Мера. Свидетельство

Пролог. Мера

Мера стоит в устье большой реки, за кольцом дамб. Когда-то здесь было несколько городов; наводнения, голод и эпидемии заставили их срастись. Чтобы выжить, жители договорились: каждому — необходимое, от каждого — часть времени на общую работу. Чрезвычайная мера пережила бедствие.

Теперь в городе два миллиона человек. Каждому положены жильё, еда, врач, школа и тепло. За остальное — сухую квартиру, долгий отпуск, право открыть мастерскую — платят участием. Его считают в часах. Час на аварийной станции дороже часа в архиве; уход за близким может не стоить ничего, пока не доказано, что он был.

Мера лежит ярусами: Верхние террасы, Пояс, Нижние чаши. На Террасах тихо и сухо. В Чашах на дверных косяках отмечена высота прежних наводнений. Между ними ходят трамваи, люди ездят на работу, собирают справки и берегут чужие подписи. В некоторых семьях папка с подтверждениями заботы толще семейного альбома.

Главный страх Меры — не бедность. Главный страх — стать человеком, которому общество больше ничего не должно.

Глава 1. Неучтённое - Нина

Дождь начался ещё ночью, и к утру стены Пояса потемнели почти до подоконников первого этажа. Нина Вель шла от трамвайной остановки крытым переходом и, как всегда, смотрела на границу между сухим и мокрым камнем. Летом эта граница держалась у самой земли, а в октябре поднималась каждую неделю на ладонь, и по ней в Мере узнавали погоду вернее, чем по сводкам.

Сводку она, впрочем, тоже слышала: в трамвае играло городское радио. Феликс Норд, ведущий утренней программы, желал городу доброго утра так, будто говорил отдельно с каждым, кто стоял с мокрым зонтом между чужими плечами, и обещал, что насосы справляются.

Районное Бюро участия занимало бывший универмаг, и от прежнего простора здесь остались только высокие окна и широкая лестница. Очередь начиналась ещё на улице, под навесом: мокрые плечи, номерки в пальцах, папки, прижатые к груди, как в толпе прижимают детей. Нина прошла вдоль неё к служебному входу, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Не из равнодушия: каждый взгляд здесь был просьбой, которую она ещё не прочитала.

Она работала оценщицей неучтённого труда. Через её стол проходило всё, что люди годами делали для других, не позаботившись вовремя о бумагах: уход за родными, помощь соседям, работа без договора. Её дело было решить, хватает ли доказательств. Нина повесила плащ, переобулась и поставила свои хорошие, трижды перешитые ботинки сохнуть на газету под столом.

Первым в списке значился Тихон Брандт, восемьдесят один год, вдовец из соседнего квартала. Он сел на край стула, как садятся в гостях, где боятся что-нибудь испачкать, и положил на стол папку, которая не закрывалась.

— Тут шесть лет, — сказал он. — Почти шесть.

Он придерживал папку ладонью, пока Нина освобождала для неё место среди утренних заявлений. С его пальто капало на пол; он заметил это и подобрал ноги.

Нина открыла папку. Справка из поликлиники: у Лидии Брандт расстройство памяти, прогрессирующее. Свидетельство о смерти, выданное в августе. Фотографии: женщина в вязаной кофте у окна, с чашкой в обеих руках. Та же женщина, уже худая, в кровати с поднятым изголовьем. И тетрадь в клетку, исписанная карандашом.

«2:40 — встала, ищет сестру. 3:15 — уложил. 4:50 — снова встала, оделась. Говорит, опаздывает на смену».

Нина пролистала дальше. Записи шли почти каждую ночь, и ближе к концу почерк становился крупнее, буквы налезали на клетки.

— Опекунство вы оформляли? — спросила она.

— Она не хотела. Говорила: пока я жена, а не подопечная. — Тихон помолчал. — А потом уже нельзя было спросить.

Нина перелистнула тетрадь обратно. Под карандашной записью остался след чашки.

— Вы хотите, чтобы уход засчитали за весь период?

— Квартира, — сказал он. — Две комнаты. Одному мне положена одна. Если часы не засчитают, меня переселят. Сказали, скорее всего в Чаши.

Его руки лежали у края стола: чистые, с короткими ногтями и старым ожогом у большого пальца. Он не просил лучшего жилья — просил оставить то, в котором прожил с женой.

Для признания ухода без опекунства требовались медицинские документы и два независимых свидетеля — не родственники, а люди, которых комиссия может вызвать к себе.

Медицинское подтверждение в папке было только за последний год. Свидетель был один: соседка, Корнелия Штарк, написала от руки полстраницы о том, как Тихон по ночам водил жену по двору, чтобы та успокоилась. Письмо было хорошее, живое, только Корнелия умерла прошлой весной.

— За последний год есть медицинские документы, — сказала Нина. — Можно искать подтверждения и подавать. За остальные пять пока не хватает.

— Пять лет, — повторил он.

— Да.

— Значит, их не было?

Нина подняла глаза от папки. Сказать «мне жаль» было проще всего; после этих слов посетители обычно начинали собираться.

— Они были, — сказала она. — Но комиссия не сможет их засчитать, пока они не доказаны.

Тихон кивнул, будто именно этого и ждал, и закрыл тетрадь. Застегнул папку на две пуговицы, потом расстегнул и застегнул снова, потому что одна петля легла неровно.

— Лида всегда говорила, что я слишком много записываю, — сказал он, вставая. — Выходит, мало.

* * *

После него было ещё одиннадцать человек. Женщина, которая три года вела кружок плавания для детей из Чаш без договора с районом. Молодой человек, у которого в документах перепутали коэффициент, и год его работы на аварийной станции числился как работа в архиве. Мать двоих детей с просьбой признать уход за братом после операции. Нина записывала, сверяла и задавала вопросы, на которые люди не любили отвечать: кто ещё видел, кто может подтвердить, есть ли бумага.

К обеду в дверях появился Юлиан Кос, регистратор со второго этажа, с бумажным свёртком.

— Пирог с капустой, — объявил он. — Лекарство от заявлений. Принимать внутрь.

Юлиан регистрировал пакеты для комиссий и помнил по имени даже тех, кого остальные узнавали только по номеру дела. Дни рождения всего здания, включая ночного сторожа, он тоже помнил и печатал поздравления на старой конторской машинке, которую держал на столе «для человеческого вида». У его двери никогда не говорили шёпотом.

Он развернул свёрток. Бумага была плотная, с синей печатью пекарни «Ржаной двор» через дорогу.

— У тебя лицо, как у человека, который отказал вдове, — сказал Юлиан.

— Вдовцу.

— Ещё хуже. Вдовцы потом стоят под окнами. — Он отломил ей кусок и положил на салфетку. — Ешь. Ты в прошлом месяце падала в обморок?

— Нет.

— Значит, в позапрошлом. Ешь.

Он ушёл, насвистывая. Нина отодвинула салфетку на край стола, чтобы не испачкать бумаги, и к пирогу больше не вернулась.

* * *

Вечером Бюро пустело быстро. Уборщица Рахель прошла по залу с ведром, собрала с пола номерки и выключила верхний свет, и теперь горели только лампы на столах тех, кто не успел.

Нина успела. Но не ушла.

Она достала из ящика лист своей, не служебной бумаги: на бланке Бюро любой совет превращался в обещание, а обещать она не могла. Вверху вывела «Тихону Брандту» и, подумав, не стала добавлять ни «уважаемому», ни слов сочувствия.

Она перечислила, что ещё можно разыскать: старые вызовы врача, отметки о получении лекарств, соседей, видевших ночные прогулки. Написала, куда обращаться и какие годы указать. Последней строкой добавила: «Тетрадь сохраните. Принесите её снова».

Пять лет не становились доказанными оттого, что она исписала лист. Но теперь у Тихона был хотя бы следующий адрес.

Она перечитала написанное. На правом среднем пальце, там, где всегда лежала ручка, снова горела мозоль. Оскар, её бывший муж, инспектор жилых помещений, когда-то говорил, что она пишет так, будто бумага может её услышать и обидеться. Говорил с нежностью, которой она тогда не замечала.

Нина сложила лист вдвое, надписала адрес с заявления и убрала в сумку, чтобы утром бросить в ящик у остановки.

Телефон у входа зазвонил, когда она уже надевала плащ.

В пустом зале звонок прозвучал так громко, что Нина вздрогнула. До трамвая оставалось несколько минут, и всё же она вернулась от двери.

Она взяла трубку.

— Бюро участия, Пояс.

— Нина Вель? — Голос был низкий, почти мужской, но говорила женщина. — Вера Ост, Дом прощания. Мы встречались два года назад, по делу Ирмы Сато.

Нина вспомнила зелёное пальто среди чёрных и низкий голос, называвший умершую Ирму Сато просто Ирмой.

— Помню.

— У меня завтра прощание: Марта Ингер, семьдесят девять лет, Нижние чаши. — Вера говорила деловито, без пауз. — По документам за последний год у неё три сиделки и почти две тысячи часов ухода. Я разослала извещения всем троим, как положено. Два вернулись с отметкой «адресат не проживает», а третий адрес оказался складом в Створе.

Нина сняла руку с пуговицы плаща.

— Родственники?

— Никого. Только соседи. Соседи говорят, что к ней ходила одна женщина. Не три.

— Почему вы звоните мне, а не в инспекцию?

— Потому что инспекция откроет дело через месяц, а квартиру к тому времени уже перераспределят. — Вера помолчала. — И потому что из всего Бюро только вы однажды перезвонили.

За окном прошёл поздний трамвай. В его свете на стене напротив стала видна тёмная полоса дождя — немного выше, чем утром. Нина смотрела на неё, не отпуская трубку.

— Во сколько прощание? — спросила Нина.

— В десять. Четвёртый зал. — Вера помедлила. — Приходите посмотреть, кого я хороню. И кто не придёт.

Глава 2. Сухая квартира - Оскар

В то утро, когда Нина ехала в Дом прощания, Оскар Мель, инспектор жилых помещений, начинал день так же, как всегда, — с нарушения собственных правил.

Правило гласило: животное не должно спать на постельном белье, тем более на белье человека, который весь день ходит по чужим квартирам с плесенью. Оскар знал это лучше многих — он сам составлял памятки о плесени для районных школ.

Фрида, старая серая собака с больными задними лапами, спала на его подушке. Он поднимал её туда каждый вечер, потому что с пола ей было тяжело вставать, а на кровати она лежала спокойно и не скулила. Утром он снимал её, менял наволочку и клал грязную в отдельный мешок, чтобы вечером постирать при шестидесяти градусах. Так нарушение становилось почти процедурой.

— Вернусь в шесть, — сказал он Фриде.

Она посмотрела на него мутными глазами и вздохнула. Она не верила ни одному его обещанию с тех пор, как он однажды вернулся в девять.

* * *

Задание на день было короткое: освободившаяся квартира в Третьей чаше, дом по Кожевенной улице, осмотр перед перераспределением. Жилица, Марта Ингер, умерла девять дней назад. К заданию прилагалась жалоба: «Жильё в аварийном состоянии, плесень на северной стене, сырость в перекрытиях. Просим проверить безопасность для соседей». Подписи под ней не было, но анонимные жалобы Бюро принимало, если в них не было оскорблений.

От насыпи Оскар спустился по железной лестнице, на нижних ступенях которой стояла вода, и дальше пошёл по настилу вдоль домов. Из водосточных труб тянуло холодом.

На косяках подъездов висели латунные отметки прежних наводнений; самая высокая на Кожевенной приходилась ему к плечу. Оскар задержался возле неё, а потом сверился с номером дома.

Дом оказался старым, в пять этажей, с водосборным резервуаром на месте бывших квартир первого этажа. Под лестницей ровно гудел насос, и Оскар машинально отметил: без перебоев, подшипники в порядке.

На втором этаже ему навстречу спускалась женщина с тазом белья.

— Вы к Марте? — спросила она, не здороваясь. — Её сегодня хоронят. В десять.

— Инспекция жилья, — сказал Оскар. — Осмотр перед перераспределением.

Женщина поставила таз на ступеньку.

— Быстро вы. Ещё сорок дней не прошло.

— Девять, — сказал Оскар. — Срок осмотра — до десяти дней.

Женщина посмотрела на его папку, потом снова на лицо.

— К ней женщина ходила, — сказала она. — Высокая, вся в карманах. Каждый день почти. Потом перестала. Недели за две до того.

— Вы знаете, как её зовут?

— Не знаю. Здоровалась, и всё. — Женщина подняла таз. — Марта её ругала, что поздно приходит. Громко ругала, через стенку было слышно. А потом не стало слышно.

Она пошла вниз. Оскар записал в блокнот: «Соседка, 2 эт.: сиделка, высокая, ходила ежедневно, перестала ~2 нед. до смерти». Записывать это его никто не обязывал, но на осмотре он записывал всё, что видел и слышал: из таких мелочей потом иногда складывалась трещина.

* * *

Квартира Марты Ингер была на третьем этаже. Дверь опечатали полоской бумаги с печатью Дома прощания. Оскар сверил номер печати с номером в задании, но срезать полоску не спешил.

Потом постучал.

Он всегда стучал, даже перед тем как снять печать с пустой квартиры. Подождал несколько секунд, аккуратно срезал полоску, вложил её в папку и повернул ключ. В прихожей, прежде чем ступить дальше коврика, переобулся в сменную обувь.

Первое, что он заметил, — сухость.

В Чашах он почти никогда не входил в сухие квартиры. Здесь воздух был тёплым и ровным, без того сладковатого запаха, который появляется, когда плесень уже есть, но её ещё не видно. Оскар достал влагомер и прошёл вдоль северной стены. Сорок два процента: в Поясе такие показатели считались хорошими, в Третьей чаше — почти неприличными.

Он проверил углы, плинтусы, откосы окон. Стены недавно белили: на подоконнике остались крошечные белые точки. Вентиляционная решётка на кухне была снята, вымыта и поставлена на место, винты блестели. Кто-то ухаживал за этой квартирой так же тщательно, как за человеком.

Северная стена, указанная в жалобе, была сухой. Оскар проверил её ещё в двух местах и записал: «Повреждения не обнаружены. Жалоба полностью не подтвердилась». Слово «полностью» подчеркнул: оговорок для следующего инспектора он не оставлял.

Потом он стал смотреть на то, что уже не входило в его обязанности.

На подоконнике в комнате стояло радио, старая коричневая коробка с одной ручкой, настроенная на городскую волну. Рядом лежала стопка газет с кроссвордами, разгаданными до конца, — все, кроме последней. В ней было заполнено только три слова, и буквы в них разъезжались в стороны.

На кухне в сушилке стояла перевёрнутая чашка, а вторая, с засохшим чаем, осталась на столе рядом с двумя консервными банками, вскрытыми неумело, ножом, с рваными краями. Консервный нож висел на крючке у плиты — высоко, на уровне глаз высокого человека.

На холодильнике под магнитом в виде рыбы висела записка, написанная крупно, печатными буквами, другой рукой:

«СИНИЕ — УТРОМ. БЕЛЫЕ — ВЕЧЕРОМ. СВЕТ В КОРИДОРЕ НЕ ВЫКЛЮЧАТЬ. ВОДУ ПИТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ НЕ ХОЧЕТСЯ. Л.»

На календаре у двери дни были вычеркнуты крестиками: до середины месяца ровными и одинаковыми, дальше всё более кривыми, с пропусками между ними. Последний крестик стоял за три дня до даты смерти.

Оскар сфотографировал записку, затем календарь — общий вид и даты крупно. В акт эти снимки пока не требовались, и он сохранил их отдельно.

* * *

Опись имущества он начал со шкафа.

Три платья, зимнее пальто, коробка ниток. На полке — альбом с подписями под фотографиями; все подписи одной рукой. Оскар записывал вещи по порядку, стараясь класть каждую на прежнее место.

Под пальто, на нижней полке, стояла обувная коробка, перевязанная бечёвкой крест-накрест. Оскар развязал узел, стараясь его не испортить: узлы иногда тоже приходилось описывать.

В коробке лежали бланки.

Он узнал их сразу. Стандартная форма Бюро участия, «Свидетельство об оказании ухода», с серой полосой вверху и водяным знаком в виде дамбы. Такие бланки выдавали в Бюро по одному, под запись, и заполнять их полагалось при сотруднике.

Эти были пустые: ни имени получателя ухода, ни имени сиделки, ни дат, ни часов. Заполнена была только нижняя графа, «Подпись свидетеля», и на каждом бланке в ней стояла подпись — разными чернилами, разными руками. Где-то размашистый росчерк, где-то аккуратная фамилия печатными буквами, где-то неуверенная закорючка, как у человека, который давно ничего не подписывал.

Оскар пересчитал. Сорок семь.

Он достал перчатки и остановился: верхний лист он уже трогал голыми руками. Отметив это в блокноте, Оскар всё-таки надел перчатки и осторожно поднял бланк за край.

У всех листов была срезана полоска с учётным номером. Подписи остались.

Инструкция на такой случай существовала. Оскар знал её наизусть, как знал почти все инструкции: при обнаружении документов, указывающих на возможную фальсификацию учёта участия, инспектор обязан изъять их, составить опись и лично, под роспись, передать в районное Бюро участия, в отдел оценки неучтённого труда.

В описи он присвоил бланкам номера от одного до сорока семи и напротив каждого описал подпись: «росчерк с петлёй», «фамилия печатными, нечитаемо», «две буквы и точка». Отдельно указал, что заводская нумерация срезана. Всё это время под лестницей гудел насос, и звук его ни разу не изменился.

Когда он закончил, часы на стене показывали без четверти одиннадцать. Где-то в Доме прощания в четвёртом зале сейчас прощались с Мартой Ингер. Оскар подумал, что, наверное, должен испытывать что-то по этому поводу, и проверил себя, как проверял стены влагомером. Внутри было сухо и тихо.

Он закрыл коробку, перевязал её бечёвкой тем же узлом и положил в сумку, а дверь опечатал новой полоской, уже своей.

На лестнице Оскар остановился. Документы полагалось передать в Бюро участия лично, под расписку.

Третий стол слева от входа, у окна. Он знал, кто за ним сидит.

Глава 3. Журнал присутствия - Нина

Дом прощания стоял на границе Пояса и Нижних чаш, на старой набережной, где канал делал широкую петлю, — светлое здание с высокими окнами без штор. Вера Ост однажды сказала Нине, что горю не нужна темнота, ему нужен воздух.

Четвёртый зал был самым маленьким: двенадцать стульев в два ряда и закрытый гроб из светлого дерева с фотографией в рамке на крышке. Марта Ингер на фотографии была лет на двадцать моложе, в берете, и смотрела в объектив так, будто фотограф задержал её на полдороге и она не собиралась этого прощать.

Нина села в последний ряд. Перед ней сидели четверо, и она стала смотреть на них так, как смотрела на заявления: кто, откуда, что связывает.

Соседка из дома на Кожевенной держала на коленях пустой таз. Рядом с ней сидел худой смотритель с повязкой «Дом 7». Чуть поодаль — Эстер Валь из общины Свидетелей, где навещали одиноких, хранили их воспоминания и провожали на кладбище. Нина знала её по комиссиям: Эстер подписывала только то, что видела сама.

И Агата Нерс, бывшая школьная повариха, которую в Нижних чашах знали все, потому что она сорок лет кормила их детей. Агата сидела в первом ряду, в крупных серьгах, с волосами того тёмно-рыжего цвета, который даже не притворялся натуральным. Когда Вера начала говорить, Агата громко высморкалась, и было непонятно, плачет она или выражает несогласие.

Вера говорила недолго и не произносила ни «покойная», ни «ушла». Она сказала, что Марта Ингер тридцать лет работала учётчицей на складах Створа и до последнего года разгадывала кроссворды до конца, без подсказок. Что Марта не любила, когда её жалеют, поэтому жалеть её сегодня не обязательно. Можно просто помнить.

— Она мне в карты проиграла сорок два раза, — вдруг сказала Агата, не вставая. — А выиграла сорок один. Я ей реванш была должна.

Никто не засмеялся, но в зале стало легче дышать.

Когда все поднялись, Нина обернулась к двери и заметила в проёме высокую фигуру в тёмном плаще с капюшоном. Женщина стояла за порогом и не входила. Нина успела разглядеть только широкие плечи и руку, которой та держалась за косяк. Потом к Вере подошёл смотритель с каким-то вопросом, Нина отвела взгляд, а когда посмотрела снова, в проёме никого не было.

* * *

После церемонии Вера отвела Нину в свой кабинет, маленький, заставленный папками и цветами в горшках, — ухоженными лучше, чем у многих в Поясе.

— Вот, — сказала Вера и положила на стол три конверта.

Два вернулись с фиолетовым почтовым штампом «Адресат по указанному адресу не проживает». Ирина Белоус, Пояс, Ткацкий переулок, 11. Олег Сандер, Пояс, улица Литейщиков, 4. Третий конверт, на имя Тамары Кветь, вернулся с карандашной припиской почтальона: «Склад. Жилых помещений нет».

— Береговая, четырнадцать, — сказала Вера. — Это Створ. Я посмотрела по карте: там склады и контора перевозчиков.

— Вы кому-нибудь ещё показывали?

— Только вам. — Вера придвинула конверты ближе. — Я хотела позвать тех, кто с ней был. Теперь не знаю, кого звать.

Нина взяла конверты.

— Вы видели женщину у двери?

Вера посмотрела на неё внимательно и долго.

— Я много кого вижу у двери, — сказала она наконец. — Не все, кто стоит у двери, хотят, чтобы их увидели.

* * *

В Бюро Нина вернулась к полудню. Очередь ждала, и конверты пришлось убрать в верхний ящик.

Только в обеденный перерыв она открыла учётную систему.

В карточке Марты Ингер значились базовое жильё, питание, районная поликлиника. С прошлой осени — уход на дому. Три сиделки, тысяча девятьсот шестьдесят часов за двенадцать месяцев.

Выходило больше пяти часов ежедневно, без выходных. Нина пересчитала ещё раз.

Часы подавались в комиссию пакетами раз в квартал, и на каждом стоял штамп регистратуры второго этажа и подпись председателя комиссии. Все пакеты приняли без замечаний. К каждому прилагались свидетельства ухода, аккуратные и подробные, с живыми деталями: «Марта Ингер просит открывать окно на ночь даже зимой, на ширину ладони». «Перед сном слушает радио, вечернюю сводку насосных станций, и комментирует её вслух».

Нина задержалась на последней строчке. Такую привычку не придумаешь за столом — её нужно было услышать или увидеть. Значит, откуда-то эти подробности взялись.

Потом она открыла счета самих сиделок.

Ирина Белоус числилась продавщицей в магазине тканей в Поясе, на полной ставке, шесть дней в неделю. Олег Сандер посменно работал диспетчером трамвайного парка, Тамара Кветь служила в торговой конторе на Верхних террасах. Ни у кого из троих не было лицензии сиделки, никто не жил в Нижних чашах — и каждый, помимо полной работы, провёл за год у постели Марты Ингер больше шестисот часов.

Счета всех троих за последний год заметно выросли. Ирине Белоус теперь хватало участия на квартиру большей площади, и в сентябре она подала заявление на переезд; Олег Сандер получил право на долгий отпуск; Тамаре Кветь оставалось сорок часов до разрешения на частную мастерскую.

Нина выписала рядом три приобретения: квартира, отпуск, мастерская. Под ними — имя Марты.

Если ухода не было, кто-то получил за её одиночество вполне настоящие часы. Но свидетельства были слишком подробными для выдумки с нуля.

* * *

Оскар пришёл в половине третьего.

Нина узнала его шаги раньше, чем подняла голову. Он ходил по Бюро так же, как по любому помещению: вдоль стен, не через центр, будто проверял плинтусы. Сухощавый, с аккуратными усами, в сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, и с той же сумкой на плече, которую Нина когда-то подарила ему на годовщину: прошло три года после развода, а он её так и не сменил.

— Разрешите, — сказал он у её стола.

Это было глупо: стул для посетителей стоял для всех. Но Оскар спрашивал разрешения сесть даже тогда, когда они были женаты, даже на собственной кухне.

— Садись.

Он сел, поставил сумку на колени и достал обувную коробку, перевязанную бечёвкой крест-накрест, а следом папку с описью.

— Изъято при осмотре освободившегося жилья. Кожевенная, семь, квартира девять. Ответственный квартиросъёмщик Марта Ингер. — Он говорил ровно, как по бумаге. — Сорок семь бланков свидетельств ухода, незаполненных, с подписями в графе свидетеля. Номера бланков срезаны. Прошу принять под роспись.

Нина смотрела на коробку и молчала так долго, что Оскар слегка нахмурился.

— Что-то не так с описью?

— Я сегодня была на её похоронах, — сказала Нина.

Теперь замолчал он.

Оскар опустил глаза, и Нина узнала это молчание: он уже понял больше, чем готов был спросить. За восемь лет брака она научилась ждать его следующей фразы.

— Ты её знала? — спросил он.

— Нет. Мне вчера позвонили из Дома прощания. — Она открыла ящик и положила на стол три конверта. — По документам у неё было три сиделки. Ни одной нет по адресу.

Оскар придвинул к конвертам коробку, выровнял её по краю стола.

— Одна была, — сказал он. — Соседка со второго этажа говорит: высокая женщина, вся в карманах, ходила почти каждый день. Перестала недели за две до смерти. И вот ещё.

Он достал из папки фотографию и положил поверх конвертов. Записка на холодильнике, крупные печатные буквы: «СИНИЕ — УТРОМ. БЕЛЫЕ — ВЕЧЕРОМ. СВЕТ В КОРИДОРЕ НЕ ВЫКЛЮЧАТЬ. ВОДУ ПИТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ НЕ ХОЧЕТСЯ. Л.»

На словах «даже если не хочется» Нина задержалась. В них слышался голос — усталый, сердитый, близкий.

— И ещё жалоба, — добавил Оскар. — Анонимная, на плесень и сырость. А квартира сухая. Сорок два процента. Свежая побелка.

— Кто-то хотел, чтобы её признали непригодной.

— Кто-то хотел, чтобы я пришёл туда быстро, — поправил Оскар. — Признать её непригодной я бы не смог. Я написал, что жалоба не подтвердилась.

— Полностью?

Он чуть приподнял бровь.

— Полностью.

Это была старая домашняя шутка, и обоим стало неловко, что она всё ещё работает.

— Ого, — раздалось сверху. — Опять тебе самое мрачное.

У стола стоял Юлиан Кос с бумажным свёртком. Синяя печать пекарни «Ржаной двор» на этот раз расплылась: видимо, он нёс свёрток под дождём.

— Ватрушки, — объявил он и кивнул Оскару: — Добрый день. Мы, кажется, встречались на новогоднем вечере, три года назад?

— Четыре, — сказал Оскар.

— Четыре. Я тогда ещё пел. — Юлиан посмотрел на коробку, и в глазах у него зажёгся живой, почти детский интерес. — Это что, наши бланки? С серой полосой?

— Наши, — сказала Нина. — Сорок семь штук. Подписи свидетелей есть, остальное пусто. Номера срезаны.

Юлиан взял верхний бланк двумя пальцами и повернул к свету.

— Аккуратно срезали. Ножницами, по линейке почти. Знали, что делают. — Он положил бланк обратно. — Хочешь, подниму журнал выдачи за год? Если бланки уходили пачками, это будет видно. У нас на втором этаже ничего не теряется.

— Подними, — сказала Нина.

— К пятнице. — Юлиан развернул свёрток, положил одну ватрушку перед Ниной, вторую, после короткой паузы, перед Оскаром. — Инспекторам тоже надо есть. Вы все такие худые, будто вас по инструкции кормят.

Он ушёл, насвистывая. Оскар посмотрел на ватрушку так, будто её следовало внести в опись, и отодвинул её на край стола.

Нина расписалась в описи. Оскар проверил подпись, сложил свой экземпляр и убрал в папку.

— Как Фрида? — спросила она, когда он уже встал.

Он застегнул верхнюю пуговицу пальто, хотя та и так была застёгнута.

— Ходит. По квартире. По лестнице уже нет.

— Ты поднимаешь её на кровать.

Это был не вопрос. Оскар не ответил, и Нина поняла, что угадала.

— Если понадобится, — сказал он, — я опишу квартиру ещё раз. Подробнее. По запросу Бюро.

— Понадобится.

— Тогда пришли запрос, — сказал он. — По форме.

И ушёл вдоль стены, не через центр зала.

* * *

Вечером Нина поехала в Нижние чаши.

Основания для проверки уже были, но регистрировать её Нина не стала: сначала хотела увидеть дом и поговорить со смотрителем. После регистрации о деле узнали бы начальник, комиссия, а возможно, и тот, кто срезал номера. Она повторяла себе это, пока трамвай поднимался на насыпь.

Трамвай шёл по насыпи над крышами. Слева, над Створом, горели портовые краны. Справа, ниже, лежали Чаши: тёмные дворы, жёлтые окна, мокрый блеск дамб. В вагоне опять играло радио, вечерний выпуск. Феликс Норд всё тем же тёплым голосом, будто только для неё, сообщил, что главная насосная станция с прошедшей ночи перешла на усиленный режим и в Нижних чашах возможны короткие отключения горячей воды. Потом в эфир дали Павла Керна, инженера главной насосной станции, который руководил ночными сменами. Голос у него был тяжёлый и медленный, совсем не радийный.

— Режим плановый, — сказал Керн. — Осень дождливая. Насосы справляются. Мы просто хотим, чтобы им было полегче.

— Значит, жителям Чаш не о чем беспокоиться? — спросил Феликс.

Пауза длилась секунду, может быть, меньше. Нина заметила её только потому, что всю жизнь слушала паузы людей перед своим столом.

— Жителям Чаш, — сказал Керн, — надо помнить, где у них ближайший подъём на насыпь. Как всегда.

Феликс поблагодарил его и поставил песню.

* * *

Дом номер семь по Кожевенной встретил её гулом насоса под лестницей. В каморке у входа над толстой амбарной книгой сидел тот самый худой старик в форменной куртке, которого она утром видела на похоронах. Он представился Карлом Веде, смотрителем дома, и добавил «двадцать шесть лет на должности» так, как другие называют военное звание.

— Журнал присутствия, — сказал смотритель и положил ладонь на книгу. — По правилам паводковой безопасности. Кто вошёл, кто вышел, в какую квартиру, во сколько. Чтобы при эвакуации знать, кого выводить. Многие уже не ведут. Я веду.

— Можно посмотреть записи за последние два года?

Карл Веде посмотрел на её удостоверение, потом на неё саму.

— Это вы утром сидели у Марты в последнем ряду.

— Я.

Он кивнул, будто это решало дело, и снял с полки ещё две книги.

Записи были мелкие и аккуратные, выведенные одной рукой: смотритель вписывал посетителей сам, а они только расписывались рядом. Квартира девять встречалась часто: врач из районной поликлиники раз в месяц, почтальон, Эстер Валь по воскресеньям, Агата Нерс иногда по четвергам — наверное, те самые карты.

Нина листала, ведя пальцем по столбцу, и не находила ни Ирины Белоус, ни Олега Сандера, ни Тамары Кветь. Ни разу. За два года ни одна из трёх сиделок не переступила порог этого дома.

Зато была другая фамилия.

Она повторялась почти каждый день, утром и вечером, иногда только вечером: «Кв. 9. 8:10 — 10:40», «Кв. 9. 18:05 — 21:30». В праздники тоже, и в дни, когда, судя по пометкам смотрителя, на улице стояла вода по щиколотку. Подпись всегда была одна и та же: размашистое «Л» и короткий хвост за ним, будто человек торопился.

Последняя запись стояла за пятнадцать дней до смерти Марты. Дальше квартира девять встречалась только у врача и почтальона.

— Кто это? — спросила Нина, хотя уже прочитала фамилию в соседнем столбце.

— Высокая такая, — сказал смотритель. — Сиделка. Хорошая. Всегда спрашивала, как у меня спина.

Нина ещё раз провела пальцем по столбцу. Фамилию можно было принять за чужую только в первый раз.

«Л. Сурова». Лада Сурова — сиделка без лицензии, почти двадцать лет ухаживавшая за стариками в Чашах, дальняя родственница Нины по матери. Женщина, которая на каждом семейном празднике говорила, что Нина слишком верит бумагам.