только после этого поднялся.

Сначала посмотрел на Эвелин, затем на Джона и наконец на меня.

Я ждала.

Он тоже, кажется, чего-то ждал, но всего одну секунду.

- Рад видеть вас в добром здравии, Мэри.

И всё.

Никакой попытки обнять меня, никакого «дочь», никакого дрогнувшего голоса и прочей чепухи, которую на его месте мог бы счесть уместной человек с менее развитыми инстинктами.

Я неожиданно почувствовала к нему благодарность.

- Благодарю вас, Египет вам очень подходит, мистер Лэнгли. Можно сказать к лицу.

Уголок его рта дрогнул.

- Значит, мы оба неплохо сохранились.

Джон тихо кашлянул, скрывая смешок.

Виктор повернулся к нему и протянул руку.

- Мистер Блант.

- Мистер Лэнгли.

Они пожали руки без демонстративной теплоты, но и без прежней враждебности. Десять лет - достаточный срок, чтобы мужчины перестали выяснять, кому принадлежит территория, особенно если территория давно научилась самостоятельно определять собственные границы.

Эвелин наблюдала за нами совершенно спокойно.

Если она ничего не знала, наша встреча должна была показаться ей по меньшей мере странной. Если знала, её спокойствие было объяснимо.

Виктор пригласил нас к большому столу у противоположной стены. На нём уже лежали карты, документы, несколько папок, и я сразу узнала кремовую бумагу с золотым тиснением, которую Эвелин показывала нам на корабле.

Я села и посмотрела на неё.

Джон медленно откинулся на спинку кресла.

- Насколько именно участвовали во всём этом вы, мистер Лэнгли?

- Достаточно, чтобы знать почти каждую цифру, которую вам показывала миссис Харт.

Я перевела взгляд на Эвелин.

- Вы об этом почему-то не упомянули.

- Вы не спрашивали.

- Очень удобный принцип.

- И очень полезный в делах.

- Особенно когда хочется оставить половину сведений при себе.

Эвелин улыбнулась, но Виктор поднял руку.

- Это было моё решение.

- Тогда вопрос переходит к вам.

- Я хотел, чтобы вы оценили предложение, не зная о моём участии.

- Почему?

- Потому что вы предвзяты.

Я чуть не рассмеялась.

- По отношению к вам?

- Именно.

- Поразительная наблюдательность. - Мой сарказм был почти издевательским.

- Пришлось развить.

Джон посмотрел на меня, потом на Виктора.

- Допустим. Но теперь мы знаем. Что меняется?

Виктор не ответил сразу. Он открыл одну из папок, достал несколько листов и положил их перед нами.

- Почти всё.

В комнате стало тихо. С улицы едва слышно доносился гул города, где-то в саду плеснула вода, и на этом фоне шелест бумаги показался неожиданно громким.

Я взяла верхний лист.

Передо мной были уже не предварительные расчёты Эвелин. Это была структура собственности: участки земли, складские помещения, доли в нескольких предприятиях, соглашения с перевозчиками, гостиницами, агентствами. Часть названий была мне незнакома, но цифры говорили сами за себя.

- Вы уже начали собирать активы, - сказала я.

- Несколько лет назад, - ответил Виктор.

Я резко подняла голову.

- Несколько лет?

- Да.

- А предложение родилось когда?

Эвелин ответила спокойно:

- В нынешнем виде - около года назад.

- Тогда зачем вы приобретали всё это раньше?

Виктор сложил руки на столе.

- Потому что я видел, куда идёт рынок.

- И решили подготовиться?

- Я всегда предпочитал готовиться раньше остальных.

Это было похоже на него.

Я листала бумаги, постепенно переставая думать о наших старых отношениях. Цифры действовали на меня лучше любого успокоительного. Передо мной лежало настоящее дело, причём значительно более подготовленное, чем Эвелин позволила нам предположить. Некоторые активы уже приносили прибыль, другие были куплены явно с расчётом на будущее. Несколько участков находились там, где через пять-десять лет их стоимость могла увеличиться в разы.

Джон тоже это увидел.

- Вы вложили сюда серьёзные деньги.

- Да.

- Тогда зачем вам мы?

Виктор посмотрел сначала на него, затем на меня.

- Деньги Блантов мне не нужны.

Я отложила бумаги.

- Простите?

- Я сказал достаточно ясно.

- Именно поэтому и переспрашиваю.

Эвелин чуть заметно улыбнулась.

- Виктор предупреждал, что вам не понравится эта часть.

- Мне пока непонятна эта часть.

Виктор поднялся, подошёл к карте на стене и провёл пальцем вдоль нескольких отмеченных точек.

- Деньги можно найти. Капитал в Европе ищет новые рынки, и Египет привлекает слишком многих, чтобы финансирование стало серьёзной проблемой. Мне не нужен ещё один инвестор. Тем более инвестор, который после первого неудачного года начнёт требовать вернуть ему деньги.

- Тогда снова спрашиваю: зачем вам мы?

Он повернулся ко мне.

- Мне нужны вы, Мэри.

Несколько секунд я просто смотрела на него.

- Это звучит так патетически и трогательно. Ну всё, теперь я в деле.

Джон словно бы закашлялся, скрывая смех, глядя на мою серьёзную физиономию.

- Не превращайте всё в шутку, Мэри.

- Тогда объясните. - я прищурилась.

- Я наблюдал за тем, что вы делали последние десять лет.

Вот теперь внутри меня что-то неприятно шевельнулось.

- Наблюдали?

- Не в том смысле, который вам сейчас не понравился.

- Мне уже не нравится.

- Я следил за вашими предприятиями. Это даже интереснее, чем следить за вами лично.

- И значительно приличнее, - заметил Джон.

В его голосе появилась холодность.

Виктор посмотрел на него.

- Именно поэтому я выбрал этот способ.

- Продолжайте, - сказала я.

- Вы умеете делать то, чего не умеет Эвелин и чего не умею я. Вы видите не отдельное предприятие, а систему. Когда вы взялись за дела Лонгшира, у вас были фабрика, верфь, недвижимость, долги, несколько почти бесполезных активов и люди, которые привыкли работать каждый сам по себе. Через несколько лет всё это стало механизмом.

- Не преувеличивайте. Механизм иногда до сих пор скрипит.

- Но работает.

- Благодаря множеству людей.

- Вы их подобрали.

Я промолчала. Пока что он просто сообщал мне очевидное.

Он продолжил:

- Здесь будет то же самое, только масштаб больше. Порт, железная дорога, склады, гостиницы, речные перевозки, страхование, агентства в Европе. Всё это можно купить или построить. Но соединить так, чтобы одна часть кормила другую, значительно сложнее. Эвелин умеет находить возможности. Я умею получать доступ туда, куда других не пускают. Вы умеете превращать хаос в систему.

Я почувствовала знакомое, почти физическое удовольствие.

Чёрт бы его побрал. Он знал, чем меня брать.

- А Джон? - спросила я.

Виктор перевёл взгляд на моего мужа.

- Мистер Блант обладает капиталом, связями и репутацией.

Я сразу услышала неправильную интонацию. И аргументацию.

Джон тоже.

- Как любезно, - ровно произнёс он.

- Это не дежурный комплимент, а констатация.

- Я понял.

И вот тут Эвелин неожиданно вмешалась.

До сих пор она сидела спокойно, позволив Виктору вести разговор, но теперь положила ладонь на бумаги и сказала:

- Нет. Здесь я с вами не согласна.

Виктор нахмурился.

- В чём именно?

- Вы сейчас описали Джона так, будто он нам нужен в качестве визитной карточки.

Она снова сказала «Джона». Не «мистера Бланта».

Кажется, первым это заметила я. Возможно, потому, что именно этого и ждала.

Мой муж едва заметно повернул голову к ней. Эвелин, похоже, сама поняла, что сказала, но исправляться не стала.

- Продолжайте, - сухо предложил Виктор.

- Я и продолжу. Деньги можно привлечь, вы сами только что это сказали. Связи тоже покупаются или создаются. Мне нужен человек, который понимает европейский капитал не со стороны просителя, а изнутри. Человек, которому банкиры не объясняют правила игры, потому что знают: он понимает их не хуже. Человек, способный за одним столом говорить с владельцем судоходной компании, банкиром и чиновником и не оказаться младшим ни для одного из них. Если вы считаете это просто связями, значит, вы недооцениваете мистера Бланта.

Она всё-таки вернулась к фамилии.

Поздно.

Я смотрела на неё и видела то, что уже невозможно было списать на деловой интерес. Она защищала Джона слишком горячо. Не демонстративно, но с той внутренней убеждённостью, которая появляется, когда достоинства другого человека вдруг начинают иметь для тебя личное значение.

Джон оставался совершенно спокойным.

- Благодарю, миссис Харт.

- Не за что. Я лишь не люблю неточностей.

Она улыбнулась.

Если бы я не знала их обоих, если бы не прожила две человеческие жизни, если бы не видела сотни раз, как начинается интерес между мужчиной и женщиной ещё до того, как они сами готовы дать ему название, я бы ничего не заметила.

Но я заметила.

И, что было значительно неприятнее, заметил, кажется, Виктор.

Его взгляд на секунду задержался на Эвелин, затем скользнул к Джону и наконец остановился на мне.

Я спокойно подняла бровь.

“Не ваше дело, мистер Лэнгли.”

Он понял.

И едва заметно усмехнулся.

- Хорошо, - сказал Виктор. - Согласен. Я сформулировал неудачно. Мистер Блант нужен делу не меньше остальных.

- Вот теперь можно продолжать, - сказала Эвелин.

Я чуть не рассмеялась. Женщина, оказывается, не просто смотрела на моего мужа. Она уже была готова спорить за его достоинства с человеком, от которого зависела половина её египетских планов.

Ситуация становилась всё интереснее. И всё опаснее.

Виктор вернулся к столу.

- Тогда перейдём к тому, ради чего я действительно попросил вас приехать.

Он вытащил другую карту.

На ней красным карандашом были отмечены несколько участков.

- Вот здесь находится то, без чего вся наша схема остаётся красивой теорией.

Я наклонилась ближе.

- Склады?

- Не только. Земля, склады, подъездные пути и права на обслуживание части грузов. Кроме того, через владельца проходит несколько договорённостей, которые нам понадобятся позднее.

Джон внимательно изучил карту.

- Почему вы их ещё не купили?

Виктор посмотрел на него.

- Потому что мне их не продадут.

- Цена?

- Не имеет значения.

- У всего есть цена.

- У ненависти иногда нет.

Эвелин откинулась на спинку кресла.

Вот теперь я почувствовала, что добрались до той части разговора, ради которой нас сюда и привезли.

Глава 13

- Кто владелец? - спросила я.

Виктор назвал фамилию, которую я прежде не слышала.

- Англичанин?

- По происхождению. Большую часть жизни провёл здесь. Семья владеет землёй давно, связи превосходные, деньги ему не нужны.

- Значит, нужны не деньги.

- Ему от меня не нужно ничего. Деньги для него уже давно что-то вроде игры.

Я посмотрела на Эвелин.

- Вы знали?

- Да.

- И опять решили не говорить?

- Я хотела, чтобы Виктор объяснил сам.

- Вы как обычно в белых перчатках.

- Мэри, - вмешался Джон, - сначала дослушаем.

Я кивнула.

- Хорошо. Почему этот человек вас ненавидит?

Виктор не ответил.

Я подождала.

- Мистер Лэнгли?

- Это не имеет отношения к экономической стороне вопроса.

- Тогда вы напрасно позвали меня.

- Почему?

- Потому что человек, который ненавидит вас настолько, что готов потерять деньги лишь бы не иметь с вами дела, является экономической стороной вопроса. Его мотив - такой же актив или риск, как земля, склады и железнодорожная ветка. Я не собираюсь входить в дело, половина которого зависит от чужой ненависти, не зная её причины!

Эвелин посмотрела на меня с явным одобрением.

Джон тоже ничего не сказал. Он прекрасно знал, что в такие минуты вмешиваться бесполезно.

Виктор вздохнул.

- Именно поэтому я хотел, чтобы в переговорах участвовали вы.

- Не поняла. Выражайтесь яснее.

- Этот человек не станет разговаривать со мной. С Эвелин - возможно, но он знает, что она моя деловая партнёрша. Любое предложение от неё он воспримет как моё.

- А от нас?

- От вас - нет.

Я медленно выпрямилась.

- Вот теперь мы добрались до сути.

- Да.

- Вы хотите, чтобы мы приобрели всё это для вас.

- Не для меня.

- Не играйте словами.

- Я не играю. Если вы согласитесь войти в дело, новая компания будет принадлежать всем участникам. Ваша доля будет реальной. Контроль тоже.

Джон заговорил впервые за несколько минут:

- Но продавец не должен знать, что одним из участников является Лэнгли.

- На первом этапе - нет.

Я посмотрела на Виктора.

- То есть вы предлагаете нам выступить под собственными именами - рискуя деловой репутацией, приобрести активы, а потом включить их в общее предприятие.

- Да.

- Не сообщая продавцу о ваших интересах.

Виктор чуть усмехнулся.

- Это не мошенничество, - сказал он. - Но выглядит достаточно близко к обману.

- Тогда рассказывайте всё или мы уходим, - сказала я.

Виктор молчал. На его лице мелькнуло что-то, похожее на тень боли, но исчезло так быстро, что я могла ошибиться.

Мне стало немного неловко. Совсем немного.

В конце концов, он сам захотел всего этого.

- Хорошо, - продолжила я уже спокойнее, - если он знает, что Мэри Лонгшир-Блант ваша дочь, почему согласится иметь дело со мной?

- Потому что он знает также, что вы много лет не поддерживаете со мной отношений.

Я посмотрела на него внимательнее.

- Вы неплохо подготовились.

- Иначе не стал бы вас приглашать.

- А если мы откажемся?

- Тогда Эвелин и я будем искать другой путь.

- И потеряете сколько?

Он назвал сумму. Она была ну ооочень внушительной. Я не могла себе даже представить, что можно ставить такое на кон, не имея гарантий.

Даже Джон слегка изменился в лице.

- За какой срок? - спросила я.

- За первые три года. Или даже быстрее. В общем, я, конечно, банкротом не стану в общепринятом смысле. Но… Моя участь в большом финансовом мире будет предрешена. Насовсем.

Я снова посмотрела на карту.

Теперь красные отметки выглядели совершенно иначе.

Дело было действительно большим. Не авантюрой богатых людей, решивших развлечься в Египте, а предприятием, способным через несколько лет стать огромным. Я видела слабые места, видела риски, видела количество работы, от которой ещё неделю назад бежала из Лондона, собираясь наконец пожить с мужем как нормальная женщина.

И чувствовала, как внутри уже начинает работать Аглая Машинистова.

Та самая, которая всю первую жизнь не умела пройти мимо сложной задачи.

- Чёрт, - сказала я.

Джон улыбнулся.

- Что?

- Мне начинает нравиться.

- Я знал.

- Не радуйся. Я ещё не согласилась.

- Разумеется.

Эвелин смотрела на меня с плохо скрываемым удовлетворением.

- Я тоже знала.

Виктор, единственный из всех, не улыбался.

И это меня насторожило.

Я снова посмотрела на бумаги. Потом на карту. Потом на него.

Всё выглядело слишком стройно.

Эвелин нашла нас на корабле, предложила дело. За делом обнаружился Лэнгли. За Лэнгли - уже собранные активы. Теперь выяснилось, что единственная серьёзная преграда связана лично с ним, а устранить её должны почему-то мы.

Слишком много совпадений для одной поездки.

- Есть ещё что-то, - сказала я.

Виктор не ответил.

- Что?

- Почему вы решили, что есть?

- Потому что вы всё утро рассказываете мне правду небольшими порциями. Я уже сказала, что так не пойдёт.

Все молчали.

Джон положил ладонь на край стола.

- Тогда, пожалуй, пора закончить эту игру.

В его голосе не было ни раздражения, ни угрозы, но я знала этот тон. Таким Джон разговаривал с людьми, которым давал последний шанс исправить положение самостоятельно.

Эвелин тоже его услышала.

И снова я увидела, как изменилось её лицо. Не испугалась. Залюбовалась.

Господи.

Мне хотелось одновременно рассмеяться и запустить в неё чем-нибудь тяжёлым.

Мой муж сидел рядом, совершенно не подозревая, какое действие производит на эту чрезвычайно умную женщину одним только выражением лица.

Или подозревал?

Эта мысль возникла настолько быстро, что я не успела её остановить.

Я посмотрела на Джона. Он смотрел на Виктора спокойным стальным взглядом.

- Хорошо, - произнёс Виктор. - Есть обстоятельство, которое я не собирался обсуждать сегодня.

- Какая жалость, - сказала я. - А придётся.

- Мэри…- он вздохнул.

- Не надо произносить моё имя таким тоном.

Он замолчал.

Я почувствовала, как Джон под столом едва заметно коснулся пальцами моей руки. Не удерживая, не успокаивая - просто напоминая, что он рядом.

Виктор увидел, а скорее почувствовал этот жест.

И вдруг устало провёл ладонью по лицу.

Впервые с момента нашей встречи он показался мне не человеком, заранее просчитавшим каждое движение, не финансовым магнатом и акулой, а просто постаревшим мужчиной, усталым человеком.

- Я действительно помогал вам последние годы, - сказал он.

Это было настолько не то, чего я ожидала, что я на секунду растерялась.

- Н-ну и?

- Вы догадались, полагаю.

- Давно. Совесть - качество похвальное.

- Я старался делать это так, чтобы вы не замечали.

- Получалось не всегда.

- Очевидно.

- Если вы ждёте благодарности...

- Не жду.

Он сказал это сразу.

Без паузы.

Я замолчала.

- Я не имел права требовать от вас ничего, - продолжил Виктор. - Поэтому и не требовал. Несколько раз мог помочь - помог. Иногда вы отказывались от возможностей, даже не зная, откуда они пришли. Иногда пользовались ими. Меня устраивало и то и другое.

- Зачем вы рассказываете это сейчас?

- Потому что вы спросили, почему я решил, что именно вы должны войти в это дело.

- И?

- Я следил за вашими делами не только потому, что считал это способом хоть чем-то исправить прошлое. Я видел, что вы делаете. И довольно быстро понял, что человек, которого я когда-то считал избалованной девочкой, оказался значительно способнее большинства мужчин, с которыми мне приходилось иметь дело.

В комнате стало очень тихо. Вот только этого мне и не хватало.

Похвалы биологического отца чужого тела за успехи женщины, которой он никогда не знал.

Если бы кто-нибудь рассказал Аглае Машинистовой в прежней жизни, что однажды она будет сидеть в Египте перед английским джентльменом, который считает её своей дочерью и гордится её деловыми способностями, я бы посоветовала рассказчику меньше пить.

- Не надо, - сказала я.

Виктор нахмурился.

- Чего?

- Делать из этого то, чем оно не является. Вы помогали - спасибо. Я это понимала и не мешала. Но если сейчас вы решили, что мы должны сыграть в семью...

- Нет.

И опять слишком быстро.

- Хорошо. Тогда оставим всё как есть.

- Именно этого я и хочу.

Мне стало легче. Джон убрал руку.

Эвелин смотрела то на меня, то на Виктора, и теперь я уже почти не сомневалась: она знает далеко не всё. Возможно, о родстве знала. Возможно, только догадывалась. Но смысл нашего разговора явно ускользал от неё. Она не могла знать главного - что женщина, сидящая перед Виктором, не имеет с ним никакого кровного родства, кроме крови тела, которое когда-то досталось ей вместе с именем.

- Итак, - сказала я, - возвращаемся к человеку, который вас ненавидит.

Виктор снова стал серьёзен.

- Да.

- Как давно?

- Давно.

- Это не ответ.

- Больше двадцати лет.

- Уже интереснее. Из-за денег?

- Нет.

- Делового конфликта?

- Не совсем.

- Вы разорили его?

- Нет.

- Обманули?

- Нет.

- Убили любимую собаку? Знаете, эта волынка начинает надоедать всерьёз.

Джон тихо рассмеялся.

Виктор посмотрел на меня почти с раздражением.

- Вы совершенно не изменились.

- Вы ошибаетесь. Я стала значительно терпеливее. Десять лет назад после третьего «нет» уже ушла бы.

- Иногда мне кажется, что это было бы проще.

- Не сомневаюсь. Так что произошло тридцать лет назад?

Не люблю, когда люди тянут с тем, что должны сказать или сделать, - сказала я. - После этого обычно выясняется какая-нибудь дрянь.

- Боюсь, в этот раз вы правы, - ответил Виктор.

Он подошёл к столу, но не сел. Несколько секунд перебирал лежавшие перед ним бумаги, хотя было совершенно очевидно, что ни одной не видит.

- Человек, о котором мы говорим, когда-то был моим ближайшим другом.

Я ждала продолжения.

- Потом?

- Потом мы перестали быть друзьями.

- Что-то в этой истории мне смутно напоминает.

Виктор ещё несколько секунд молчал, глядя на разложенные перед нами бумаги, потом медленно провёл ладонью по краю стола.

- Я виноват перед Эшфордом, Мэри. Но не в том, в чём он меня обвиняет. Много лет назад ваш отец подставил его в одной очень крупной сделке. Эшфорд потерял почти всё, что имел в Англии, и был вынужден начинать заново. Однако сделать это без посторонней помощи Лонгшир не мог. Ему требовались сведения, которые позволили бы ударить наверняка, и эти сведения он получил от вашей матери.

Я уставилась на него, наконец поняв, почему последние полчаса он с таким упорством ходил вокруг этой истории.

- Она знала, что делает?

- Нет. Во всяком случае, не знала, чем это закончится. Лонгшир сумел убедить её, что речь идёт обо мне. Насколько я впоследствии смог восстановить события, он поставил её перед выбором: либо она помогает ему, либо неприятности будут у меня. Ваша мать ему поверила.

- И передала то, что он хотел?

- Да.

- Добровольно?

Виктор поморщился.

- Я не знаю, какое значение здесь имеет это слово. Он не приставлял к её виску револьвер, если вы об этом. Но он прекрасно знал, чего она боится и чем на неё надавить. Она была уверена, что защищает меня. А на самом деле дала Лонгширу возможность уничтожить Эшфорда.

Я почувствовала, как во мне поднимается возмущение, но на этот раз не перебила. История была отвратительной, однако по крайней мере наконец становилась понятной. Никаких загадочных проклятий двадцатилетней давности, никаких великих страстей, из-за которых взрослые мужчины до седых волос отказывались разговаривать друг с другом. Обычная человеческая подлость, совершённая человеком, которого я и без того никогда не считала образцом добродетели.

- А при чём здесь вы?

- При том, что Лонгшир воспользовался моим отсутствием. Когда Эшфорд понял, что его предали, ему очень быстро объяснили, откуда могли появиться сведения. Всё указывало на меня. Более того, Лонгшир позаботился о том, чтобы Эшфорд именно так и подумал.

- А вы где были?

- За пределами Англии. Когда я вернулся, всё уже произошло. Эшфорд потерял деньги, контракт, положение и был убеждён, что человек, которого он считал другом, продал его Лонгширу.

- И вы не объяснили ему правду?

- Пытался. Он не пожелал меня слушать. А потом я узнал, откуда Лонгшир действительно получил сведения.

Виктор замолчал.

Теперь я уже не торопила его.

- Ваша мать к тому времени была тяжело больна, - продолжил он. - Когда она поняла, что именно сделала своими руками, это её сломило. Она несколько месяцев провела в клинике. Я мог попытаться очистить своё имя перед Эшфордом окончательно, но для этого пришлось бы назвать её. Рассказать всё. Предъявить доказательства, которые у меня появились. Сделать женщину, которую я... - он оборвал себя и после короткой паузы продолжил: - Сделать вашу мать соучастницей того, что совершил Лонгшир. Пусть невольной, пусть обманутой, но соучастницей. Я этого не сделал.

- И позволили Эшфорду считать предателем вас.

- Да.

Я откинулась в кресле.

Вот и вся страшная тайна.

Для Виктора она, вероятно, действительно оставалась страшной. Он смотрел на меня и видел дочь той женщины, чьё имя столько лет пытался уберечь даже ценой собственной репутации. Он понятия не имел, что перед ним сидит Аглая Машинистова, которой вся эта семейная драма приходилась настолько же родной, насколько могла стать родной история, прочитанная в чужом дневнике. Я могла сожалеть о несчастной женщине, могла презирать Лонгшира и даже понять поступок Виктора, но дочернего потрясения, которого он, очевидно, ожидал, во мне не было.

Зато меня чрезвычайно интересовал Эшфорд.

- Хорошо, - сказала я. - Теперь объясните другое. Если этот человек двадцать лет считает вас подлецом, зачем вы хотите приобрести его активы? Чтобы наконец доказать ему, что он был прав?

Виктор впервые за весь разговор почти улыбнулся.

- Я не собираюсь отнимать у него активы.

- Вы только что полчаса объясняли нам, что без них вся затея теряет половину смысла.

- Не отнимать, Мэри. Включить в общее дело. Это вернёт его интерес к жизни, к бизнесу… Поможет и мне вернуть его дружбу. Пусть даже через столько лет.

Я нахмурилась.

- Каким образом?

Эшфорду будет предложена доля. Его земля, склады и права войдут в новую систему по справедливой оценке, а он сам получит участие в предприятии. Если захочет - сохранит влияние на собственные активы. Если предпочтёт отойти от дел - получит доход. Я не собираюсь прятаться за вашими именами и тайком покупать у него то, что он никогда не продал бы мне.

Теперь всё становилось значительно интереснее.

- То есть вы хотите сделать его партнёром?

Если он согласится.

- А если узнает, что партнёром будете и вы?

- Он узнает до того, как поставит первую подпись.

Я внимательно посмотрела на Виктора.

- Тогда зачем понадобились мы? Все эти россказни о моём великом стратегическом уме, о репутации Джона…

Виктор вскинул руки ладонями вверх.

- Всё это правда до последнего слова, Мэри, клянусь вам. Без вас всё может рухнуть в первые же месяцы. Но это не отменяет того, что меня он даже не станет слушать. От Эвелин примет предложение за мою уловку. А вы с Джоном для него люди посторонние. Вы сможете положить перед ним цифры прежде, чем он захлопнет дверь.

- А потом сообщить, что за этими цифрами сидите вы.

- Именно.

Джон, до сих пор почти не вмешивавшийся, взял лежавший перед ним лист.

- Какую долю вы предлагаете Эшфорду?

Виктор назвал цифру.

Я быстро взглянула на него.

- Ничего себе.

- Это справедливо.

- Не уверена. Судя по оценке его имущества, справедливо было бы меньше.

- Это будет только лишь моей проблемой.

Я постучала пальцем по столу. Значит, вот что он придумал. Одним решением получить необходимые новой компании активы, вернуть в дело человека, которого когда-то несправедливо вытеснили, и заодно расплатиться хотя бы частью собственного старого долга. Прагматично до последней цифры и одновременно совершенно непрагматично там, где речь шла о его личной доле.

Что ж, подобные игры я понимала.

И главное, в них не было той мерзости, которой я опасалась с самого начала. Никто не собирался покупать чужое через подставных лиц, скрывать настоящих владельцев или пользоваться старой обидой человека, чтобы оставить его в дураках. Эшфорду собирались сказать правду и предложить условия, от которых он мог отказаться. А дальше его дело.

Я снова посмотрела на карту. Порт, склады, перевозки, гостиницы, железная дорога, речные суда - ещё недавно всё это было только красивой идеей Эвелин, высказанной за столиком на корабле. Теперь передо мной постепенно проступали очертания настоящей империи. Огромной, сложной, безумно рискованной и потому чертовски интересной.

- Если всё именно так, как вы сейчас рассказали, - сказала я, - тогда я не вижу причины отказываться.

Эвелин чуть подалась вперёд.

- Это означает согласие?

- Это означает, что я согласна войти в дело. При одном условии: Эшфорд узнает обо всех участниках до подписания любых документов. Никаких маленьких хитростей, за которые потом придётся расплачиваться собственной совестью.

- Согласен, - сказал Виктор.

- Тогда можете считать, что моё согласие у вас есть.

И только произнеся это, я поняла, что сделала.

- Я повернулась к Джону.

- Дорогой, а что скажешь ты?

Повисла совсем короткая пауза. Эвелин прищурилась.

Чёрт.

Я опоздала ровно на одну фразу. Следовало сначала спросить Джона, обсудить с ним, наконец хотя бы изобразить семейное совещание. Вместо этого я только что распорядилась нашим будущим, нашими деньгами и ближайшими несколькими годами жизни, после чего любезно поинтересовалась мнением мужа.

Джон откашлялся. Я слишком хорошо его знала и увидела, как в уголках его глаз прячется лёд.

- Благодарю, дорогая, что вспомнила обо мне до подписания договора.

Эвелин тихо рассмеялась.

- Я не забыла, - возразила я. - Я собиралась спросить.

- И спросила. Именно в тот момент, когда всё уже решила.

- Если ты против, мы просто вернёмся на корабль и поплывём дальше по Нилу.

- Я не против. - ответил он непонятно.

Он положил бумаги на стол и посмотрел сначала на Виктора, потом на Эвелин.

- Думаю, мы можем войти в это дело. При том же условии, которое назвала Мэри. Эшфорд должен знать, с кем имеет дело. Если он откажется после этого, значит, будем искать другой путь.

- Разумеется, - ответил Виктор.

Я мельком посмотрела на Эвелин. Улыбка ещё оставалась на её губах, но взгляд был задумчивым. Мне очень не понравилось, что моя оплошность её позабавила. Ещё меньше мне понравилось другое: теперь она знала, как именно принимаются решения в нашей семье.

Джон поднял глаза от бумаг и посмотрел на меня уже не как на жену и любимую женщину, а как на делового партнёра. Я слишком хорошо знала этот взгляд, чтобы ошибиться, и подумала, что наш второй медовый месяц на этом закончился. Почти пожалев о решении, которое только что приняла.

Глава 14

Мы остановились у Эвелин. Она распорядилась этим, поставив нас перед фактом с той непринуждённой уверенностью, с какой, должно быть, привыкла решать большинство вопросов.

Дом, который она занимала во время своих приездов в Египет, оказался достаточно большим, чтобы наше присутствие не превращало гостеприимство в испытание ни для хозяев, ни для гостей, а главное - избавляло нас от необходимости каждое утро начинать с поездки через город. Лэнгли жил неподалёку - в том же фешенебельном районе.

Утром, когда мы с Джоном спустились к завтраку, Эвелин уже сидела за столом. Рядом с её чашкой лежало несколько газет и какие-то бумаги, но при нашем появлении она отодвинула их в сторону.

- Сегодня у нас, вероятно, последний совершенно свободный день, - сообщила она вместо приветствия. - Если всё пойдёт так, как мы рассчитываем, дальше таких дней у нас может практически не оказаться. Поэтому я предлагаю хотя бы один употребить не на стратегии и расчёты. Поедем в Гизу, а затем, если не слишком устанем, в Саккару. Вы ведь ещё ничего толком не видели, а из-за новых планов и от круиза пришлось отказаться. Вы не против выехать сразу после завтрака?

Я взяла тост и принялась спокойно намазывать его маслом, а потом взглянула на неё.

- Полагаю, вы уже отдали соответствующие распоряжения?

Эвелин выдержала мой взгляд, после чего уголки её губ дрогнули.

- Разумеется.

- В таком случае не понимаю, зачем вы спрашиваете.

- Исключительно из уважения к вашей свободе выбора.

- Очень предусмотрительно - сообщить о поездке после того, как заказан автомобиль.

Возможно, я отвечала чуть резче, чем следовало, но я терпеть не могла, когда за меня принимали решения. Может, у нас с мужем были свои планы. Чтобы не закипеть, я намеренно отхлебнула очень горячий кофе и обожгла язык.

Джон усмехнулся и потянулся за кофе.

- А Лэнгли?

- Я пригласила и его. Вчера вечером он собирался ехать с нами.

Словно дождавшись, когда речь зайдёт именно о нём, в столовую вошёл слуга и передал Эвелин небольшой конверт. Она вскрыла его, быстро прочитала записку и подняла глаза.

- А вот и ответ. Мистер Лэнгли приносит извинения. У него возникли какие-то дела в городе, и сегодня он к нам не присоединится.

Я невольно поджала губы. Жаль. Не потому, что мне так уж хотелось провести свободный день в обществе Виктора, а потому, что четыре человека всё-таки гораздо удобнее трёх. При Лэнгли мы неизбежно время от времени разбивались бы на пары, и у меня появлялся шанс хотя бы несколько часов провести рядом с собственным мужем не в составе деловой троицы. Кроме того, Виктор вполне мог занять Эвелин разговорами, которые интересовали их обоих.

Теперь же рассчитывать на это не приходилось.

- Значит, едем втроём, - сказала Эвелин и отложила записку.

Я посмотрела сначала на неё, потом на Джона и вернулась к своему тосту.

Что ж. Втроём так втроём.

- Надеюсь, отсутствие мистера Лэнгли не заставит нас изменить планы? - спросила она.

- Ни в коем случае, - ответил Джон. - Думаю, мы способны осмотреть пирамиды без его руководства.

Эвелин рассмеялась.

- В таком случае я беру руководство на себя.

Вот именно этого я и опасалась.

Если бы Виктор поехал с нами, всё устроилось бы самым естественным образом. Четверо человек неизбежно время от времени разбиваются на пары: кто-то идёт впереди, кто-то задерживается, один разговор возникает здесь, другой - в нескольких шагах от него. Причём Лэнгли с его знанием Египта и непосредственным участием в наших будущих делах был бы для Эвелин куда более логичным собеседником, чем я. А у нас с Джоном, возможно, нашлось бы хотя бы несколько минут, чтобы снова почувствовать себя супругами, приехавшими сюда во второй медовый месяц, а не двумя членами внезапно образовавшегося делового партнёрства. Ну хоть ещё на денёк!

Но нас было трое. А в некоторых обстоятельствах три - исключительно неудобное число. Не зря же в народе говорят: “третий лишний.” Двое - это уже сложившаяся система со своим равновесием. Появление третьего неизбежно меняет расстановку сил: внимание делится, близость перераспределяется, возникают сравнения и ревность. Даже если этого никто не хотел. Причём я вляпалась во всё это по собственной инициативе.

Эвелин выглядела великолепно. Светлое дорожное платье, шляпа с широкими полями, перчатки, туфли, совершенно непригодные, на мой взгляд, для знакомства с египетскими песками, но каким-то чудом не выглядевшие нелепо. Она вообще обладала редким свойством носить дорогие вещи так, словно никогда не задумывалась об их цене.

Джон тоже переоделся для поездки: светлый костюм сидел на нём свободнее привычных лондонских, ворот рубашки казался менее строгим, а ещё ему очень шёл египетский загар. Я задержала на нём взгляд чуть дольше, чем собиралась.

Эвелин тоже засмотрелась на него.

Это продолжалось всего несколько секунд. Но я увидела.

- Нам пора, - сказала она, поднимаясь. - Если вы хотите увидеть Гизу до того, как солнце окончательно решит нас убить, лучше выехать сейчас.

Она сказала «вы», обращаясь к нам обоим, но посмотрела на Джона.

Я спокойно допила кофе, поставила чашку на блюдце и тоже поднялась. Кажется, экскурсия обещала оказаться для меня гораздо познавательнее, чем предполагала Эвелин.

Первые полчаса я честно пыталась смотреть по сторонам. Египет этого заслуживал. Город постепенно оставался позади, плотная застройка редела, попадались сады, пальмы, каналы, низкие дома. Потом пространство словно раздвинулось, воздух стал суше, а вдали появились они.

Я знала, как выглядят пирамиды. В прежней жизни я видела их на фотографиях, в кино, в книгах, на открытках, в интернете. Человечеству удалось растиражировать одно из своих величайших сооружений до такой степени, что оно стало почти бытовым изображением. Но никакая фотография не объясняла масштаба.

Пирамида не казалась красивой. Во всяком случае, не в том смысле, в каком красивы дворец, собор или корабль. Огромная, немыслимая, равнодушная ко всему, что происходило вокруг неё несколько тысяч лет.

- Ну? - спросил Джон.

Я повернулась к нему.

- Что «ну»?

- Ты молчишь уже минуты три. Это тревожный признак.

- Думаю о том, что люди пять тысяч лет назад обладали тем же пороком, что и сейчас.

- Каким?

- Тщеславием. Желанием построить что-нибудь настолько огромное, чтобы другие потом удивлялись и поражались веками.

Эвелин, сидевшая напротив, засмеялась, а через мгновение она повернулась к Джону:

- Подождите, пока увидите это вблизи. Особенно нижние ряды кладки. Масштаб совершенно меняет представление о том, на что способны люди, если у кого-нибудь достаточно власти, денег и упрямства.

- Последнее, полагаю, важнее первых двух, - заметил Джон.

- Иногда, - ответила она, не отводя от него глаз. - Но лучше всё-таки иметь все три.

Они улыбнулись друг другу.

- И рабов, - прокомментировала я рассеянно, думая вовсе не об этом.

Ничего особенного. Два умных человека, которым приятно разговаривать. Более того, ещё несколько дней назад я сама радовалась тому, как здорово встретить такую интересную собеседницу. Однако теперь я слишком хорошо понимала, что именно вижу.

Мне оставалось только выяснить, понимает ли это Джон.

Вблизи пирамиды оказались ещё масштабнее. Каменные блоки, которые издали казались аккуратными рядами, рядом с человеком превращались в гигантские глыбы. Я задрала голову, пожалела об этом почти сразу, потому что солнце ударило в глаза и я пошатнулась. Услышала рядом голос Джона:

- Осторожнее.

Его ладонь легла мне на локоть.

Жест был совершенно привычный. За годы брака он сотни раз подавал мне руку, придерживал на ступенях, помогал выйти из экипажа или автомобиля, отодвигал стул. Но после вчерашнего вечера я почему-то заметила именно этот жест, словно проверяла, осталось ли между нами хоть что-нибудь, кроме будущих контрактов.

Осталось.

Я положила ладонь поверх его пальцев.

- Не беспокойся. Потеряла равновесие на секунду.

- Лучше держись за меня.

- Постараюсь.

Эвелин стояла в нескольких шагах от нас и слушала объяснения проводника. Во всяком случае, должна была слушать. Когда я повернулась, наши взгляды встретились.

И вот тогда я впервые увидела на её лице не интерес, не любопытство и даже не ту особенную живость, которая появлялась у неё рядом с Джоном. Это было нечто другое, промелькнувшее настолько быстро, что менее внимательный человек вообще ничего не заметил бы.

Я заметила. Зависть.

Не злая и не унизительная. Скорее внезапная, почти невольная. Она смотрела на руку Джона на моём локте, на мою ладонь поверх его пальцев и на то, насколько естественно для нас обоих это движение.

Через секунду Эвелин уже улыбалась.

- Я хочу показать вам Сфинкса.

- Показывайте всё, Эвелин, мы готовы ко всему. - я улыбнулась совершенно искренне.

Джон тихо рассмеялся, а Эвелин на мгновение задержала на мне взгляд.

Она была слишком умна, чтобы не понять: я тоже всё вижу.

Возле Сфинкса Эвелин снова превратилась в великолепного экскурсовода. Она знала, откуда лучше смотреть, где не стоит задерживаться, кого из назойливых торговцев можно проигнорировать, а с кем проще обменяться парой слов. Несколько раз она переходила на арабский, и каждый раз я с некоторым удовольствием наблюдала, как менялись лица людей, к которым она обращалась. Эвелин здесь явно не была случайной богатой американкой, приехавшей посмотреть древности. Её знали если не лично, то по крайней мере узнавали как человека, который бывает в Египте часто и чувствует себя здесь уверенно.

- В следующий раз, - сказала она, когда мы снова подошли к автомобилю, - непременно нужно будет съездить ещё в одно место. Там совсем другая атмосфера, особенно к вечеру.

Она повернулась к Джону.

- Я непременно покажу его вам.

Пауза была крошечной.

- Вам обоим, разумеется.

Я сняла перчатку и поправила застёжку сумочки, давая себе несколько секунд.

И снова ошибиться было невозможно.

До этого ещё можно было придумать десяток разумных объяснений. Джон был новым деловым партнёром. Мужчиной, мнение которого для неё важно. Человеком, с которым предстояло обсуждать банки, суда, капитал и европейские связи. Наконец, просто интересным собеседником. Но люди редко добавляют «вам обоим, разумеется», если изначально действительно имеют в виду обоих.

- С удовольствием, - ответил Джон.

И тут же посмотрел на меня.

- Если Мэри не решит, что с неё достаточно египетских древностей.

- Мэри пока держится, - сказала я.

Эвелин улыбнулась.

- Я не сомневалась.

И снова посмотрела на Джона.

Ревности в привычном её виде я не чувствовала. Мне не хотелось вцепиться Эвелин в волосы, увести мужа за руку или немедленно доказать кому-нибудь своё превосходство. Возможно, сказывался возраст - причём в моём случае возраст следовало считать сразу по двум жизням. Возможно, я просто слишком хорошо знала Джона.

Но неприятная ясность не отступала. Эвелин хотела моего мужа.

Пока ещё, вероятно, даже сама не решила, что именно означает это «хотела». Ей нравилось смотреть на него, нравилось слышать его голос, нравилось, когда он спорил с ней, когда смеялся или становился серьёзен. Я застегнула сумочку.

Но что со всем этим собирался делать Джон?

Он вёл себя идеально.

Он не искал общества Эвелин нарочито, но охотно отвечал, когда она обращалась к нему. Не позволял себе ни одного двусмысленного взгляда, но явно получал удовольствие от разговора. Не забывал обо мне, подавал руку, спрашивал, не устала ли я, следил, чтобы мне принесли воду, и при этом оживлялся всякий раз, когда она начинала говорить.

- Представьте, - говорила Эвелин, пока автомобиль нёс нас дальше, - если человеку не приходится каждый раз искать нового агента, новый отель, нового перевозчика. Он приезжает в Александрию или Порт-Саид и уже находится внутри одной системы.

- Пока один из элементов системы не подводит, - заметил Джон.

- Поэтому элементы должны принадлежать нам.

- Все не будут принадлежать нам.

- Тогда мы будем контролировать те, без которых остальные не смогут работать.

Джон повернул к ней голову, и в его глазах появилось то самое выражение, которое я знала много лет: мгновенный интерес человека, увидевшего хорошую комбинацию.

- Вот теперь, миссис Харт, вы говорите разумно.

- До этого я говорила неразумно?

- До этого вы говорили красиво.

Эвелин рассмеялась.

Я смотрела на них и невольно улыбалась тоже, потому что разговор действительно был интересен и толков. В этом и заключалась главная неприятность: Эвелин подходила Джону. Не в том смысле, в котором одна женщина примеряет другую к собственному мужу, а интеллектуально, темпераментом, размахом. Она не восхищалась его деньгами - у неё были свои. Не робела перед его именем. Не пыталась понравиться. Она спорила с ним и заставляла его думать.

И он отвечал тем же.

Когда Джон повернулся ко мне, я всё ещё смотрела на него.

- Что?

- Ничего.

- У тебя лицо человека, который что-то задумал.

Эвелин рассмеялась снова.

Я отвернулась к окну.

Пожалуй, больше всего меня раздражало то, что Джон был совершенно ни в чём не виноват. Мне совершенно нечего было предъявить ему, а внутри себя развела такую драму, как первокурсница.

До Саккары мы не доехали совсем немного, когда автомобиль дёрнулся, издал неприятный металлический звук и остановился. Водитель попробовал завести двигатель ещё раз, затем второй, после чего выражение его лица стало достаточно красноречивым даже без перевода.

- Прекрасно, - сказала я. - Вот теперь у нас настоящее приключение.

Эвелин перегнулась вперёд и быстро заговорила с водителем. Тот отвечал, показывая куда-то назад, потом полез под капот.

- Что случилось? - спросил Джон.

- Он надеется, что ничего серьёзного.

- Это означает, что он понятия не имеет, что случилось.

- Именно.

Мы выбрались из автомобиля. Жара навалилась мгновенно. Неподалёку виднелись пальмы и несколько построек, но до них ещё требовалось дойти. Водитель вместе с проводником продолжали возиться с машиной, а Эвелин, немного подумав, предложила переждать в тени.

Песок оказался значительно менее удобной поверхностью, чем представлялось из окна автомобиля. Уже через несколько минут я почувствовала, что мои туфли окончательно возненавидели Египет, а вместе с ним и меня.

- Дай руку, - сказал Джон.

- Я справлюсь.

- И тем не менее. Эвелин, вам помочь?

Получив отрицательный ответ, муж сосредоточился на мне.

Он взял меня за руку и повёл через особенно рыхлый участок. Я едва не оступилась, Джон тут же придержал меня за талию и притянул ближе.

Я подняла на него глаза. Он улыбался - не партнёру, не архитектору логистической системы, не той, которая вчера первой решила за двоих войти в предприятие Эвелин. А своей женщине.

На несколько секунд всё встало на место.

А потом, обернувшись на мгновение, я увидела Эвелин.

Она шла чуть позади с проводником. Её лицо оставалось совершенно спокойным, но взгляд был направлен на руку Джона, всё ещё лежавшую у меня на талии.

На этот раз она отвела глаза первой. И мне вдруг стало её немного жаль. Совсем немного.

Потому что одно дело - захотеть мужчину. И совсем другое - увидеть, что у этого мужчины уже есть жизнь, в которую невозможно просто войти, даже если привыкла получать почти всё, чего хочешь.

Глава 15

Машину удалось привести в чувство минут через сорок. За это время мы успели добраться до небольшого тенистого места, выпить тёплой воды, съесть половину припасов и обнаружить, что Эвелин умеет заразительно смеяться. Она даже как будто помолодела и стала легче и проще.

Её безупречные туфли были покрыты пылью, а лицо раскраснелось. Она выглядела счастливой и умиротворённой. Мне вдруг подумалось, что она представляла моментами, что меня здесь нет вовсе. Что они с Джоном вдвоём переживают это маленькое приключение. Не хотелось параноить, но избавиться от этого ощущения я не могла.

В Саккару мы всё-таки приехали, хотя солнце уже заметно сдвинулось и первоначальный план пришлось сократить. Здесь было иначе. Даже воздух казался тише. Меньше людей, меньше суеты, меньше ощущения, что древность выставлена перед тобой напоказ. Пространство уходило вдаль, песок почти сливался с небом, а ступенчатая пирамида выглядела менее совершенной, чем гизехские, зато почему-то гораздо более понятной.

- Эта мне нравится больше, - сказала я.

- Почему? - спросил Джон.

- Видно, что они ещё учились.

Эвелин повернулась ко мне.

- Вы смотрите на великие сооружения как на хозяйственные проекты?

- Не могу выключать голову, вы правы. Кто-то должен был привезти камень, накормить людей, рассчитать сроки, организовать работу. Само оно не выросло. Здесь годы расчётов.

- Вот поэтому вы мне и нужны.

Она произнесла это совершенно серьёзно.

Джон посмотрел на неё, затем на меня.

- Боюсь, миссис Харт, вы начинаете говорить о моей жене как о приобретённом активе.

- Ни в коем случае. Активом можно владеть.

- Разумная поправка, - сказала я.

Эвелин улыбнулась.

И впервые за весь день её взгляд остался на мне.

Мы задержались дольше, чем собирались. В какой-то момент проводник ушёл вперёд, а мы втроём остановились там, откуда открывался вид на пустыню. Ветер стал сильнее, и жара уже не казалась такой тяжёлой.

Разговор неожиданно свернул с бизнеса.

- Странное место, - сказала Эвелин. - Люди строили всё это, чтобы остаться навсегда.

- И, надо признать, у некоторых получилось, - заметил Джон.

- Имена остались, - возразила я. - Сами люди всё равно умерли.

- А если их титанические усилия были вознаграждены переселением душ?

Я невольно вздрогнула.

Эвелин некоторое время молчала.

- Иногда мне кажется, что вся наша работа - примерно то же самое. Только вместо камня мы складываем компании, суда, здания, договоры. Всё время строим что-нибудь, что должно пережить нас.

- Вы хотите, чтобы ваше дело вас пережило? - спросил Джон.

- Разумеется.

- А кроме дела?

Она посмотрела на него.

Вот тут мне захотелось повернуть голову в другую сторону. Не из деликатности. Скорее потому, что вопрос неожиданно оказался слишком личным. Непонятно было, почему Джон позволил себе такое.

Эвелин улыбнулась, но совсем не так, как обычно.

- Кроме дела мне особенно нечего оставлять. Да и некому.

Джон ничего не сказал.

Я тоже.

Через несколько секунд Эвелин сама нарушила молчание:

- Когда-то я думала иначе. Вышла замуж, собиралась устроить дом, завести детей и вести жизнь, которую от меня ожидали. Потом оказалось, что мужу гораздо больше нравится моё состояние, чем я сама.

Она произнесла это спокойно, почти небрежно.

- Вы развелись? - спросила я.

- Да. Давно. После этого мне стало проще иметь дело с компаниями. У них хотя бы можно заранее прочитать отчёт о задолженности.

Я рассмеялась.

- Не всегда правдивый. В этом они тоже живые - как люди.

- Поэтому я научилась проверять. И цифры, и людей. Я не выбирала это, скорее всего единственная моя защита.

Джон улыбнулся, но в его лице появилась мягкость, которой прежде не было.

И мне это не понравилось.

Не потому, что он проявил сочувствие. Джон не был камнем. Мне не понравилось другое: Эвелин впервые позволила ему увидеть не только женщину, способную купить корабль, склад или половину компании, но женщину, которой когда-то сделали больно.

А такие вещи сближают гораздо быстрее разговоров о цифрах и сделках.

Позднее, когда Эвелин отошла поговорить с проводником, я осталась с Джоном одна. Всего на несколько минут, но после целого дня втроём они показались почти подарком.

- Устала? - спросил он.

- Немного.

- Если хочешь - вернёмся.

- Нет. Раз уж меня привезли через половину Египта смотреть на камни, я намерена получить всё, за что заплачено.

- Платила Эвелин.

- Это шутка, милый.

Он улыбнулся и стряхнул с моего плеча песчинки. Движение было почти интимным именно своей обыденностью.

- Ты сегодня странная, - сказал он.

- В каком смысле?

- Слишком тихая, опасно наблюдательная.

- Я всегда наблюдательная.

- Сегодня особенно.

Я посмотрела ему в лицо. Можно было спросить прямо. Можно было сказать: «Ты замечаешь, как она на тебя смотрит?» Мы прожили вместе достаточно лет, чтобы подобный вопрос не должен был разрушить мироздание.

И всё же я не спросила.

Мне хотелось сначала понять самой что он чувствует, что думает. В конце концов, пусть сам скажет, если посчитает нужно.

Эвелин возвращалась к нам, придерживая шляпу рукой.

Джон помахал ей рукой, улыбаясь.

- Я всё устроила, - сообщила Эвелин. - У нас ещё около часа. А затем придётся возвращаться, иначе ужинать будем посреди пустыни.

- Есть варианты хуже, - сказал Джон.

- Не сомневаюсь, мистер Блант. Но в следующий раз я всё-таки предпочту показать вам Египет без сломанного автомобиля.

Да-да - “Вам, мистер Блант.”

Опять взгляд на него.

Я увидела, как уголок рта Джона чуть дрогнул. Интересно он действительно ничего не замечает? А если и да, то просто наслаждается вниманием роскошной женщины чисто по-мужски?

На обратном пути разговор постепенно стих. Усталость всё-таки взяла своё, жара отступала, а мерное движение автомобиля убаюкивало. Джон сидел рядом со мной, откинувшись на спинку, и некоторое время ещё смотрел в окно, затем закрыл глаза.

Я повернулась к Эвелин. Она тоже смотрела на него.

Несколько секунд мы молчали.

- Вам очень повезло с мужем, - сказала она наконец.

Вот и всё.

Ни признания, ни вызова, ни попытки проверить мою реакцию. Фраза, которую одна женщина совершенно спокойно может сказать другой.

Только мы обе знали, что речь сейчас шла не о везении.

- Я знаю, - ответила я.

Эвелин едва заметно улыбнулась и отвернулась к окну.

Мне неожиданно понравилось, что она не стала изображать непонимание. Это не делало ситуацию приятнее, зато делало её честнее. Во всяком случае, насколько честной вообще может быть ситуация, в которой никто ещё ничего не сделал и, возможно, никогда не сделает.

Джон пошевелился рядом, не открывая глаз, нашёл мою руку и переплёл свои пальцы с моими.

Я посмотрела вниз. Эвелин тоже заметила. На этот раз выражение её лица не изменилось.

Через минуту она заговорила о дороге, потом о каком-то новом отеле, который следовало посмотреть в Каире, и всё вернулось к прежнему тону.

Но для меня уже не вернулось.

Я хорошо знала людей. Ещё лучше я знала себя. И теперь понимала, что моя первоначальная уверенность - мол, Эвелин просто заинтересовалась необычным мужчиной и через несколько дней это пройдёт - была слишком удобной для меня. Не пройдёт. Мне никогда не врали ни мои глаза, ни интуиция.

В гостиницу мы вернулись уже к вечеру. После пыли, жары и дороги прохлада вестибюля показалась роскошью. Я мечтала только о ванне, чистом платье и хотя бы получасе, в течение которого никто не станет предлагать мне строить империю, обсуждать древних египтян или смотреть на моего мужа с вожделением.

Именно в этот момент лакей сообщил, что для нас оставили записку.

Я узнала почерк Лэнгли ещё до того, как развернула бумагу.

- От Виктора? - спросил Джон.

- Да.

Эвелин, уже собиравшаяся проститься с нами до ужина, остановилась.

Записка была короткой.

«Мэри. Сегодня получен ответ от мистера Эшфорда на письмо, которое вчера было отправлено от имени вас и мистера Бланта. Я счёл правильным не вскрывать его без вашего присутствия. Если дорога не слишком вас утомила, буду ждать вас у себя в восемь. В. Л.»

Я перечитала дважды.

- Ну? - спросил Джон.

Я протянула ему записку.

Он быстро пробежал глазами текст и передал Эвелин.

- По крайней мере, ответил, - сказала она.

- Это ещё ничего не означает, - заметил Джон.

- Означает, - возразила я. - Если бы он не хотел иметь с нами никакого дела, достаточно было бы не отвечать.

- Или ответить отказом.

Эвелин вернула мне записку.

- Значит, в восемь?

Я посмотрела на Джона.

Он уже снова был собран, усталость исчезла с его лица, и я почти физически увидела, как в голове у него начинают выстраиваться варианты: что мог написать Эшфорд, чего потребовать, на что согласиться, где поставить условие.

Тот самый Джон, которого я знала лучше всех.

И всё же сегодня мне хотелось ещё немного другого Джона.

- В восемь, - сказала я.

Эвелин кивнула и направилась к лестнице.

- Тогда до встречи.

Она прошла несколько шагов и вдруг обернулась.

- И всё-таки день был прекрасный.

Сказано было нам обоим. Посмотрела она на Джона. Меня снова не существовало рядом в этот момент.

Я проводила её взглядом, затем перевела его на мужа.

- Даже не думай спрашивать, о чём я думаю.

- Не буду, - спокойно ответил он. - Ты всё равно рано или поздно скажешь сама.

- Какая самоуверенность.

- Десять лет брака, дорогая. Это уже не самоуверенность, а статистика.

Я фыркнула и направилась к лестнице.

До восьми оставалось меньше двух часов. Где-то наверху меня ждала ванна, чистое платье и, если повезёт, четверть часа покоя. А затем нам предстояло вскрыть письмо человека, который двадцать лет ненавидел Виктора Лэнгли за предательство, которого тот не совершал.

Усилием воли я выбросила из головы томные взгляды Эвелин и сосредоточилась на деле.

Я сидела перед туалетным столиком уже одетая и заканчивала макияж, когда дверь спальни открылась и вошёл Джон. Он тоже был готов к вечеру: тёмный костюм, безукоризненно завязанный галстук, волосы ещё чуть влажные после умывания. Я увидела его в зеркале и невольно задержала взгляд, а он подошёл сзади, положил ладони мне на плечи, наклонился и поцеловал в шею.

- Какая же ты у меня красивая, - сказал он негромко и, не выпрямляясь, посмотрел на меня через плечо в зеркало. - Иногда я об этом забываю. А потом смотрю и каждый раз удивляюсь, как мне повезло.

Мне вдруг стало неловко. После всего, что я успела за сегодняшний день заметить, обдумать, разобрать по интонациям и взглядам, его простые слова заставили меня почувствовать себя почти глупо. Возможно, я действительно слишком много увидела там, где Джон вообще ничего не видел.

Я накрыла его руку своей и несколько секунд разглядывала в зеркале нас обоих.

Спросить прямо было проще всего. Но прямой вопрос иногда не выясняет то, что тебя интересует, а всего лишь подсказывает человеку, куда ему следует посмотреть. И если Джон до сих пор не замечал интереса Эвелин, я совершенно не собиралась любезно обращать на это его внимание.

Я чуть улыбнулась своему отражению.

- Джон, какое впечатление у тебя осталось сегодня от Эвелин? Только не как от делового партнёра.

На одно короткое мгновение в его глазах что-то вспыхнуло - слишком быстро, чтобы я успела понять, что именно. Джон опустил ресницы, поправляя мою выбившуюся прядь, и, когда заговорил, его тон показался мне чуть более равнодушным, чем требовал вопрос с подвохом.

- Ничего нового - умная, интересная женщина. Прекрасно знает, чего хочет, и привыкла этого добиваться.

- И всё?

Его ответ ну ооочень был… никаким. Как ширма. А ведь Эвелин сегодня была и помолодевшей, и свободной, не скованной условностями, и ранимой, и откровенной. Я столько всего нового могла бы рассказать о ней после сегодняшнего дня! А Джону с его чуткостью и проницательностью нечего было?

Муж поднял глаза и встретился со мной непроницаемым взглядом в зеркале.

- А что ещё ты хочешь от меня услышать?

Я ничего не ответила. Кажется, свой ответ я уже получила и можно было прямо посмотреть в глаза своим страхам.