Мерчендайзер против тьмы. Колышек судьбы.

Глава 1

Тень с опозданием.

Шершавая, пожелтевшая бумага расходилась под пальцем по шву, который когда-то называли Уральскими горами. Владимир Петрович водил подушечкой указательного пальца по складке, чувствуя лёгкую пыль и хрупкость столетия. Его город не значился ни на одной карте. Не потому что был секретным — нет. Просто все карты, абсолютно все, стали ложью.

Двести лет назад, после Третьей мировой, их перепечатали на глянцевых станках, перекрасили в жизнеутверждающие зелёные и золотые тона, переврали с таким усердием, что от истины не осталось и атома. Теперь на них Россия была единым, сияющим континентом, упитанным и самодовольным. А за Уралом начиналась пустота, залитая на картах ядовито-розовым — цветом повышенной радиации и морали, опустившейся ниже нуля. В школах учили, что там даже трава растёт в обратную сторону, корнями к солнцу. А Европу аккуратно залили лазурью и подписали каллиграфическим почерком: «Верхнее и Нижнее Белорусские моря». Океаны высохли, континенты сползли и спелись, как воск под беспощадным пламенем, оставив после себя только эту удобную, комфортную ложь.

А Россия — выжила. Не просто выжила, отгородившись от хаоса. Она превратилась в империю скидок и лозунгов, гибрид казармы и распродажи.

Здесь царил буржуазный коммунизм: все были равны, но некоторые, обладатели блестящих карт «Любимый покупашка», были равнее. Их взгляды скользили по «закрытым полкам» в супермаркете «Родина Плюс», где пахло не цикорием, а настоящим кофе и шоколадом. Магазины работали круглосуточно, под неумолкающий гул вентиляторов, но цены рождались каждое утро в результате священнодействия «народных советов потребления» — Владимир Петрович представлял себе группы сонных граждан перед мониторами, голосующих, сколько сегодня стоит хлеб, гречка и та самая надежда, что продавалась вразвес рядом с ванильным сахаром.

На каждом доме, на каждой остановке, наклеенные поверх таких же вчерашних, висели плакаты. Их краски выцветали от дождей, но слова врезались в сознание: «Товарищ, не забудь — скидка начинается с тебя!». Рядом улыбалась зубастая семья с полными сумками. Чуть дальше угрожал чёрно-красный щит: «Купи сегодня — завтра будет дороже, а послезавтра — ядерный дождь!». А где-то на уровне сердца, у входа в метро, висел самый пронзительный: «Если ты не веришь в будущее — купи консервы!». Владимир Петрович всегда, проходя мимо, касался его пальцем, будто проверяя на прочность.

Весь город жил по расписанию, как гигантский часовой механизм, выточенный из стали, покорности и дешёвой иронии. А Владимир Петрович жил по собственному. Точному, как швейцарские часы, если бы внутри них тикал советский механизм с трещиной на циферблате и пружиной, которая то заводилась до отказа, то замирала на неопределённый срок без видимой причины.

Его утро начиналось с кофе. Но не с простого кофе — с ритуала, отточенного годами до автоматизма, до священодействия.

Он просыпался ровно в 5:17. Ни один будильник не смел нарушать этот порядок — их у него не было. Просто тело, этот старый, исправный механизм, знало: пора. Глаза открывались сами, веки поднимались будто невидимым крючком, обнажая потёртый ковёр, пятно на потолке, знакомый до каждой трещинки узор. Первые тридцать секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь. К гулу в водопроводных трубах. К скрипу старой пружины под матрасом, отзывавшейся на его малейшее движение. К тихому, мерному сопению кошки Муры, свернувшейся калачиком у него в ногах.

Потом он откидывал одеяло, сшитое ещё его матерью, и вставал. Босые, исхлёстанные жизнью ступни касались линолеума — холодного, обжигающе-влажного, как лёд в феврале. Он не морщился, не позволял себе даже вздрогнуть. Привык. Дорога в ванную была коротким путешествием по личному прошлому. Зеркало, покрытое пятнами и снами, возвращало ему его же лицо. Он поворачивал кран, и тот, прежде чем подать струю, с хрипом выплёвывал несколько ржавых капель. Вода в умывальнике была всегда, даже когда кран был перекрыт, — монотонная, вечная капель, отбивающая секунды. Он умывался медленно, вдумчиво, будто каждое движение было частью некоего таинства. Холодная вода стекала по щекам, шее, затекала за воротник пижамы, и в голове, сквозь шум в ушах, проносилась привычная мысль: «Если бы я был моложе… я бы уехал. Куда-нибудь, где не пахнет плесенью и не торгуют надеждой по скидке».

Но он не был моложе. Возраст был не цифрой, а физическим ощущением — тяжестью в костях, одышкой на лестнице, этим холодом линолеума. И он не уезжал. Куда, собственно?

На кухне, на единственном свободном углу стола, стояла Она. Кофеварка. Не аппарат, а ветеран труда, поцарапанная, с облупившейся до ржавчины эмалью, с ручкой, которую он чинил трижды — сначала алюминиевой проволокой, потом синей изолентой, а теперь — куском медной жилы от старого провода, торчавшим, словно обнажённый нерв. Он брал пакет с надписью «Кофе №7. Для особо стойких» и насыпал в фильтр молотый порошок, больше похожий на пыль. Пахло это не кофе, а жжёным цикорием, подгоревшим ячменём и чем-то ещё, неуловимо химическим. По слухам, эта добавка раньше шла на корм кроликам, но Владимир Петрович предпочитал не думать об этом.

Но когда он спичкой, с треском, чиркая о коробок, зажигал газ, и синий огонь лизал дно кофеварки, начиналось волшебство. Сначала тихое потрескивание, потом глухое бульканье, и, наконец, пар, густой, ароматный, поднимался к потолку, размывая очертания люстры. И в этот миг, закрыв глаза, можно было уловить запах… почти что надежды. Почти.

Пока варился кофе, он подходил к окну, прикладывал ладонь к холодному стеклу. За ним разворачивалось серое утро. Серые панельные дома стояли частоколом, в них мигали редкие жёлтые квадраты окон. Внизу, как муравьи, спешили на работу прохожие, подняв воротники, уткнувшись в телефоны. Никто не смотрел вверх. Никто не видел, что сегодня облака, разорванные ветром, сложились в подобие лиц — скорбных, безразличных, удивлённых.

«Новая кофеварка», — думал он, глядя на запотевшее стекло, за которым копился его собственный пар. — «С таймером, чтобы просыпаться под её бурлящую песнь. С капучинатором, чтобы взбивать пену из этого пойла. С голосовым помощником…». Он фыркнул. Говорят, эти умные машины могут предсказывать погоду. Может, его будущая кофеварка, вместо «доброго утра», сиплым электронным голосом скажет: «Сегодня не твой день, Владимир Петрович. Останься дома. Запри дверь. Пусть этот мир подождёт».

Он называл свои сбережения «меценаторством». Благотворительность — когда отдаёшь. Меценаторство — когда берёшь, но делаешь вид, что отдаёшь. И делает это так убедительно, что даже налоговая поверила. Дважды.

Но каждый раз, когда сумма почти сходилась — случалось несчастье. То кошка сломала лапу и нужна была операция. То соседский подвал затопило, и пришлось помогать с откачкой. То просто… день был плохой, и он тратил всё на бутылку дешёвого вина, чтобы не слышать тишину.

А кофеварка оставалась мечтой.

Но мечта — это не то, что можно купить. Это то, что держит тебя на плаву, когда мир пахнет плесенью и влажной землёй.

После кофе — работа.

Владимир Петрович был мерчендайзером с двадцатилетним стажем. Он не расставлял товар — он читал полки. Каждая банка с огурцами, каждый пакет гречки имели свой голос и своё место. Он знал, что если поставить макароны на уровень глаз, продажи взлетают на 17% — ровно настолько, насколько люди не любят нагибаться. А если подсунуть рядом соус — уже на 34%. На столько же они не любят думать.

Он знал, что люди покупают не то, что нужно, а то, что кажется нужным.

Поэтому он и не любил свою работу. Но терпел. Стабильность — топливо для настоящей миссии.

— Владимир Петрович! — голос, способный разбудить мёртвых. Даже тех, кто очень старался не просыпаться. — Вы опять забыли про акцию на макароны!

Он не ответил сразу. Стоял у полки с крупами, прищурившись. Что-то было не так. Один из пакетов… казалось, не отбрасывал тени. Или отбрасывал — но слишком поздно, с опозданием в полсекунды, будто свет до него добирался с трудом.

Он медленно моргнул, ощущая, как веки, грубые на ощупь, на мгновение скрывают от него полку. Когда он вновь открыл глаза, тень лежала на своём месте, как ни в чём не бывало. Слишком уж вовремя.

«Игра света», — подумал он. Но пальцы сами потянулись к пакету. Он взял его. Бумага шуршала под его пальцами иначе, слишком шелковисто. Он поднёс его к лицу, втягивая воздух носом. Да, запах. Слишком сладкий, приторный, как запах гниющих под солнцем фруктов. Внутри явно была не гречка, а что-то, что медленно разлагалось под маской сахарной пудры.

— Марина Вальдемаровна, — сказал он, не оборачиваясь, — я не забыл. Я просто считаю, что акции — это зло. Люди должны покупать то, что им нужно, а не то, что им навязывают.

— Вы опять философствуете! — фыркнула она, но уже смягчённо.

— Это не философия. Это экономика с этикой.

Она махнула рукой и ушла, бормоча что-то про «безумного старика», но в её голосе не было злобы — только усталая привязанность.

Он остался один. Положил пакет на место. Но рука дрожала.

«Ты снова это чувствуешь», — прошептал внутренний голос. — «Ты не сошёл с ума. Просто мир — не такой, каким кажется».

Вечером начиналась охота.

Владимир Петрович не знал, откуда взялась эта одержимость. Может, из детства — из «Дракулы», прочитанной с фонариком под одеялом, пока за окном шёл кислотный дождь. Может, после того, как сосед пропал, оставив на кухне тапок и записку: «Простите, уехал в Европу». (Государственная пропаганда утверждала, что за границей — только пустота и смерть. Но иногда находились те, кто всё равно уезжал. Их больше не видели. Ни тел, ни писем. Только слухи: «Говорят, в Европе теперь море из крови…»)

А может, просто потому, что в этом мире кто-то должен был держать порядок. И если не он — то кто? Налоговая инспекция? Совет потребления? Те, кто верит, что «скидка — путь к спасению»?

Его квартира напоминала музей паранойи. Стены увешаны картами — не теми, что в школах, а старыми, из библиотеки, где ещё хранятся книги, напечатанные до войны. На них — границы, которые больше не существуют, города, ставшие морем, дороги, ведущие в никуда.

Полки ломились от томов по фольклору, алхимии, демонологии. В углу стоял самодельный детектор нечисти — жутковатая штуковина из старого радиоприёмника, медной проволоки, куска чеснока и лампочки от фонарика. Он молчал, всегда. Но Владимир Петрович верил: рано или поздно он заговорит.

Иногда ночью ему снилось: он маленький, стоит в подвале, а перед ним — человек без отражения. Тот улыбается и говорит: «Ты будешь помнить, когда придет время». Просыпается в холодном поту. Кошки жмутся к нему, как будто чувствуют — что-то не так с миром. С ним.

— Сегодня я тебя найду, — бормотал он, прочёсывая заброшенный парк на окраине.

Парк был мёртв. Деревья — как скелеты, скамейки — в плесени. Но именно здесь, по слухам, исчез последний человек.

Владимир Петрович шёл медленно, прислушиваясь. Его глаза, привыкшие к темноте, ловили малейшее движение. Он знал: вампиры не прячутся в гробах. Они живут в офисах, едят веганские бургеры и платят налоги. Но рано или поздно выдают себя. Взглядом. Или тем, как пьют кофе — без сахара, но с кровью в сливках.

Детектор молчал. Два часа, промокшие ноги и ноль результата.

«Может, они все вымерли? Или просто стали умнее?» — с горечью подумал он.

Затем он шёл к метро. Там, в тени рекламного щита «Скидки до 70% — пока вы ещё человек!», садился на корточки, ставил картонку «Помогите бедному старику» и начинал просить.

Каждая минута, проведенная на корточках у стены, жгла его изнутри. Он чувствовал на себе взгляды — одни скользили мимо, пустые, другие задерживались, наполненные едкой жалостью, третьи — колючим подозрением. Но хуже всего было молчаливое презрение, которое он читал в сжатых губах спешащих мимо людей. Оно обжигало сильнее февральского ветра. Он ненавидел это: быть объектом, пятном на фоне блестящей рекламы. Но терпел. Каждая монета, падавшая в шапку с глухим стуком, была шагом к новой кофеварке. А кофеварка — к новому началу. Хотя это «начало» длилось уже несколько лет.

— Молодой человек, есть мелочь? — спрашивал он парня в косухе.

— Угу, — тот буркнул, роняя в шапку пару монет.

— Спасибо, — говорил Владимир Петрович. А внутри кипел. Он ненавидел просить. Ненавидел быть зависимым. Но знал: это временно. Вот только «временно» затянулось.

Ночью он возвращался домой. В маленькую, тесную двухкомнатную квартиру-нору. В углу — старый диван. Вокруг — семь кошек и три собаки, которых он подобрал. Он ненавидел животных. По крайней мере, так говорил. Но каждый раз, видя на улице щенка или котёнка, не мог пройти мимо.

— Ну зачем ты опять это сделал? — ворчал он, глядя на новую кошку у себя на коленях. — Ты же меня разоряешь! На эти деньги можно было купить полкофеварки!

Но кошка мурлыкала, уткнувшись мордочкой в его поношенную жилетку. И в этом мурлыканье было что-то, от чего он таял, как лёд под весенним солнцем.

Он почесал её за ухом. Пальцы коснулись тёплой шерсти, и вдруг — вспомнил мать. Она тоже так мурлыкала, когда гладила кошек. Говорила: «Они не просят много. Только чтобы их любили».

— Ладно, оставайся, — бормотал он. — Но помни — ты у меня на птичьих правах.

Он знал, что завтра всё повторится. Работа, охота, милостыня, животные. Но не жаловался. Это была его жизнь.

А вампиры?..

Может, их и нет.

Может,это просто голос в его голове, оставшийся от детства, от той ночи в подвале, от чего-то, что он не помнит, но чувствует.

Глава 2

Я был прав

После особенно удачного дня попрошайничества Владимир Петрович вернулся домой с лёгким, почти праздничным чувством удовлетворения, которое теплилось в груди, словно последний лучик заходящего солнца. Кто-то — может, прохожий с добрым сердцем, а может, просто пьяный — бросил ему целую тысячу рублей. Редкая удача!

Он долго стоял у подъезда, пересчитывая хрустящую купюру трижды, будто боялся, что она исчезнет, если отвести взгляд. Пальцы дрожали — не от осеннего холода, а от странного, почти детского волнения, сжимающего горло. «Тысяча. Целая тысяча. За пять минут. Без унижения. Без „у меня нет сдачи“».

Он даже позволил себе бутылку дешёвого вина — тёмного, кисловатого, но настоящего — чтобы отметить этот маленький триумф. Не для опьянения. Просто чтобы почувствовать тепло в желудке и мысленно произнести: «Я ещё могу позволить себе роскошь».

Едва скрипнул ключ в замке и он переступил пород, его встретил настоящий хор: кошачье мяуканье, собачий лай, шуршание десятков лап по потёртому линолеуму. Кошки и собаки, как по команде, выстроились у порога — хвосты дрожали, глаза горели, усы подрагивали. Маленькая армия, требующая своей доли внимания, еды и тепла.

— Опять вы! — проворчал он, швыряя в сторону кошек пакет с дешёвым кормом, который те тут же принялись рвать когтями. — Едите мои деньги, паразиты! Сколько можно? Я же не Рокфеллер, чтобы вас всех кормить!

Но кошкам было плевать на его жалобы. Они терлись о его поношенные брюки, вспрыгивали на колени, мяукали жалобно и настойчиво, смотрели на него большими, влажными глазами. Собаки, в свою очередь, виляли хвостами так, будто их хребты вот-вот отвалятся, и с надеждой поглядывали на поводки, висящие у двери.

Владимир Петрович вздохнул — глубоко, с досадой, но без злобы — и начал раздавать корм по мискам, приговаривая хриплым голосом:

— Вот умру, а вы даже на могилу не придёте. Хотя нет… придёте. Потому что я завещаю всё своё состояние на ваш корм. А вы будете есть его прямо на моих костях. Вот тогда поймёте, какого человека потеряли.

Он говорил это с привычной долей сарказма, но в груди щемило. Он знал — никогда не бросит их. Они были его семьёй. Пусть он и не признавался в этом даже самому себе.

Когда последняя миска была опустошена, он тяжело опустился на край продавленного дивана, вытащил из кармана ту самую тысячерублёвую купюру и положил её на ладонь. Свет лампы с абажуром, засиженным мухами, отражался в её глянце.

Но вместо того чтобы спрятать деньги, он потянулся к потрёпанному блокноту, лежавшему под подушкой, — тому, что служил ему «охотничьим журналом». На последней странице желтела вырезка из газеты: «Третий молодой человек пропал за месяц. Все — с бледной кожей и странными отметинами на шее». Врачи называли это «аллергией» или «подростковыми играми».

Он провёл мозолистым пальцем по фотографии пропавшего. Парень, лет двадцати, с улыбкой до ушей и глазами, полными будущего. «Ты не играл», — прошептал Владимир Петрович.

Он закрыл блокнот с глухим шлепком. Встал, кости затрещали. Подошёл к старому шкафу и вытащил оттуда потрёпанный кожанный чемоданчик — тот, что всегда стоял у двери, как верный пёс.

Внутри, на бархатной подкладке, выцветшей от времени, лежали деревянные колышки, пучок чеснока, уже подсохший, но всё ещё пахнущий резко и живо, бутылка святой воды с потрескавшейся этикеткой, и самодельные амулеты — кривые, но прочные, вырезанные по старым книгам, которые он берёг, как святыню.

Он провёл пальцем по заострённому кончику колышка. Сколько раз он вынимал тебя, надеясь… И каждый раз — пустота. Тени, сквозняки, крысы. А ты всё равно веришь. Дурак.

Он натянул свой старый кожаный плащ — тот самый, что, по его мнению, придавал ему сходство с охотником на нечисть из старых фильмов ужасов. Поправил воротник и вышел на улицу.

Ночь была тёмной, как смоль. Воздух — прохладный, с лёгким запахом сырости и осеннего листа. Город затих: фонари мерцали, машины проезжали редко, а прохожие спешили мимо, не замечая странного мужчину с чемоданчиком в руке.

«Ты идиот», — шептал внутренний голос. — «Ты потратишь ночь, простудишься, завтра Марина Вальдемаровна опять будет орать про макароны, а ты будешь думать: „А вдруг?“ Всё та же песня. Только ты всё ещё поёшь её».

Но ноги несли его вперёд. Потому что если это не реально — тогда зачем жить?

Владимир Петрович направился в район, где последний раз видели пропавшего. Это был заброшенный квартал на окраине — дома с выбитыми окнами, облупившейся штукатуркой и покосившимися заборами. Улицы освещались лишь редкими фонарями, да и те мигали, будто боялись смотреть в темноту.

Он шёл медленно, ступая осторожно, чтобы не хрустнуть под ногами стеклом или сухой веткой. Глаза уже привыкли к темноте, и каждая тень казалась живой. Он знал: вампиры любят такие места — забытые, пустые, где никто не услышит крика.

— Ну где же ты? — бормотал он себе под нос, сжимая ручку чемоданчика до побеления костяшек. — Неужели опять промах?

Вдруг — шорох. Тихий, почти неуловимый, но резкий, как скрежет ногтя по стеклу.

Его рука мгновенно метнулась к застёжкам чемоданчика. Пальцы нащупали знакомую гладкость деревянного колышка. Сердце заколотилось — глухо, тяжело, как будто пыталось вырваться из груди.

Шорох повторился. Ближе.

Из-за угла выдвинулась тень — длинная, извивающаяся, будто живая.

— Кто здесь? — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал твёрже.

Из тени вышел человек. Молодой парень в кожаной куртке, с длинными, растрёпанными волосами и лицом, белым, как мел. Он улыбался — но улыбка была странной, натянутой, почти механической. А глаза… глаза блестели в темноте, как у кошки.

— Привет, старик, — сказал парень, голос его звучал мягко, но с металлическим оттенком. — Что ты тут делаешь в такое время?

Владимир Петрович насторожился. В груди сжалось что-то холодное. Парень выглядел… неправильно. Слишком бледный. Слишком тихий. Слишком… голодный.

«Нет. Не может быть. Это просто… подросток. Наркоман. Косплейщик. Всё, что угодно, только не…»

— Я… гуляю, — ответил он, сжимая колышек так, что костяшки побелели. — А ты?

— Я тоже гуляю, — парень сделал шаг вперёд, плавный, почти змеиный. — Может, составишь мне компанию?

По спине Владимира Петровича пробежал холодок. Он знал: вампиры умеют быть обаятельными. Они заманивают. Убаюкивают. А потом — раз — и нет тебя.

«Ты мечтал об этом всю жизнь. И вот он перед тобой. А ты — дрожишь, как школьник. Потому что подсознание шепчет: „Это невозможно“. Но глаза видят. И сердце знает».

— Нет, спасибо, — сказал он, делая шаг назад, к ближайшему фонарю. — У меня дела.

Парень засмеялся. Смех был странным — звонким, но пустым, как эхо в пустом колодце.

— Ну что ж, как знаешь, — протянул он, и в его голосе вдруг прозвучала стальная угроза. — Но знаешь, старик… ты выглядишь… аппетитно.

В этот момент всё стало ясно.

Он. Это он. Настоящий. Не миф. Не галлюцинация. Он существует.

Мир как будто накренился. В ушах зазвенело. Руки задрожали — не от страха, а от огромного, всепоглощающего облегчения.

«Я не сошёл с ума. Я был прав. Все эти годы — я был прав!»

Владимир Петрович бросил чемоданчик на землю, выхватил бутылку со святой водой и, не раздумывая, брызнул вперёд широким веером брызг.

— Не подходи!

Вампир зашипел — резко, яростно, как кошка, увидевшая огонь. Его лицо исказилось, глаза вспыхнули алым, а изо рта блеснули клыки, длинные и острые, как иглы.

— Ты пожалеешь об этом, старик! — прошипел он и растворился в темноте, будто его и не было.

Владимир Петрович стоял, тяжело дыша, опираясь рукой о холодную стену. Руки дрожали, ноги ныли от напряжения, но в груди разливалось странное, тёплое чувство — удовлетворение. Он был прав. Вампиры существуют. И один из них только что стоял перед ним.

Он не пошёл домой сразу.

Он сел на обломок кирпичной стены, достал из кармана помятую сигарету (хотя не курил уже десять лет, но зачем-то носил их с собой всё это время), закурил и смотрел, как дым поднимается в чёрное небо, растворяясь в нем.

«Он вернётся», — думал он. — «Они всегда возвращаются. А я… я теперь знаю: я не одинок в своей вере. Мир не такой, каким кажется. И моя жизнь… моя жизнь имела смысл».

Только через час он встал, кости с хрустом протестовали, собрал чемоданчик и пошёл домой.

Но не просто пошёл.

Он готовился.

Колышки — заточил до игольной остроты на старом точильном камне.

Чеснок— заменил на свежий, купленный у бабки на рынке («с молитвой и без ГМО»).

Святую воду— долил из запасной бутылки, освящённой ещё в прошлом году, когда он случайно попал в церковь во время дождя.

Амулеты— переплёл заново, добавив нити красного шёлка и каплю собственной крови. «Пусть знает — я не шучу».

Потом достал засаленную карту города. Отметил место встречи жирным крестиком. Провёл линии возможных путей отступления и нападения.

«Он оценил меня. Значит, вернётся. Не сегодня — так завтра. А я… я встречу его не с бутылкой воды, а с планом».

Когда часы показали два ночи, он снова вышел на улицу.

Ночь была холодной и безлунной. Улицы города, обычно оживлённые даже в поздний час, сегодня казались пустынными. Фонари мигали, словно не решаясь осветить тёмные переулки, где тени двигались сами по себе. Его ботинки скрипели по асфальту, но шаг был твёрдым. В руках — чемоданчик, теперь тяжелее, плотнее, живой.

Он шёл в тот же квартал. Туда, где вампир исчез.

«Если ты вернёшься — я буду ждать. Если не вернёшься — я найду тебя».

Город затих. Даже ветер замер.

И вдруг — звук. Не шорох. Не скрип. А шипение, смешанное со смехом. Низкое, зловещее, будто из-под земли.

Владимир Петрович остановился. Медленно обернулся.

Из тени выплыл тот же самый парень. В той же кожаной куртке, с теми же растрёпанными волосами и лицом, белым, как мел. Только теперь его улыбка была шире, а глаза горели холодным, нечеловеческим светом.

— Наконец-то, — прошипел он. — Я ждал тебя.

Владимир Петрович почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но он не дрогнул. Вместо этого ухмыльнулся и достал из чемоданчика деревянный колышек, привычно крутя его в пальцах.

— А я тебя, кровосос, — бодро ответил он. — Только давай без лишних слов. У меня дома семь кошек и три собаки ждут. Им корм давать надо. А ты, как я понимаю, не из тех, кто любит долгие разговоры.

Вампир засмеялся. Его смех был странным, словно эхо из глубины пещеры.

— Ты думаешь, что сможешь меня остановить? — спросил он, делая шаг вперёд. Его движения были плавными, почти гипнотическими. — Я бессмертен!

— Бессмертен? — усмехнулся Владимир Петрович, не отступая ни на шаг. — А налоги платишь? А коммуналку? Вот то-то же. Бессмертие — это, конечно, здорово, но попробуй объясни в ЖЭКе, почему ты уже триста лет не платишь за квартиру.

Вампир замер. На миг в его глазах мелькнула растерянность. Потом — чистая, нефильтрованная ярость.

Он бросился вперёд с нечеловеческой скоростью. Когтистые пальцы метнулись к горлу старика.

Но Владимир Петрович был готов.

Он резко отпрыгнул в сторону, уходя от удара, и одновременно бросил в лицо вампиру горсть свежего чеснока. Тот зашипел, отпрянул — и в этот момент охотник выхватил колышек.

— Не так быстро, дружок! — крикнул он. — Давай по правилам!

Битва была короткой, но яростной. Вампир, несмотря на силу и скорость, явно недооценил «пожилого мерчендайзера». Владимир Петрович двигался с ловкостью, выработанной годами ухода за полками и уклонения от Марины Вальдемаровны. Он уворачивался, подставлял амулеты, брызгал святой водой — не для убийства, а чтобы сбить ритм, найти брешь.

— Ты думаешь, что сможешь победить меня? — шипел вампир, пытаясь схватить его. — Я пережил века! Я видел, как рождались и умирали целые империи!

— А я видел, как в нашем супермаркете меняли ассортимент колбасы, — парировал Владимир Петрович, уворачиваясь от очередного удара. — И знаешь что? Это было куда страшнее.

И тогда наступил тот самый момент.

Вампир, разъярённый насмешками, сделал резкий, неосторожный выпад вперёд, на мгновение оголив грудь.

Владимир Петрович не раздумывал. Собрав всю силу, вложив в удар вес всего тела и груз всех прожитых лет, он вонзил колышек точно в сердце.

Вампир замер. Глаза расширились от шока и неверия. Изо рта вырвался хрип, больше похожий на шелест сухих листьев.

Его тело начало рассыпаться — сначала пальцы, потом лицо, потом всё целиком — в серый пепел, который тут же подхватило и развеяло ночной прохладой.

Тишина. Лишь отдалённый гул города нарушал её.

— Вот и всё, — сказал Владимир Петрович, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. — Один клиент закрыт.

Он посмотрел на пустое место, где только что стоял вампир, и вздохнул. Несмотря на победу, в груди осталась странная пустота.

«Сколько их ещё? Сколько тварей прячется в тенях этого города?»

Но тут же усмехнулся, поправил плащ.

«Пусть прячутся. Я их найду».

Он поднял чемоданчик, теперь легче на один колышек, и медленно, устало, но с прямой спиной пошёл домой. Его ждали кошки и собаки, которые, как всегда, требовали внимания и еды. Но сегодня он чувствовал себя иначе.

Сегодня он не был мерчендайзером. Не попрошайкой. Не меценатом.

Сегодня он был охотником. И это было настоящее.

— Ну что, — сказал он, открывая дверь в свою квартиру, где пахло кормом, верностью и домом. — Кто тут голодный?

Кошки и собаки встретили его радостным мяуканьем и лаем. Владимир Петрович улыбнулся. В конце концов, у него была своя маленькая армия, которая всегда ждала его дома.

Глава 3

Поцелуй с расчетом

Город после полуночи становился другим. Не просто тише — голоднее. Воздух густел, наполняясь невысказанными желаниями и тёмными договорённостями. Фонари мигали, как уставшие веки, а тени под ногами казались живыми, липкими, будто ждали, когда можно будет потянуться и схватить за лодыжку. Владимир Петрович знал это чувство. Оно не пугало его — оно будило что-то древнее, почти забытое в глубине его существа.

Он шёл не по улицам, а по трещинам между реальностями, его стоптанные ботинки мерно отбивали ритм по мокрому асфальту. Слухи вели его к «Красному маяку» — не клубу, а скорее руине, где когда-то играли джаз, а теперь, по слухам, собирались те, кто предпочитал музыку тишины и вкус… не совсем человеческий.

Он не верил в вампиров-аристократов из старых фильмов. Но верил в паразитов. А паразиты, как известно, всегда находят тёплые норы. Его пальцы сами собой нащупали в кармане плаща гладкий деревянный колышек, привычное движение, успокаивающее нервы.

Подходя к зданию, он остановился в тени разбитого фонарного столба. Сердце стучало ровно, но в висках отдавался знакомый напряжённый звон. «Не вмешивайся без причины», — шепнул внутренний голос. — «Ты не полиция. Ты не герой. Ты просто старик с кофеваркой в мечтах».

Но ноги уже несли его в обход, будто повинуясь чужой воле. Он обошёл здание, прижимаясь к шершавым, облупленным стенам, как тень собственной тени. Задний двор встретил его грудами ржавых бочек и обломков мебели, скелетами былого веселья. И именно там, в этом импровизированном склепе, он увидел их: троих.

Двое — мужчины в дорогих, но поношенных пиджаках, с лицами, бледными до синевы. Они стояли в неестественных позах, выжидающе. Третья — женщина.

Она стояла отдельно, прислонившись к обшарпанной стене, и курила тонкую сигарету. Платье без бретелек обтягивало её тело так, будто было сшито по мерке самой ночи. Волосы — чёрные, гладкие, ниспадали на плечи тяжёлыми, почти жидкими прядями. Лицо — идеальное, но не живое. Слишком гладкое, слишком выверенное. Каждая черта казалась рассчитанной на максимальный эффект.

Её глаза, тёмные и глубокие, были лишены страха или злобы. В них читался лишь холодный, хищный интерес. Такие, как она, не нуждались в насилии. Им хватало взгляда, паузы, намёка.

Один из мужчин что-то пробормотал, склонив голову, и она рассмеялась. Смех был звонким, почти девичьим, но пустым, как эхо в пустом лифте.

Владимир Петрович сразу понял: она не их жертва. Она — их босс. Или, скорее, их клиентка высшего разряда. Он сделал шаг из тени, его ботинки мягко хрустнули по битому стеклу.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал он, и его голос, хриплый от лет и дымного воздуха, прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине. — Но, похоже, вы торгуете не тем, чем следует.

Мужчины обернулись рывком. Их лица исказились гримасами ярости, глаза на миг вспыхнули красным, как раскалённые угли. Один из них шагнул вперёд, рука резко потянулась под пиджак.

— Старик, — прошипел он, обнажая ряд острых зубов. — Это не твоё дело.

Но Владимир Петрович уже действовал. Он не стал тратить время на колышки. Вместо этого его рука плавно скользнула в другой карман и вынырнула, сжимая маленькую стеклянную колбу. Резким, отточенным движением он швырнул её содержимое — маслянистую жидкость с резким запахом — прямо в лицо нападавшему. Тот завыл, нечеловеческим голосом, хватаясь за дымящееся лицо. Второй дилер, не раздумывая, бросился бежать, но споткнулся о ржавую бочку и, не в силах подняться, засеменил прочь на четвереньках, испуская жалкий писк.

— Уходи! — крикнул ему вдогонку Владимир Петрович, и его голос пророкотал, как раскат грома. — И если я тебя ещё раз увижу — следующая колба будет с кислотой!

Дилеры исчезли в темноте, словно их и не было.

Осталась только она.

Она не двинулась с места, но Владимир увидел, как напряглись мышцы на её шее, как расширились зрачки в её идеальном лице. Дыхание её участилось, приподнимая грудь. Впервые за всё время на её лице появилось настоящее, неконтролируемое чувство — животный страх.

— Пожалуйста… — прошептала она, и её голос, бархатный и глубокий, дрогнул. — Я не делала ничего плохого. Я не убиваю. Я… я просто покупаю. У них. За деньги.

Он медленно подошёл ближе, и она отступила, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене. Её грудь вздымалась, губы, алые и влажные, слегка дрожали. Она была ослепительно прекрасна в своей уязвимости, и в этот момент он почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Не как охотник. Как мужчина.

Он вдруг вспомнил, как в юности стоял у окна общежития и смотрел на девушку с другого двора. Она никогда не знала, что он существует. Но он мечтал, что однажды она обернётся — и улыбнётся ему.

— Кто ты? — спросил он, и в его голосе уже не было прежней угрозы, только усталое любопытство.

— Лидия, — ответила она, и в её глазах, ещё влажных от испуга, мелькнула быстрая, как молния, искра расчёта. Она увидела его взгляд. Увидела, что он смотрит не на вампиршу, а на женщину.

Она медленно выпрямилась, словно сбрасывая с себя шкуру жертвы. Страх исчез, испарился, не оставив и следа. На смену ему пришла мягкая, обволакивающая кокетливость. Она сделала лёгкий шаг вперёд, и теперь уже он почувствовал, как его собственные ноги отступают на шаг.

— Ты… странный, — сказала она, и в её голосе появилась тёплая, бархатистая нотка, обещающая тысячи тайн. — Большинство на твоём месте уже вонзило бы мне в сердце деревяшку. А ты… спрашиваешь имя.

— Может, я просто не люблю спешить, — ответил он, чувствуя, как уши наливаются теплом, а в груди поселяется нелепый, юношеский трепет.

Она улыбнулась. Не той пустой улыбкой, что была раньше. А настоящей. Или очень убедительной подделкой, созданной мастером своего дела.

— Ты мне нравишься, — сказала она и, не дав ему опомниться, поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам.

Это был не нежный поцелуй. Это был удар током. Горячий, влажный, полный невысказанных обещаний и смертельной опасности. Он почувствовал на языке вкус ванили, дорогого табака и чего-то металлического — крови? Или просто адреналина, бьющего через край? Его разум кричал: «Она играет!», но тело, старое, одинокое, уже капитулировало.

Когда она отстранилась, в её глазах плясали насмешливые огоньки.

— У тебя есть где жить? — спросила она, и в её голосе снова прозвучала та самая деловая нотка, но теперь приправленная интимностью, будто они были старыми любовниками. — Я… не хочу возвращаться туда.

Он знал, что это ловушка. Знал, что она видит в нём не мужчину, а укрытие, стабильность, возможность перевести дух. Но в её взгляде, в этом поцелуе, в лёгкой дрожи её тонких пальцев, когда она коснулась его щеки, было что-то, что заставило его сердце биться чаще и отчаянней.

Может, это и была игра. Но он вдруг захотел в неё поверить. Сильнее, чем хотел когда-либо чего-либо.

— Есть, — коротко сказал он, и это слово прозвучало как приговор.

Она кивнула, и на её лице снова расцвела та самая, идеальная, выверенная улыбка.

— Тогда веди.

Он повернулся и пошёл, чувствуя тяжесть своего тела и лёгкость в голове. Она последовала за ним, идя так близко, что он чувствовал её дыхание на своей шее, а её парфюм — смесь ночных цветов и холодного камня — плыл за ними шлейфом.

По дороге она не говорила ни слова. Просто шла, и её молчание было красноречивее любых слов. И он знал: она уже всё просчитала. Её мысли были ясны ему, как надписи на ценниках в его супермаркете: «Старик. Одинок. Добр. У него есть квартира. У него есть принципы — значит, легко манипулировать через чувство вины. Выгодно. Очень выгодно».

Но он не хотел этого знать. Не сейчас. Пусть хоть на одну ночь он будет просто мужчиной, которому улыбнулась красивая женщина.

Когда они добрались до его подъезда, он остановился и достал ключи. Металл был холодным, знакомым, единственной опорой в рушащемся мире.

— Готова? — спросил он, поворачивая ключ в скрипучем замке.

Она посмотрела на него, и в её глазах снова мелькнула та искра — на этот раз смешанная с откровенной насмешкой и сладким обещанием.

— Всегда, — прошептала она.

И переступила порог его дома, унося с собой запах ночи и невысказанных угроз.

Глава 4

Вылупление

Эта ночь была как взрыв в тихом котле. Воздух в спальне казался густым, насыщенным ароматом дорогих духов и чем-то ещё — электрическим, тревожным. Горячая, бессвязная, полная шепота, дрожащих пальцев и странного, почти болезненного облегчения.

Владимир Петрович лежал на спине, прислушиваясь к ровному дыханию Лидии и глядя в потолок, где узоры теней плясали в такт проезжающим за окном машинам. Он впервые за много лет почувствовал себя не мерчендайзером, не меценатором, не охотником — а просто мужчиной которого хотят. Не за кофе, не за монеты в шапку, не за то, что он может дать или спасти. А за него самого.

Так ему казалось.

Он не знал, что страсть может быть такой — не грубой, не торопливой, а томной, как старое вино, которое пьёшь медленно, чтобы не пропустить ни одного оттенка вкуса. Лидия двигалась, как будто знала его тело лучше, чем он сам. Каждое прикосновение — точно в нужное место. Каждый вздох — в нужный момент.

Он повернул голову на подушке, наблюдая, как лунный свет серебрит контур её плеча. Он думал: «Вот оно. Любовь. Или хотя бы её тень. А может, и не тень — настоящее, живое, трепетное».

Он позволил себе поверить.

Впервые за долгие годы позволил себе быть слабым.

Пусть даже на одну ночь.

Но утро не началось с кофе.

Утро началось с холода.

Он проснулся от того, что постель стала чужой. Простыня остыла, а пространство рядом было пустым и холодным. Лидия стояла у окна, одетая в его старую футболку, но даже в ней выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала «Элитный вампир». Её волосы были слегка растрёпаны, губы припухли, но в глазах не было ни нежности, ни благодарности. Только холодный расчёт.

— Эти звери, — сказала она, не оборачиваясь, глядя на пустынную улицу, — они должны исчезнуть. Сегодня. Сейчас.

— Какие звери? — переспросил он, с трудом отрывая голову от подушки, всё ещё оглушённый сном и воспоминаниями ночи.

— Твои кошки. Собаки. Вся эта вонючая свора. Я не живу в зоопарке. Выбери: они или я.

Он молчал. В горле пересохло. Он приподнялся на локте, и одеяло сползло с его груди.

Он знал, что должен сказать «они».

Что они— его семья.

Что они— единственное, что не требует от него ничего, кроме хлеба и тепла.

Но он посмотрел на неё — на изгиб её шеи, на то, как свет играет на её коже, — и вспомнил ощущение её пальцев на своей груди, её дыхание в темноте, ту минуту, когда он перестал быть одиноким.

И понял: он не может её потерять.

Не сейчас.

Не после этой ночи.

— Хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло и глухо. — Я избавлюсь от них.

Она кивнула, как будто это было само собой разумеющееся, и вышла из комнаты, не удостоив его больше взглядом. Как будто он только что не предал тех, кто верил в него безоговорочно.

Он отвёл их в приют. Семь кошек и три собаки. День был серым и безветренным.

Они шли за ним, как всегда, с доверием в глазах. Рыжая кошка с косым глазом даже потёрлась о его ногу, будто спрашивая: «Ты куда?»

Он не смотрел им в глаза. Не мог. Его пальцы сжали поводки так, что костяшки побелели.

Просто отдал поводки усталой женщине за стойкой в приюте, бросил мешок с кормом и ушёл, не оглядываясь, тяжело ступая по щербатому асфальту.

Только когда за спиной затихло мяуканье, он остановился, прислонился к шершавой кирпичной стене и долго стоял, глядя в пустоту, пока прохожие обходили его стороной.

В груди было пусто.

Холодно.

Как будто вынули что-то важное и не вернули.

Он купил бутылку дешёвого вина в ближайшем ларьке — не для праздника, а чтобы заглушить тишину, которая теперь заполнила квартиру.

Дома налил себе полстакана, но не выпил. Просто держал в руках, чувствуя, как стекло становится тёплым от ладони, и смотрел, как жидкость колышется от его невидимой дрожи.

Лидия заигрывала. Говорила ласково, прикасалась к его руке, шептала комплименты. Но он не чувствовал ничего. Ни желания, ни тепла. Только усталость, оседающую на плечах тяжёлым плащом.

Он молча собрал свой чемоданчик — колышки, чеснок, святую воду, амулеты — и вышел на охоту, хлопнув дверью.

Ночь была тихой. Слишком тихой. Воздух был неподвижен.

Он бродил по улицам, вглядывался в тени подъездов, прислушивался к шорохам в переулках. Но город молчал. Никаких вампиров. Никаких признаков. Только ветер, фонари и его собственное одиночество, которое теперь казалось ещё тяжелее, физически ощутимым.

Когда он вернулся домой, Лидия уже спала. Он тихо прошёл в другую комнату, улёгся на жёсткий диван и долго смотрел в потолок, думая о кошках. О том, как они жмутся к нему по ночам. О том, как одна из них — рыжая, с косым глазом — всегда ложилась ему на грудь, будто знала: именно там у него боль.

Следующее утро началось со скандала.

— Ты меня игнорируешь! — кричала Лидия, стоя посреди кухни в чужом шелковом халате, который явно не принадлежал ему. — Я для тебя что — мебель? Ты даже не спросил, как я спала!

Он молчал, медленно помешивая ложкой остывающий кофе. Он знал, что сейчас последует.

— Мне нужен наряд, — сказала она, уже мягче, но с той же стальной ноткой в голосе, подходя ближе. — Новый. На вечер. Ты же хочешь, чтобы я выглядела достойно рядом с тобой?

Он кивнул, не глядя на неё. Достал из потайного ящика в комоде толстый конверт — всё, что успел собрать за последние полгода. Всё, что откладывал на кофеварку. Отдал ей без слов, почувствовав, как бумага выскальзывает из его пальцев.

Она улыбнулась. Быстро пересчитала купюры. Поцеловала его в щёку. И ушла, не заметив, как он сел на край кровати и уставился в трещинку на паркете.

Возвращаясь с работы, он вдруг остановился посреди тротуара.

Что-то… не так.

Через дорогу, у подъезда старого дома, на подоконнике первого этажа стояла клетка. В ней — хомяк. Маленький, пушистый, с чёрными бусинками-глазами. Окно было приоткрыто, и клетка стояла так, будто её кто-то специально выставил.

Владимир Петрович оглянулся. Никого. Только редкие прохожие и шум машин.

Он перешёл дорогу, подошёл, заглянул внутрь. Хомяк сидел неподвижно, уткнувшись носом в пустую кормушку.

Он аккуратно расстегнул дверцу, вынул тёплого, испуганно дрожащего зверька и положил его во внутренний карман куртки, где тот сразу затих. На опустевшее место в клетке он оставил смятую сторублёвку.

— Я же не вор, — прошептал он себе, отходя от окна. — Я его купил.

Дома он показал Лидии новое приобретение, осторожно достав хомяка из кармана.

Она сначала замерла, рассматривая пушистый комочек. Потом лицо её исказилось от отвращения.

— Это что за гадость?! — взвизгнула она. — Ты серьёзно? Ты выгнал всех зверей, а теперь притащил… это?!

— Он маленький, — робко сказал он, прикрывая ладонью хомяка. — Не шумит. Не пахнет.

— Выкинь его! — закричала она, тыча пальцем в дверь. — И найди нормальную работу! И прекрати эту ерунду с охотой! Ты же не в кино снимаешься!

Он посмотрел на неё. Долго. Молча. Видел разгневанные брови, поджатые губы, гневные искры в глазах.

А потом сказал:

— Нет.

Просто «нет». Без крика. Без дрожи. Просто твёрдо, как гвоздь, вбитый в дерево.

Она фыркнула, развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью так, что задребезжала посуда в серванте.

Он ушёл в другую комнату. Уложил хомяка в коробку из-под обуви, застеленную тряпкой, насыпал туда немного корма из запасов и сел рядом на пол, прислонившись спиной к стене и глядя в окно на гаснущее небо.

Маленький зверёк начал жевать, и в этом тихом, шелестящем звуке была такая обычная, простая жизнь, что у Владимира Петровича навернулись слёзы. Он не вытер их. Пусть текут по щекам и капают на старый паркет.

Ночью он проснулся от странного ощущения. Пустоты. Давления в ушах.

Он встал, заглянул в спальню — кровать была пуста, одеяло аккуратно заправлено. В шкафу зияли пустые вешалки. На тумбочке не было ни её сережек, ни кремов. Только тонкий, почти неуловимый запах духов, который уже начинал выветриваться.

Она исчезла.

Он искал её по всему городу. Заглядывал в подпольные клубы, в заброшенные особняки, в «Красный маяк» — ничего. Словно её и не было. Лишь воспоминания и пустота в груди, которую не мог заполнить даже хомяк.

Прошла неделя. Жизнь вошла в привычное русло: работа, хомяк, одиночество. Владимир Петрович почти смирился. Почти.

Однажды, возвращаясь с работы, он вдруг снова остановился.

Что-то… не так.

Через дорогу шёл человек. Обычный. Лет семидесяти. В поношенной куртке, с потрёпанной фляжкой в руке. Шёл, покачиваясь, явно под хмельком. Не бледный. Не скользящий. Не прячущийся от солнца. Совершенно обычный.

Но Владимир Петрович почувствовал — не глазами, не умом, а где-то глубоко внутри, в костях, в крови — что с ним что-то не так. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, едва уловимое напряжение в воздухе.

Он начал следить.

Человек шёл медленно, останавливался у витрин, пригубливал из фляжки, бормотал себе под нос. Двигался к окраине города, туда, где дома редели, а асфальт переходил в гравий. Наконец, он свернул в грязный переулок и зашёл в гараж с облупившейся вывеской «Автосервис „Ржавый гаечный ключ“».

Дверь осталась приоткрытой, и из щели лился тёплый свет.

Владимир Петрович постоял секунду, сжимая ручку своего чемоданчика. Потом шагнул внутрь.

Гараж был тёплым, пах маслом, металлом и старым чаем. Человек стоял у небольшой плитки, на которой кипел закопчённый чайник. Он не обернулся. Просто достал две жестяные кружки, поставил их на заляпанный маслом стол и сказал, не повышая голоса:

— Ну что, охотник? Значит, начал чувствовать нас. Мы тебя тоже. Заходи, садись. Чай будешь?

Владимир Петрович опешил, застыв на пороге.

— Ты… вампир?

— Да, — ответил тот, наконец поворачиваясь. Лицо у него было морщинистое, глаза — уставшие, но живые. — Только не такой, как ты привык. Я не бледный. Не боюсь солнца. Пью водку, а не кровь. Потому что ни разу в жизни не пил человеческой крови. Хотя живу уже тысячу лет.

Он указал на промасленный табурет.

— Садись. Посмотри вокруг. Я просто автомеханик. Убьёшь меня?

— Нет, — твёрдо сказал Владимир Петрович, делая шаг вперёд. — Я не убиваю тех, кто не приносит вред людям.

— Вот и умница, — усмехнулся старик, наливая в кружки густой, тёмный чай. — А теперь слушай. Обычно такие, как ты, рождаются раз в сто лет. Живут как обычные люди — работают, пьют кофе, заводят кошек. А потом — хоп! — и вылупляются. Силы пробуждаются. Чувствительность к теням, к нечисти… Вот и ты вылупился. И мы все это почувствовали. Даже Лидия.

— Ты знаешь Лидию? — Владимир Петрович невольно сжал кружку.

— Я много чего знаю. Не удивляйся. Она сначала решила воспользоваться тобой — как всегда. Но когда поняла, что её гипноз на тебя почти не действует… что ты сопротивляешься… и с каждым днём становишься сильнее — решила исчезнуть. Умная женщина. Инстинкт самосохранения у неё развит лучше, чем у большинства людей.

— Она… с кем-то другим?

— С оборотнем, — спокойно сказал старик, отпивая чай.

— С… с оборотнем?! — Владимир Петрович чуть не подавился. — Они что, тоже существуют?

— То, что вампиры существуют — это норма, — усмехнулся старик, ставя кружку на стол. — А оборотни — сказка? Ну-ну.

— Я как-то не думал об этом… Ладно. Значит, теперь начну охоту и на оборотней.

Старик расхохотался — громко, искренне, с хрипотцой, откинув голову назад.

— Да они всегда на вашей стороне были! От тебя, между прочим, одним несёт за версту.

— Да нет, это кошки и собаки… Хотя я всё стирал. У меня сейчас только хомяк.

— Хомяк?! — старик чуть не выронил кружку. — Ты серьёзно?

Он принюхался, прищурился, потом медленно покачал головой.

— Слушай… Ты никогда не задумывался, почему ты не общаешься ни с кем из людей?

— С чего это? У меня есть друг Димка. Мы по выходным всегда с ним квасим. Больше мне никто и не нужен.

— Думаю, люди тебя тоже не переносят — где-то на подсознании. А вот нечесть всякая… тянется. Так же, как и ты к нам. Так что подумай про своего друга Димку. Уж больно от тебя оборотнем несёт. Я этот запах не с чем не перепутаю — ещё с девяностых.

Владимир Петрович замер. Кружка в его руке вдруг показалась очень тяжёлой.

— Ты хочешь сказать, что Димка…

Он вспомнил. Димка — всегда весёлый, всегда молодой, несмотря на возраст. И нога… да, нога у него 32-го размера! Всё сходится!

— А нога-то тут причём? — удивился старик, подняв бровь.

— Ну как же?! Это же логично!

Наступила неловкая пауза. В гараже было слышно, как потрескивает плитка.

Старик смотрел на него с лёгким недоумением, будто пытался понять: это гений или просто чудак?

А Владимир Петрович сидел, держа в руках кружку с недопитым чаем, и впервые за долгое время чувствовал, что мир не только полон тьмы и обмана — но и странных, неожиданных связей. И, возможно, он не так одинок, как думал.

— Ладно, — сказал он, вставая и ставя кружку на стол. — Спасибо за чай. И за… правду.

— Всегда пожалуйста, охотник, — кивнул старик. — А теперь иди. У тебя ещё много дел. И, может быть… не спеши убивать всех подряд. Иногда даже нечисть заслуживает шанса.

Владимир Петрович вышел на улицу. Ветер трепал его куртку и забирался под воротник. Он глубоко вдохнул. Воздух пах осенью, машинным маслом и чем-то новым — чем-то, что он ещё не мог назвать, но что отдалённо напоминало надежду.

Глава 5

Ты оборотень?

Владимир Петрович не пошёл к Дмитрию ни в тот день, ни на следующий, ни даже в эти выходные. Не потому что боялся или сомневался — просто не мог. Внутри него рушилось всё: представления о мире, о дружбе, о том, где проходят границы между своими и чужими. Эти трещины расходились по самой основе его бытия, и каждая напоминала о словах старого вампира Игоря Адамовича.

Они сдружились за последнюю неделю настолько, что после работы Владимир Петрович регулярно заходил в его гараж. Сидели там до глубоких сумерек, пили чай из железных кружек и говорили о вещах, о которых не пишут даже в сказках.

— Ты думаешь, он знает, что ты теперь охотник? — спросил однажды Игорь Адамович, его длинные пальцы аккуратно подкладывали в заварочный чайник щепотку сушёной мяты.

— Не знаю, — ответил Владимир Петрович, отводя взгляд к единственному пыльному окну, за которым уже сгущались фиолетовые сумерки. — Мы с ним… мы с юности. Он — мой единственный друг.

— А ты уверен, что друг не может быть оборотнем?

— А ты уверен, что оборотень не может быть другом?

Старик усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, а во взгляде мелькнуло что-то тёплое и почти отеческое.

— Вот и живи теперь с этим вопросом.

И Владимир Петрович жил. Носил этот вопрос в себе, как ношу.

Днём он бродил по городу — уже не как прежде, с пустотой в груди, а как охотник, который только учится видеть. Он прижимал ладонь к шершавым стенам старых домов, ощущая под пальцами холод кирпича и отслоившуюся штукатурку. Прислушивался к шорохам в подворотнях, где ветер гонял обрывки бумаги и сухие листья. Вдыхал воздух на перекрёстках, пытаясь уловить тот единственный запах, что не принадлежал людям.

Иногда ему удавалось.

Он чувствовал — не зрением, не слухом, а чем-то глубже, на уровне инстинкта: тонкой, едва заметной нитью, протянувшейся между ним и теми, кто скрывался в тени. Но стоило ему сделать шаг навстречу — и существо растворялось, словно дым. Они чувствовали его. И боялись.

Он начал тренировать не только восприятие, но и маскировку. Учился сдерживать внутреннее сияние — ту странную, почти магнетическую силу, что теперь жила в нём и пульсировала под кожей. Игорь Адамович показал ему несколько упражнений: особое дыхание, медитацию, даже старинные заклинания-обманки, которые не убивали, но делали охотника «невидимым» для нечисти.

Владимир Петрович сначала лишь скептически хмыкал. Потом начал пробовать. И каждый раз не мог скрыть удивления, когда упражнения срабатывали.

Однажды, гуляя по набережной, он увидел девушку с пуделем на поводке. Собака была маленькой, кудрявой, с не по-собачьи умными глазами. Девушка улыбнулась, когда он вежливо спросил, можно ли погладить её питомца.

— Конечно! Его зовут Артём, — сказала она, и в её голосе звучала та простая, человеческая доброта, которой ему так не хватало в последнее время.

Владимир Петрович присел на корточки, его колени хрустнули. Пудель доверчиво подставил морду, и в этот момент в груди у него что-то дёрнулось — резко, почти больно, будто сердце вспомнило то, что разум пытался забыть.

Он вспомнил свою рыжую кошку с косым глазом, которая ложилась ему на грудь в самые тяжёлые ночи и мурлыканием отгоняла кошмары. Вспомнил, как отдал её и других питомцев в приют. Как не посмотрел им в глаза в день расставания.

— Спасибо, — сказал он, с усилием поднимаясь. Голос дрогнул. Девушка, кажется, ничего не заметила. А может, просто сделала вид.

Он пошёл прочь. Шаг за шагом — сначала медленно, потом всё быстрее, пока не побежал. Бежал, не чувствуя усталости, к тому самому приюту, куда отвёз своих питомцев.

Но приют был пуст. На табличке висел замок. Все животные — разобраны. Никого не осталось.

Он стоял перед закрытыми воротами, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и впервые за долгое время почувствовал не пустоту, а ярость. Глухую, беспощадную ярость на самого себя.

«Ты предал их. А теперь хочешь ласки от чужой собаки?»

Тогда он пошёл искать других. Бездомных. Забытых. Но город будто вымер — ни одного котёнка под машиной, ни одной собаки у помойки. Лишь ухоженные, сытые питомцы с блестящими ошейниками.

В одном из дворов, он увидел кошку. Чистую, ухоженную, с дорогим ошейником из чёрной кожи. Она сидела на скамейке с невозмутимым видом, как будто ждала кого-то.

Владимир Петрович подошёл, осторожно позвал. Кошка спрыгнула и подошла без тени страха.

Он расстегнул пряжку, снял ошейник и бросил его в урну. Затем подхватил кошку на руки и унёс домой.

— Я не вор, — прошептал он в её мягкую шерсть. — Я спасаю.

В тот же вечер он подобрал ещё двух кошек — одну мяукающую у подъезда, другую, тощую и дрожащую, у магазина. Все они вели себя так, будто знали: их наконец-то ждёт дом. А не холодная улица.

Хомяк в клетке, стоявшей в углу комнаты, фыркнул, будто одобряя происходящее.

***

В следующие выходные он всё-таки решился.

Дом Дмитрия Козлова стоял на самой окраине, за высоким каменным забором, увенчанным видеокамерами и сигнализацией. Раньше Владимир Петрович думал, что это просто показуха — капитан милиции, живущий как олигарх. Теперь он знал: это не показуха. Это необходимость. Оборотень не может жить в тесной квартире. Ему нужно пространство. Свобода. И возможность бесшумно исчезать, когда приходит время.

Он нажал на кнопку звонка. Через мгновение дверь открыл сам Дмитрий — в бархатном домашнем халате, с бокалом тёмного вина в руке. Увидев друга, он широко улыбнулся, размашисто обнял его крепко, по-мужски, хлопнув по спине.

— Вовка! Давно не виделись! Заходи, я как раз жаркое ставил!

Внутри пахло корицей, дубом от мебели и чем-то ещё — диким, древним, почти звериным. Лидии не было видно. Владимир Петрович облегчённо выдохнул.

Они сели за массивный дубовый стол. Пили вино. Говорили о старом — о том, как их выгнали с первого курса факультета новой географии за то, что устроили «ночную экспедицию» в архив университета в поисках карт сокровищ. Как потом Владимир устроился мерчендайзером, а Димка пошёл в милицию — «чтобы порядок наводить».

Порядок, конечно, наводился не совсем так, как предполагалось уставом: огромный внедорожник ЛИХ-7, часы «Рассвет коммунизма», бассейн с подогревом и постоянные «подарки» от местных бизнесменов говорили сами за себя. Коллеги за глаза звали его «Козёл» — от фамилии конечно, но, как теперь понимал Владимир Петрович, ещё и от природы.

Наступила пауза, комфортная и тихая. Владимир Петрович отставил бокал и посмотрел другу прямо в глаза.

— Дим, ты оборотень?

Дмитрий фыркнул, откинулся на спинку стула, и его грузное тело закачалось от смеха.

— Ага, в погонах! — расхохотался он.

— Я серьёзно спрашиваю.

Смех стих, как по команде. Дмитрий поставил бокал на стол, посмотрел на друга — долго, пристально, изучающе.

— Тогда и ты мне скажи: ты охотник? Я же чувствую.

— А чё ты, как еврей, вопросом на вопрос отвечаешь?

Они молчали секунду, а потом одновременно заржали — громко, искренне, как в те беззаботные институтские годы.

— Димка, ну-ка обернись волком, — сказал Владимир Петрович, всё ещё улыбаясь.

— Не, Вов, это не так работает.

— А, понял! Тебе полнолуние нужно!

— Да нет… просто… я тебя стесняюсь.

Опять раздался их смех. Но теперь в нём звучало явное облегчение и возвратившееся доверие.

Вечер становился всё длиннее. Уже коньяк лился рекой. Признания — тоже.

— Я всегда знал, что ты не обычный, — признался Дмитрий, разглядывая золотистую жидкость в бокале. — Ещё в институте. Ты мог часами сидеть в тишине и слышать то, чего не слышали другие. Я думал — просто интуиция. А оказалось — призвание.

— А ты? Как ты скрывался?

— Проще простого. Люди не верят в оборотней. Даже если видят — списывают на галлюцинации, алкоголь, стресс. А я… я просто жил. Не убивал. Не нападал. Ел мясо? Да, но только купленное. Иногда охотился на лесных зверей — волков, кабанов. Но людей — никогда.

— А Лидия?

Дмитрий помрачнел, его пальцы сжали бокал чуть сильнее.

— Она… особенная. Появилась на зачистке клуба. Я тогда вёл дело о наркотрафике. Она стояла у бара, смотрела на меня — и я почувствовал, как будто весь мир замер. Потом понял: это гипноз. Но… не хотел сопротивляться.

— Она тебя использует, Дим.

— Знаю. Но… мне хорошо с ней. Даже если это не любовь.

Владимир Петрович молчал. Он знал, что это ложь. Хорошо — не бывает с обманом.

— Вовчик, — вдруг сказал Дмитрий, наклоняясь ближе, и его голос стал интригующим, — не хочешь на зомби поохотиться?

— Зомби?! — Владимир Петрович чуть не подавился коньяком. — И они существуют?

— Ну да. А что тебя удивляет? Вампиры есть, оборотни есть… Почему зомби не быть?

— Ничего… Теперь уже ничего не удивляет. А где они?

— В заброшенной канализации. Под городом. Там целый лабиринт. Я часто там оттягиваюсь, — усмехнулся Дмитрий, вставая и подходя к массивному оружейному шкафу. — Держи.

Он протянул другу дробовик. Тяжёлый, маслянистый на ощупь, с прицелом и обрезанным стволом.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

***

Канализация оказалась не просто сетью тоннелей — это был целый подземный город. Своды, покрытые склизкой плесенью, ржавые трубы, с которых постоянно капала вода, и вонь — густая, тошнотворная, как будто смерть здесь не просто гость, а постоянная хозяйка.

Владимир Петрович шёл за Дмитрием, чувствуя, как по его спине ползут мурашки от предвкушения. Страха не было. Было странное, почти неестественное спокойствие — будто он наконец-то нашёл своё истинное место.

Первый зомби вывалился из бокового хода — разложившийся, с пустыми глазницами и торчащими сквозь гниющую плоть костями. Владимир Петрович даже не подумал — его тело среагировало само: он занёс дробовик и со всей силы ударил прикладом по черепу. Тот лопнул с глухим хрустом, как перезрелый арбуз.

Он замер на мгновение, глядя на то, что осталось от существа. Удивлённый собственной силой. Удивлённый тому, как легко и естественно это далось.

— Ого! — восхитился Дмитрий. — Да ты прирождённый!

Они двинулись дальше. Зомби появлялись всё чаще — медленные, но невероятно упорные. Владимир Петрович сначала стрелял, громкие выстрелы оглушали в замкнутом пространстве, потом перешёл на ближний бой: приклад, нож, даже подобранный с пола кирпич. Он крошил черепа, ломал позвоночники, разрывал гнилые тела — и в каждом движении чувствовал, как просыпается что-то дремавшее в нём годами.

Дмитрий сражался иначе — мощно, зверски. Иногда он рычал, и в этом низком рыке слышалось нечто нечеловеческое. Однажды он схватил зомби за голову и просто вырвал её из плеч с мокрым треском.

— На спор? — крикнул он сквозь гул воды и монотонные стоны мертвецов.

— Давай!

Они убивали. Считали. Смеялись, когда один из них поскальзывался и падал в липкую лужу. К утру счёт был равный — по сорок два у каждого.

Владимир Петрович подозревал, что Димка поддавался, уступая ему. А Дмитрий, украдкой поглядывая на друга, думал: «Откуда у новичка такая сила?»

Но оба промолчали, сохранив это знание при себе.

Утром, уже на пороге дома, залитого розовым светом зари, Владимир Петрович остановил друга рукой на плече.

— Дим, будь осторожнее с Лидией. Это не любовь. Это гипноз. У неё не может быть ничего серьёзного ни с кем.

Дмитрий помолчал, его лицо стало серьёзным. Потом тихо, почти шёпотом, сказал:

— Вов… она беременна.

Владимир Петрович застыл, его рука медленно опустилась.

— Что?

— Беременна. От меня. По крайней мере, так говорит.

— Но… это же невозможно! Вампир и оборотень?

— А кто сказал, что невозможно? — усмехнулся Дмитрий, но в его глазах не было ни капли радости. — Может, это будет что-то новое. Что-то… особенное.

— Или опасное.

— Может быть. Но я не могу её бросить. Не сейчас.

Владимир Петрович молча кивнул.

Он понимал.

Сам ведь не смог бросить Лидию,пока не стало слишком поздно.

Глава 6

Вода в место крови

Спустя всего несколько месяцев после той подземной ночи в канализации, когда вонь хлора и тления смешивалась с их смехом, а черепа зомби разваливались под ударами лома с сухим хрустом, словно перезрелые тыквы, всё изменилось. Мир, едва успевший обрести призрачные очертания нового порядка, вновь перевернулся.

Лидия родила.

У вампиров это быстро— не нужно вынашивать плод 9 месяцев и не мучительные часы человеческих родов, а стремительный, почти невыносимый всплеск энергии, после которого на простынях оставалось лишь легкое серебристое сияние, похожее на лунную пыль.

Малыш оказался оборотнем — чистокровным, сильным, с глазами, в которых уже в младенчестве мерцало что-то дикое и древнее. Он унаследовал от отца звериную суть, но, как позже, куря свою вечную трубку, мудро заметил Игорь Адамович, «ночь в нём — не отца, а матери». В этих словах была какая-то бездонная, непостижимая глубина.

Это было странно, противоестественно: ребёнок вампирши и оборотня не должен был быть таким целостным, таким завершённым созданием. Обычно такие союзы, осуждаемые и теми, и другими, заканчивались выкидышами, уродствами или мертворождёнными, которые бесследно исчезали к утру. Но не в этот раз. Этот мальчик был жив, и в его жилах бушевала чужая кровь.

Дмитрий, ещё недавно уверенный в себе, почти циничный капитан милиции, стал тенью самого себя. Его мощная, привыкшая к действию фигура как будто ссутулилась под тяжестью нового, непонятного отцовства.

Ночи превратились в сплошной кошмар: малыш выл, не спал, рвал пелёнки зубами, которые прорезались раньше всякого мыслимого срока. Дмитрий не ложился — он метался по дому, похожий на раненого зверя, нервно теребя цепочку с медальоном, в котором, как святыню, хранил прядь волос Лидии. Иногда он замирал у окна, прижимая лоб к холодному стеклу, и просто смотрел в непроглядную темень за окном, будто надеялся разглядеть в ней её силуэт, идущий по мокрой от дождя дороге.

А Лидия… Лидия угасала на глазах.

Её кожа, обычно бледная, но сияющая внутренним светом, словно перламутр, стала тусклой и серой, как пепел. Глаза, некогда полные огня и насмешки, — пустыми, потухшими. Она перестала выходить из спальни, а потом и вовсе перестала говорить, отгораживаясь от всех стеной молчания. Только смотрела на ребёнка с выражением, которое Владимир Петрович однажды, не найдя лучшего слова, назвал бы «страхом перед собственным отражением».

Они ругались всё чаще. Сначала шёпотом, сквозь стиснутые зубы, чтобы не напугать ребёнка, потом — отчаянными криками, которые разносились по всему дому, а потом наступила самая страшная стадия — леденящее душу молчание, тяжелее любого крика.

И вот однажды утром Дмитрий проснулся один. Простыня с другой стороны кровати была холодной и нетронутой.

Лидия исчезла. Без записки, без вещей, без единого следа, который мог бы указать направление.

Остался только ребёнок, необычно спокойно спящий в своей кроватке, и едва уловимый, горьковатый запах жасмина — последний призрачный след её присутствия.

— Найди её, Вовка, — голос Дмитрия был хриплым от бессонницы и сигарет. Он стоял у того же окна, с неизменной сигаретой в дрожащих пальцах. — Ты же теперь… ты же чувствуешь их. Ты можешь.

Владимир Петрович просто кивнул, глядя на сгорбленную спину друга.

Он знал, что это не просьба. Не приказ.

Это было отчаяние, вывернутое наизнанку.

Он пошёл к Игорю Адамовичу. Старый вампир сидел в своём гараже-мастерской, как всегда, сосредоточенно заваривая чай в закопчённом медном чайнике, щедро бросая в него мяту и шиповник. Услышав про исчезновение Лидии, он долго молчал, его худые пальцы с неожиданной нежностью обхватили горячую чашку, а взгляд утонул где-то в глубине, будто он читал судьбу в кружащихся на дне чаинках.

— Не знаю, где она, — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала непривычная нота усталости. — Последний раз слышал о ней от одного из клана Туманов. Говорили, будто она ушла на юг. В Крым. Или в Абхазию. Но это — слухи. А слухи в нашем мире — как туман: густой, но ничего не скрывает, кроме пустоты.

— Значит, ты тоже не знаешь, — констатировал Владимир Петрович, и в его груди что-то тяжело и холодно опустилось на дно.

— Не знаю, прости.

Владимир Петрович вернулся домой с тяжёлым, как гиря, сердцем.

Он начал искать сам. Обходил места силы, от которых веяло могильным холодом, старые заросшие кладбища, заброшенные особняки, где в тенях, казалось, навсегда поселился шепот вампирш. Но ответа не было — лишь эхо его собственных шагов да свист ветра в пустых глазницах окон.

А потом, на работе, он начал замечать странности. Мелкие, почти невидимые глазу, но выстраивающиеся в тревожную картину.

Его начальница, Марина Вальдемаровна, всегда была образцом деловой женщины: безупречно сидящие строгие костюмы, идеальная, будто выточенная изо льда причёска, голос, ровный и чёткий, в котором не было ни тени посторонних эмоций. Но в последние недели она стала… другой. Или, может, он раньше просто не замечал, был слеп, погружённый в свои проблемы.

Она редко появлялась в офисе, предпочитая работать удалённо. Когда всё же приходила — выглядела на удивление свежо, будто только что вернулась из дорогого спа, но её присутствие никогда не длилось долго. Ни разу она не задержалась после обеда. Её кабинет всегда был заперт на ключ, даже когда она уходила на переговоры, словно там хранилась величайшая тайна.

Коллеги шептались в курилке: мол, у неё любовник, или странная болезнь, или, может, она работает на конкурентов. Но никто не знал точно. Слухи витали в воздухе, но не цеплялись за неё.

Владимир Петрович наблюдал. Уже не как сотрудник, а как охотник, чьи чувства обострились после ночи в канализации.

Он замечал, как она ловко и непринуждённо избегает прямых лучей полуденного солнца, предпочитая оставаться в тени, как её кожа, казалось, не знала пота даже в самую удушливую жару, как она никогда не пила кофе или чай — только чистую воду, и всегда из своей собственной бутылки, сделанной из матового синего стекла.

— Что-то тут не так, — проносилось у него в голове, когда он видел, как Марина Вальдемаровна легко и бесшумно проходит по коридору, едва касаясь пола острыми каблуками. — Она не пахнет оборотнем — нет этого звериного тепла, исходящего от кожи. Не холодна, как вампир — кожа у неё живая, на ощупь, должно быть, тёплая. И уж точно не зомби. Но… что-то в ней есть. Нечеловеческое. Как будто внутри неё плещется вода, а не кровь.

Он решил проверить своё подозрение.

Однажды, когда Марина Вальдемаровна ушла на совещание с вышестоящим руководством, Владимир Петрович воспользовался моментом. Он давно подметил, что у неё в верхнем ящике стола лежит связка ключей — она всегда оставляла их там, под толстой папкой с грозной надписью «Конфиденциально».

Сердце его колотилось где-то в горле, когда он вошёл в её кабинет. Воздух здесь пахл не чернилами и бумагой, а чем-то лёгким, водным, возможно, морским бризом. Он быстро нашёл ключи, своими пальцами, ещё пахнущими машинным маслом из гаража Игоря Адамовича, сделал чёткий слепок с самого большого ключа на заранее приготовленный кусочек пластилина и так же бесшумно ретировался, не оставив видимого следа.

«Я стал тем, кого всегда подсознательно презирал, — пронеслось в голове, когда он выходил на улицу и зажмурился от яркого солнца. — Шпионом. Вором. Нарушителем чужой тайны».

Но потом он вспомнил лицо Дмитрия — осунувшееся, небритое, с тёмными, будто выжженными кругами под глазами.

И понял: иногда правила существуют для того, чтобы их нарушать, когда на кону стоит что-то по-настоящему дорогое.

Вечером, в подвале своего дома, пахнущем старыми вещами, он при свете настольной лампы отлил точную копию ключа. Металл застыл, приняв форму тайны.

В выходные, убедившись, что Марина Вальдемаровна уехала на дачу (её элегантный «Горьковец-3» действительно исчез из подземного паркинга), он отправился к ней домой.

Дом стоял в тихом, почти сонном районе, на самой окраине, где улицы спускались к неширокой, но быстрой реке. Ключ, сделанный по слепку, с лёгким, почти зловещим щелчком провернулся в замке.

Внутри пахло чистотой, уютом и чем-то ещё… воздух был влажным, насыщенным, с лёгким, но устойчивым запахом морской соли и свежих водорослей. На стенах висели не обычные пейзажи, а картины, изображающие океанские волны, разбивающиеся о скалы, таинственные коралловые рифы, русалок с длинными зелёными волосами и печальными, бездонными глазами. На полке, вместо фарфоровых безделушек, стояли статуэтки морских богов — грозный Нептун, трубящий в раковину Тритон, даже Афродита, рождающаяся из морской пены.

В кухне, на столе, стоял стакан с чистой водой, в котором плавало несколько белых лепестков жасмина.

На диване небрежно лежало мокрое полотенце, будто кто-то только что вышел из ванной и не успел его убрать.

Владимир Петрович осторожно, стараясь не дышать, прошёл по комнатам. Всё было на своих местах. Никаких явных тайн, ничего компрометирующего.

Но потом его слух, обострённый напряжением, уловил странный звук — лёгкое, ритмичное плескание, будто кто-то медленно и лениво двигался в воде.

Звук шёл из-за двери ванной комнаты.

Он подошёл к ней, затаив дыхание, и медленно, на миллиметр, приоткрыл её.

То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах.

Марина Вальдемаровна лежала обнажённая в огромной старинной чугунной ванне, наполненной до самых краёв кристально прозрачной водой. Но вместо привычных ног у неё от бедра тянулся огромный, переливающийся всеми оттенками лазури и изумруда рыбий хвост — сине-зелёный, с золотистыми прожилками, будто сотканный из самой морской пены и отражённого лунного света. Её волосы, обычно собранные в тугой узел, были распущены, влажные пряди, тёмные как водоросли, обвивались вокруг её плеч и груди. Она выглядела не как чудовище из страшных сказок, а как нечто прекрасное и бесконечно уязвимое в своей наготе.

— Владимир Петрович?! — испуганно прошептала она, заметив его бледное отражение в зеркале над раковиной. Глаза её расширились от ужаса. — Что вы здесь делаете?

Он молчал. Не от шока — он видел в своей жизни вещи и пострашнее. А от внезапного, оглушительного осознания: перед ним не враг. Не угроза. Просто другое, иное существо, вынужденное прятать свою суть под маской человеческой жизни.

Она резким движением схватила с пола большое банное полотенце и натянула его на плечи, но хвост, огромный и сияющий, всё равно оставался на виду — слишком большой, слишком явный, чтобы его можно было спрятать.

— Пожалуйста, — голос её дрожал, в нём слышались и страх, и мольба. — Не раскрывайте мою тайну. Я никому не причиняю вреда. Я просто… должна быть в воде. Это моя природа. Я могу отращивать ноги — но только на несколько часов в день, и то с огромным трудом. Каждый шаг на суше — это боль, жжение в каждой клетке. Каждый день в офисе, в этих дурацких каблуках — настоящая пытка. Но я не могу просто уйти. У меня есть обязанности. Жизнь, которую я выстроила.

Владимир Петрович глубоко вздохнул, пропуская через себя её слова. Воздух в маленькой ванной был влажным.

— Я не собираюсь вас выдавать, — сказал он наконец, и его собственный голос прозвучал неожиданно спокойно. — Но у меня есть условие.

Она насторожилась, её тело напряглось. Большие, тёмные глаза, с лёгким зелёным отливом, как у обитательницы морских глубин, наполнились тревогой и ожиданием.

— Какое?

— Узнайте в своих кругах… нечисти, где сейчас Лидия. Она вампирша. Любовница моего друга. Мать его ребёнка. Она исчезла. И мне нужно её найти.

Марина Вальдемаровна замерла, переваривая его слова. Потом медленно, будто соображая, кивнула.

— Русалки редко общаются с вампирами. Мы предпочитаем воду, а они — сухую тьму. Но… у нас есть общие точки соприкосновения. Подземные реки, старые колодцы, места, где вода встречается с вечной ночью. Я спрошу. Но это займёт время. Наши сети информации не такие быстрые, как сотовые телефоны.

— Время у нас есть, — сказал Владимир Петрович. — Но не слишком много.

— Хорошо. Я узнаю. Но только если вы сохраните мою тайну. Никто не должен знать.

— Договорились, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу. И, сделав шаг, добавил: — И… извините за вторжение.

— Подождите, — остановила она его, и в её голосе послышалось не только недоумение, но и какая-то надежда. — Вы… вы не боитесь меня?

Он усмехнулся, коротко и сухо.

— После того, что я видел в канализации? Нет. Честно говоря, вы — самое нормальное и, пожалуй, самое красивое существо, с которым я сталкивался за последний месяц.

На её губах дрогнула слабая, неуверенная улыбка.

— Спасибо. Кажется, это самый необычный комплимент в моей жизни.

Вернувшись домой, Владимир Петрович скинул куртку и тяжело опустился в своё старенькое, просиженное кресло, машинально укутавшись в клетчатый плед. В комнате было тихо, по-настоящему тихо. Только доносилось умиротворённое мурлыканье кошек — их было уже три, плюс хомяк в своей клетке, который, казалось, тоже чувствовал вселенские перемены и относился к ним с философским спокойствием. Все они спали, свернувшись уютными клубочками, будто и не ведали, что их хозяин только что вскрыл чужую тайну и вёл переговоры с русалкой в собственной ванне.

Он задумался, глядя в потолок, где колыхались тени от проезжавших за окном машин.

Мир, в котором он жил ещё год назад, был простым и предсказуемым: работа, кошки, тихое одиночество по вечерам. Теперь же его жизнь напоминала странный, порой пугающий карнавал: оборотень-милицейский, беременная вампирша, зомби в канализации, старый вампир, починяющий машины в гараже… и теперь вот русалка-начальница, вынужденная прятать свой дивный хвост под строгой юбкой-карандаш.

Но в этом хаосе, в этом вихре аномалий, понемногу начинал проступать новый, причудливый порядок. Не человеческий, не такой, какой прописан в учебниках, но свой — странный, честный в своей жестокости и одновременно в своей красоте.

— Ну что ж, — тихо сказал он, обращаясь к спящим кошкам. — Теперь у нас есть новый козырь. И, может быть, совсем скоро мы наконец найдём её.

Он встал, скинул плед и подошёл к окну. За стеклом, в чёрной как смоль ночи, густо и неторопливо лил осенний дождь.

Глава 7

Совет мести

После нескольких дней тягостной, звенящей тишины — той самой, что бывает только перед настоящей бурей, — в квартире вдруг зазвонил телефон. Старый стационарный аппарат на тумбочке в прихожей взорвался пронзительным, раздирающим душу трезвоном. От неожиданности вздрогнули и шмыгнули под диван кошки, дремавшие под столом. Даже хомяк в клетке замер, прекратив свои бесконечные упражнения с семечками.

Владимир Петрович медленно, будто преодолевая незримое сопротивление воздуха, поднялся с кресла. Его пальцы обхватили шершавую пластмассу трубки. Он поднес ее к уху, уже мысленно выстраивая в голове возможные голоса: Игорь Адамович, или русалка-начальница… Но услышал другое.

— Слушай внимательно, — послышался сдавленный шепот Дмитрия. Голос звучал так, будто говорящий боялся, что за ним следят даже по этим медным проводам, натянутым через весь город. — Вампиры объединились. Все кланы — от «Туманов» до «Чёрных Клыков». Они собрали совет мести. Их цель — ты. Ты убил слишком многих. Теперь они хотят посадить тебя на кол. Живьём. Медленно.

Владимир Петрович не испугался. Наоборот — где-то глубоко в груди, под ребрами, вспыхнула почти детская, ликующая радость. Он закрыл глаза на секунду, и память услужливо подбросила картинку: ему десять лет, он сидит, сгорбившись под одеялом с фонариком, в руках — потрепанный томик «Тайн древних охотников», а за окном с шипением шёл кислотный дождь. Тогда он мечтал не о кофеварке, не о квартире с садом, а о том единственном моменте, когда мир наконец-то перестанет притворяться. Когда тени выйдут из углов и перестанут прятаться. Когда он сможет стоять лицом к лицу с тем, что боится признать даже сам.

А теперь — пришло время.

— Где встреча? — спросил он, голос его был тверд и спокоен. Он уже накидывал на плечи свой старый, протертый на сгибах кожаный плащ.

— На Старом Болоте. За городом. Там, где река Сухая уходит под землю.

— Помню. Я там в детстве ловил лягушек.

— Наверно. Я соберу всех своих братьев-оборотней. Мы дадим им бой.

— Отлично, — коротко бросил Владимир Петрович и положил трубку. Щелчок раздался оглушительно громко в тишине прихожей.

Он не стал собираться долго. Движения его были выверены и экономичны. Он взял свой потрёпанный чемоданчик — чёрный, с потускневшими медными застёжками. Внутри, уложенные в отведенные им гнезда, лежали его верные спутники: деревянные колышки из осины, вырезанные собственноручно; флаконы со святой водой, освящённой в трёх храмах; связка чеснока в восковой оболочке; нож с серебряным лезвием и рукоятью из кости волка. Каждый предмет был осмотрен и проверен привычным жестом.

Кожаный плащ — старый, но прочный, пропахший дымом, сушеными травами и чем-то неуловимо древним. Потом на секунду замер, его взгляд упал на пожелтевшую фотографию матери на стене. «Если я не вернусь…» — пронеслось в голове обрывком мысли. Но он не договорил, даже про себя. Просто кивнул ей — как делал в детстве перед выходом к доске на экзамене, — и развернулся к двери.

Машины у него не было — и не нужно. Он никогда не учился водить. Город был для него живым лабиринтом, в котором он ориентировался лучше любого таксиста, а за городом — ходил пешком или ехал на электричке до последней станции, а оттуда — по едва заметной тропинке через лес.

По дороге он не думал о смерти. Не было ни страха, ни ощущения надвигающейся трагедии. Было только предвкушение, щекочущее нервы. Как у того мальчишки перед первым походом в ночной лес. Только теперь лес — это болото, а враги — вампиры.

Когда Владимир Петрович вышел к краю Старого Болота, его сердце слегка ёкнуло — но не от разочарования, а от удивления. Картина была одновременно и ожидаемой, и величественно-жуткой.

Туман стелился по земле густыми, почти осязаемыми клочьями, извиваясь как живой. Луна, полная и зловещая, едва пробивалась сквозь рваные, низкие облака, отбрасывая длинные, искаженные тени от кочек и склонившегося ивняка. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гниющей растительности, болотного газа и чего-то первобытного — будто само болото дышало ему в лицо.

А на краю трясины, в разрыве тумана, стояли всего двое.

Дмитрий Козлов — в потрёпанной куртке, с ружьём за спиной и ножом на поясе, его поза выдавала готовность к прыжку. И рядом — толстый человек в пиджаке, явно не по размеру, с галстуком, перекошенным набок, и бутербродом в руке. Он мирно доедал его, словно находился на пикнике.

— Где остальные? — спросил Владимир, его голос прозвучал резко, почти как выстрел, разрывая зловещую тишину болота.

— Не успел собрать, — ответил Дмитрий, разводя руками в немом извинении. — Большинство разъехались по делам. Один в Краснодар уехал, другой — в отпуск. Но это не проблема. Вот полковник.

— Это не оборотень, — возразил Владимир, прищурившись и внимательно изучая толстяка. Тот жевал последний кусок бутерброда с колбасой, совершенно безмятежно, его взгляд был пуст и спокоен. — Это просто человек. Чем он может помочь? У него даже запаха зверя нет.

— Ты не прав, он ещё какой оборотень! Берёт такие взятки, что тебе и не снилось. — настаивал Дмитрий, и в его голосе послышались нотки отчаянной веры. — Он силён, как медведь. И хитёр, как лиса. Доверься мне.

Владимир уже открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент туман перед ними содрогнулся и расступился.

Из его белесой толщи, как из чрева самой тьмы, вышли они.

Тринадцать.

Вампиры.

Они двигались беззвучно, скользящими шагами, как тени, но их присутствие ощущалось физически — воздух стал плотнее, холоднее, словно в болото ворвалась стужа полярной ночи. Их глаза горели алым углем, клыки мерцали в обманчивом лунном свете, а плащи развевались, будто кожистые крылья летучих мышей. Один из них — высокий, с лицом вырвавшимся со старинного портрета аристократа и бледным шрамом через всё лицо — вышел вперёд. Его губы растянулись в беззвучной улыбке.

— Ну что, охотник, — произнёс он, и его голос звучал как скрип старой гробовой крышки, — готов к расплате?

— Готов, — ровно ответил Владимир Петрович, и его пальцы уже сжимали рукоять осинового колышка, извлеченного из-за пояса. — Но сначала скажите, кто из вас первый?

Вампиры рассмеялись — это был сухой, потрескивающий звук, от которого даже лягушки в трясине разом замолкли.

— Мы все первые, — прошипел другой, с длинными чёрными волосами, спадающими на лицо, и серебряным кольцом в носу.

И тогда началась битва.

Толстяк, которого Дмитрий назвал «полковником», не успел даже проглотить последний кусок бутерброда. Первые два вампира набросились на него с такой скоростью, что глаз не успевал захватить движение — лишь мелькнули два сгустка тьмы. Один впился клыками в шею, другой — впился когтями в грудь. Полковник вскрикнул — коротко, хрипло, по-человечески — и рухнул на колени, его тело обмякло и затихло.

— Чёрт! — выругался Дмитрий, и в его глазах мелькнуло отчаяние. — Он же обещал превратиться!

— Он не был оборотнем, — спокойно, почти отрешенно констатировал Владимир. — Ты его обманул.

— Я верил! — огрызнулся Дмитрий, но времени на споры и раскаяние уже не оставалось.

Вампиры плотным кольцом сомкнулись вокруг них.

Владимир метнул колышек — короткое, резкое движение запястьем. Деревянный стержень вонзился точно в грудь ближайшего тваря. Тот взвыл, как раненый зверь, и начал рассыпаться в едкий черный прах. Дмитрий, не раздумывая, подался вперед. Его тело выгнулось дугой, кости заходили ходуном, слышался треск и хруст ломающихся и формирующихся заново суставов. Через мгновение на месте человека стоял огромный, покрытый черной шерстью волк — с горящими янтарными глазами и клыками, длинными, как кинжалы. Он рванул вперёд, вцепился в глотку очередному вампиру и разорвал его пополам, как тряпичную куклу.

Но их было слишком много.

Один вампир, приземистый и мускулистый, промчался мимо дерущегося волка и ударил Владимира кулаком в живот — с такой нечеловеческой силой, что тот отлетел на несколько метров, с глухим стуком врезавшись в ствол старой ивы. Второй уже прыгал на спину Дмитрия, впиваясь длинными ногтями в его шкуру. Оборотень зарычал от боли, но не отпустил свою жертву — мощным движением головы разорвал горло атакующему.

Владимир, превозмогая пронзительную боль, поднялся, кашляя, но без крови — он уже научился уходить от прямых ударов, подставляя под них мышцы. Он вытащил флакон со святой водой и, резко взмахнув рукой, разбил его о землю у своих ног. Жидкость зашипела, подняв едкий белый пар, и образовала вокруг него слабо светящийся защитный круг. Два вампира, попытавшиеся его пересечь, закричали — их кожа начала пузыриться и плавиться, как воск. Они отступили, ослепленные болью, но третий, самый быстрый, проскользнул мимо и мертвой хваткой впился пальцами в горло охотника.

— Ты умрёшь медленно, — прошипел он, обнажая длинные клыки.

Но в этот момент Дмитрий, весь в крови и ранах, в мощном прыжке врезался в вампира, сбив его с ног. Владимир, не теряя и доли секунды, выхватил нож с серебряным лезвием и вонзил его по самую рукоять в сердце поверженного врага.

Бой продолжался, превратившись в хаотичный, смертельный танец. Каждое движение Владимира было точным, выверенным до автоматизма. Он не чувствовал усталости — он был в своей стихии. Он использовал всё, что попадалось под руку: колышки, святую воду, даже комья болотной грязи — метнул один в глаза одному из вампиров, и тот на мгновение ослеп, дав Дмитрию долю секунды для атаки. Оборотень, несмотря на глубокие рваные раны, сражался как истинный зверь, рождённый для боя. Он применял технику, которую сам в шутку называл «волчий клык» — резкие, рубящие удары лапами, разрывающие плоть и ломающие кости.

Но их было тринадцать. А их — двое.

Когда осталось пятеро, вампиры, почувствовав свое превосходство, начали играть. Они кружили вокруг них, как стая хищников, издевались, бросали в них обломки деревьев, камни, их смех эхом разносился по болоту.

— Ну что, старики, — крикнул один, щеголеватый, с разрезными рукавами, — уже устали? Хотите сдаться? Мы пощадим… если вы станете нашими слугами.

— Лучше смерть, — прохрипел Дмитрий, переводя дыхание и отплевываясь кровью.

И тут из болота, из самой середины трясины, где вода булькала особенно густо и зловеще, показалась фигура. Маленький старичок, ростом с ребенка.

Он был невысок, но в его прямой осанке и властном взгляде чувствовалась такая древняя сила, что даже вампиры на мгновение замерли, прервав свою жестокую игру. Его длинная седая борода почти касалась темной воды, а глаза горели ярким зелёным светом, точно у старого кота, застигнутого ночью в засаде. В руках он сжимал посох из черного, отполированного временем дерева, покрытый причудливыми рунами и узорами, изображающими лесных духов.

— Эй, вы! — крикнул он, и его голос, высокий, но полный власти, прокатился над болотом. Он стукнул посохом по кочке, и звук этот, глухой и мощный, заставил содрогнуться воду. — Это моё болото! Прекратите драку!

Вампиры переглянулись, и сначала их лица исказили усмешки.

— Кто это такой? — с презрительным смехом спросил главный, оскалив свои белые клыки. — Гном? Ха-ха-ха! Иди отсюда, старый мох!

Старичок не ответил на оскорбление. Он лишь медленно, с невероятным достоинством, поднял свой посох.

И болото ожило.

Трава, до этого вялая и прибитая к земле, вдруг зашевелилась, извиваясь как тысячи зеленых змей. Толстые корни ивы с хлюпающим звуком вырвались из жидкой грязи, обвили ноги ошеломленных вампиров, словно удавы. Вода в лужах закипела, и из самой глубины трясины потянулись чёрные, покрытые слизью щупальца — не то корни, не то руки древнего болотного духа. Вампиры закричали, впервые за вечер в их голосах послышался настоящий, животный ужас. Они пытались вырваться, рвали когтями упругие побеги, но болото, живое и послушное воле старика, втягивало их всё глубже и глубже.

— Нет! — завопил один, уже по грудь погруженный в жижу. — Мы бессмертны!

— Не здесь, — абсолютно спокойно, без тени злобы, произнес старичок. — Здесь я — закон.

Через десять секунд всё стихло. Смолкли крики. Исчезли последние волны на воде. Лишь тихое бульканье пузырей газа да легкий ночной ветер, шелестящий листьями ивняка, нарушали здешнюю тишину.

— Спасибо, — сказал Владимир, с трудом переводя дух и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Вы нас спасли.

— Не за что, — ответил старичок, поправляя свою длинную бороду. — Я леший. Это моё болото, и я тут хозяин. А вампиры — незваные гости. Они не уважают границы. Не уважают природу. А природа, знаешь ли, мстит.

— Почему вы помогли именно нам? — спросил Дмитрий, с трудом и хрустом принимая человеческий облик. Его тело дрожало от напряжения и потери крови, но в глазах не было страха, лишь любопытство.

Леший усмехнулся, и в его зеленых глазах заплясали огоньки.

— Потому что мне скучно. Это место среди смертных считается гиблым, и мало кто сюда заходит. Приходите иногда в гости, поболтаем. А ещё… — он замялся, негромко кашлянул и опустил глаза. — Найдите мне женщину для женитьбы. Одному скучно. В лесу одни лесные ведьмы да кикиморы, а с ними не построишь семью, одни ссоры.

Владимир сразу вспомнил Марину Вальдемаровну — русалку, прячущую свой переливчатый хвост под строгой юбкой-карандаш, мечтающую о тихой, нормальной жизни у воды.

— У меня есть кандидатка, — сказал он, и на его лице впервые за этот вечер появилось подобие улыбки. — Русалка. Живёт в городе. Ей тоже одиноко. Она любит воду, тишину… и океанские картины.

Леший заулыбался так широко, что все его морщинки вокруг глаз растянулись, делая его похожим на старого, мудрого кота.

— Приводите её ко мне. Будем жить душа в душу. У меня тут пруд есть — чистый, с лилиями и кувшинками. Она будет плавать, я — сторожить. И дети у нас будут… маленькие лешата с хвостами! — он довольно хлопнул себя по коленке.

Герои еще раз поблагодарили лешего, обменялись с ним крепкими рукопожатиями и обещаниями — и пошли прочь от болота, оставляя за спиной укутывающий все тихий туман и покой.

На обратном пути, шагая по узкой, едва видной в сумерках лесной тропе, Владимир и Дмитрий молчали. Но это было не молчание усталости или опустошения — это было молчание глубокого, безмолвного понимания. Они прошли через ад и вышли живыми. Их дружба, закалённая годами, теперь была закалена ещё и пролитой кровью.

— Ну что, — сказал наконец Владимир, глядя на залитое лунным светом лицо друга, — теперь у нас есть новый союзник. И, может быть, даже два.

— Да, — просто согласился Дмитрий, и на его губах дрогнула усталая, но искренняя улыбка. — Но только не забывай, что леший хочет жениться. Так что готовься к свадьбе. Ты же будешь шафером?

— Свадьбе? — тихо усмехнулся Владимир Петрович, поправляя воротник своего протертого кожаного плаща. — Ну что ж, это будет интересно. Представляю, как русалка в фате будет плыть по болоту вместо свадебного кортежа…

Они засмеялись — громко, искренне, как в далекой юности, когда главными врагами были контрольные по алгебре. И в этом смехе, летевшем в ночное небо, была надежда. И странная, горьковатая радость от того, что мир, в котором они живут, все еще полон неожиданных чудес — даже на краю самой гиблой и забытой богом трясины.

Глава 8

Ты теперь — свой

Владимир Петрович узнал о повышении на работе. Новость застала его в кабинете начальства, под мерцающий свет люминесцентной лампы и пылью от стопок бумаг. Ему торжественно, с легкой напускной важностью, вручили новый бейджик, где под его именем теперь красовалась надпись «старший мерчендайзер». В придачу шла бумажка о повышении оклада на несколько тысяч рублей. Сумма была, если честно, смешной, десяток чашек кофе в автомате. Но он понимал с первого же взгляда: это не деньги. Это символ. Молчаливый знак принятия, клеймо, которое жгло карман пиджака. «Ты теперь — свой».

И он тут же, стоя с этим пластиковым прямоугольником в потной ладони, понял истинную причину. Это не было наградой за усердие, за идеально выстроенные полки с гречкой или за преданность фирме. Это была плата. Плата за молчание. За то, что он видел сверкающую чешую хвоста в ванне у Марины Вальдемаровны. За то, что стал невольным хранителем тайны, частью этого странного, скрытого мира, где за прилавками прятались не только просроченные акции, но и настоящие, дышащие загадки.

Он почувствовал острое желание найти Марину Вальдемаровну и поблагодарить её. Не за должность, а за это немое доверие. Но её нигде не было — ни в кабинете, ни в коридоре, ни у кофейного аппарата.

Он всегда видел в ней типичную бизнес-вумен: строгие костюмы-футляры, идеальная, будто из стекла, прическа, голос, лишенный каких-либо эмоциональных вибраций. Но за этой броней его давно что-то тревожило. В её движениях, всегда точных и экономных, читалась усталость, идущая из самой глубины костей. В глазах, даже когда она отдавала распоряжения, плескалась пустота. И в каждом её жесте, в повороте головы, в том, как она держала ручку, жило одиночество — плотное, тяжелое, как предрассветный туман над заболоченной рекой.

Коллеги по офису, конечно, шептались. Складывали красивую и грустную сказку о том, как в юности её бросил любимый, и с тех пор ее сердце закрылось для мужчин. Владимир Петрович не верил в эти упрощенные сценарии про «неразделенную любовь». Но он верил в одиночество. Как в реальную, физическую субстанцию. И он знал: ей для счастья нужен был не просто мужчина. А тот, кто сможет понять её истинную, диковинную природу.

И тут его осенило. В памяти всплыл образ лешего. Не страшного мифического существа из сказок, а того самого, маленького, седого, с горящими, как угольки, глазами и с собственным прудом, где плавали лилии. «Он хоть и леший, — промелькнула у Владимира мысль, — но всё же мужчина. И, главное — он тоже одинок, как старый пень в своем лесу».

Решение созрело мгновенно, как гриб после дождя. «Познакомлю их. Пусть живут душа в душу. Она — в воде, он — у воды. Это же идеально».

После работы он не пошел домой. Ноги сами понесли его в ближайший парк — подумать, как подступиться к такому разговору, с чего начать.

Воздух был прохладен, с запахом мокрой листвы и далекого костра. И тут к его ногам, виляя хвостом, подбежал тот самый пудель. Маленький, кудрявый, с не по-собачьи умными, почти человеческими глазами.

«Наверное, убежал от той девушки, — подумал Владимир Петрович, глядя на взъерошенную шерсть. — Она сейчас мечется, переживает».

Он тихо, почти нежно, оттолкнул его носком ботинка.

—Иди к своей хозяйке, — буркнул он, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Сам он развернулся и пошел в противоположную от центра парка сторону, туда, где темнели старые дубы. Но пудель не отставал. Он следовал за ним, как тень, отставая на несколько шагов, чтобы обнюхать куст или пня. Владимир Петрович, в свою очередь, тоже замедлял шаг — будто поправлял шнурки, будто с интересом вглядывался в узоры на коре, будто нащупывал в кармане несуществующую зажигалку. И как только пудель, закончив свои дела, вновь пускался в путь за ним, возобновлял движение и он.

Так, в немом, странном согласии, они и дошли до самого его дома. У подъезда Владимир Петрович, сгорбившись от нелепости ситуации, резко наклонился, схватил теплый, кудлатый комок на руки и понес внутрь.

— Я не виноват, — пробормотал он, вставляя ключ в замочную скважину. Дверь со скрипом открылась. — Ты сам за мной шёл. Видимо, тебе охота у меня жить.

В прихожей его встретило недовольное кошачье фырканье. Но пудель, словно не замечая всеобщего смятения, спрыгнул с рук, пару раз обошел вокруг потертого дивана и устроился на его середине, свернувшись калачиком, будто жил тут всю свою собачью жизнь.

«Ну что ж, — с долей иронии подумал Владимир, разглядывая свою разросшуюся живность, — теперь у меня полноценный зоопарк. Осталось только черепаху где-нибудь достать.

Вечером, пересилив внутреннюю нерешительность, он направился к дому Марины Вальдемаровны. В голове у него был четкий, почти деловой план:

—Поблагодарить за повышение.

—Рассказать о лешем.

—Предложить знакомство.

Он даже мысленно рисовал себе картинку: как она сначала удивится, поднимет бровь, а потом, возможно, на ее строгих губах дрогнет улыбка — не начальственная, вежливая, а настоящая, женская, согретая изнутри лучом надежды.

Но на самой глубине души что-то ерзало, какая-то мелкая, но цепкая мысль. «Почему я вдруг стал свахой?» — спрашивал он себя, поднимаясь по лестнице. Однако мысль о том, что русалка и леший, два одиноких сердца из разных стихий, могут быть счастливы вместе, гнала эти сомнения прочь, как ветер — дым.

Он постучал в дверь костяшками пальцев, звук получился глухим и неуверенным.

Через несколько секунд, показавшихся вечностью, дверь открылась.

Перед ним стояла Марина Вальдемаровна. Но… это была не та женщина, которую он знал.

Её глаза блестели неестественно, как будто в их глубине горели крошечные угольки. Улыбка была слишком сладкой, натянутой, чтобы быть искренней. Голос — мягкий, почти шепот, но в его бархатистости чувствовалась стальная пружина, чужая, незнакомая сила.

— Владимир Петрович, — произнесла она, протягивая руку тонкими, холодными пальцами. — Как приятно вас видеть. Входите.

Он переступил порог, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Воздух в квартире был влажным, знакомым, как в бассейне, но теперь в него вплеталась едкая горечь, будто вода в старой вазе застоялась и протухла.

— Марина Вальдемаровна, — начал он, собирая всю свою волю, чтобы голос не дрогнул, — я хотел поговорить с вами о...

— О чём? — мягко, но настойчиво перебила она, делая шаг вперед. Её пальцы легким, почти невесомым прикосновением коснулись его руки. — Может, о нас?

Владимир почувствовал, как сознание начинает плыть, затягиваться липкой, сладковатой паутиной. Её голос обволакивал, как навязчивая, забытая мелодия. Её взгляд опутывал, как сеть. Он знал это ощущение — гипноз. Но это был не гипноз русалки, не манение глубины. Это было что-то другое, чужое, чужеродное.

— Вы такой сильный, Владимир Петрович, — шептала она, и ее слова вились в воздухе, как дым. — Такой… стойкий. Но зачем сопротивляться? Расслабьтесь. Всё будет хорошо.

Он с силой закрыл глаза, уходя в себя. Вспомнил свою рыжую кошку с косым, умным взглядом. Вспомнил упрямое шуршание хомяка в клетке. Вспомнил лешего, одинокого и мечтающего о простом человеческом, нет, сказочном счастье.

«Это не она», — отчеканил он про себя, как мантру.

Он открыл глаза. И увидел: в её зрачках плескался не зеленоватый, морской отлив русалки, а черный, бездонный огонь, огонь полтергейста.

— Ты не она, — сказал он твердо, отступая на шаг назад. — Ты — нечисть.

«Марина» засмеялась — звук был резким, пронзительным, почти металлическим, режущим слух.

— О, Владимир Петрович… Ты понял. Но уже поздно.

Он почувствовал, как его тело начинает неметь, тяжелеть, будто наливается свинцом. Но его правая рука, действуя на каком-то древнем, мышечном воспоминании, сама потянулась за спину — к рукояти посеребренного самурайского меча, купленного в интернет-магазине за последние, отложенные на кофеварку сбережения.

— Ты думаешь, что сможешь меня остановить? — прошипела нечисть, и её глаза вспыхнули алым, яростным светом.

— Нет, — коротко ответил он, с силой выхватывая клинок. Холодная сталь сверкнула в тусклом свете комнаты. — Это ты ошибаешься.

Он сделал стремительный выпад вперед. Меч описал в воздухе короткую, смертоносную дугу. Голова полтергейста с глухим стуком покатилась по полу. Тело, не успев упасть, рассыпалось в клубящийся черный дым, который через мгновение растаял в сыром воздухе, не оставив и следа.

Воцарилась тишина. Глубокая, оглушительная.

Владимир опустил меч, чувству, как сердце колотится где-то в горле, а в ушах звенит от адреналина. Он тяжело дышал, опираясь руками на колени. Огляделся. Квартира была пуста. Совершенно пуста. Ни Марины, ни ее вещей. Только знакомая ванна, доверху наполненная темной, неподвижной водой, и едва уловимый, но отчетливый запах жасмина — точь-в-точь как у Лидии.

— Куда же ты пропала? — прошептал он, и его голос прозвучал громко в звенящей тишине. — Сначала Лидия… теперь ты…

И тут его осенило, как удар молнии:

—А ещё хомяк… который оказался девочкой…

«Почему пропадают только девочки?» — пронеслось в голове острой, холодной иглой.

—Значит, тут точно замешан мужчина. Всё логично же.

Он медленно, будто кости его были стеклянными, опустился на диван, чувствуя, как наваливается усталость и тяжелое, гнетущее разочарование. Его наивный план познакомить русалку с лешим провалился, рассыпался в прах. Но теперь у него была новая, куда более мрачная и сложная загадка. Куда пропала Марина Вальдемаровна? И что связывает все эти исчезновения?

Кто похищает женщин из мира нечисти?

И зачем?

Глава 9

Оборотень наоборот

Тихий вечер затягивался за окном, окрашивая небо в густые сиреневые тона. Владимир Петрович сидел в своем потёртом кресле, ощущая на себе тяжесть трёх расположившихся кошек. Они мурлыкали, в такт его дыханию, создавая уютную вибрацию. Он размышлял о великом, но мысли его, как водится, сползали к земному. Завтра в «ГосМаркете» начиналась заветная акция на пельмени. Мысленным взором он уже прикидывал, сколько упаковок влезет в его верную сумку-тележку — ту, что с покряхтывающими колёсиками и выдвигающейся ручкой, точь-в-точь как у чемодана. Отголоски мыслей о высшей миссии — избавлять мир от нечисти — конечно, мелькали где-то на задворках сознания. Но они быстро и безропотно уступали место более насущному: а хватит ли скидочной карты на двойную скидку?

За окном, раздвигая облака, вставала полная луна. Её холодный, но в то же время мягкий свет заливал комнату, ложась призрачными прямоугольниками на потертый паркет и высвечивая медленно плывшие в воздухе пылинки. И вдруг Владимир, оторвавшись от подсчетов, заметил: с пуделем что-то не так.

Пёс метался по полу, словно гонимый невидимым бичом. То глухо рычал, заглядывая под диван, то поджимал хвост и прижимался к полу, то начинал жалобно скулить, будто его изнутри кто-то рвал на части. Шерсть на его загривке стояла дыбом.

— Что с тобой, дружок? — спросил Владимир, с трудом поднимаясь из кресла и наклоняясь к животному.

Пудель не ответил. Вместо этого он начал меняться.

Владимир замер, наблюдая за невозможным. Шерсть на спине пса начала таять, как снег под горячей струёй, обнажая бледную кожу. Лапы неестественно вытянулись, суставы хрустнули — тихо, но настолько отчётливо, что этот звук отозвался в костях у самого Владимира. Прошла минута, может, две, и на полу, на том самом месте, где только что был пудель, лежал, а потом неуверенно поднялся, голый, тощий парень с большими ушами и растерянным, полным ужаса взглядом.

— Что за чёрт?! — непроизвольно отшатнулся Владимир, ударившись пяткой о ножку кресла.

— Я… я пудель, — прошептал парень, судорожно пытаясь прикрыться руками. — Меня зовут Артём. Меня укусил Козлов… и теперь я… оборотень. Только наоборот. В полнолуние я превращаюсь в человека.

— Наоборот? — переспросил Владимир, медленно соображая. Мозг отказывался воспринимать зрелище. — Ну, это новость.

— Мне стыдно быть голым! — почти закричал Артём, и голос его сорвался на высокой ноте. — И я не знаю, как это контролировать!

Владимир тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение, и, отдышавшись, побрёл к шкафу. Порывшись на нижней полке, он вытащил старый растянутый свитер с дырой под мышкой и джинсы, которые давно пора было выбросить, но рука не поднималась.

— Надевай. И успокойся. Ты теперь не пёс, а человек. Хоть и странный.

Артём, дрожащими руками, быстро натянул одежду, но тревога в его глазах не прошла, а лишь сменилась новой паникой.

— Я голоден, — сказал он с мольбой в глазах, и в его голосе звучал тот самый щенячий надрыв.

— Ну так ешь, — махнул рукой Владимир, указывая на стоящие в коридоре миски с собачьим кормом. — Вон сколько насыпано.

— Но я теперь человек! Мне нужна человеческая еда!

Владимир закатил глаза к потолку, мысленно прощаясь с частью своих запасов, но, ворча что-то под нос, всё же поплёлся на кухню варить пельмени. Артём съел первую порцию за три минуты, почти не пережёвывая. Потом попросил ещё. И ещё. И ещё. Вскоре на кухне не осталось ни крошки, а морозилка опустела.

— Ты же дрищ! — не выдержал Владимир, глядя на опустошённые пачки. — Как ты можешь столько жрать? Ты меня разоришь! Становись обратно псом!

— Я не могу! — заплакал Артём, и слёзы крупными каплями катились по его щекам. — Я не знаю как!

Владимир помолчал, глядя на рыдающего оборотня-неудачника. Потом в его голове щёлкнуло: остаётся только один человек, который может объяснить этот бардак — Козлов. Не говоря ни слова, он схватил Артёма за руку и потащил к выходу, к дому своего друга.

По пути, в узком переулке между панельными домами, на них напал вампир. Тот выскочил из тени подворотни, оскалив бледные клыки, — но Владимир, старый охотник, был всегда наготове. Его посеребрённый меч, всегда припасённый под плащом, сверкнул в лунном свете короткой дугой, и нечисть с тихим шипением рассыпалась в прах.

Артём же от неожиданности завизжал, как напуганная девчонка, и бросился прятаться за мусорный ящик, закрывая голову руками.

— Оборотни не могут быть такими трусами! — рявкнул Владимир, с отвращением вытаскивая его за шиворот. — Ты позоришь всех оборотней!

— Но я же оборотень наоборот! — оправдывался Артём, всхлипывая и вытирая лицо рукавом старого свитера. — И я хочу обратно к хозяйке!

Владимир лишь фыркнул, но продолжил путь, крепко держа Артёма за локоть.

Когда они ворвались в дом Козлова, тот сидел в пушистых тапках и смотрел сериал, лениво пощёлкивая семечки.

— Ты что, совсем с ума сошёл? — закричал Владимир, не дав другу опомниться. — Ты укусил пуделя, и теперь он оборотень! Наоборот! И он жрёт, как не в себя! Я больше не доверю тебе ни одного животного!

Козлов развёл руками, смущённо глядя на трясущегося Артёма:

— Мы просто играли! Я не рассчитал силу! Не знал, что он станет таким!

Владимир посмотрел на Артёма — тот стоял в углу, прижавшись к стене, дрожа и вытирая слёзы кулаком.

— Ладно, — сказал он, выдыхая. — Пока будем разбираться, пусть живёт у тебя. Он меня разорит за неделю.

Услышав это, Артём зарыдал ещё громче.

— Пожалуйста, отведите меня к хозяйке… Я не хочу быть оборотнем!

Козлов и Владимир переглянулись. Очевидно, у них появилась новая, совершенно идиотская проблема.

***

На следующий день резко зазвенел телефон — старый стационарный аппарат, без всяких там «смартов». Владимир не доверял беспроводным штукам и часто ворчал: «Если нет провода — значит, чёрт помогает».

— Алло? — буркнул он, снимая трубку.

— Володь, это я, Димка. Артём пропал.

— Какой Артём?

— Ну, твой пудель! Тот самый, что оборотень наоборот!

— Как это случилось? Ты, поди, сожрал его и теперь придумываешь!

— Нет! Дверь открыта, его нет. И ещё… — Козлов замялся. — На полу валяется твоя одежда, а моя парадная форма исчезла. И записка: «Простите, но я не могу больше быть оборотнем. Я хочу вернуться к своей хозяйке».

Владимир нахмурился, проводя пальцами по бороде. Артём не умел читать. Откуда тогда записка?

— Приезжай за мной, — отрывисто сказал он. — У меня нет денег на такси.

***

Козлов подкатил на своём огромном внедорожнике — таком массивном, что в нём, казалось, можно было спокойно жить небольшой семьёй.

— Зачем тебе такая махина? — спросил Владимир, с трудом забираясь в высокий салон.

— Для комфорта.

— Тогда зачем дом? Жил бы тут.

— А ванна где? Я что, должен вонять?

— Логично, — буркнул Владимир, но в его голосе звучала приглушённая усмешка.

Они доехали до дома Козлова, зашли и осмотрели его. Дверь была не взломана, а открыта изнутри. Артём ушёл сам. Взял начищенную парадную форму Козлова. Оставил записку, которую, по логике вещей, не мог написать.

— Он хочет к хозяйке, — заключил Владимир, потирая переносицу. — Я знаю, где она живёт. Я его у неё… э-э-э… «спас».

— Ты что, украл его? — уставился на него Козлов.

— Не украл! Спас! Она его плохо кормила. Или мне так показалось.

Город за окном машины спал. Большинство людей в центре города предпочитало жить под землёй — метро, магазины, жилые комплексы всё чаще соединяли подземные переходы. На улице было пустынно и тихо. Только редкие фонари отбрасывали длинные тени, да деревья изредка шелестели пожухлыми листьями.

— А что, если это ловушка? — задумчиво произнёс Владимир, вглядываясь в пробегающие за окном тёмные подъезды. — Сначала пропали девочки, теперь Артём…

— Не думаю, — сказал Козлов, крутя руль. — Но… в последнее время в городе слишком тихо. Даже для нечисти.

Владимир почувствовал холодок, пробежавший по спине. Тишина перед бурей — всегда плохой знак.

Они подъехали как раз вовремя.

У подъезда, освещённая фонарём, стояла девушка. К ней из темноты кинулся парень в милицейской форме, неуклюже упал на колени и обхватил её за ноги:

— Хозяйка! Я так скучал! Возьми меня на руки!

Девушка замерла в абсолютном ужасе, не в силах пошевелиться. Владимир и Козлов мгновенно выскочили из машины, подхватили Артёма под мышки, оттащили от девушки и почти запихнули обратно в салон.

— Извините, — сказал Владимир, поворачиваясь к бледной девушке. — Это сумасшедший. Сбежал из психушки. Не опасен.

Девушка молча кивнула, но её взгляд скользнул по Артёму с нескрываемой тревогой — и смутным узнаванием.

В машине Артём бился в истерике, уткнувшись лицом в сиденье:

— Я не могу без неё! Она всё для меня!

— Ты теперь человек, — терпеливо, сквозь зубы, сказал Владимир. — Она тебя не узнает. Но мы что-нибудь придумаем.

Потом он спросил, повернувшись к нему:

— Зачем ты надел форму Козлова? И как научился писать? Ты же оставил записку.

Артём удивлённо поднял заплаканное лицо:

— Я не умею читать! И записку не писал. А форму надел… потому что твоя одежда — в ней ты меня у хозяйки украл. Я не мог надеть её снова.

Владимир задумался, и в глазах его появилась тревога. Если Артём не писал записку… то кто?

Артём, утирая слёзы, тихо попросил:

— Отпустите меня на минуту. Хочу попрощаться. По-человечески.

Владимир, после секундного раздумья, кивнул:

— Но без объятий за ноги.

Артём вышел, подошёл к девушке, которая всё ещё стояла в растерянности, и протянул ей сорванный с клумбы цветок:

— Это вам. Простите, если напугал. Я вас перепутал с одной знакомой.

Девушка неуверенно улыбнулась, принимая цветок.

— Ничего страшного. Меня зовут Глаша. Не хотите кофе?

Артём оглянулся на машину. Владимир, сидя на пассажирском сиденье, махнул рукой: «Недолго».

Час спустя Артём вышел на балкон третьего этажа в одних трусах и, свесившись через перила, крикнул вниз:

— Всё! Езжайте домой! Я остаюсь тут!

Козлов, стоявший у машины, только хмыкнул:

— Ну и дела.

Владимир, уже сидевший в салоне, только вздохнул, глядя в темноту:

— Ладно, пусть остаётся. Но завтра мы вернёмся. Надо разобраться, как вернуть ему собачий вид… и кто, чёрт возьми, оставил ту записку.

Он захлопнул дверцу. Козлов завёл двигатель. Город вокруг молчал, затянутый ночной дымкой. И это молчание было громче любого крика.

Глава 10

Макаронник зовёт

Ночь была густой и непроглядной, как смола. За окном не шевелился ни один лист, не пел сверчок — казалось, будто сам город затаил дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. Воздух в спальне стоял неподвижный, плотный, пахнущий пылью и одиночеством, точно в заброшенном подвале. И вдруг, разрезая эту гнетущую тишину, раздался резкий, почти болезненный звонок стационарного телефона на тумбочке.

Владимир Петрович вздрогнул, выброшенный из объятий тяжелого сна. Он с трудом приоткрыл глаза, залепленные слипшимися веками, и потянулся к аппарату через ощутимую физически пелену дремоты. Его пальцы медленно нащупали холодную пластиковую трубку, сняли ее и прижали к уху. Голос на другом конце был прерывистым, дрожащим, будто говорящая боялась, что ее услышат не только он.

— Помогите! Она пропала! Она отошла от костра ненадолго по своим девичьим делам… и исчезла.

Он сидел молча несколько секунд, все еще ощущая сладкую тяжесть сна, притягивающую его обратно к подушке. Потом, с тихим стоном, медленно приподнялся и сел на краю кровати, потер глаза сжатыми кулаками, пытаясь прогнать остатки видений. В голове стоял туман, но голос в трубке звучал слишком отчаянно, чтобы его игнорировать.

— Кто она? Кто вы? Кто пропал? — спросил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и несвежо.

— Мы четыре сестры. Мы ведьмы. В этом городе нас всего четверо… и наша младшая сестра пропала.

Владимир Петрович медленно перевел взгляд на окно, за которым царила кромешная тьма. За стеклом мелькнула тень — может, кошка перепрыгнула с забора, а может, и что похуже. Он не стал уточнять.

— Откуда вы взяли мой номер? И при чём тут я? Почему вы вообще мне звоните?

— Вы ночной охотник. За последние несколько месяцев о вас знают все в этом городе и не только. Уже по всей стране слух идёт о вашей силе. Ещё никто из смертных не был так близок к нам, к бессмертным, и уж точно не уничтожал нас пачками, как это делаете вы. Вы наверняка уже заметили, что город опустел. Все иные пытаются бежать подальше от вас, боясь за свою жизнь.

Он глубоко вздохнул, и воздух с шипом вышел из его легких. Да, город стал тише. Даже ворон меньше стало. Но он не трогал тех, кто не вредил людям.

— Но я уничтожаю только злую нечисть. Добрые пусть живут, они не приносят никому зла. Им нечего бояться.

— Мы с сестрами тоже добрые. Мы варим супы только из плохих мужиков, кто изменяет своим жёнам, а хороших не трогаем.

Владимир Петрович почувствовал, как уголки его губ непроизвольно дрогнули. «Хорошо, что я не женат», — промелькнула у него в голове ироничная мысль. «А то эта статистика измен точно не оставляет ведьм голодными.»

— Хорошо. От меня-то что требуется?

— Мы знаем, что у вас тоже пропали женщины. Мы думаем, это как-то связано.

Он помолчал ещё немного, уставившись в темноту комнаты. Где-то в углу зашуршала кошка. Или, может, это был ветер, забившийся в щели старого дома.

— Ладно. Утром рано собираемся у меня. Ровно в восемь. И не опаздывайте.

Трубка легла на рычажок с тихим, но оглушительным в тишине щелчком. Но Владимир Петрович не стал возвращаться под одеяло. Вместо этого он снова поднял телефон, привычными движениями набрал номер и прижал трубку к уху, слушая длинные гудки.

— Привет, — сказал он, когда на другом конце ответил Козлов. — Давай соберём утром всех у меня, кто может хоть чем-то помочь в поиске наших женщин. Тут ещё одна пропала.

И он неспешно, вдаваясь в детали, рассказал Козлову о своем ночном разговоре с ведьмой.

***

Утро пришло неохотно, серое и влажное, с запахом кошачьей шерсти. В гостиной Владимира Петровича, за большим круглым столом, окруженные кошками (их уже было одиннадцать — после исчезновения Лидии он так и не смог отказать себе в слабости подобрать очередную бездомную зверюшку), собрались те, кого он счёл нужным позвать.

Владимир Петрович сидел во главе стола, отпивая из кружки остывший чай. Рядом расположился Козлов, затем Артём, три ведьмы (две пухлые средние сестры-двойняшки и одна худощавая старшая сестра лет шестидесяти — та самая, что звонила ночью) и дедушка леший по имени Фидан. Это было странное имя для лешего, но как-то давно, ещё в советское время, до рождения Фидана, к ним на болото приехали геологи. Родители Фидана мирились с таким соседством и терпеливо ждали, когда шумные гости закончат свои дела и покинут их. Но через некоторое время геологи обнаружили огромные залежи очень дорогого камня под болотом — фиданита. Они начали шумно отмечать находку, нажрались как свиньи и стали устраивать беспорядок. Тут уж родители Фидана не выдержали и утопили всех геологов. Карьер им тут был не нужен. А вскоре родился и он — Фиданчик, названный в честь этого «доброго» камня.

— Ну что ж, — начал Владимир Петрович, оглядывая собравшихся тяжелым взглядом, — я собрал вас тут не просто так. По пустякам бы я не стал прогуливать работу, тем более сегодня, когда в магазин должны завести крупную партию куриных яиц. А вы бы только знали, какой процент там некондиции, боя… А мне кошек кормить надо. — Он сделал паузу, дав своим словам осесть в сознании присутствующих. Кошки мурлыкали у его ног, будто надеясь на подачку. — Кстати, перед тем как начнём, всем сдать по тысяче рублей на корм. А то вон гладите их все, а обжирают они только меня.

Он помолчал, давая словам осесть. Затем продолжил, уже без тени иронии:

— Давайте думать, куда могли пропасть женщины.

Первым вскочил леший, с грохотом отодвинув свой стул:

— Их в сексуальное рабство своровали! — Он уставился на ведьм и медленно, смачно облизал языком свою правую бровь.

— Не похоже, — отрезал Владимир Петрович, даже не глядя на него. — Русалка и хомяк им зачем? Да и ведьма есть ведьма. Кто на неё позарится?

— Позвольте возразить, — вежливо, но твердо вмешалась старшая ведьма. — Наша сестра такая же красивая, как мы. Мы все одной крови.

— Вот именно, — буркнул Владимир Петрович. — Значит, эта версия отпадает.

— А может, их Змей Горыныч украл? Как в книжках. Он же воровал девиц, — выдал свою версию Козлов, почесывая затылок.

— Эх, Димка, Димка, — покачал головой Владимир Петрович. — Тебе уже не первый десяток идёт, а ты всё в сказки веришь. Какой Змей Горыныч? Такого не бывает. Слава богу, в реальном мире живём.

Тут снова соскочил леший, размахивая руками:

— Может, они просто вместе собрались и сами пошли мужиков воровать для сексуального рабства? — Леший снова уставился на ведьм и с тем же странным усердием облизал уже свою левую бровь.

Владимир Петрович с нескрываемым недоумением посмотрел на лешего:

— С тобой всё в порядке? Ты как себя чувствуешь?

— А что не так? — искренне удивился леший.

— Задаёшь странные вопросы. Мы же уже решили, что тут ничего с сексом не связано, а ты опять...

— Ну да, бывает у меня такое. Друзья говорят, что я бываю нелогичен. А это абсолютно не так, хотя и полная правда.

В этот момент робко поднял руку Артём.

— Говори, — разрешил Владимир Петрович.

— Мне это... домой надо. Глаша сказала ненадолго. И это... ещё не надо меня обратно псом делать, пожалуйста. И вообще, чё вы меня позвали? Я ничем вам не помогу. Я ничего не знаю и вообще мне жутко и страшно. Я хочу домой к Глаше.

— Каблук, — фыркнул Владимир Петрович. — А ты что думаешь? — спросил он у Козлова.

— Я пока анализирую, — ответил тот, потирая переносицу. — Может, записка из моей квартиры чем-то поможет. — Он аккуратно положил на стол помятый листок.

— Постойте! — сорвалась с места старшая ведьма, вскакивая так резко, что её стул закачался. — Мы нашли точно такую же на месте пропажи нашей младшей сестры. — Она дрожащей рукой положила на стол второй, такой же листок. Текст и почерк были идентичны первому. Только на нем было написано одно слово: «Макаронник».

— Так-так, что бы это могло означать? — задумчиво протянул Козлов.

— Это имя одного супербессмертного, — ответил Владимир Петрович. Он подошел к заставленным книгами полкам, нашел нужный том, сдул пыль с обложки и открыл на нужной странице. — Слушайте, — сказал он и начал читать вслух ровным, монотонным голосом. В истории рассказывалось, что давным-давно, много тысяч лет назад, жил на земле добрый волшебник. Но однажды он решил пошутить и сказал всем, что теперь он будет злым волшебником. Иные не поняли его шутки, объединили свои силы — все, все, все: и вампиры, и оборотни, и зомби с ведьмами — и напали на доброго волшебника, пока тот спал. Одновременные укусы вампиров и оборотней, а также убийственная магия других волшебников должны были убить его, но сделали наоборот — сильнее. И тогда он и правда стал злым и уничтожил всех, напавших на него. С тех пор он мстит всем иным в мире и пытается уничтожить их.

Владимир Петрович захлопнул книгу с глухим стуком. В комнате повисла звенящая тишина — даже кошки перестали мурлыкать.

— Простите, а почему Макаронник? — робко спросил Артём.

— Тут об этом не написано, — ответил Владимир Петрович. — Может, макароны сильно любит.

— Так, — взял слово Козлов, опершись ладонями о стол. — Что мы имеем? Во-первых, записки, которые взялись непонятно откуда. Первая нам помогла найти Артёма, вторая дала нам наводку на Макаронника. Нам явно кто-то помогает, но по каким-то причинам сам скрывается. Допустим, этот таинственный помощник прав, и наши девушки сейчас у Макаронника. Тогда есть вопрос: как нам его найти?

Тут Владимир Петрович снова открыл книгу:

— Ну вот же, тут всё написано, где его искать. Читать просто надо внимательно.

И все присутствующие уставились на то место, куда его указательный палец лег на пожелтевшую страницу.

***

Собрание закончилось. Люди потянулись к выходу, неспешно обмениваясь короткими фразами и кивками. Утро было ранним — ещё свежим, с росой на тротуарах и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев. Пение птиц переплеталось с далёким гулом пробуждающегося города: где-то гудел автобус, хлопали двери, звенел велосипедный звонок. Всё казалось обыденным, почти мирным.

Но вдруг — наступила тишина.

Не просто затихли птицы. Не просто умолк город. Всё будто затаилось. Даже ветер перестал шелестеть листвой. Солнце померкло, небо мгновенно затянули тяжёлые, чёрные тучи, будто кто-то накинул на мир плотный саван. Воздух стал густым, липким, пропитанным чем-то древним и зловещим.

Ведьмы, стоявшие у края тротуара, не сказали ни слова. Молча, почти синхронно, они запустили руки под плащи и вытащили оттуда метлы — не простые, а светящиеся, будто наполненные внутренним пламенем. Без единого звука они взмыли в небо и, оставив за собой лишь мерцающий след, растворились в мрачной дымке.

Артём почувствовал это первым. Где-то глубоко внутри, в животе, что-то щёлкнуло — как будто проснулся зверь, которого он даже не знал в себе. Его тело сжалось, кости хрустнули, шерсть взъерошилась. В мгновение ока он превратился в маленького, дрожащего пуделя и, визжа от страха, юркнул в тёмный лестничный пролёт, прижавшись к холодной бетонной стене.

Рядом, у подъезда, Леший — старичок в рваном тулупе и с клюкой из корявого сучка — судорожно оглянулся. Его глаза, обычно спокойные и мудрые, теперь метались в панике.

— Ой, беда, беда! — прошептал он, и его голос дрожал, как сухой лист на ветру. — Нет тут моей силы… Мне бы на моё болото, к корням, к тине… — Он сделал шаг, потом ещё один, закружился на месте, будто пытаясь ухватиться за ускользающую магию. И вдруг — хлоп! — превратился в старый, трухлявый пень, покрытый мхом и лишайником.

Владимир и Козлов переглянулись. Взгляды их были твёрдыми, но в глазах мелькнуло напряжение — они чувствовали: что-то неправильно.

— Ты понимаешь, что происходит? — спросил Козлов, медленно опуская руку к поясу, где под курткой скрывалось что-то тяжёлое и острое.

— Не совсем, — ответил Петрович, не отводя взгляда от улицы. Его пальцы слегка сжались в кулаки. — Но догадываюсь… что к нам гости.

Из-за поворота, будто вырвавшись из самой тьмы, надвигался туман. Не обычный утренний — густой, чёрный, живой. Он катился по асфальту с невероятной скоростью, пожирая свет, звуки, воздух. Остановился всего в нескольких метрах от них, будто вежливо выжидая.

Из его сердца, медленно и плавно, как из воды, выплыла фигура. Высокая, в длинном плаще, с лицом, скрытым тенью капюшона. Но голос прозвучал чётко, холодно, с ледяным эхом:

— Здравствуй, охотник. — Он сделал паузу, будто наслаждаясь моментом. — Я слышал, ты ищешь меня.

Петрович не дрогнул. Наоборот — уголки его губ чуть приподнялись.

— Привет, привет. — Он скрестил руки на груди, будто встречает старого знакомого в баре. — Я так полагаю, ты и есть тот самый Макаронник?

Фигура в тумане слегка напряглась. Плечи поднялись, голос стал чуть выше, почти обиженным:

— Никогда не любил эту кличку. Называй меня просто Марио Вильетти.

Петрович мысленно фыркнул: «Теперь понятно, почему Макаронник». Вслух же спросил, уже строже:

— Что тебе надо?

— Что мне надо? — голос звучал почти лениво, с лёгким недоумением. — Это вы меня ищете. Что вам надо?

— Ты украл наших женщин.

— И хомяка, — добавил Козлов, не отводя взгляда от фигуры. Его пальцы уже касались рукояти ножа.

— Да, — подтвердил Владимир. — Наших женщин и хомяка. Верни их по-хорошему.

Из тумана раздался злобный, хриплый смех — такой, будто его выдавливали из ржавого колодца.

— Ха-ха-ха! — Он шагнул вперёд, туман сгустился вокруг его ног. — Вам никогда не удастся спасти их. Теперь это мои женщины, и я вправе делать с ними всё, что захочу…

Но вдруг он замер. Голова наклонилась набок.

— Постойте… кого? Хомяка? — В голосе прозвучала искренняя растерянность. — Я никаких хомяков не крал.

— А где он тогда? — выкрикнул Козлов, шагнув вперёд.

— Да на что мне ваши хомяки?! — возмутился голос, почти детски. — Даю честное колдовское слово: это не я.

Петрович усмехнулся, прищурившись:

— А чё ты тогда оправдываешься, а? Значит, виноват.

— Да идите вы к чёрту со своим хомяком! — взвизгнул голос, уже теряя самообладание. — Не брал я его, и всё! Так, на чём я остановился? Ах да… — И снова — зловеще, с нарастающей яростью: — Вы никогда не увидите своих женщин. Теперь они мои, и я вправе делать с ними всё, что захочу! Ха-ха-ха!

Фигура растворилась в тумане.

И тут же из серой пелены вырвалась нечисть.

Скелеты — ржавые, с обломанными мечами и щитами, покрытыми плесенью. Зомби — с ломами в руках, некоторые — с включёнными бензопилами, чьё рычание сливалось с воем ветра. Они шли медленно, но неумолимо, как прилив тьмы.

Козлов не стал ждать. Его тело вздулось, кости хрустнули, шерсть взметнулась — и перед толпой уже стоял огромный, клыкастый волк с горящими янтарными глазами. Без промедления он прыгнул в самую гущу, разрывая ряды нечисти первым же прыжком.

Владимир Петрович тем временем спокойно достал из-за спины самурайский меч. Лезвие блеснуло даже в этой мгле — будто впитало в себя остатки света. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его походка была медленной, почти театральной — будто он не спешил, будто знал: враги сами придут к нему. Или, может, он просто ждал, пока их станет достаточно, чтобы бой стоил усилий.

Козлов, превратившийся в матёрого волка, врезался в первый ряд скелетов. Его мощные лапы с лёгкостью разбрасывали кости в стороны, будто те были сухими ветками. Клыки впивались в шеи зомби, разрывая плоть и сухожилия с хрустом. Он двигался с невероятной скоростью, используя технику «волчьего клыка»: каждый прыжок, каждый поворот — точен, как выстрел. Зомби с бензопилами попытались окружить его, но волк, извившись в воздухе, ушёл от лезвий и, приземлившись, сбил одного ударом лапы, а второго — в прыжке, вцепившись в горло.

Петрович, напротив, действовал медленно, но методично. Его меч сверкал в тусклом свете, рассекая воздух с лёгкостью, будто это был не металл, а луч света. Он использовал технику «искусства одного удара»: каждый взмах — смертелен. Скелеты, осмелившиеся приблизиться, разлетались на куски после первого же касания клинка. Охотник двигался, как танцор на сцене — плавно, без лишних движений. Когда зомби с ломами бросились на него, он едва заметно отклонил меч — и ломы отскочили, будто ударились о стальную стену. Следующим движением — головы упали на асфальт.

Леший, всё ещё был в виде пня. Но вдруг один из зомби, заметив «дерево», подошёл ближе, потянулся к нему грязными пальцами. Пень вздрогнул, и — хлоп! — снова стал старичком. С диким криком он взмахнул посохом и ударил зомби по лбу. Тот упал, но тут же поднялся, не обращая внимания на трещину во лбу. Леший, поняв, что здесь его магия — как вода в пустыне, снова схлопнулся в пень, оставив зомби в растерянности.

Артём, всё ещё пудель, дрожал в углу лестничного пролёта. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Но вдруг — шаги. Один из зомби, отставший от толпы, заметил его. Медленно, с глухим стоном, потащился к дрожащему комку шерсти.

Инстинкт взял верх. Артём прыгнул вперёд, вцепился зубами в голень зомби и не отпускал, хоть тот и начал бить его по голове. Зомби зарычал, пытаясь стряхнуть «собаку».

В этот момент Козлов, заметив происходящее, развернулся на месте, прыгнул через два скелета и одним ударом лапы разорвал зомби пополам. Он опустил морду к Артёму, фыркнул — почти по-собачьи — и хрипло, но одобрительно прорычал:

— Молодец, пёс! Ты справился!

***

Последний скелет рассыпался в прах. Последний зомби упал, и его тело начало тлеть. Туман рассосался, как дым над костром. Тучи разошлись, и солнце снова залило улицу тёплым светом. Останки поверженных врагов превратились в пепел и растворились в воздухе, будто их и не было.

— Ты как? — спросил Петрович, вкладывая меч в ножны за спиной. Его рубашка была порвана в нескольких местах, но сам он выглядел так, будто только что вышел из душа.

— Норм, — отряхнулся Козлов, возвращая человеческий облик и поправляя куртку. — А ты?

— Утренняя разминка, — пожал плечами Владимир. — Можно теперь зарядку не делать.

Леший, снова приняв человеческий облик, потёр руки и довольно ухмыльнулся:

— Ух, как мы их размотали-то, ребятишки! Будут теперь знать. Надолго они нас запомнят.

Петрович и Козлов переглянулись. В их взглядах читалась ухмылка. Они промолчали.

Из-под лестницы выполз пудель. Дрожа всем телом, он сжался в комок, а потом — вспышка света — обернулся Артёмом. Парень стоял абсолютно голый, его одежда валялась рядом, измятая и порванная.

— Ну вот, ты и научился самостоятельно перевоплощаться, — сказал Козлов, подбирая его куртку и накидывая на плечи. — Скоро научишься делать это с одеждой. Это ничего, всегда с нами так. Я свою первые разы вообще в хлам разрывал, а тебе повезло — пуделем выскочил, и всё.

Артём опустил голову. Голос дрожал, глаза блестели:

— Я домой хочу… к Глаше.

— Ну, поехали, отвезу, — мягко ответил Козлов. Он оглянулся на Петровича и лешего. — Фиданчик, тебя тоже подкинуть? Вован, тебе куда-нибудь надо?

— Нет, спасибо, я прогуляюсь, — сказал Владимир, глядя вдаль, где улица снова стала обычной. — Мне надо подумать.

— Будешь решать, как одолеть Макаронника?

— Нет, — вздохнул Петрович, поправляя воротник рубашки. — Пока есть проблема поважнее: как на работе отмазаться за прогул.

Глава 11

Бар "Большие сиськи"

День прошёл на удивление спокойно. В магазине Владимир написал объяснительную, что отсутствовал на работе по причине того, что, выйдя из дома, он поскользнулся и упал в лужу. Да, было жаркий день, но лужу оставила поливальная машина, которая сломалась как раз возле его подъезда. Он вернулся домой, чтобы переодеться, и застрял в лифте. К тому времени, как лифт заработал, было уже 10 часов дня. Он всё же хотел идти на работу, но одна пожилая бабушка попросила перевести её через дорогу. На полпути ей стало плохо. Он вызвал скорую и пришлось ехать с ней в сопровождении. Затем из больницы он не мог вызвать такси — все были заняты, а жетоны на метро он забыл дома. Поэтому он пошёл пешком, и к тому времени, как он пришёл, магазин уже был закрыт. Был поздний вечер, и ему пришлось идти домой пешком.

Вроде поверили.

Владимир только перевел дух, устроившись в своем потертом кресле, как зазвонил телефон. Он с некоторой неохотой потянулся к аппарату.

— Алло, Вован? — раздался знакомый голос в трубке. Это был Козлов. — У тебя же завтра выходной. Может, сходим посидим где-нибудь, бухнём, как в старые добрые времена?

Владимир задумался, медленно проводя пальцами по ручке кресла. С чего бы это? Что-то тут не так. Козлову явно от него что-то надо. Он почувствовал легкое напряжение в плечах.

— Хорошо, я согласен. Где? — наконец ответил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало подозрение.

— Да есть тут одно местечко. Я заеду за тобой.

— Корм для кошек привези. Меня премии лишили.

— Хорошо.

Вскоре у подъезда стоял огромный внедорожник. Когда Владимир вышел, он увидел, что Козлов сидит за рулем и чем-то озадаченно хмурится, постукивая пальцами по рулю.

— Давай, рассказывай, чё у тебя случилось, — велел Петрович, усаживаясь на пассажирское сиденье и пристегивая ремень.

— Поехали, сначала выпьем, — уклонился от ответа Козлов, включая передачу.

На улице темнело, но город был ярко освещён фонарями. Они двигались на север, туда, где был старый заброшенный участок города. Владимир смотрел в окно, отмечая, как постепенно освещение пропадало с улиц, а зелёные сады становились всё реже и реже, уступая место мрачным промышленным зданиям.

— Ты куда меня привёз? — спросил Петрович, когда машина замедлила ход.

— Да тут бар есть один, отличный. Чисто для наших. Ну, ты понял, что я имею в виду. Я тут часто бываю.

Бар был ничем не примечательный. Обычная избушка размером 6 на 8 метров, больше напоминала деревенскую баню. Вот только вывеска вызывающе моргала тусклым светом: "Бар Большие сиськи".

— Что это за название такое дурацкое? — спросил Владимир Петрович, скептически оглядывая строение.

— Не обращай внимание. Это для конспирации, чтоб смертных отпугивать.

У входа стоял огромный верзила, метра под два высотой, с мускулами, которые нелепо подчёркивал строгий костюм. Он перекрыл собой вход, скрестив на груди мощные руки.

— Смертным нельзя, — буркнул он басом, смотря на Владимира.

— Он со мной, — возразил Козлов, делая шаг вперед.

— Правила есть правила. Его не пущу.

— Ты чё, офигел? — разозлился Козлов. — Да меня тут все знают. Я тебе такие проблемы устрою! Ну-ка, вызывай главного.

Верзила недобро посмотрел на Козлова, медленно достал свою рацию и произнёс:

— Босс, тут какой-то непонятный козёл-оборотень зайти хочет и с ним этот... — Верзила замялся, снова оглядев Владимира. — Ночной охотник. Что мне делать?

Раздался голос из рации:

— Так, не психуй. Попроси охотника, вежливо только, сдать оружие и пусть заходит. А оборотня выпни, если будет выделываться.

— Вы слышали? Оружие мне сдайте. Быстро. — Немного подумав, добавил: — Пожалуйста.

Петрович медленно достал из-за спины свой меч и протянул его верзиле. Козлов пофыркал, но пистолет тоже достал и сунул его небрежно охраннику. Владимир с интересом наблюдал, как всё их оружие уместилось у того в одной руке.

— Я же сказал, что я тут не последний человек, — ехидно кинул Козлов верзиле и уверенно зашёл внутрь. За ним спокойно проследовал и Владимир Петрович.

— Ух, уж мне эти медведи, тупые, как барабаны, — идя по коридору и полуобернувшись к Владимиру, сказал Козлов.

— Причём тут барабаны? — подумал Петрович, но вслух ничего не сказал.

Они подошли к двустворчатым дверям. Владимир с удивлением размышлял о несоответствии размеров: "Какие огромные двери, какой длинный коридор для этой избушки". Но это было ещё не всё. Когда дверь распахнулась, на них хлынул поток света от разных световых приборов, таких, какие бывают на дискотеках. Тихий до этого коридор разорвало разными звуками: голоса, смех, музыка. Зал был просто внушительных размеров. "Как это возможно?" — удивился про себя Владимир Петрович. А Козлов был спокоен, будто эта картина действительно была ему привычна.

— Пошли к барной стойке, она вон там, — прижавшись ближе к другу и пытаясь перебить громкую музыку, кричал Козлов.

Они двинулись вперёд. И тут произошло нечто странное: шум, гам, разговоры и смех резко прекратились. Осталась играть только музыка. Люди, танцующие до этого, словно замерли и стали расступаться, создавая проход для Владимира и Дмитрия. Охотник почувствовал жгучесть внутри груди. Он оглянулся по сторонам и заметил, что абсолютно все пристально смотрят только на него. Кто-то скалится, другие фыркают, а кто-то и в ступоре от страха не может оторвать взгляд.

— Димка, стой! Тут же полно вампиров! — Владимир потянул руку за пазуху, где было припрятано парочка колышков.

— Не надо, стой! — подскочил к нему Козлов, хватая его за руку. — Это нейтральная территория, здесь нельзя! Пошли, нам надо поговорить.

Они подошли к барной стойке. Народ потихоньку зашевелился и занялся своими делами, будто бы ничего и не произошло, хотя украдливые взгляды скользили в их сторону.

Бармен был улыбчивый и приветливый, высокий молодой человек с каким-то странным оскалом. Петрович даже подумал, что увидел мелькнувший змеиный язык, когда тот повернулся к ним. Бармен вёл дружелюбные беседы с посетителями, но Владимир заметил, как тот с осторожностью озирается на него.

— Бармен, налей нам чего-нибудь покрепче! — крикнул Козлов, усаживаясь на высокий барный стул.

Он посмотрел на друга, сделал большой глоток из только что поставленного перед ним стакана и начал разговор:

— Слушай, Вовчик, помнишь, Лидия родила мне ребёнка.

— Дим, не переживай. Спасём мы и её, и его у Макаронника заберём...

— Он не у него. По всем правилам, я должен был отдать его при рождении в школу для оборотней. Там нас учат, как жить в этом мире, как жить среди смертных. И когда мы всё познаем, нас отпускают в открытый мир, в свободное плавание, так сказать.

Петрович опешил. Его челюсть буквально отвисла от удивления. Он поставил свой недопитый стакан на стойку, чувствуя, как в голове складывается неприятная картина.

— Что ты от меня хочешь? — спросил он медленно, почти беззвучно.

— В общем, он закончил школу, и его выпускают. Но я не могу его взять к себе. У меня работа такая, что я могу сутками не появляться дома. А ты вон, ответственный, за зверюшками ухаживаешь...

Козлов не успел договорить, как Петрович перебил его, жестом показывая на бармена, который явно прислушивался к их разговору:

— Кошки кошками, а младенец мне на что? Что мне с ним делать? Ему сколько, три, четыре месяца?

— Это волчих, а человеческих ему 14 лет. Он быстро растёт. Возьми его к себе на месяцок, а потом, когда он станет совершеннолетним, я пристрою его к себе в ментовку.

Петрович был озадачен, он провел рукой по лицу, чувствуя нарастающую усталость. Он не мог отказать своему лучшему другу, как ни крути. С тяжелым вздохом он кивнул.

— Ладно, договорились. Но только на месяц.

На следующий день Петрович ждал Козлова с сыном на лавочке возле своего подъезда, лениво наблюдая, как воробьи дерутся за крошку хлеба. Когда подъехал внедорожник, он с легким стоном поднялся, чувствуя, как заныли кости, и медленно заковылял в их сторону. Из машины вышли Козлов и парень. На вид ему действительно было лет 14-15, среднего для своего возраста роста, со светлыми волосами и огромными зелёными глазами, которые с любопытством осматривали всё вокруг.

— Вовчик, вы знакомьтесь, а я полетел. У меня ЧП на работе. Я вечером подъеду, — кинул Козлов и, торопясь, сел обратно в машину, которая тут же скрылась из виду, оставив Петровича наедине с незнакомым подростком.

— Как тебя зовут, пацан? — спросил Владимир, засовывая руки в карманы своего поношенного пиджака.

— Вениамин Козлов, — гордо ответил парень, выпрямив спину. — Дед, у тебя пожрать есть? Я жутко голоден. Папаше вообще не до меня.

Петрович опешил от такой наглости. Вот это воспитание.

— Какой я тебе дед? Меня зовут Владимир Петрович. Будем знакомы, — произнес он с подчеркнутой строгостью.

— Да пофиг, хоть Иван-дурак. Я жрать хочу, — буркнул подросток, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну вот, ещё один нахлебник, — подумал, ворча про себя, Петрович. Но делать было нечего. Он вздохнул и кивком пригласил парня пройти в дом.

Вениамин рос разбалованным мальчиком. В школе для оборотней у него, единственного, всё было. Ещё бы! Богатый отец не отказывал сыну ни в чём. Козлов-старший вообще не считал деньги для него — это не было целью, но деньги сами липли к нему, как к магниту. Так же Вениамин был на почётном месте, так как всем нужен был блат в реальном мире, а начальник милиции — это как раз то самое, что нужно. Поэтому все учителя холили и лелеяли Вениамина.

Петрович открыл дверь, пропуская вперёд пацана. И тут же, в мгновение, тот обернулся небольшим волком, зарычал и кинулся в кучу мирно спящих на старой фуфайке кошек. Через мгновение одна из них была уже в зубах у волчонка. Петрович не ожидал этого, но среагировал быстро. Он схватил волчонка за хвост, а другой рукой хлопнул по затылку, задев при этом и ухо. Кошка выпала из пасти оборотня, подскочила, зашипела и отпрыгнула на несколько метров в сторону, где уже стояли, ощетинившись, другие.

— Ты что удумал, падлец эдакий? — проворчал Петрович, всё ещё держа волчонка. — А ну-ка, в угол и не выходить, пока не разрешу! — И швырнул его в направлении угла.

Уже в углу Вениамин перевоплотился обратно в человека. Глаза его светились ненавистью. Одной рукой он держался за ухо, которое заметно покраснело и распухло.

Владимир пошёл к телефону, тяжело ступая по скрипящим половицам.

— Алло, Димка? Бросай свои дела и быстро приезжай сюда. Твой щенок чуть всех кошек у меня не сожрал. Я же тебе говорил, что ненавижу детей. Приезжай и забирай его.

— Ты и кошек ненавидишь. Потерпи немного, я сейчас не могу. Я сейчас ведьмам отзвонюсь, пусть приедут, помогут, — послышался голос с той стороны трубки, а затем короткие сигналы.

— Дядя Вова, можно я выйду из угла? Я больше так не буду. Я есть хочу просто, — тихо произнес Вениамин.

— Выходи, — буркнул Петрович. — Ты что же, гадёныш, кошками питаешься?

— Мы в виде оборотней можем есть любое живое существо, — развёл руками Вениамин.

Владимир задумался, почесывая подбородок.

— А хомяка можете?

— На один зубок, — ухмыльнулся пацан.

— Ах ты, Козлов, ах ты, оборотень, — прошипел себе под нос Петрович, вспоминая, как начальник полиции лихо пытался убедить всех, что исчезновение хомяка связано с исчезновением женщин.

— Что будешь кушать? — спросил Петрович, направляясь к холодильнику.

— Всё буду, — ответил парень. Немного подумав, добавил: — Кроме кошек.

Когда зазвонил дверной звонок, парень сидел за столом и уплетал за обе щёки все продукты, что были у Петровича запасом на неделю. В дверь вошли ведьмы. Увидев мальчика с опухшим красным ухом, они накинулись на Петровича с упрёками:

— Ах ты, такой-сякой! Разве можно так с дитём? Ребёнка надо холить и лелеять!

Хотя ни одна из них на самом деле и не знала, что нужно детям. Старшая, Марья Ивановна, всю жизнь проработала в школе учителем алгебры и геометрии в старших классах. Она считала детей исчадием ада и была очень строгой училкой. Дети подозревали, что она ведьма, даже называли её так за глаза. Средние сёстры, Настя и Диана, всю жизнь проработали поварами в местной заводской столовой, где и находили своих жертв среди гулящих от своих жён мужиков. Нет, ведьмы могли питаться и обычной едой, но чтобы не потерять свои колдовские силы, им иногда нужно было кушать человечинку. Ни одна из них ни разу не была замужем, так как помнили с детства, как их мамка съела за измену их папку. И вот теперь сёстры Богомоловы пытаются учить Петровича, как нужно обращаться с ребёнком!

— Цыц, ведьмы! — гаркнул Петрович, хлопнув ладонью по столу. — Хотите — забирайте его и воспитывайте как надо.

Ведьмы опешили и замолчали, но тут же с новой силой накинулись на Петровича:

— Да как так? Он хоть и ребёнок, но всё равно мужчина. А это не позволительно, чтобы мужчина жил в их доме! — и так далее.

Остатки дня прошли относительно тихо. Петрович, пользуясь своим авторитетом, заставил ведьм сделать генеральную уборку в доме. А те были и не против, лишь бы не платить кошачьи взносы. Когда квартира сияла и благоухала, ведьмы убрались восвояси.

Вечерело. Вениамин, свернувшись клубочком, уснул на полу. Его кожа ощетинилась мелкими волосками, а во сне он посапывал носом.

— Замёрз, — подумал Петрович. Он вышел в коридор, набрал полную охапку мирно спящих кошек, вернулся в комнату и укрыл ими парня. Уже привыкшие к маленькому оборотню кошки были не против, некоторые даже начали мурлыкать.

Снова зазвенел звонок в дверь. Это приехал Козлов-старший.

Глава 12

Вес крови

Тишина в доме была почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным посапыванием свернувшихся клубком животных да тихим храпом мелкого оборотня из соседней комнаты. Изредка её прорезало урчание мотора старого холодильника — он гудел, словно раздраженный шершень, и снова замолкал. Петрович приоткрыл дверь, жестом приглашая войти.

— Заходи, Димка, только тихо. Твой спит, пойдём на кухню поговорим, — произнёс он полушепотом, и его голос прозвучал особенно чётко в этой звенящей тишине.

Дмитрий осторожно переступил порог, стараясь не стучать ботинками по скрипучему полу. На кухне Владимир подошёл к плите, где уже шипел чайник. Резким движением, будто боясь, что ещё секунда — и пронзительный свист разбудит весь дом, он снял его с конфорки. Свист оборвался на полуслове.

— Чай будешь или кофе? — спросил Владимир Петрович, и почему-то голос его прозвучал нарочито грубо, будто он извинялся за что-то.

— Кофе, пожалуйста, — ответил Козлов, опускаясь на стул.

— А нету, — отрезал Петрович, бесстрастно глядя на него. — И не из-за того, что не люблю. Купить его просто не на что. Есть только чай. Будешь?

Дмитрий вздохнул, но кивнул:

—Буду.

— Какой? Заварной или в пакетиках? — продолжил свой странный допрос Владимир.

— Ну, давай заварной, — неуверенно предложил Козлов.

— Я тебе не миллионер, чтобы у меня дома разновидности всяких чаёв были! — прошипел Петрович, пристально глядя на гостя. Его пальцы сжимали край стола. — Только в пакетиках. И самый дешёвый.

Козлов снова вздохнул, смирившись. Петрович тем временем швырнул ему через стол жёлтый пакетик с кривой надписью «Эконом-чай. Аромат берёзовых почек».

— Вовчик, слушай, я как раз вез тебе денег, — заговорил Дмитрий, словно вспомнив о главном. — Это… тип… за содержание сына.

Лицо Владимира мгновенно просветлело, в глазах вспыхнул знакомый ехидный огонёк.

—Ну вот, с этого и надо было начинать! — буркнул он. — А то: «Налей кофе, налей чаю». Барон какой нашёлся.

Начальник милиции засуетился, полез в карман за бумажником. Раскрыв его, он с недоумением уставился на три жалкие сотни, одиноко лежавшие внутри.

—Это… в другом бумажнике оставил, — смущённо пробормотал он. — Сейчас на карту скину.

Он потянулся за телефоном, но Петрович его опередил:

—Вот буржуй, ещё и несколько бумажников имеет, — ухмыльнулся он, разливая мутную жидкость по стаканам.

— Сколько переводить-то? — спросил Козлов, уже тыкая в экран.

— Десять тыщ. Не меньше.

— Окей, сейчас.

— Постой! — властно остановил его Петрович. — Это только на пацана. Добавь там ещё на корм для кошек трешку.

— Да, конечно, — кивнул Дмитрий.

— Стой! — снова раздался голос старика. — Твой отпрыск Мурку помял. Надо б её к ветеринару. Ещё тыщу накинь.

— Без проблем, — уже автоматически ответил Козлов, снова склонившись над телефоном.

— Эх, надо было больше просить, — про себя подумал Петрович и тут же добавил вслух: — Но это только за неделю!

— Ну естественно, я так и понял, — не отрываясь от телефона, ответил Козлов.

Владимир наконец разлил чай по стаканам, и оба сели за стол. Дмитрий нервно ёрзал на стуле, в то время как Петрович с громким скрипом пододвинул свой, встал с него, чтобы подвинуть ближе, и снова уселся, уставившись на гостя.

— Скажи-ка, Дим… — начал он, и в голосе его зазвучала сталь. — Где хомяк?

Ладонь Владимира с грохотом опустилась на стол. Стаканы подпрыгнули, чай расплескался.

Козлов подскочил на месте, словно его ударило током.

—Да Макаронник с…

— Не ври! — резко перебил его Петрович. — Зачем сожрал хомяка? Признавайся!

Дмитрий медленно, будто против воли, опустился на стул. Его взгляд утонул в трещинах на столешнице.

—Я клетку хотел почистить… а он убегать стал. Как человек бы я его не догнал. Вот и обернулся… — он замолчал, сглотнув. — Да не рассчитал силы.

— Мда… — протянул Владимир, и в его интонации было больше усталого понимания, чем гнева. — Ничего, теперь не поделаешь. Ну, давай, что ли, выпьем чайку за упокой души хомяка.

Козлов, почувствовав прощение, неуверенно улыбнулся и потянулся со своим стаканом, чтобы чокнуться. Но Петрович резко отдернул руку:

—Не чокаясь.

В этот момент из ванной донеслось отчётливое, звонкое бряк! Дмитрий встревоженно поднял голову, глаза его побежали по сторонам.

—Да это черепаха, я её вчера купил — махнул рукой Петрович.

— Нет, Вовчик… — медленно проговорил Козлов, заглянув под стол. — Она вон у меня под ногами шаркается.

Владимир Петрович медленно, с тихим скрипом суставов, поднялся. Его взгляд стал сосредоточенным и острым. Он двинулся к ванной крадущейся, почти кошачьей походкой, замер на секунду у двери, а потом резко распахнул её.

Внутри было пусто. Никого. Лишь на кафельном полу лежала смятая записка. Та же мятая бумага, тот же неровный, будто оторванный край. И почерк… точь-в-точь как раньше.

Он поднял её и прочёл вслух, бормоча слова:

«Я не враг. Помогу чем смогу. Меня нужно воплотить. Так тяжело. Нужна красная жидкость, как мне давала русалка. Жидкость её веса. Я стал ею. Жидкость твоего веса — стану как ты. Твоя красная жидкость — всего капля. Остальная красная жидкость — неважно. Больше не убивай меня».

— Я нихрена не понял, — откровенно признался Козлов, почесав затылок.

— А я вроде начинаю… — Петрович прищурился, в его глазах загорелся огонёк догадки. — Полтергейст. Русалка создала его в своём облике. Знала, что пропадёт, и хотела, чтобы он её заменил.

— Что за красная жидкость, Вов? — спросил Дмитрий, всё ещё не понимая.

— Ну, ясно же! — воскликнул Петрович, тыча пальцем в записку. — Кровь. С меня — капля. Остальное — с кого угодно, лишь бы весом столько, сколько я вешу. Тогда он воплотится.

— А-а… — Козлов переваривал информацию. — Ты сколько весишь? — наконец выдавил он.

— Где-то 65–70 кг, — пожал плечами Владимир Петрович. — Надо будет взвеситься.

— И где мы возьмём бочку крови? — округлил глаза Дмитрий, глядя на друга с неподдельным ужасом.

Они переглянулись. Ответа не было. В наступившей тишине кухни снова, словно насмехаясь, заскрипел и загудел старый холодильник.

Глава 13

Ночной заработок

Петрович проводил Козлова до самой улицы, и дверь, со скрипнувшей пружиной, захлопнулась за его спиной. Воздух в подъезде снова застыл. Владимир, тяжело вздохнув, вернулся в квартиру. На кухне, за столом, под слабым светом одинокой лампочки, сидел Вениамин. Он доедал горбушку хлеба, аккуратно собирая со стола крошки пальцем.

— Опять жрёшь? — буркнул Петрович, снимая куртку и вешая её на спинку стула. Стул жалобно затрещал под тяжестью. — И сколько в тебя лезет и лезет? Я так вообще разорюсь с тобой. И почему ты не спишь? Первый час ночи уже!

Вениамин, не глядя на него, дотер последнюю крошку. — У меня растущий организм, мне нужно хорошо питаться. И я выспался — мне и пары часов хватает. Я слышал, папаша тебе денег дал. Где моя половина?

— Какая ещё твоя половина? — Петрович фыркнул, опускаясь на противоположный стул. — Тут тебе на корм-то еле хватит. А твои деньги будут, если ты сам заработаешь.

— Так не честно! — пацан откинулся на спинку, скрестив руки на груди. — Подростку нужно давать на карманные расходы. У меня есть свои потребности, не только еда.

— Ладно, не ори, весь дом поднимешь. — Петрович с видом мученика пошарился в кармане брюк, нащупал смятую банкноту. — На, вот тебе на карманные расходы. — Он кинул её через стол. Сто рублей, порхая, приземлилась рядом с чашкой.

Вениамин поднял купюру, разгладил её на столе и нахмурился. — Это чё за фигня? Это всё? Да на это ничего не купишь! Это просто издевательство какое-то!

— Ладно, — сдался Петрович, потирая переносицу. — Завтра сниму с карты тыщёнку…

— Мало, — протянул Вениамин, не отрывая взгляда от засаленной сотни.

Петрович округлил глаза, смотря на него с искренним изумлением. — Ты же меркантильный, как свинья. Весь в свою мать.

Парень замолчал. Он убрал с лица возмущение, сменив его на тихую, почти незаметную просьбу. Он потупил взгляд, проводя пальцем по трещине в столешнице.

— Дядь Вова, расскажи про неё…

Петрович вздохнул, и взгляд его стал отрешенным. — Ладно, садись поудобнее и слушай.

Вениамин оживился. Он суетливо привстал, поправил стул, пододвинул его поближе к столу, чтобы было удобнее сидеть, опираясь на него локтями, и отодвинул от себя хлеб и чашку. Он приготовился слушать, подбородок уперся в сложенные ладони.

— Да я пошутил, — вдруг резко оборвал его Петрович, вставая. — Не время сейчас болтать. Потом про неё расскажу.

Вениамин фыркнул, откинулся назад, и все его тело выразило обиду и разочарование.

— Слушай, пацан, а ты не хочешь сам себе денег заработать? — переменил тему Петрович, подходя к окну и раздвигая занавеску. За стеклом горели ночные огни. — Раз уж выспался, есть у меня кое-какие предложения насчёт тебя.

— Но мне до совершеннолетия запрещено убивать кого-либо, — с пафосом развёл парень руками. — Только в целях самообороны.

— При чём тут убивать? — обернулся Петрович. — Я тебе не киллером предлагаю работать, а заработать деньги честным, непосильным трудом…

— Да пофиг вообще как, лишь бы платили, — тут же отозвался Вениамин, и в его глазах загорелся практический интерес. — Я на всё согласен…

***

Город жил своей круглосуточной жизнью, не умолкая ни на секунду. Когда одни засыпали, другие просыпались, подхватывая эстафету суеты. Если что-то закрывалось на ночь, то по соседству тут же распахивало двери точно такое же заведение, только в ночную смену. Метро, как артерия, гудело и пожирало толпы народа, которые шныряли туда-сюда в своем вечном спешке.

У одного из входов, под ярким светом неоновой вывески, притулилась странная парочка. На холодном каменном полу сидел человек в грязном, засаленном от времени пальто, с широкополой шляпой, низко надвинутой на глаза. Из-под её полей выбивались неопрятные пряди грязных, нестриженых волос, сливавшиеся с такой же неубранной бородой. А рядом с ним, переминаясь с лапы на лапу, вышагивал на задних лапах волк. Да, это был самый настоящий волк — крупнее любой собаки, с мощной грудной клеткой и желтоватыми, умными глазами. Но он послушно выполнял команды своего хозяина.

— Эй, народ свободного города! — прохрипел Петрович, и его голос, сорванный на крик, резал ушной слух. — Все подходим сюда! Глядите, настоящий дрессированный волк! Разве такое возможно? Собаки и те не все подаются дрессировке, а тут волк! Такого не бывает в дикой природе. Это волшебство какое-то!

Вокруг них, как воронка, начала собираться толпа зевак. Люди останавливались, недоуменно покачивая головами. Волк, почуяв внимание, начал показательно рычать, оскаливая длинные клыки.

— Тихо, — скомандовал Петрович, не глядя, кидая тому под лапы смятую сторублевку.

— Что ты делаешь? — удивленно спросил один из зрителей, молодой парень в модной куртке.

— Да это меркантильный волк, — с пафосом развёл руками старый лгун. — Он может выполнить любые команды, но только за деньги.

Эффект не заставил себя ждать. Народ тут же начал кидать волку купюры. Пятидесятирублевые, сторублевые — они падали к его лапам, словно осенние листья. Со всех сторон посыпались команды: «Лежать! Сидеть! Кувырок!»

Вениамин, стараясь не смотреть в глаза толпе, послушно исполнял. А Петрович стоял рядом, скрестив руки на груди, и его лицо расплылось в самодовольной улыбке. Его план сработал.

— Пусть он понюхает у себя под хвостом! — прозвучал чей-то хриплый, уже подвыпивший голос из толпы, и на пол, кружась, плавно опустилась тысячная купюра.

Волк на секунду замер, затем резко подскочил к Петровичу, встал на задние лапы, а передние, тяжелые, с когтями, положил тому на плечи. Он прижался влажной пастью к его уху и прошипел так тихо, что слышно было только ему: — Дядь Вова, это унизительно…

— Ничего, потерпишь. Это бизнес, — не открывая рта, улыбаясь толпе, сквозь стиснутые зубы ответил Петрович.

Владимир мягко отстранил его, поднял с пола тысячу и с пафосом потряс ею в воздухе. — Конечно, но это очень опасный трюк, и он требует очень большой гимнастической подготовки. Так что тысячи рублей тут будет мало, — развёл он в стороны руками, обращаясь к толпе.

После небольшой паузы, когда азарт уже пересилил здравый смысл, к их ногам со всех сторон полетели ещё тысячные купюры. Кто-то щедрый, желая ускорить процесс, кинул даже пятитысячную.

— Зажрались, — промелькнула быстрая мысль в голове Петровича, но его лицо продолжало излучать самое дружелюбное простодушие.

— Пусть понюхает! — уже хором кричала толпа, захлебываясь от смеха и предвкушения.

Вениамин жалобно, почти умоляюще посмотрел на дядю Вову, но тому было не до сантиментов. — Работай, не позорь нас, — коротко скомандовал он, и волку, скрепя сердцем, пришлось подчиниться. Народ хохотал до слез.

Отработав так ещё полчаса, наши герои быстро, сноровистыми движениями собрали свою незамысловатую утварь и, не прощаясь, ретировались с «рабочего места», растворяясь в боковых улочках.

Дома, разогнав сонных кошек по разным углам комнаты, они уселись прямо посередине, на протертом ковре. Петрович вытряхнул из старого пакета деньги на пол — получилась внушительная, пестрая гора купюр. Они начали радостно их перебирать и считать, откладывая в отдельные стопки.

— Одна тысяча, две, три… — бормотал Вениамин, старательно разглаживая каждую банкноту.

Петровичу в руки попалась та самая, хрустящая пятитысячная. Он шутя сунул её под нос Вениамину: — На, хочешь понюхать, чем деньги пахнут? — и захохотал счастливым, беззаботным смехом. Его счастью не было предела. Столько денег, и так легко достались ему в первый раз.

Вениамин показательно нахмурился, отстраняясь от купюры. — Вот сейчас разделим бабки, и будешь за мою долю свою жопу нюхать. Вот тогда и посмеёмся.

— Ха-ха, ну и понюхаю! Ха-ха! — залился Петрович, откидываясь назад. — Деньги не пахнут, сынок. Деньги не пахнут!

Глава 14

Кофеварка горит

Утро у Владимира Петровича началось еще затемно, в половине шестого. Первым делом он, не откладывая, набрал номер начальницы. Трубку сняли только после четвертого гудка, и он, стараясь придать голосу хриплую, страдальческую нотку, сообщил, что приболел и на работу сегодня не выйдет. Всю ночь, дескать, лихорадило — не иначе холера или чума подхвачена. Положив трубку, он с чистой совестью принялся наводить красоту. Тщательно подстриг бородку, вымыл голову, уложил волосы, а потом достал из шкафа старый, но почти не ношеный костюм, бережно повешенный на плечики еще в прошлой жизни. Завершающим штрихом стало облако тридцатилетнего одеколона, въедливый и пыльный аромат которого наполнил прихожую.

Вчерашний заработок с Веней — двадцать пять тысяч — плюс его собственные, кропотливо отложенные тринадцать, лежали в комоде, перетянутые резинкой. Сумма как раз выходила за вожделенную кофеварку с сенсорной панелью и немыслимым количеством режимов, что уже несколько месяцев манила его с витрины «Гаджет-Холла». Он мысленно видел себя подходящим к прилавку, величественно протягивающим пачку купюр. Еще немного — и мечта всей жизни станет явью. Он уже представлял себя грозой всех окрестных вампиров и прочей нечисти, как вдруг резкий, настойчивый звонок в дверь прорезал утреннюю тишину.

— Гребаное собрание, — с досадой пробормотал Петрович, с силой стукнув себя ладонью по лбу.

Он щелкнул замком и отступил назад, пропуская внутрь шумную компанию. В квартиру ввалились ведьмы, леший, Козлов, Артем с неотлучной Глашей.

— Она всё знает, не беспокойся, — бросил с порога Артем, снимая куртку.

Петрович вопросительно перевел взгляд на Козлова, но тот лишь развел руками, молчаливо открещиваясь от какой-либо причастности.

За круглым столом на кухне вскоре стало тесно. К ним присоединился проснувшийся от гвалта подросток, сонный и помятый.

— Итак, по традиции первым беру слово я, — торжественно начал Петрович, обводя собравшихся строгим взглядом. — Собрал я вас сегодня не просто так, а по поводу!

— По какому поводу? Что за праздник? — оживился леший, потирая ладони.

— Минуточку внимания, не перебивайте, — продолжил охотник, поднимая руку. — Я решил, что вы все взрослые, самостоятельные мужчины, — он скользнул взглядом по ведьмам, — и женщины, и в полной мере можете провести собрание без меня. А у меня сегодня очень важное дело. — С этими словами он решительно встал со стула и направился к выходу.

— Постой, Вовчик, я чё-то ничего не пойму. Что может быть важнее, чем найти наших женщин? — крикнул ему вслед Козлов, полупривстав.

— Да он за кофеваркой попёрся, всю ночь про неё трещал, спать не давал, — съязвил Вениамин, лениво развалившись на стуле.

— Вован, ты это брось. Мы без тебя ничего не решим. Ты один только знаешь, чё там с записками. А за твоей штуковиной я тебя сам потом свожу, — сказал Козлов-старший, и в его голосе прозвучала неподдельная укорь.

Петрович замер в полуоткрытых дверях, его плечи обмякли. Он постоял так с секунду, глядя в пол.

— Действительно, чё это я, пердун старый, — пронеслось в его голове. — Полжизни ждал, и ещё немного не подожду. А там ведь судьбы людей решаются.

Он медленно повернулся к собравшимся, снял с вешалки свою шляпу, аккуратно смахнул с нее невидимую пылинку и повесил обратно. Его пальцы на мгновение задержались на мягком фетре.

— Ладно, уговорили, чёрт с вами, — нерешительно произнёс он, возвращаясь к столу. — Как дети малые, ничего без меня не можете.

— Хорошо, продолжим, — он снова уселся на свое место, собравшись с мыслями. — Первая повестка нашего собрания — это кормовые взносы. Предлагаю сдавать по тысяче рублей с носа в неделю!

— Может, с семьи? — робко уточнил Артем.

Глаша тут же дёрнула его за рукав, и едва слышное шипение прорезало воздух: «Не позорься».

— Нет, именно с носа, Артем. Ты посмотри, сколько кошачьих развелось уже. И Васька... Сначала мы думали, что это Васька, в общем, беременна. Скоро прибавление.

— А у Марьи Ивановны бородавка на носу как второй нос размером. Ей две тысячи платить? — захохотал Вениамин.

Ведьма скосила глаза, пытаясь разглядеть кончик собственного носа, потом перевела злой взгляд на парня и гневно зашипела.

— Нормальные носы, — поиграв вульгарно густыми бровями в сторону ведьмы, заявил леший.

— Так, хватит, — Петрович стукнул ладонью по столу, восстанавливая порядок. — Теперь нам нужно решить, где взять 67 литров крови. Столько я вешу, — продолжил он уже более деловым тоном.

— Если к проституткам ночью наведаться и из всех некрасивых выкачать кровь... Ну, не сразу, конечно, но потом выкачать? — возбуждённо предложил Фиданчик, потирая руки.

— Опять ты за своё. Никого мы резать не будем. Давайте нормальные идеи, — строго произнёс глава собрания.

— Купим кровь у вампиров-дилеров, и делов, — предложил Козлов, почесывая щетину.

— А потом убьём их, а их женщин свяжем и... — не успокаивался леший, и его глаза загорелись азартом.

Петрович строго взглянул на него , и тот мгновенно затих, углубившись в изучение узора на скатерти.

— Хорошая идея, Димка. У тебя есть связи? — спросил друга Петрович.

— Сейчас найдём, — ответил капитан, уже доставая из кармана телефон.

— Можно слово? — потянул руку вверх Фидан, как прилежный школьник.

— Можно, только без всякой пакости.

— Да я о другом. У нас тут с вами целая организация. Надо название дать, а то как-то не по-людски. Давайте назовёмся БРИКС?

— Почему БРИКС? — спросил Артем.

Глаша снова дёрнула его за рукав и прошипела: «Не выдёргивайся».

— Бригада Рискованных Искателей Красивых Самок, — с гордостью расшифровал леший, выпрямляясь во весь рост.

— Отличная идея, я согласен, — с неожиданной похвальной интонацией заявил Владимир.

В комнате повисла гробовая тишина. Все с недоумением уставились на охотника. Даже ржавший до этого Вениамин застыл с открытым ртом. Ведьмы хором ахнули.

— Да я пошутил, успокойтесь, — фыркнул Петрович.

Напряжение в воздухе немедленно спало, послышались сдержанные вздохи облегчения.

— Так, нашёл, — оторвался от экрана телефона Козлов. — 800 тысяч наличкой это будет стоить. У меня на данный момент есть 500, 300 с вас.

— У меня... 38, — нехотя выдавил Петрович, опуская глаза. Он снова почувствовал во рту привкус пыльного одеколона и несбывшейся мечты.

— Да не переживай ты, Вовчик. Я скоро откат хороший получу, восстановлю я твою мечту, — ободряюще сказал Козлов, похлопывая друга по плечу.

— Я добью дядь Вовин вклад до сотни, — с ухмылкой сказал Венчик.

Все с подозрением перевели взгляды на него.

— Чё вы так уставились? На обедах экономил...

— А у нас нет денег, — почему-то весело выпалил Артем, надеясь, что в этот раз всё сделал правильно.

Глаша аж привстала, с силой дёргая его за рукав: «Есть! — почти закричала она. — У нас есть деньги, 100 тысяч. Мы выделим», — уже спокойно говоря, с довольным лицом она присела обратно. Видимо, ей тоже отчаянно хотелось быть полезной на этом общем собрании.

В порядке очереди все взгляды устремились на Фидана. Тот смущенно переступил с ноги на ногу.

— Вы что, думаете, у меня на болоте банкоматы растут? Нет у меня денег, да и не нужны они мне. Вот если бы у меня была женщина... Им-то деньги нужны, я бы знал, где их взять.

— И где? — с искренним интересом спросил Козлов.

— Да у вас. У вас вон сколько их.

— Мы доберём оставшуюся сумму, — властно сказала старшая ведьма, и остальные две кивнули в унисон.

Петрович перевел взгляд с ведьм на Козлова, и в его глазах снова зажегся деловой огонек.

— Звони, договаривайся.

***

За покупкой крови отправились Петрович, Козлов и Вениамин. Встреча была назначена на заброшенной ферме, затерявшейся в нескольких километрах от города. Их внедорожник медленно, почти ползком, преодолевал последний участок пути, подпрыгивая на колдобинах и ухабарах разбитой грунтовки. Казалось, сама жизнь покинула эти места: по обочинам тянулись поля с пожухлой, желто-бурой травой, кривые скелеты мертвых деревьев упирались в низкое хмурое небо, а оборванные провода с опрокинутых электростолбов плелись по земле, как умирающие змеи.

Сама ферма оказалась окружена не столько забором, сколько наспех сколоченной свалкой из ржавого железа, гниющих досок и прочего хлама. Среди нескольких полуразрушенных цехов и сараев лишь одно здание выглядело более-менее целым — с залатанной в нескольких местах крышей и густо заколоченными окнами. К его неприметной двери и направилась троица, глуша ногами хрустящие подошвами осколки битого кирпича.

— Не нравится мне тут, — тихо, почти шепотом, произнес Козлов, последним выходя из автомобиля и с подозрением оглядывая унылые пейзажи.

— Чего так, боишься? — Уголки губ Владимира Петровича тронула легкая усмешка. — Не бойся, оружие у меня всегда с собой.

Он потянул на себя тяжелую дверь, которая с скрипом отворилась, впуская их внутрь. Вопреки ожиданиям от внешнего вида, внутри было довольно светло — с потолка лился резкий электрический свет, питаемый, судя по настойчивому рокоту, работающим где-то генератору.

— Доброго времени суток, — поприветствовал их седовласый вампир, восседавший за импровизированным ресепшеном, сколоченным из старой столешницы. — Мы ждали вас, и уже почти всё готово. Вот первые две канистры. — Он с глухим стуком поставил на стол две пластиковых канистры объемом в двадцать пять литров каждая, доверху наполненных темной, почти черной в искусственном свете кровью. — А третью надо немного подождать, доймём.

— Я думал, у вас кровь в пакетах, — недоверчиво бросил охотник, его взгляд скользнул по канистрам, а затем пристально уставился на вампира.

— Не-е, это в больницах да на донорских пунктах. А у нас всегда свежий товар, высшего качества, никакой заморозки.

— Что значит «свежий»? Семьдесят литров свежей крови? — нахмурился Владимир Петрович, и в его голосе зазвучали стальные нотки.

В это время Вениамин, устав от непонятного разговора, незаметно зашагал по коридору вглубь здания, к зияющему дверному проему, занавешенному плотной мутной клеенкой.

— Молодой человек, туда нельзя! Это запретная зона! — старый вампир судорожно вскочил с места, и его спокойствие мгновенно испарилось.

Но было уже поздно. Клеёнчатая занавесь резко распахнулась, и с той стороны вышел вампир-переросток серьезной комплектации, почти заполнивший собой весь проем. В его мускулистой руке болталась третья канистра с кровью. Он молча, с силой оттолкнул подростка в сторону. Веня, не удержав равновесия, полетел на пол, крича навзрыд:

— Дядя Вова, там люди! Из них трубки торчат!

Владимир Петрович действовал молниеносно. Резким, отточенным движением он выдернул из-за спины меч, и в следующее мгновение голова старого вампира, застывшая с маской недоумения, с тихим шлепком упала на грязный пол.

Козлов, не говоря ни слова, в миг преобразился. Он мощным прыжком обрушился на вампира-здоровяка. Пакет с деньгами, который Козлов до этого сжимал в руке, взмыл вверх, порвался о коготь, и пестрая куча купюр веером разлетелась по комнате. Несколько бумажек, словно бабочки, плавно опустились на начинавший тлеть труп первого вампира и тут же вспыхнули яркими язычками пламени. В воздухе запахло паленым и дымом — в комнате начинался пожар.

Из-за клеёнчатой занавески, как из разворошенного улья, с шипением и криками повалили вампиры. Козлов и Петрович бросились в бой, встав спиной к спине. Оборотень, неистовый и яростный, рвал противников когтями и клыками, его движения были размашистыми, стремительными и смертоносными. Владимир Петрович, напротив, владел мечом с холодной, почти машинной расчётливостью. Каждый его удар, каждый выпад был точен и прицелен, не суля противнику ни шанса. Он работал в технике ближнего боя, сочетая удары клинком с подсечками и бросками, создавая вокруг себя смертоносное пространство, которое вампиры, несмотря на численный перевес, не могли преодолеть.

Козлов и охотник, отбросив последних нападавших в проеме, уже оказались за клеёнчатыми дверями в соседнем помещении, когда Вениамин, откашлявшись от дыма, тщетно попытался сбить начинающееся пламя. Поняв, что из этого ничего не выйдет, он только успел схватить три тяжелые канистры с кровью и, напрягая все силы, шмыгнул вслед за своими.

Бой в новом помещении уже стихал. Козлов и Петрович добивали последних вампиров. Воздух был спертым, пах кровью и пылью. Сзади, из первой комнаты, уже доносился настойчивый треск огня, и свет пламени зловеще отсвечивал на закопченных стенах.

И тут перед их взором открылась во всей полноте жуткая картина. Рядами по всему цеху, вниз головой, связанные за задние лапы, висели свиньи. Их живые, еще шевелящиеся туши были пронзены тонкими трубками с катетерами, которые, словно корни чудовищного растения, соединялись в более крупные магистрали, ведущие к пустым теперь канистрам. Видимо, это и была та самая свиноферма, где вампиры-«гуманисты» раз в неделю, а может и чаще, собирали свиную кровь. Для тех сородичей, что, как Лидия, отказались от человеческой, она была сносной заменой — по составу напоминая человеческую, хоть и не столь вкусную, но позволяющую прожить.

Огромный оборотень, не теряя ни секунды, с разбегу рухнул на деревянную стену в противоположной от огня стороне. Стена с треском поддалась, но не проломилась. Он отскочил, упал на пол, снова поднялся и прыгнул. С третьей попытки с грохотом посыпались доски, образовав прореху, в которую мог пролезть человек. Козлов, тяжело дыша, перевоплотился обратно в человеческий облик, его тело покрывал пар от напряжения.

Отбежав на безопасное расстояние, герои остановились, чтобы перевести дух. Со стороны фермы доносился душераздирающий, пронзительный визг горящих заживо свиней. Звук этот был настолько жутким, что на мгновение они все застыли, не в силах его заглушить.

— Ну, ничего, — произнес, запыхавшись, Владимир Петрович, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — Главное, кровь у нас. — Он посмотрел на Вениамина, который, к его удивлению, с видимой легкостью держал в руках три полных, тяжеленных канистры.

— Дядя Вова, деньги сгорели, — с искренним переживанием произнес Вениамин, глядя на зарево.

— Фиг с ними, с деньгами, новые появятся. Главное, сами выбрались, — ответил сыну Козлов-старший, все еще не может отдышаться. — Это просто бумажки горят.

«Это не бумажки, это моя кофеварка горит», — с тихой, щемящей грустью подумал Владимир Петрович, но виду не подал, лишь сжал челюсти.

— Парни, мы сейчас, получается, совершили преступление, — тихо, глядя в темноту перед собой, произнес охотник. — Мы убили мирных, дружелюбных вампиров. Общество возненавидит нас.

— Если докажут, — Козлов тяжело положил свою широкую ладонь ему на плечо. — Нет свидетелей — нет преступления.

Глава 15

Кровь вместо морса

В ванной, залитой желтым светом тусклой лампочки, стояла невыносимая тишина. Воздух был тяжелым, сладковато-медным от запаха шестидесяти семи литров свиной крови, темной и почти черной, что ровным зеркалом стояла в чугунной ванне. Магический расчет, повторяющий вес самого Владимира Петровича. Охотник стоял на пороге, его тень причудливо и уродливо растянулась по стенам тесного помещения. Он смотрел на свое отражение в крови, искаженное и багровое.

С резким, почти болезненным движением он ткнул кончик указательного пальца иголкой. Алая капля его собственной крови, как живой рубин, сорвалась вниз и упала в общее месиво. Поверхность чуть вздрагнула, приняла ее, и на секунду показалось, что по комнате прошел тихий, леденящий вздох.

Он замер. За его спиной, в тесном коридоре, толпились остальные — отец с сыном Козловы, ведьмы-сестры Богомоловы, леший Фидан и молодые Артём с Глашей. Все они, затаив дыхание, старались заглянуть через чужие плечи. Царила напряженная тишина, которую резал лишь редкий, старческий скрип половиц под ногами.

И вдруг тело Владимира Петровича затрясла мощная судорога. Он неестественно выгнулся, вскинул руки, будто отталкивая невидимого врага, глаза закатились, оставив лишь белые белки. Из его горла вырвался нечеловеческий, низкий рык, полный такой древней боли, что у Вениамина похолодела спина. Охотник рухнул на колени, и в тот же миг Козлов-старший, оттолкнув стоящих на пути, мощным движением ворвался в ванную, подхватил друга под мышки и почти вышвырнул его в коридор.

— Расступитесь! Дайте воздуху! — его голос, обычно спокойный, прозвучал резко и металлически, как удар клинка.

Первым к нему подскочил Вениамин, опустившись на одно колено.

—Дядь Вова, что с тобой? — в его голосе слышалась неподдельная, детская паника.

Но охотник уже открыл глаза. Медленно, с преувеличенной театральностью, словно актер в дурной пьесе, он поднялся на ноги, отряхнул несуществующую пыль с колен и тщательно разгладил мятый рукав рубашки.

—Да ничего, просто так прикольнулся, — заулыбался он, оглядывая ошарашенные, бледные лица. Улыбка вышла кривой и неестественной. — Я сам не понимаю, почему ничего не получилось... Наверное, рецепт неправильный.

Вениамин залился нервным, но облегченным смехом. Остальные же смотрели на Владимира Петровича с немым укором, осуждая неуместность и жестокость шутки.

Их молчание, тяжелое, как саван, разбил оглушительный звон бьющегося стекла, донесшийся из зала. Все разом, как по команде, рванули на звук. В центре комнаты, на полу, среди россыпи хрустальных осколков, лежала разбитая люстра, а рядом — одинокая, свернутая в трубочку записка, белая и чистая, словно только что упавшая с неба.

Владимир Петрович, не спеша, подошел и поднял ее. Бумага была холодной на ощупь.

"Брось все бумажки."

— Не пойму, почему нельзя объяснить всё сразу и чтобы было понятно, — пробурчал он, разминая затекшую шею. — Дим, дай остальные записки.

Козлов молча, с каменным лицом, пошарился во внутреннем кармане своей куртки и протянул охотнику два таких же свертка.

—Так, значит, надо бросить все бумажки, — констатировал Петрович, как бы размышляя вслух, и перебирал их в пальцах.

Он на мгновение подкинул их в воздух, и они, плавно покружив, словно осенние листья, приземлились на потертый паркет. Вениамин снова заржал, но на этот раз смех его был нервным и обрывистым.

—Да я понял, понял, что в ванну надо бросить, — улыбнулся охотник, подбирая их. — Просто хотел разрядить обстановку. Напряжение как на электрическом стуле.

На этот раз он твердым шагом шагнул обратно к кровавой ванне и с силой швырнул записки в густую, почти желеобразную жидкость. Та мгновенно забурлила, пошли пузыри, шипя и лопаясь с мокрым чавканьем. Из багровой жижи начало медленно проявляться, вылезать человеческое очертание. Оно поднималось, и с него стекали ручьи липкой крови, а из ничего, из самой толщи воздуха, рождался глухой, нарастающий крик. Звук становился всё отчётливее, человечнее, по мере того, как алая пелена стекала, обнажая знакомые черты лица.

— Аааа, бля, опять кровь! — голос был хриплым, срывным, полным искреннего отвращения. — Как меня уже достала эта гадость! Чё, нельзя другую какую-нибудь красную жидкость налить? Морс там, например, да хоть краску! Кровь — это же так противно! Что вы за люди такие?..

Полтергейст, принявший точный облик ночного охотника, с отвращением посмотрел на свои залитые красным руки, потянулся к крану и с силой дернул его, включив воду в висящем над ним душе. Ледяные струи хлынули на него, и он начал энергично, почти яростно отмываться, сдирая с кожи липкую пелену.

— Ну-ка, девочки, отвернулись, — скомандовал Владимир Петрович, натягивая потрепанную ванную занавеску с уродливыми рыбками, чтобы прикрыть голое тело двойника.

— Да я по сути бесполый, мне всё равно, пусть смотрят, — уже намыливая голову дешевым мылом, отозвался ему гость. Голос его звучал уже чище.

— А я-то нет! Они сейчас на мой свисток смотрят, и мне неловко, — возмутился Петрович. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — И ты чего разорался? Сам всякую ерунду пишешь, не мог, что ли, нормально всё объяснить в своих записках?

— Ага, ты иди попробуй с того света весточку кинь, — парировал полтергейст, смывая пену и фыркая. — Знаешь, как это энергозатратно? Ещё и межмировой переводчик тупит постоянно. То иероглифы выдает, то матерные слова вставляет. Я трижды перепроверял, чтобы «брось» написал, а не «съешь».

***

За круглым столом в гостиной, заваленным картами и пустыми чашками, добавился ещё один участник. Все присутствующие переводили взгляды с Владимира Петровича на его двойника, пытаясь найти хоть малейшее отличие, какую-то фальшь в копии.

— А надо одного побрить и постричь наголо, — с дурашливой ухмылкой предложил Вениамин, разглядывая их. — Для эксперимента.

— Себя побрей, — хором, почти не глядя, ответили близнецы и тут же переглянулись, удивленные своей пугающей синхронностью.

— Ты это, перестань, а то живо головы лишишься, — нахмурился охотник, бросая на полтергейста тяжелый, предупредительный взгляд.

— А я что? Я ничего, я случайно, — поднял руки в защитном жесте полтергейст, и несколько пылинок с пола взметнулись в воздух. — Я буду нем как немец. Молчание — золото.

— Рассказывай, что знаешь про Макаронника, — вернул разговор в нужное русло Владимир Петрович, усаживаясь в кресло с таким видом, будто собирается слушать долгий и скучный отчет. — Откуда русалка знала, что её похитят? Зачем хотела заменить себя тобой? Проще же было сообщить мне, и я бы защитил...

Охотник не успел договорить.Полтергейст рассмеялся — сухим, колючим смехом, похожим на треск сухих веток.

— Она ничего не знала. И меня она вызвала по глупости. Ох, уж мне эти женщины! Она одинока была, понимаешь, о чём я? А смертные мужики ей не нужны были. Начиталась старинных книг и решила создать себе поклонника. Да только вот, так же как вы, не поняла всё до конца. Вместо капли крови предмета вожделения свою капнула. Вот я и проявился ею. Ух, как она психовала! — он снова засмеялся, но в смехе этом слышались обида и досада. — Я ей потом пытался объяснить, что я всё равно бесполый и никакого влечения к ней не имел бы. Она чуть не разорвала меня на атомы от злости.

— Зачем такая жизнь? — вслух, с искренним, почти детским недоумением, возмутился старый леший Фиданчик, качая своей головой.

Полтергейст продолжил, его лицо стало серьезнее, маска насмешки сползла:

—Я видел, как появился Макаронник. Его силы просто огромны. Он безошибочно понял, кто настоящая Марина Вальдемаровна, и похитил её. А я решил занять её место в этой жизни. Мне тоже хотелось... пожить. Но тут появился ты и без объяснения срубил мне голову с плеч. Несправедливо, знаешь ли.

— Ясно, — охотник кивнул, впитывая информацию, его мозг уже выстраивал возможные цепочки. — Где сейчас Макаронник?

— А мне откуда знать? Я его последний раз видел вместе с вами у твоего подъезда, и то через призму миров. Она искажает, как кривое зеркало.

— Так воспользуйся ей снова и посмотри, где он, — не унимался Владимир Петрович, его пальцы начали барабанить по рукояти меча.

— Не могу, — развёл руками двойник, и в его жесте была театральная безнадега. — Она осталась с той стороны, а я тут с вами в смертном обличии. Я как рак-отшельник без раковины.

— Так сходи и посмотри! Зачем ты нам тут нужен такой беспомощный? — голос Владимира Петровича прозвучал как удар бича. Воздух перед ним дрогнул, исказился, будто от сильного жара. Из этой дрожащей пелены прямо в его руку с сухим щелчком материализовалась сталь. Лезвия зачарованных катан отливали ядовитой синевой, наполняя пространство между ними низким, едва слышным гудением.

— Стойте, стойте! — замахал руками полтергейст, отступая и задевая плечом за косяк. — Это не так работает! Я могу исчезнуть навсегда уже! Я буду вам полезен тут!

— И чем же? — ухмыльнулся Петрович, делая легкий выпад вперед. Кончик клинка остановился в сантиметре от горла двойника.

– Ну, я намного старше вас и мудрее. Я могу давать дельные советы. Например, если прошлый раз Макаронник появился в окружении скелетов и зомби, то и стоит его поискать в канализации, – сделал превосходно умное лицо полтергейст.

– А ведь верно, – задумался Петрович. – И как я сразу об этом не подумал. Ладно, живи. Но помни: пока ты нам чем-то полезен, заслужи себе жизнь. – Охотник убрал меч.

– Дим, у тебя есть деньги сделать ему пластику? Не хочу видеть эту глупую морду постоянно, – обратился к другу Владимир.

– Пока нет, но как только – так сразу. Ты прав, два тебя – это уже слишком, – улыбнулся Козлов.

Владимир Петрович окинул взглядом всех присутствующих и объявил:

– Итак, надо решить, кто отправится со мной под землю в поисках Макаронника.

– Артемачка не пойдет! – вскрикнула Глаша, злобно уставившись на охотника.

– Ну, это само собой, – ухмыльнулся Петрович. – Я бы его и так не взял.

– Это почему? – обиженно спросил Артём.

– Подрастёшь – узнаешь, – усмехнулся Владимир Петрович.

Глаша бросила на парня грозный взгляд:

– Я сказала «нет» – значит, нет.

Артём покорно опустил голову.

– Пойду с тобой, – решительно заявил Козлов.

– И я, – поддержал отца Вениамин.

– Ну, про вас двоих я и не сомневался, – кивнул Петрович. – Могли бы и промолчать.

– В подземелье всякое бывает, – задумчиво произнёс старый леший. – Зомби, скелеты… Легко можно найти свою смерть. Но кто его знает? Может, там есть туннели, до краёв набитые женщинами? Может, там вовсе не смерть, а счастье своё найти можно? Такого я упустить не могу. Записывай и меня, охотник! Где поставить подпись?

Владимир Петрович усмехнулся:

– Спасибо, Фиданчик, но боюсь, ты нам не подойдёшь. Твои силы ограничены болотом, а там будет опасно.

Леший вскочил со стула:

– Как мир спасать – так сразу «Фидан, выручай!», а как в подземелье к бабам – так «дуй на своё болото»? У меня есть идея, как сохранить силы!

– Ладно, идёшь с нами, – сдался Петрович. – Только не нервничай.

– Мы, пожалуй, откажемся, – сказала старая ведьма. – Какой с нас толк? Вся наша сила – это летать да иллюзии создавать. А какие миражи в канализации? Прости, охотник.

– Ничего страшного, Марья Ивановна, – успокоил её Петрович. – Мне и правда нужны только бойцы.

– Итак, в канализацию спускаемся впятером, – подвёл итог Владимир Петрович. – Думаю, этого хватит.

– Прости, – вдруг заговорил молчавший до этого полтергейст. – Меня даже не спросили, хочу ли я идти. А мой ответ был бы «нет».

– Поэтому и не спросили, – ухмыльнулся охотник. – Пойдёшь как миленький. Это ведь твоя идея. А вдруг ты человек Макаронника?

– Нет! Я сам по себе! – вспыхнул полтергейст. – Мне не нужны приключения…

Охотник злобно посмотрел на него:

– Я сказал – идёшь. Точка.

Полтергейст покорно замолчал, съежившись, и воздух вокруг него перестал дрожать.

— Кстати, надо придумать тебе имя, — продолжил Владимир Петрович, разминая плечи. Клинки растаяли в воздухе. — Или так и будем звать тебя «Эй»?

— Пусть будет Иван, — предложил Козлов-старший, с усмешкой разглядывая двойника друга.

—Ага, дурак Иванушка, — подхихикнул Вениамин.

—Фамилия — Импатентов! — заржал Фиданчик, хлопая себя по коленям. — Иван Импатентов! Звучит!

— Мне ничего придумывать не нужно! — возмутился полтергейст, и несколько пылинок с пола снова взметнулись в воздух. — У меня есть имя. Меня зовут Александр!

— Ну, Алексашка, так Алексашка, — ухмыльнулся Петрович.

—Александр! — поправил его полтергейст, и даже невидимые брови, казалось, нахмурились от возмущения.

***

Поздним вечером, когда город за окном зажег свои огни, маленький отряд спустился в зияющий провал люка. Запах сырости, ржавчины и чего-то неопознанного, протухшего, ударил в ноздри, заставляя Дмитрия и Вениамина поморщиться. Козловы держали в руках автоматы Калашникова — в узких туннелях не было места для превращения в волков. Владимир Петрович сжимал рукояти двух катан; их клинки отливали синеватым светом в полумраке, выхватывая из тьмы покрытые слизью стены. Свой старый, проверенный самурайский меч он с неохотой отдал двойнику. «Старый друг, прошедший с ним столько боев, теперь в руках этого нытика. Неправильно это», — мелькнуло у него в голове.

Леший Фидан стоял с своим корявым посохом, но выглядел нелепо и скованно. Его обычная, чуть болотная одежда, обтягивала раздувшееся тело, мешая движениям.

— Что у тебя там под одеждой? — поинтересовался Владимир Петрович, вглядываясь в странные, шевелящиеся выпуклости на его туловище.

— Моя травка, — ответил леший, с гордостью похлопывая себя по боку. — Она придаёт мне сил. Любимая болотная травушка. В ней не только волшебство, но и великая мужская сила!

— О, дай попробовать! — оживился Козлов-старший, забыв на мгновение про окружающую мрачную обстановку.

— Тебе зачем? Проблемы? — ухмыльнулся леший, подмигивая.

Все невольно переглянулись. В тесном тоннеле воцарилась неловкая пауза, нарушаемая лишь капаньем воды.

— Нет, что вы! — засмущался Дмитрий, откашлявшись. — Это я для Алексашки хотел. Может, получится сделать из него настоящего мужика.

— А тебе зачем столько? — спросил охотник, указывая подбородком на неестественные формы лешего. — Думаешь, нам понадобится столько магии?

— Да нет, магии тут немного, — мечтательно ответил Фиданчик. — Но когда мы найдём тайную комнату, до краёв набитую женщинами... О, она мне вся пригодится! — Он прикрыл глаза, представляя картину, и блаженная улыбка расползлась по его лицу. — А если таких комнат будет две...

В канализации было подозрительно тихо. Лишь изредка доносилось эхо капающей воды, растворяясь в гнетущей, почти осязаемой тишине. Друзья шли осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. И вдруг — нарастающий гул, дрожь в стенах, от которой зазвенели зубы.

На них неслось что-то огромное, заполняя тоннель сплошной массой тел.

Полчища зомби. Медленных, волочащих ноги, и быстрых, с неестественно резкими движениями, с бензопилами и ломами. А среди них — зелёные твари с раздутыми телами и пастями, полными акульих зубов, щелкающих в предвкушении.

Первые выстрелы, громоподобные в замкнутом пространстве, сделал Веня. Отец присоединился к нему, и звуковая волна ударила по ушам. Ночной охотник шагнул вперёд, сжимая катаны; его фигура в проеме тоннеля казалась внезапно одинокой и несгибаемой.

Фиданчик взмахнул посохом — из него посыпались мелкие семена, которые, едва коснувшись пола, проросли густыми, цепкими лианами. Они с хрустом опутали передних зомби, прижав их к земле.

Полтергейст пятился назад, заслоняясь от ужаса дрожащими руками.

— Ты куда?! — крикнул Козлов, меняя магазин.

—Я не подписывался на это! — завопил Александр и, развернувшись, бросился бежать в темноту, его фигура мгновенно растворилась во мраке.

— Найду предателя — жестоко покараю! — пообещал Фидан, с трудом выдергивая посох из хватки собственных лиан.

***

Когда последний зомби был добит, и в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и запахом пороха и гнили, друзья двинулись дальше. Вскоре перед ними возникла массивная дверь, грубо сколоченная из толстых досок и укрепленная железными полосами. Из-за нее доносились глухие, приглуженные звуки — звон металла, приглушенные голоса.

— Вот она, комната! — обрадовался леший, и его глаза загорелись надеждой. — Ждут уже!

Козлов посмотрел на Петровича, и в его взгляде читалось что-то знакомое, из другого времени.

—Ну что, друг, вспомним зимнюю рыбалку? — он снял с плеча рюкзак и достал оттуда несколько аккуратных пачек.

«Лунка во льду, — мелькнуло в голове у Петровича. — Так же стояли тогда с Димкой, закладывая шашку под лед, чтобы оглушить рыбу. Только тогда пахло снегом и водкой, а не дерьмом и смертью».

— Давай, — коротко кивнул охотник.

***

Грохот взрыва оглушил, ослепительная вспышка на миг выжгла сетчатку. Потом — клубы едкого дыма, заставляющие давиться и кашлять.

Когда дым начал рассеиваться, на месте двери остались лишь покореженные петли и груда обломков. Друзья перебрались через завал, отгребая горящие щепки, и очутились в огромном куполообразном зале, уходящем ввысь, в искусственный свод, подсвеченный какими-то люминесцирующими грибами.

Вокруг стояли маленькие, но крепкие каменные домики, дымились кузницы, а по мощеным улицам размеренно ходили коренастые, могучие человечки с густыми бородами.

— Гномы… — прошептал Козлов, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Этого нам ещё не хватало, — вздохнул Владимир Петрович, быстро оценивая масштабы подземного города.

Их окружило плотное кольцо бород и топоров. Воздух запах крепким пивом, потом и раскаленным металлом.

— Вы какого чёрта натворили, ироды?! — гном с бородой, заплетенной в две толстые косы, рявкнул так, что с потолка посыпалась пыль. Он был шире Козлова в плечах. Его боевой топор выглядел как инструмент для одного-единственного дела.

Владимир Петрович медленно, демонстративно поднял руки ладонями наружу.

—Мирный разговор ищем, не бойню, — его голос прозвучал спокойно, но гулко. — Ты тут главный?

— Нет. Я воевода. Инау-Монаут, — отчеканил гном, сверля его взглядом маленьких, как угольки, глаз. — И мое терпение тоньше паутины.

— Ладно, Иванут-Монтанут, тогда веди к тому, кто принимает решения. Нам есть что предложить.

— А правит-то нами Рамо-Монау, — с гордостью выдал гном.

Петрович, ухмыляясь, глянул на Козлова:

— Щас глянем, что за рама такая, будь на готове.

Дмитрий кивнул.

Гном злобно сверкнул глазами, но после паузы, полной немой угрозы, кивнул и повёл их в центр городка, к круглому дому-ратуше. Охотник краем глаза заметил, как другие гномы начинают заваливать проход булыжниками, отрезая путь к отступлению. «Ничего, у Димки ещё динамит есть», — промелькнуло у него в голове.

Их ввели внутрь. В центре на каменном троне, покрытом шкурами, восседала девушка-гном. Она была мощно сложена, с плечами кузнеца и выдающимися формами, а ее взгляд был таким же твердым, как и скала вокруг.

— Вот тебе и "рама", — пробормотал Козлов себе под нос.

Гномиха на троне не пошевелилась, лишь ее пальцы с силой, заставляющей задуматься о прочности гранита, впились в подлокотники.

— Я знаю тебя, охотник, — ее голос был низким и глухим, словно обвалованный камень. — Твоя слава, пахнущая вампирской кровью, долетела и до нас. Но здесь нет нежити для твоего оттачивания. Что тебе нужно?

— Мы ищем сильного противника. Макаронника. Думали, он мог укрыться в глубинах.

— Его здесь нет, — она отрезала, и в ее тоне не было места сомнениям. — И зачем такому прятаться? Он сильнее многих, кого ты побеждал. — Она наклонилась вперед, и тень от ее массивной фигуры накрыла их. — А теперь мой вопрос, и за неверный ответ — смерть. Зачем вы лишили нас нашего щита?

— Погоди, великая Рамо-Монаут! — Владимир Петрович сделал шаг вперед, нарушая личную гномью территорию, что вызвало ворчание стражи. — Мы уничтожили орду зомби! Мы очистили подходы к вашему городу!

Рамо-Монаут вскочила с трона так стремительно, что шкуры с грохотом упали на пол. Казалось, она выросла на полметра.

—ЧТО?! — ее рык заставил задрожать стены. — Вы, слепые щенки! Эти ходячие мертвецы были нашим частоколом! Они отсекали любопытных сталкеров, мародеров и просто дураков, которые, почуяв нашу руду, несли бы сюда свои жалкие жизни! Они были идеальным фильтром — немым, вечным и не требующим похлебки! А вы... вы оставили нас голыми перед всем подземным миром!

— Мы исправим! — поспешно сказал охотник, отчаянно соображая. — Приведём других тварей!

— Фурии! — вдруг выкрикнул Козлов, вдохновленный отчаянием. — Из диких лесов за Чертой! Они будут в десять раз свирепее и умнее зомби!

Петрович удивлённо посмотрел на друга. «Блефует… Молодец».

— Именно! — подхватил он, наращивая напор. — Мы прокачаем вашу защиту на сто двадцать семь процентов! Сделаем из вашего города неприступную крепость!

Гномиха недоверчиво оглядела их, ее взгляд скользил по лицам, выискивая ложь. Секунды тянулись, как часы. Наконец, она медленно опустилась на трон.

— У вас неделя, — наконец изрекла она. — Иначе — казнь. Вас и всех, кого вы привели с собой.

— Благодарю за доверие! — снова поклонился охотник, внутренне радуясь, что провернул эту шаткую аферу.

— Постойте! — вдруг воскликнул Фиданчик, выступив вперед и застенчиво улыбаясь. — А заложник?

— Какой заложник? — нахмурилась Рамо-Монаут, в ее голосе снова зазвучала сталь.

— Нужно кого-то оставить! Чтобы вы были уверены, что мы вернемся! — улыбка лешего стала еще шире, почти до ушей. — Я побуду тут... на благо дипломатических отношений. Рядом с прекрасной и мудрой правительницей.

— Ой, дурак… — Петрович схватился за голову, предвидя новые проблемы.

— Только помните: неделя! — напомнил Фидан, похлопывая по своей объемистой одежде, из которой доносился свежий запах болотной мяты. — У меня как раз запас травушки на столько.

Гномиха фыркнула, брезгливо скривившись, но не стала возражать, махнув рукой в знак того, что их аудиенция окончена.

А остальные члены отряда, не говоря ни слова, развернулись и двинулись к выходу, оставляя лешего наедине с его мечтами и суровыми хозяевами подземелья. Владимир Петрович на прощание обменялся с Фиданчиком взглядом, в котором читалось сожаление.

Глава 16

Крылатые фурии

Друзей проводили до самой поверхности из-под земли и подробно объяснили им путь назад. Владимир Петрович не мог успокоиться. Он ворчал себе под нос, размахивая руками, будто отгоняя назойливых мух.

— Ну, Фиданчик, ну дурак! Эта его неконтролируемая тяга к женскому полу до добра не доведёт, — возмущённо бормотал он, обращаясь к пустому пространству. — Дим, как же он не понял, что ты блефовал, только чтобы выбраться оттуда? Никаких фурий не существует!

Дмитрий Козлов замялся, сцепив пальцы. Он переступил с ноги на ногу, явно подбирая слова.

— Вов, как бы тебе сказать… — начал он осторожно. — Я не блефовал. В нашей среде вообще не принято обманывать, потому что существует суд старейшин. И если ты не сдержишь слово, тебя из-под земли достанут, к какому бы виду, роду или клану ты ни принадлежал. Фурии существуют, и мы обещали их доставить воительнице — значит, надо это сделать.

— Что?! Не посоветовавшись со мной?! — взорвался ночной охотник, его глаза расширились от неверия.

— Не было времени, Вов. Ты уж прости, — Козлов беспомощно пожал плечами, разводя руками. — Да мы сейчас быстренько сгоняем до диких лесов, наловим несколько фурий и вернёмся.

— Да что это за фурии такие? — Владимир Петрович с силой провёл рукой по лицу. — Ни в одной из моих книг нет ни слова про них! И где эти дикие леса находятся?

— Петрович, ты только не волнуйся, — Дмитрий сделал успокаивающий жест. — Фурии — это такие женщины с крыльями, они… ну, как бы тебе сказать… на летучую мышь похожи. И питаются всем, что шевелится. А дикие леса находятся на севере, в незащищённой зоне. Тут всего несколько тысяч километров.

— М-да… — охотник скептически хмыкнул. — И как мы туда попадём? Как пересечём границу? По твоим ментовским связям?

— Нет, думаю, моих связей здесь будет недостаточно. Надо подумать.

— Может, по воздуху? — предложил до этого стоявший молча Вениамин.

Владимир Петрович горько усмехнулся, качая головой:

— Боевиков насмотрелся, что ли? Думаешь, мы сможем спокойно угнать вертолёт у военных и на нём красиво улететь в закат? Так только в кино бывает, парень. А мы в реальном мире живём.

— Зачем вертолёт? — теперь уже улыбался Вениамин, и в его глазах играли озорные искорки. — У нас же есть ведьмы со своими летающими мётлами. Как раз три штуки. У них и одолжим.

— Мой сын — гений! — с гордостью произнёс Козлов-старший, хлопая Вениамина по плечу.

— Да чё там! Я и сам только хотел это предложить, — показушно закатил глаза Владимир Петрович, стараясь скрыть досаду, что додумался не первым. — Ладно, на том и порешим. А сейчас давайте как-нибудь до дому добираться.

***

Очередное собрание "БРИКС", вопреки традициям, началось поздним вечером. В гостиной пахло сушёными травами и воском. Три сестры сидели на диване, словно воробышки на ветке, а мужчины расположились напротив.

— Да поймите вы, летают не сами мётлы, а летает вот тут, — терпеливо, будно объясняя урок нерадивому ученику, указала себе на лоб Марья Ивановна. — Даже если мы вам и дадим свои мётлы, толку не будет. Вы ими разве что двор подмести сможете.

— Ну, хорошо, — не сдавался Владимир Петрович, потирая подбородок. — А подвести вы нас на них сможете?

— Нууу… теоретически, в принципе, да, это мы сможем, — протянула Марья Ивановна, обменявшись быстрыми взглядами с сёстрами. — Но только до края диких лесов. А там уж вы своими ногами…

— Вы что, с нами на фурий не пойдёте? — удивился охотник. — Нам бы не помешали лишние руки в поимке.

— Нет, Петрович, в сам лес не пойдём, — твёрдо заявила старшая ведьма. — Ты только не думай, мы этих фурий совсем не боимся.

— Ни капли! Нисколько! Вообще! — засуетились средние сёстры-близняшки, Диана и Настя, подобно эху поддакивая старшей.

— Вообщем, Петрович, — продолжила Марья Ивановна, складывая руки на коленях. — У нас дел просто много. Ещё за кошками твоими присматриваем всё время, пока ты там шастаешь и развлекаешься. А так бы — да, с удовольствием пошли.

Сёстры согласно, в унисон, замотали головами.

— Да вас же трое! — воскликнул Владимир Петрович, разглядывая их. — Ты чё, одна с кошками не справишься? Диана и Настя могли бы пойти с нами.

Сёстры испуганно переглянулись и умоляюще посмотрели на старшую: мол, придумай что-нибудь, пожалуйста.

— С кошками-то я, конечно, одна справлюсь, — не моргнув глазом, парировала Марья Ивановна. — Но ты разве не замечаешь, как блестит твоя квартира? Все вещи заштопаны и поглажены, всё по своим местам разложено. Мне одной на наведение тут порядка и месяца не хватает! А ещё ведь у нас своя работа есть.

— Как не заметил? Конечно, заметил! — охотник развёл руками. — Теперь хрен найдёшь, где что лежит. Как будто в чужой квартире живу. Ладно, сами справимся. Парни, надеюсь, вы-то хоть со мной?

— Я что, дурак? — откинулся на спинку стула Козлов, скрестив руки на груди. — Естественно, с тобой. Как я тебя одного туда отпущу?

— Дядь Вов, меня можешь даже и не спрашивать, — оживился Вениамин, выпрямляясь. — Я — за любой кипиш!

— Вот и отлично, — произнёс ночной охотник и снова посмотрел на ведьм. — Вылетаем на рассвете. Вы можете отдыхать, а мы с пацанами пока подготовимся. Надо сети купить и дождевых червей накопать. Полведра, наверное, не меньше.

— Зачем червей? — удивлённо поднял бровь Козлов.

— Вместо приманки. Что, думаешь, фурии просто так в сети полезут?

— Не думаю. Но при чём тут черви?

— Дим, давай логику включи, — вздохнул Владимир Петрович. — Фурии похожи на летучих мышей, а чем те питаются? Правильно — насекомыми.

— Думаю, что нет… — скептически покачал головой Дмитрий, но потом махнул рукой. — Ну ладно, ты охотник. Доверюсь твоей интуиции.

— Вот увидите, не сомневайтесь, — хитро улыбнулся Петрович, и в его глазах запрыгали весёлые чертики.

Когда всё было готово к охоте — куплены рыболовные сети, накопано полведра дождевых червей (а надо сказать, что на это отцу и сыну Козловым ушла большая часть ночи, так как Владимир Петрович только руководил процессом, мотивируя это тем, что он смертный и если будет сам копать, завтра в бой пойдёт уставший — какой тогда от него толк?) — друзья, уставшие, невыспавшиеся, но довольные тем, что всё успели, выслушивали последние указания ведьм на время полёта.

— Итак, метла — это вам не самолёт, — строго наставляла их Марья Ивановна, обводя взглядом троих мужчин. — Тут никакие законы физики не действуют, понимаете, о чём я? В общем, мы как в оболочке: ни ветра, ни ускорения нет. Просто сидим и стараемся не упасть. Верхом садиться не надо — отдавите себе всё. Где ты такое видел? В мультике? Ты же знаешь, что все эти мультики, фильмы, книги ничего близкого к реальности не имеют. Не верь во всякие выдумки и слушай меня внимательно. Итак, садимся на метлу и представляем себе, на чём сидим: кресло там, табуретка, ну или хоть трон. Лишь бы удобно было. И тогда по ощущениям так и будет.

***

Настало время полёта. Мётлы, содрогнувшись, взмыли вверх и помчались в сторону севера, оставляя далеко внизу спящий город.

Козлов-старший вальяжно развалился, будто на удобном диване, скрестив руки за головой. Со стороны это выглядело очень странно: непонятно, каким законам физики он подчиняется, как вообще возможно так балансировать на тонкой палке. Но он сразу понял, что к чему, и теперь летел, наслаждаясь, с закрытыми глазами и блаженной улыбкой на лице.

Вениамин был более сдержан. Он представил под собой просто стул со спинкой, озирался по сторонам, любуясь красотами природы, проплывающими далеко внизу. Правда, иногда ему приходили мысли, что это как-то нереально — так лететь, и на мгновение воображаемый стул под ним пропадал. Тогда он хватался за ведьму, стараясь не упасть, но, собравшись с мыслями, снова оказывался на своём удобном месте.

А вот с грозой нечисти, великим ночным охотником, дела обстояли гораздо хуже. Он был смертным и никак не мог представить под собой ничего, кроме метлы, которую видел. К тому же жуткая боязнь высоты, о которой он раньше и не подозревал, заставляла его крепко вцепиться в старшую и более опытную из ведьм. Та лишь фыркала на его крепкие объятия, но понимала, что к чему, поэтому молчала, стараясь не спровоцировать панику.

На месте они были уже через сорок минут. Уму непостижимо, как они так быстро преодолели несколько тысяч километров! Но будь ведьмы одни, без пассажиров, им бы на этот путь понадобилось всего несколько минут.

Козлов был счастлив — он хорошо отдохнул за время полёта, даже поспал немного. Вениамин был впечатлён красотами мира, над которым они пролетали. А Владимир Петрович был разгневан. Как только они приземлились и дрожь в ногах немного стихла, он тут же с упрёками накинулся на старшую ведьму:

— Добром ничего не объяснила! Я мог и сгинуть во время пути! Никакой безопасности, даже ремней нет! И вообще, обратно на этой палке не полечу! Отдавил всю пятую точку! Прикажи приколотить к метле настоящий стул, да покрепче, и приспособить ремни безопасности, когда будете за нами прилетать!

Марье Ивановне ничего не оставалось, как только тяжело вздохнуть и согласиться — ведь он был главным в этой славной компании.

***

Друзья стояли у кромки леса, не решаясь вступить в него. Нет, с виду это был обычный лес хвойных пород. Но что-то пугало и давило на разум, донося смутное, но настойчивое чувство тревоги из его глубин.

В паре метров шевельнулся куст. Друзья мгновенно насторожились. Владимир Петрович достал из-за пазухи одну из ката́н и медленно, крадучись, пошёл в сторону куста. Козловы сняли с плеч автоматы и тоже приготовились к атаке, но оставались на месте, прикрывая его.

Охотник медленно, одной рукой раздвинул верхушку кустов — и тут же замер, а затем опустился на колени. Оружие с глухим стуком выпало из его ослабевшей руки. Друзья сзади услышали только его жалобный тихий возглас, полный умиления:

— Ути-мутити, какой! А кто это у нас тут такой хорошенький? Такой пушистенький, такой сладенький…

Он повернулся к друзьям. На руках у него был рыжий котёнок, а на лице — глупая, сияющая улыбка от уха до уха.

— Нееет, только не это! — завопил Козлов, в отчаянии хватая себя за голову. — Петрович, брось его, пожалуйста! Нам сейчас совершенно не до него!

— Как же я его брошу? — с искренним ужасом в голосе возразил Владимир Петрович, прижимая котёнка к груди. — Он тут совсем один, маленький, без мамы, голодный… Надо сначала отвести его домой, потом вернёмся и доделаем наши дела.

В его голове мелькнула мучительная дорога на метле — туда и обратно. Его даже передёрнуло от страха. Но он тут же посмотрел на беззащитный комочек в своих руках и подумал: Ради тебя хоть на что угодно.

— Тааак, Петрович, я понимаю, что в таких случаях спорить с тобой нет смысла, — Дмитрий подошёл ближе, говоря спокойным, но твёрдым тоном. — Но давай сразу договоримся. Мы оставляем его здесь, быстренько ловим фурий, возвращаемся и заберём его. Никуда он не денется.

Владимир уже открыл рот, чтобы возразить, но Козлов, предвидя это, добавил:

— Подумай о Фиданчике! На кону его жизнь!

Владимир Петрович посмотрел на котёнка, заглянул в его доверчивые глаза, о чём-то подумал несколько секунд и, тяжело вздохнув, потихоньку отпустил его на землю. Он небрежно, но не сильно отпихнул его ногой от себя и сказал сдавленным голосом:

— Беги, ищи маму. А нет — так я за тобой вернусь. Ты только не уходи далеко.

— Вот и хорошо, — с облегчением выдохнул Козлов и уже уверенно двинулся внутрь леса.

Вениамин без раздумий зашагал следом. Петрович ещё немного постоял, не отрывая взгляда от котёнка, потом крикнул друзьям, чтобы подождали, и нехотя, будто против воли, присоединился к ним.

Как только ночной охотник ступил ногой на территорию леса, его охватило леденящее душу чувство животного, иррационального страха. Он понимал, что страх этот не настоящий — скорее всего, какое-то волшебство, защитный барьер. Но он также знал, что никакое волшебство на него не действует. И от этой мысли, что опасность реальна, если даже его, невосприимчивого, охватил такой ужас, стало ещё страшнее.

— Стойте! — сдавленно крикнул охотник, останавливая друзей. — Тут будем устраивать ловушку. На краю леса?

— Но почему тут? — возразил Козлов, и в его голосе тоже слышалась напряжённая дрожь. — Фурии сюда, может, вообще никогда в жизни не прилетают! Нужно идти дальше, в глубь.

Он тоже был опутан страхом и потому, после своих слов, подумал: Хоть бы Вовчик не послушал меня и настоял на своём. Тут, наверное, и правда безопаснее.

— Дим, тысячу раз уже говорил тебе: включай логику! — Владимир Петрович ткнул пальцем в ведро с червями. — У нас же дождевые червяки. А с ними неважно, где будет ловушка. От звука падающих червяков на землю фурии с ума сходят и прилетят хоть на край света!

— Да, точно! — Козлов с видимым облегчением развёл руками. — Это же логично. Ну, спасибо, друг, объяснил.

— Дядь Вов, что дальше? — спросил Вениамин, озираясь по сторонам с автоматом наготове.

— Так, растягиваем сети от того дерева до этого, вдоль кромки леса. И прячьтесь. Как только птички попадутся — края режьте и мотайте их в сети.

— Дядь Вов, а ты чё будешь делать?

— Дурак, что ли? Сказал же — червяками их приманивать. Всё, давайте начинайте, времени мало.

Когда всё было готово — сети натянуты между соснами, друзья спрятались в густых зарослях — ночной охотник встал чуть поодаль от центра сети, со стороны кромки леса. Он взял ведро с червями, засунул туда руку, достал горсть скользкой, извивающейся массы и подкинул вверх.

Черви беспомощно подлетели и упали на землю, застыв в неподвижности.

Тишина. Лишь шелест листьев на ветру.

Ничего не произошло.

Тогда он, сжав губы, повторил свои действия.

Опять тишина, теперь уже зловещая.

Он в третий раз засунул руку в ведро — и в этот момент из глубины леса, словно из самой преисподней, послышался омерзительный, пронзительный визг. Он становился всё отчётливее и громче, пока метрах в пятидесяти от ловушки, над верхушками деревьев, не показалась фурия.

Это была полностью обнажённая девушка с огромными кожистыми крыльями, как у летучей мыши. Волосы её были длинными, золотистого цвета, они развивались в разные стороны от ветра, создаваемого мощными взмахами крыльев. Лицо девушки, хоть и было человеческим, казалось немного вытянутым, с огромной зубастой пастью, приоткрытой в немом рыке. Кожа её тела была неестественного голубоватого оттенка. А вот ноги внушали настоящий ужас — это были огромные когтистые лапы, способные разорвать что угодно.

Фурия взмыла вверх над деревьями, описывая в воздухе круги. Владимир Петрович спокойно посмотрел на червей в своих руках, потом на девушку и, как ни в чём не бывало, снова подкинул их вверх.

Фурия снова взвыла мерзким пронзительным визгом и, пикируя в сторону ночного охотника, словно каменная глыба, угодила в ловушку, безнадёжно путаясь в рыболовных сетях.

Отец и сын Козловы тут же выскочили из укрытия и кинулись к ней, пытаясь поймать и связать её. Но сил у этой бестии было довольно много. Она, яростно рванувшись, откинула сначала одного, затем другого — и тут же поникла, теряя сознание от мощного удара по голове.

Возле неё стоял Петрович с огромной дубиной в руках — большим суком от дерева, подобранным им неподалёку.

— Ну, эту — в мешок. Сети на место и ждём следующую, — скомандовал ночной охотник, отбрасывая дубину. — Веня, распутай и свяжи её.

— Я не могу… — смущённо отступил на шаг Вениамин. — Давай, дядь Вов, ты сам, а я бате с сетями лучше помогу.

— Чё, случилось-то? — непонимающе нахмурился охотник.

— Нууу… она же голая… — прошептал парень, покраснев.

— И чего?

— Нууу… а если затрону что-нибудь?

— Ну, затронешь и затронешь. Потом женишься на ней — и всё.

— Неее, я не хочу на ней, — Вениамин помотал головой.

— Чё, эта? — Владимир Петрович с недоумением оглядел бесчувственное тело.

— Ну, у неё вон… это… ноги же… — замялся Вениамин.

— А что не так с её ногами?

— Ну, они же синие. А я не люблю синий цвет.

—Дядь Вов, ты расскажи лучше, откуда про дождевых червей узнал, — поспешно перевёл тему парень.

— В детстве, в школе, на уроке биологии…

— Да не, я про то, что они фурий притягивают.

— Да хрен их знает, притягивают или нет, — пожал плечами Петрович. — Тут, видишь ли, Вень, приманкой-то был я, а не черви. И знал я, что она прилетит, потому что… Ты это, страх почувствовал, когда заходили? Это типа барьер у них отпугивающий. Значит, и нас они почувствовали. Вот на разведку и отправили эту птичку. Сейчас не дождутся — отправят ещё. Только, наверное, уже много. Так что надо приготовиться как следует.

— А черви тогда для чего, дядь Вов?

— А вот для того, чтобы ты сейчас про них спросил. Правда, прикольно получилось? — засмеялся Петрович, и его глаза хитро сощурились.

— Мы всю ночь их копали, сейчас невыспавшиеся и уставшие ловим одних из самых опаснейших существ на земле — и всё из-за того, что тебе прикольнуться хотелось?!

— Ну, а что не так? Здорово же вышло.

— Дядь Вов, ты… ты гений, — сокрушённо вздохнул Вениамин и пошёл помогать отцу с сетями.

Петрович посмотрел ему вслед, покачав головой.

— Странно… Нормальная же шутка получилась. Ладно, потом Димке расскажу — тот уж точно поржёт.

Он перевёл взгляд на лежащую, запутанную в сетях фурию.

— Ладно, сам потрогаю… Ой, то есть свяжу её.

Охотник достал нож, разрезал сети, обвивающие девушку, ловко связал ей за спиной руки, засунул в рот кляп и обмотал повязкой, чтобы тот не выпал. Ему не хотелось больше слышать тот проникающий в мозг визг, который она издавала. На когтистые ноги-лапы он натянул плотный мешок и туго перевязал его.

Он ещё раз посмотрел на девушку, немного подумал, снял с себя плащ и обернул её им, но задом наперёд — получилось так, что скрыл всю наготу, а рукавами плаща туго перетянул крылья, не давая возможности им расправиться.

Перенеся фурию на поляну у края леса, ночной охотник поспешил помогать друзьям с ловушками. Но не успел он подойти, как сразу с нескольких сторон раздался уже знакомый противный, леденящий душу визг.

Ловушки были ещё не готовы.

— Тревога! Спасайся, кто может!.. Ой, то есть защищайся, кто как может! — закричал ночной охотник, обнажая свои катаны.

Семейство Козловых тут же, с хрустом ломающихся костей, превратилось в волков. Это были уже не отличимые по размеру два огромных чёрных волка с горящими глазами. Да, за последнее время Вениамин вырос и возмужал — в человеческом облике он уже походил на парня лет двадцати.

— Как же быстро растут чужие дети, — выронил слезу умиления Владимир Петрович. — И не будет у нас больше ночного заработка в метро, — с грустью вздохнул он.

Со всех сторон, с высоты, на них спикировали фурии. Их было порядка шести-семи — точнее, Петрович не мог сосчитать, так как они постоянно летали и мельтешили туда-сюда, пытаясь схватить друзей огромными когтистыми лапами.

Волки прыгали метра на три вверх, надеясь поймать хоть одну, но птички ловко уворачивались и снова пикировали, издавая оглушительные вопли. Петрович тоже махал катанами, создавая вокруг себя смертоносный веер, но так никого и не зацепил.

Тогда он остановился, закрыл глаза, поймав дзен, и, резко развернувшись, рубанул наотмашь.

Отрубленная лапа одной из фурий полетела в сторону, брызнув тёмной кровью. Она взвыла так, что, будь тут что-нибудь стеклянное, оно бы точно лопнуло.

На мгновение её подруги перешли в замешательство, что позволило Козлову-старшему подпрыгнуть и достать своими лапами ещё одну девушку. Он в одно мгновение разорвал её на куски.

Глаза оставшихся фурий налились кровью. Они с двойной яростью кинулись на друзей.

Одна из них впилась когтями в спину Козлову, и тот взвыл от боли, падая на землю, прижимая её собой.

Ещё две фурии схватили Вениамина. Лапа одной из них сдавила горло волка, и тот, пытаясь освободиться, начал терять сознание, его тело стало обмякать.

— Петрович, помоги Вене! — закричал Козлов-старший, с трудом удерживая на себе вцепившуюся тварь.

— Сейчас, сейчас, — отозвался охотник, но движения его были нерезкими, замедленными.

Одной рукой он держался за живот, другой махал одной катаной.

Две фурии взмыли вверх, держа в лапах бездыханное тело молодого волка, и полетели к центру леса.

Петрович кинулся к катающемуся по земле и пытающемуся скинуть с себя крепко вцепившуюся когтями фурию другу. Он наотмашь рубанул по твари — и её голова полетела с плеч, а хватка ослабла.

Козлов поднялся на ноги, с трудом превращаясь в человека. На его спине красовались десять глубоких, кровавых ран.

— Ты как? Жить будешь? — поинтересовался охотник, тяжело дыша.

— Да, нормально. Заживёт через часик, как на собаке, — скрипя зубами от боли, ответил Дмитрий. — Веню надо спасать быстрее. Ты сам-то как? Сильно ранен?

— Не, я вообще целехонек. Меня ни одна сучка не коснулась даже.

Дмитрий посмотрел на друга, держащегося за живот. Он не увидел и намёка на каплю крови или боли в глазах Петровича.

— Что у тебя там?

— Дим, ты только не ругайся, пожалуйста… — виновато произнёс Петрович.

Он полез за пазуху и достал оттуда котёнка — того самого, с края леса. Тот тихо пискнул.

— Я подумал: если нам страшно тут, то какого ему? Ну вот и не смог удержаться.

— Вовчик, тебе лечиться надо! — взорвался Козлов, его лицо исказила гримаса ярости и бессилия. — Эта твоя слабость чуть не сгубила нас всех! И что сейчас с Вениамином происходит — остаётся только догадываться!

— Ну, Дим, не психуй, — охотник попытался улыбнуться. — Сейчас пойдём и спасём парня. Ты просто посмотри, какой он пушистенький! Как я его там одного мог бросить? Хочешь, в носик его поцеловать?

И Петрович потянул котёнка к лицу друга.

Тот только с силой фыркнул и закричал:

— Веню надо спасать!

— Всё, всё, поехали!

Петрович засунул котёнка обратно за пазуху, развернул друга спиной к себе и схватил его за волосы.

— Ты чё, тварищ? — взревел Козлов.

— Ну, на тебе поеду, — невозмутимо объяснил Владимир Петрович. — Оборачивайся давай, так быстрее будет. Мне, знаешь ли, бегать по возрасту нельзя — ещё инсульт схватить не хватало. Да и котёнок у меня… сам же понимаешь.

Козлов что-то пробормотал сквозь зубы, но обернулся волком. Ночной охотник оказался у него на спине и крепко вцепился руками в длинную шерсть.

— Но-о, поехали! — ткнул он пятками в бока друга.

— Вовчик, успокойся, — прорычал Козлов и мощными прыжками рванул вглубь, к центру леса.

Через некоторое время они оказались на большой поляне, в центре которой стояло одно-единственное огромное дерево, чьи ветви пронзали небо. Под деревом небрежно, вокруг широкого ствола, лежало ослепительное сокровище — это была гора золота: монеты, различные предметы с драгоценными камнями, простые слитки, сверкающие в редких лучах солнца, пробивающихся сквозь хвойный полог.

Чуть поодаль лежал и стонал, Вениамин в своём человеческом облике, его одежда была порвана. А на нижнем огромном суку над ним сидела и шипела, вцепившись длинными когтями в кору ветви, королева фурий. Её крылья были расправлены, а взгляд полон холодной ненависти.

Козлов, превратившись в человека, хотел уже было кинуться к сыну, но ночной охотник остановил его, схватив за руку.

— Тише, Дим. Это может быть ловушка.

Они медленно, осторожно пошли к дереву. В это время в полной, давящей тишине поляну, словно тени, окружили множество фурий, спустившись откуда-то сверху. Они молча сомкнули кольцо.

— Ночной охотник, — зашипела королева, и её голос прозвучал, как скрежет металла по стеклу. — Брось оружие. Вы в безвыходном положении.

— Ладно, как скажешь, — с показной покорностью произнёс Владимир Петрович.

Он бросил катану на землю с глухим стуком. Козлов, стиснув зубы, тоже аккуратно положил свой автомат под ноги.

— Слушай, главная фурия… извини, не знаю, как тебя зовут, — начал Петрович, разводя руками. — Давай так: мы забираем парня и уходим, и никто не пострадает.

Королева злобно, без тени веселья рассмеялась:

— Ты убил двоих из моих сестёр, одной отрубил ногу, и ещё одна пропала бесследно. И ты после этого хочешь уйти живым из моего леса?

— Ну, не просто так, — парировал охотник. — Скажи, что ты хочешь взамен. Я, вон, вижу, вы золото любите. Могу ещё столько же принести.

Он посмотрел на друга и подмигнул ему: мол, этих-то точно обдурим, ты только не лезь и своих честных слов не давай.

Фурия засмеялась ещё громче и злобнее:

— Ха-ха-ха, глупец! Мы не торгуемся. Нас невозможно купить. Вы все умрёте! Бросай оружие!

— Да я бросил уже. Вон оно лежит, — указал в сторону катаны Петрович.

— Всё оружие! — её голос прогремел, как раскат грома.

— Ну ладно… — с показным вздохом охотник потянулся за спину — за второй катаной, висящей там. Он совсем забыл, что сейчас он без своего плаща, и её отчётливо видно. — Вот, всё.

— Всё оружие, охотник. Всё… — зашипела королева, и её глаза сузились до щелочек. — Из-за пазухи доставай, что у тебя там.

— А это не оружие, — хмыкнул Петрович, медленно доставая котёнка. — Это вот…

— Котёнок! Котёнок! Котёнок! — прошелестело по поляне, и стоявшие вокруг фурии оживились, их грозные позы сменились любопытством. Они медленно двинулись к героям, сжимая кольцо.

— Дай! Дай! Дай! Мой! Мой! Мой! — слышались их голоса, полные внезапной жажды.

— Всем на место! — грозно закричала королева, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность.

И фурии, нехотя, отпрянули на свои места.

Королева одним махом крыльев слетела с дерева и оказалась в паре метров от охотника. Она протянула к нему руку с длинными когтями:

— Дай мне котёнка, — зашипела она, но теперь в её шипении слышалась мольба.

— Нет, он мой, — спокойно, но твёрдо ответил Петрович.

Козлов удивлённо посмотрел на него.

— Давай меняться, — предложил охотник, глядя королеве прямо в глаза. — Ты нас отпускаешь, а я тебе котёнка.

— Глупец! Ты думаешь, он мне так сильно нужен, что я отпущу тебя? — снова попыталась злобно рассмеяться она, но смех вышел фальшивым.

— Ну, нет так нет, — спокойно произнёс охотник и в мгновение ока достал из рукава короткий нож, приставив его остриё к горлу котёнка.

— Неееет! — испуганно, почти визгливо закричала фурия, отпрыгнув на несколько шагов назад. — Не смей!

Толпа её сестёр судорожно зашевелилась, раздались встревоженные вскрики.

— Прошу тебя, отдай его мне! Проси что хочешь! — взмолилась королева, и вся её надменность испарилась.

Охотник, не отводя ножа от котёнка, скользнул взглядом по горе драгоценностей.

— И это отдашь?

— Глупец, ты можешь попросить жизнь! — снова попыталась зашипеть фурия, но получилось неубедительно.

К охотнику подскочил Козлов:

— Вов, ты чё творишь? Нахрена тебе золото? Давай уходим!

— Дим, — шёпотом ответил ему Петрович, не отрывая глаз от фурии. — Там, прикинь, сколько… Мы две кофеварки купим — тебе и мне, одинаковые. И будем кофеварные братья!

Глаза охотника заблестели с нездоровым блеском.

— Нас не выпустят отсюда живыми. Одумайся! — продолжал Козлов, хватая его за локоть.

— Да хрен с ним! Зато три кофеварки купим — Вениамину тоже, — продолжал Петрович, как заколдованный.

Он посмотрел на лежащего, окровавленного парня — и улыбка спала с его лица, уступая место решимости.

— Ну, что ты решил, охотник? — снова зашипела главная фурия, но теперь её шипение напоминало трепетное ожидание.

— Да. Мы забираем парня и уходим, — уверенно ответил охотник и, подойдя ближе, сунул котёнка ей в руки.

Все фурии вокруг сразу же сорвались со своих мест и ринулись к королеве, окружая её плотным кольцом, тянулись, чтобы хоть краем крыла коснуться пушистого комочка.

Козлов подхватил на руки сына, а Петрович поднял оружие, и они, не оборачиваясь, уверенно двинулись из леса, иногда косясь в сторону поляны, откуда уже глухо доносились возбуждённые, совсем не зловещие голоса фурий:

— Котёнок! Дай теперь мне! Тут не гладь! Вот тут! Осторожно! Дайте и мне подержать! Смотрите, какие ушки смешные!..

Друзья вышли на окраину леса. Давящее чувство страха отступило, сменившись усталостью. Козлов поставил сына на ноги и, поддерживая его, спросил:

— Ну, как, идти сможешь?

— Смогу, — тихо, но уже твёрже ответил тот, пытаясь выпрямиться.

— Ой, хватит притворяться! — фыркнул Владимир Петрович, отряхивая свою кофту. — Ты ещё фурию на себе понесёшь. Все знают о вашей сверхбыстрой регенерации.

— Дядь Вов, ты чё такой жестокий? — обиженно посмотрел на него Вениамин. — Чё я тебе сделал?

— Я из-за тебя такое сокровище потерял! — с комичным отчаянием воскликнул охотник. — Вот нахрена ты в плен попадал?

— Если бы они меня не схватили, ты бы и не знал про это золото, — развёл руками Вениамин.

— Да я не про золото! Я про котёнка! — вздохнул Петрович. — Вдруг бы он вырос и оказался каким-нибудь сиамским? Прикинь, за сколько его продать можно было…

— Дядь Вов, он же рыжий… — попытался возразить парень.

— Ну, знаешь ли, у каждого свои недостатки. И не тебе судить.

Парень открыл рот, пытаясь дальше спорить, но его перебил отец:

— Вень, не раздувай, пожалуйста. Я не хочу слушать очередную логическую чушь.

Парень закрыл рот, подошёл к связанной фурии, закинул её себе на плечо. Рука его скользнула по оголившемуся заду девушки — он резко отдернул её и покраснел, затем накинул спавший с её попы подол плаща, перехватился поудобнее и понёс её.

На горизонте, едва заметные на фоне неба, показались ведьмы. Метла старшей была модифицирована — к ней сверху был приколочен простой деревянный стул с намотанными на нём, словно паутина, множеством верёвок.

— Вот, держи, — протянула старшая ведьма Владимиру Петровичу плотную чёрную наглазную повязку.

— Зачем это мне? — недовольно фыркнул тот.

— Для безопасности. Своей и моей, — язвительно улыбнулась Марья Ивановна. — Всё, как заказывали, ваше величество.

***

Друзья спустились в тёмный, пахнущий сыростью и затхлостью колодец канализации на краю города — подальше от чужих глаз. Фурия уже давно пришла в себя и барахталась, пытаясь освободиться от пут, её крылья бились о влажные стены тоннеля.

— Тааак, прежде чем идти дальше, нам нужно поговорить, — обратился охотник к девушке, развязывая полоску ткани с её лица и вынимая кляп. — Ты будешь хорошей девочкой?

— Глупец! Ты скоро умрёшь! Вы все скоро умрёте! — зашипела она, и её глаза метали молнии.

— Ну, вот опять «глупец»… — Владимир Петрович с досадой почесал затылок. — У вас что, других обзывательств нет? «Дурак», например, или «свиноферма», «скотобаза»… Чего-нибудь пообиднее.

— Когда я освобожусь, вы умрёте! Вы все умрёте! — продолжала шипеть фурия, дёргая связанными руками.

— Да постой ты! — охотник поднял руку, призывая к тишине. — У нас к тебе дело. От тебя требуется жить тут, в канализации, и охранять город гномов от кого-либо. То есть все, кто сюда залезут, — твоя еда. А знаешь, сколько тут всяких сталкеров шастает? Постоянно сыта будешь.

— Глупец! Ты думаешь, я променяю свободу леса на эту подземную тюрьму, где нет возможности даже взлететь? Как только я освобожусь, я всех убью — и вас, и гномов, и сталкеров! — Лицо её было скрючено злобой и отвращением.

— Да постой ты! Убивать… У гномов золота много. Они тебе платить будут, — пытался убедить её Петрович.

— Да! — влез в разговор Козлов, подойдя ближе. — Ещё свой клан тут организуешь. Зачем тебе подчиняться какой-то там королеве? Сама королевой будешь!

— Глупцы! Вы все скоро умрёте! Мы, фурии, не торгуемся и не продаёмся. Сёстры — это самое главное для нас в жизни! — с ещё большей ненавистью произнесла девушка.

— Мы тебе котёнка дадим, — вдруг влез в разговор Вениамин.

— Котёнка? — фурия резко прекратила борьбу и повернула к нему голову. Её голос потерял злобу и прозвучал с явной заинтересованностью. — Какого котёнка?

— Маленького такого, пушистого. Завтра принесём.

— Почему завтра? — её тон стал умоляющим, почти детским. — Дай сейчас!

— Ну, сейчас не можем, — покачал головой парень. — Надо до дядь Вовы до дому идти за котёнком. Давай, вечером принесём.

— Эээ, вы чё, там моих котят делите? — возмутился Петрович, насупив брови.

— Дядь Вов, хорé жадничать! — Вениамин сделал успокаивающий жест. — У тебя Васька скоро окотится — куда тебе столько? Пусть Пушистика забирает. Для дела же.

— Нет, только не Пушистика! — воскликнул Владимир Петрович с искренним ужасом. — Кого угодно, но только не его…

— Ну, тогда Мурзика.

— Нет! Только не Мурзика!.. — охотник замялся, лицо его исказила гримаса тяжёлой внутренней борьбы. — Пусть Пушистика лучше, — смиренно, почти шёпотом произнёс он, опустив голову.

В уме он уже продумал, как через денёк-другой, когда всё поутихнет, он под покровом ночи проберётся в канализацию и украдёт своего котёнка обратно.

— Пойдёмте сейчас за котёнком! — предложила уже улыбающаяся фурия, и её лицо преобразилось, став почти милым.

— Тебе сказали — вечером, значит, вечером, — осадил её Петрович, стараясь вернуть себе суровость.

— Сколько сейчас времени? — спросила фурия.

Петрович посмотрел на часы.

— Четыре часа дня.

Фурия что-то покрутила у себя в голове, её брови сдвинулись от усилия, и она произнесла:

— Четыре дня, пять дня, шесть вечера… У вас два часа осталось.

— Что?! — взорвался Владимир Петрович. — Какие два часа? Мы тебя ещё до гномов не донесли даже!

— Ну, дак несите скорее! — поторопила их фурия, снова становясь капризной. — Чё вы встали тут как вкопанные? У вас два часа осталось!

— Дядь Вов, я пошёл до дому за Пушистиком, — решительно заявил Вениамин. — Встретимся в подземном городе.

Парень ловко вскарабкался по железной скобе и вылез из канализации.

— Теперь твоя очередь нести её, — обратился Петрович к другу, с облегчением потирая руки.

Козлов лишь тяжело вздохнул и молча поднял связанную, но теперь уже довольно улыбающуюся девушку, перекинув её через плечо.

— А у тебя много котят? — обратилась фурия к идущему позади охотнику, и в её голосе слышалось неподдельное любопытство.

— Много-много… — начал было Владимир Петрович, но тут же осекся. — Ну, не сказать, что уж совсем много.

— А можно мне двух? — сделала умоляющее, трогательное лицо девушка.

— Жирно тебе будет! Двух! — рявкнул Петрович, хотя его тронула эта сцена. — Меня не проймёшь этими бабскими штучками. Котят много не бывает — мне самому мало!

— Час и сорок минут осталось, — пролепела девушка, уже не обращая внимания на его отказ, и мечтательно закрыла глаза.

Подземный город гномов встречал друзей непривычной, гробовой тишиной. Почему-то нигде не звенел металл, не было слышно ни стука кузнечных молотов, ни рёва плавильных печей, ни гомона голосов жителей. Они слонялись по улицам в каком-то беспамятстве, с опущенными головами.

— Володь, слушай, как-то это странно всё, — обратился к другу Козлов, озираясь по сторонам с растущей тревогой.

Охотник прислушался к своему внутреннему чутью, к тому самому, что всегда подсказывало ему о близости нечисти.

— Это колдовство, — тихо произнёс он. — У них грусть… эта, как её… апатия. Тоска зелёная.

На крыльце у дверей дворца, нахмурившись и уставившись в одну точку, сидел воевода. Казалось, его каменная борода поникла от горя.

— Привет, Игнатут-Монатут, или как тебя там, — обратился к нему ночной охотник, стараясь вернуть бодрость в голос. — Мы к королеве. С подарком. Пойди, доложи.

Гном медленно приподнял голову, без интереса посмотрел на друзей пустыми глазами и безучастно махнул рукой: мол, идите, заходите, какая разница.

***

Вокруг трона по периметру зала было налито по щиколотку воды, в которой тускло отражались факелы. Кругом виднелись из неё болотные кочки с кустами болотной же травы. На одной из таких кочек, свернувшись в позе эмбриона, спиной к дверям лежал Фиданчик. Рядом, на корточках, сидела великая воительница и нежно гладила его по кочковатой спине.

— Ну, Фиданушка, миленький, может, покушать чего-нибудь хочешь? — говорила она несвойственным ей ласковым голосом. — Я прикажу сейчас твоих любимых лягушек нажарят.

— Ничего я не хочу, — мотнул леший плечом, пытаясь оттолкнуть её руку, но без особого энтузиазма.

— Фиданушка, ты только скажи, что хочешь, — я всё сделаю, — продолжала гладить его по спине мощная девушка, и в её глазах стояла неподдельная тревога.

— Домой хочу. На своё болото, — бубнил леший, уткнувшись лицом в мох. — Тут у тебя скучно, а у меня там и грибники заходят иногда, пошутить можно.

— Фиданушка, миленький, хочешь, я тебе пару гномов дам — их утопишь. — оживилась воительница, пытаясь его развеселить.

— Да где тут утопишь-то? — с презрением провёл он рукой по водной глади. — Воды даже по колено нет.

— А я сейчас прикажу — натаскают побольше! — обрадовалась девушка, увидев выход из положения.

Она поднялась на ноги, желая позвать слуг, и тут же осеклась, увидев Владимира и Дмитрия. Пытаясь остаться в их глазах всё той же сильной и великой воительницей, она резко выпрямилась и повелительным, срывающимся голосом произнесла, обращаясь к лешему и делая вид, что не заметила гостей:

— Чего ты тут разлёгся? Слюни пускаешь, уже полцарства мне затопил, кашолка старая!

Фидан соскочил со своей кочки, как ужаленный. Глаза его стали круглыми, словно пять копеек.

— Чеееего?!

— Хватит! Говорю, мне тут свои флюиды грусти распускать! Всех гномов у меня потравил уже! — кричала королева.

— Тааак… — медленно протянул Фиданчик, и в его глазах зажглись знакомые озорные огоньки. — Продолжай. Хорошо. Обожаю ролевые игры.

Он уже начал снимать свою липнущую от влаги рубаху, как вдруг заметил друзей.

— Братцы! — закричал он, забыв про всё на свете, и кинулся к ним обниматься. — Как же я скучал по вам, мои родные!

— А мы тут генеральную уборку затеяли, — попыталась оправдаться воительница, смущённо откашлявшись. — Не обращайте внимание. Вы достали фурий?

— Да, о великая Рамо-Монаут, — пытаясь сдержать смех, ответил охотник и сделал театральный поклон. — Вот она.

Он скинул плащ со стоящей связанной девушки. Глаза лешего заблестели с новой силой, увидев обнажённое тело.

— Всего одну? — недовольно, с разочарованием произнесла королева гномов.

— Да, моя госпожа, — продолжал охотник, не теряя самообладания. — Одну. Но она равна тысяче лучших воинов и готова служить тебе.

Воительница, стараясь сохранить величие, подошла к фурии поближе.

— Мы будем платить тебе золотом. Скажи, ты будешь защищать наш подземный город от непрошеных гостей? — спросила она повелительным, хоть и немного дрогнувшим голосом.

— Буду, — без интереса ответила фурия, а потом, посмотрев на Петровича, добавила: — Двадцать минут осталось.

— Развяжите её! — скомандовала королева гномов.

И Козлов, достав нож, разрезал верёвки.

Фурия с облегчением распустила свои большие кожистые крылья, хлопнув ими по воздуху, — и присутствующие гномы, с которых уже стало спадать заклятие грусти и которые начали потихоньку собираться в тронном зале, дружно ахнули.

Затем Козлов разрезал мешок, закрывающий ноги фурии, — и присутствующие ахнули второй раз, увидев ужасающие когтистые лапы.

— Позвольте вас проводить до места дислокации, — подставил свою руку улыбающийся Фиданчик, строя глазки.

— Ага, там я тебя и сожру, — в ответ оскалилась ему фурия, но в её улыбке не было прежней злобы.

— Ах ты, сучка бритая! — внезапно взревела королева гномов и, потеряв остатки самообладания, кинулась на фурию, вцепившись ей в длинные золотистые волосы. — Чужих мужиков своими прелестями сманивать удумала? Коза ты драная!

Гномы, оживляясь на глазах, кинулись оттаскивать свою королеву, а Козлов с Петровичем — фурию, которая тут же приготовилась к драке.

— Сама ты бритая! — огрызнулась фурия, пытаясь освободить свои волосы. — А у меня от природы нет лишней растительности на теле! А ты ещё и жирная, как корова!

— Ах ты, тварь эдакая! — королева гномов побагровела от ярости. — Пришла тут, сиськами трясёт, чужих мужиков отбивает! А я ей ещё и золото подавай!

— Да кому нужен твой задохлик флюгавый? — фурия презрительно скривила губы. — Мне такой на один зубок только!

Фиданчик стоял с довольным, блаженным лицом. Так весело и интересно ему ещё никогда в жизни не было. Его болотное сердце ликовало.

”Подружатся“, — с умилением подумал он и, закатив глаза, начал себе что-то придумывать, при этом ехидно и счастливо хихикать.

В этот момент с грохотом распахнулись двери — и в зал, запыхавшись, зашёл Вениамин. На руках он бережно держал маленького пушистого котёнка, который испуганно жался к его груди.

Фурия резко затихла, забыв о ссоре. Вся её ярость испарилась, сменившись безграничным умилением. Лицо её смягчилось, стало почти нежным. Она тихо выскользнула из хватки Козлова и Петровича и направилась к парню, протягивающему ей котёнка.

— Ну, показывайте, где я буду жить, — с тёплой, сияющей улыбкой на лице спросила фурия, прижимая к голой груди тёплый шерстяной комочек.

— Отведите её! — гаркнула своим слугам всё ещё покрасневшая от злости, но быстро отходящая воительница.

Глава 17

Семейная традиция

Владимир Петрович сидел на продавленном диване в комнате Вениамина и смотрел, как парень аккуратно укладывает в походный чемодан свои небогатые пожитки. За окном, у подъезда, уже стоял внедорожник Козлова, и охотник знал, что Дмитрий сидит внутри, дожидаясь сына, чтобы отвезти его в то самое училище для будущих стражей порядка с оборотничьей кровью.

Тяжелое молчание повисло в комнате, нарушаемое лишь щелчком застежек на чемодане.

—Может, никуда не поедешь? — наконец произнес Владимир Петрович, и его голос прозвучал непривычно глухо.

Вениамин обернулся, улыбнулся своей доброй, немного виноватой улыбкой.

—Не могу, дядь Вов, положено.

— Да кем положено-то? — охотник развел руками, словно апеллируя к несправедливости всего мироздания. — На кой тебе эта ментовка? Пойдем к нам в магазин работать, я договорюсь — возьмут тебя младшим мерчендайзером. А там и карьерный рост: лет через двадцать меня сменишь, будешь старшим мерчендайзером. Я научу тебя, как молоко бесплатно тырить…

— Дядя Вов, пойми — это семейная традиция. — Вениамин прикрыл крышку чемодана и сел на нее, чтобы защелкнуть замки. — Отец мой — оборотень в погонах, дети мои будут так же служить обществу, а там и их дети. Так что я просто обязан соблюдать традицию.

Владимир Петрович тяжело вздохнул, его взгляд уставился в одну точку на потертом ковре.

—Уедешь ведь и больше не вернешься. Никогда. — Он произнес это тихо, но с такой уверенностью, что у Вениамина дрогнуло сердце. — Но знай, я сохраню в твоей комнате всё как есть — ни одну твою вещь не трону.

Вениамин скептически осмотрелся вокруг: голые стены, пустой шкаф, лишь зарядка от телефона валялась на тумбочке.

—Да тут и нет моих вещей. Всё, что моё, вон в чемодан влазит.

— Всё равно не трону. — упрямо покачал головой старик. — Даже если ты там себе девушку найдешь и женишься — можете вдвоем тут жить. А квартплату не возьму с тебя. Всё ж не чужой ты мне уже человек. Так что только твоя жена платить будет.

Парень рассмеялся, и в комнате сразу стало светлее.

—Спасибо, дядь Вов. Да ты не переживай, я же ненадолго. Курсы — всего пару недель. Научат, как правильно взятки брать, и всё — можно на работу устраиваться. Не успею я себе там никого найти.

— Поживешь сейчас в общаге там… — Владимир Петрович мрачно смотрел в окно. — Компашки всякие, пьянки до утра, девки распутные. Понравится — зачем тебе потом к старику возвращаться? — он с тоской провел рукой по подушке дивана. — А я тут один должен за кошками прибирать.

— Да вернусь я, не переживай. Батя в местное отделение милиции устроит. У тебя жить и буду. Удобно тут у тебя, хорошо. Начну зарабатывать много: взятки, откаты, премии хорошие. Купим кофеварку последней модели, на курорт в Нижний Тагил сгоняем. Всё будет отлично, дядя Вов.

Эти наивные, радужные планы тронули Петровича. Его лицо медленно расплылось в улыбке, сгладив все морщины тревоги. Он поднялся с дивана и решительно хлопнул Вениамина по плечу.

—Ладно, не задерживай отца. Давай, я до машины провожу.

Он проводил парня до самой машины, неся его чемодан, и по пути сыпал наставлениями, как вести себя в училище, словно тот собирался в первый класс:

—А если бить будут — сразу звони. Я приеду и уши всем поотрываю!

Вениамин не спорил, лишь покорно кивал, зная, что переубедить Петровича невозможно. Он сел в машину, помахал рукой в окно. Внедорожник тронулся и вскоре скрылся за поворотом. Владимир Петрович еще долго стоял на холодном ветру, вглядываясь в пустую улицу, его мысли были далеко. Потом он медленно, будто внезапно постарев, побрел обратно в подъезд.

Поднявшись в квартиру, он безотчетно подошел к телефону, набрал знакомый номер.

—Алё, Димка? Ну что, доехали? Как он там, не плачет? Ты если что — забирай его сразу и домой…

В трубке послышался вздох и усталый голос:

—Вовчик, ты задолбал! Мы еще с города выехать не успели. Парень взрослый уже — отстань от него.

— Ладно… — Петрович помолчал. — Чё-то я и правда слишком расчувствовался. Но ты окно прикрой — я видел, нараспашку поехали. Продует еще пацана, не дай бог…

В ответ раздались короткие гудки. Дмитрий положил трубку.

День потянулся уныло и медленно. Даже удачная кража упаковки сосательных конфет с работы не принесла привычного удовольствия. Вечер оказался еще скучнее. Квартира, обычно наполненная голосами, была пуста и непривычно тиха. Владимир Петрович метался из комнаты в комнату, не в силах найти себе места.

Его беспокойный вечер прервал дверной звонок. На пороге стоял Дмитрий Козлов, и по его бледному, напуганному лицу охотник сразу понял — случилось что-то серьезное. Внутри у Петровича всё сжалось в холодный комок.

—Что с Веней?

— Нормально с ним всё. — Козлов махнул рукой, отгоняя дурные мысли. — Нас с тобой вызывают на Совет старейшин. Не к добру это всё, Вов, не к добру.

Владимир Петрович выдохнул, плечи его расслабились. Плевать на какие-то советы, главное — с парнем всё в порядке.

—Ну, пошли — узнаем, что этим твоим старым пердунам нужно. — Он снова улыбнулся, вернув себе привычную уверенность. — Ты заходи, кофейку попей, я сейчас быстренько соберусь.

— Вов, тебя туда с твоим оружием не пустят. — Козлов остановил его, сунув руку во внутренний карман пиджака. — Надо что-то незаметное, чтоб спрятать можно было. Вот.

Он протянул Петровичу компактный пистолет. Тот смерил оружие презрительным взглядом.

—Не-е-е, ты чё, Дим? Я же пацифист! Я никогда не возьму огнестрел в руки. Да и негуманно это. А вдруг не убьешь с первого выстрела, а только ранишь? И тварь потом мучаться будет. Она хоть и не человек, но всё же живая. Вот, лучше посмотри, что я прикупил на такие случаи.

Охотник с торжествующим видом достал из кармана две посеребренные цепочки от бензопилы с деревянными ручками на конце. Он с силой крутанул их над головой, и они со свистом рассекли воздух, словно клинки невидимых ниндзя.

—Ну что, Дим, как тебе? Тварей на кусочки кромсать можно, кровищи будет — хоть ведрами черпай! — Широкая, почти мальчишеская улыбка озарила его лицо.

***

Собрание старейшин проходило на нейтральной территории — в подвале клуба «Больше сиськи». У входа героев встретил всё тот же огромный амбал, чья тушка едва помещалась в дверном проеме.

—Добрый вечер, Ночной охотник. Проходи, тебя уже ждут. — Произнес качок, стараясь говорить как можно вежливее, явно помня наставление начальства.

Петрович молча, с легкой усмешкой, сдал свои катаны охраннику и прошел внутрь.

—Ты с ним? — обратился охранник к Козлову, и его тон мгновенно сменился с почтительного на пренебрежительный.

— Да ты чё, бля, меня не запомнил, что ли? — возмутился Дмитрий. — Я тут каждые выходные зависаю…

— А, чмо, вспомнил. Проходи.

Козлов вскипел, сжал кулаки, но, понимая бесполезность конфликта, промолчал, сдав один из своих пистолетов, и последовал за Петровичем.

— Здравствуйте, Владимир Петрович. — Встретила их у входа в зал молодая вампирша с деловым видом. — Подождите, пожалуйста, в баре. Вас пригласят.

«Секретутка», — мелькнуло в голове у охотника, и он двинулся к барной стойке. На этот раз нечисть вокруг делала вид, что не замечает пришельцев, продолжая танцевать и общаться, но Петрович чувствовал на себе десятки скрытых, настороженных взглядов.

— Бармен, виски с колой! — крикнул он, привычно стукнув кулаком по стойке. Потом обернулся к другу: — Дим, ты же угощаешь сегодня, да?

— Да, конечно. Заказывай, что хочешь. — Козлов кивнул, и Петрович с удовлетворением расслабился.

Бармен, тот самый рептилоид, обслуживая их, скалил свои острые зубы в неестественно широкой, от уха до уха, улыбке. Его глаза с вертикальными зрачками блестели в полумраке, как у кошки.

—Я могу вам чем-нибудь еще помочь, Ночной охотник? — прошипел он, не убирая противную улыбку.

— Нет. Оставь бутылку и можешь быть свободен. Дальше мы сами. — Скомандовал Петрович, наливая себе еще.

— Ну, если вам понадобится что-то ещё, кроме выпивки, — только дайте знать. Я буду весь в вашем распоряжении. — Продолжал шипеть бармен, склонившись ближе.

— Да что мне от тебя может ещё понадобиться? — удивился Владимир Петрович.

— Может, вы захотите уединиться и отдохнуть? — немного смущённо произнес бармен.

— Ты на секс что ли намекаешь? — лицо охотника перекосилось от неподдельного изумления. — Ты же мальчик… — вырвалось у него, хотя он и сам не понял, зачем это сказал.

— Я рептилоид. Мы гермафродиты. Но для тебя, Ночной охотник, я могу быть кем захочешь — хоть мальчиком, хоть девочкой. — Тихо прошипел бармен и положил свою холодную и влажную руку на руку Петровича.

Козлов фыркнул, а затем залился громким хохотом. Охотник же отпрыгнул от стойки, будто его укусили, и яростно потер руку, словно стирая невидимую грязь.

—Ах ты сука!..

Он с дикой скоростью полез в карман за цепочкой. Козлов, сквозь смех, кинулся успокаивать друга, хватая его за локоть. В это время к ним подошла молодая вампирша-секретарша и громко, с нажимом, произнесла:

—Пройдемте, вас уже ждут.

Друзья, один — бормоча проклятия, второй — все еще давясь смехом, последовали за ней. Владимир Петрович на ходу оборачивался и бросал на бармена злые взгляды. Тот всё так же противно улыбался, не отводя горящего взгляда от охотника.

Подвальное помещение оказалось большим и пустым, с низкими сводчатыми потолками. Слабый приглушенный свет лился от бра на стенах, отбрасывая длинные тени. Вдоль дальней стены стоял массивный длинный стол, за которым, словно судьи на трибунале, сидели старейшины — представители разного рода нечести. Тут был и аристократичного вида вампир, и грузный оборотень, и такой же рептилоид, как тот бармен, и еще несколько существ, чья истинная природа была скрыта человеческими обличьями. Но Ночной охотник уже четко видел внутреннюю сущность каждого. Он читал их, как открытые книги.

— Приветствую, Совет старейшин! — громко, с вызовом произнес он, останавливаясь посреди зала. — Не знаю, положено тут вам кланяться или нет, так что не обессудьте, если что. — Он ухмыльнулся, оглядывая собравшихся.

Козлов стоял рядом, напуганный и подавленный. Паника читалась в каждом его жесте, в широко открытых глазах. А Владимиру Петровичу всё это казалось какой-то нелепой игрой. Он уже мысленно представлял, как достает свои цепи и начинает крошить всех направо и налево.

— Ты совершил преступление и будешь наказан за это, охотник. — Взял слово старый вампир с лицом, не выражавшим никаких эмоций.

— То, что я мочу ваших, как комаров — это не преступление. — парировал Петрович. — Я человек и защищаю свой род от нечести, угрожающей ему.

— Война есть война. — Поднялся со своего места другой вампир, помоложе. — Умирает слабый — таковы правила. Мы не вправе выдвигать тебе претензии. Но ты убил невиновных вампиров — тех, кто не угрожал человечеству. И должен ответить за это своей жизнью. На свиной ферме погибло одиннадцать ни в чем не виновных вампиров. Один лишь остался жив. Тут ты и допустил ошибку, Ночной охотник.

Петровичу стало не по себе. В глубине души он знал, что виноват. Но сдаваться на милость этой публике не входило в его планы.

—Ну-ка, покажите этого вашего вампира. Давайте очную ставку устроим, что ли?

— Не умничай, Ночной охотник. — Лицо главного вампира оставалось каменным. — Тот пострадавший находится под программой защиты свидетелей. Но он явно указал на вас троих — тебя и твоих дружков-оборотней.

У Козлова сдавленно кольнуло в горле. Он явно был во власти Совета и не смог бы противостоять их решению.

— Постойте. — Взял слово охотник, в его голове молниеносно родился план. — Да, я знаю про тот случай. Но это был не я, а полтергейст в моём обличии. Может быть, даже дружок вот того старикашки. — Он ткнул пальцем в одного из старейшин, являвшегося, судя по ауре, полтергейстом.

Петрович понимал: лучшая защита — это нападение.

—Ну что, скажешь? А может, это ты отправил своего дружка, чтоб подставить меня?

— Что за чушь ты несёшь тут?! — вскипел полтергейст, его призрачная сущность на мгновение проступила сквозь человеческий облик. — Да, в этом мире появился ещё один из наших. Но я не имею к этому никакого отношения!

— Да знаю я. — Продолжал охотник, играя на опережение. — Это я его сюда вызвал.

Он с наслаждением оглядел удивленные, даже шокированные лица старейшин и добавил:

—Надо было… для дела. В общем, этот хрен оказался предателем. И сейчас в моём обличии шастает по городу и пакостит, подставляя меня. Это он устроил бойню на свиноферме. А мои друзья лишь подчинялись его приказам, думая, что это я. Вы ведь не будете наказывать солдата за то, что он исполнял приказ?

Козлов смотрел на друга с широко округленными глазами, в которых читался и ужас, и восхищение этой наглой ложью. Что происходило у него сейчас внутри, можно было лишь догадываться.

Старый вампир, видимо, председательствующий, немного подумав, произнес:

—Ты человек, и вам свойственно обманывать. Доверия твоим словам нет. — Он перевел холодный взгляд на Козлова. — Скажи, оборотень, как всё было.

Дмитрий, всё ещё не оправившийся от шока, с большими, как пятаки, глазами, заговорил, запинаясь:

—Да, мы и правда подчинялись приказам Ночного охотника. Да, я и правда думал, что это был он. И сейчас так же думаю.

Он не мог открыто солгать старейшинам, но и выдать правду — что полтергейст появился уже после той бойни — не желал. Он посмотрел на спокойного и ухмыляющегося Петровича и добавил, вкладывая в слова весь свой актерский талант:

—Один в один. Вот как сейчас.

Старый вампир скептически хмыкнул. В зале наступила гнетущая тишина. Старейшины переглядывались, словно ведя безмолвный спор.

—Итак, Ночной охотник, — снова заговорил вампир, — мы даём тебе ровно три дня, чтобы ты привел нам этого полтергейста, и он подтвердил твои слова. Иначе тебя ждёт жестокая расправа. Вся нечисть этого мира сплотится против тебя, и ты не минуешь погибели.

— О, спасибо огромное за понимание! — ответил Владимир Петрович с такой сладкой почтительностью, что в словах его не было ни капли искренности, лишь чистейшая издёвка. Козлову стало не по себе от такой наглости.

—Три дня так три дня. Нормуль, справимся. Найду и притащу к вам этого гада — прямо за его противную бороду. Ну ладно, на чай не останемся, даже не предлагайте. Дела, сами понимаете. — Он развел руками, и они с Козловым развернулись к выходу.

— Ах да. — Петрович обернулся к старейшинам у самой двери с деланным простодушием. — Можно я там одного бармена прикончу? Уж больно противный тип. Противненький, если вы понимаете, о чем я.

— Не смей! — зашипел старейшина-рептилоид, и его глаза налились кровью. — Это будет преступление.

— Ну, нет так нет. Я же просто спросил. Че сразу так нервничать? — Махнул рукой охотник, и они с другом вышли в коридор.

Забрав свое оружие у охранника, они очутились на холодной ночной улице.

—Ну что, Дим, есть какие-нибудь идеи, где искать эту сволочь? — спросил Петрович.

— Я сейчас отвезу тебя домой и поеду, поузнаю по своим связям. Может быть, удастся что-нибудь выяснить. Только… — Козлов с тревогой посмотрел на друга. — Как мы заставим его соврать на Совете, что это он во всем виноват? Если найдем его.

— О-о-о, предоставь это мне. — Владимир Петрович зловеще ухмыльнулся. — Скажет всё, что я захочу, как миленький. А нет — так язык можно будет ему отрезать. Мол, поскользнулся, упал, прикусил нечаянно. Ну и расскажем всю нужную нам правду за него.

Козлов всё еще нервничал, но потихоньку отходил от шока. Он полностью доверял своему другу и его нелепой, но стопроцентно действующей логике, которая уже не раз выручала их из, казалось бы, безвыходных ситуаций.

***

В три часа ночи в квартире Петровича раздался настойчивый дверной звонок.

«Димка, что ли, с новостями приперся?» — подумал Владимир Петрович, с трудом отлепляясь от подушки. «Не мог до утра подождать? Или позвонить?» — ворчал он, спускаясь с дивана и направляясь к прихожей.

Он щелкнул замком, потянул дверь на себя, и его как обожгло. На пороге, освещенный тусклым светом из квартиры, стоял тот самый рептилоид-бармен с той самой противной, до ушей, улыбкой.

Мысли молнией начали мелькать в голове охотника. «Засада. Катана далеко — не успею. План действий: врезать кулаком по этой морде, отпрыгнуть, за оружием… Но как? Как он вообще попал сюда? Сотни зачарованных амулетов охраняют эту квартиру от всякого входящего сюда со злым умыслом…»

Рептилоид, не дожидаясь приглашения, резко толкнул охотника внутрь квартиры, шагнул за ним и, ловко орудуя руками, начал закрывать дверь на все замки изнутри. Затем он повернулся к опешившему Петровичу, и его улыбка наконец исчезла, уступив место выражению животного страха. Он прошипел, и в этом шипении слышалась настоящая паника:

—Помогите! Меня хотят убить!

— Что ты несёшь? — начал было приходить в себя Владимир Петрович, потирая ушибленное плечо. — И причем тут я? Иди к своим старейшинам и жалуйся…

— Нет! Только рядом с вами я чувствую себя в безопасности. Только вы можете спасти меня.

Петровичу было не по себе. Этот тип вызывал у него стойкое отвращение, но, к его собственному удивлению, он не чувствовал исходящей от него угрозы. Не было за ним того темного, хищного шлейфа, что окутывал прочую нечисть.

—Хорошо, проходи. Сейчас подумаем, чё к чему.

Охотник, не спуская с гостя глаз, подошел к телефону и набрал номер Козлова.

—Дим, приезжай срочно. У меня проблемы.

Дмитрий был у Петровича уже через полчаса. Дверь в квартиру была приоткрыта, что сразу вызвало у него тревогу. Он насторожился, достал запасной пистолет и медленно, крадучись, шагнул внутрь.

В прихожей, у самых дверей, сидел и дремал на стуле Владимир Петрович. На его коленях лежала одна из катан. Козлов бросил взгляд в открытую дверь кухни и замер. Там, что-то напевая себе под нос, хозяйничал тот самый бармен. Парень что-то оживленно готовил на плите, словно был у себя дома.

— Ты чего тут рассеялся? — спросил Козлов друга, осторожно закрывая за собой входную дверь.

Петрович соскочил от неожиданности, едва не уронив катану.

—Дим, там этот змееныш из бара приперся. Говорит, его убить хотят, а я, мол, защитить должен. Прикинь!

— А чего ты тут-то сидишь? Взял бы да сам его грохнул.

— Не могу, Дим. — честно признался охотник, разводя руками. — Нет за ним ничего плохого. А тут сижу, потому что хрен знает, что у него на уме. Он же из этих… сам понимаешь. Может, это ловушка какая-нибудь. Пристроится сзади — и прощай репутация.

— Ты же этих на ферме смог порешать. — напомнил Козлов. — Они тоже, по сути, безвинные были. Сейчас что — не так?

— Не знаю, Дим. — Петрович задумался. — Меняюсь я. Чувствовать стал каждую нечесть. И души их читаю, как открытые книги.

В это время из кухни выглянула та самая, теперь уже знакомя, противная улыбка.

—О, здравствуйте! Проходите кушать — всё готово.

Друзья, переглянувшись, прошли на кухню и сели за накрытый стол. На столе стояли тарелки с какими-то бутербродами, отварной картошкой, жареным мясом на сковороде. В общем, были приготовлены блюда из всех запасов, что хранились у Петровича.

— Ты это… как тебя там… змееныш, иди в зале посиди, телик посмотри. Мне с другом пошептаться надо. — Неуверенно скомандовал Петрович.

— Конечно, конечно. Если что — только позовите. Кстати, меня зовут Антон. — Произнес парень, так и не убирая дурацкую улыбку с лица, и покорно удалился в зал.

Козлов с голодным видом схватил вилку и потянулся к мясу.

— Дим, нет! — остановил его Петрович, хватая за запястье. — А вдруг отравлено?

Дмитрий наклонил голову ближе к столу и с шумом втянул воздух носом, используя свои оборотеньи чутье.

—Да нет, тут ничего, кроме жрачки. Ешь, не бойся. — И он насадил самый большой и сочный кусок на вилку.

— Ты узнал, где этот… Алексашка? — спросил Петрович, с подозрением ковыряя вилкой в картошке.

— Нет еще. Но мои люди ищут его. Команда дана. — Ответил Дмитрий набитым ртом.

—А с этим что будем делать? — Петрович мотнул головой в сторону зала.

— Да хрен его знает. Сейчас сгоняю, поузнаю, чё к чему. Чего этот Антон испугался.

— Дим, может, с утра сгоняешь? Че по ночам-то шастать? Оставайся у меня ночевать.

— Ты чё, пацана какого-то напугался? — удивился Козлов. — Ты же Ночной охотник — гроза всей нечести.

— Да в том-то и дело. — понизил голос Петрович. — Будь на его месте вурдалак какой — я бы и знал, что делать. А от этого хрен знает, что ожидать. Он мне тут говорит: «Вот тебе плётка — отшлепай меня, называй меня сучкой» и всё такое… — Петрович развел руками.

— Да не было такого! — послышался обиженный голос парня из зала.

— А ну, тихо там! — скомандовал Петрович и продолжил уже шепотом: — Ну да, не было. А вдруг начнется? Дим, может, останешься, а?

— Да запри его у Вени в комнате — и делов-то. — Предложил Козлов. — Я как только что разузнаю — сразу вернусь.

— Нет, у Вени в комнате не могу. Вдруг заразу какую парню там оставит. В ванной запру.

— Дим, ты знаешь, как он меня называет? — продолжал жаловаться Петрович, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Ну и как?

— Эй, змееныш! — в полный голос произнес Петрович.

В дверях кухни мгновенно появилась зловещая улыбка.

—Да, мой господин, вы что-то желаете?

— А ну, брысь отсюда! — гаркнул Петрович, и улыбка исчезла за дверями.

—Вот видишь, Дим… — стал ожидать сочувствия от друга Петрович.

— Мда, Володь… Не знаю, что и сказать. — Козлов с трудом сдерживал смех. — Кайфуй, тешь свое самолюбие и эго.

— Ты чё несёшь? Сам небось так хочешь?

— Не, Вов. Ты хоть и главный у нас, но своим господином я тебя называть не буду.

На минуту в кухне наступила тишина. Друзья пристально смотрели друг на друга. Первым сдался Петрович, смахнув со лба невидимую каплю пота.

—Дим, забери его с собой, а. Пусть тоже покатается, поузнает там, чё к чему.

— Я никуда и ни с кем не поеду! Мне безопасно только тут! — опять раздался голос из-за стены.

— Не переживай, я мигом. — Козлов встал из-за стола, доел последний кусок хлеба и направился к выходу.

— Дим, недолго ты обещал! — крикнул уже спускающемуся по лестнице другу Петрович и запер входные двери.

Владимир Петрович тяжело вздохнул, подошел к двери в ванную и громко произнес:

—Эй, змееныш, иди сюда!

— Слушаю, мой господин. — Мгновенно появился перед ним рептилоид.

— Спать будешь сегодня здесь. И тихо мне там! — открыл дверь ванной Петрович. — Можешь воды себе в ванну набрать. Или как вы там спите. Но только горячую не включай — дорого.

Парень с недоумением и грустью посмотрел на Петровича, но спорить не стал. Он лишь убрал с лица свою раздражающую улыбку и без слов прошел в ванную. Петрович с чувством выполненного долга закрыл за ним дверь на ключ, который положил в нагрудный карман своей застиранной рубахи, и пошел в зал, где он всегда и спал.

Он лег на диван прямо в одежде, а катаны положил по обе стороны от себя, рукоятями к ладоням. Немного подумав, он с подозрением посмотрел в сторону ванной, поднялся и натянул поверх своих еще одни штаны и туго затянул ремень, завязав его на мертвый узел.

***

Проснулся Петрович от вкусного, соблазнительного запаха жареной яичницы.

«Ммм, яичница…» — пронеслось в его полусне.

И тут же он очнулся. Он резко распахнул веки и опять увидел перед собой эту назойливую улыбку. Антон стоял рядом с его диваном, держа в руках поднос, на котором дымилась сковородка с яичницей и аккуратно нарезанными гренками.

— Вы кушать будете? — произнес он, не убирая улыбки с лица.

Петрович инстинктивно потянулся к месту, где лежали катаны, но нащупал лишь пустое одеяло.

—Где моё оружие?! — гневно прохрипел охотник, садясь на диван.

— Да вон на столе. — кивнул Антон. — Я у вас на кухне пасту нашёл и начистил ваши сабли до блеска. Посмотрите, как сверкают!

Петрович судорожно полез рукой в карман рубахи — ключ лежал на месте. Паника начала подступать.

—Ты как из ванны вышел? Я же тебя запер!

— Да она только снаружи на ключ закрывается, а внутри вертехлюпчик. — простодушно пояснил рептилоид. — Во всех ваннах и туалетах так сделано.

Ночной охотник почувствовал себя окончательно и бесповоротно глупо. Гораздо глупее, чем перед лицом Совета старейшин.

«Лишь бы только Димка не узнал об этом. Ржать ведь подлец будет до скончания веков», — с тоской подумал Петрович.

— Ты почему меня не разбудил? — пытаясь сделать грозный и властный голос, произнес он.

— Да вы сами же сказали, чтоб я тихим был. — Оправдался парень, и в его голосе звучала искренняя обида.

— Вы кушать-то будете? — он снова протянул поднос Петровичу.

В это время Владимир Петрович начал подниматься с дивана, неловко задел протянутый ему поднос, и всё его содержимое — яичница, гренки, сковорода — с грохотом провалилось ему на колени и на одеяло.

Антон в испуге отпрянул, а Петрович соскочил с дивана с диким воплем.

— Снимайте быстрее штаны! Я их быстренько состираю, пока не впиталось! — виновато засуетился парень, пытаясь помочь.

Петрович в мгновение ока растянул ремень и начал сдергивать верхние, залитые яичницей штаны, но тут же остановился и так же резко натянул их обратно, с ужасом глянув на Антона.

— Ах ты падла! Обманом меня решил взять! — сквозь стиснутые зубы прошипел он, отскакивая к столу с катанами.

Парень стоял, ничего не понимая, и только моргал огромными глазами, смотря на разъяренного Петровича.

В это время раздался спасительный дверной звонок. Петрович рванулся к двери и распахнул её, словно оттуда могла явиться сама кавалерия.

— Димка, как ты вовремя! — выпалил он, хватая друга за рукав и втаскивая в прихожую. — Меня тут этот... Он штаны говорит — снимай! Он специально меня.. своими яйцами!

Козлов медленно вошел, окинул взглядом сцену: Петрович в испачканных яичницей штанах, сковорода на полу, а в дверном проеме кухни — растерянный Антон. Приподняв бровь, Дмитрий произнес с легкой усмешкой:

—М-да... Видимо, задержался я немного...

Когда все немного успокоились и уселись за кухонный стол (Козлов занял позицию посередине, во главе, словно судья, разделяя собой сидящих по краям Петровича и Антона), начали наконец решать, что делать дальше.

— Вов, тут в общем такое дело... — начал Козлов, отодвигая тарелку с остатками завтрака. — Тебя явно хочет кто-то подставить. Ты же при всех тогда сказал, что убьешь вот этого... — Он посмотрел на парня и добавил: — Антона.

— Думаешь, это проклятый Алексашка? — спросил охотник, с подозрением косиясь на рептилоида.

— Не исключено. Ты же хочешь его подставить, а он — твоя копия. Я бы, даже сказал, кровинушка, однокапельная. — Козлов попытался выдать ободряющую улыбку.

— Фу, Дим, не улыбайся, пожалуйста. — поморщился Петрович. — Мне вон этого хватает. — Он мотнул головой в сторону рептилоида, но так и не осмелился посмотреть на того прямо.

— В общем, так. — Козлов снова стал серьезным. — Ты, — он указал на Антона, — сейчас идешь к себе домой, а мы с Владимиром будем тайно следить за тобой. И как только появится тот, кто захочет тебя убить, — мы тут как тут.

— Вы хотите использовать меня как приманку? — спросил парень, и в его голосе послышались нотки не то страха, не то интереса.

— А другого выхода нет. — Развел руками охотник. — Не жить же тебе у меня постоянно.

У парня заблестели глаза, словно эта перспектива его не пугала, а наоборот, радовала.

— Нет, я сказал! Даже не обсуждается! — ударил по столу ладонью Петрович, поднимаясь. — Поступим, как решили. Всё, собирай вещички. Если они у тебя, конечно, есть.

Путь до дома Антона занял около двух часов. Парень шел медленно, стараясь не оборачиваться и не выдавать своим видом страх. В то же время он чувствовал, что охотник где-то рядом, и это придавало ему уверенности. Петрович и Козлов шли на почтительной дистанции, прячась в тени деревьев и за углами домов, но за все время так ничего подозрительного и не произошло.

Квартира парня оказалась на первом этаже старого кирпичного дома — сразу прямо по небольшой пятиступенчатой лестнице.

— Ну вот, видишь — никакой опасности нет. — Высказал Антону Петрович, подойдя к нему. — Ты зря боялся. Надумал сам себе, небось.

Потом он повернулся к Козлову и шепотом добавил, брезгливо сморщившись:

—Придумал всё, лишь бы со мной переночевать.

— Пойдёмте, я вас чем-нибудь вкусненьким угощу. — Предложил парень, вставляя ключ в дверной замок. На его лице снова расцвела та самая широкая, неестественная улыбка.

Козлов уже было шагнул вперед, но Петрович решительно остановил его, положив руку на грудь.

—Нет, спасибо. Ты иди давай домой, а мы на всякий случай еще пару часиков твои двери посторожим.

— Хорошо, но только вы обязательно скажите, когда уходить будете, — попросил друзей Антон и, наконец, повернув ключ, зашел в свою квартиру.

Дверь захлопнулась. И в этот же миг из-за нее раздался оглушительный, полный ужаса вопль. Без единого слова Козлов с разбега вынес плечом хлипкую входную дверь, и оба героя ворвались внутрь.

Картина была ужасной. Охотник краем глаза заметил мелькающую в распахнутом окне фигуру — свою собственную, то есть полтергейста Алексашку. Он инстинктивно рванулся к окну с целью преследования, но от злодея уже не было и следа. Обернувшись, он увидел Козлова, стоящего возле бездыханного тела рептилоида. Антон лежал на полу в неестественной позе, его шея была вывернута с такой силой, что сомнений в гибели не оставалось.

— Мда-а... — тяжело вздохнул Владимир Петрович, подходя ближе. — А он ведь мне уже почти нравиться начал, — произнес он, а потом добавил с кривой улыбкой, пытаясь снять напряжение: — Э-э-э, не подумай, я вообще не в том смысле.

Но реакции от Козлова не было — шутка не прошла. Капитан стоял бледный как полотно, и на его лице застыло выражение леденящего душу ужаса.

— Володь, нам нужно бежать. — тихо, но очень четко произнес он. — Просто исчезнуть, если хотим остаться в живых.

— Да не ссы ты. — махнул рукой Петрович, хотя его собственная бравада теперь звучала фальшиво. — Че-нибудь придумаем.

— Хватит придуриваться! — внезапно закричал Дмитрий, и его голос сорвался. — Ты что, не понимаешь, насколько это всё серьезно? Этого вон тоже на нас спишут. Ты там при всех орал, что убьешь его, и двойник твой по любому специально где-нибудь засветился. — Потом он немного помолчал, переводя дух, и добавил вполголоса, с отчаянием: — Надо бежать, Вов. Как можно дальше от старейшин бежать.

Владимир Петрович задумался, почесывая свою густую бороду. В его глазах мелькали разные варианты, и вдруг они остановились на одном, самом безумном.

— Слушай, Дим, а давай-ка наоборот. — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки азарта. — Пойдем-ка сходим к ним сами и поставим все точки над "i".

Козлов посмотрел на друга, и в его голове пронеслись разные мысли. "А ведь и правда. Чего я собираюсь бегать от судьбы? Рано или поздно нас все равно найдут. Лучше уж умереть в бою, как подобает настоящим героям. Уж пару десятков вампиров я захвачу с собой перед смертью — это точно!" Его собственный внутренний монолог придал ему странной уверенности, и он кивнул.

***

Охранник ночного клуба стоял молча, лишь округлив глаза на двух друзей, появившихся на пороге с таким решительным видом. Петрович так же молча сунул ему в руку свои катаны и шагнул внутрь. Козлов, отдав пистолет, проследовал за ним. Как только они шагнули в зал, нечисть вокруг замерла, как в тот первый их визит, но в этот раз даже оглушительная музыка затихла, и воцарилась гробовая тишина.

— Они уже всё знают, Вов, — прошептал охотнику Козлов, чувствуя на себе десятки враждебных взглядов.

Но тот продолжал так же уверенно идти, высоко подняв голову.

— Мы к старикашкам, — бросил Ночной охотник стоящей с открытым ртом у входа в подвал секретарше и, не встретив сопротивления, проскочил внутрь.

Он замер у входа. В центре зала, спиной к ним и лицом к старейшинам, стоял какой-то молодой вампир с гордым видом. В одной его руке был старый самурайский меч Петровича, а в другой — бледная голова полтергейста. Вампир громко и самодовольно хвастался, обращаясь к Совету:

— Я знал, что охотник захочет убить его, и потому подкараулил! Как только этот дурак выпрыгнул из окна, я его оглушил и — в подвал. Там связал. Слышали бы вы, как он молил о пощаде! Ревел как девчонка, этот ваш "великий охотник", лепетал что-то, что он это не он, ха-ха! И вот этот меч, который забрал столько жизней наших братьев, теперь моей рукой совершил правосудие!

Он гордо поднял меч вверх, ожидая похвалы и аплодисментов. В этот момент Владимир Петрович быстрым, неукротимым шагом подошел к вампиру сбоку, ловким движением выдернул у него из рук свой меч и с грохотом кинул его на стол старейшинам.

— Нате, изучайте, вещдок. — громко заявил он. — Этим мечом и были порублены ваши на свиноферме. А хозяин его — вон, в руке того придурка, который не додумался привести его живым. Надеюсь, с нас сняты все обвинения.

Охотник пристально, с вызовом оглядел старейшин и, не услышав от них ни слова, добавил, поворачиваясь к выходу:

—Ну вот и ладушки. И прошу меня больше не беспокоить по пустякам. Я, как вы понимаете, человек занятой, и некогда мне тут с вами нянчиться.

Он повернулся и тем же уверенным, размеренным шагом пошел к выходу. Вампир с головой в руке был намного бледнее, чем обычно. На его лице явно отражались ужас и полное непонимание происходящего. Он провожал взглядом уходящего Ночного охотника, пока так же взглядом не встретился с Козловым. Тот четко, одними губами,

беззвучно прошевелил читаемое "Тебе хана" и провел большим пальцем поперек собственной шеи. У вампира подкатил к горлу ком, и он бессильно опустил отрубленную голову на пол.

Глава 18

Париж мёртв, но мы едем

Две недели пролетели относительно спокойно, наполненные привычными хлопотами и тихим ожиданием. И вот этот день настал. Владимир Петрович, стоя на кухне и накрывая скромный стол, прислушивался к звуку за окном. Должен был подъехать джип. Он расставлял тарелки, поправлял вилки, и в этих нехитрых действиях сквозила особая, торжественная тщательность. Сегодня был маленький семейный праздник, который он намеревался отметить по всем правилам.

За окном наконец послышался рокот мотора, затем хлопок двери. Первым из машины выпрыгнул Вениамин, его лицо озаряла широкая, чуть смущенная улыбка. Козлов-старший выходил не спеша, солидно, с видом человека, выполнившего важную миссию.

— Дядь Вов, я дома! — голос парня прозвучал звонко и радостно, заполнив собой всю прихожую.

Владимир Петрович вышел ему навстречу, и его собственное лицо расплылось в неподдельном, сияющем счастьи. Тяжелый груз тоски, что грыз его все эти дни, наконец отпустил.

— Вижу, — сдержанно ответил он, стараясь скрыть нахлынувшие чувства. — Проходи, сейчас твой приезд отмечать будем.

Он открыл объятия для короткого, мужского похлопывания по спине, но, не выдержав, сжал парня в крепких, почти отцовских объятиях, чувствуя под ладонями грубую ткань куртки.

— Только руки вымой да котов накорми, — тут же буркнул Петрович, отходя и делая вид, что поправляет воротник собственной рубахи. — Мне сегодня некогда было. Всё из-за тебя: то в магазин за продуктами сгонял, то стол накрыл. Совсем старику покоя не даёшь!

Вениамин только сиял, прекрасно понимая истинную цену этой воркотни.

— Конечно, накормлю. И лоток почищу — по пути же.

В дверях возник Козлов с загадочным видом, держа в руках увесистую бутылку.

— Я водки купил, отметить, — произнёс он, переступая порог. — Не каждый день твой сын заканчивает училище для оборотней на «отлично» и становится лейтенантом милиции.

— Ты с ума сошёл?! — возмущённо всплеснул руками Владимир Петрович. — Какая водка? Он хоть и вымахал в богатыря, но всё равно ещё ребёнок. Пусть пиво пьёт. Которое я ему купил, — уточнил он с особой, многозначительной интонацией.

Вечер прошёл оживлённо и по-домашнему тепло. Воздух был наполнен шутками, воспоминаниями и звоном посуды. Петрович, отодвинув свою кружку, больше расспрашивал Вениамина о быте, новых знакомствах, не нашёл ли ту самую, особую девушку. Козлова же интересовали сухие факты: оценки, экзамены и заветный красный диплом. Было видно, как он гордится — его гены дали о себе знать во всей красе.

— Ладно, старикашки, сидите, а я пойду отрублюсь. Завтра первый рабочий день — надо отдохнуть. — Вениамин потянулся, кости его хрустнули, и он, немного пошатываясь, направился в свою комнату.

Владимир Петрович тут же привстал, будто собираясь его проводить.

— У тебя в комнате всё на своих местах, я ничего не трогал. Только постель перестелил.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону коридора, затем добавил тише:

— Чистое. Сам стирал, вручную — машинка-то сломалась.

Потом он покосился на Козлова, поймал его понимающий взгляд и крикнул вслед уходящему парню:

— Починим её с твоей первой зарплаты!..

Утром Вениамин проснулся от манящего, знакомого запаха жареных яиц с колбасой. Выбравшись из комнаты, он застал Владимира Петровича на кухне, где тот с важным видом управлялся со сковородой.

— Дядь Вов, зачем так много? Мне и двух яиц хватило бы.

— Это я себе. Ты вон салат вчерашний доедай — добро пропадать не должно. — Петрович сердито подвинул салатницу ближе к парню.

Вениамин лишь улыбался, опускаясь на стул. Он уже точно знал, что будет дальше: на самом деле вся эта яичница — для него, а сам Петрович никогда не завтракал по утрам, предпочитая лишь крепкий, почти чёрный кофе.

— Ладно, на, ешь. — Владимир Петрович с театральным вздохом поставил дымящуюся сковороду прямо перед парнем. — Последнее изо рта вырвешь. И никаких «два яйца» — ешь, сколько влезет. Че зря продукты переводить?

Петрович устроился напротив, уткнувшись в свой стакан с кофе, но взгляд его постоянно скользил по лицу Вениамина, будто выискивая признаки усталости или волнения.

— Дядя Вова, купи себе ноутбук или телефон на Android, — заговорил Вениамин, набивая рот.

— На кой это мне? Мне и стационарника хватает. На что мне ваши балалайки? — непонимающе, даже немного испуганно посмотрел на парня Петрович.

— Ну тогда не трогай мой телефон и не шастай ночью в моей комнате. Я уже не маленький.

— Да не шастаю я нигде! С чего ты взял?

Владимир Петрович резко засуетился, вылил недопитый кофе в раковину и принялся с невероятным усердием мыть стакан, отвернувшись к мойке.

— Дядь Вов, я понимаю, что ты, как ночной охотник, можешь незаметно шариться в моей комнате, не разбудив меня. Но тогда хотя бы историю браузера стирай! — Вениамин достал из кармана телефон, провёл по экрану и протянул его Петровичу. — Смотри, три часа ночи, запрос: «Почему у котят такие мягкие лапки?» Думаешь, это я?

Владимир Петрович покраснел. По его щекам разлился густой, багровый румянец стыда. Стыдно было и за то, что он не разбирался во всех этих «браузерах» и «интернетах», и за то, что его, бывалого ночного охотника, вычислили по такой ерунде.

— Ладно, больше без стука не зайду, — пробурчал он, отворачиваясь. — Но запомни: ты всё-таки живёшь у меня, так что соблюдай мои правила. Никакой наркоты, никаких шлюх, никаких гулянок с драками до утра!

Вениамин закатил глаза с таким видом, будто слышал это в тысячный раз.

— Дядь Вов, я мент.

— То-то и оно, — буркнул Петрович и с облегчением принялся убирать со стола, найдя в этом спасительное занятие.

Не прошло и получаса после того, как Вениамин ушёл на работу, как в квартиру к Петровичу припёрся Фиданчик. Леший стоял на пороге в своём привычном, слегка растрёпанном виде.

— Ты чего по городу один шатаешься в своём наряде? — удивился Владимир Петрович, впуская его.

— Да я от Иринки иду, — махнул рукой леший, плюхаясь на табурет в прихожей. — Поговорить надо.

Петрович скривил брови, пытаясь сообразить, о ком речь.

— От какой ещё Иринки?

— Да от Рамы. Не буду же я её «Рамой» звать, вот и зову Иринка. Да она не против, ей даже нравится. В общем, Петрович, она говорит, что какой-то Игорь знает, где сейчас Макаронник находится. Говорит, ты знаком с этим Игорем, чаи с ним гоняешь.

— Знаю, — кивнул охотник, задумчиво потирая подбородок. — Это старый вампир, он мирный. Вечером к нему наведаюсь. Ты, кстати, сам чай будешь? Только без сахара — там чуть-чуть осталось. Вениамину, парень с работы придёт, уставший, ему сладкое надо… — Произнося слова про работу, Владимир Петрович не смог скрыть горделивой нотки в голосе.

— Да нет, спасибо. Я на своё болото побежал, три дня там не был — душа не на месте.

Фиданчик поднялся с табурета и обернулся, будто ища кого-то невидимого взглядом.

— Ух, уж эта Иринка… Еле сбежал от неё.

***

Вечером Козлов-старший подвёз сына с работы и остался на ужин. После недолгих, но шумных расспросов про новый коллектив и первые впечатления, Владимир Петрович приказал всем ложиться спать, а сам начал собираться. Он достал из шкафа свой поношенный, но исправный плащ и широкополую шляпу — костюм ночного охотника.

— Дядь Вов, я с тобой! — Увидев сборы, Вениамин моментально оживился, сбросив с себя маску усталости.

— Вень, делай лучше уроки. Или чё там вам задали на дом — отчёты. Я просто в гости к одному знакомому вампиру загляну на чашечку чая, ничего интересного, — старался говорить спокойно Петрович, поправляя пряжку на плаще.

— Ага, на чай! Сам наряжаешься как на последнюю охоту. Я с тобой, мне тоже развлечения нужны!

Вениамин быстро встал из-за стола и уверенной походкой направился в свою комнату за курткой.

— Да просто путь далёкий, кто знает, что по дороге меня ждёт, — Петрович перевёл взгляд на Козлова, ища поддержки. — Идти-то пешком.

Потом снова крикнул в сторону комнаты Вениамина:

— Хорошо хоть, ты всегда меня поддерживаешь и никогда не бросаешь!

Козлов тяжело вздохнул, отодвинул свою чашку и соскочил с места.

— Да понял я, понял! Отвезу.

***

Игорь — старый вампир, который, по его утверждениям, никогда в жизни не пробовал человеческую кровь. Даже во времена Ивана Грозного, когда служил у того опричником, он не поддался искушению. Благодаря этому он легко переносил солнечные лучи, но платил за это страшную цену — очень быстро старел.

Он держал небольшой, вечно пропахший машинным маслом и бензином автосервис, где и работал главным и единственным механиком. Тягу к крови он успешно перебивал дешёвым спиртным, поэтому его часто можно было видеть подвыпившим, но неизменно вежливым.

Встретил друзей он с широкой, неестественной улыбкой и распростёртыми руками, хотя и недолюбливал оборотней ещё со времён развала СССР. Тогда одна бандитская группировка, состоявшая исключительно из оборотней, пришла к нему в сервис с предложением «крышевать». Пришлось заплатить, и эта обида, это унижение, тихо грызли его изнутри все эти годы.

— Давненько вы, Владимир Петрович, не заходили. Нутром чую — что-то важное привело вас ко мне.

Игорь подошёл к запылённому окну, всем своим видом показывая, что наслаждается последними солнечными лучами, пробивавшимися сквозь грязь на стёклах.

— Вы правы, Игорь Адамович, дело действительно важное.

Петрович, чувствуя себя как дома, принялся заваривать чай в стареньком закопчённом чайнике.

— Мне дошли слухи, будто вам известно точное местонахождение Макаронника в данный момент.

Вставив ситечко в носик чайника, он разлил душистую жидкость по кружкам. Игорь не произнёс ни слова, только улыбаясь во все свои 32 зуба (клыков почти не было видно — то ли не росли, то ли он их сточил), подошёл к стене, где висела пожелтевшая от времени карта мира, и ткнул длинным, худым пальцем в точку на ней.

— Он здесь.

Он постоял так, не отводя палец, будто давая друзьям время запомнить это место, а потом медленно, с достоинством, вернулся к столу и взял свою кружку.

Друзья стояли с открытыми ртами, не в силах оторвать глаз от карты. Место, куда указал Игорь, уже лет двести считалось мёртвой пустошью — со времён последнего мирового конфликта.

Владимир Петрович медленно, с хрустом повернул голову к вампиру.

— Ты уверен? В Европе? Точно?

Старый вампир отхлебнул из кружки обжигающе горячий чай и поморщился.

— Он там, где раньше был город Париж.

Он помолчал, его взгляд стал отрешенным, будто он вглядывался в давно исчезнувшие очертания.

— Эх, красивый был город… А отправиться вам туда лучше по Белорусскому морю и тайно. Надеюсь, все понимают, что официально попасть в пустоши невозможно?

— А по какому Белорусскому морю? — не удержался Вениамин, чувствуя, как у него кружится голова от услышанного. — По Верхнему или Нижнему? И на чём мы поплывём?

Игорь прищурил свои бледные глаза.

— По Нижнему. На болотах у края моря живёт Тортила — на ней и поплывёте, если договоритесь.

— Тортила?! — Вениамин выпучил глаза, глядя то на вампира, то на Петровича.

— Тортила, — невозмутимо продолжал старый вампир, делая очередной глоток. — Это черепаха.

В комнате повисла гробовая тишина. Друзья переглянулись. Никто из них не мог поверить в реальность происходящего — на их лицах читалось полное, абсолютное недоумение.

***

Очередной совет БРИКС проходил в малом составе: Владимир Петрович — председатель правления, его зам Дмитрий Козлов, зам зама Вениамин и Фиданчик — основатель БРИКС. Они сидели в гостиной Петровича, и воздух был густ от серьёзности предстоящего разговора.

— Друзья, нам предстоит нелёгкий путь, связанный с опасностями и всякого рода лишениями, — пафосно произнёс, по традиции взяв первое слово, охотник. — Готовы ли вы идти со мной, стоять плечом к плечу в минуту опасности, разделить все тяготы и невзгоды вместе со мной?..

Вениамин закатил глаза. Ему, конечно, нравились эти театральные выпады дяди Вовы, но в этот раз, ему казалось, был явный перебор.

Первым с места соскочил Фиданчик, нарушая торжественность момента.

— Я пойду, только давай недолго. Сам понимаешь — там пустыня, баб нет, так что давай за недельку управимся.

Владимиру Петровичу по сути и нужно было только согласие Фиданчика, так как Тортила жила где-то в болотах, а это была прямая стихия лешего. За остальных он был уверен — они не оставят его одного.

— Ну что ж, — обвёл он всех властным взглядом, — раз уж все готовы — ночь на сборы, а с утра выдвигаемся.

Глава 19

Царство мокрых

Пробираясь по бескрайним, зыбким болотам, друзья двигались гуськом, вытянувшись в цепочку. Первым, естественно, скакал Фиданчик. Он резво перепрыгивал с кочки на кочку, используя свой посох как шест, его тщедушная фигурка мелькала в предрассветной дымке. За ним, тяжело ступая и с хлюпающим звуком проваливаясь в чёрную жижу по колено, брел Владимир Петрович. Его лицо было сосредоточенным и мрачным. Далее, с осторожностью кошки, выбирал менее топкие места Вениамин. И наконец, замыкал шествие Козлов — он уже двигался уверенно, будто по протоптанной городской тропинке, его мощная фигура почти не колебалась на зыбкой почве.

— Фиданчик, а ты точно знаешь, куда идёшь? — прокричал сквозь шум ветра Петрович, с усилием вытаскивая очередной сапог из жадной трясины.

— Естественно, вон туда, — не оборачиваясь, указал пальцем куда-то вперёд леший. — Чувствуете запах моря? Значит, идём правильно.

Он развёл руками, будто демонстрировал непреложную истину, его борода колыхалась в такт движениям.

— Я, конечно, тут ни разу не был, но болото точь-в-точь как моё. Так что не бойтесь, тут безопасно.

В этот момент ночной охотник, отвлёкшись на слова лешего, оступился, и жидкая грязь с противным чмоканьем резко засосала его по бедро. Лицо Владимира Петровича исказилось от усилия и ярости.

— Фиданчик, твою ж болото… Вытаскивай меня скорее!

Леший цокнул языком, поворачиваясь на звук.

— Эх вы, дилетанты…

Он неспешно махнул посохом, и густая трава, растущая вокруг охотника, шевельнулась, как живые щупальца, обвивая его ноги и бёдра, и с упругим усилием вытолкнула тело на поверхность. Владимир Петрович, отдышиваясь, выбрался на относительно твердую кочку, весь в чёрной липкой грязи.

— Не благодари, — буркнул Фиданчик, — но когда вернёмся, скажешь Иринке, что силой заставил меня идти с тобой.

Не дожидаясь ответа, леший развернулся и с прежней легкостью запрыгал дальше по кочкам.

Шли они ещё около часа, когда на горизонте, сквозь пелену тумана, замерцала серая гладь моря. Травы вокруг становилось всё меньше, а болотные кочки — мягче и водянистее. Воздух густо пахло солью и йодом. Друзья почти синхронно округлили глаза, когда в сотне метров от края, где болото переходило в каменистый берег, увидели огромную спящую черепаху. Её панцирь, покрытый мхом и налипшими ракушками, был метров пять в высоту и все десять в диаметре — размеры пугали и подавляли.

— Ну и кто её будить будет? — с неподдельным любопытством спросил Фиданчик, остановившись в десяти шагах от исполина и повернувшись к друзьям с хитрой ухмылкой.

Петрович, хмурясь, отодвинул лешего плечом и сделал твёрдый шаг вперёд.

— Кто, кто… Логично же всё. Ты нам ещё нужен, чтобы обратно выбираться, Веня — ещё совсем ребёнок, а я не имею права просто так рисковать — мне ещё с Макаронником сражаться.

Все взгляды, как по команде, устремились на Козлова. Тот лишь тяжело вздохнул, бросил короткий взгляд на небо и без лишних слов медленно пошёл к черепахе. Остальные двинулись следом, невольно стараясь держаться на несколько шагов позади, как за живым щитом.

— Э-э-эй, просыпайся! — неуверенно и тихо произнёс Дмитрий, слегка толкая дулом пистолета холодный, каменный на ощупь нос черепахи.

Ответом ему было лишь мерное, гулкое дыхание спящего исполина.

— Просыпайся, говорю! — уже громче, с ноткой раздражения, продолжил он.

Видя бесполезность попыток, друзья подошли ближе, и каждый начал тыкать в черепаху чем-нибудь, требуя, чтобы она проснулась. Петрович, обойдя массивную голову, заметил отверстия, похожие на ушные раковины. Он подошёл к одному вплотную, сделал глубокий вдох и заорал что есть мочи:

— Тортила, просыпайся! Мы тебе торт принесли!

— Ты ей ещё в жопу покричи, крыса сухопутная! — раздался сиплый, пропитанный влагой голос сзади.

Друзья разом обернулись и увидели мужчину, сидящего на кочке неподалёку. Но вместо ног у него был покрытый блестящей чешуёй рыбий хвост — совсем как у заведующей магазином.

— Русаааалка… — протянул Фиданчик, впялевшись в незнакомца.

— Чтоб тебе ракушки к бороде приросли, мешок с икрой! Какой я тебе, на фиг, русалка? Я — Водяной, правитель Царства Мокрых, а вы сейчас у меня в гостях. А ты, бля, как рыба-луна, плаваешь тут и фигню несёшь!

Фиданчик приоткрыл рот и поспешно спрятался за широкую спину Козлова. Ночной охотник, стиснув зубы, сделал шаг навстречу Водяному.

— Простите…

— Прощаю. Чего тебе надо, медуза консервная?

Лицо Петровича налилось густой краской, и его рука инстинктивно потянулась к рукояти катаны. Но в этот момент к нему подскочил Козлов и крепко придержал руку друга.

— Дай я попробую, — тихо сказал он.

— Господин Водяной…

— А ты куда лезешь, псина блохастая? Чтоб тебя фильтр засраный засосал!

Тут уже Дмитрий засуетился, его пальцы потянулись к кобуре пистолета, и теперь уже Владимир Петрович бросился его удерживать.

— Эй, ты, креветка! — резко крикнул Вениамин, выходя вперёд. — У тебя и имя-то есть, или так и называть тебя — «рыбий хвост»?

Водяной с нескрываемым удивлением посмотрел на наглого парня. По его лицу скользнуло нечто вроде одобрения.

— Ну хоть один адекватный попался.

Он начал медленно подниматься с кочки, и его хвост начал странным образом преображаться, чешуя сходила на нет, превращаясь в мускулистые человеческие ноги. Медленно шагая в сторону друзей, он с вызовом демонстрировал своё достоинство, которое болталось, как маятник, с каждым шагом. Когда он подошёл вплотную, герои увидели перед собой огромного, с рельефной мускулатурой мужчину ростом под два метра. Его «маятник» гордо висел прямо на уровне глаз Фиданчика, у которого глаза превратились в два испуганных блюдца.

— Серёга, — протянул он свою крупную, жилистую руку Вениамину.

Тот, немного опешив, пожал её.

— Я Веня. Это Фиданчик, это мой батя Дмитрий, а это великий Ночной Охотник Петрович.

— Ночной охотник...— Серёга искоса, с оценкой посмотрел на Владимира Петровича. — Слышал. Уважаю. Боюсь. Как селёдку в банке.

У Петровича защемило глубоко внутри от такой наглости, кровь снова ударила в виски.

— Ты вот что, Серёга… — Охотник с угрожающим шелестом обнажил клинок катаны на несколько сантиметров, демонстрируя сверкающую сталь. — Ты разбуди нам эту черепаху, если жить хочешь.

— Да брось ты, мокрощёлый пузырь! Что ты мне сделаешь в моей стихии? Ты же как пучеглазый головастик!

Охотник резко, с привычной ловкостью, выхватил катану полностью. Отец и сын Козловы, почуяв опасность, тут же, с хрустом ломающихся костей превратились в двух матёрых волков, а Фиданчик махнул посохом — ноги Водяного начали опутывать упругие стебли болотной травы. Но тот будто и не чувствовал препятствия, сделав ещё один тяжёлый шаг вперёд, и трава с сухим треском лопнула.

— Ладно, ладно, не нервничайте, а то вы как осьминоги, которые щупальцами в жопу лезут и любви требуют. Зачем вам Тортила? Говори, ты — главная креветка. — Он уверенно указал на охотника пальцем.

Петрович, видя полную безрезультатность угроз, медленно, со щелчком, убрал катану в ножны. Он наконец понял, что злиться на Водяного бессмысленно — это просто его природная, грубая манера общения.

— Вот что, Серёжа. Нам нужна черепаха, чтобы переплыть море, добраться до Европы и найти одного хрена, чтобы надавать ему, как у вас говорится, по икринкам за то, что он украл наших женщин.

— Украл женщин? — У Водяного приподнялась густая бровь, в его глазах мелькнула тень.

Петрович с тоской подумал: «Ну только не это… Не хватало нам ещё одного Фиданчика!»

Фиданчик, кстати, всё ещё стоял с округлёнными глазами, заворожённо наблюдая за «маятником» между ног Водяного.

— Не-е, из-за женщин не помогу. Больная тема.

— Там не просто женщины — там есть и русалка! — выкрикнул Вениамин, видя, что разговор заходит в тупик.

— Какая русалка? — заинтересовался Водяной, его взгляд стал пристальным.

Петрович пригрозил парню кулаком, но, видя пробудившийся интерес, всё же решил рассказать про свою начальницу.

— Да там есть русалка. Зовут Марина…

Не успел он договорить, как Водяной стремительно сократил расстояние и схватил его за плечи своими мощными руками.

— Шошокина… Маринка?! Ох, стерва! По Европам шатается, значит, мразь?! Это же из-за неё я тут один!

Он понизил голос до угрожающего шепота.

— Встречались мы с ней ещё в школе, а потом она меня бросила… Лягушка натянутая! С тех пор никаких баб. Царство водяное от папаши досталось… Рыб чпокаю.

Петрович не стал уточнять, что значит «рыб чпокаю», но на всякий случай покраснел и откашлялся.

— Надеюсь, эта жаба болотная сбомживалась и истаскалась, ища свою «настоящую»… — Он с презрением сделал кавычки в воздухе пальцами. — …любовь.

До Петровича наконец дошло, в чём дело. «Ну конечно же, это неразделённая любовь!» Широкая, понимающая улыбка медленно расплылась по его лицу.

— Да что ты, Серёжа! Она очень успешная женщина, даже бизнес-вумен. Для людей — просто заведующая магазином, а для нечисти — богоугодный человек. Ну, или русалка в городе. Изобрела мазь от солнца для вампиров и удачно продаёт — даже фирму свою открыла: «Шошо Конель». Слышал?

Водяной приподнял брови, потом прищурился, в его взгляде читалось недоверие и пробуждающийся интерес. А Петрович, вошедший во вкус, продолжал:

— Она себе так никого и не нашла после тебя. Очень одинокая женщина… Видимо, так и не смогла тебя из головы выбросить. Так что давай, помоги нам, а там поговорите с ней — всё обсудите.

Водяной поднёс руку к подбородку, задумчиво потирая щетину.

— Богатая… и одинокая… А ещё что?

Петрович переглянулся с Козловым, уже вернувшимся в человеческий облик — тот лишь развёл руками и пожал плечами. Потом он посмотрел на Вениамина, но тот тоже помотал головой, не понимая, что ещё добавить. И тогда они почти синхронно устремили вопрошающий взгляд на Фиданчика.

Тот всё ещё стоял зачарованный, но на секунду оторвался от гипнотизирующего зрелища и, не глядя на них, произнёс:

— Сиськи. У неё ещё есть сиськи.

Водяной посмотрел вниз на лешего, немного помолчал, обдумывая эту ценную информацию, и твёрдо заявил:

— Решено — едем!

Он ловко вытащил откуда-то из воды, прямо из-под ног, длинную деревянную лестницу, с грохотом приставил её к шершавому панцирю черепахи и проворно залез на самый верх.

— Ну что, крысы сухопутные, вас ещё долго ждать?

Водяной нащупал на панцире почти незаметную щель, потянул за неё, и с глухим шипением открылся круглый люк, в который он тут же нырнул. Друзья, переглянувшись, один за другим поползли по скрипучей лестнице и стали по одному спускаться в темноту следом.

— Подводная лодка?! — с неподдельным удивлением протянул Вениамин, озираясь внутри просторного купола, напоминавшего кабину странного аппарата.

— Так, кальмары беззубые! Руками ничего не трогаем! Всем занять свои места и пристегнуться! — скомандовал Водяной, уже стоя у некоего подобия пульта управления.

Герои, увидев единственную лавочку вдоль одной из стен купола, уселись на неё и с трудом разобрались с ремнями. По другую сторону находились причудливые приборы и множество кнопок — Водяной возился возле них, что-то нажимая и поворачивая.

— Дядь Вов, а откуда Фиданчик узнал про сиськи? — тихо, чтобы не слышали другие, спросил Вениамин, присаживаясь рядом с охотником. — Он ведь никогда в жизни не видел эту русалку.

— Веня, логику-то включи, чё как маленький! — небрежно, словно объясняя очевидное, ответил Петрович. — Русалка в воде живёт, а вода — это что? Правильно, сырость. А от сырости всё растёт.

Фиданчик же всё ещё стоял возле Водяного и с нескрываемым интересом наблюдал за «маятником».

— А ну брысь отсюда, креветка болотная! Стоишь тут, как краб обварённый, пузыри пускаешь! — гаркнул Водяной, замахиваясь на него гаечным ключом.

Леший поспешно ретировался и уселся рядом с охотником, но с другой стороны. Он нервно перебирал пальцами свой посох.

— Слушай, Петрович… — начал он, наклоняясь к уху охотника. — Вот скажи мне, как на духу, только полную правду, какая бы она ни была. Допустим, на тебя нападают шесть или даже восемь вампиров. Ты бы что выбрал, чтобы их победить — огромную дубину или маленький такой ножичек?

— Конечно, маленький ножичек! — не задумываясь ни секунды, ответил Петрович. — Пока я огромной дубиной размахиваю, меня самого прикончат. А маленьким ножичком я быстро-быстро всех затыкаю — и можно лечь, отдышаться. Да с маленьким ножом я и десять, и двадцать вампиров успокою.

У Фиданчика по лицу расплылась широкая, блаженная улыбка. Он облегчённо выдохнул.

— Не надо двадцать… Восемь — самое то. Спасибо тебе друг, огромное, что всегда можешь поддержать меня!

Петрович недоумённо посмотрел на лешего, удивлённый такой внезапной эмоциональной реакцией, но уточнять ничего не стал. А Фиданчик наконец пристегнул ремни и откинулся на спинку, закрыв глаза в блаженной улыбке, будто с него свалилась огромная тяжесть.

Черепаха вдруг глухо завибрировала, и друзья почувствовали, как их вжимает в сиденья от нарастающего ускорения.

— Слушай, Серёжа… — начал разговор Петрович, когда движение выровнялось. — А почему ты постоянно голый ходишь?

— А чего мне стесняться? Коль природой такое тело дано, зачем его скрывать под шмотками? Сом ты пучеглазый!

— Ну, это по крайней мере неприлично по отношению к нам.

— А какое мне дело до вас и всех остальных земляных червей? У вас своя жизнь, у меня своя. Никто никому не должен.

— А если я просто «пожалуйста» попрошу тебя одеться? — настаивал Владимир Петрович.

— Пожалуйста? — Водяный почесал подбородок, раздумывая. — Ну, раз «пожалуйста»…

Он с силой оторвал металлическую крышку от панели приборов и начал привязывать к ней кусок верёвки.

— Но у меня одежды всё равно никакой нет.

Повесив прямоугольную крышку спереди и завязав верёвку на талии, он получил подобие чёрного, негнущегося передника до колен, прикрывающего его достоинство.

— Ну что, лягушка подзаборная, так лучше?

— Вполне, — довольно кивнул Петрович.

Путешествие заняло десять часов. Наконец, черепаха вынесла их к чужим берегам. Море здесь так же плавно переходило в болотистую местность.

— Ладно, слизняки сухопутные, я вас тут подожду. Дальше — моё царство кончается. Видите сюда Маринку, — приказал Водяной, уже поднимая раскладную лестницу.

— Обязательно приведём! — широко ухмыльнулся Петрович и помахал ему рукой на прощание. Потом повернулся к своим спутникам, и его лицо вновь стало сосредоточенным и серьёзным: — Ну что, пошли? Фиданчик, давай, опять вперёд!

Глава 20

Поляна Трёхсотлистника

Болото постепенно выдыхалось. Влага уходила в землю, как будто сама природа устала от вечной сырости. Кочки, ещё недавно хлюпающие под ногами, сменились упругими полянами, поросшими травой необычного оттенка — сначала синеватой, будто отражение неба в луже, а потом — всё глубже, насыщеннее, почти фиолетовой. Воздух стал легче, чище, напоённым ароматом чего-то редкого.

Но больше всего изменился Фиданчик.

Леший теперь носился впереди, будто его подгонял невидимый ветер. Он то останавливался, хватался за голову и издавал восклицания — «Ой ей-ей-ей!», то резко разворачивался, подпрыгивал на месте и кричал друзьям:

— Давайте, давайте! Шевелитесь! Там такое, такое… — и снова убегал, оставляя за собой тревожное эхо.

Петрович шёл последним, прищурившись от солнца, пробивавшегося сквозь редкие облака. Рядом с ним — Вениамин, молчаливый и настороженный, и Дмитрий Козлов, чьи плечи уже напряглись от ожидания очередной странности. Но на этот раз странность оказалась… прекрасной.

Когда земля под ногами окончательно затвердела, а трава вспыхнула ярко-фиолетовым, словно отражая закат внутри самого дня, они вышли на поляну.

И там, посреди этого волшебного островка, прыгал и смеялся Фиданчик.

Он падал на колени перед каждым цветком, будто перед святыней, вдыхал их аромат с благоговением, потом вскакивал и бегал от края до края, размахивая руками и крича:

— Это всё моё! Неужели это всё моё?!

Петрович подошёл ближе, нахмурившись.

— Что случилось, Фидан?

Леший обернулся. Его глаза блестели, как у ребёнка, впервые увидевшего море. Он сорвал с земли нежный цветок с сотнями тончайших лепестков и поднёс его прямо к лицу охотника.

— Смотри! — воскликнул он. — Это же трёхсотлистник прямопочный!

— И что? — пожал плечами Петрович. — Ты что, цветов ни разу не видел?

— Таких — нет! — Фиданчик почти задохнулся от восторга. — Он один раз в сто лет вырастает! А тут… их тысячи! Знаешь, какая в них сила? Огромная! А ещё — синестволы мохоусиковые! Верхотяжки солнцеедные! Всё это — редкость, за которую маги убивали бы друг друга! А тут… как будто конём натоптано! — Он обвёл рукой поляну, и в его голосе прозвучала почти религиозная дрожь. — Всё. Я тут остаюсь. Это в тысячу раз круче моего болота. Здесь я — бессмертен.

Вениамин подошёл тихо, почти робко. Он потянул лешего за рукав и сказал с грустью:

— Дядь Фидан… а как же мы без тебя? А тётя Ира? Она ведь с ума сойдёт… Она же единственная, кто тебя любит по-настоящему. Без этих трав, без волшебства… просто так.

Улыбка сползла с лица Фиданчика, как роса под утренним солнцем. Он замер. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Ириинка…

И вдруг резко поднял голову. В глазах вспыхнула решимость.

— Так, мужики! — крикнул он, будто ничего не было. — Собираем всё, что можно унести! В приоритете — семена. Буду на своем болоте выращивать!

Петрович вздохнул. Времени у них было мало. Очень мало. Но он знал: без Фиданчика им не одолеть Макарониника. А сильный маг — не роскошь, а необходимость.

— Ладно, Фиданчик, — сказал он, кивнув. — Собираем, что нужно. Потом двинем дальше.

Фиданчик уже доставал из карманов мешки — неизвестно откуда появлявшиеся, но вместительные, как будто сшитые из самого пространства. Он начал командовать:

— Не всё подряд! Только редкости! В кучу — аккуратно!

Друзья разбрелись по поляне. Вениамин старался изо всех сил: принюхивался, включал звериное зрение, даже пытался уловить «энергетический оттенок» растений. Но всё было тщетно — цветы и травы казались ему одинаковыми, будто созданы одним и тем же сном.

— Дилетанты! — ворчал Фиданчик, подбегая то к одному, то к другому. Он тыкал пальцем в два на первый взгляд идентичных цветка и возмущался: — Это — луносвет столетний! Очень важный! А это — луносвет обыкновенный! Их миллиарды! Как можно не отличить?!

А Владимир Петрович тем временем делал вид, что собирает травы. На самом деле, когда никто не смотрел, он подходил к уже отсортированной куче, хватал горсть растений и возвращался, будто только что сорвал. Фиданчик восхищённо хлопал его по плечу:

— Вот учитесь у Петровича! С первого раза понял!

Вениамин обиженно фыркал и снова пытался сосредоточиться. Внутри него горела зависть: «Ну конечно… дядь Вова — ночной охотник. У него особое чутьё. Дар. Мне бы такое…»

Дмитрий Козлов, в свою очередь, вообще не напрягался. Он рвал всё подряд — пучками, охапками — и швырял к ногам лешего.

— Сам разберётся, — бурчал он про себя. — Где это видано, чтобы оборотни у леших на побегушках были?

Он бросил взгляд на Петровича, но тут же отвёл глаза. «Хотя… если даже сам охотник… Нет. Пусть сам разбирается» — и продолжил рвать.

Через несколько часов поляна заметно опустела, а у ног Фиданчика выросла внушительная куча редчайших растений. Леший сидел, довольный, как кот у миски сливок, и методично распихивал сокровища по мешкам, бормоча заклинания и приговаривая: «Этот — в карман с левой стороны… этот — только в лунную сумку…»

Когда сбор был окончен, мешки распределили между Козловыми — отцом и сыном. Оборотни были сильнее и выносливее, как справедливо заметил охотник, и никто не возразил.

Они двинулись дальше.

Когда вдали показались пустоши и край болота, воздух вдруг наполнился гулом — глухим, нарастающим, как приближение бури. Земля задрожала под копытами. Из-за холмов выскочили всадницы.

Женщины в доспехах, больше похожих на обтягивающие купальники из чешуи, окружили путников плотным кольцом. Их лица были суровы, взгляды — остры, как клинки.

— Амазонки, — тихо сказал Петрович. Он читал о них в одной из своих книг. Там их описывали как мужененавистниц, хранительниц древнего кодекса, где мужчина — лишь источник грязи и смерти.

— Мужчины! — прокричала одна из них, явно предводительница. Её голос звенел, как сталь. — Вам не место в этих землях! Сражайтесь и умрите! Окрасьте своей кровью святую землю, осквернённую вашими проклятыми ногами!

Фиданчик ухмыльнулся. Потом, с героическим видом, повернулся к Петровичу:

— Я разберусь с ними.

И тут же — умоляюще:

— Можно, Петрович? Пожалуйста? А потом я вас догоню.

Охотник нахмурился.

— Ты точно один справишься?

— Конечно! — Фиданчик подмигнул. — Я ведь помню твой совет про маленький ножичек: главное — действовать быстро и часто…

Петрович озадаченно уставился на него.

— Слушай… я в жизни не видел у тебя никакого ножичка. Я думал, ты только магией пользуешься.

— Ну да… — протянул леший, улыбаясь. — Ножичек-то мой… я тебе и не показывал. Не к чему это. А вот ей сейчас покажу.

Он махнул головой в сторону амазонок.

— Хорошо, — кивнул Петрович. — Разбирайся с этими… воительницами. И догоняй нас.

Фиданчик вытащил из кармана маленькую бутылочку, откупорил её и плеснул содержимое под ноги друзьям. Тут же поднялась лёгкая дымка — не туман, а скорее завеса из воздуха и света. Петрович, Вениамин и Дмитрий растворились в ней, будто их и не было.

Леший повернулся к амазонкам. Достал из-за уха цветок — тот самый трёхсотлистник — и потер его пальцами. От него пошёл аромат, тонкий, сладкий, почти гипнотический.

— Готовься к смерти, старый проклятый волшебник! — крикнула предводительница.

Но в тот же миг запах достиг её ноздрей — и мгновенно окутал всех.

И в головах воительниц пронеслось нечто странное.

«Почему мы должны убивать этого старика? Он ведь ничего плохого не сделал…»

«Да он и не старик вовсе… Он… милый. Даже симпатичный…»

«О, какие бы от него выросли дочери — сильные, мудрые, с его глазами…»

«А ведь он… красив. Очень. Хочу его, прямо сейчас… здесь…»

Мысли нарастали, как волна, смывая ярость, заменяя её жаждой совсем иного рода. Амазонки переглянулись, и в их взглядах уже не было вражды — только растерянное, трепетное желание.

А Фиданчик стоял, улыбался и ждал.

***

Волшебный туман рассеялся у самого края болота. Петрович, Вениамин и Дмитрий оказались на границе с пустошами.

Перед ними простиралась выжженная земля — бескрайняя, но не мёртвая окончательно. Двести лет прошло с тех пор, как небо загорелось огнём, а земля вздрогнула от ударов, способных стереть города с лица мира. Теперь здесь царила иная природа: ржавые остовы машин, покрытые мхом и плесенью; обломки бетона, проросшие колючим кустарником; ветер, несущий пепел и пыль прошлого. Небо — бледно-серое, с редкими просветами, где солнце смотрело сквозь пелену, как сквозь марлю. Вдалеке — скелеты башен, когда-то гордых, теперь — молчаливых свидетелей катастрофы.

— Куда теперь? — спросил Дмитрий, оглядываясь.

Петрович указал на север.

— На север. Париж — там.

— Почему на север? — удивился Вениамин. — Раньше Париж был на западе…

— Раньше не было Белорусских морей, — невозмутимо ответил охотник, разводя руками. — А теперь они есть. Значит, всё сместилось. Это же логично.

Козловы переглянулись. Они не спорили — логика Петровича ещё ни разу не подводила. Но в глубине души каждый мечтал: «Хоть раз бы ошибся… Хоть раз бы я мог тыкнуть пальцем и сказать: “Ха-ха, ты был не прав!”»

Они молча двинулись следом.

— Дядь Вов, — Вениамин подскочил к охотнику, — скажи правду… У тебя же есть какая-то чуйка? Седьмое чувство? Или внутренний голос? А ты просто прикрываешься этой… логикой.

Петрович ничего не ответил. Он просто шёл — и широко улыбался.

Глава 21

Кровь под маской гостеприимства

К вечеру путники добрались до полуразрушенной фермы, уцелевшей среди мёртвых полей, словно гнилой зуб в обломках челюсти. Забор когда-то был деревянным, теперь — скрюченные доски, переплетённые ржавой проволокой и обрывками колючей ленты. Ворота висели на одной петле, скрипя при каждом порыве ветра, будто жалуясь на одиночество. Дом, если его так можно было назвать, стоял под наклоном, будто устал от собственного веса. Крыша местами обвалилась, оголив чёрные стропила, а окна были забиты жестяными листами и обломками автомобильных стёкол. Но дымок из трубы — тонкий, сизый — говорил: здесь живут.

Из-за двери, скрипнувшей, как старый сустав, вышли четверо. Трое мужчин и женщина. Но не просто люди — мутанты. Их тела были искажены, будто природа в спешке лепила их из глины, не успевая стереть лишнее. У одного — три уха, два из которых торчали из висков, а третье, маленькое и сморщенное, пряталось под челюстью. У другого — носа не было вовсе, лишь две чёрные дырки в лице, над которыми дрожали брови, пытаясь компенсировать утраченное. Третий — самый молодой — имел шесть пальцев на каждой руке, а его левая нога была тоньше правой, будто вытянутая в пытке. Женщина же держалась прямо, но её кожа переливалась серо-зелёным оттенком, а глаза — мутные, почти белые — смотрели сквозь гостей, будто видели не их лица, а что-то за ними.

Охотник невольно поморщился. Не от страха, нет. От брезгливости. Как будто перед ним не люди, а ошибка, которую кто-то забыл исправить.

— Вы русский язык знаете? — спросил он, не скрывая недоверия.

— Ну да, — ответил самый старый из мутантов, высокий и сгорбленный, с лицом, изборождённым шрамами и лишними складками кожи. Голос у него был хриплый, но тёплый, почти отеческий. — Тут все говорят в основном на этом языке. А кто на «мёртвых языках» — те редко живут дольше недели.

Мужчина улыбнулся — и в этой улыбке не было ни злобы, ни хитрости. Только усталая доброта.

— Проходите, проходите в дом. Устали наверное с дороги? Да и голодные… Сейчас Галка накормит вас чем-нибудь.

Он строго взглянул на женщину — та кивнула и молча скрылась в доме. Потом снова улыбнулся гостям:

— К нам редко гости заходят. А гостеприимство — это честь для нас.

Дом внутри оказался не таким уж ужасным. Да, стены покосились, пол скрипел под ногами, а потолок местами обвалился, обнажив балки, обмотанные тряпками и проводами. Но всё было чисто. На столе — самодельная скатерть из мешковины, на полках — банки с сушёными травами и соленьями, в углу — керосиновая лампа, мерцающая тёплым светом. Пахло дымом, лавандой и чем-то ещё… сладковатым, почти медовым. Но с лёгкой горчинкой.

Галка вернулась с тяжёлой сковородой в руках. Зажурчало масло, зашипело мясо, и по комнате разнёсся запах жареных котлет — настолько соблазнительный, что даже Вениамин невольно облизнулся.

— Может, вина? — предложил старик, будто читая их мысли.

— У вас и вино есть? — удивился Петрович.

— Конечно! Слава богу, живём как у бога за пазухой. Ни в чём не нуждаемся.

Он кивнул самому молодому — Федьке.

— Сбегай в сарай, принеси гостям вина.

Тот молча кивнул и вышел, его хромота едва слышно стучала по деревянному крыльцу.

В это время Галка поставила на стол сковороду с котлетами. Они были румяные, сочные, с золотистой корочкой. Дмитрий уже потянулся за одной, но Петрович вдруг встал.

— Ты куда? — спросил Вениамин. Его голос дрожал. Обстановка давила — слишком тихо, слишком… идеально.

— Отлить. Я сейчас быстро.

Он вышел на улицу. Воздух был насыщенный запахом гниющей растительности и чего-то ещё — металлического, едва уловимого. Тишина стояла гнетущая, как в склепе. Ни сверчков, ни ветра, ни шороха зверя. Только далёкий вой, будто кто-то плакал в пустоте.

Петрович прислушался. И тогда заметил — слабый свет пробивается сквозь щели в досках сарая. Не лампы. Слишком тусклый. Слишком… человеческий.

Он подкрался ближе, осторожно открыл дверь.

То, что он увидел, заставило желудок сжаться в узел.

К потолку сарая был подвешен человек. Точнее — то, что от него осталось. Тело изуродовано, срезаны куски мяса с бёдер, плеч, груди. Лицо — в запёкшейся крови, глаза выколоты. А рядом стоял Федька. Он наливал в бутылку мутную жидкость из ржавой бочки.

Охотник не закричал. Не бросился вперёд. Он просто взял себя в руки, подошёл сзади и одним движением — чётким, без колебаний — перерезал горло Федьке серебряным ножом. Тот упал на колени, захрипел, забился в конвульсиях, брызги крови заляпали стены и пол.

Петрович рванул обратно в дом.

— Не ешьте! — закричал он, врываясь в комнату.

Дмитрий уже жевал. Вениамин только подносил котлету ко рту.

— Это из человечины! Это людоеды!

Он выхватил катану из-за спины — лезвие блеснуло в свете лампы, как молния. Первый удар — голова старика отлетела, кровь брызнула на стены, на потолок, на сковороду с котлетами. Второй мутант — мужчина средних лет — схватил дубину у стены и бросился вперёд. Петрович разрубил его пополам, будто соломинку. Тело упало на пол с глухим стуком.

Женщина завизжала, бросилась к двери, но охотник настиг её, прикрыл рот ладонью и вонзил клинок ей в живот. Она задрожала, глаза закатились, и тело обмякло.

— Димка выплюнуть! — повернулся к другу.

— Вовчик, ты чё?.. — растерянно пробормотал тот.

— Димка, это же человечина…

Вениамин аккуратно положил котлету обратно на сковороду. Дмитрий проглотил то, что уже жевал, и спокойно сказал:

— Петрович, я же оборотень.

— Всё равно не ешь. Мне противно.

— Ну ладно, как скажешь, — согласился Дмитрий, пожав плечами.

Петрович осмотрелся. Комната была залита кровью. Он вытер катану о рубаху мёртвого старика.

— Парни, пошли отсюда. Лучше в пустошах переночуем.

Друзья не спорили. Молча встали и вышли. Только Дмитрий, незаметно для остальных, схватил пару котлет со стола и сунул их в карман.

Ночь накрыла землю быстро, как чёрное одеяло. Они разожгли костёр из старых, полусгнивших палок, валявшихся повсюду. Петрович разделил дежурство между отцом и сыном Козловыми.

— Вы — оборотни. Вам и пары часов на отдых хватит. А мне доктор сказал: не меньше восьми часов спать в сутки, чтоб этот… — он задумался, — карнизол не вырабатывался.

И, устроившись поудобнее, сразу уснул.

Утро было туманным. По мере того как серая пелена рассеивалась, Дмитрий, дежуривший у костра, заметил внизу, у подножия холма, городок. Вернее — посёлок. Ограждение из ржавых листов железа, покрышек, обломков машин и бетонных плит. Всё, что можно было найти в округе, — собрано, скручено, прибито.

— Вов, смотри! — тихо разбудил он охотника. — Населённый пункт.

Петрович мгновенно вскочил, прищурился, потом пихнул ногой Вениамина, который только что уснул.

— Хватит дрыхнуть, неженка! Солнце уже высоко. Нас ждут великие свершения!

Вениамин открыл глаза, взглянул на часы — спал ровно семь минут. Но спорить не стал. Молча собрал рюкзак.

У ворот посёлка их встретили недоверчиво. Сверху, со стен, на них смотрели мутанты — такие же, как те, что на ферме. Только теперь они не улыбались. Руки держали на оружии — обломки труб, ножи из автозапчастей.

Вокруг вились странные существа — помесь крысы и собаки. Мелкие, но многочисленные. Они сновали туда-сюда, не проявляя агрессии, но настолько плотно заполонили пространство, что чуть не сбивали путников с ног.

— Открывайте ворота! — крикнул Петрович повелительно.

— А вы кто такие? И что вам надо? — донеслось сверху.

— Мы странствующие путники! — провозгласил охотник, театрально расправив плечи. — Ищем приют и пристанище, место для ночлега и защиту под стенами этого великого города!

Из ворот открылось маленькое окошко. В него выглянула голова старика. У него было три глаза — два обычных и третий, мутный, посаженный прямо между бровей. Уши росли на щеках, как жабры.

— Да ведь утро ещё! — проворчал он. — К вечеру успеете дойти до другого города.

Петрович мысленно выругался. «Чёрт, не сработало». Но улыбнулся.

— Если не откроете — перепрыгну этот мусор и всем вам хана.

— Ладно, ладно, не суетись! — засуетился старик. Ворота медленно заскрипели и открылись.

Внутри всё было таким же — дома из обломков, улицы, заваленные хламом, и те же странные зверьки, слоняющиеся без дела. На центральной площади, куда вошли путники, собралась толпа зевак. А к ним вышел тот самый старик — мэр, как оказалось.

— Скажите, добрые путники, — начал он, кланяясь, — куда путь держите? И чем мы можем вам помочь?

Петрович внимательно огляделся. Выискивал следы людоедства. Но не нашёл ничего — ни крови, ни костей, ни запаха разложения.

— Вы людей жрёте? — спросил он прямо — А то ты мы тут порешили одних уже за это.

Старик отшатнулся.

— Нет-нет! Мы ту семью как раз из-за этого и выгнали! Мы не людоеды! Никогда не ели людей!

Он развёл руками, будто оправдываясь:

— Мы едим только своих. И только граждан этого города. И то — всегда честно устраиваем жребий!

У Петровича полезли глаза на лоб.

— А разве нельзя вот этими тварями питаться? — он пнул одну из пробегающих мимо собакокрыс. Та взвизгнула, кувыркнулась, но тут же вскочила и побежала дальше, будто ничего не случилось.

— Ооо… — протянул старик с тоской. — Это деликатес. Батуны — очень быстрые и резвые. Поймать их невозможно. Мы лишь изредка находим умершее от старости животное — и тогда это праздник!

— Вы что, не можете поймать крысу? — удивился Петрович. — Есть же ловушки!

Старик вздохнул:

— Мы ждём… Пророчество гласит: придёт сильный воин. Он станет нашим правителем и научит нас охоте на Батунов. — Он опустил голову. — Но мы уже начали сомневаться… Что это возможно. Что кто-то вообще в силах поймать…

Он не договорил.

В этот момент Дмитрий резко наклонился, схватил за шкирку пробегающее мимо животное и поднял его над головой.

— Да что тут такого? — усмехнулся он.

Толпа замерла. Потом — ахнула. Глаза у всех заблестели. По площади прокатился шёпот:

— Это он… Это великий воин!

Кто-то упал на колени. Другие начали выкрикивать:

— Спаситель! Учитель! Правитель!

Люди бросились к Дмитрию, целовали его руки, рубаху, даже сапоги. Его подняли на плечи и понесли к центру площади, где уже разжигали огромный костёр. Через час на нём жарились Батуны — целых пять штук. Народ ликовал. Женщины пели, дети танцевали, старики плакали от счастья.

За маленьким столом, накрытым прямо посреди площади, сидели друзья. Им подавали лучшее — мясо, хлеб из муки неизвестного происхождения, даже вино из тех же бочек, что и у фермеров, но без примесей.

— Останьтесь, пожалуйста! — умолял мэр, держа Дмитрия за руку. — Обучи нас, о великий воин!

Дмитрий посмотрел на Петровича. В его глазах читалось: «Мне нравится, как они смотрят на меня».

— Димка, это же медные трубы, — ухмыльнулся охотник. — Засосёт.

— Да я быстро! Просто объясню, как капканы ставить, денёк — и догоню вас. — Он оглянулся на обожающие глаза мутантов и добавил мягче: — Ну… или два. Жалко ведь их…

Петрович вздохнул.

— Ладно. Учи своё племя.

К вечеру Петрович и Вениамин собрались в путь. Дневная дорога казалась скучной — давно они никого, из нечисти, не убивали по этому выбор и пал на ночное путешествие.

— Ты меня тоже бросишь, если ещё кого-нибудь встретим, и тебе вдруг захочется остаться? — спросил Петрович, глядя на Вениамина.

— Я что, дурак? Никуда я от тебя не денусь, дядь Вов. Не бойся.

— Да я и не боюсь, — улыбнулся охотник.

Темнело быстро. По пустошам разносились странные звуки — уханья, протяжные скрипы, вой. Где-то вдалеке кто-то орал от мучений. Именно туда — к источнику крика — и направились путники. Потому что в этом мире боль — всегда приманка. А приманка — всегда ловушка. Или шанс.

Глава 22

Цветок на красной ножке

Большую часть пути друзья шли молча. Вениамин шагал чуть впереди, напряжённый, как натянутая тетива. Его тело будто само собой вбирало каждую деталь окружающего — шорох под ногами, запах гниющей листвы, лёгкий скрип веток где-то вдалеке. Он вглядывался в темноту, внюхивался в воздух, улавливал малейшие колебания тишины. В нём проснулись звериные инстинкты — не как у обычного оборотня, а как у того, кто знает: в этом мире выживает только тот, кто чувствует опасность до того, как она обнажит клыки. Он боялся быть пойманным врасплох. Боялся ловушки. Боялся, что за следующим поворотом их ждёт нечто, от чего даже его волчья кровь не спасёт.

Петрович же шёл позади, расслабленный, почти беззаботный. Он не оглядывался, не прислушивался, не напрягался. Его шаг был ровным, уверенным, будто он прогуливался по родному двору в мирные времена. Он не ощущал присутствия нечести — ни рядом, ни вдали. А кто ещё, кроме нечести, мог навредить им в этом мире?

Небо начало светлеть. Густой утренний туман, словно живой, медленно отступал, обнажая остовы разрушенных зданий — скелеты прошлого, обросшие мхом и ржавчиной. Кирпичи, вырванные из стен, валялись вперемешку с обломками автомобилей и обугленными балками. Всё вокруг дышало забвением и одиночеством.

Петрович шёл и думал. Почему Европа такая странная? Почему здесь нет вампиров, что пьют кровь у простых людей, как у них на родине? Почему нет толп зомби, заполонивших древние канализации, как дома? Здесь — только мутанты. Наивные, безликие, лишённые даже тени морали. И от этих мыслей в груди защемило. Его потянуло домой — туда, где хоть зомби были с характером, хоть вампиры знали, что такое честь.

— Дядь Вов, смотри! — вырвал его из размышлений Вениамин, резко указывая вперёд.

Петрович поднял глаза. Перед ними стояло двухэтажное здание, потрёпанное временем и войной. Стены покосились, штукатурка обвалилась, но дверь — массивная, железная, с ржавыми заклёпками — выглядела крепкой. К ней вела утоптанная тропинка, явно расчищенная кем-то. Окна были замурованы досками, листами жести, кусками фанеры — всем, что попалось под руку. Здание дышало жизнью. Кто-то здесь жил.

— О! — Петрович одобрительно хмыкнул. — Молодец, Венчик. Глазастый. А я бы и не заметил.

Вениамин расцвёл гордой улыбкой, будто получил награду.

Когда они подошли к двери, Петрович не стал церемониться. Он отступил на шаг, размахнулся и с силой пнул железо ногой. Гулкий удар отразился эхом в пустоте улицы.

В двери тут же открылась узкая смотровая щель. За ней мелькнули два настороженных глаза. Голос, хриплый и недоверчивый, прозвучал из-за преграды:

— Кто там?

— Это я, — ответил Петрович, не повышая тона.

— Кто «я»? — удивился голос. — Я никого не знаю и никого не жду. А вдруг вы зомби? Не открою!

Петрович прищурился. Значит, зомби в Европе всё же есть… Как и у нас. И местные их боятся.

Он немного подумал и спросил:

— Что сделать, чтобы доказать, что мы не зомби? Чтобы ты нас впустил?

Голос за дверью протянул:

— Нууу… Скажи что-нибудь. Зомби ведь не умеют говорить.

Петрович почесал бороду. А ведь логично. Почему я сам не догадался?

— Динамит, — произнёс он чётко.

— Что «динамит»? — раздражённо отозвался голос. — Это просто слово. Такое и зомби могут заучить. Скажи фразу! Осмысленную!

Петрович подошёл вплотную к двери, почти прижался лбом к холодному металлу и, почти шепча, прямо в щель произнёс:

— Сейчас достану динамит и разнесу эту дверь в хлам.

За дверью наступила тишина. Потом — щёлк, скрежет, звон ключей. Засовы отодвигались один за другим. Дверь распахнулась.

Перед ними стоял человек в белом, засаленном медицинском халате. Лысый, в очках с толстыми стёклами, лет под пятьдесят. Не мутант. Не чудовище. Просто человек. И на лице его сияла широкая, почти детская улыбка.

— Что ж вы сразу не сказали, что вы люди? Я бы поверил! — зазывал он, махая рукой. — Заходите, заходите! Это моя лаборатория и жилище!

Едва друзья переступили порог, он резко захлопнул дверь и принялся запирать её на все замки, засовы и цепи, будто за стеной уже толпились демоны.

— Опасно тут, — пояснил он, вытирая пот со лба. — Всякая нечисть шастает. Приходится следить за безопасностью. Меня Игнат Игнатьевич зовут. Я учёный. Работаю потихоньку. Опыты всякие провожу. Хочу получить эликсир бессмертия…

Внутри здание было похоже на хаотичное переплетение прошлого и настоящего. Просторное помещение, некогда, вероятно, бар или магазин, теперь превратилось в лабораторию. На столах — пробирки, колбы, мензурки, реторты, соединённые стеклянными трубками. В углу бурлил перегонный аппарат, сильно напоминающий самогонный. На стенах — полки с банками, в которых плавали неизвестные органы и странные существа. Воздух пах химикатами, плесенью и чем-то сладковато-гнилым. На полу — обрывки бумаг, пустые ампулы, разбросанные инструменты. Всё это выглядело одновременно жалко и величественно — как последний оплот разума в мире, съеденном хаосом.

Петрович и Вениамин переглянулись.

— Бессмертия? — переспросил Петрович. — Разве это возможно?

— Конечно возможно! — с жаром воскликнул Игнат Игнатьевич. — У меня почти всё получилось! Остался только последний ингредиент — один редкий цветок. Растёт на поляне, пару километров на юг отсюда…

Вениамин нахмурился.

— А чё не сходишь и не сорвёшь его?

Учёный замялся, потом махнул рукой в сторону бурлящего аппарата.

— Э-э-э… Мне некогда! Вот, у меня тут наблюдение. Нельзя останавливать процесс. Может, вы быстренько сбегаете и принесёте? А я вам по флакону выделю! Выпьете — и будете бессмертные. Гарантирую!

Петрович задумался. Потом кивнул.

— Бессмертие нам действительно не повредит. Бессмертному легче сражаться с Макаронником.

Как только он произнёс это имя, учёный взвизгнул, будто его ударили током. Он метнулся по комнате, как испуганная мышь, и, не найдя укрытия, забился под стол.

— Прошу! Только не называйте его имени! Только не в моём доме, пожалуйста!

Петрович удивлённо поднял брови.

— Да мы и не собирались. Честно говоря, даже не помним его имени.

Он посмотрел на Вениамина.

— Ты помнишь?

— Неа, — отозвался тот. — Марио, Шмарио какой-то…

— ААААА! — завопил учёный, ещё глубже прячась под стол.

— Да чего ты так испугался? — спросил Петрович, подходя и присаживаясь рядом. — Что в нём такого?

Из-под стола показалось напуганное лицо в очках.

— Он превращает людей в зомби! С помощью специального ящика, который постоянно носит с собой!

— Хм… Зомбоящик, — задумчиво протянул охотник, осторожно вытаскивая учёного за руку. — До чего только технология не дошла.

— Это не технология! — возбуждённо перебил Игнат. — Это магия! Ящик мерцает синим цветом, и все, кто посмотрит на него, становятся зомби! Никому ещё не удавалось противостоять!

Петрович прищурился.

— А откуда ты тогда знаешь про синее мерцание, если никто не смог устоять?

Наступила пауза. Учёный переводил взгляд с Петровича на Вениамина и обратно, бледнея с каждой секундой.

— Да ладно, дядь Вов, — разрядил обстановку Вениамин. — Может, кто-нибудь через зеркало посмотрел? Или в затемнённых очках? Чё прикапываться-то?

— Точно! — выдохнул с облегчением Игнат. — Через зеркало! В тёмных очках! Потом пришёл и рассказал мне!

Петрович снова погладил бороду. Взгляд его оставался подозрительным, но он кивнул.

— Ладно. Звучит логично. Показывай, где твоя поляна с цветком.

— Ровно два километра на юг, — ответил учёный, подавая охотнику бутылку с жидкостью и коробок спичек.

— А это ещё что такое? — удивился Петрович.

— Это бензин и спички, — сказал учёный с таким видом, будто объяснял ребёнку, что такое вода. — Там будет одно старое дерево. Его нужно сжечь. Оно мешается.

— Ну ладно, сожгём, раз надо, — согласился Петрович. — Хотя бензин-то зачем? Сухара и так вспыхнет.

— Нет, вы не поняли! — воскликнул Игнат, и в его глазах вспыхнула мольба. — Оно не сухое и не гнилое. Оно просто… старое. Не нужное. Мешается!

Петрович и Вениамин переглянулись. Всё это было странно. Но охотник всё же взял бутылку и спички, положил в рюкзак.

— Нам точно больше ничего не надо знать? — спросил он, уже на пороге.

— Ах да! — оживился учёный. — Цветок… он зелёного цвета. На красной ножке.

Он улыбнулся. Улыбка вышла натянутой.

— Ладно, — буркнул Петрович, и они вышли.

— Дядь Вов, — тихо сказал Вениамин, когда они отошли на несколько десятков метров. — Не нравится мне всё это. Как-то странно.

— Да, — кивнул Петрович. — Мне тоже. Так что будь на готове.

Когда перед ними открылась поляна, друзья остановились. Посреди неё возвышался массивный старый дуб — могучий, с корой, изрезанной временем и шрамами. Вокруг — редкие цветы, бледные и хрупкие. Всё было тихо. Слишком тихо.

Они достали оружие: Петрович — свои катаны, Вениамин — служебный ТТ. Прислушались. Осмотрелись. Медленно двинулись вперёд.

С каждым шагом охотничье чутьё Петровича нарастало. Он чувствовал присутствие нечести — но странное. Маленькое… и в то же время огромное.

Как такое возможно? — мелькнуло в голове.

И тут из дупла дерева вылетело нечто.

Маленькое, не больше десяти сантиметров. С крыльями, как у стрекозы. С лицом девочки. В зелёном платишке.

Фея.

Петрович и Вениамин выдохнули. Напряжение спало. Они опустили оружие.

Охотник даже улыбнулся и протянул руку.

В тот же миг лицо феи исказилось. Рот распахнулся в десять раз шире, обнажая тысячи острых, как иглы, зубов. Она кинулась к Петровичу и впилась в его ладонь.

— А-а-а! — вскрикнул он от боли и неожиданности. Рефлекторно прихлопнул её второй рукой — как комара.

— Ой… — Он посмотрел на Вениамина, держа тельце феи за крылышки. — Как-то не ловко получилось.

Вениамин вздохнул.

— Дядь Вов… — начал он, но не договорил.

Из дупла дуба раздался шум — миллионов мелких крыльев. В воздух поднялся рой. Зубастых. Голодных. Злобных.

— Вот оно, — подумал Петрович. — То самое «огромное», что я чувствовал.

Он поднял катаны.

***

Бой был стремительным и жестоким. Петрович рубил мелких тварей пополам, как соломинки. Те цеплялись за его плащ — толстую, выделанную кожу, что не прокусить даже клыками. Путались в бороде, пытались добраться до глаз, но он отбивался, как мог.

Вениамину досталось хуже. Он то превращался в волка, то возвращался в человеческий облик — снова и снова. Феи впивались в него, как пираньи, оставляя кровавые следы. Только частые перевоплощения спасали его — твари отлетали при каждом изменении формы.

Рой не уменьшался. Из дупла вылетали всё новые и новые феи, словно дерево было их ульем.

— Держись, Венчик! Ещё минутку! — крикнул Петрович.

Он выхватил из рюкзака бутылку с бензином и спички, рванул к дубу. Открутил пробку, ливанул содержимое в дупло, швырнул туда же бутылку и чиркнул спичкой.

Пламя вспыхнуло, взметнулось ввысь. Из дупла ещё несколько секунд вылетали горящие феи, визжа и корчась. Потом всё стихло.

Друзья добили остатки, тяжело дыша, сели на землю и смотрели на горящее дерево.

Петрович выковырял из бороды очередной трупик феи, откинул его и засмеялся.

— Ну и рожа у тебя, Козлов младший.

Вениамин весь был в кровоточащих укусах. Его спортивный костюм превратился в кровавое сито.

— Чё смешного, дядь Вов? Мне вообще-то больно было!

— Да ладно, не ной. Ничего с тобой не случилось. Регенерация у тебя — что надо. Через полчасика как новенький будешь. А вот одежке — хана. Поэтому и ржу. Представляю, как ты будешь выглядеть в учёном халате, когда мы его с него снимем и на тебя наденем.

Вениамин улыбнулся сквозь боль.

Когда они вернулись, Петрович снова пнул дверь. Открылась смотровая щель. Игнат Игнатьевич заглянул — и увидел улыбающееся лицо охотника. Тот держал в вытянутой руке цветок на красной ножке.

Дверь распахнулась.

И тут же Петрович врезал учёному ногой в грудь. Тот отлетел, кувыркаясь, и шлёпнулся на пол.

— Ты, наверное, сейчас скажешь, что просто забыл предупредить про мелких монстров, да? — всё ещё улыбаясь, спросил Петрович.

Учёный, корчась от боли, пополз за стол.

— Я не забыл! Вы просто не спрашивали! А зачем говорить лишнее, если тебя не спрашивают? В чём я виноват?

Улыбка спала с лица Петровича. Он задумался.

— Блин… Вообще-то логично.

Потом махнул рукой:

— Ладно. Раздевайся. Мне нужна твоя одежда.

— Зачем?! — удивился учёный.

— Не мне. Венчику. Посмотри, что твои твари сделали с его костюмом. А он, между прочим, фирменный — «Красная заря». Я пол дня в очереди стоял, пока выписал.

— У меня есть! У меня всё есть! — живо вскочил Игнат, подбежал к большому шкафу и распахнул его. Внутри — довоенная одежда: пиджаки, рубашки, брюки, сапоги. Всё потускневшее, но целое.

Вениамин подошёл, начал выбирать.

Петрович бросил цветок на стол.

— Давай быстрее готовь своё средство. Нам в путь пора.

Учёный медленно подошёл к столу.

— Тут… такое дело… — он умоляюще посмотрел на охотника. — Я опять не договорил… Совсем чуть-чуть.

— Ну что опять? — с раздражением спросил Петрович.

— Ещё… надо сто сердец крокодилов…

— Ты что, совсем дуба пал?! — взорвался Петрович. Учёный втянул шею, дрожа. — Где мы тебе сто сердец крокодилов возьмём?!

— Да тут недалеко речушка… Кишмя кишит… Делов-то — сбегать да набить…

Петрович нахмурился.

— Ладно. Показывай, куда идти.

— Дядь Вов, можно тебя на минутку? — позвал Вениамин с другого конца комнаты. Он стоял у заколоченного окна, разглядывая одежду при свете, пробивающемся сквозь щели между досками.

Петрович подошёл.

— Что там?

— Сам посмотри, — улыбнулся Вениамин.

Охотник пригляделся в щель. Его лицо изменилось. Он резко обернулся к учёному.

— А ну-ка, Игнатушка, поди сюда! И возьми цветочек со стола!

Учёный, дрожа, взял цветок и медленно подошёл.

Петрович схватил его за шею и прижал лицом к щели.

— Скажи мне, пожалуйста, это что такое?

— Это… мой огород… Капусту выращиваю… Морковку… — лепетал Игнат.

— А дальше? За огородом?!

— Там… поляна… Обыкновенная… Не моя, честное слово!

— Там целая поляна таких же цветов! — Петрович вырвал цветок из его руки, размахнулся и хлестнул им по лицу учёного, потом сунул ему в рот и швырнул того на пол. — Ты что, специально нас на смерть посылал?!

— Нет! Не специально! — завопил Игнат. — Эти твари жизни не дают! Феи, крокодилы… Я даже в туалет спокойно выйти боюсь!

— Ты придурок, — холодно сказал Петрович. — Значит, никакого эликсира бессмертия нет? И что бы ты нам сказал, если б мы принесли тебе сто сердец?

Учёный опустил голову.

— Навряд ли бы вы выжили после крокодилов…

Потом вдруг поднял глаза с какой-то надеждой:

— Ну, если б и от них избавились… Есть ещё дикие кровожадные кролики в лесу…

Петрович молча посмотрел на него. Вздохнул. Обернулся к Вениамину.

— Ты переоделся? Пошли. Нам пора.

Вениамин стоял в ретюзах, кирзовых сапогах, рубахе с большим воротником и поверх — шерстяной кофте с глубоким вырезом. Выглядел как персонаж из старинного романа.

— Слушай, дядь Вов… — понизил он голос. — Ты, наверное, иди один. А я тебя догоню. Останусь тут ненадолго. Помогу этому несчастному решить проблему с крокодилами.

Петрович схватился за голову.

— АААА, бля! Я так и знал! Так и знал

! — закричал он в пустоту. — Я же говорил, что и ты меня бросишь!

Вениамин заржал.

— Да я прикалываюсь, дядь Вов! Нафиг мне этот придурок нужен? Пошли! Найдём Макаронника и надаём ему по бубенцам!

Они вышли. За их спинами дверь тихо закрылась. А в щели окна ещё долго мелькали два испуганных глаза.

Глава 23

Последний бой у руин Эйфелевой башни

Через несколько дней друзья уже стояли на самой окраине Парижа.

Солнце палило безжалостно, заливая руины золотистым, почти праздничным светом — и в этом была какая-то зловещая неправда. Город, некогда величайший символ цивилизации, лежал раздавленный, будто гигантская лапа варвара вдавила его в землю. Обломки домов, обугленные остовы автомобилей, перевёрнутые фонарные столбы с обвисшими проводами — всё это перемешалось в мрачную мозаику забвения. Трещины в асфальте расходились, как вены умирающего, а сквозь них пробивалась жёсткая, колючая трава, словно природа спешила стереть следы человеческого присутствия. Ни ветра, ни пения птиц — только тишина, плотная, как свинец, и запах пыли, ржавчины и чего-то ещё… чего-то старого и гнилого.

Вдалеке, над этим мёртвым пейзажем, возвышалась Эйфелева башня — или то, что от неё осталось. Её верхушка обломана, каркас изогнут, покрыт бурыми пятнами коррозии, будто гигантский скелет, вытащенный из морской пучины. И всё же даже в этом виде она держалась с вызовом, как последний страж павшей империи.

Петрович остановился, прищурился, глубоко вдохнул — и сразу почувствовал. Не запах, не звук, а именно ощущение: мощная, пульсирующая аура нечисти, расползающаяся от башни на километры вокруг, как чёрное масло по воде. Она давила на виски, заставляла мурашки бежать по спине, будто тысячи невидимых пальцев касались кожи.

— Это явно Макаронник, — пробормотал он, не отводя взгляда от руин.

— Ну что, ты готов? — спросил он, обернувшись к Вениамину, и ладонью хлопнул парня по плечу так, что тот чуть не пошатнулся. — Идём? Нам туда…

Вениамин сглотнул, но улыбнулся — не выдавая тревоги, хотя пальцы его непроизвольно сжались в кулаки.

— Готов, дядь Вов.

Они двинулись вперёд. Шли медленно, осторожно, будто каждый шаг мог разбудить спящего дракона. Город молчал. Ни птицы не пролетело над головой, ни мышь не шуршала в обломках, даже привычное шипение или скрежет нечисти — ничего. Эта тишина была хуже любого крика. Напряжение нарастало, как вода в плотине перед прорывом.

— Венчик, — не выдержал Петрович, — может, анекдот какой-нибудь расскажешь? Из ваших молодёжных. А я посмеюсь. А то, честно, жутковато стало.

— Дядь Вов, давай попозже… — Вениамин говорил тихо, почти шёпотом, глаза его были прикованы к башне. — Сейчас что-то ничего в голову не лезет. Смотри, какая пустошь… А вон там — река. Видишь?

Он указал вдаль, где между руинами блестела узкая лента воды.

— На башне… на самом верху… площадка. Там женщины. Там мама…

Петрович прищурился, напряг зрение — и действительно, на вершине обломанной конструкции маячили силуэты. Живые. Движутся. Не связаны. Не измождены.

— Вижу, — кивнул он, и в голосе прозвучало облегчение. — Живые и здоровые. Слава богу. Сейчас их спасём.

Он уверенно зашагал вперёд, но через пару шагов обернулся, продолжая идти задом наперёд, как будто не хотел терять из виду Вениамина.

— Кстати, это не пустошь, — сказал он, указывая рукой на зелёные холмы. — Это Елисейские поля. Был такой герой — Елисей. В честь него и назвали. А там, — он махнул в сторону реки, — Сена. Хотя фиг знает, почему её так назвали. Может, корм для коров по ней возили…

Он не успел договорить.

Небо внезапно потемнело. Тучи, которых секунду назад не было, сгустились, сомкнулись, будто чья-то ладонь накрыла солнце. Свет погас, и мир погрузился в сумрак. Из-за туч, левитируя в воздухе, с зловещим, многоголосым хохотом начал спускаться он.

Макаронник.

Его фигура была неясной, расплывчатой, будто сотканной из дыма и старых кошмаров. Лицо — маска из перекрученных черт, глаза — два уголька, пылающих в пустоте. Вокруг него вились ленты тёмной энергии, как спагетти, обвивающиеся вокруг его тела.

Вениамин мгновенно подскочил к Петровичу. Оба выхватили оружие — охотник — свои катаны, парень — короткий клинок с рунами на лезвии.

— А-ха-ха-ха! — прокатился по руинам магический голос, от которого дрожали стёкла в оставшихся окнах. — Ты всё же пришёл, охотник! Ты настолько глуп, что веришь — можешь победить меня?

Петрович спокойно опустил клинки, усмехнулся.

— Слушай, Марио, — сказал он, как будто разговаривал с надоедливым соседом. — Я могу и не трогать тебя. Просто отдай женщин, которых своровал и насильно держиваешь в плену. Мы тихо уйдём. Расстанемся друзьями. — Он пожал плечами. — Всё просто.

Макаронник злобно рассмеялся — А-ха-ха-ха! — но вдруг замолк. Его лицо, искажённое яростью, вдруг смягчилось. Злоба спала, сменившись… недоумением.

— Позвольте… — произнёс он уже другим, почти оправдательным тоном. — Я никого не похищал. У нас с Лидией… взаимная любовь. А подруг она сама попросила привезти в гости. На время же! Посмотрят Европу, отдохнут… Я их обратно отвезу.

Друзья переглянулись. В глазах Вениамина — недоверие. В глазах Петровича — усталое раздражение.

— Ты давай не заговаривай нам зубы, — сказал охотник, поднимая клинки. — Либо возвращай женщин. Либо давай сражаться. По-мужски. Хватит оправдываться.

— Да пошли вы! — обиженно фыркнул Макаронник. Он театрально поднёс кулак ко рту, прокашлялся — и снова заговорил зловещим голосом: — Ну что ж, охотник… Раз ты так сильно ищешь свою смерть — считай, ты её нашёл. Покажи, что достоин сразиться со мной. Разбей мою армию нечисти!

И, заливаясь злорадным смехом, он начал подниматься ввысь, растворяясь в тумане.

А из земли — началось.

Сначала — глухой гул. Затем треск, будто ломается сама корка планеты. Асфальт вздыбился, треснул, и из щелей, из воронок, из канализационных люков стали выползать они.

Зомби.

Их тела были покрыты гниющей плотью, обвисшей, как мокрая тряпка. Глаза — мутные, без зрачков, будто стеклянные шарики. Рты перекошены в немом крике, из которых капает чёрная слизь. Некоторые — без рук, без ног, но всё равно ползли, волоча за собой кишки. Другие — в обрывках униформы, с ржавыми автоматами на плечах, будто застывшие в последнем патруле. Из их грудей торчали кости, из-под кожи — провода, шестерёнки, будто их когда-то пытались «починить». Они не рычали. Они молчали. И в этом молчании была вся их угроза.

Друзья резко отступили, встав спиной к спине.

— Дядь Вов, — выкрикнул Вениамин, голос его дрожал, но в нём звенела гордость, — для меня огромная честь сражаться и умереть рядом с тобой!

Напряжённое лицо Петровича вдруг расслабилось. Он даже опустил катаны и, широко улыбнувшись, повернулся к парню.

— Фу, как пафосно, мальчик мой.

Вениамин смутился, отвёл взгляд и носком сапога начал вырисовывать на земле незамысловатый узор.

— Да ладно, дядь Вов… чё ты сразу…

Внезапно — ржанье.

Громкое, звонкое, полное жизни. За холмом поднялась пыль, и из неё, как из-под земли, вырвались амазонки.

Сотни воительниц в сияющих доспехах-купальниках, на мощных конях-кобылицах, гривы которых развевались, как боевые знамёна. В руках — луки, копья, мечи. Лица — решительные, глаза — горят огнём. И во главе — Фиданчик. Он сидел за спиной королевы амазонок, обнимая её за талию, и, едва конь остановился, спрыгнул на землю и бросился к друзьям.

— Фух! Успел! Прямо вовремя! — Он обнял обоих, потом обернулся и махнул женщинам. — А я не один! Я с подмогой! Сейчас всех тут размажем!

— Фиданчик, ты красавчик! — улыбнулся Петрович.

— Знаю, — усмехнулся леший.

Но тут из-за того же холма донёсся новый гул — грубый, земной. Появились мутанты. Их было не сосчитать. С вилами, лопатами, обрезками труб, арматурой, всем, что под руку попало. Лица их были искажены, но в глазах — ясность и ярость. И во главе — Дмитрий Козлов, в самодельной короне из жестяных банок, проволоки и старого глушителя.

— Димка! — обрадовался Петрович. — Как же я рад тебя видеть!

Козлов улыбнулся, раскинул руки и бросился обнимать друга.

— Вовчик, разве я мог тебя кинуть? Смотри, какую армию привёл!

Он не договорил.

Из-за холма снова — гул. Но теперь — мерный, чёткий, как шаги армии. Появились гномы. Коренастые, в латах, с топорами и молотами. Их возглавляла королева Рамо Монаут — высокая (для гнома), с косой до пояса и глазами, как два раскалённых угля.

Фиданчик мгновенно втянул шею, будто пытался стать незаметным. Но королева смотрела прямо на него. Тогда он выпрямился, широко улыбнулся во все 32 зуба, раскинул руки и пошёл навстречу.

— Иринка… — прошептал он, обнимая её и целуя в щёку. — Как же я соскучился! Ты даже не представляешь… — Он сделал игривое лицо. — Ты так сексуально выглядишь в этих латах…

Каменное лицо королевы на миг растаяло в улыбке. Но тут же снова окаменело, когда одна из амазонок крикнула:

— Фиданчик! Ты куда? А как же мы?

Леший лихо подскочил к конницам, вытащил из-за пазухи маленький флакончик и разбил его под копытами. Из него взвилось лёгкое туманное облако, окутав женщин. Мгновение — и в их глазах вспыхнуло осознание.

— А чего это мы за него так цеплялись? — недоумённо спросила одна.

— Он же просто мужчина! — подхватила другая.

— Да и не очень-то красив… Старый какой-то. Флюгавый даже…

— Ааа, бой! Это хорошо! Сейчас размажем этих зомби и домой!

Фиданчик, улыбаясь, вернулся к Иринке. Та снисходительно посмотрела на него… но не смогла удержать серьёзность. Улыбка снова тронула её губы. Она любила его — по-настоящему. Без магии. Потому что магия приворота на неё не действовала. А вот магия его харизмы… та, которой он сам не умел управлять… — работала безотказно.

С гномами пришли и эльфы — стройные, в серебристых доспехах, с луками, будто выточенными из лунного света. Иринка подвела Петровича к их предводителю.

— Это Лириэль Великий, наследный принц и предводитель эльфийских охотников.

— Ну конечно… Эльфы… — расплылся в улыбке Петрович. — Ну точно. Эльфов же не хватало.

Эльфийский принц подозрительно прищурился, потом с гордой осанкой произнёс:

— Мои лучники — лучшие в мире. Наша меткость не имеет границ.

— Ну конечно… Лучники… — всё так же улыбался Петрович. — Вы ещё на деревьях живёте, да?

— Позвольте! — взвизгнул принц. — Это же чистейший эльфосексизм!

— Ну что вы, что вы! — поспешил оправдаться охотник. — Я, напротив, очень вам рад!

Владимир Петрович светился. Теперь у него была армия. И он знал: теперь ему любые горы — по пояс, а реки — по колено.

— Ну что, все собрались? — спросил он, оглядывая союзников. — Идём в бой?

В этот момент за холмом вспыхнули молнии. Загремел гром. И на вершину холма, пафосно запряжённая двумя огромными крокодилами в золотых намордниках, въехала сияющая колесница.

В ней стоял Серёга — двухметровый водяной в золотых латах, с трезубцем в руке и короной-шлемом на голове. Всё — золотое, блестящее, богатое. Но ниже пояса — как всегда — обнажён. Его могучий маятник гордо болтался между ног, заставляя гномих и эльфиек краснеть и хихикать, а амазонок — с презрением, но с интересом оценивать «воинскую доблесть».

Рядом с ним — старый вампир Игорь Адамович, улыбающийся, довольный их театральным появлением.

— Ну что, креветки беззубые? — гордо и иронично произнёс Серёга. — Не ожидали меня увидеть?

— Ты чего это опять без штанов?! — выкрикнул Петрович.

— А пусть враги трепещут, как морской ёж при виде меня! — ухмыльнулся водяной и театрально поболтал своим достоинством.

Женская половина армии покраснела.

«Ну, надеюсь, больше сюрпризов не будет», — подумал охотник… и с криком: «В БОЙ!» — бросился в самую гущу зомби.

Он рубил катанами — левая, правая, вращение, выпад. Каждый удар — чист, точен, без лишнего движения. Зомби падали, как колосья под серпом. Но Петрович чувствовал странность: бой был слишком лёгким. Где ярость толпы? Где давка? Где стеной ломящиеся вперёд мертвецы?

Он рвался вперёд, всё глубже в ряды врага, будто искал настоящего сопротивления.

Тем временем:

— Отец и сын Козловы перевоплотились в огромных волков — чёрного и пепельного. Они прикрывали фланги охотника, разрывая зомби клыками, отбрасывая трупы в стороны.

— Эльфы стояли на возвышенностях, их стрелы летели, как дождь смерти, выкашивая врагов в радиусе пятидесяти метров вокруг Петровича.

— Амазонки ворвались в бой верхом, копьями пронзая гнилые тела, а мечи рубили головы.

— Гномы били топорами по коленям, валя зомби наземь, а потом добивали молотами.

— Мутанты с вилами и ломами держали второй эшелон, не давая врагу окружить центр.

— Серёга с колесницы орошал поле боя водяными смерчами, размывая ряды нечисти.

— Игорь Адамович стоял в стороне, наблюдая, но его глаза… следили за каждым движением Петровича.

Бой длился недолго. Зомби падали сотнями. Их трупы образовали горы у ног охотника. Он стоял среди них, тяжело дыша, и недоумевал: «Почему так просто?»

В этот момент с неба, с оглушительным рёвом, спустился Макаронник.

— Ну что ж, охотник, — прошипел он, доставая огромный меч, пульсирующий синей магией. — Ты расправился с моей армией. Вижу, ты достоин… сразиться со мной. Готовься умереть.

— Эээ… постой, — поднял руку Петрович. — Так нечестно. Дай отдышаться.

Макаронник удивлённо моргнул. Меч перестал светиться.

— А ну да… — сказал он уже спокойно. — Конечно. Отдыхай. Я подожду.

Петрович подошёл к друзьям.

— Ну и что делать? — прошептал он. — Вы его меч видели? Огромный! Да ещё и светится…

К нему подошёл Игорь Адамович, положил руки на плечи.

— Вот и пришло время, — сказал он торжественно. — Ты должен стать великим. Я наделю тебя своим бессмертием.

И, не дожидаясь ответа, укусил его в левую руку. Яд впрыснулся в вену. Рука онемела.

— Ты что делаешь?! — закричал Петрович. — Совсем кукуха поехала?!

Но тут к нему подскочил Дмитрий и вцепился зубами в правую руку.

— А я дарю тебе быструю регенерацию и силу самого могучего волка на земле!

Вторая рука тоже повисла.

— Вы совсем придурки?! — завопил охотник. — На охотников ни яды, ни магия не действуют! На то он и охотник! Я же вам читал в древней книге!

Он пытался пошевелить пальцами — ничего. Руки — как чужие.

Игорь виновато посмотрел на него, оторвал кусок ткани от своего пропахшего бензином комбинезона и начал бинтовать левую руку. Дмитрий — правую.

— Прости, Петрович… — бормотал вампир. — Кто знает, может, в книге неправду писали… Надо было проверить…

— Да ты пипец, Игорь! — возмутился охотник. — Можно было дома проверить! Месяц назад!

— Ну прости уже старого дурака… — умоляюще сказал Игорь, обнажая клыки в попытке улыбнуться. — Я думал… вдруг получится… И ты в решающий момент обретёшь могущество… Все ахнут…

Петрович цокнул языком, закатил глаза… но потом с трудом поднял забинтованные руки, пошевелил пальцами — еле-еле.

— Дайте мне мои катаны. Мне пора в бой.

— Постой! — раздался голос из толпы.

Люди расступились. По проходу шёл один из гномов — самый старый, с седой бородой до пояса. В руках он держал огромный топор. Узорчатый, массивный, будто выкован из метеорита. На лезвии — руны, мерцающие тусклым светом.

Он встал на одно колено перед Петровичем.

— Ты должен убить Макаронника именно этим оружием. Так гласит легенда.

— Спасибо, добрый гном, — улыбнулся охотник, — но я пожалуй откажусь. Мне с катанами попроще.

— Ты не понял! — округлил глаза гном. — Это не просьба! Так гласит легенда!

— Да какая легенда? Я первый раз слышу!

— Как какая? — возмутился гном. — Мне жена рассказала! А ей — подруга! А той — тётка двоюродная! А у тётки — сестра, что услышала от своей подруги!

Все гномы вокруг одобрительно закивали: «Легенда есть легенда!»

— Я всю ночь ковал этот топор! — продолжал гном, голос дрожал от обиды. — Столько сил вложил! А ты сейчас… «идите нафиг»?!

Петрович вздохнул. Протянул руки.

— Ладно… Давайте ваш топор.

Он взял его. Тот был тяжёлым, как якорь. Руки не слушались. Но он потащил его за собой, волоча по земле, оставляя борозду в пыли.

К центру поля.

Туда, где ждал Макаронник.

— Ну что, охотник? — спокойно произнёс Макаронник, поднимаясь с трупа одного из зомби, на котором до этого сидел, будто отдыхал после прогулки. — Сейчас-то ты уже готов умереть?

Петрович с трудом выпрямился, стиснул забинтованные пальцы вокруг древка топора и, собрав последние силы, громко ответил:

— Я готов к решающей битве.

— Фух… наконец-то, — вздохнул Макаронник, поднимая свой меч. Тот тут же вспыхнул синей магией, будто впитал в себя саму тьму. Голос волшебника стал зловещим, театральным, наигранным, но от этого — ещё страшнее:

— Вот и пришёл час твоей смерти, охотник! Ты уйдёшь в небытие. О тебе забудут. А этот мир… будет принадлежать только мне! Ха-ха-ха!

Петрович попытался размахнуться — но топор, тяжёлый и чужой, едва поднялся над землёй. Макаронник лишь усмехнулся, сделал лёгкое движение — и выбил оружие из рук охотника, будто отмахнулся от надоедливой мухи.

Затем толкнул Петровича в грудь.

Тот упал на спину, пыль взметнулась в воздух. Над ним навис Макаронник, опустив острие сияющего меча к самой шее.

— Ты действительно думал, что сможешь победить меня? — прошипел он, голос его дрожал от насмешки. — Тысячи воинов, сильнее тебя в десятки раз, пытались это сделать. И все провалились. А ты? Старикашка в поношенном плаще, возомнивший себя супергероем? Ахахаха! Умри же. А остальные… в страхе склонят головы передо мной. Подчинятся. И я стану их царём.

Он приподнял меч, готовясь вонзить его в грудь.

— Постой! — выкрикнул Петрович, задыхаясь. — Так тебе что… просто власть нужна?

Макаронник замер. Удивлённо опустил брови.

— Ну да… — растерянно протянул он. — Всем власть нужна. Сейчас убью тебя — и они все будут трепетать. Поклоняться. Что не так?

— Слушай, — Петрович приподнялся на локтях, голос его стал мягче, почти отеческим, — а не лучше получить власть не через страх… а через любовь? Будешь знать наверняка: тебе в тарелку супа никто не плюнет. Не будет никаких митингов, забастовок, правозащитных союзов… Голова не будет болеть от бунтов.

Макаронник задумался. Меч медленно опустился.

— И что ты предлагаешь? — спросил он, почти шёпотом. — Как сделать так, чтобы они… меня полюбили?

— Да просто стань добрым, — усмехнулся Петрович. — И народ сам к тебе потянется. Без мечей. Без угроз.

Макаронник медленно обернулся к толпе, стоявшей в отдалении. Его глаза — два тлеющих угля — скользнули по лицам: гномы, мутанты, амазонки, эльфы… Все молчали. Кто-то отводил взгляд. Кто-то хмурился.

— Ты думаешь… я могу понравиться кому-нибудь из них? — тихо спросил он, указывая мечом на толпу.

И вдруг — из третьего ряда, из-за плеча высокого гнома, раздался голос — мягкий, чуть дрожащий, но чёткий:

— Мне ты уже нравишься.

Все обернулись.

Это был молодой эльф — миловидный, с длинными ресницами и чуть взъерошенными волосами цвета пепла. Он стоял, сжав лук в руках, и теперь, когда на него уставились сотни глаз, покраснел до кончиков ушей. Но не опустил взгляд. Смотрел прямо на Макаронника.

Тишина повисла на мгновение — плотная, как туман.

А потом Макаронник медленно опустил меч. Впервые за всю свою жизнь — без злобы, без театральности. Просто… опустил.

— Вы… действительно будете любить меня, если я стану добрым? — спросил он уже у всей толпы.

Толпа колебалась секунду… а потом — одобрительно закивала.

— Да, конечно!

— Естественно!

— Я буду!

— Мы все!

Голоса звучали искренне. Или почти искренне.

Макаронник глубоко вдохнул. Бросил меч на землю. Широко расставил руки. Поднял лицо к небу.

И в тот же миг — тучи рассеялись. Мрак спал. Солнце вновь залило руины Парижа золотым светом, будто мир сам откликнулся на его решение.

— О, мой народ! — начал он, голос его зазвучал торжественно, почти свято. — Мы выйдем из тени! Я добьюсь, чтобы нас признали! Равные права! Справедливость! Я сделаю так, что в этом мире исчезнут болезни и горе, голод и несправедливость! Все будут счастливы! Мы построим…

Он не договорил.

Топор — тот самый, что Петрович волочил по земле — вспыхнул в воздухе, описав короткую дугу.

Голова Макаронника отлетела в сторону, как мяч, отскочила от обломка бетонной плиты и покатилась к ногам одного из гномов. Тело волшебника сначала упало на колени, будто кланяясь, а потом рухнуло на землю.

Толпа ахнула. Кто-то вскрикнул. Кто-то отвернулся.

Над телом стоял Петрович, широко улыбаясь, с топором в руках.

— Ну и зачем ты это сделал?! — выкрикнул кто-то из опешившей толпы.

— Эээ… это… я перестраховаться просто, — удивился охотник, оглядываясь и не видя ни аплодисментов, ни ликования. — Эй, вы чего? Я же победил! Пророчество сбылось!

Но толпа молчала. Люди начали медленно расходиться. Кто-то ворчал. Кто-то качал головой. Кто-то просто уходил, не оглядываясь.

К Петровичу подошёл тот самый гном, что вручил ему топор. Молча вырвал оружие из его рук.

— Какое нафиг пророчество? — бросил он, уже уходя. — Это ж просто бабьи сплетни! Ей-богу…

Петрович обернулся к Дмитрию.

— Димка… ну ты-то на моей стороне?

Козлов подошёл ближе, положил руку на плечо друга.

— Знаешь, Вов… Когда этот волшебник начал рассказывать, как мы все будем счастливо жить… многие, конечно, поверили. А потом ты — бац — и бошку ему снёс. — Он усмехнулся. — Это было круто, дружище. Я прям горжусь тобой.

Раскинул руки. Петрович, улыбаясь, бросился в объятия.

В это время с башни стремительно приближались силуэты женщин. Впереди всех — Лидия. Она шла быстро, почти бежала, взгляд её был прикован к одной точке — и она не моргала.

— Интересно, ко мне бежит или к тебе? — шепнул Петрович другу.

— Ко мне, конечно. Нафиг ты ей сдался, — так же тихо ответил Козлов.

Но Лидия пробежала мимо них, даже не взглянув в их сторону.

Друзья обернулись.

Вениамин стоял неподалёку, о чём-то споря со старым вампиром Игорем Адамовичем. Лидия подбежала… но не к сыну.

Она ухватила Игоря за морщинистые щёки обеими ладонями. Глаза её заблестели от изумления.

— Как… как это вообще возможно? — прошептала она с восхищением.

Вениамин, стоявший чуть поодаль, поднял руку.

— Мам… я вообще-то вот он.

Лидия повернулась, осмотрела сына с ног до головы — быстро, как инспектор на КПП.

— Да, да, я сейчас… — бросила она и снова уставилась на Игоря. Потом отпустила его и, обернувшись к подругам, которые только-только подошли, крикнула:

— Шошокина! Ты почему мне ничего не сказала, что придумала крем для вампиров?! С которым тебе никакое солнце не страшно! Можно кровь вёдрами пить — и всё равно выглядишь как человек!

Старый вампир покраснел (насколько это возможно для вампира), ловя на себе молчаливые, но многозначительные взгляды толпы.

— Да неее… вы чего… — замямлил он. — Я не пью никакую кровь! Это мой естественный цвет лица!

Но взгляды не исчезали.

Тогда Игорь решил сменить тему. Захихикал и указал длинным, костлявым пальцем в сторону поля боя:

— Смотрите, как крокодилы смешно жрут трупы зомби!

И — сработало. Все повернулись. Действительно: два огромных крокодила, отпущенные Серёгой, чавкали, хрустели костями, переругивались из-за особенно сочного куска. Толпа засмеялась. Напряжение спало.

Вениамин подошёл к матери и обнял её.

— Мама… я так скучал.

— Да, да, — ответила Лидия, аккуратно освобождаясь из объятий. — Ты хорошо кушаешь? Никто не обижает?

Вениамин посмотрел на неё с недоумением.

— Ну… хорошо, хорошо. Лишь бы не болел, — чмокнула она его в щёку и, не дожидаясь ответа, направилась к Дмитрию.

Парень остался стоять. В груди — пустота. Глаза защипало. Слёзы подступили… но он резко моргнул, сглотнул ком в горле.

«Что это? Почему так сухо?..» — мелькнуло в голове.

«А что не так? В чём проблема? Разве мне не хватало любви в детстве?»

Он огляделся. И увидел Петровича.

Охотник стоял рядом с эльфом-стражником. С любопытством дёргал за ухо того — длинное, заострённое, слегка подрагивающее. Эльф стоял по стойке «смирно», желваки на скулах играли, но он молчал. Ни слова. Ни жалобы. То ли из вежливости, то ли из трепета перед великим охотником.

Вениамин посмотрел на это — и улыбнулся.

Лидия медленно подошла к Дмитрию. Остановилась в паре шагов, будто оценивая — и спросила почти равнодушным тоном:

— Ну что, как дела? Что у тебя новенького?

Дмитрий отвёл взгляд, будто разглядывал обломок башни вдалеке, и ответил, как бы между делом:

— Да особо ничего. У нас тут полковник куда-то бесследно пропал… Вот мне хотят дать его звание и должность. — Он наконец посмотрел на неё. — Естественно, с повышением оклада. А сейчас я в отпуске. Буквально сегодня отпускные и тринадцатая на счёт капнули…

Лицо Лидии расцвело, как будто в ней вдруг растаял лёд, накопленный за все эти дни плена.

— Димка! — вырвалось у неё, и она бросилась к нему, впившись в его грудь. — Ты мой спаситель!.. — прошептала она, прижимаясь щекой к его груди. — Почему так долго не спасал меня? Я так ждала… так скучала…

Дмитрий молча обнял её, крепко, как умеет только тот, кто знает: эта женщина — его якорь в этом безумном мире.

Мимо, будто случайно, прошёл Петрович и бросил, не глядя:

— А я сто миллионов рублей выиграл в лотерею.

Лидия приподняла бровь, чуть отстранилась — но Дмитрий мягко, но настойчиво прижал её обратно к себе и спокойно произнёс:

— Он врёт.

Тут же подошла Марина Вальдемаровна. Она старалась не смотреть на Серёгу, который сидел неподалёку на обломке бетонной плиты и, с глуповатым выражением лица, пытался выправить мятые золотые латы. Но, стоя к нему полубоком, она боковым зрением пристально следила за каждым его движением.

Ещё совсем недавно, во время боя, когда она с подругами наблюдала за сражением с площадки Эйфелевой башни, она сразу увидела его. И в груди вспыхнуло то, что она давно похоронила под слоями здравого смысла и «взрослой жизни». Старые, юношеские чувства вспыхнули с новой силой.

«Какой был дурак — такой и остался», — с нежностью подумала она, увидев его в сияющих золотых доспехах. — «Выпендрёжник… Золото ведь мягкий металл. Никак не годится для доспехов».

Всю битву она смотрела только на него: как его колесница, запряжённая крокодилами, врывалась в ряды зомби; как он ловко орудовал трезубцем, разрывая нечисть на части. Однажды сердце у неё чуть не ушло в пятки — когда один из зомби прыгнул прямо в колесницу и едва не укусил Серёгу за бедро. Но водяной схватил мерзость за горло своей мускулистой рукой — и вырвал позвоночник, как соломинку.

Волна облегчения прокатилась по телу Марины Вальдемаровны. Она уже открыла рот, чтобы крикнуть подругам в порыве экстаза: «Вы видели?! Видели, как мой Серёжа этому шею свернул?!» — но вовремя сдержалась, заметив, что подруги переживают так же напряжённо, как и она. И тогда Марина просто улыбнулась — про себя, для себя.

Серёга подошёл ближе, ухмыльнулся.

Теперь он стоял перед ней — в наспех выправленных доспехах, всё такой же безумный, наглый… и родной.

— Эй, Шошокина! Не узнаёшь меня? Медуза прыщавая? Это же я! Помнишь, ты бросила меня? — Он оглядел её с ног до головы. — Смотри, какая деловая стала! Как морская корова — важная вся!

Марина Вальдемаровна фыркнула, сделав пренебрежительное лицо:

— Отчего же, Сергей. Я вас очень хорошо помню. И вашу эту… деревенскую манеру оскорблять людей.

— Да ты чего, Маринка! — он развёл руками. — Я же не специально! Ну хочешь — не буду вообще ругаться. Ты только скажи.

Она слабо улыбнулась — почти незаметно.

— Хочу. Не пугайся вообще.

— Замётано! — в глазах водяного вспыхнула надежда. — Может… снова попробуем?

Но тут Марина строго подняла палец:

— Сергей, ты знаешь, что некультурно вот так стоять перед девушкой — да и вообще перед кем бы то ни было — и размахивать своим… достоинством? Это, в конце концов, неприлично.

Серёга огляделся, будто искал что-то вокруг. Потом вдруг — схватил проходившего мимо эльфа, ничего не подозревавшего юношу с длинными ушами и испуганными глазами.

— Эй, дружище! — воскликнул водяной, перевернул эльфа вниз головой и, держа за одну ногу, второй рукой начал стягивать с него штаны.

Эльф завизжал. В его глазах читался чистый ужас, паника, унижение. Что творилось у него в голове — оставалось только догадываться.

— Сергей! — закричала Марина Вальдемаровна. — Прекрати это сейчас же! Отпусти его!

Серёга послушно разжал руку. Эльф рухнул на землю и отползая, бросился прочь, по пути натягивая спущенные штаны.

— Я же просто штаны хотел взять и надеть, — недоумённо пожал плечами водяной. — Как ты мне сказала… Что опять не так-то?

Марина пылала яростью. Голос дрожал от обиды, накопленной за годы:

— Вот за это я тебя и бросила! За то, что тебе наплевать на других! За то, что ты не уважаешь чужих границ! Что все для тебя — букашки! За то, что ты со своим эго…

Она не договорила.

Серёга резко подтянул её к себе и сжал в своих могучих объятиях. Потом — страстно прижался губами к её губам.

И Марина… растаяла.

Фиданчик стоял чуть в стороне, прислонившись к обгоревшему фонарному столбу, и наблюдал за тем, как Серёга, этот безумный водяной великан, целует Марину Вальдемаровну — не просто целует, а будто возвращает её из другого мира, из той самой юности, когда они ещё не знали, что любовь может быть такой хрупкой и такой жестокой одновременно. В груди у лешего защемило — не от зависти, нет, а от чего-то тёплого, почти родственного. Он ведь тоже знал это чувство. Это чувство, когда ты смотришь на женщину и понимаешь: без неё твой мир — просто болото, пусть и любимое.

Не выдержав, он резко оттолкнулся от столба, подскочил к Иринке — королеве гномов, своей упрямой, строгой, непокорной Иринке — и, не говоря ни слова, схватил её за плечи и прижал к себе. Поцелуй вышел страстным, почти отчаянным, будто он пытался доказать не ей, а всему миру, что она — его, и только его.

Иринка сначала напряглась — привычка королевы, привычка воительницы — но потом, сдавшись, ответила. Её пальцы впились в его рубашку, а губы мягко, но настойчиво открылись навстречу. Когда они наконец отстранились, она прижалась лбом к его груди и тихо, почти шёпотом, спросила:

— Фиданушка… А что ты скажешь, если мы со всем нашим королевством переедем к тебе — на болото?

Фиданчик мгновенно напрягся. Его глаза сузились, брови сошлись на переносице. Он отстранился, отступил на полшага и фыркнул — ревниво, как мальчишка, которому угрожают отнять игрушку.

— Нет-нет, милый, ты не думай! — поспешила уточнить Иринка, видя, как в его взгляде вспыхивает тревога. — Мы себе построим город… под болотом. Глубоко. В пещерах. А к тебе — вообще никто суваться не будет. Будешь жить, как и жил: в тишине, в покое, среди лягушек и туманов. Просто… нам нужна защита. А кто, как не ты, великий воин, может её предоставить?

Рамо Монаут была не просто королевой — она была умницей. Она знала своего лешего насквозь: его слабость к женскому полу, его боязнь привязанности, его вечное стремление быть свободным, как ветер над трясиной. Поэтому она не стала настаивать. Не стала требовать. Она выбрала путь мягкий, но верный — привязать его не цепями, а доверием. Не приказом, а лестью. Не властью, а любовью.

— Все боятся приближаться к твоему болоту, — продолжала она, поднимая на него тёплый, чуть насмешливый взгляд. — Тебя все боятся… и уважают. А значит, и нам будет спокойнее под защитой такого героя, как ты. Мои гномы будут слагать о тебе легенды. Петь песни. Вечерами, у костров, рассказывать внукам: «А вот был у нас защитник — леший Фиданчик. Он стоял на страже, и ни одно зло не посмело переступить границу его владений».

Фиданчик расправил грудь, будто надел невидимые доспехи. Его осанка стала величественной, взгляд — гордым. Он даже слегка приподнял подбородок.

— Ну да… — протянул он, стараясь говорить небрежно, но в голосе уже слышалась гордость. — Я, конечно, могу защищать вас. Только… постой. — Его брови снова сошлись. — А как же Фурия? Она ведь охраняет вход в ваше подземелье.

Иринка махнула рукой с таким презрением, будто отгоняла надоедливую муху.

— Да ну её! — фыркнула королева. — Эта дура теперь только и думает о том мелком оборотне… Козлов-младший, как его. Он ей кошек натаскал — живых, пушистых, с бантиками! Представляешь? Она цветёт и пахнет, радуется этой дряни, а понять не может, что пацан просто втюрился и ищет повод для встреч. А у нас — крысы пропадать стали! А это, между прочим, стратегически важный пищевой запас. Понимаешь?

Фиданчик тяжело вздохнул. Посмотрел на неё — на её упрямые брови, на решительный подбородок, на глаза, в которых всё ещё плясали искры власти и чего-то большего — чего-то личного, сокровенного. Он прижал её к себе, крепко, почти отчаянно.

— Ладно, — сказал он, и в голосе прозвучало не согласие, а уступка. — Переезжайте. Только чтоб по болоту никто не шарился. Увижу — утоплю. Понятно?

Иринка кивнула, прижавшись щекой к его груди. Но в уголках её губ дрогнула хитрая, победная улыбка.

— Дядь Вов, а ты президентом не хочешь стать? — неожиданно спросил Вениамин, глядя на Петровича с искренним, почти детским любопытством. — Может, тогда и правда все счастливо жить будут? И люди, и нечесть… Все в мире, как в сказке.

Петрович хмыкнул, откинул со лба прядь волос и усмехнулся, будто отмахиваясь от глупой мысли.

— Да ну, Вень… Хлопотно это. Да у меня уже есть работа. На кого я её брошу? Как они там без меня в магазине справятся?

В этот момент раздался мягкий, чуть вкрадчивый голос:

— Владимир Петрович, можно вас на минутку?

Охотник обернулся.

Перед ним стояла Марина Вальдемаровна, с блеском в глазах и улыбкой, в которой читалось что-то большее, чем просто вежливость. Рядом с ней — девушка. Молодая. Очень молодая. Лет двадцати, не больше.

Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Глаза — не просто красивые, а такие, в которые можно утонуть, как в море без дна. А улыбка… улыбка была обворожительной до боли — будто она знала все его тайны и прощала их заранее.

— Позвольте вас познакомить. Это Лариса, моя подруга.

Петрович замер.

Сердце в груди стукнуло так, что, казалось, треснули рёбра. В животе запорхали бабочки — не по-детски, а по-настоящему, с трепетом и отчаянием. Он вдруг понял: за эту девушку он готов отдать не только жизнь. Даже кофеварку — если бы она у него была.

Рот открылся, но слова не шли. Пауза затягивалась, становилась неловкой, почти позорной. «Надо что-то сказать!» — закричал внутренний голос. «Представиться? Нас уже представили. Предложить помощь? Какую? Зачем? Думай, думай, старый дурак!.. Ага! Остроумная шутка! Вот оно!»

Он собрался, широко улыбнулся — как умел, как привык, с налётом бравады — и выпалил:

— Лариска, помойная крыска!

И тут же осёкся.

Улыбка сползла с лица, как облупившаяся краска. Глаза распахнулись ещё шире — теперь уже от ужаса. Он почувствовал, как по спине побежали холодные мурашки. «Боже… Что я только что сказал?!»

Девушка нахмурилась. Но не от обиды — скорее от изумления. Потом подошла ближе, взяла его под руку — мягко, но уверенно — и тихо произнесла:

— Владимир Петрович, как можно быть таким бестактным?.. Так меня могут называть только близкие люди. Давайте прогуляемся и получше узнаем друг друга.

— Простите меня, Лариса Ивановна! — выдохнул он, чувствуя, как лицо пылает. — Я не хотел вас совсем… То есть хотел… То есть не то хотел сказать…

— Да ладно вам, Владимир Петрович, — улыбнулась она, и в её глазах мелькнула искра веселья. — Я всё поняла.

— Спасибо… — выдохнул он, будто только что вынырнул из глубокой воды.

Они пошли. Медленно, не спеша, между обломков домов и заросших трещин асфальта. Говорили обо всём подряд: о погоде, о том, как странно пахнет Париж после боя, о том, что Серёга всё ещё не надел штаны, о том, как Вениамин в детстве боялся пауков, но теперь рубит зомби как профессионал. Лариса смеялась — легко, искренне, без насмешки. Смеялась над его неловкостью, над тем, как он спотыкался о слова, как краснел, как пытался казаться серьёзным, хотя весь дрожал от волнения.

— Нам лучше найти какое-нибудь укрытие, — вдруг сказала она, нежно коснувшись его локтя. — Сейчас дождь пойдёт.

Петрович удивлённо поднял глаза к небу. Оно было чистым, без единого облачка. Ярко-голубое, почти праздничное.

— Но с чего вы это взяли, Лариса Ивановна? — спросил он, растерянно оглядываясь.

— Перед дождём муравьи всегда закрывают все входы в муравейник и прячутся, — объяснила она с такой уверенностью, будто читала мысли самой природы.

Петрович внимательно осмотрел землю вокруг.

— Но тут нет никакого муравейника, Лариса Ивановна…

Она посмотрела на него — прямо в глаза. В её взгляде читалась не насмешка, а… вызов. Тихий, женский, почти магический.

— Но ведь он мог бы тут быть… Это же логично, Владимир Петрович.

Глаза охотника снова распахнулись. Лицо приняло выражение полного оцепенения. «Как… — пронеслось в голове. — Как я сам до этого не додумался? Это же… абсолютно логично!» Он, профессионал интуиции, мастер чтения знаков, победитель демонов и ловец теней — и его переиграла девчонка с улыбкой.

И в тот же миг небо раскрылось.

Дождь хлынул внезапно, густой, тёплый, как слёзы мира, который наконец-то позволил себе плакать.

Петрович мгновенно распахнул свой поношенный плащ и прижал Ларису к себе, укрывая её от ливня. Она не сопротивлялась. Наоборот — прижалась ближе, положила ладонь ему на грудь и тихо, почти шепотом, сказала:

— Экий вы прыткий, Владимир Петрович…

— Да дождь ведь, Лариса Ивановна! — оправдывался он, чувствуя, как её тепло проникает сквозь мокрую ткань. — Я просто спасал вас, чтоб вы не промокли.

Она подняла голову. Взглянула на него с улыбкой — лукавой, но доброй.

— Могли бы просто отдать мне свой плащ.

— Ага, — ответил он, не задумываясь. — А я чё — мокнуть должен?

Она тихо засмеялась. Смех её был похож на звон колокольчиков в утреннем тумане.

Они стояли так — в обнимку, под одним плащом, в тишине, нарушаемой только шумом дождя. Потом Петрович, не выдержав напряжения, решил разрядить обстановку.

— Лариса Ивановна… — начал он осторожно. — Я вас совсем не чувствую.

Девушка мгновенно отстранилась. Выскользнула из-под плаща. Дождь в тот же миг прекратился — так же внезапно, как и начался.

— Умеете же вы говорить комплименты, Владимир Петрович, — сказала она, но в голосе не было обиды — только лёгкая ирония.

— Я… я… я не то хотел сказать! — снова запутался он, чувствуя, как лицо налилось жаром. — Я к тому… что я всякую нечесть чувствую — а вас почему-то нет…

Глаза его снова полезли на лоб от осознания: «Опять ляпнул глупость!»

— Простите меня, Лариса Ивановна…

Но она только засмеялась — искренне, без злобы.

— Да я поняла вас, Владимир Петрович. Просто… я не ведьма.

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Да мои сестрёнки считают, что я недоношенная, — продолжала она, всё так же улыбаясь. — Как говорится, в семье не без урода.

Пауза. Лёгкий ветерок шевельнул её пряди. Где-то вдалеке закричала чайка — странно, ведь моря здесь не было.

— Скажите, Владимир Петрович, — вдруг спросила она, глядя прямо в глаза. — О чём вы мечтаете?

Он задумался. Потом улыбнулся — по-настоящему, без масок, без бравады.

— О кофеварке. Знаете, такая — с таймером, электрическая. А ещё там…

— А я мечтаю замуж выйти, Владимир Петрович, — перебила она, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть. — За такого умного… — Петрович невольно расправил плечи. — Молодого… — он чуть опустил голову. — И красивого! — засмеялась она и вдруг резко развернулась, побежала прочь, легко, как будто по воде.

У охотника внутри всё сжалось. Улыбка медленно сползла с лица.

— Догоняйте, Владимир Петрович! — крикнула она, уже удаляясь. — Чево вы!.. — И, уже совсем вдалеке, смеясь: — А ещё я в Европе решила остаться! Мне тут нравится!

Он остался стоять один, с плащом на плечах, с сердцем, полным кофеварок и незаданных вопросов, и с тихой, почти незаметной болью — той, что остаётся после встречи с тем, кто мог бы стать… но не станет.

Когда начало темнеть, Париж окончательно погрузился в сумрак — не в тот, что приносит покой, а в густой, липкий мрак, будто город всё ещё не мог оправиться от битвы. Большинство участников уже разбрелись: одни ушли домой, другие — искать укрытие на ночь, третьи просто растворились в руинах, как тени, выполнившие своё предназначение. Остались лишь Петрович и Вениамин. Они сидели у небольшого костра, разведённого между обломками бетонных плит, и готовились ложиться спать. Завтра их ждал долгий путь домой — через руины, реки, болота и границы, которые давно перестали что-то значить.

Огонь потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на лица. Вениамин укутался в потрёпанное одеяло, а Петрович сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пламя, будто искал в нём ответ на вопрос, который ещё не сформулировал.

— Скажи, Вень… — начал он неожиданно тихо, почти шёпотом, будто боялся, что ветер унесёт слова. — Может, мне тут остаться? Чего я там дома не видел… Да и давно хотел куда-то уехать.

Он произнёс это неуверенно, будто искал одобрения — или, наоборот, отговорку, чтобы передумать.

Вениамин мгновенно сел, одеяло сползло с плеч. Он посмотрел на Петровича с испугом — не страхом за себя, а за него.

— Да ты чё, дядь Вов?! — голос его дрогнул. — А как же твои кошки? Ведьмы не будут за ними присматривать вечно…

Он замолчал на мгновение, будто собирался с духом, потом понизил голос и почти шёпотом добавил:

— А как же… мы, дядь Вов?

Петрович улыбнулся. Медленно, с грустью в уголках глаз. Поднял руку и похлопал парня по плечу — крепко, отцовски.

— Да пошутил я, пошутил. Домой завтра едем. Всё. Давай спать.

Но в ту ночь он долго не спал. Смотрел в небо, где звёзды мерцали сквозь пыль и дым, и думал о том, что «пошутил» — это самая страшная ложь, которую можно сказать самому себе.

Обратный путь домой проходил весело — по крайней мере, для всех, кроме одного.

Друзья шутили, вспоминали битву, пересказывали друг другу эпизоды, которых не видели сами, строили планы на будущее. Кто-то мечтал о новом доме, кто-то — о путешествиях, кто-то — о том, чтобы наконец-то выспаться.

Только Владимир Петрович всё чаще уходил в себя. Молчал. Смотрел вдаль. Иногда улыбался — но улыбка не доходила до глаз.

Никто не спрашивал, о чём он думает. Все решили, что это просто усталость. Послебитвенная. Глубокая. Такая, что не высыпается неделями.

Даже когда они переплывали Белорусское море на подводной лодке, Петрович сидел у иллюминатора и молчал. Иногда лодка всплывала, останавливалась. Водяной и русалка открывали люк, ныряли в глубину и пропадали на несколько часов — кто знает, зачем. Может, искали сокровища.

Лидия с Дмитрием спорили, что им нужен дом побольше и, желательно, ближе к центру. Он соглашался, кивал, обнимал её — и в глазах читалось: «Главное, чтобы ты была рядом».

Иринка уговаривала Фиданчика, что им нужен лифт — от их подземного города прямо до его болота. Он был категорически против: «Ни за что! Это нарушит баланс экосистемы!». Но когда хитрая гномиха, прищурившись, объяснила, что лифт — это не для того, чтобы она могла приходить к нему в любое время, а «лишь для их безопасности», и что «их беззащитный и слабый народ просто обожает своего героя и нуждается в его защите», — Фиданчик не выдержал. Он вздохнул, почесал затылок и буркнул: Ладно, но только один лифт.

Вениамин, в часы остановок, увлечённо изучал управление подлодкой. Однажды чуть не пустил её ко дну — забыл закрыть люк перед погружением. Пришлось выслушать много невнятных, но эмоциональных слов от Серёги, который теперь, по просьбе Марины Вальдемаровны, «не ругался». Но интонация оставалась прежней.

А Петрович… Петрович всё сидел. Наблюдал. Молчал.

Дома всё пошло по старому привычному ритму: дом, работа, охота. Кошки встречали у двери, ведьмы приносили травы и чай. Всё было, как раньше.

Но сам охотник всё чаще и чаще уходил в себя. Сидел у окна часами. Смотрел на дорогу, будто ждал кого-то.

Однажды вечером, за чаем, Вениамин не выдержал.

— Дядь Вов… — начал он осторожно, ставя чашку на стол. — Может, хочешь чего? Я сбегаю, я быстро…

Петрович покачал головой, не глядя на него.

— Нет, Вень. Не надо. Не хочу.

Повисла тишина. Только тиканье старых часов в углу и шорох кошек у батареи.

Вениамин глубоко вздохнул. Потом, решительно, поднял глаза.

— Слушай, дядь Вов… Тут информация есть: новая банда вампиров появилась. Подростки. Безжалостные. Без понятий. Хочешь — я всё разузнаю, где у них логово?

— Не хочу, Вень. Спасибо.

Парень опустил голову. Помолчал. Потом поднял глаза — уже не как подросток, а как друг.

— Дядь Вов… Ну скажи, пожалуйста… Чего ты хочешь?

Охотник медленно поднял взгляд. Посмотрел на совсем уже взрослого парня , и впервые за долгое время сказал честно. Чётко. Без шуток. Без масок, как будто признаваясь самому себе.

— Ларису Ивановну хочу.

Глава 24

Мечты сбываются

— Я увольняюсь, — уверенно произнёс Владимир Петрович.

Марина Вальдемаровна, русалка с идеально уложенными волосами и глазами цвета морской пены, замерла с чеком в руке. Она медленно подняла взгляд, будто пытаясь убедиться, что это не шутка.

— Ну как же так? — голос её дрогнул. — Вы же… можно сказать, отдали этому магазину полжизни. Это почти ваш дом. Не жалко?

Петрович огляделся. Полки с кофе, уютные коробки с кормом для кошек, старенький кассовый аппарат, который он чинил собственными руками… Всё это — часть его, как второй кожный покров. Но сегодня он чувствовал: пора сбросить его.

— Нет, — твёрдо ответил он. — Совсем не жалко. Я понял, Марина Вальдемаровна, что надо расти. А мы ведь не прощаемся. Останемся друзьями. Буду заходить в гости, как к старым знакомым.

Русалка улыбнулась, но в глазах мелькнула тень сожаления.

— Расчёт… можно кошачьим кормом получить? — спросил он, уже почти шутливо.

— Конечно, Владимир Петрович! И наполнителем тоже. Вам — что угодно. Ах да… — она замялась, словно впервые произносила это вслух, — с сегодняшнего дня у вас пожизненная скидка. Как у лучшего… бывшего сотрудника.

Он кивнул, подошёл к двери и остановился перед порогом.

— Прощайте, Марина Вальдемаровна, — сказал он, обращаясь к невидимой, но ощутимой присутствующей в магазине ауре. — И не поминайте лихом.

Ещё раз окинул взглядом помещение — будто прощался с целой эпохой. Жалко? Да. Но не настолько, чтобы остаться.

Он вышел на улицу. Город уже погружался в вечернюю тишину. Фонари зажглись один за другим, как звёзды, спустившиеся пониже. Воздух был прохладен, но не холоден — как раз для размышлений.

— Итак, — начал он вслух, шагая по тротуару, — два варианта: таксист или президент страны. Что выбрать?

Он даже остановился, задумчиво почесав затылок.

— Что плохого может быть в этих профессиях?

Перебрал в уме все возможные подводные камни — и не нашёл ни одного. Ни в такси, ни в президентстве.

— Мда… дилемма.

Он пошёл дальше, уже решительно:

— В таксисты. Однозначно. Если что — уволюсь и всё. А если в президенты подамся… Выберут на четыре года. Сиди, кукуй, пока срок не кончится. А потом ещё на четыре переизберут, и ещё… Лет двадцать пять можно президентом проработать. Это на пять лет больше, чем я в магазине отсидел. И президенты без выходных… А в такси я сам себе график сделаю. Хоть вахтой. Машина… Ну, я почти умею водить. По крайней мере, видел, как Димка это делает. Там ведь просто: педали по очереди нажимать, рычаг дергать. Лёгкотня. Правила дорожного движения… Думаю, не труднее запомнить, чем, где что на полках в магазине должно стоять. Справлюсь. Однозначно.

Он подошёл к зданию с вывеской «Барбершоп „Стрижка для души“». Остановился, погладил свою густую, с проседью бороду. Вспомнил слова Ларисы Ивановны: «Мне бы замуж за молодого и красивого.». Потом достал кошелёк. Денег почти хватало на кофеварку «Юность-7000». Почти. Не хватало каких-то трёх тысяч.

— Ааа, гулять так гулять! — махнул он рукой. — Накоплю ещё.

И шагнул внутрь.

— Здравствуйте, дедушка! — приветливо улыбнулась молодая девушка за стойкой. — Вы постричься или побриться?

— И то, и другое, — ответил он неуверенно, оглядывая стены, увешанные зеркалами и старинными ножницами.

— Конечно! Проходите, садитесь. Сейчас займусь. Как будем стричься? Могу посоветовать что-нибудь модное.

— Нет, просто покороче. Молодёжное что-нибудь. А бороду — наголо.

Девушка хихикнула, но взяла ножницы.

— Виски прямые или косые?

— Естественно, прямые.

— Так уверенно? — удивилась она. — Обычно это целая дилема.

— С прямыми бриться удобнее, — пояснил он.

Он смотрел в зеркало, как его превращают. Сначала исчезла борода — густая, седоватая, как у старого моряка. Потом — волосы. Он будто сбрасывал с себя прошлое. Где-то в душе заныло: это конец целой эпохи. Но он тут же подавил это чувство.

— Нет, — подумал он. — Надо стремиться вперёд. Не стоять на месте.

— Ой, извините… — вдруг смутилась девушка, заканчивая работу.

— Что случилось?

— Я вас… дедушкой назвала, когда вы вошли. А вы… вам же лет сорок всего!

— Ничего, ничего, — улыбнулся он. — Мне сегодня сорок один исполнился. Вот и решил что-то в жизни поменять.

— С днём рождения! — обрадовалась она. — По этому поводу у нас для вас сегодня скидка!

— А жизнь-то налаживается, — расцвёл Петрович в улыбке.

Он решил потратиться по полной. «Меняться — так полностью», — подумал охотник, выходя из магазина одежды в строгом, новеньком деловом костюме. Жаль, в таком не поносишь оружие. Ну ничего — пусть лежит дома. На охоту он будет ходить в своём старом, любимом плаще.

На улице уже давно стемнело. Но спускаться в метро не хотелось. Он решил прогуляться пешком — пусть и живёт на краю города, в плохо освещённом районе. Зато будет время подумать. Спланировать будущее.

В одном из тихих переулков, где фонари горели тускло, собралась компания молодых вампиров. Семеро — дерзкие, самоуверенные, с острыми зубами и ещё острее языками. Они обсуждали план охоты, хохоча и хвастаясь, кто сколько человек «высушит» сегодня.

И тут заметили фигуру человека, медленно идущего по улице. Тот явно о чём-то глубоко задумался и даже не замечал их.

— Опа! — воскликнул один из них, по прозвищу Сизый. — Ужин сам идёт к нам! Осталось только на блюдечко лечь с голубой коемочкой.

— Слушай, Сизый, — остановил его второй, — может, ну его? Он какой-то странный. А если это ночной охотник?

— Не ссы, щегол! — оскалил зубы Сизый. — Видишь, мужик молодой, вкусный. Отсюда чую! — И, растворившись в чёрной дымке, рванул навстречу.

Остальные последовали за ним. Окружили. Сизый, как вожак, остановился в паре шагов — право первого укуса.

Человек замер. Не от страха. Просто — как копаный.

— Ну что, мужичёк, испугался? — заржал вампир. — Не бойся, больно не будет. Всего лишь маленький укусик… Ну или будет. Хрен его знает! — снова захохотал он.

Человек медленно засунул руку во внутренний карман пиджака и достал… карандаш. Точнее — огрызок карандаша Балобановской карандашной фабрики. Поднёс к носу, понюхал — как дорогую сигару.

— Ммм… осиновый, — произнёс он.

Тишина.

— Бляяя! — завопил кто-то из вампиров. — Это он!

И толпа мгновенно рассеялась. Один превратился в летучую мышь, другой — в дым, третий просто побежал, забыв о магии. Лишь Сизый остался на месте, дрожа всем телом. Из штанов потекла тёплая жидкость — странное явление для существа, у которого, по идее, таких функций нет.

— Дяденька… простите! — завыл он, падая на колени. — Я больше не буду! Я вообще не делал ничего! Буду пить только искусственную кровь! Нет, вообще не буду пить кровь! Не убивайте!

— Ладно, — сказал охотник. — В честь дня рождения можешь быть свободен. Вали отсюда. И чтоб я тебя больше не видел.

Вампир поднялся, пятясь назад.

— Спасибо, дяденька! У меня сегодня второй день рождения! Нет, первый! Главный! — И исчез в темноте.

Петрович хотел крикнуть ему вдогонку, что тот всё перепутал и день рождения сегодня у него самого, но передумал. Нехорошо будет выглядеть — будто он напрашивается на подарок.

У дверей своей квартиры он остановился. Чувствовал каждого внутри — как пульс в темноте. Сюрприз, значит…

Он закрыл глаза и мысленно вошёл внутрь.

В зале на диване сидели Фиданчик и его Иринка. Девушка настойчиво совала ему тарелку с чем-то тёмным.

— Ну, Фиданушка, попробуй! Это крыски — наши подземные, самые вкусные!

— Отстань, женщина, я не голоден, — бурчал леший.

— Видимо, скоро погуляем на свадьбе, — усмехнулся Петрович.

Далее — Артём с Глашей. Он не чувствовал её — она была человеком, — но читал через эмоции Артёма.

— Тёма, ты опять вчера не уделил мне внимания! И покушать не приготовил!

— Прости, милая… У меня день стирки и генеральная уборка была, но я исправлюсь...

— Подкаблучник, — хмыкнул охотник.

Козлов с Лидией обсуждали курорт.

— Дим, ты обещал свозить меня!

— Обещал — свожу. Просто денег нет…

— Не любишь ты меня…

— Люблю! Как только зарплату получу — сразу в Эмираты!

— Не хочу в Эмираты! Там холодно, снег и лыжи… Давай в Челябинск!

— Лидия, Челябинск — самый дорогой курорт в мире!

— Не любишь…

— Ну у этих всё стабильно, — вздохнул Петрович. — Даже не интересно.

В комнате Вениамина фурия смеялась, играя с кошками. Парень смотрел на неё, как на солнце.

— Хах! Вот тебе и «не могу жениться — у неё ноги синие»! — улыбнулся Петрович. — А парень-то совсем взрослый… Скоро покинет своего старика.

На кухне две ведьмы-близняшки метались между плитой и столом, ловко нарезая травы и перемешивая что-то в котелке. Их движения были синхронны, как у танцоров, но в глазах — огонь совсем иного рода.

— Слушай, Насть, — неожиданно спросила Диана, бросив щепотку мандрагоры в булькающую смесь, — помнишь Николаича из седьмого цеха?

— Ну? — насторожилась сестра, не отрываясь от нарезки лука.

— Ты только Марье ничего не говори… — Диана понизила голос, хотя на кухне кроме них никого не было. — Он… встречаться мне предложил.

— Да ты что?! — Настя замерла с ножом в руке.

— Цветы дарит. Подарочки всякие. Даже духи привёз — «для избранницы», говорит.

— Ох, счастливая ты, сестрёнка! — Настя улыбнулась, но в её глазах уже мелькнул охотничий блеск. — Рассказывай!

— Да что рассказывать… — Диана пожала плечами, но уголки губ дрогнули. — Женат он. Вот думаю: как изменит своей жене — сама его сожру или с вами поделиться?

Настя на секунду задумалась, потом вдруг оживилась:

— А если он разведётся с женой и потом тебя замуж позовёт?

— Пойду, — сказала Диана, а глаза её заблестели, и в её голосе не было ни тени шутки.

— Оооох… — хором вздохнули сёстры и крепко обнялись, как будто уже чувствовали вкус будущего счастья — сладкого, тёплого и… человеческого.

В ванной плескались водяной Серёга и русалка Марина Вальдемаровна.

— Ну нет, Серёж, не туда! Перестань!

— А может, вот так?

— Да ты с ума сошёл?!

— Шошокина, говори, как надо, иначе я тебя сейчас как жабу болотную…

Петрович покраснел и отвёл мысленный взор.

— Ну ладно, пора, — подумал он и нарочно громко зашуршал ключами в замочной скважине.

Все высыпали в коридор. Когда дверь открылась, улыбки с их лиц сползли, сменившись недоумением.

— Ааа… вам кого? — почти заикаясь, спросил Артём.

Тишина.

Потом раздался хохот Вениамина:

— Дядь Вов! Можно я тебя теперь Вовчиком называть буду?

Неловкость растаяла. Одна из ведьм-близняшек машинально поправила причёску и сняла фартук, обнажив праздничное платье. Вторая, заметив это, резко залезла в карман, достала помаду и начала подправлять губы.

Старшая ведьма подошла к Петровичу, оглядела его с ног до головы, фыркнула:

— Слушай, Петрович… Я и не думала, что ты так можешь перевоплощаться. Ладно. С днём рождения. — И ушла, гордо вскинув голову.

— Марья, ты чего? — удивился он.

— Для вас — Марья Ивановна, молодой человек, — ответила она, а затем тише добавила: — И чего я раньше тебе подчинялась? Авторитет какой-то чувствовала…

Все начали поздравлять его. Все удивлялись, узнав, что ему — 41. Только Дима не удивился. Все вдруг поняли: Дмитрий выглядит молодо не потому, что оборотень. Просто они с Владимиром… ещё не начали стареть.

В этот момент открылась дверь ванной. Вышла Марина Вальдемаровна — абсолютно обнажённая. Никто не смутился. Только Петрович покраснел.

— Марина Вальдемаровна, вы, кажется, полотенце забыли, — пробормотал он.

— Да ладно, Владимир Петрович! Все же свои. А что естественно — то не безобразно. — Она улыбнулась. — С днём рождения. Я всегда догадывалась, что вы моложе, чем кажетесь.

«М-да, — подумал он. — Хотела мужика перевоспитать… А вон как вышло».

Из-за её спины выглянул Серёга — тоже голый. Почесал промежность и протянул мокрую ладонь:

— С денюхой, бро! Выглядишь как головастик.

Петрович поднял руку вверх, в знак приветствия.

— Спасибо, бро. Только давай без обнимашек. Я… не тактильный.

— Ну ладно, — пожал плечами водяной. — Мы ещё немного с Шошокиной поболтаем и выйдем. Мы там… не всё обсудили. — И увёл русалку обратно в ванную.

— Да не торопитесь! Будьте как дома! — крикнул им вслед покрасневший охотник.

— Давайте уже подарок дарить! — радостно выкрикнул Артём.

Глаша дернула его за рукав. Он притих.

Козлов подошёл, положил руку на плечо друга:

— Вов… Мы подумали: мечты должны сбываться. В общем мы тут все скинулись…

Они расступились. Владимир Петрович шагнул в зал.

И в тот же миг его сердце сначало остановилось, затем удвоило ритм. Жар прокатился по телу. Мышцы окаменели. Мозг не мог приказать им шевелиться. Мысли поплыли.

На столе, обвязанная ленточкой, стояла кофеварка. Не просто «Юность-7000». А «Юность-7000 ПРО» — модель, о которой он даже не слышал. С копучинатором, голосовым помощником, 12 режимами варки кофе, функцией самоочистки, будильником, фонариком и мощностью, способной выбить свет у соседей.

Но он не смотрел на неё.

Он вообще не обратил внимание на свой подарок.

Его взгляд был прикован к дальней стене.

Туда, где у окна стояла и скромно улыбалась она.

Его Лариса Ивановна!

Конец.