Меняющие

Пролог

Добро пожаловать во вторую книгу цикла «Деепричастные».

Первая книга «Заговоренные» доступна на странице автора!

Пролог

Мир звука и скорости. Не привычный рёв мотора — свист морозного ветра в ушах. Вместо визга жжёной резины — сухой хруст снега. Тело идеально продолжало лыжи, сросшись в единое и неделимое целое с трассой. Филигранно точные переносы веса и движения рук и плеч. Лыжник не просто скользил вниз по склону, он разгонялся и реагировал при этом на малейшие изменения уровня и плотности снега, как гонщик — покрытие трека через вибрацию руля. Природный дар абсолютной, инстинктивной власти над траекторией полёта, а в двадцать лет любые дары принимаются данностью, элементом в ощущении жизни. Пьянящее чувство полета и безграничной власти над реальностью. Сильный, ловкий, молодой и смелый — такой может контролировать всё.

Кроме предательства самой дороги.

Поворот. Тень от скалы. Скрытый под тонким слоем свежего снега ледяной наст. Непредвиденная переменная. Элемент, не включённый в расчеты.

И на мгновение прохождения этого элемента идеальная система контроля дала сбой. Тело, бывшее послушным инструментом, полетело беспомощной массой. Мир с его предсказуемой мелодией разрушился и какофония хаоса заняла её место. Нелепый кувырок, удар, вышибающий дух, и жуткий, окончательный треск, прозвучавший громче любого выстрела.

И тишина.

***

Мир холодного света и порядка. В стерильной атмосфере лаборатории низко гудели сервера, наблюдатель следил за пульсацией каскада данных. Палец легко скользил по поверхности трекбола. Покорные алгоритмы сортировали данные, анализировали, выделяли общности, отсекали лишнее. Наблюдатель искал не людей — ошибки. Отклонения от нормы, вирусы для нарушения безупречной логики.

Внимание привлекли две погрешности.

Первая — незначительная. Статистическая ремарка, пометка «нестабильная реакция на стандартную калибровку». Микроскопический сбой, система сама всегда рекомендует подобные к архивации.

Вторая — подлинный хаос. Огромный, непредсказуемый всплеск данных, помеченный красным. Угроза высшего уровня. Аномалия, для классификации которой автоматика даже не сумела отыскать подходящую категорию. Призрак, нарушение всех уравнений.

Контроль включил автофокус, соединяя точки на экране в поисках взаимосвязей между событиями. Бесполезный сбой и неуловимый хаос. В расчётливом разуме, свободном от эмоций, возникло не предчувствие — решение.

***

Мир ожидания и мерного гула приборов. В залитой ослепительно белым светом лаборатории молодая практикантка нервно следила за показаниями на нескольких мониторах. На кресле, опутанная проводами, сидела пациентка. Лицо спокойное, отсутствующее выражение. Проводится рутинная процедура. Фоном работал новостной канал.

На экране полыхнула красная бегущая строка.

Практикантка не обратила на нее внимания, но приборы — обратили. График мозговой активности пациентки, тёкший почти прямо, взметнул линию вертикально вверх, пробивая все допустимые пределы. Тревожный сигнал ещё не успел сработать, а воздух в комнате уже загустел и завибрировал.

Пациентка издала тихий, сдавленный вздох. Лампы над головами замерцали. Главный кристалл в сердце огромной машины вспыхнул ослепительным фиолетовым светом и с сухим треском пошёл сетью тонких трещин.

Оглушительно взвыла сирена.

Практикантка в вящем ужасе зажала ладонями уши. Превозмогая панику, увидела -пациентка, двигаясь плавно, как в трансе, отсоединяет от себя датчики, встаёт и, не глядя по сторонам, идёт к служебному выходу.

Дверь за ней затворилась.

Часть I - ПАДЕНИЕ. Глава 1 – Розовый дротик

Огромный рекламный щит резал пространство ярким неоном. Огни слепили глаза, над зданием калейдоскопом висело разноцветное марево. Энергии не пожалели и даже точки над буквой «ё» сияли двумя отдельными прожекторами.

Бесшумно сошлись створки автоматических дверей, отсекая шум дороги за крыльцом в отделке чёрного мрамора. Внутри интерьер обустроили гораздо скромнее: на двух терминалах ввода сиротливо горели копии всё той же надписи.

Терминалы стояли по обе стороны двустворчатой глухой двери без ручки. В отдалении пустовали несколько кресел.

Человек подошёл вплотную к одному из терминалов и нажал на надпись. Экран мигнул и аппарат выдал карточку. Карточка имела изящное чернение по периметру, посреди крупными буквами краснел всё тот же призыв.

«Вы в силах всё изменить!» было больше чем рекламой. Не обычный слоган или девиз — целая философия. При объединении всех производителей эстимейтов название для конгломерата оказалось единственным решением, принятым единогласно.

Тут продавали не обычные медицинские услуги — современные индульгенции. Зачем искупать грехи, если их можно стереть? Новая религия комфорта, где проблема — даже не сама боль, а воспоминания о ней.

Гость присел на кресло в зоне отдыха.

На столе пачками были разложены журналы, некоторые ещё запечатанные. Рекламные проспекты лежали отдельно, аккуратно сложенные по размеру в пирамидки.

Машинально взял верхний буклет с одной из пирамидок. Глянцевая бумага приятно холодила пальцы, с обложки скалил зубы неестественно счастливый мужчина в дорогом костюме, стоявший на фоне личного острова.

«Пакет „Золотой Телец“», — гласила золотая обложка. — «Вы всегда мечтали об успешных инвестициях, но реальность подвела? Не беда. Мы интегрируем память о двадцати годах успешных сделок. Уверенность, повадки лидера, воспоминания о триумфах — всё станет вашим прошлым уже сегодня. Станьте тем, кем заслуживаете!»

Посетитель с отвращением отбросил проспект и взял другой, поменьше, в пастельных тонах. Эта реклама била по другой аудитории.

«Коррекция „Идеальный брак“» — обещала брошюра. — «Устали от ссор и развода? Замените горечь расставания на светлую грусть о „погибшем герое“. Мы заменим воспоминания о бывшем супруге на эстимейт об идеальном партнёре, трагически покинувшем вас на пике обоюдной любви. Забудьте о злости и светлая память вдохновит вас счастливо жить дальше».

От концентрированной энергии картинок мутился взгляд. Супермаркет лжи. Люди приходили сюда не лечить болезни. Приходили с целью перекроить жалкую реальность, заштопать дыры в самооценке яркими заплатками чужих, выдуманных сценаристами жизней. Торговля удобной версией самого себя.

Арон сунул руку в карман куртки, нащупал тонкий пластиковый прямоугольник направления на процедуру. Муниципальная квота 7-В. Официальная квота для граждан с подтверждёнными птср-диагнозами, никак не реагирующих на методы воздействия при стандартной коррекции. Усмехнулся про себя. Муниципальная квота — звучит как привилегия. А на самом деле клеймо на лоб, перед вами — «социальный балласт». Безработный, необразованный, без перспектив в жизни и с дырой в досье из-за школьных проблем… Оплатить эстимейт из своего кредитного счета не выйдет никак. Там и на еду до конца месяца не всегда хватает — приходится у родителей одалживаться.

Соседние пустые кресла на миг заполнили призраки неудачников, ждущих в очереди своего часа для выхода после обработки из дверей королями, героями-любовниками и счастливыми вдовами. И на ярмарке тщеславия выглядело слишком банальным и приземлённым желание избавиться от ночных кошмаров вместо построения храма успешной жизни.

Но выбора не оставалось. Бесплатная квота для «сложных случаев» — единственный шанс попасть в подобную клинику, а гордость — непозволительная роскошь, когда месяцами не засыпаешь по ночам.

Вернул брошюры обратно.

Рядом лежал лист интерактивного проектирования. Уже слушал сегодня новости, но всё равно тронул ладонью стол, активировал панель.

Воздух над столешницей дрогнул и сгустился, в центре появилась цветная искра и развернулась трёхмерной картинкой. Диктор соткался из голубоватых лучей и вещал прямо посреди стола. Тревожные красные графики трейдерских трагедий диковинным продолжением причёски совершали размеренное вращение вокруг дикторской головы. Посетитель слушал вполуха. Диктор сообщил погоду, рассказал обо всех мировых важностях — от повышения цен до обвала курсов валют, но ни словом не обмолвился ни про Арона, ни про его беды. Миру нет дела до чужих проблем.

«По-прежнему безуспешны поиски так называемой Вики Вайнер» — вдруг сообщил диктор и посетитель, уже успевший отвлечься мыслями, вздрогнул всем телом, на секунду увидев ужас, так ярко стоявший перед внутренним взором. В проекции возникла совсем другая, вполне миролюбиво выглядящая особа. Пассажирский лайнер завис в пике при остановке изображения.

Даму, как в насмешку, представили именно Викой, а не Викторией, — именно так предпочитала звать себя та, тихая Вика, жившая по соседству, точно не принесшая миру и миллионной доли напастей, самозабвенно перечисляемых диктором. Благообразная Вайнер несла ответственность за гибель пассажирского лайнера, перевозившего несколько сотен человек, но будто специально подобранных — и невинные люди, впервые летевшие посмотреть мир, и школа юных художников в полном составе, и несколько монахинь, впервые собравшихся перелететь океан, и фотограф с мировой известностью, и оперная звезда, и кого там не перечислили. Гибель каждого из таких людей — трагедия, патетически восклицал диктор и вторила торжественная музыка. И весь многоликий хор словно твердил: «ну, разве ты — проблема? Ведь весь мир вокруг тебя страдает куда сильнее».

— По-прежнему также безуспешны и поиски её супруга… — опять начал диктор, и неожиданно рассыпался на пиксели вместе с фотографией страшной террористки.

Новостная сводка исчезла, её сменило мигание значка входящего вызова. Через секунду над столом возникла проекция кабинета. В кресле сидел седой человек в расстегнутой белой рубашке — сам знаменитый доктор Густаф Фромм.

— Нарушение? — прозвучало из динамиков стола.

Гость помотал головой.

Седой человек подал корпус вперёд. Камеры в кабинете, видимо, стояли близко: проекция мгновенно отреагировала, и трёхмерная голова увеличила масштаб, вылезла из границ стола прямо к лицу, создавая полное ощущение, что посетителя рассматривают в упор, то слева, то справа.

Затем проекция отъехала назад — человек снова принял удобное положение в кресле.

— А, я помню, — это прозвучало гораздо мягче. — Вы — Венявский. Заходите, я буду рад вам помочь. Первый кабинет направо.

Изображение мигнуло, но не погасло. Посетитель резко вскочил, всё ещё чувствуя на себе цифровой фокус. Колено с глухим стуком поддело край столика. Пирамидка журналов потеряла равновесие и пёстрым водопадом рухнула на пол.

Начал собирать, голограмма остановила:

— Оставьте. Уборщик подберёт. Жду вас.

Сияние над столом окончательно погасло.

Эстимейты наводнили рынок давным-давно, ещё во времена первых мобильных устройств. Тогда технологию проморгали в числе других, не менее перспективных, а через четверть века пришло их время.

Хозяин явно намеренно поддерживал дух старины в кабинете. Массивный корпус записного блокнота возвышал стол красного дерева, рядом лежало массивное стило, очень похожее на чернильное перо, если бы не огонёк наконечника, выдающий современное происхождение. Бумага блокнота тоже чересчур бела для обычной.

Страница мигнула и по ней побежала строка данных.

«А.Венявский, 2022 года рождения, без определенного занятия. Диагноз — посттравматический шок. Описание ситуации — обнаружил Викторию Сальникову, покончившую с собой».

— Да, я помню, — повторил хозяин кабинета. — Присядьте. Хотите в кресло, хотите — на диван.

На пациента пока не обращал внимания — пусть привыкает к обстановке. Сам пока изучал бегущие строки данных — для врача в них живёт ошибка, а не причина человеческой боли. Пахло дорогим табаком и одеколоном, а сам хозяин кабинета выглядел низвергнутым богом. Антикварный стол красного дерева и массивное стило — всё кричало: владелец привык к залам Института, а не к приёму безработных юнцов в муниципальной клинике.

Посетитель был не платным пациентом, а досадным обременением — обязательной квотой «общей практики». Очередной скучный случай ПТСР. Нужно закрыть идеально чисто для получения хотя бы призрачного шанса на возвращение в элиту.

— Не надо затягивать процесс, у меня очень плотный график, — факт был сообщён без капли сочувствия, с безупречной вежливостью профессионала.

На краю массивного стола, там, где под полированным деревом скрывались датчики первичного приема, внезапно вспыхнул и задрожал крошечный индикатор. Густаф на мгновение осекся, его взгляд приклеился к бегущим цифрам на листе интерактивного проектирования. Система автоматического сбора данных о пациенте выдала предупреждение — критическая перегрузка.

Медленно поднял глаза на Арона. Скуки уже не было — лишь хищный азарт коллекционера, обнаружившего в куче бижутерии редкий чёрный бриллиант.

— Любопытно… — пробормотал себе под нос. — Вы принесли с собой настоящий шторм, Венявский. Знаете, в чем проблема этого мира? Он слишком плоский. Стандарт послушного человека, предсказуемого, как кухонный комбайн — двенадцать тысяч нейронных ансамблей. Для таких осуществить косметический ремонт проще простого: подкрашивашь фасад, заклеиваешь трещины в памяти — и готово…

Подался вперёд, и уткнул стило в блок данных.

— Но ваш случай — не трещина. Это бездна. Встречаются люди с разумом, похожим на бесконечный коридор зеркальных иллюзий. В таких зеркалах прошлое не просто хранится, а живёт. И чтобы спасти такого пациента, мало просто дать ему забыть о неприятном опыте. Надо перестроить фундамент представления о реальности, откуда возникло травматическое впечатление.

Доктор заметил недоумение посетителя, дёрнул уголком рта в усмешке, и вернул на лицо маску официальной вежливости.

— Впрочем, это просто старческие теории. Давайте к делу. Садитесь, наконец.

Гость по-прежнему неловко топтал коврик у двери. Затем резко рванул к дивану, на середине пути свернул, грузно плюхнулся на стул, вызывающе вздёрнув подбородок. Доктор терпеливо выдержал паузу. Под врачебным спокойствием посетитель немного стих, но первая фраза все равно прозвучала с отчётливым вызовом.

— Я не псих!

— Никто такого и не ожидал, — мгновенно поддержал его хозяин кабинета и подарил совершенно искренней улыбкой. Обстановка действительно располагала к доверию.

Пациент вздохнул и немного расслабил позу.

— Мне нужно задать несколько вопросов, — осторожно начал Фромм. — Если станет неприятно, скажите и я перестану. Договор?

Вежливый тон звучал нарочито, явно чаще привык командовать. Посетитель осторожно кивнул.

— Написано, вы испугались, когда увидел Вик… — осёкся, увидев реакцию. С щёк посетителя разом схлынули цвета, взгляд застыл, и чернильная тьма бросила отблеск в зрачки.

Да, очень испугался, когда её увидел.

Нет, ещё раньше, когда только почувствовал. Ещё когда негромко скрипнула, отворяя проход, узкая дверь, когда ещё не совсем угасло эхо отзвука, гудя в голове с каждым шагом. Уже тогда почувствовал неладное. Пахло гарью и стоял дым, но Вику он заметил сразу.

Она лежала подстреленной птицей, широко разметав крылатые рукава. Удар отбросил её на полметра, и тело легло посреди кровати, внешне лежало спокойно, но очевидно безжизненно. А потом разглядел лицо.

Не само лицо, то, что от него осталось. От больших глаз и крупного, лягушачьего рта. Нос, которого больше не было. И оскал бело-красной смерти из дыры над прищуром, откуда уходила последняя ниточка жизни…

Посетителя трясло лихорадкой, всхлипывал одышкой, изо рта шла пена. Густаф придержал за плечо.

— Всё-всё, успокой дыхание. Больше ничего не надо. На, попей водички, я пока все подготовлю.

Пересел поудобнее, выдвинул клавиатуру и начал быстро набирать текст. Делал легко и быстро, работа явно доставляла ему удовольствие, разве что не напевал. Гость с удивлением наблюдал за ним. Тот почувствовал внимание, погасил воодушевление, и немного принужденно пояснил:

— Мне действительно приятно подготовить для тебя эстимейт. Поверь, ко мне очень редко приходят те, кому я так хочу помочь.

На мгновение замолчал, затем продолжил гораздо более серьёзным тоном.

— Большинство приходит сюда вырезать кусок жизни как опухоль. Хотят… Или от них требуют стать проще. Глупее. Счастливее. — Кривая усмешка сопроводила скептические слова. — А ты… твой разум не хочет забывать. Цепляет правду, даже ужасную. Это редкость в наши дни. И интересная задача для эстимейта.

Прозвучал не просто интерес врача, но живой азарт исследователя, обнаружившего уникальный вызов профессионализму.

Впрочем, азарт мгновенно погас, на смену пришёл холодный расчёт. Каждый уникальный случай — риск. А риск сейчас нельзя себе позволить. За каждым движением пристально следили из Центра. Ему сейчас нужен не уникальный случай, а послушный субъект и защёлкнутый замком эстимейт.

— Нам нужно выровнять твой эмоциональный фон, — пробормотал он, уже не глядя на Арона. — Это не опасно и не больно. Я подготовлю пакет «Эколог», стандарт. Пройдешь калибровку, получишь чистую память и освободишь кресло. Для нас обоих наилучший исход. Мне правда жаль твоего попадания в такую ситуацию. Тут пишут, принимала лекарства… всё, молчу-молчу… (забормотал себе под нос) значит, кровь, нет носа… Ещё, прости… у тебя с ней романтические отношения были — нет? И очень хорошо.

Такие отношения не предполагают романтику. Вика с детства жила немного не от мира сего, и про лекарства — всё правда. Часто встречал в общем коридоре — овощ овощем, по подбородку слюна, безумный вид. Такую не полюбишь. И всё-таки много лет жила соседкой совсем рядом, через стенку, это как сестра…

— Всё-всё, — успокаивающе поднял руки Фромм. — Я уже закончил. Вот.

Над столом зарябили строчки.

— Я предлагаю такой вариант. Вика выздоровела и уехала в другой город. Учёба на, допустим, эколога. Однажды, может, и приедет назад. Подходит такой план? Вижу — отлично. Пойдём.

Доктор нажал несколько последних кнопок и текст исчез. Загудели тяжёлые моторы и одна из стен дверью откатила в сторону, открыв ещё два больших помещения, наполненных медицинской техникой. Посредине стоял большой операционный стол с пристяжными ремнями на поручнях.

Пациент полез на стол. Густаф задержал за руку.

— Для твоего случая достаточно кресла.

Сам усадил, пристегнул застёжки на запястьях и лодыжках, подшучивая над комплекцией и мышцами, а затем очень серьёзно посмотрел на него и сказал:

— Я делаю очень хорошую работу, но я не всесилен. Основную работу должен сделать ты сам. Ты должен максимально ярко вспомнить ситуацию и дальше подсознание сделает всё само. Я не могу влезть в твою голову и увидеть твоё представление. Основную часть работы сделаешь ты сам. Помни одно: «Вы можете всё изменить!»

Тот пожал плечами. В ближайшем окружении самостоятельно принудительной обработке внушениями подвергали себя немногие, однако кругом столько твердили про их эффективность — глупо не верить всему миру.

Заиграла негромкая музыка и сверху наехала маска с анестезией. Отплыла в сторону потолочная лампа и поехала куда-то далеко, а оставленный позади шум затихал в словах:

«Вы можете всё изменить». «Вы можете всё изменить». «Вы можете всё изменить…»

А потом отказал то ли мозг, то ли слух, и в следующий миг он уже сидел на собственной кровати, ошарашенно подскочив от резкого пробуждения.

Грохот выстрела ещё отголосками нависал в стенах, когда Арон влетел в комнату, чуть не выломав дверь. Бледное и перепуганное лицо встретило широко распахнутыми глазами с плещущимся в них испугом, вперемешку с восторгом.

— Представляешь, оно так бабахает…

— Тебя комендант убьёт, — довольный удачным исходом, расхохотался юноша.

— Не успеет, — хитро прищурилась в ответ. — У меня билет на сегодняшний автобус. Я уезжаю… буду экологом. Веришь?

Идея её до крайности развеселила, затормошила, называя смешными именами, а потом вспомнила о срочности сборов и вытолкала взашей. Парень оторопело дошёл до собственной комнаты, открыл дверь и за порогом нырнул в ватный дурман, в котором выплыл встревоженный хозяин кабинета.

— Привет! Ты в порядке?

Потряс головой.

— Вроде нормально.

— Ты нас жутко перепугал. Почему ты не сказал о боязни эстимейтов?

— Я их никогда не боялся, — пациент сыграл удивление настолько искренне, что Фромм едва не поверил.

— Да? Ну, возьмёшь потом диск домой, посмотришь на свою смелость. Всю технику нам чуть не перебил.

Густаф говорил суровым тоном, но искренняя озабоченность выдавала: суровость — маска. Он быстро набрасывал документ и штамповал печати.

— Держи. Клиника даёт гарантии ухода неприятных ощущений без возможности возвращения, поставь тут отпечаток, все, отдыхай, через две недели приходи для проверки.

Пациент тяжело встал с кресла, зацепив рукавом рукоятку подлокотника. Его качнуло. Неизвестно откуда возникший в комнате человек в камуфляжной одежде поддержал за руку. Пациент мутно поблагодарил и побрёл к выходу. От наркоза мутило, покачивало. Чувство понемногу отступало — через пару часов должно пройти.

У двери догнал вопрос. Непонимающе оглянулся и доктор повторил:

— Зачем ты приходил?

— Из-за Вики.

— А что с ней?

— Её нашли…

Закончить не сумел. Зияющая пустота над лягушачьим ртом прыгнула из глубины, и парня согнуло у порога, скорченного рвотным порывом.

С трудом успокоив дыхание и утирая губы рукавом, поднял голову.

Прямо перед ним, перекрывая выход, стоял человек в камуфляже.

Посетитель моргнул. Мозг, ещё не отошедший от наркоза, не воспринял угрозу всерьёз. В руках у незнакомца появилась нелепица — пухлая, ярко-розовая штуковина, похожая на детский водяной пистолет.

— Прекратить! Пациент испуган! — прозвучал за спиной камуфляжного резкий, надрывный выкрик хозяина кабинета. Он вскинул руку, требуя внимания. — Это естественная реакция на первичный триггер, не смейте!

Нацеленный ствол не шелохнулся.

«Игрушка?» — вяло подумал визитёр.

Щелчок.

Пёстрое пятнышко, смазанное в полёте, вылетело из дула. Почувствовал тупой, но сильный толчок под правую ключицу — словно ткнули пальцем.

Опустил взгляд. Из груди торчал дротик. Разноцветное оперение распушило ветром, и гаснущему почудилась нелепая картинка — будто в одежде хвостом наружу застрял крошечный попугай.

— Смешно… — шевельнул губами, звука не вышло.

Тело пробило молнией, но вместо огня пятном разлило холод, моментально выключив слух и зрение, лишив подвижности конечности. Ноги исчезли первыми, затем занемели руки. Розовый пистолет и «попугай» расплылись цветными пятнами. Реальность будто выключили кнопкой пульта, оставив отстраненное сознание, фиксирующее то ли остатки звуков, то ли движение губ камуфляжного.

— Нестандарт, за версту чую.

Мир сполз в ватную густоту без выхода, и нудно гудели голоса, уныло перетирающие одну и ту же скучную тему.

Глава 2 - Протокол 7-гамма

Густаф был ужасно недоволен происшедшим.

— Совершенная ерунда! — возмущенно и возбуждённо шумел он. — Ну даже если пациент маловнушаемый, их каждый пятый, каждого надо накачивать химией?

Камуфляжный стоял навытяжку, но не перед хозяином кабинета, а перед целой когортой солдат-киборгов, в шлемах с прикрепленным рулоном химзащиты.

Свёрнутые рулоны прозрачного пластика над визорами солдат бесили больше всего. Протокол «Полная изоляция». С момента, когда в лаборатории по небрежности стажёрки сгорело оборудование стоимостью в бюджет сектора, бывший глава лаборатории жил под микроскопом. Взвод в кабинете — не охрана, а контроль. Для Директората не имело значения даже то, что Густаф вообще был в другом крыле в момент взрыва. Назначенный руководитель всегда ответственен за любые аномалии — таков протокол. Отныне любой «нестандарт» автоматически переводил всё помещение в режим внешнего управления. Солдаты следили не за мальчишкой, а за его руками, готовые блокировать любую попытку авторской коррекции или сокрытия данных. При малейшем признаке физического сопротивления эти роботы не станут скручивать подозреваемых. Опустят гермошлемы и зальют помещение нейропаралитическим газом.

Для обычного кабинета первого уровня — чудовищный перебор. Так приходят брать не перепуганного мальчишку, а вооружённого террориста. Протокол: стерильность, абсолютная перестраховка и полное пренебрежение к состоянию «объекта». Если пациент получит токсический шок — плевать, главное, инструкция соблюдена. И начальник когорты сейчас тоже стоял навытяжку — редкий знак уважения от человека, не терпящего подчинения, — и внимательно слушал возмущённые речи, кивая в нужные моменты, и всем видом выражая безупречно вежливое, но совершенно формальное согласие, и все прекрасно понимали, сколь показная эта вежливость. В равнодушной отстранённости чётко читалась готовность разрешить проблему, отбросив любые этические соображения.

Сильнее всего душила не жалость к мальчишке, а унижение. Весь маскарад с бронированной пехотой устроен не ради тщедушного мальчишки. Нет, ему в очередной раз продемонстрировали намордник. Намордник лично для него, доктора Густафа Фромма.

Система не прощала ошибок, даже чужих. Особенно чужих. Скрипнул зубами, вспоминая тот день. Его даже не было в тот момент рядом! Бестолковая практикантка, навязанная сверху, упустила момент резонанса. Панически пялила зенки в экраны, пока мозговая активность Виктории Вайнер разгоняла Хронокорректор до критических перегрузок.

В отчёте написали: «Утрата контроля над объектом». Но правда была куда проще и общеизвестна: девчонка проморгала скачок напряжения, вырубились защитные контуры, и кристалл лопнул. Вайнер, использовав прикрытием хаос и дым, встала и ушла. А виноватым назначили архитектора протоколов и теперь стерегли его несмышлёнышем.

Посетитель раскинулся на полу в бессознательной неге. Отправить парня в стационар «Альтернативы» сейчас означало подписать заключение о собственной беспомощности. Тамошние методы хорошо известны. Полное отсутствие индивидуального подхода к личности. Грубая, топорная работа. Там не ищут ключи к психике — там берут кувалду гипноза и вбивают ей новые директивы поверх старых, намертво блокируя доступ к реальности.

Пациенты приходили оттуда странными. Функциональны и послушны, но воспоминания у них постоянно перемешивались с реальностью, отчего память походила на неправильно склеенную из осколков чашку. Максимально глубоко прошитые изменения нередко затмевали в их памяти реальные воспоминания, делая человека немного не от мира сего. Эффект наложения — так деликатно называли в отчётах полусумасшедшее состояние бывших пациентов.

Для преступников ещё приемлемо. Но Арону недавно стукнуло девятнадцать. Нейропластичность на пике. Ломать об колено стационарными методами — не только жестокость, но и профессиональная халтура. Бездарная трата усилий и материала.

Унижение пряталось не в присутствии бронированных идиотов. Унизителен сам контракт. После истории с Вайнер его не уволили — законсервировали. Лишили допуска к большим проектам, большой науке, превратили в рядового чиновника от психиатрии. Оставили лишь одно — право работать с «социальным балластом» по квоте. Наказание унижением — лучше бы в тюрьму отправили. Публичное заявление — профессор повышает статус до мусорщика. И цель визита этого мальчишки — не дать бывшему творцу забыть о глубине своего падения.

Густаф пребывал в полной уверенности: успех, чистый и элегантный, невзирая на сопротивление, станет билетом наверх, к возврату утраченных позиций. И по пути бывший ученик непременно уткнёт нос в неоспоримый факт, доказывающий — мастерство стоит дороже инструкций

— Вы имеете дело не с преступником, — повторял, указывая на распростёртого пациента. Отряд влетел ровно через тридцать секунд, тот ещё сползал по притолоке двери до пола. — Перед вами ребёнок, случайно увидевший соседскую девочку-самоубийцу.

Молодой человек кивнул, сумев выразить мимикой сочувственное недопонимание.

— Девочка смогла найти огнестрельное ружьё, — пояснил доктор, — и снесла себе полголовы.

Молодой человек выразил интерес бровями. Хозяин кабинета махнул рукой.

— Положите на стол, пожалуйста. Аккуратно!

Солдаты ловко перенесли тело на операционный стол.

— Вот предлагал же сюда с самого начала, — бормотал себе под нос, торопливо натягивая перчатки и обыскивая юношу на предмет незамеченных повреждений.

Дротик в тело угодил всего один, зато вошёл глубоко, под самую ключицу. Идеальное попадание, парализующее, но не смертельное. Врач, ворча о варварстве и солдафонах, аккуратно извлек иглу и с брезгливостью швырнул в лоток.

Камуфляжный принимал на личный счет, багровел, бычил шею, выпячивая подбородок, но помалкивал. Молодой человек сохранял равнодушие. Когда наконец раскрыл губы, тон не внушал ничего хорошего. Интонации холодно отчётливы, так говорят машины. Молодой человек во время разговора выражал очевидную скуку.

— Фромм, я отказываю вам в исполнении взятия сотрудника под стражу. Сотрудник охраны действовал согласно инструкции. Ваш подопечный выразил необычную реакцию, вам известно, насколько важно своевременное выявление нестандартных.

«Своевременное выявление». Собеседник сморщился, как от зубной боли. Фраза из собственной лекции, прочитанной пятнадцать лет назад. В первом ряду сидел скромный юноша и записывал каждое слово. Кто же мог увидеть в нём воспринимающего медицинскую этику инженерной инструкцией? Ученик не просто выучил урок учителя — выхолостил из него всё человеческое, оставив одну голую, эффективную функцию.

Бывший учитель резко дёрнул щекой, собрал губы для ответа, но заставил себя успокоить нервы, в молчании закончил устраивать Арона, отошёл в рабочее кресло и нарочито неторопливо сел поудобнее. Тем временем молодой человек несколькими безмолвными жестами отправил солдат в коридор, причем камуфляжный всё же вышел под конвоем троих вооружённых людей. Протокол сопровождения для выстрелившего в гражданского.

Во время работы молодой человек сохранял равнодушие. Только один раз выбился из механистичного режима — когда мельком взглянул на открытую дверь кабинета. Там, в приемной, на дорогом мраморе пола всё еще лежала пестрая куча рассыпанных журналов — след недавней неловкости Венявского. Молодой человек на долю секунды зажмурился, словно от физической боли, и его пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Хаос всегда начинается с мелочи! — произнёс он тихим, вибрирующим от напряжения голосом. — Забытая бумага, неверный жест. Привычка прощать самому себе мелкие ошибки — именно она порождает искры — из которых растут пожары, которые невозможно потушить. Порядок — это единственное, что отделяет нас от превращения мира в пепелище.

Отвёл взгляд от дверного проема и вновь стал непроницаемым.

На тело без сознания молодой человек даже не взглянул. Для него пациент был лишь входящим сигналом, вызвавшим ошибку в работе узла «Фромм». Профессиональный интерес лежал в плоскости протокола, оценивающего не страдания больного, а износ методик бывшего профессора.

— Ваш подопечный выразил необычную реакцию, — сверился с показаниями на планшете. — Согласно регламенту, при неэффективности первичного эстимейта в течение первых пяти минут, объект подлежит переводу в стационар. Вы затянули процедуру, настраивая образ вручную. Нарушение нормативов.

Молодой человек говорил без злобы, с сухим спокойствием аудитора, фиксирующего некомпетентность сотрудника. Уважая знания бывшего профессора, в полевых условиях всегда воспринимал его устаревшим мастером, готовым чинить квантовый компьютер дедовским молотком.

Охранник перед выводом был удостоен короткого одобрительного кивка. Камуфляжный, безымянный солдат — идеальный продукт системы. Не думает, не имеет сомнений — реагирует. И эффективно. Один выстрел — одна цель. Экономия ресурса и минимизация побочного ущерба. Начальник не только одобрил действия, но и выразил очевидное довольство. Камуфляжный, поняв безмолвную похвалу, с едва заметной гордостью распрямил спину, но лицо сохранил каменным.

Понятное дело — за каждого выявленного нестандарта сотрудникам охраны выдают крупную премию и внеочередной отпуск. Охранников сделали охотниками за головами, кому любой сбой — шанс сорвать джекпот. И сейчас остальным солдатам отправляли однозначный сигнал: «Действуйте так же, и будете вознаграждены».

— Я помню, — металлическим тоном начал бывший глава, когда кабинет опустел, — о своём разжаловании, и если вы о нём помните, то помните также и последствия. В частности, для оснащения данного помещения.

Белые рукава очертили забитую аппаратурой комнату.

— Тут перетряхнули и обновили каждый винтик, у меня сейчас один из самых совершенных и проверенных на планете инструментариев.

— Но вы по-прежнему предпочитаете кресло, — заметил молодой человек.

— Да потому… — вскричал Густаф, и тут же резко замолк.

Хотел крикнуть: «Вы же сами мне скормили этот „социальный балласт“ по квоте! Каждый день ко мне приходят те, у кого недостаточно высок рейтинг для попадания к нормальным специалистам! А мне приходится лечить их по стандартному протоколу, штамповать деталями на конвейере, вместо анализа уникальных нейронных связей!» Но промолчал. Леонид и так прекрасно знал механизм наказания. Понижение — не просто смена кабинета. Унижение в принуждении к обслуживанию дна социальной пирамиды. Унизительная публичная порка, растянутая на годы.

Нет смысла кричать про операционный стол для скота и бездушный метод обработки объектов по алгоритму. Про кресло для человека. Про лицо, дрожащие руки, страх в зрачках. Про то, что в кресле можно поговорить, успокоить, поймать ту мимолетную реакцию, не фиксируемую ни одним датчиком.

— Кресло позволяет… — продолжил уже спокойнее, — работать с пациентом, а не с набором биометрических данных. Ваша новомодная аппаратура видит синапсы, но не видит душу. Фиксирует сбой, не понимая причины. Вы превратили терапию в техническое обслуживание. Выявляете «бракованные детали» и отправляете их в утиль. А я все ещё хочу их чинить. И мне нужно видеть человека, а не голограмму нервной системы. То есть — кресло. Всегда.

Молодой человек приподнял уголок рта. Доктор продолжил спокойно и веско.

— Данный молодой человек не преступник, ни в действиях, ни в мыслях. К нему неприменимы методы интегрированной терапии, пациент — субъект системы, подчинённый элемент.

— И сейчас? — молодой человек не вкладывал скепсис, но каким-то образом его краткие замечания разрушали и лишали убедительности самые тщательно подобранные аргументы.

— Да, и сейчас! — воскликнул хозяин кабинета. — Я готов бить любой заклад — сбой случаен. Каждый пятый эстимейт проходит неудачно, я всегда предлагал их делать циклами. Вот хотите, давайте прямо сейчас сделаем ещё один эстимейт. Прямо пока пациент в отключке. И готов спорить — парень придёт в себя уже с новой памятью.

— Нет, — молодой человек даже не раздумывал. — Есть инструкция, следуйте ей. Вспомните вашу недавнюю протеже.

Собеседник дёрнул плечами, как получив удар хлыстом. Та выписка до сих пор стояла перед внутренним взором: «Виктория Вайнер. Диагноз: гипертрофированная эмоциональная привязанность». Рутинный случай, скука. Он тогда даже не проводил первичный аудит, сбросив «эмпатку» на стажерку. Подмахнул отчёт, не читая. Пришло время Хронокорректора, значит — пришло. Подписал разрешение на высшую меру коррекции в перерыве между лекциями, а через час здание задрожало от удара. Миллиарды кредитов сгорели вместе с центральным кристаллом и памятью пациентки, а сама Вайнер исчезла из задымленного зала.

— Не моя протеже, а ваша совершила ошибку в расчётах, — агрессивно кинул в ответ. — Я не могу отвечать за криворукость вами приведённой девчонки.

— Вы отвечаете за результат, — отрезал Леонид. — Вы потеряли уникальное оборудование и позволили потенциальной террористке уйти. Этого больше не повторится. В будущем стационар всегда будет под моим личным контролем, и там больше не будет места вашим доверительным беседам.

Тон изменил высоту, в нём зазвучала непреклонность.

— Ваша эмпатия к Вайнер создала условия для побега, — в непреклонном тоне звучал приговор, не подлежащий обжалованию. — Вы видели в ней заблудшую душу, а мы — неконтролируемую переменную. Когда ваши мягкие методы провалили процедуру, меня не послушали. Вас тогда не отстранили, только забрали пациентку для принудительной процедуры в стационаре. Но именно вы сделали разум достаточно подготовленным для момента подключения к Хронокорректору. И вызвала каскадный сбой в сложнейшем приборе, а потом сбежала. Инструкция защищает всех нас от таких. И от ошибок, вроде вашей. Вы же помните?

Слова не просто укололи сарказмом, в подтексте был укус ядовитой кобры. Густаф прекрасно всё помнил. Вайнер — не террористку из новостей, а испуганную женщину, плачущую в кресле от привидевшегося в неудавшемся эстимейте кошмара. Как он пробовал найти обходной путь через ее страхи, веря в безусловную возможность исправления с помощью аппаратуры. А потом пациентку забрали. И было понятно — зачем. Для проведения с ней в стационаре «Альтернативы» обычной процедуры для «нестандартов». Не разбирать проблему и лечить, а разобрать разум на части, выжечь всё, делающее человека отдельной личностью, и отправить обратно в мир с расколотой вдребезги психикой. И так бы и произошло, если бы не нелепая случайность с Хронокорректором. А теперь хотели проделать то же самое с мальчишкой.

— Дурачьё, — пробормотал еле слышно. — Чутьё у них должностное.

Стационар доктор воспринимал промышленным прессом: загрузил объект, нажал кнопку, получил стандартную деталь. И искренне презирал такой подход. Его методы всегда шли от «ручной сборки» — тонкой подстройки под каждый изгиб чужого сознания. Однако прекрасно понимал: если сейчас парня заберут, перед ним замаячит официальный конец карьеры. Когда автоматизированная мясорубка прошьёт нестандарта за час, высокое искусство навсегда проиграет грубому конвейеру. Перед ним сейчас стоит задача вылечить больного, попутно доказав неэффективность методов бездушного протокола.

Опутав Арона проводами, как паук — муху в паутине, напялил ему на голову большой шлем. Пространство вокруг замерцало, проекционные экраны зажигали изображения.

Ввёл простую команду, отправляя в мозг умиротворяющий образ — Виктория, живая и невредимая, машет на прощание из окна автобуса. Стандартный протокол «позитивного замещения». Но на экранах произошло непредвиденное.

Образ не распался ошибками — сгнил мгновенно целиком. Улыбку на лице девушки исказил хищный оскал. Светлый день за окном автобуса протёк багровым закатом. Аппаратура взвыла. Разум подопытного мало того, что отторг образ, но ещё и контратакой извратил саму суть образа и отправил ядовитую копию обратно. Аварийный протокол отработал и с механическим щелчком разорвал соединение.

Врач прошипел ругательство сквозь зубы. Типовой подход не сработал. Попробуем с другой стороны. Не создавать новое, а отредактировать старое. Погружение сознания обратно в эпицентр травмы, с попыткой силой переписать само событие, вместо откровенной лжи будет установлена деликатную коррекцию фактов. Симуляция: коридор, дверь, Вика с ружьем. Сухой стук курка — осечка!

— Всё хорошо, — убеждал шёпот в наушниках. — Выстрела не получилось.

Но сознание отказалось принимать позитивную установку. Образ плачущей от облегчения девушки пошёл рябью.

— Нет! — беззвучный крик ударил по датчикам. — Вика мертва!

В визоре Густафа сцена осечки вспыхнула и сгорела. Сквозь цифровую пелену прорвало настоящую, не ложную память — грохот выстрела, дым, кровь. Разум пациента не дозволял себя обмануть. Не принимал спасительную ложь, зацепил кошмарную правду мёртвой хваткой и разрывал программный код в клочья.

Доктор не отступал. Пальцы летали над консолью, он запускал сценарий за сценарием. Проигрыша нельзя себе позволить.

Новая итерация с полным сбросом, перенастройка параметров, и запуск.

Не стреляет — выбрасывает ружьё в окно.

Сбой. Пациент помнит звук выстрела.

Следующая попытка. Ружье даёт осечку, девушка плачет.

Отказ. Слишком реален запах пороха — пациент его помнит досконально.

Врач гнал симуляцию галопом, менял декорации, заставляя самоубийцу убегать, падать в обморок, превращал её в другого человека. Дюжина попыток обмануть упрямое подсознание, но разум пациента упорно отказывал в приёме элементарного решения. Каждую новую ложь крушило в щепки, генерируя парадоксы, пока симуляция не начала трещать по швам.

Шквал образов смешал тошнотворный, мигающий вихрь. Слои реальности наложили себя друг на друга, противореча сами себе, пока не истончили основную картину окончательно. Сквозь прорехи в цифровом бреду потянуло могильным холодом, и пестрая ширма лжи рухнула, обнажая черную дыру той самой комнаты.

Не хотел идти туда, чувствовал — лучше не видеть, но ложная память уже треснула, и кадрами документального кино проскользнуло всё ранее виденное, окончательно оглушив ужасом происходящего, а затем Арон, сам не зная — как, рванул себя из застывшего царства смерти, да так сильно, что реальность исказило бесповоротно.

Мгновенно исчез резкий запах, приобрели гротескные оттенки формы мира, затем погасла и сама основа симуляции, а до него донесся размеренный выговор.

Слова произносил молодой человек, диктующий в наручный коммуникатор: «Объект подтвердил статус нестандартного типа „Гамма“. Реакция на вторичную принудительную коррекцию — отторжение с последующим каскадным распадом симуляционного образа. Протокол 7-гамма активирован».

Фромм изучал датчики, не в силах признать поражение. В глубине души всплыла безумная надежда: а если это не неудачный случай? Если перед ним такой же чёрный лебедь, вроде Вайнер? Нет, такое совпадение слишком невероятно. Он очень хотел бы верить в столкновение не с собственной профнепригодностью, а с силой, перед которой бессильна любая наука. Такое столкновение оправдало бы всё: и сгоревший Хронокорректор, и сегодняшний провал, но логика била наотмашь: две такие аномалии подряд в одном кабинете — статистический бред. Всё, увы, гораздо проще — старик теряет хватку. Древние методы перестают срабатывать.

Леонид молчал. Его торжество был громче слов. Провал доктора — триумф системы. «Я же предупреждал».

— Моя должность предполагает доверие не чутью, а инструкции. И происшедшее подтверждает правильность наших опасений. Пожалуйста, подготовьте больного к перевозке в стационар. Приходящего, кстати, в себя, несмотря на все ваши опасения.

— Значит, доза попала не полностью.

Неудача раздражила ещё больше. Очень несвоевременная, совсем неподходящая ситуация. Использовал лучшее из арсенала, и без толку. Исключительно из упрямства, с целью лишний раз досадить солдафону, самолично отвязал Арона, и усадил в кресло-каталку, сложенную в аккуратно спрятанном стенном шкафу.

— Мне известна инструкция, — запальчиво выговаривал тем временем молодому человеку. — Вам, несомненно, известно, после ситуации с Викторией Вайнер меня… — замолк на миг, рывком пересаживая тяжёлое тело в кресло — шея покраснела от натуги, речь зазвучала отрывисто, — …перевели в гражданские, но раньше мой допуск стоял намного выше вашего!

Молодой человек не выразил ничего в лице.

— Первый эстимейт действует на восемьсот человек из тысячи, второй — на 184 из двухсот не принявших первый, третий — на пятнадцать из шестнадцати последних. И лишь одного отправляют в стационар, — выделил слово язвительным тоном, -вам на потеху.

Молодой человек молча взглянул на операционный стол и ничего не сказал, но врач опять дёрнул головой, как ужаленный.

— Да, я использовал оборудование, но я не готовил глубокого эстимейта. Одна фраза, понимаете, на один образ. Если вы подвергаете сомнению мою компетенцию… — он раздул щеки и побагровел.

На метаморфозы собеседника молодой человек вообще внимания не обратил и кивнул собственным мыслям. Потом, слегка наклонив голову, негромко скомандовал в коммуникатор на запястье:

— Отбой! Проверка через двадцать четыре часа. Фромм, вы утверждаете — программный сбой, а не дефект объекта — докажите. Но работу вести в изолированном блоке. Офицер-куратор присутствует при каждом контакте. Любое отклонение от протокола — и сеанс прервать, а объект отправить в стационар незамедлительно.

Сдержанно кивнул и исчез за дверью.

Хозяин кабинета по-прежнему стоял у кресла-каталки. Леонид дал двадцать четыре часа — ровно столько дают по уставу на оформление документов для перевода в стационар. Для него — обратный отсчёт до окончательного позора. Если там, в автоматизированной мясорубке стационара, пациента смогут прошить обычными методами за час, можно начать крупными буквами печатать по всех газетах об официально профнепригодности великого Густафа Фромма. Система не должна победить! Но пациент лежит без сознания, и время, отпущенное аудитором, стремительно таяло.

Глава 3 - Камера без ручки

Когда дверь щёлкнула замком, доктор на мгновенье немощным стариком сгорбил спину, словно из него выпустили воздух. Затем с такой силой ударил кулаком по подлокотнику каталки, и дорогая обивка жалобно скрипнула.

— Проклятый протокол… — прошипел сквозь зубы, глядя с такой злостью, что пациенту стало не по себе. — Нас не оставят в покое. Ни тебя, ни меня.

Снова расправил плечи, возвращая вид уверенного в себе профессионала. Покатил кресло к выходу.

— Поехали. Времени мало.

Повёз кресло-каталку по коридору. У Арона сильно болела голова и место укола под правой ключицей. Фромм путано объяснял происходящее, но голову мутило и слова не укладывали стройную картину.

— Почему же ты не сказал про не действующие на тебя эстимейты? Тебе уже много лет, ты не мог их не ставить, наверняка, ставили и не проверяли, вот же олухи, а из-за этого военные будут за тобой бегать, проверять, нестандарты у них, понимаешь, опасность вызывают. Ничего, я лично подготовлю очень хороший, качественный материал. Ты не знаешь, но я руководил институтом без малого двадцать лет. Наработал огромное количество данных, лично курировал операции, вёл проекты нового развития и работал в сверхсовершенной операционной. А из-за одной дуры, случайной пациентки, даже не моей, а моей практикантки, перетряхнули всё здание, обновили все инструменты и дали мне запас прочности ещё на двадцать лет вперед. Да если бы Вайнер не возникла, её бы стоило выдумать. Обещаю, я не отдам тебя им.

Из всего услышанного юноша понял только про его отдачу куда-то и протестующе замычал. Врач понял по-своему.

— Тише, тише. Не сейчас. Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. Я все устрою. Вовсе не стационар, всего лишь временная изоляция, пока я не улажу все с начальством. Обещаю лучшую палату. Там есть медиацентр, можно посмотреть кино, поиграть в игрушки, если захочешь. Отдохнёшь немного, восстановишь силы. У нас есть двадцать четыре часа, помнишь? Я придумаю выход. Лично обо всём подумаю, — успокаивающе похлопывал он по плечу.

Доктор сам открыл дверь.

— Вот, отдохни пока, — сказал, помогая пациенту перелезть на кровать. — Скоро боль пройдёт.

И вдруг навалил сверху на лицо уродливую маску. Засверкали алмазными блёстками все поверхности и взорвали мир в одну бесконечную искру.

Парень пришёл в себя на жёсткой кровати в комнате, где словно ампутировали само понятие комфорта.

Воздух перерабатывали сотни раз — совершенно мёртвый, лишённый запахов, с едва уловимым привкусом фильтрации. Освещение не имело источника: свет исходил прямо из настенных панелей. Отсутствие теней стирало границы пространства. Провёл ладонью по стене. Странный материал — не пластик, не металл, не бетон. Покрытие гладкое и тёплое, податливое под пальцами, слегка похоже на искусственную кожу.

Место спроектировал не архитектор, психолог-садист. Без углов, за которые можно зацепиться, со звукопоглощающими панелями, поедающими всё, кроме стука собственного сердца. Идеальная акустическая ловушка. Если закричать, стены проглотят звук. К горлу подкатила паника клаустрофоба: не просто заперт — замурован в белую вату.

Несмотря на обещание, комната была очень скучной. Из неё будто выкачали все краски, оставив стерильную белизну. Не походила на больничную и тем более — на тюремную, но от белых стен веяло холодом мраморной плиты в морге. Не комната, а склеп.

И совершенно нечего делать. Ни ходить — три шага в одну сторону, четыре в другую, ни сидеть — кресло жёсткое и неудобное. Не почитать, не поиграть — ни одного устройства с экраном. Только тупо лежать на кровати и изучать пустые стены.

При ближайшем рассмотрении стены оказались даже не белыми, а серовато-белёсыми, постельное белье — тускло жёлтым, и даже небо за окном не пронзительно синело, как можно ожидать от зенитного солнца в безоблачной выси, а неярко светило аквамарином, с переходом в светлый, исчезающий в белизне оттенок.

Потолок ещё неинтереснее.

Из развлечений доступна пустота и собственные мысли. А их было немного и в них царил полнейший разброд.

Про нестандарта открытие не великое. Ярлык преследовал с самого детства. Вместе с довольно большим количеством проблем в начальной школе — запоминаемое остальными за несколько секунд после внушения, ему приходилось зубрить часами, да ещё и по секрету от других.

Картинка из прошлого встала ярко, как вчера произошедшая. Третий класс. Урок истории Древних Конгломератов. Учительница, миссис Эйбл, с дежурной улыбкой объявила: «Дети, сегодня мы загрузим модуль F-17. Основные даты и события».

Машинально тронул висок — там, под кожей, с самого рождения был стандартный нейропорт. Его ставили в роддоме, еще до выписки, — обязательная процедура для всех граждан. Через него потом и эстимейты загружали, и медданные снимали, и даже оплату проводили в магазинах. Удобен. Практически незаметный. Всегда при себе.

На висках у одноклассников замигали синим крошечные индикаторы загрузки. Несколько секунд молчания, дрожь ресниц над закатанными глазами, и Дженни отвечает про налоговую реформу Киото-2, Майк цитирует отрывки из речи основателя «Эгиды».

А Арон по-прежнему сидит, и тупо изучает текст в учебнике. Для него эстимейт всегда был лишь тихим жужжанием в ушах. Страшно неудобным. Похожим на попытку вставить квадратную деталь в круглое отверстие.

Порт работал — при подаче данных загорался индикатор, сигнал проходил нормально. Но дальше происходило странное. Информация не задерживалась. Мозг был будто покрыт тефлоном, и с его поверхности соскальзывали любые данные. Врачи разводили руками: любой сигнал прекрасно передаётся, но безрезультатно. «Идиосинкразия», — сказали маме. Редкая, практически уникальная особенность. Не повезло.

Чувствовал давление, зуд под черепной коробкой, вкус ржавчины на языке — и всё. Пока дети с блаженными улыбками впитывали знания, как сухой песок — воду, Арон бессмысленно сидел сиднем, не зная, чем заняться. Информационный поток доходил до его сознания, бился бабочкой в стекло, и белым шумом стекал по барьеру невидимой стены.

Заметил — сосед Майка расширил зрачки, принимая пакет данных, и испытал острую, жгучую зависть. Майк не поумнел. Но зато Майк теперь — часть общего потока, единое целое с классом, с миром, с Системой. А его сосед — с неисправленной ошибкой. Без новых дат и событий в памяти.

Миссис Эйбл с натянутой улыбкой продефилировала к парте Арона. Проблемы с синхронизацией, ребята, какую ошибку выдаёт? Бесит подтекст лёгкого подтрунивания в сдержанном сочувствующем тоне. Конечно, она не хочет плохого, но он слишком издерган сарказмом и пренебрежением к нестандартам, не способным к обычной адаптации. Как много раз он слышал такую интонацию. Даже сегодня, в тоне Густафа.

Тогда миссис Эйбл оставила после уроков, для зубрёжки. Он долго сидел один в пустом классе, запоминая впитанное другими за секунды. Видел играющих детей за окном. Сотни весёлых маленьких фигурок, полных радости и смеха, нормальных. А один из них — бракованный. Не такой, как надо. «Маловнушаемый», — написано в характеристике. «Требует к себе индивидуального подхода». Вежливый способ назвать неудачником, не подходящим обществу.

С тех пор он и научил себя скрытности. Притворству. Зубрить по ночам и не отставать днём. Даже в клинику пришёл не из глупого любопытства, а из последней надежды на хвалёную технологию, способную починить поломку. А вышло как обычно — постановкой на себе очередного клейма.

Сел на кровати, охватив голову руками. Головная боль, смешанная с остатками наркоза, отступила, оставив после себя звенящую пустоту. Опять он оказался в изоляции. Комната — как вакуум, ничего нет для изучения — ни трещинки на стене, ни царапины на полу. Идеальная, стерильная пустота, предназначенная вместо отдыха — для сенсорной депривации. Для слома способности к ощущениям.

Ирония организации процесса ремонта — сломанный самостоятельно приходит в надежде на починку. А всей починки — стирание острых углов. Удаление нестандартных мыслей. Попытка сделать человека таким же гладким, пустым и серым, как окружающие стены. Не пациент, экспонат. Недостаёт только таблички с надписью «Аномалия тип 1 — не способен воспринять параметры форматирования». Скоро придёт лаборант и решит для мышки её дальнейшую судьбу.

Дверь в стене бесшумно отворила проём. Пациент вздрогнул. В комнату вошла девушка. Строгий серый комбинезон сотрудника службы безопасности, нисколько не маскирующий точёную фигуру. Красивая — резкой, хищной красотой, перехватывающей дыхание. Не пластиковая модель из рекламы эстимейтов. Настоящая, живая, опасная красота. И огненный локон, вылезший из-под туго затянутого пучка, мгновенно засиял ярче солнечного света. Единственным ярким предметом в комнате.

Вошла, дверь за её спиной с лёгким шипением притянуло доводчиками.

Походка быстрая и лёгкая. В руке — тонкий планшет. Невольно не сводил с неё глаз. Красотка, подойдя ближе, поймала неприкрытый восторг. На губах не дрогнул ни один мускул, но вспышкой промелькнула короткая оценивающая искорка. Заметила его интерес.

— Венявский. Индекс 934, — ровный тон вырвал из ступора. — Я ваш куратор на время нахождения в изоляционном блоке. Меня зовут Кейт.

— Куратор? Звучит приятнее, чем тюремщик, — попытался съязвить, чтобы скрыть замешательство.

Уж больно безупречно сидел на ней форменный комбинезон. Плечи напряжены. Прядь волос упала на шею.

— Слишком высокая квалификация для тюремщика, — неожиданно собранно отметил он, как для себя самого. — Модифицированный интерфейс на запястье. Характерная мозоль на пальце от спускового крючка. Походка штурмовика, а не охранника. Вы из элиты. И вас прислали сторожить подростка в пустой комнате? Серьезно? Вы, наверное, очень сильно напортачили.

На секунду задержала бег пальцев по экрану планшета. Пациент не скулил. Анализировал её.

— Наблюдательный, — сказала совсем не сердито, дёрнула уголком рта в едва заметной усмешке. — И наглый.

Сделала ещё один шаг в комнату. Свет от потолочной панели упал на планшет. Успел заметить на экране столбцы данных и квадратик собственной фотографии в верхнем углу. Пульс, уровень кортизола, волновая активность мозга — всё внутреннее состояние сводкой погоды выведено на экран. Ей известно — его сердце сейчас стучит чаще, чем положено, а сарказм — защитная реакция.

В последний раз сверилась с планшетом. Уголок губ дрогнул в едва заметной, снисходительной усмешке.

— Пульс сто тридцать восемь, — констатировала сухим и довольно обидным тоном. — Для страха высоковато. Для гнева — тоже. — Сделала паузу, позволяя тишине стать неловкой. — Дышите ровнее. Я пришла для оценки вашего разума, а не гормонального фона.

Юноша вспыхнул. Когда тебя читают открытой книгой, такое бесит и завораживает одновременно.

— Моя задача — первичная оценка вашего психологического состояния, — продолжила она, не обращая внимания на злость обследуемого. Считывала информацию: напряженная поза, расширенные зрачки, сжатые кулаки. — Я должна задать несколько вопросов.

— Валяйте, — развалился на неудобной кровати в безуспешной попытке расслабленной позы. Наивная демонстрация с целью показать — ему плевать на оценку и протоколы. Перед ней вовсе не очередной испуганный хлюпик.

И вновь поймал эту мимолетную искорку. Его изучали редким, но ядовитым образцом в пробирке. С любопытством, но всё же на всякий случай — через защитное стекло. С удивлением. Почти с одобрением. Маленький бунт оценён по достоинству.

— В деле указано: Виктория Сальникова. Ваше отношение к ней?

— Я не завожу отношений с больными.

Конечно, прекрасно понял — спрашивали вовсе не о личных отношениях, но хотел разрушить равнодушие этого разговора. Кейт на мгновение оторвалась от планшета. Сосредоточилась.

— Больная? Поясните.

— Ну… — немного помычал, подбирая ответ. — Не в себе, с самого детства. Говорила с кем-то невидимым. Обычная сумасшедшая.

Мимика выразила едва заметное разочарование. Уткнула нос в планшет.

— Ясно. Последнее. Когнитивная задача.

Протянула планшет. На экране возникло лицо женщины. Обычное лицо, слегка уставшее выражение. Смотрит прямо в объектив камеры. Легкая улыбка слегка раздвинула губы.

— Запомните эмоцию, — буднично отдала инструкцию куратор. — В течение трёх секунд.

Сосредоточил внимание. И рухнул в свою привычную бездну — замелькали перед глазами сотни вариантов увиденного.

Женщина на экране. Улыбка человека, не спавшего как следует трое суток из-за высокой температуры у ребёнка. В уголках век — усталость. Тёмная эмоция, давняя потеря. А может, опять себе всё надумал. Но видел, причём сразу и одновременно.

Экран мигнул и сменил кадр. Новое изображение — головы в сетке.

— Найдите ту же эмоцию.

Пациент нахмурил брови. Все были разными. И все — одинаковыми. У каждой из женщин — разные потери и боль. Выбрать не мог — слишком много факторов для анализа.

— Я… — начал объяснять, но его опередили.

Даже не взглянув на экран, нажала на боковую кнопку, выключая планшет. На долю секунды вспышкой промелькнула непонятная эмоция — посмотрела на него, как на призрака, будто увидела кого-то другого, давно утраченного. Резко тряхнула головой, и снова замкнулась непроницаемой маской.

— Так себе реакция, — подытожила с лёгким сожалением. — Благодарю за сотрудничество.

Шагнула вперёд, забрать планшет, он инстинктивно потянул на себя.

Среагировала молниеносно. Не вырвала. Изящная ладонь накрыла запястье.

Парень замер. Прохладные и твёрдые пальцы легли на кожу мягко, но их прикосновение обожгло, как шокер. Почувствовал себя кроликом, которого прижала лапой пантера — лениво, без усилия, лишь обозначая, кто здесь хищник. Ладонь не давила, но было понятно — если её обладательница захочет, то сломает ему запястье одним коротким движением.

Юноша с неожиданной растерянностью в голосе сказал:

— Вы не всегда были такой, да?

Рука слегка дрогнула.

— Не поняла.

— Там, на фото, — кивнул на погасший экран. — Женщина. Я видел не усталость. У неё дома больной ребёнок, а муж ушёл, и её злят обои в комнате — ведь их вместе выбирали. Обои синие, в цветочек.

Выпалил прямо в красивое лицо.

— Вы другая. Но собрали себя в кулак очень сильно, внутри уже ничего не видно. Настоящая броня. А брони не бывает с рождения. Её надевают. Значит, было, от чего защищаться.

Девушка не спешила убирать руку. Держала сверху, глядя прямо на него, и в горле предательски пересохло от пугающей близости.

Ждала, сейчас парень моргнёт. Отвернётся. Или, наоборот, включит дурацкую браваду, будет шутить, показывать отсутствие боязни. Все так делали. Все, кого задерживала, допрашивала, мимо кого проходила по коридорам.

Мальчишка не сделал ничего.

Просто ответил глазами. Спокойно. Без вызова, без страха. Так делают не жертвы. Так ведут себя равные. Или те, кому уже нечего терять, что делает их самыми опасными.

И впервые за долгие годы Кейт почувствовала не превосходство хищника над добычей. Почувствовала… тепло. Глупое и неуместное, совершенно не служебное тепло, разлитое где-то в груди.

— Не стоит, — совет прозвучал неожиданно мягко.

С лёгкостью забрала планшет, и ладонь медленно соскользнула с его руки, оставив на коже фантомный горящий след.

Отошла к двери. Арон все ещё ощущал фантомное давление на запястье и оно заставило его бросить в прямую спину отчаянный вызов сарказма:

— И всё? А где же «Мы подружимся»?

Девушка чуть задержала шаг у самой двери. Слегка повернув голову, обронила через плечо:

— Мы и не ссорились, пациент 934.

Доводчики закрыли дверь, не оставив в стене и щели. Юноша некоторое время ещё сидел на кровати, растирая запястье.

Снова и снова вертел в голове минуты их общения. Унизительно проваленный тест, стальная хватка пальцев, показавшая место без единого лишнего слова. Констатация своего безусловного превосходства даже без намёка на возможное сопротивление.

И фразочка напоследок. «Мы и не ссорились». Без сарказма. Чистая и холодная, даже ледяная правда. Ссоры бывают между равными. А в этом случае равенства нет. Обычный «пациент 934». Объект. Нужно оценить, классифицировать и при необходимости — запереть.

И как быть дальше? Кричать? Бить головой в стену? А смысл? Если окружают не люди, коих можно переубедить или разозлить, а безразличная, идеально отлаженная функция. Перед подобной стеной любое действие бессмысленно.

Вспомнил стройную фигуру. Безупречна, как робот. Лицо модели, тело спортсменки. Хотя вроде его восторг ей польстил. Но, может, и показалось.

— Не ссорились… — проворчал он, вытягивая ноги на кровати и вспоминая вспышку волос из-под косынки.

Потёр запястье, где все ещё чувствовал прохладное прикосновение пальцев. Первое и единственное настоящее, яркое пятно в стерильном аду. Опасное, недосягаемое — и оттого безумно притягательное. Поймал себя на мысли — не против увидеть её опять. Даже если придёт с новой порцией насмешек.

Все равно делать нечего. Скучная комната.

Глава 4 - План Фромма

Стена уже привычно расколола отверстие, явив в проёме сутулый силуэт. Дверь, закрашенная в тон стены, не имела с внутренней стороны ручки и открытие всегда было неожиданным. Доктор возник с очень озабоченным видом.

— Благодарю за сопровождение, — раздражённо бросил солнечному локону, и тёмная дыра двери поглотила стройный силуэт. — Арон, у нас проблема.

— Да?

Невинное выражение заставило дежурные слова застрять в горле. Произносил типовую речь, но будто не собственный язык отговаривал проклятые слова.

— Твоё сознание не принимает перепрограммирование. Эстимейты не могут убедить тебя в отсутствии факта самоубийства твоей соседки. Я вынужден отдать приказ о твоём переводе в стационарное отделение, а это отделение… вне моей юрисдикции.

Юноша непонимающе поднял одну бровь.

Недавние события помнил мутно, саднил синяк под ключицей, напоминая о неприятном наркозе, но того, кто общался с Густафом, помнил хорошо. Особенно глаза. Светло-голубые, почти прозрачные, и очень невыразительные. Не как у глупцов или у пьяных, а будто специально тренированные для отсутствия выражения. Возможно, так и есть.

И на нём была форменная одежда «Альтернативы».

— Вы хотите сдать меня в психушку из-за неработоспособности вашей новомодной аппаратуры?

— Таков протокол работы.

— Но это же бред…

Вслух прозвучали слова, всё утро эхом отдающие в голове у Фромма. Бред. Абсолютный, дистиллированный бред. Сжимал в руке типовой документ, не в силах с ним расстаться. В углу чернела короткая надпись в рамке — кодировка приказа: «Протокол 7-гамма». У него свело желудок. Собственноручно написанное название. Двадцать лет назад, будучи ещё молодым, амбициозным теоретиком, написал диссертацию, лёгшую в основу данного протокола. Для него — лишь элегантная теория, интеллектуальное упражнение — модель для работы с гипотетическими случаями когнитивных аномалий. И доктор никогда не думал, никогда не мог себе представить именно ту работу клеймом на приказе, отправляющем невинного, перепуганного мальчишку в мясорубку, доведённую бывшим учеником до идеального, бездушного автоматизма.

Протокол безупречен в безжалостно выстроенной логике. Иерархия выстроенного контроля незыблема.

Первый уровень, клиника, — терапия. Легкие эстимейты пластырями закрывали раны в психике у четырёх из пяти. Быстро, дёшево, эффективно.

Второй уровень, стационар, — переформатирование. Для не желающих или не способных к приёму простых решений. Инвазивные, глубокие сессии, не лечившие, а ломающие личность, превращая её в социально безопасную оболочку.

И третий уровень. Экспериментальный. Величайшее достижение и самый страшный секрет — Хронокорректор. Не обычная машина, настоящий коннектор к душе, вовсе не предназначенный для обычного изменения памяти. Цель применения прибора куда тоньше — погрузить в субъективное прошлое человека обновлённую реальность. Найти корневую травму и отредактировать само воспоминание. Исправить саму личность в исходной точке. Процедура, применяемая к самым несгибаемым нестандартам.

Виктория Вайнер прошла все три круга.

Попытка работать с ней на первом уровне вышла совершенно провальной. Леонид настоял на втором уровне, но и стационар не дал быстрого и стабильного результата. Оснований отправлять её на Хронокорректор не было, но, задёрганный и невнимательный из-за сваленной на него кучи мелочей, подписал документы, не обратив внимания на анамнез.

Вайнер подключили к аппарату. И произошёл сбой.

Густаф замолчал. Послышался странный звук — скрежет зубов. Он не просто злился, оскалился в болезненной гримасе, словно заново переживал момент своего величайшего триумфа и одновременно величайшего краха.

— Ты же слышал о Виктории Вайнер?

— Террористка? — неуверенно сказал Арон.

— Террористка… — собеседник фыркнул.

Подошёл почти вплотную, вглядываясь в лицо с тем же жадным вниманием, с каким смотрят на экран осциллографа. Нужно не сочувствие мальчика. Нужен страх. Только страхом возможно заставить этот невероятный разум открыться для воздействия. Но нужно действовать тонко — подобрать такие слова, чтобы они ввели в испуг, но не в панику.

— Вайнер была интенсивом, — врач по-прежнему смотрел с напряжённым вниманием. — Но не таким, как ты. Память у неё была обычной, а вот эмпатия — запредельной. Проходила терапию от «избыточной чувствительности» — не могла нормально жить из-за постоянного переживания чужих ощущений. И Хронокорректор должен был окунуть её в первое переживание и переписать его набело. А её мозг просто отказался отдавать свою боль машине, защищался так яростно, что вызвал каскад.

Вообще-то Густаф не отслеживал работу в стационаре — вообще терпеть не мог его контролировать, и поэтому Виктории практически не давали воздействий. Несколько недель лёгкой депривации, наведённые сны и пара внушений — вот и всё. Ни нейролептиков, ни эст-терапий. И даже не прошла ни одной из сессий по методу Людовико, когда пристёгивают к креслу, фиксируют веки и час за часом вгоняют чужие воспоминания, пока своё не рассыплется. Пациентка попала к Хронокорректору с практически неизменённым сознанием, из-за чего так и бесился сейчас Леонид, будучи уверенным — именно это позволило разрушить оборудование. И можно не сомневаться, каждый, кто теперь попадёт в стационар, пройдёт полный детокс личности, прежде чем получит хотя бы минимальный шанс на облегчение участи.

— Видел бы ты эти графики, — на лице доктора проступила неприкрытая, почти фанатичная гордость. — Пятнадцать лет я гонялся за теоретическим пиком мощности. Мне все говорили: «Это невозможно, человек не даст такого выброса». А эта дурёха — взяла и дала.

— И что случилось? — заинтересованно спросил юноша.

— Этот пик мощности создал выплеск чудовищной, немыслимой энергии, — продолжил Фромм, понизив голос. — Машина, созданная для фокусировки импульса внутрь, на память, внезапно инвертировала функцию. Превратилась в передатчик и выплеснула всю мощь накопленного резонанса наружу.

Немного замялся.

— К сожалению, импульс привёл к не очень хорошим последствиям. И произошла катастрофа, о которой ты наверняка много слышал. Досконально последовательность событий пока так и не восстановили, но факт остается фактом: импульс вызвал скачок напряжения в городских сетях и мгновенный сбой периферийных систем. По идиотскому совпадению, в этот момент над нами проходил лайнер. Сбой перегрузил его навигацию, самолет потерял курс и рухнул на начальную школу. А обратный импульс в ту же секунду сжёг когнитивную матрицу Хронокорректора, превратил бесценное оборудование в груду металла. А в возникшем хаосе сама Вайнер просто встала с кресла и ушла. Сбежала.

— Ну а я-то тут при чём?

Доктор надолго замолчал, потом заговорил, будто сам с собой:

— Понимаешь, мы так мало на самом деле знаем. И у нас есть… был… всего один-единственный аппарат, который мы использовали. В нём был кристалл.

— Кристалл? Процессор?

— Нет, кристалл — не процессор. Это линза. Антенна — ловит мысль, преобразует в сигнал, передаёт в машину. Сам кристалл не думает, это обычный мост между живым человеком и мёртвым железом. Его главное свойство — пропускная способность. Сколько энергии может принять и пропустить через себя.

— И сколько же?

— Уже никому неизвестно. Вайнер выдала столько, что кристалл расплавился. И аппарат не работает.

— Так возьмите другой.

— Мы пробовали. У меня в сейфе лежит один, самый первый. Но машина его не принимает — частота не та. Это же не чистый камень, а биоструктура. Выращивается годами на нейронной ткани. В нём сохранена частота человека, похоже на ноту в камертоне. Без него машина слепа и глуха. А создать новый… нужны годы. Кроме того, Хронокорректор утратил связь. В нём необратимо нарушился механизм работы, машина больше не принимает внешних инструкций. Мы с тех пор безуспешно пытаемся его оживить. А создавать новый — огромная работа, требует лет и миллиардов кредитов вложений. Да и не факт, выйдет ли такой же удачный экземпляр.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — Арон сжался. — Какое мне дело до этой террористки и вашей сгоревшей машины?

— Затем, Венявский, что ты должен понять — тебя никто не собирается лечить, — Фромм зло сплюнул и начал мерить комнату шагами. — Леонид видит в тебе не пациента, а опасный дефект. Как только ты попадешь в стационар, там не будут искать ключики к твоей памяти. Там возьмут кувалду.

Остановился, глаза лихорадочно заблестели.

— Вайнер была для них просто «эмпаткой». Ее недооценили, перегрузили и в итоге получили сотни трупов и груду оплавленного железа вместо прибора. Ты — в десять раз сложнее неё. Если ты останешься у них в руках, из тебя сделают овоща за час, просто чтобы не рисковать. Твой единственный шанс не повторить её судьбу — оказаться как можно дальше отсюда. Ты понял? Я не лекцию тебе читаю. Я объясняю, почему ты должен бежать, как только откроется дверь. Потому что второй Вайнер я не переживу… и моя репутация тоже.

Замолк, глядя куда-то сквозь собеседника. Потом тряхнул головой, стряхивая наваждение, вспомнил лозунг собственной миссии и сказал, выразительно поведя глазами в направлении двери.

— Вот твоё обращение в нашу клинику. Все выписки, документы, записи и заметки, возникшие после перевода запроса к нам. Я оставляю их тебе. Изучи повнимательнее собственные данные, внеси уточнения, если нужно.

Тяжело вздохнул и исчез за дверью. Ещё пять минут назад готовый подписать приказ о переводе, сейчас действовал импульсивно, на грани паники, ещё сам до конца не понимая собственного решения. Но испуганные, хоть и упрямые глаза мальчишки сломали многолетнюю броню цинизма.

Щель в двери не сомкнула границу полностью, обозначая в стене чёткий прямоугольник. Юноша непонимающе помотал головой, но намёк понял — сгрёб документы в папку и рванул к выходу.

Однако дверь вновь распахнула проём, и доктор буквально влетел обратно в комнату. Его втолкнули, старик едва удержался на ногах. В проёме, вытянув руку, неподвижно стояла Кейт. Выражение лица непроницаемо, но поза не оставляла сомнений: выход перекрыт.

Старик выровнялся, одёрнул одежду в попытке сохранить достоинство, но его растерянность была очевидна. Он не хотел возвращаться. Его заставили.

— Пожалуйста, моя дорогая валькирия, осознайте — вы имеете дело с профессором высшей категории и с мальчишкой, меньше пяти сотен раз в жизни выходившим из дома. Я не буду помещать в специальную терапию принципиально безопасного пациента без предварительного изучения им всех подробностей своего лечения.

Куратор свесила голову набок и протянула руку за папкой с документами. Начала их неторопливо перелистывать. Оба терпеливо ждали, прекрасно понимая — не стоит даже пробовать отодвинуть её с пути.

Изучила личные показания, прочла текстовое описание. Когда дошла до носителя с видеоданными, на запястье сверкнул проектор. В зрачках замелькали быстрые блики.

Куратор молча изучала материалы. Таких дел читала сотни. Стандартный протокол: травма, шок, направление на коррекцию. Открыла файл с записью нагрудной камеры первого охранника. Вот пациент идёт к выходу из кабинета, его шатает. Густаф задаёт контрольный вопрос. Лицо искажает гримаса, и парня выворачивает наизнанку в стандартной реакции отторжения.

А вот дальше реакция была нетипичной, и не один, сразу несколько признаков. Нажала на замедление скорости воспроизведения. Охранник вскидывает оружие, а пациент, несмотря на дезориентацию, успевает поднять голову — и смотрит прямо в дуло. Необычно. Нет паники. Нет животного ужаса, виденного у других пациентов в подобных ситуациях. Лишь удивление. Как не может поверить в абсурдность происходящего.

Смахнула экран на страницу биометрических показателей. Пульс учащён, но в пределах нормы, даже ниже нормы для стресса. Уровень кортизола — повышен, но без панических пиков. Тело реагировало на угрозу, но разум и сознание кристально ясны. Арон не потерял контроль ни на секунду.

Фромм с интересом вытянул шею, изучая устройство.

Девушка повернулась. Парень стоял рядом, растерянно хлопая глазами. Неужели этот мальчишка обладает таким невероятным самообладанием? Или тут другое? Годы службы отточили чутьё и оно подсказывало — дело «пациента 934» вовсе не столь очевидно, сколь кажется.

Захлопнула папку. На лицо вернулась привычная маска безразличия, но Густаф уже успел заметить: разглядела что-то необычное. Профессиональное чутьё подсказывало и ему — сейчас нельзя давить на инструкцию. Надо попробовать иначе — дать пищу для размышлений.

— Знаете, — сказал негромко, — ведь я не родился старым циником. Когда-то я тоже был молодым, и был идеалистом. Практику проходил в нейрохирургии. Тяжёлое отделение. Нейрохирургия, реанимация. Один пациент — перелом основания позвоночника. Полная неподвижность, один палец на левой руке реагировал. Никаких шансов на восстановление. Но к нему ходила сиделка. Каждый день. Делала массаж, разговаривала, показывала картинки, к окну его таскала. Выписывала лекарства, которые не могли ему помочь. Я думал: вот глупая девчонка, мало того, что половина отделения её внимания ждёт, она ещё и на безнадёжного тратится. А та не сдавалась. Вот просто отказывалась верить, что надежды нет.

Кейт слушала, не понимая, к чему ведёт история.

— И вот однажды меня вызвали — комиссия проверяла её работу. Элеонора Максвелл, такая грымза, тогда уже строила карьеру. Как орали на эту девчонку! Швыряли её паспорт, угрожали депортацией. А я стоял и молчал, думал, что я полезу? Не моё дело, да и вообще — я и сам ей говорил что-то в этом роде. Но вот девчонка на нас никак не реагировала. Просто смотрела на нас, как на придурков. Больше я её не видел. Кажется, всё-таки депортировали. Звали её Ковач. Юлия Ковач. Надо же, полвека прошло, а я всё ещё помню.

В этот момент настольный экран мигнул. Один раз. Словно кто-то нажал на паузу и сразу отпустил.

— Помехи, — пробормотал врач, но охранница напряглась. Её взгляд скользнул по стенам и по потолку, задержался на экране, вновь ровно горящем. Сразу почувствовала неладное — в этом блоке никогда не сбоит техника.

Доктор не обратил внимания, и продолжил:

— А эта Максвелл ещё потом ко мне пыталась устроиться. Представляете? Но я не взял. Не из-за той истории точнее, не только из-за неё. Просто мне никогда не нравились люди, не умеющие видеть в других ничего, кроме ошибок. Такие никому не нужны.

Усмехнулся, покачал головой.

— Я тогда, дурак, запись всего этого разговора на камеру сделал. Старенькую такую, допотопную. До сих пор на личном компе лежит. Всё хотел стереть, да так и не собрался.

— К чему вы это рассказываете? — спросила Кейт.

Доктор кивнул на юношу:

— К тому, что что система нередко ломает тех, кто пытается помочь. Эту девчонку сломали. Его хотят сломать. Меня уже сломали. Но, может быть, сегодня у нас есть шанс поступить иначе.

Куратор снова открыла папку.

— Возьмите тот диск, — наконец, не выдержал доктор, — с зелёной отметкой. И выведите на большой экран, я помогу комментариями.

Прямо посреди комнаты возник голографический образ парящего человека. Полушария сияли синим и красным, внутри них вспыхивали искры, иногда пробегали разряды и молнии.

Фромм посмотрел на охранницу. Та стояла у двери, скрестив руки на груди, не выражая ничего, кроме готовности ждать сколько потребуется.

— Я понимаю, вы не собираетесь слушать лекцию по нейрофизиологии, — сказал он. — Но если вы хотите понять, почему я прошу вас рискнуть карьерой и жизнью, мне придется прочитать её. Иначе вы никогда не поверите в ценность этого объекта.

Не ответила. Но и не ушла.

Густаф вздохнул и начал:

— Обычно синапсу нужно всего одно соединение. Это как выключатель: щёлк — и информация записана. Но не у всех.

Изображение приблизило картину и замедлило движение разрядов. Прояснился механизм возникновения искр и молний. Искры возникали хаотически, во многих местах, но иногда — рядом. Когда возникали рядом — по ним пробегал электрический разряд. Когда разряд получался достаточно большой и доставал до другого полушария, там возникала ещё одна искра. А потом ещё и еще. И, если их выходило много, то мозг начинал полыхать электрическим пожаром на весь экран.

— Это называется когерентным резонансом. У обычного человека длится доли секунды. У Арона — никогда не прекращается. Дело не в том, что он думает быстрее. Просто не умеет забывать лишнее. Это не интеллект — это бесконечный белый шум, в котором тонет его сознание.

Густаф сам не заметил, как перешёл на привычный лекторский тон. Своё дело он обожал и мог говорить о нём часами.

— Обратите внимание на правый нижний угол экрана — там показано одновременное количество действующих связей. Видите, сейчас их всего пара сотен. Нереальный уровень для человека, даже на уровне клинической смерти количество соединений втрое выше. А в состоянии обычной активности среднего человека сознание работает так.

Голограмма вернула прежние размеры, человеческую фигуру перевернуло вертикально и полушария головы заполыхали сияющим свечением.

- Вот состояние среднего человека. Стандарт. Двенадцать тысяч когерентных нейронных ансамблей в пике когнитивной нагрузки. Это предел, за которым начинается перегрев и эпилепсия. И каждого из соединений достаточно для фиксации практически любого образа, отметки, категоризации, запоминания, уложения в память, сортировки, создания меток и многого другого. Стабильно. Предсказуемо. Управляемо. Протокол любит таких людей. Их легко контролировать, легко лечить, легко перепрошивать

Переключил изображение. На голограмме полыхнули разноцветные вспышки.

— А это — нестандарт. Двадцать тысяч в покое. До шестидесяти — в стрессе. Протокол не может таких программировать. С первым типом работает как умеет. Второй для него — ошибка, сбой, угроза.

Куратор сделала нетерпеливое движение, и доктор затараторил с пулемётной скоростью.

— Это обычный нестандарт, а ваш нынешний протеже — из числа интенсивных нестандартов. Его базовая активность — двести десять тысяч когерентных ансамблей. В момент пикового переживания — за гранью наших измерителей. И никто, совершенно никто из живущих, не знает, какой чёртов массив данных хранится и обрабатывается в такие моменты. Пройдет десять лет, и мы разгадаем тайну. Проблема в том, что наши «линзы» — кристаллы — выращены для стандартных двенадцати тысяч. Арон для них — как прожектор для старой видеокамеры. Выжигает их, как напалмом. Каждый кристалл — вроде камертона, настроен на конкретную частоту. Но подобный пациент — не музыка, а взрыв. Мы не сможем провести анализ, зато сможем сжечь ответным импульсом в попытках коррекции. И я не вижу смысла отправлять пациента на такую операцию.

— И вы хотите сказать, мальчик неизлечим? — спросила Кейт.

— Я хочу сказать, что это ошибка в уравнении. А ошибки, куратор, система не лечит. Их удаляют. Двести десять тысяч. Вы понимаете, что это значит? Мальчик не может забыть ничего. Ни лица, ни звука, ни боли. Каждая травма, каждая обида, каждая ошибка — все здесь, одновременно, каждую секунду. Парень живёт в мире, где прошлое никогда не уходит. И всё ещё не сошёл с ума. Это и есть суперсила. И проклятие.

Она пыталась не реагировать на пылающую проекцию, но было видно, что это ей даётся с большим трудом. Такие картинки, точнее, очень похожие, видела не раз и даже выучила наизусть. В ней шла очевидная борьба с сомнениями и Густаф тут же плеснул масла в огонь.

— Понимаете? — ткнул пальцем в полыхающую голограмму. — В его голове прямо сейчас одновременно работают десятки тысяч нейронных цепей. Это не банальное много. Это режим, в нём обычный мозг сгорает за минуту. А парень живёт с этим с детства. И его за это хотят в прямом смысле слова погубить. А это же ещё ребенок, от него нет никому вреда, никому, да вы взгляните на него сами!

Девушка наклонила голову, изучая взъерошенного, растерянного мальчишку в мятой одежде и с непониманием на лице.

— Двести десять тысяч. Почти вдвое больше, чем у… — Резко осекла себя, словно чуть не выдала секрет. Впервые прозвучала растерянно. Продолжила нарочито деловым тоном. — С такой активностью ты должен был сгореть или сойти с ума ещё в детстве.

Парень пожал плечами.

— Я отчаялся это победить, — честно признался он. — Всю жизнь живу с ужасно громким шумом в голове. Стараюсь ни над чем не задумываться.

На секунду было похоже — куратор хочет о чём-то спросить, но Фромм продолжил и разрушил момент.

— А ещё мальчик любит раскрашивать модельки оружия и не любит гимнастику. Представляете последствия контакта с кем-нибудь подобным вашему любимому Леониду? Он вчера по сигналу тревоги едва не уволок ребёнка в стационар в бессознательном состоянии. Я не могу допустить такого.

Повернулась. Посмотрела на худые плечи, на всклокоченные волосы, на вылезший край рубашки. Сейчас совсем не похож ни на «угрозу уровня Гамма», ни на «супер-интенсива». Нормальный, напуганный подросток, случайно зашедший не в ту дверь.

Инструкция, требующая нейтрализовать объект, вела в ней борьбу с древней силой — женской, требующей встать между нелепым мальчишкой и всем миром. Моргнула, отгоняя наваждение, но тепло в груди не уходило, как найдя дом.

— Да. Действительно… — задержала ответ, подбирая слово, не звучавшее бы слишком мягко для офицера, — …компактный. Для угрозы такого масштаба.

Юноша решил прояснить происходящее — не очень понимал опасений.

— Мне поставят ещё один эстимейт и всё? — неуверенно сказал, не понимая проблемы. — Разве это так страшно?

Старик ответил сардоническим смешком.

— Нет, этим дело не закончат. Нет эстимейта для изменения нестандартов твоего уровня. Твои двести десять тысяч соединений — неподъёмная задача для перепрограммирования. Глубокие эстимейты создают для изменения обычных, типовых наборов памяти — и это уже сложные программно-образные комплексы. Но даже самый сложный из них в лучшем случае создаст в твоем мозгу всего несколько сотен соединений. На большее не способна никакая техника.

— Однако нестандартов перепрограммируют, — возразила куратор.

— Да, — энергично кивнул Фромм. — Незаконно. Путем нелицензированных методов. Естественно, запрещённых.

Кейт понимающе кивнула.

— Отсюда идея побега? — прозвучало почти утверждением. Доктор тяжело вздохнул, и кивнул.

— И без вас он не сможет его осуществить. А вы способны защитить его на достаточно долгий срок для реинжиниринга сознания, возможно, единственного пути спасения от вечного заточения.

— Реинжиниринг? — оторопело переспросил Арон. — Вечное заточение?

— А может, и чего похуже.

На забытой во время разговора голограмме всплыл громадный таймер обратного отсчёта, мигающий красным цветом. У них оставалось немногим более трёх часов.

— Вчера Леонид назначил проверку через двадцать четыре часа, — напомнил врач. — Я не помню за ним манеры забывать о своих назначениях.

— Это свойственно любому нормальному человеку, — отрезала девушка, игнорируя таймер. — Особенно дававшему присягу.

Посмотрела в упор.

— Не забывайте — все сотрудники безопасности проходят обязательную эстимейт-обработку. В мою голову вшиты базовые директивы: верность протоколу, подчинение командованию, нейтрализация угроз. Попытка нарушить прямой приказ — должностное преступление, способное вызвать внутренний конфликт на уровне синапсов. В лучшем случае — нейрошок и потеря сознания. В худшем — полный когнитивный коллапс. Вы просите меня совершить ментальное самоубийство. Почему вам сначала не попробовать любой другой метод?

Тот помотал головой.

— Поверьте, я попробовал. В последних сессиях я перепробовал десятки разных вариантов — эстимейты не выживают в твоём сознании, да и вообще не оказывают на него влияния. Вне зависимости от того, насколько сложны их конфигурации. Я пробовал даже белый шум — твоё сознание поглощает любую внешнюю нагрузку, как обычную пустоту.

— Но я-то чем виноват? — взвизгнул юноша, окончательно потеряв терпение. — Я же ничего не делал! Не я застрелил эту дурёху! Я не хотел всё время вспоминать…

Лёгкое движение поднятой руки прервало его возмущение. Изображение голограммы вздрогнуло и исчезло, а цифры таймера засияли во всю дальнюю стену, где исчезло окно вместе с солнечным светом.

— Подытожим. Вы предлагаете мне проигнорировать прямой приказ моего непосредственного командира, вступить в конфликт с ментальными установками (такое, кстати, может быть для меня фатальным), и сбежать неизвестно куда в поисках нелицензионной методики перестройки сознания для возможного порождения очередной Вайнер — вы продумывали хотя бы минимальные подобия аргументов для уговора? Кто в здравом уме захочет даже подумать об таком плане?

Замолчала, давая ему время осознать вес своих слов. Но где-то глубоко внутри она знала — уже всё давно решено. Вопрос был даже не в том, «стоит ли», но в том, сможет ли старик дать ей хоть один аргумент для оправдания принятого решения.

Густаф поймал её задумчивый взгляд. И увидел в нём отнюдь не страх перед трибуналом, но тоску, хорошо ему понятную. Шагнул к ней, дребезжащий старческий голос окреп и обрёл в тоне силу и уверенность пророка.

— Вас не простят за побег. Но вас наградят за открытие.Если вы сдадите его сейчас, Леонид сожжёт ему мозг, как сжёг сотни других. Мы получим ещё один полутруп и ноль знаний. Но если мы уйдем… если я смогу понять, как его мозг выдерживает такую нагрузку… — понизил тон до интимного шёпота. — Мы сможем переписать протоколы. Мы перестанем делать овощей из таких людей, мы сможем их лечить. И ваш брат, да, я знаю про него, тоже получит свой шанс.

Девушка побледнела. Удар угодил точно в цель.

— Вы привезете не сломанную игрушку, а новую технологию контроля, — добил Фромм. — Победителей не судят, офицер. Их канонизируют.

Глава 5 – 99,7

Таймер показал ровно три часа и поменял цвет на багровый.

Доктор увидел, и посерел лицом.

— Уже поздно, — убито выдавил из себя. — За три часа вы не успеете.

— Трудности решают по мере поступления, — отреагировала куратор. — Профессор, не убедили. В отличие от вас, я не испытываю нужды в прощении.

Сказала на автомате, но внимание задержалось на пациенте немного дольше, чем следовало. В нём было немало… знакомого. Та же напряжённая складка между бровей при попытке понять происходящее. Та же манера сжимать кулаки, когда внутри закипает бессильная злость.

Брат точно так же смотрел на неё перед забиранием. В нём ещё горела надежда на старшую сестру. Верит и надеялся — вечная защитница взмахнёт рукой и развеет все проблемы. А этот парень — уже не надеялся. Сидел и ждал приговора.

«Не думай об этом, — приказала себе. — Ты не сестра ему. И тем более — не… Ты — профессионал. У тебя приказ».

Арон почувствовал — последняя надежда уходит из-под ног.

Врач же видел на таймере не цифры — собственный некролог. Если парня заберут в стационар и тамошние мясники перепрошьют его за час — всё, конец. Директорат растрезвонит по всем каналам: «Бывший глава лаборатории не смог справиться с рядовым пациентом, хорошо, профессионалы в стационаре не подкачали». Репутация, выстроенная десятилетиями, рухнет в одночасье.

Он покосился на Кейт. Эта девица — единственный шанс. Если согласится помочь, если даст им фору… Нет, не «если». Надо получить её согласие. Любой ценой.

— Зачем вы это делаете? — неожиданно громко вмешался юноша в разговор. — Я вам кто? Сын? Племянник?

Тот усмехнулся криво, почти зло.

— Ты — мой последний шанс. Если стационар покажет большую эффективность конвейера против моих методов, я могу паковать чемоданы. Почётная ссылка в архив, пенсия с волчьим билетом и ежемесячные насмешки бывших коллег. А если ты сбежишь, то тебя никто не будет преследовать.

Не договорил, но стало и так понятно: спасает не его, а себя. От этого стало очень обидно, и он перевёл взгляд на красотку охранницу.

На неё было действительно приятно любоваться, даже невзирая на отсутствие в ней сочувствия к его несчастьям.

Безупречная осанка, идеальная фигура. Точёное лицо. Чувственное. Ей бы в модели пойти. Поразительно, когда именно такие охраняют мир, где человеческие чувства — аномалия, подлежащей коррекции.

Доктор опустил плечи. Последний отчаянный выстрел ушёл в пустоту. Потёр уставшие веки, на мгновение став стариком, разбитым проигрышем. Но при проигрыше поднимают ставки, верно?

— Хорошо, — в нотках голоса прозвучала злая решимость. -Не нужно прощения. Забудем об эмоциях. Факты. Протоколы, вы так их цените.

Лихорадочно соображал. Эмоции не работают — к ним куратор глуха. Значит, надо бить туда, где ещё сохранились уязвимости. В её веру. Если удастся показать ошибочность оценок. Доказать: её «священные протоколы» — всего лишь костыли для слепых.

Фромм полез в карман брюк под халатом. Из движения сделал целое шоу, картинно демонстрируя безопасность маневров, и в результате вытащил довольно громоздкий прибор. Старый, допотопный сканер. Хранил ещё со времён работы в элитной лаборатории. Шикарная вещь — плюёт на протоколы, показывает всё запрошенное. И дающий гораздо более чёткое изображение, чем планшеты охранников.

— Вы хотите фактов? — усмехнулся, закрепляя прибор на запястье. — Получите факты. И не надо потом стонать, что правда бывает болезненной.

Закрепил прибор и нажал кнопку. Вспыхнула новая голограмма, гораздо более объёмная и намного детальнее, выглядела как живая.

— Ваши игрушки работают в диапазоне, утверждённом протоколами. А этот монстр видит не замечаемое протоколами. Дельта-лучи, эпсилон, лямбда. Запрещённые методики, нестандартные частоты. Хотите полюбоваться?

Кейт нахмурила брови, но промолчала. Доктор воспринял это согласием.

— Пожалуйста. Будьте внимательны. А то вдруг ваш мир перевернётся.

— Мне не нужны подробности, — отчеканила куратор. — Приказ о изоляции отдан командованием. Этого достаточно.

— Достаточно, — передразнил Густаф с горечью. — В этом и есть ваша проблема. Вам всегда достаточно приказа. Вы не интересуетесь его подоплёкой. Но сегодня я заставлю вас её узнать.

Движением руки развернул голограмму.

— Принято считать одно полушарие творческим, другое — рациональным. — цинично усмехнулся. — Это миф. Для протокола — очень удобный. Для понимания — совершенно бесполезный.

Он закрасил на голограмме небольшую область.

— Вот зона постоянной памяти. По количеству соединений туда мы определяем информацию запомненной. Эстимейты создают связи здесь. Чем больше соединений сюда — тем прочнее запомнено. Эстимейты создают такие связи — и таким образом перепрограммируют сознание. Это работает. Для большинства.

Помолчал, давая информации усвоиться.

— Но не для него. У Арона — восемьдесят тысяч соединений всего, но сюда — только сорок три. Его сознание само решает — запоминать или нет. Мы не можем это контролировать.

Девушка шагнула к голограмме, нарушая границы проекции. Синий свет очертил профиль, сделав более резким и хищным.

— Я видела перегрузки у пилотов при 9G, — внимательно изучала вспыхивающие нейроны. — Видела сканы людей под боевыми стимуляторами. Но… — в выражении впервые проступил профессиональный скепсис, смешанный с испуганным уважением. — Его мозг мог вытечь через уши ещё в детском саду. За счёт чего ему вообще удаётся общаться с людьми?

Юноша был явно смущён.

— Я не сильно напрягаю мозг при общении.

Не смогла сдержать уголки губ. Парня разбирали на атомы, а он умудрялся держать планку. Брат тоже так умел — улыбаться, когда внутри всё кипит. И так отшучиваться. Когда в детстве попадали в переделки, брат всегда находил дурацкое слово, разряжающее обстановку. Потом, после стационара, больше не шутил. Вообще вёл себя с тех пор очень странно.

Тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Не сейчас.

— А ты ничего, — сказала почти тепло. — Держишься.

Арон повернул к ней голову и в глазах мелькнуло такое, от чего у неё кольнуло под ложечкой. Не страх, не злость — удивление. Надо же, его вообще заметили.

— А есть вариант не держаться?

Не ответила. Повернулась к голограмме, делая вид, что изучает цифры. Но всё равно видела его отражение в синем свечении.

На изображении замигали искры, запылали огни, связи протянули молнии между полушариями и, наконец, мощный энергетический разряд ударил прямо в центр. Внизу зажглось несколько наборов цифр.

— Девяносто два соединения с постоянной памятью. А нижняя цифра — двенадцать тысяч — общее количество соединений. Не так-то мало для задачи, выполняемой нашим подопытным. В этот момент объект учил наизусть на скорость простые звукосочетания. В конкретный момент запоминал последовательность примерно на восемь секунд. Можно послушать…

«жил был у бабушки серенький козлик» — разнес динамик по комнате и брови присутствующих полезли вверх.

— А вот, — продолжал доктор, показывая другой набор цифр. — Для сравнения. Столько соединений с постоянной памятью использует профессор математики для подготовки курса лекций. Четыреста тридцать восемь при семи с половиной тысяч общих соединений. И, наконец, мой любимый пример.

Изображение упростилось, искры выстроили стройные ряды.

— Полторы тысячи соединений с постоянной памятью, — Фромм посмотрел прямо на Кейт. — Младенец узнаёт маму. Младенец тратит больше ресурсов на узнавание матери, чем профессор — на чтение лекции. Вы знаете, почему не трогают младенцев?

Нет реакции.

— Младенцы не опасны. Их хаос никому не угрожает. А когда такой младенец вырастает и его мышление продолжает работать на пределе… — палец указал на юношу, -… в нём начинают видеть угрозу. И устраняют. Не как преступника. За непредсказуемость.

Девушка молча изучала смену картинок. Подобные сканы сотни раз показывали на инструктажах. Стандартная нейрофизиология, азы профессии. Ей были доподлинно известны результаты работы эстимейтов, они появлялись каждый день: агрессивные преступники обретали покорность, жертвы травм — спокойствие. Система работала. Но также знала — могли возникать сбои. Видела отчёты о пациентах, впадавших после коррекции в глубокую апатию. И не понаслышке знала тех, чьё сознание было нарушено необратимо. Густаф рассказывал об очевидных вещах, но со страстью, заставляющей слушать.

— Ну и вывод? — наконец прозвучал профессионально-скучающий тон. Хотела вернуть разговор в рамки протокола, показать — научные изыски впечатляют не сильно.

Фромм понял: дверь для возможности договориться закрывается. Скука в голосе — сигнал активации механизма защиты. Аргументы её задевают, но психологическая защита в спокойном состоянии всё равно сильнее. Нужно её встряхнуть.

— Вывод, куратор, вам не понравится, но я его всё равно скажу. Вы — идеальный продукт, для этой системы. Вам вшили лояльность вместе с первой соской. Но внутри, под всей этой вашей броней, остались чувства, и они очевидны. Иначе вы бы не любовались на него так.

Кейт вздрогнула, как от пощёчины.

— Не надо мне тут…

— Я не лезу к вам в душу, — перебил доктор. — Я показываю факты. А ваши любимые факты просто орут: перед вами — не преступник, а жертва. И вы это знаете. Хотя не признаёте этого. Хотя защищаете варваров с высокоточными скальпелями! — почти выкрикнул он. — Которые лезут в самый сложный механизм во вселенной, имея о нём представление на уровне средневекового лекаря! Мы не знаем, почему младенец тратит в полтора раза больше ресурсов на узнавание матери, чем профессор на лекцию! Мы нашли реагирующую область памяти и радостно тычем в неё нашими эстимейтами, как дети, нашедшие розетку, и сующие в неё гвозди! И каждый раз выражающие удивление, когда кого-то бьёт током!

Перевёл дух, щеки покраснели.

— И ещё далеко не всё, — добавил уже тише. — Это у обычных людей…

Девушка безразлично пожала плечами.

— Я показывал, — не обращая внимания на скепсис собеседника, упрямо продолжал Густаф, — мозг обычных людей, стандартов первого уровня. Восемь из десяти. Или, точнее, восемьсот двадцать шесть из тысячи. А вот остальных можно поделить на две категории: первую — очень-очень распространённую, тех, кому в принципе трудно втолковать любой новый принцип, и вообще я думаю — среди стандартов их гораздо больше, мы всех не выявляем, и вторую — гораздо более редкую. Мы называем их интенсивы. Их особенность в очень высокой активности и одновременно — способности блокировать соединения, входящие в постоянную память. Сто двадцать тысяч соединений и всего три — в целевую область. Три! Но мало того! Зона постоянной памяти смещена от центра и почти полностью расположена в так называемом рациональном полушарии — логично. А в других разделах?

Голограмма зеркально отобразила другое полушарие.

— Сюрприз. Вот точно такая же зона, с которой существует такое же количество соединений. Но есть одно отличие. Нам вообще непонятно происходящее там. Ни одного соединения туда мы отправить не можем, понять содержание ни одного из них не в состоянии. А у интенсивов основное количество соединений идет именно туда. Но и тут не большая беда. А большая беда — вот…

За вспыхивающими искрами замелькали другие, синие.

— Хватит! — неожиданно для самого себя выкрикнул парень. — Прекратите говорить обо мне так, будто меня нет!

Спорщики одновременно повернули к нему головы. Юноша почувствовал себя экспонатом под микроскопом, неожиданно начавшим подавать признаки жизни.

— Все эти ваши… синапсы, соединения… это обычные цифры! А я — не набор цифр! Я обычный человек! Я не хотел ничего плохого. Я… не угроза. Я хочу прекратить думать о смерти.

Доктор с сочувствием посмотрел на него.

— Я знаю. Но протокол не видит человека. Одни голые данные. И твои данные, к сожалению, кричат об опасности для общества, а это не даст тебе спокойно в нём находиться.

Он вывел на экран очередную схему.

— Видите? Вот наш обычный способ отслеживания нейронных связей.

Парень вдруг дёрнулся, схватив себя за висок.

— Что такое?

— Ничего… — поморщился. — В голове странное ощущение, не больно, скорее, щекотно. Холодно и щекотно.

Доктор довольно улыбнулся.

— Ваш мозг, юноша, сейчас отзеркаливает увиденное на экране. Редчайшая способность — визуализация нейронных процессов. Единицы на миллион.

Кейт изучала Арона, и в ней впервые промелькнул профессиональный интерес. Такой объект действительно уникален. Действительно жалко отдавать в стационар.

— Сильно больно? — спросила мягче, чем ожидала от себя самой.

— Терпимо, — криво усмехнулся тот. — Я привык.

Фромм постучал себя по запястью, призывая к вниманию. Старые профессорские привычки.

— Квантовая ионно-резонансная нейрометрия. Технологии уже полвека, и до сих пор работает без сбоев. Среднестатистический человек в состоянии покоя даёт две с половиной тысячи активных соединений, из них сорок три — с постоянной памятью, а вот у него в состоянии покоя — восемьдесят две тысячи активных соединений, из них с зоной памяти — тоже ровно сорок три. Одинаковый уровень — не странно ли? Более того, если даже загнать туда большее количество соединений — их все равно будет столько же. Сознание не позволит принять их больше. Вот не позволит и всё тут.

Куратор сделала шаг назад.

Восемьдесят две тысячи. Цифра горела ярко, но видела за ними другое. Сто сорок три тысячи. Столько было у брата в момент пика. Как именно считали тогда — не знала. Другие приборы, другие цифры. Может, те сто сорок три были теми же двумястами десятью. А может, и нет. В этих шкалах не разбиралась. Но разбиралась в логике: тогда ей сказали: «критическая аномалия, необходима коррекция», и она поверила. Подписала документы. А сейчас перед ней сидел парень с цифрами выше, чем у брата. И был нормален. И спорил с ней.

Брат мог быть не «браком», а таким же уникумом.

Но если сейчас признать это, рухнет всё. Верить в получение братом правильного лечения, было много легче. Это оправдывало молчание и верность присяге. А если тоже был другим? Если его тоже можно было спасти от стационара?

Закусила губу. Глядеть на юношу было невыносимо. Сидел, поджав ноги, и явно не понимал угрозы.

— Ошибка сканирования, — попробовала не поверить. — Помехи. Или сбой оборудования.

— Я тоже так думал, — Густаф признал очевидное. — Я провел семнадцать сканирований. Разными методами. Результат один и тот же. У него в голове — океан, самостоятельно решающий, впускать в гавань рыбацкие лодки или нет. А наши эстимейты для него даже не лодки, а бумажные кораблики.

Тяжело выдохнул,и опустил плечи. Вот теперь выложил всё без остатка. Если не клюнет — значит, проиграл. Значит, Леонид получит свой трофей, а сам доктор — путёвку в архивное небытие.

— Понимаете, — искренне признался он, — я не альтруист. Мне плевать на этого мальчишку, если честно. Мне не плевать на свою репутацию, которая сейчас висит на волоске. Если вы выведете его — я выиграю время. Если нет — нам обоим придётся туго. Я умею быть благодарным. Но сейчас сложилась такая ситуация, в общем, мой успех зависит от вашего выбора.

Она не отвечала, и молчание злило сильнее возражений. Время же уходит. Но ждал. Рыбалка — удел терпеливых. Пусть сама найдет, за что зацепиться.

— Но зачем? Зачем такая сложная система для не запоминания?

— А кто сказал о не запоминании? — палец предостерегающе взлетел вверх. — Сознание не впускает информацию в зону, которую мы умеем читать. А куда информация идёт на самом деле… Мы подошли к самому главному… Обычный способ отслеживания связей — с помощью гамма-томографии. Которая показывает — в основном люди бывают двух постоянных категорий: тотально большая часть — стандарты или нестандарты — с обычной волновой активностью мозга, а единицы, примерно каждый трехсотый — с интенсивной. Можно увидеть в цифрах.

Сделал паузу, перевел дух — на экране горели две цифры:

99,7% против 0,3%.

Цифры повисли окончательным приговором. Пациенту к горлу подкатила тошнота. Ему выпало быть не обычным нестандартным, но статистической погрешностью. Ошибкой природы в три десятых процента.

Она читала цифры, всё более каменея лицом. Впервые за всё время в ней проявился не профессионал, а зашоренный продукт воспитания.

— Таков ваш аргумент? — в тоне зазвенел металл. — Такие цифры не оправдывают, а обвиняют. Девяносто девять и семь десятых процента человечества живут в стабильном, безопасном мире благодаря критикуемой вами системе. Она позволила нам искоренить серийные убийства, немотивированную агрессию, терроризм. А три десятых процента представляют хаос. Переменную, не подлежащую контролю. Виктория Вайнер — одна из них. И даже если ваш пациент — один из них, то мне очень жаль, но протокол существует именно для защиты большинства от непредсказуемого меньшинства. Ваша жалость к одному человеку не оправдывает создание угрозы для миллионов. Не следует путать гуманизм с эгоизмом.

Говорила жёстко, чеканя слова, цитировала по памяти отрывки из устава. Искренне верила в произносимое. Непробиваемая стена, невозможная для пробития.

Густаф слушал, не перебивал. На губах блуждала странно печальная улыбка.

— Вы были бы правы, куратор, — сказал, когда та завершила свою отповедь. — Если бы эти цифры отражали правду.

Доктор снова замолчал. Долго изучал голограмму.

— У вашего брата, — наконец, добавил тихо, — я видел его файлы. Сто сорок три тысячи активных соединений в момент пика. А у этого мальчика ещё больше.

Кейт не шелохнулась. Но побелела — от ярости.

— Вашего брата забрали не за его опасность. Только из-за непонимания способа управления такими. Вы видели — его увозят, и ничего не могли сделать. — Фромм положил руку на плечо Арона. — У вас есть выбор. Повторить то же самое ещё раз. Или рискнуть.

В комнате сгустилось напряжение.

— Вся эта лекция, — таким тоном она заговорила впервые, — была ради этого? Напомнить мне про брата?

— Чтобы вы поняли цифры, — ответил тот. — Цифры не врут. Этот пациент — не типовой нестандарт. Это — зеркальное отражение вашего брата. И если вы его сейчас не отпустите, с ним обойдутся точно так же. А у вас опять не будет выбора.

Хотела ответить резкостью, но слова застряли в горле. Собеседник не спорил. Не доказывал. Но он ссылался на «правда бывает сложнее истины», и на это нечем было возразить. И эта мысль, противная, липкая, уже засела под черепом.

Задержала взгляд на мальчике. Надолго. Очень надолго.

Тот сидел, опустив голову, и в его позе не было ни надежды, ни страха. Лишь всепоглощающее терпение человека, уже не ждущего ничего хорошего от жизни.

«Очень похож», — шевельнула голову мысль.

Резко отвернулась.

— Чёрт, — выдохнула, так, чтобы никто не услышал. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Таймер показывал два сорок пять. Время ещё было.

Глава 6 – Призрак в машине

— Вы, наверняка, знаете — после того случая мне обновили парк техники. Моя аппаратура теперь умеет обрабатывать данные в разных режимах. Давайте посмотрим, что скрыто за стандартными отчётами.

Доктор подстроил голограмму, синие нити позеленели, а цифры сменили показания на 56 против 46.

— Это режим подавления фона. Видите, уже другие цифры? А теперь — режим усиления слабых сигналов.

Жёлтый цвет сменил зелёный, цифры обновились: 28 против 72.

— Ну, сэкономим время и перейдём к полной реконструкции сырых данных, без фильтров. Пожалуйста.

Первая цифра одиноко мерцала у процента. Кейт округлила глаза.

— Именно, — подтвердил Фромм. — Наша методика оценки ошибочна в корне. Интенсивов не полпроцента, их большинство. Мы просто не умеем их выявлять. Наша деятельность по их предотвращению — фикция. Мы бегаем за собственным хвостом — ловим тех, кого сами подводим к удочке.

На губах мелькнула кривая усмешка.

— Твои цифры не делают тебя особенным, лишь загоняют в диапазон наших приборов. Профессор математики с лекциями в соседнем крыле — интенсив. Тот парень, занимающийся починкой гравициклов в гараже — интенсив. Половина твоей школы, если как следует покопаться в их мозгах, тоже интенсивы. Но не светятся на мониторах. А ты светишься. Вот и всё.

Куратор смотрела на цифры и не верила глазам. Если Густаф прав, и девяносто девять процентов стандартов — ошибка исчисления, то её брат мог быть таким же, как этот мальчишка. И его не обязательно требовалось…

Оборвала мысль. Не сейчас. Сейчас есть актив. Уникальный экземпляр, его не следует лишаться. Тем более, если актив исчезнет — искать его особенно активно не станут, а она, будучи той, кто его уведёт, сможет получить данные из первых рук. И, возможно, убийственные для политики директората. Такая информация может стоить дороже лояльности.

— У него мозг как у Вики Вайнер? — спросила она, проверяя аргументы на прочность.

— Да, вроде Вики Вайнер. Я знаю, вам наплевать на подробности, если есть приказ, но задайте себе простейший вопрос — за счёт чего вчерашняя домохозяйка, в жизни не покидавшая родного района, смогла совершить все те сверхчеловеческие деяния, ей приписываемые? Где ей взять навыки для сбивания с трассы автопилотируемого лайнера? Автопилотируемого! К нему даже диспетчеры доступа не имеют.

Остановился, будто поймал себя на мысли, которую не собирался озвучивать.

— Впрочем, это всё домыслы. Я знаю одно: пациентка сожгла мне сверхценный аппарат. Рекордный выброс энергии, кристалл буквально расплавился в гнезде. Это факт, выброс зафиксирован приборами. А всё остальное — самолёт, школа, теракт — я тоже знаю всё это из новостей. Связь между этими событиями — версия. Удобная версия, не спорю. Но объективных доказательств у меня нет. И, насколько мне известно, ни у кого нет.

Юноша непонимающе хлопал ресницами.

— Но Вайнер — террористка? Это же всем известно. В трансляции говорили, самолёт…

Старик махнул на него рукой.

— Я прошу вас. Вы можете защитить этого ребёнка от Леонида с подручными. Вы же помните, мы с ним были в дружеских… до того случая… в той степени, насколько он вообще способен на человеческие эмоции… я знаю, этот монстр не послушает никого и разрушит очередной мозг. А я больше не хочу брать на себя греха.

Говорил — и сам себе не верил. Защитить? Спасти? Чушь! Ему нужно переиграть систему. Доказать — старые методы намного лучше конвейера. Чтобы имя великого учёного не втоптали в грязь.

Этот мальчишка — разменная монета. Если сбежит — директорат со своим стационаром останется в дураках. Если поймают — он скажет: «Я действовал по протоколу, это куратор самовольно…» Идеально. В любом случае — выигрыш.

— Мне не так много осталось, — добавил для убедительности. Пусть подумает, у старика — муки совести.

Девушка наклонила голову. Таймер выделил красной вспышкой два часа тридцать минут и продолжил обратный отсчет секунд. Доктор глубоко вздохнул и повторил:

— Не успеете.

— По мере поступления, — эхом отозвалась Кейт. — Вы не убедили меня, но я готова проверить вашу теорию.

Указала пальцем на голограмму.

— Передайте мне оригиналы этих данных. Полную запись сканирования, на физическом носителе.

Врач нахмурился.

— Зачем вам?

— В сети их в любой момент могут стереть или заблокировать. А если мы действительно побежим — нам понадобятся доказательства: это — не псих, а уникальный объект. Вы же не хотите, чтобы нас приняли за парочку сумасшедших?

Колебания длились ровно секунду. Потом из кармана халата возник маленький прямоугольник.

— Здесь всё. Триста семьдесят два скана, включая сделанные без внесения в официальный реестр. Все данные мальчика.

— У меня есть имя, — напомнил мальчик.

Тон прозвучал неожиданно жёстко — оба резко обернулись к нему. Сверкнули белые зубы, и девушка согласно кивнула, пряча чип в карман.

— Данные господина Венявского.

И подмигнула. Слегка. Фромм не заметил. А Арон — да.

Это подмигивание было не служебное. Живое. Она увидела в нём не объект, а дико напуганного парня, который пытается этого не показать.

А парень смотрел, как она роется в кармане, и вдруг поймал себя на улыбке. Ей. Врагу. Тюремщице. Только за то, что назвала его по имени.

— Спасибо, — выдохнул одними губами.

Девушка дёрнула уголком рта. Почти улыбка в ответ.

Но следующая секунда её преобразила. Исчезла задумчивость. Отстраненность сменила концентрация, мгновенно превратившая симпатичную охранницу в боевую единицу.

— У вас три минуты для стирания последних минут лога и создания фантомного сигнала тревоги в секторе «Дельта». Подальше отсюда. Сможете?

Ошеломлённый внезапной деловитостью Густаф растерянно кивнул.

— Я… да, конечно, смогу.

— Выполняйте, — отрезала девушка, делая резкий разворот к выглядящей монолитом стене и с силой нажала открытой ладонью на стык панелей.

Юноша не успел ничего понять. Прозвучало тихое шипение, часть стены плавно отъехала в сторону, открывая глубокую, освещенную изнутри нишу скрытого арсенала. На стойках висело несколько комплектов легкой кевларовой брони, лежали импульсные винтовки и пистолеты, светошумовые гранаты и неизвестные Арону боевые причиндалы.

Куратор сняла со стойки два тонких, гибких бронежилета. Один ловко натянула на себя поверх комбинезона. Второй бросила через комнату.

— Надень. Быстро.

Жилет был неожиданно лёгким. Путая ремни, с трудом нашёл правильное положение.

— Делай, как я говорю, молчи и не отставай, — тон не допускал возражений. — Спрашивать всё потом. Если потом наступит. Понял?

Молча кивнул. Вдоль позвоночника протянуло холодную струну.

Пока парень разбирался со сплетением застёжек, проверила снаряжение. Винтовку не взяла, ограничила арсенал компактным пистолетом, закреплённом на бедре, и несколькими небольшими цилиндрами, рассованными по карманам.

Фромм, бледный, но решительный, уже лихорадочно стучал пальцами по виртуальной клавиатуре, создавая ложный след. В комнате повисло напряжённое, деловое молчание, и пациент почувствовал себя совершенно лишним. Ему предстояло побыть не пациентом, а посылкой, срочно доставляемую из точки А в точку Б.

— Готово! — выдохнул врач, отрывая руки от терминала. — Я пустил их по ложному следу. Тревога в секторе «Дельта». У вас есть… может, минут пять, пока не поймут обман.

— Нам хватит и четырёх, — бросила она. — Прощайте, доктор.

— Пять минут? — переспросил парень, сердце нырнуло куда-то под коленки. — Но на таймере было три часа!

— Таймер — время до прибытия Леонида, — быстро объяснила Кейт, легко подталкивая его к выходу. — А пять минут нам нужны для пробега через сектор, пока все патрули бегут в другую сторону. Через пять минут ложную инструкцию вычислят, и тут всё перекроют. У нас даже не пять минут, а четыре с половиной. Пошёл.

— Удачи, — бросил Густаф им вслед.

Доводчик закрыл за ними дверь, отрезая от единственного союзника. Служебный коридор был тускло освещён. Пахло химической обработкой. Вдалеке едва слышно выли сирены — ложная тревога уже работала.

Девушка шла вперёд без малейшего колебания. Не бежала, но быстрый и выверенный шаг заставлял трусить рысцой, чтобы не отстать. По сторонам не смотрела -голографическая карта отражал тактический планшет. Да и сама знала каждую камеру и каждый датчик движения. Перед одним из перекрёстков резко вскинула руку.

— Патруль, — еле заметно шевельнула губами.

Увлекла за собой, вжала в темную нишу за трубами. Он чувствовал жёсткую ткань комбинезона и тепло упругого тела. В десятке метров прошли двое охранников в тяжёлой броне. Их шаги гулко отдавали эхом в коридоре.

— …опять учения? — долетел обрывок фразы.

— …сказали, тревога в «Дельте». Опять сбоит…

Когда шаги стихли, Кейт выскользнула из ниши. Но не побежала. Встала, как вкопанная, глядя на тактический планшет на запястье.

— Странно, — пробормотала себе под нос.

— Проблемы?

— Этот патруль не должен идти по этому коридору. Их маршрут изменён семь секунд назад. Отклонение от стандартного протокола. И камера наблюдения на перекрестке… — указала на маленький индикатор на схеме, — отключилась на три секунды. Ровно на то время, пока мы пробегали мимо.

Недоумённо нахмурила брови.

— Возможно, системный сбой — очень необычно для общей тревоги. Сеть перегружена. Нам везёт.

Отбросила сомнения, профессионализм взял верх.

— Пока идут в противоположную сторону. Хорошо. У нас лишние две минуты. Пошли!

Рванули дальше. Но и Арон успел заметить — везения слишком много. Слишком идеальный сбой. Сам коридор словно помогал им, расчищая путь.

Никогда в жизни так быстро не бегал. Лёгкие горели, с трудом перебирал ватными ногами, но адреналин гнал вперёд. Видел перед собой лишь спину и пылающие волосы (встречный ветер опять растрепал пучок) — единственный ориентир в лабиринте.

Путь привёл к тяжёлой гермодвери с красной линией на замке. Тупик.

— Сюда, — мотнула головой девушка, не сбавляя шага. Достала из кармана небольшой мультитул, похожий на стило, и приложила к панели замка.

На планшете полыхнула сложная диаграмма из переплетённых силовых контуров. Пальцы запорхали по экрану, разрывали одни соединения и создавали вместо них другие. Вылитая мини-игра по взлому, даже цвета совпадают. Внезапно схема замка на экране на долю секунды моргнула и сбросила разом два уровня защиты. Кейт недоуменно сдвинула брови. Сработал не взлом. Опять сбой, что-то изнутри программного компонента помогало открыть дверь. Нет времени на раздумья. На всё ушло не больше трёх секунд. Замок щёлкнул и датчик переключился на зелёный цвет.

Друг за другом проскользнули внутрь, доводчики закрыли за ними дверь. Над огромным залом нависла узкая техническая галерея. Внизу мерно гудели гигантские механизмы.

— Откуда… откуда ты всё тут знаешь? — еле дыша от быстрого шага, выпалил он. — И куда мы бежим?

Тонкая рука указала на дальнюю стену зала.

— Видишь тот люк? Технический вход в главную вентиляционную шахту. Наш ближайший пункт назначения. Проходит через весь комплекс, отсюда до самого нижнего транспортного уровня. Единственный маршрут, не контролируемый датчиками жизнедеятельности.

— А потом? На транспортном уровне?

— Потом начнём импровизировать, — отрезала проводница. — Замолчи. Впереди датчики звука.

Приложила палец к губам и перешла на кошачий шаг. Юноша, безуспешно пытаясь подражать мягкой походке спутницы, последовал за ней. Галерею венчала глухая стена. В ней стояла грубо вырезанная решётка. Вдвоём не без труда сняли решётку с креплений.

— Сюда.

В тёмной тесноте пахло пылью. Шахту построили узкой. Иногда приходилось ползти на четвереньках. Сквозь решётки в полу виднелись мелькающие огни в коридоре этажом ниже. Шаги и приглушенные разговоры патрульных звучали прямо под ними, создавая жуткое ощущение — их в любой момент могли заметить, подняв головы вверх.

Молча ползли несколько минут, пока девушка внезапно резко не встала. Впереди шахту перегораживал гигантский вентилятор. Медленно, но неумолимо вращал огромные лопасти, и мощный поток едва не сбивал с ног. Пройти невозможно.

— Чёрт, — прошипела Кейт, сверяя данные на планшете. — Плановое охлаждение. Его не должны запускать днём.

Начала лихорадочно набирать коды.

— Нужно отключить питание. Но лаг будет очень коротким, пока система не запустит резервный генератор.

Решётку под ними осветили яркие лучи. Внизу загалдел патрульный отряд. Лучи фонарей шарили по стенам, неуклонно приближая фокус вверх, к беглецам.

— У нас тридцать секунд, пока нас не заметят, — сохраняла совершенное хладнокровие. — Хватит времени на три попытки.

Пальцы забегали по экрану. Парень смотрел на приближение лучей света и на неторопливое вращение лопастей, отделявшие их от спасения, всё же слишком быстрое, чтобы успеть проскочить.

В тот самый момент, когда свет фонаря тронул прутья решётки прямо перед ним, лопасти вентилятора с громким щелчком замерли.

— Пошёл! — выдохнула она.

Протиснул тело у застывших стальных лезвий. Спутница проскользнула в одно грациозное движение, лопасть царапнула по бронежилету, и уже в следующую секунду вентилятор с оглушительным рёвом пришёл в движение. Успели. За секунду до.

Ползли дальше в полумраке, пока путь не преградила толстая решётка, ведущая в технический отсек. На ней ярко горел красный знак предупреждения: «ВНЕШНИЙ КОНТУР БЕЗОПАСНОСТИ. 400В».

Планшет отобразил та же надпись.

— Чёрт. А вот это — действительно тупик, — зашипела от досады рассерженной кошкой. — Электрический барьер. Удалённый доступ заблокирован. Мы в ловушке.

Внизу отчётливо заскрежетал металл и приглушенные команды преследователей зазвучали совсем рядом, в нескольких десятках метров. Их фонари бросали нервные блики на стены узкого тоннеля.

— Куда дальше? — едва слышный шёпот прозвучал криком.

Девушка не ответила. Молча достала из кармана небольшой цилиндр со слезоточивым газом и заняла позицию у поворота. Абсолютно спокойна. Не умела проигрывать. И уже готовилась к бою, скорее всего смертельно опасному в замкнутом пространстве.

Парень переводил взгляд с точёного профиля на смертоносную решетку впереди — первое выглядело куда привлекательнее. И всё? Конец?

Нет — в тот момент, когда свет фонарей преследователей почти дотронулся до их теней, произошло одновременно два события.

Первое — с сухим щелчком погас красный знак на решетке. Электричество отключили.

Второе — рядом с решеткой на пыльной стене на секунду вспыхнула проекция. Выведенная синими пикселями надпись: «СЮДА».

— Ты видела?! — парень выкатил глаза. — Знак! Нам сюда!

Девушка даже не взглянула на стену и на погасший индикатор на решётке. Взгляд профессионала мгновенно оценил ситуацию.

Принять бой с превосходящими силами в узком коридоре. Вероятность выживания — ноль.

Пройти через открытый неизвестный проход. Возможно, в ловушку. Шанс на выживание — выше нуля.

— Там наверняка засада…

— Скорее! — выкрикнул юноша, уже пролезая через обесточенную решётку. Туда вела не логика, а отчаянная надежда.

На колебания ушло ровно полсекунды. Ноль процентов против одного — один выигрывает. Выбор инвариантен. Нырнула в проём следом за юношей. Не из-за таинственной надписи. Просто потому, что это была единственная открытая дверь.

Короткий технический тоннель круто уходил вниз — съезд для тележек. Скользнули по нему, и уже через несколько секунд выбежали в огромное, гулкое, погруженное во мрак пространство. Противно пахло жжёной резиной. Подземный гараж или ангар. Далеко под потолком тускло горели аварийные лампы.

— Где мы? — безуспешно проглядывая темноту насквозь, шепнул Арон.

— Нижний транспортный узел. Сектор обслуживания, — напряжённо ответила она. Медленно повела пистолетом по сторонам. — Тихо. Слишком.

Тишину нарушили не звуки, а их полное прекращение. Гул электричества внезапно стих. Наступило давящее на уши безмолвие. И прямо перед ними вспыхнули две яркие полосы светодиодных фар.

Огни исходили от автомобиля, стоявшем посреди огромного зала. Автомобиль не был похож ни на один виденный раньше. Приземистый, широкий, покрытый матово-чёрными панелями, поглощавшими свет, больше напоминал самолёт-невидимку, чем машину.

Пистолет мгновенно навелся в центр тёмного силуэта.

С тихим шипением боковая дверь автомобиля плавно отъехала в сторону, открывая освещённый салон.

— Венявский. Куратор, — из глубины автомобиля прозвучала синтезированная, совершенно безэмоциональная речь вокодёра. — У вас истекает время.

Беглецы окаменели.

— Кто ты?

— Я — тот, кто отключил решетку. Залезайте. Быстро.

Девушка была в сомнении, пистолет направлен на машину. Но тут зал с оглушительным рёвом включил основные лампы освещения, и одновременно завыла сирена. На стене вспыхнули красные стробоскопы. Их обнаружили.

— Поздно, — констатировал невидимка. — Преследователи здесь.

На огромном лобовом стекле автомобиля вспыхнула тактическая карта комплекса. Отображение ангара. К нему с трёх сторон скользили группы красных точек отрядов.

— Зовите меня Джонатан. А его — «Раф», — в тоне — ни капли паники. — Я — ваш единственный шанс. У вас тридцать секунд до герметизации выходов. Выбор за вами.

Кейт опустила пистолет.

— Пошёл! — крикнула спутнику.

Запрыгнули внутрь. Внутри никого. Автомобиль с шипением закрыл дверь, отрезая вой сирен. Салон аскетичный и функциональный. Ни руля, ни приборной панели — два кресла и огромное лобовое стекло, где все ещё горела карта местности.

— Пристегните ремни, — скомандовал вокодёр.

Едва успел нащупать гнездо защёлки, как потянуло вглубь кресла. Усилился гул раскручивающей мощность турбины. Машина без малейшего рывка сорвалась с места и помчала в темноту одного из транспортных туннелей.

Часть II - ОХОТА. Глава 7 - Рыцарь дорог

Пассажиров с силой вжало в кресла. Перехватило дыхание. Мир за огромным лобовым стеклом превратило в смазанный серый туннель. Автомобиль гнал с абсурдно немыслимой скоростью. Двигатель не ревел, не визжал — был слышен лишь низкий свист, и не от самой машины, а от разрубаемого воздуха.

Девушка не вскрикнула. Инстинктивно сгруппировала тело для противостояния чудовищным перегрузкам. Но даже она не смогла скрыть изумления, когда автомобиль на полном ходу вошёл в крутой поворот под углом, бросавшим вызов законам физики. Скрежет металла оглушил их — машина проехала несколько метров по стене, осыпав преследователей дождем искр, и с грохотом пришла обратно на все четыре колеса.

Раф входил в повороты под невероятными углами. Арона швыряло в ремнях, но спутница сидела рядом неподвижно, словно вросшая в кресло. Пальцы на подлокотнике побелели — единственное свидетельство напряжения.

На очередном вираже его бросило вправо, ремни впились в грудь. И в ту же секунду почувствовал — её рука легла на плечо, прижимая к креслу. Жест был быстрым, почти незаметным, будто и сама не поняла сделанное.

Мальчик перестал дышать. Глядел на её профиль — непроницаемо сосредоточенный на дороге. Не оборачивалась. Но руку убрала не сразу. Когда вираж закончился, тогда пальцы скользнули обратно на подлокотник.

Не сказала ни слова. Как ничего и не было.

Но он вдруг понял — дышит гораздо чаще, чем от страха.

— Безумие! — наконец, выдавил из себя, когда смог сделать первый вдох.

Позади нарастал ад. За ними мчали три приземистых патрульных броневика «Альтернативы», красные и синие проблесковые маячки превращали серый бетон в психоделическое шоу. Над ними, жужжа роем рассерженных ос, летели юркие дроны-перехватчики. Дроны были быстрее, но автомобиль — умнее.

Из задней части машины вылетело несколько небольших дисков. Зависли на мгновение. Передний дрон задрожал, как получив удар током, и камнем рухнул на пол туннеля, где тут же был раздавлен громадным колесом. ЭМИ-ловушки создавали короткие мёртвые зоны и электроника дронов сходила с ума.

— Круто, — оценила действия мастера девушка, не отрываясь от тактической карты, всё ещё горевшей на стекле. Красные точки преследователей в суете выстраивали заслоны, но чёрная стрелка их пути бежала по карте с издевательской грацией, всегда находя единственную лазейку.

— Дрон-перехватчик справа, — объявил голос в динамике.

Юноша разрешил мозгу провести анализ роящейся за стеклом мелочи. И ощутил привычное чувство потери контроля. Не логика, а чувство, будто картинка сложилась раньше, чем успел подумать.

— Нет, — помотал головой. — Не перехватчик. Маркировка гражданская. Это обман.

Дёрнула плечом, не оборачиваясь. Но Раф не изменил траекторию. А через секунду мнимый перехватчик пронесся мимо, даже не пытаясь атаковать — коробка с мигалкой, пустышка.

В динамиках громко затрещала статика. Она повернула голову. Полсекунды, не больше. Но во взгляде было нечто раньше не виденное.

Ничего не сказала. Отвернулась обратно к дороге.

Уголок её губ дрогнул. Совсем немного, слегка. Или ему показалось?

Впереди мелькнул просвет выезда из сервисной сети в широкий магистральный туннель. Перед ним уже опускали массивную гермодверь. Преследователи явно передали приказ о полной блокировке.

— Мы не успеем! — крикнул он.

Автомобиль не сбавил скорость. Гул перешёл в высокий свист. Реактивный двигатель. Ещё сильнее вдавило в кресло. Кейт стиснула зубы. За миг до того, как стальная плита расплющила бы их в лепёшку, автомобиль проскользнул в щель. Глухой удар — от машины отлетело боковое зеркало. А потом — оглушительный грохот. Патрульные, не успев затормозить, на полной скорости грохнули в закрытую дверь.

Машину вынесло в широкий, ярко освещённый транспортный туннель. На несколько секунд ослепил свет. А потом гул двигателя резко стих. Погоня безнадёжно отстала.

Несколько секунд мчались, слыша шелест колес. Двигатель перешел на беззвучный режим, ветер свистел за стеклом.

Арон неприкрыто любовался Кейт. Та сидела, откинув голову на подголовник, и сосредоточенно смотрела вперёд. Профиль чёткий, резкий, и красив до перехвата дыхания. Непослушная прядь слегка покачивалась от движения.

Та почувствовала его внимание. Он видел это по напряжению желваков на скулах, и её пальцы сильнее сжали подлокотник.

— Дыши ровнее, — бросила, не глядя. — Сопеть перестань.

Юноша сглотнул. Даже не замечал, что дышит как паровоз. Отвернулся к стеклу, наблюдая мелькающие огни.

Разжала хватку пальцев. Быстро оглядела салон. Одни в пустом туннеле.

— Кто ты? — обращение к пилоту прозвучало резко и требовательно. — Откуда ты взял такое чудо техники?

— Я — Джонатан, — тут же ответил из динамиков тот же синтезированный тон. — Если под чудом вы имеете в виду автомобиль, то вас везёт Раф, модель четыре. Предшественники утилизированы, но их память сохранена и доступна для анализа.

Она раздражённо засопела. Ответ исчерпывающий, но не объясняет ничего.

— Откуда такие технологии? Военная разработка?

— Нет, — бесстрастно ответил голос. — Раф — частный проект. Самодостаточный. Оснащен собственной системой наблюдения через независимый спутник, а также вспомогательными модулями для автономного ремонта. В свободное время участвует в гонках на выживание. Обеспечивает собственное финансирование и полевые испытания. Трансляции очень популярны.

Пассажиры переглянулись. Гонки на выживание. Вот откуда невероятные маневры при уходе от погони. Для неё — не смертельная опасность, а очередной заезд.

— Почему вы нам помогаете? — спросил парень.

Всё ещё вздрагивал от пережитого за поездку.

Наступила короткая пауза, словно невидимый собеседник подбирал наиболее точную формулировку.

— Венявский — переменная, представляющая значительный интерес. Ваши данные уникальны. «Альтернатива» классифицировала вас угрозой и приговорила к утилизации. Такие действия привели бы к безвозвратной потере ценной информации. Ваше выживание необходимо для продолжения сбора данных.

Кейт напряглась, услышав объяснение.

Не спасение жизни, а продолжение сбора данных. Их спаситель — не рыцарь в сияющих доспехах. Скорее, учёный, вытащивший из муравейника двух редких жуков для изучения под микроскопом.

— А я? — спросила она. — Я тоже ценная информация?

— Куратор, вы — высококлассный оперативник, знаете систему изнутри. Ваше решение игнорировать приказ и ментальные установки — статистически маловероятное событие. Кроме того, вы обладаете навыками, повышающими общие шансы на выживание группы. Ваша полезность очевидна. Улисс, проведи сканирование.

— Улисс? — непонимающе переспросил юноша. — Где?

Вроде бы тут никого не было, кроме них.

Кресло повернуло пассажира к центру салона. Из подлокотников плавно выехали тонкие, похожие на хирургические инструменты манипуляторы, на кончиках мелькнули синие огоньки сканеров. Инстинктивно дёрнул руками, но мягкие фиксаторы мгновенно прижали к спинке.

— Мне нужно проанализировать физическое состояние после стресса. Не двигайте конечностями, пожалуйста, — скомандовал механический голос.

Пока кресло проводило сканирование, огромное лобовое стекло зажглось экраном. Шла прямая трансляция из командного центра «Альтернативы». Леонид. Черты искажены, энергичная жестикуляция. Изо рта вырываются короткие приказы, а на карте города возникали новые зоны оцепления. На заднем плане, за его спиной, на одном из вспомогательных мониторов мигнул красный сигнал о задымлении в техническом секторе. Арон увидел, как руководитель резко обернулся на этот блик. В одно мгновение его лицо стало мертвенно-бледным, а в глазах промелькнул почти суеверный ужас. Он даже забыл про руководство операцией, тут же переключившись на попытку задушить невидимое пламя.

— Подавить любую аномалию! — его выкрик, искажённый помехами, донёсся из динамика. — Если искру не растоптать сразу, огонь сожрет всё и всёх нас. Без разбора!

— «Альтернатива» разделяет силы, — констатировал Джонатан, будто анализируя шахматную партию. — Перекрывают все выезды из подземной сети. Стандартный протокол «Клещи-7». Предсказуемо.

Экран сеткой открыл ещё несколько окон. Прямые трансляции с нашлемных камер штурмовиков, прочесывавших туннели. Выплывали искорёженные остатки патрульных машин, следы от шин на стенах, упавшие дроны.

— Почему никто не знает, где мы, — подозрительность сузила ей глаза до щелочек. — С помощью чего ты подключен к ним? Ты взломал их сеть?

— Я не взламывал их сеть, — ответил голос. — Я и есть их сеть. Точнее, более совершенная, скрытая версия. Призрак в их машине. Я вижу все видимое ими. Слышу все их разговоры. А обо мне даже не подозревают.

Подобное заявление пострашнее любой погони. Их спаситель — не обычный хакер, но цифровой бог, незримо присутствовавший повсюду.

Улисс закончил сканирование. Плавно втянул манипуляторы в подлокотники.

— Физические показатели в норме. Уровень стресса высокий, но не критичный, — сообщил синтезированный тон. — Вам нужно знать — задействован протокол тотального контроля. Через пятнадцать минут все выходы из транспортной сети будут заблокированы непробиваемыми барьерами. У нас одно окно.

На карте города вспыхнула одна точка — старый, заброшенный грузовой терминал на окраине промышленной зоны.

— Там нас будут ждать, — уверенно сказала Кейт. — Очевидная ловушка.

— Верно, — подтвердил вокодёр. — Потому мы туда и поедем. Но сначала вам нужна маскировка.

Из стены между креслами откинул крышку небольшой отсек. В нём лежали два тонких шприца с прозрачной жидкостью.

— Наноботы, — пояснил голос. — Замаскируют ваши биометрические маркеры. Для сканеров «Альтернативы» вы на несколько часов станете невидимыми. Но их нужно активировать инъекцией в кровь.

Арон со страхом покосился на иглу — уколов юноша побаивался. Кейт взяла шприц без колебаний, но применять не спешила.

— В чём смысл? Даже если мы пройдем сканеры, нас увидят.

— Вам нет необходимости прятать себя. Вы пройдёте прямо сквозь них, — ответил Джонатан. Всё так же равнодушно. — У вас есть выбор. Вы можете быть со мной и следовать моим инструкциям, ваши шансы на выживание достигнут тридцати девяти процентов. Или вы можете выйти из машины прямо сейчас. В таком случае, по моим расчетам, ваши шансы упадут до нуля в течение следующих двадцати трёх минут. Точнее, уже двадцати двух. Решайте. Время идёт.

Девушка стиснула зубы. Выбор без выбора. Но глупо спасать кого-то, чтобы отравить его уколом. Молча, одним резким и отточенным движением вогнала иглу себе в предплечье и нажала на поршень. Парень всё не мог себя заставить. Рука дрожала. Тонкая игла поблескивала в тусклом свете приборной панели.

— А это правда обязательно? — спросил, да предатель голос дрогнул.

Спутница тут же заметила напряжние, как побелели костяшки сжатых пальцев. Мелькнула улыбка, но не насмешливая — с ободрением.

— Дай-ка мне, — забрала у него шприц.

— Я сам могу… — хотел возразить, но она не дала ему договорить. Подала корпус вперёд, перегнулась через разделяющее их пространство, и его парализовало.

Она была очень близко, он чувствовал тепло её кожи, видел каждую ресницу, каждую микроскопическую морщинку в уголках век. Упрямый локон выбился из пучка, упал на щёку, и Арону безумно захотелось его убрать. Запах. От неё пахло металлом оружия и химией кевлара, но ещё чем-то неуловимо женским, совсем не подходящим кобуре на бедре.

Наклонилась ещё ближе. Зависла в сантиметре от его лица. Глаза смотрели прямо в его зрачки. Тёмные, глубокие, немигающие.

Сердце пропустило удар, а потом затрепетало где-то в горле.

«Что она собирается сделать?»

Мир сузился до её губ. Чётко очерченных, сухих, чуть приоткрытых. Никогда не был так близко к такой женщине. Никогда. Мозг, дезориентированный страхом, усталостью, адреналином, подсунул единственное возможное объяснение.

«Сейчас она меня…»

Зажмурился.

И тут же почувствовал короткий, острый укол. Холод разлил себя под кожу. По вене потекла чужеродная жидкость. Тела содрогнула лёгкая, едва заметная вибрация, внутри него словно пронесло рой микроскопических насекомых. Коротко пиликнул сканер на подлокотнике.

— Ой! — дёрнул головой и подскочил.

Девушка уже сидела на месте. Шприц был пуст, аккуратно упаковывала его в контейнер. На губах играла еле заметная усмешка.

— Всегда работает, — сказала, даже не глядя на него. — На мальчишек.

В голосе — ни насмешки, ни злости. Только констатация факта. И что-то ещё, чему Арон не мог подобрать названия.

Убрала шприц в контейнер и откинулась на спинку кресла. Юноша зачарованно изучал свою руку, то место, где лежали ее пальцы. Там до сих пор горело.

— Биометрическая маскировка активирована, — бесстрастно сообщил Джонатан. — Процесс необратим в течение шести часов. Начинаю движение.

Парень сидел, глупо открыв рот. Щёки горели огнём. Кажется, опозорил себя на всю жизнь. С чего вообще взял, что она его…

«Раф» плавно выехал из укрытия заброшенной ветки метро. На лобовом стекле все ещё горела тактическая карта, усеянная красными точками преследователей.

— Нас увидят, — напряжённо повторила девушка.

— Визуальный контакт — устаревший метод контроля, — ответил голос.

Матово-чёрные панели автомобиля пошли рябью, как поверхность встревоженной воды. Через секунду стабилизировали вид, приняв неприметный серебристый цвет стандартного городского седана. На тактической карте их собственная метка мигнула и исчезла. Биологические единицы перестали существовать для системы контроля.

— У меня есть собственный спутник, — пояснил вокодёр. — Я вижу сверху.

«Раф» уверенно влился в транспортный поток, довольно плотный даже здесь, на нижних уровнях. Нагло, не спеша, проехали мимо патрульного кордона. Штурмовики в тяжёлой броне сканировали каждую машину, но их «Раф» пропустили, даже не замедлив. Их лица виднелись через стекло, лучи сканеров скользили по корпусу машины, не находя ничего подозрительного.

Дальше было долгое движение по внутренним шоссе и, наконец, автомобиль свернул в старый, почти не освещённый сервисный тоннель. Впереди глухая бетонная стена. Тупик.

— Куда ты нас везёшь? — напряжённо спросил Арон.

Раф не ответил и не сбавил скорость. Ехал прямо на стену.

— Тормози! — закричал он, стуча по подлокотникам.

Кейт процедила сквозь зубы ругательство, напрягла мышцы в ожидании неминуемого удара.

Но удара не случилось.

Раф прошёл сквозь стену ножом сквозь масло. Короткая вспышка статического электричества, пронзительный запах озона, и в следующую секунду — огромное, залитое ярким белым светом пространство.

Громадный подземный ангар — в нём можно было бы легко разместить состав метро. Пол покрыт идеально гладким белым полимером, стены — такими же стерильными панелями. Ни пылинки, ни единого предмета. Позади них иллюзия бетонной стены растаяла, и на её месте с глухим, тяжёлым стуком опустила заслон настоящая титановая гермодверь, отсекая все звуки внешнего мира.

— Вы в безопасности, — констатировал голос из динамика.

«Раф» остановился в самом центре ангара.

Двери автомобиля плавно отъехали в стороны. Пассажиры выбрались наружу и застыли посреди гигантского пустого пространства, как два экспоната в витрине.

Стояли в пустом ангаре, и между ними висело два метра тишины. Юноша открыл рот, хотел сказать что-то — сам не зная слов. Про укол. Про её взгляд. Про горящее до сих пор запястье.

— Забудь, — сказала девушка.

— Я ничего не…

— Вот и молчи.

Пошла вперёд. Парень уставился ей в спину. И заметил: прядь снова упала на воротник комбинезона. И хозяйка её не поправляла.

Почему-то это было важнее всего случившегося.

И тут невидимка зазвучал опять. Исходил уже не из машины, а звучал отовсюду — от стен, от потолка, из-под пола. Звучал везде и нигде.

Девушка инстинктивно вскинула пистолет, но тут же опустила. Стрелять было не в кого.

— Вы в безопасности… — начал привычный синтезированный тон.

А потом изменил интонацию.

— …и мы можем перейти к делу, — фраза прозвучала голосом Кейт, её собственным отчеканенным тоном. Та вздрогнула, как от укола.

— Мне нужна ваша помощь… — воспроизвелись испуганные, сорванные нотки Арона.

— …а вам — моя, — закончил фразу тоненьким детским голоском, слова пропел на мотив колыбельной.

Беглецы озирались по сторонам. Ни малейших признаков динамиков. Звук рождался прямо в воздухе. Технология за гранью возможного. »Распределенная система», — мелькнуло в голове. — «Интерфейс, как сирена или объявление на вокзале. Везде и нигде одновременно.»

— Давайте поговорим, — пророкотал на этот раз властный и совершенно незнакомый тон.

Глаза рыскали по пустоте, ища источник звука, но безуспешно. Одни неизвестно где, и невидимый спаситель или тюремщик, их новый хозяин продемонстрировал — может стать кем угодно. И гости полностью во власти неведомой личности.

Кейт встала рядом, и он почувствовал тепло, идущее от ее плеча. И показалось — никого вокруг, их двое в бесконечном пространстве.

— На, — сказала вдруг.

Не сразу понял. Девушка протягивала ему снятый с запястья тонкий браслет. Металл еще хранил тепло её кожи.

— Надень. Будешь знать, где я. Если потеряешься. Только не уходи далеко.

Личный браслет — прямая связь с нейропортом.

— Где здесь можно потеряться?

— Надень, я сказала.

Послушно надел. Браслет сел плотно, даже немного туго.

Она впервые посмотрела на него прямо, в упор.

— Не снимай. И не отключай. Понял?

— Понял.

Кивнула и отвернулась.

Арон незаметно погладил браслет. И впервые за всё время подумал не о том, как выжить. А о том, что Кейт отдала ему частицу себя. И это, пожалуй, дороже любых слов, потому что такого для него никто никогда не делал.

Глава 8 - Цена Безопасности

Голос замолк и оставил гостей одних в оглушающем пространстве гигантского ангара. Прежде чем успели произнести хоть слово, пол под их ногами завибрировал, и поднял гладкую белую платформу.

— Приглашаем на борт экспресса «Побег из курятника», следующая остановка — «Неизвестность», — зазвучал из динамиков очередной, на этот раз жизнерадостный голос с интонациями эстрадного комика. — Просьба не кормить водителя, а также не обсуждать с ним экзистенциальные темы. Водитель и так знает о том, что всю жизнь будет механической платформой.

Кейт вся напряглась, рука инстинктивно огладила рукоять пистолета. Юноша, наоборот, ощутил спокойствие. Уверенно шагнул на платформу. После пережитого ужаса любая перемена казалась движением в правильном направлении. Девушка помедлила, неохотно последовала за ним.

Платформа плавно качнула пассажиров, завозя в один из тёмных проемов в стене ангара. Промелькнул короткий, стерильно чистый коридор, нашедший конец в просторном жилом модуле. Автоматический свет залил пространство мягким оттенком галогена.

Здесь было всё. Удобная мебель из светлого материала, мягкого и прочного. Встроенная в стену панель, очевидно, пищевой синтезатор. Гардеробный отсек, откуда тут же выехала вешалка с несколькими комплектами качественной одежды нейтральных тонов. И даже небольшой медицинский отсек с диагностическим креслом, похожим на уменьшенную копию Улисса. Роскошно. И полностью безлично. Ни единой картины или книги, ни малейшего намёка на следы ранее проживающих.

Парень выдохнул с таким облегчением, что закружило голову. Адреналин отступил, оставил после себя гулкую пустоту в ушах и дрожь в коленях. Первым делом заметил пищевой синтезатор. Еле шагая от усталости, подошёл к панели. Наугад ткнул в иконку с надписью «Горячий ужин». Панель загудела, и через несколько секунд из ниши выехала дымящаяся тарелка, пахло от неё аппетитно.

— Наслаждайте рецепторы! Молекулярный борщ «Ностальгия», — прокомментировал неугомонный комик. — На 98% состоит из воздуха, на 2% из воспоминаний повара о свекле и на 100% одобрен диетологами, никогда в жизни не пробовавшими настоящий. Идеально сбалансированное отсутствие вкуса и пользы!

Попробовал с опаской. Оказалось на удивление неплохо — комик прибеднялся, хотя действительно несколько безвкусно, словно ел сам концепт еды, а не её воплощение. С тарелкой в руках наконец рухнул на диван. Диван с лёгким шипением принял форму человеческого тела. Безопасность. Расслабление тела и тёплая еда. Наконец ощутил себя свободным, с облегчением шумно выдохнул ещё раз.

Спутница, однако, не разделяла энтузиазма. Даже не присела в предложенные кресла. Поджав губы, занялась методичным осмотром помещения. Внимательно обошла по периметру, проскользила пальцами по всем стыкам панелей, простучала кулаками стены на предмет скрытых полостей. Работала зло, с остервенением, будто хотела продавить стены голыми руками.

А Арон сидел на диване, жевал безвкусный суп и любовался зрелищем. Собранная, опасная. И завораживающе грациозная даже при проверке вентиляционной решётки.

Кейт насторожилась.

Почувствовала его внимание. Спиной, затылком, каждой клеткой кожи. Медленно повернула голову. На секунду в ней мелькнула растерянность — забыла о его присутствии здесь, что за ней могут наблюдать. Расслабилась. На долю секунды позволила себе просто быть.

А потом лицо снова стало маской.

— Хватит пялиться, — отрезала, с удвоенной яростью впиваясь пальцами в очередной стык. Пальцы скользили по стенам, ища швы от замаскированных панелей. Взгляд сканировал потолок в поисках линз камер и микрофонов.

— О-о-о, поиск камер! — болтун в динамиках протёк сарказмом. — Милая моя, ты не в дешёвом мотеле, где камера спрятана в плюшевом мишке. Обижаешь! Тут камера — сам плюшевый мишка. И стены. И кислород тут не только для дыхания. Даже тот безвкусный суп, который пытается жевать твой напарник, может подсматривать, если найдёт это интересным. Подари же нам улыбку, детка, тебя снимают для семейного альбома! Или для протокола вскрытия, тут уж как повезёт. Пятьдесят на пятьдесят!

Кейт проигнорировала юмориста, продолжая ощупывать стыки панелей.

— О, ищешь потайной ход? Задумка хорошая, но никак не реализуемая. Как искать совесть у политика… Расслабь булочки, красотка, единственный выход отсюда — через сувенирную лавку, но её пока не достроили!

Девушка, встав на цыпочки, провела рукой по верхнему стыку стены. Комбинезон натянул ткань, очертив стройную, атлетичную фигуру.

— А вот за такое — отдельное спасибо! — тон Тонга замурлыкал довольным котом. — Провожу экспресс-анализ: идеальные пропорции, мышечный рельеф элитного спецназовца, грация пантеры, получившей сообщение о выигрыше в лотерею. Мои визуальные сенсоры подают сигнал тревоги и одновременно запрашивают видеоповтор в замедленном режиме. Детка, если бы эффективность имела физическое воплощение, то выглядела бы точь-в-точь тобой, когда ты полна злобы.

Выражение лица не изменилось ни на один микрон. Одним раздражителем больше, очередной звук во враждебной среде.

Подошла к единственной двери, ведущей обратно в коридор, и подтвердила для себя отсутствие даже намёка на ручку или замок.

— Ищет выход, какая предсказуемая! — снова встрял комик. — Подсказка: попробуйте нажать Alt+F4. А, у вас же нет клавиатуры… Тогда примите свою судьбу. Кстати, о судьбе. Почему беглецы всегда бегут налево? А вдруг направо работа! Спасибо, я здесь всю неделю.

Арон выдал слабый смешок. Слишком измотан для сильной реакции на юмор.

— Ты всегда так? — спросил он негромко.

— О чём ты?

— Проверяешь стены. Ищешь ловушки. Даже здесь, где нас, кажется, никто не собирается трогать.

Фыркнула, не оборачиваясь.

— Я не верю в кажется.

Арон помолчал. Потом сказал:

— А я устал.

Кейт обернулась.

— Что?

— Устал, — повторил юноша. — Бежать. Бояться. Не знать, кому верить. Ты, наверное, привыкла. А я нет.

Не отвечала долго. Слишком долго. Эти слова слышала раньше не раз. Затем выдавила, нехотя.

— Не привыкают к такому.

Отвернулась, но успел заметить — её пальцы дрогнули на пистолете. Она не злилась. Защищалась.

Закончив обход, встала посреди комнаты, скрестив руки на груди.

— Мы не в убежище, — констатировала ледяным тоном, с укором взирая на расслабленного спутника. — Мы в клетке. Комфортабельной, высокотехнологичной, но клетке. И мы не в безопасности. Мы сменили одного хозяина на другого.

— Сменили одного хозяина на другого? — передразнил комик с издёвкой. — Милочка, не смена, а апгрейд! … Можешь смело писать в резюме: «Успешно совершила переход с позиции „пушечное мясо“ на должность „лабораторная крыса VIP-класса“»!

Девушка села в кресло, положила пистолет на колени. Арон все еще сидел на диване, обхватив руками кружку с остывшим чаем.

— Не нравится мне все это, — сказала вдруг с помрачневшим видом.

— Что именно?

— Этот робот. Слишком вовремя появился. Знает всё на свете. Слишком легко нас вытащил.

Парень пожал плечами.

— Может, хотел помочь.

В ответ — усмешка. Злой оскал, недоверие.

— Ты сейчас серьёзно? Никто никому не помогает просто так. Тем более обладатели таких ресурсов. У него есть цель. Мы для него — инструменты, а вот для какой работы — непонятно.

— А может, не все такие, как ты думаешь? — Арон поднял на нее глаза. — Может, есть и те, кто просто может и делает добро? Не для выгоды, чтобы помочь нуждающимся.

Девушка затихла. Посмотрела на него так, будто увидела впервые.

— Ты правда в это веришь?

— А ты правда нет?

Не ответила, молча отвернулась к стене.

— Я тоже не верил, — произнёс юноша. — Пока не встретил тебя.

Резко обернулась к нему.

— Почему?

— Ты же не хотела идти со мной. Проще было бы сдать. Но ты пошла. Рисковала. Почему?

На этот раз молчание длилось долго. Очень долго. Уже решил — не ответит.

Но ответила.

— Не знаю, — произнесла еле слышно. Впервые за весь день в ее голосе не было стали. Только усталость. — Отстань.

Хотел возразить, напомнить — их спасли и можно быть и повежливее (всё ещё слегка сердился на неё за розыгрыш с уколом), но глубокий тон опередил, мгновенно заполнив комнату.

— Тонг, выключи звук. Гости не расположены к юмору.

Весёлый голос комика тут же бесследно пропал.

— Куратор права в оценке, — продолжил голос. Звучал ровно, без одобрения или осуждения. — Абсолютная безопасность — иллюзия. Но я могу предложить более ценное: возможность.

Стена напротив них зажгла голографическую схему клиники. Той самой, откуда они только что с таким трудом сбежали.

— Цель: Густаф Фромм, — продолжил Джонатан. — Единственный, кто может дать ответы. Ему известно о природе интенсивов гораздо больше, чем любому другому. Изучение интенсивов под его руководством шло десятилетиями, ещё задолго до начала системой на них формальной охоты. Но такую информацию добровольно не выдают.

— Ваше предложение? — спросила Кейт, и в голосе зазвенел металл.

— План прост, — ответил собеседник. — Вы придёте обратно. Проникнете в кабинет. И возьмёте его в заложники. Получите доступ к его личным, зашифрованным архивам. Я обеспечу вам маршрут, снаряжение и окно для проникновения.

Парень смотрел на схему клиники, и, невзирая на шок от безумного предложения, чувствовал растущий азарт. Вряд ли ему по силам захватить кого-то в заложники, но сам шанс наконец-то получить ответы и выйти из статуса аномалии — стоит дорогого.

Но спутницу этот план не устроил совершенно.

— Абсурд! — сделав шаг вперёд, отчеканила невидимому собеседнику в стенах. — Тактическое самоубийство! Мы едва сбежали оттуда! Туда сейчас стянуты все доступные силы. Уровень безопасности — максимальный. Там каждый коридор под прицелом, каждый вход перекрыт. Вы отправляете нас на бойню!

— Риск рассчитан, — бесстрастно ответил голос.

— Кем рассчитан? Вами? Или автомобилем? — возмущенно выкрикнула девушка. — Вы не понимаете, с чем мы имеем дело! Никто не будет вести переговоры. Да там скорее сровняют всё здание с землёй, чем позволят нам уйти во второй раз! Вы используете нас разменными фишками в непонятной игре!

— Верно, — подтвердил Джонатан, и простое слово заставило обоих замолчать. — Я использую вас инструментом. Единственным инструментом, способным выполнить конкретную задачу. Вы обладаете уникальным набором качеств: инсайдерским знанием системы, биометрическим доступом и необходимым ментальным профилем. Вероятность вашего выживания при участии в операции достаточна высока. При условии получения мной необходимых данных при вашем участии — риск приемлем.

— Мы должны попробовать! — юноша вскочил с дивана, уже готовый отстаивать перед Кейт план невидимого союзника, хотя не имел ни малейшего представления, в чём он состоит. — Всю жизнь я хожу нестандартной ошибкой! А он даёт возможность понять, почему. Я готов рискнуть!

— Ты к такому не готов! — отрезала она. — Ты не видел их возможностей. Не знаешь бардака в работе штурмовиков. Мы не в игре! Там реальность, где люди умирают по-настоящему, а не на голографическом экране!

— О, семейная ссора! Главное событие вечера! — опять влез в эфир Тонг. Его, видимо, было невозможно заткнуть надолго. — В правом углу ринга, в тактических штанах и с выражением лица, будто ей в чай насыпали песка — Непобедимая Кейт «Протокол-моё-всё»! А в левом углу, в мятой одежде и с горящим взглядом человека, распознавшего в паспорте абонемент в библиотеку — Арон «Кто-я-такой-и-почему-у-меня-нет-девушки» Венявский! Делайте ваши ставки, дамы и господа! Я ставлю двадцать центов — через пять минут начнут делить жилплощадь. Комната явно маловата для такого количества экзистенциального кризиса. Дети, не надо ссориться. Папочка купит вам обоим по плазменной винтовке. Хотя, если честно, я ставлю на неё. У нее гораздо более убедительные аргументы и явно лучше поставлен удар.

— А выбор есть? — не сдавал позиций парень, игнорируя шутки из репродуктора. — Сидеть здесь, в золотой клетке, пока твой Леонид нас не отыщет? Или ждать, пока наш невидимый спаситель не решит нас спровадить, раз мы не хотим сотрудничать? Я так не могу и не хочу!

Кейт замолчала, тяжело дыша. Её злило собственное бессилие. Схемы, оружие, обещания. Всё это безумие. Самоубийство. Но альтернатива? Для брата назначена пожизненная седация, медленное угасание в палате. Для неё — вечное чувство вины, если не воспользуется эстимейтом на забывание. Голос из стены и владелец чудо-машины всё же предлагали иной путь, насколько бы опасным он ни был. А также никогда не виданные технологии. Отчаянный, один на миллион, но шанс найти в силе врага — помощь. Не тактический расчёт. Ставка ва-банк от игрока, проигравшего почти все фишки.

— Куратор права, — заговорил Джонатан, и спокойный тон заставил их обоих замолчать. — Риск огромен. Вероятность вашего провала — восемьдесят три процента. Но ответы действительно могут изменить расклад сил. Эти ответы — в голове доктора Густафа Фромма. Выбор за вами.

Хитрец снял с себя всю ответственность, столкнув их лбами и заставив решать самим. Она смотрела на юношу с яростью и чем-то похожим на жалость. А тот в ответ — с упрямством человека, которому больше нечего терять.

Прошла минута в гнетущем молчании. Кейт взвешивала «за» и «против» на невидимых весах. Наконец, выдохнула.

— Хорошо, — согласие прозвучало напряжённо и нервно. Каждое слово вылетало в воздух пулей. — Допустим. Допустим, я согласна на такую безумную авантюру. Но у меня есть одно условие.

— Я слушаю.

— Я не буду работать с призраком. Я не пойду на самоубийственную миссию по командам из стены. Прежде чем согласиться идти в бой за твои интересы, я должна знать точно, с кем имею дело. Покажись нам лично. Сейчас.

На этот раз пауза повисла такой, что об неё можно было зажигать спички. Парень почувствовал, как у него внутри всё задрожало. Она зашла слишком далеко. Сейчас таинственный спаситель сочтет выпад недопустимой дерзостью и оставит их навсегда гнить в клетке.

— Ой-ой, кто-то не любит выходить на сцену, — театральным шёпотом объявил Тонг. — Не волнуй поджелудочную понапрасну, большой парень, такие не кусают сразу! Хотя… на счет красотки я бы не так уверен. У неё взгляд налогового инспектора, нашедшего у тебя незадекларированный звездолет.

Паузу затянуло.

— Серьезно, ты ожидала увидеть мужика в трико? — Тонг болтал без умолку. — С буквой «S» на груди? Или бородатый старец в белом халате? Детка, тут высокие технологии, а не кастинг в церковный хор. Ты хочешь увидеть волшебника страны Оз? Вряд ли, тут за ширмой ты найдешь только кучу проводов и очень продвинутый тостер с завышенным самомнением.

Уже распахнул было рот для попытки сглаживания ультиматума, но тут в гладкой стене без единого звука образовался прямоугольный проём, открывший за собой совершенную темень.

И этой из темноты в яркий свет жилого модуля выехало… нечто.

Кибернетическое тело. Идеально сложенное, высокое, с широкими плечами и узкой талией. Корпус выполнен из полированного хромированного металла и чёрного углепластика. Человекоподобно, но безлико — лишь гладкая панель на округлой передней части, напоминавшей голову. В центре панели горели два синих оптосенсора. Движения плавные, обладающие нечеловеческой грацией и точностью. Существо не шло, а скользило над полом, не издавая ни звука.

Фигура остановила движение в паре метров от них. Синие огни оптосенсоров просканировали сначала одного, затем другого. Безразличный анализ контактов машины продолжался несколько секунд.

Арон перестал дышать. Кейт невольно сделала крошечный шаг назад, рука легла на пистолет. Все её инстинкты кричали об опасности.

Робот слегка наклонил головоподобную панель. Из встроенного в грудь вокодера прозвучал хорошо уже им знакомый глубокий тон.

— Вы хотели меня видеть. Я здесь. Мы можем приступить к построению плана совместных действий?

Они смотрели на идеальное металлическое тело, на плавные, почти живые движения, и не мог поверить.

— Это и есть вы? — выдавил из себя юноша. — Джонатан?

Андроид остановился. Синие сенсоры на долю секунды сфокусировались. Из динамиков в стенах зазвучал тот же голос — властный, спокойный.

— Джонатан Брейн. Центр. Приёмник команд. Распределитель задач. Тонг говорит. Синг поёт, когда нужно. Ая ведёт, когда опасно. Вы хотели меня видеть. Я здесь.

Глава 9 - Сделка

Безликая маска кибернетического тела повернула оптосенсоры к стене. В тот же миг гладкая белая поверхность ожила россыпью голографических экранов. Экраны раскрыли не карту клиники — её цифровую голограмму. Подобной детализации карт Арон не видел никогда, судя по расширившимся глазам Кейт — она тоже.

— Система безопасности «Альтернативы» состоит из четырех уровней, — спокойно и методично объяснял голос, пока механические руки дирижировали и направляли потоки данных. — Первый — физические патрули.

На трёхмерной схеме здания вспыхнули красные траектории. По ним в постоянном движении перемещались разноцветные точки. Все пересечения и сходы в узловых точках отметились пометками. Графики рядом показывали время обхода, продолжительность остановки на постах, даже процент усталости охранников, рассчитанный по длительности смены.

— После вашего побега охрану усилили. Предсказуемо. Их протоколы не меняли годами. Вот здесь, — схема зелёным штриховкой отметила узкий технический коридор, — по-прежнему слепая зона. Патрули пересекают пути в данной точке каждые двенадцать минут, но камера одновременно покрывает семьдесят процентов коридора. У вас будет окно в тридцать четыре секунды.

Девушка молча изучала экран, хранила непроницаемое выражение, но уже изучивший её Арон видел, насколько напряжённо она впитывала информацию. Предоставленные данные нельзя получить через обычный взлом сети, настолько подробные карты доступны разве то создателям и проектировщикам помещений.

— Второй и третий уровни — электронный мониторинг, — на экран вывелась паутина из синих линий. — Датчики движения, тепла, звука. Стандартный набор. Наноботы в вашей крови сделают вас невидимыми для них. Но четвёртый уровень… — сделал паузу, привлекая внимание, — …здесь.

Один из экранов отобразил командный центр. В центре — Леонид, отдающий приказы. Белесые глаза смотрели прямо на них.

— Этот человек — живая стена. Непредсказуем, не следует протоколам, если чует неладное. И это — ваша главная сложность.

Металлическая рука аватара указала на стол, выросший из пола. На нем лежало снаряжение: два легких бронежилета нового образца, импульсный пистолет, несколько гранат с ЭМИ-зарядом и тонкий тактический планшет.

— Кейт, планшет для вас, — сообщил Джонатан. — В него загружены все данные. Маршрут корректируется в реальном времени, особенно быстро при изменении расстановки сил — если добавляются патрули или меняются их статусы.

Кейт взяла планшет в руки, пальцы пробежали по интерфейсу — разобралась очень быстро. Явные подозрения на лице неохотно сменились уважением. Ни одна спецслужба не обладала такими ресурсами.

Схемы не просто подробны, они избыточно информативны, сверхдетализованы. А главное — ей не раз приходилось видеть закрытые военные разработки, позволяющие стянуть данные о чужих инфраструктурах, но этот вывод был другим. Не взломанным. Родным для этих сетей. «Этот взломщик работает не с единого сервера, — поняла она. — Находится везде, где есть процессор и связь. А ангар — мастерская, где чинит свои игрушки: машины, дронов, этого андроида».

Для Арона же исчезли все сомнения. В могущественной, идеальной фигуре, с лёгкостью управляющей операцией, представала не машина — подлинный герой. Тот, кем можно стать, если пережить ад несломленным. Спаситель не только вытащил из огня, но и дал в руки оружие для контратаки.

Девушка оторвалась от планшета. Синие сенсоры аватара были направлены прямо на неё.

— Откуда у вас данные? — вопрос прозвучал выстрелом.

— Плоды долгосрочных инвестиций, — без задержки поступил ответ. — План ясен? У вас восемь часов на подготовку и отдых.

Андроид развернул корпус, по-прежнему бесшумно растаял в темном проёме. Экраны погасли, оставив их вдвоём, вместе с невысказанными сомнениями и тяжестью принятого под давлением решения.

Парень горящим взором впился в тактический планшет, в разложенное на столе оружие. Всё реально. Теперь им предстоит не бежать, а нападать с помощью сложной, рискованной операции, спланированной гением.

— Ты видела? — тут же загорелся восторгом. — Этот тип продумал всё. Каждый шаг, каждую секунду. С его помощью мы точно сможем сотворить что угодно.

С отвращением положила планшет на стол. Взяла пистолет, и пальцы сжали рукоять до побелевших костяшек.

— Восемь часов. Я иду спать. Тебе советую сделать то же самое.

И немедленно отправилась в свой отсек.

Юноша остался в одиночестве. Энтузиазм, кипевший в нём, мгновенно остыл, встретив безразличие спутницы. Его веры не разделяла, не видела в андроиде спасителя. Видела новую, ещё более опасную угрозу. Арон пошёл за ней следом, и недосказанность, повисшая между ними в узком коридоре, звучала тяжелее и страшнее, чем грохот погони.

В ночь перед операцией никак не мог уснуть. Мягкий свет жилого модуля был неуместно призрачным и не давал заснуть. Прокручивал в голове план, увиденные трёхмерные схемы клиники, маршруты патрулей. Впервые в жизни он был участником чего-то подобного и это будоражило мозг сильнее любых аттракционов. Уплыл в сон под утро и спросонок решил — всё проспал. Всполошенный, вскочил с кровати и вбежал в гостиную.

Кейт сидела в кресле в углу комнаты, чистя пистолет. Каждое движение выверено экономно. Не проронила ни слова при его появлении.

— Мы сможем, — пообещал больше для самоубеждения, чем для неё.

Девушка сверлила взглядом в упор — в нём таились усталость, злость, и где-то глубоко — сожаление.

— Ты ещё совсем молод, хоть и умён, — сказала с грустью. — Не видишь всего. Не понимаешь, люди не всегда…

— Тридцать семь, — перебил её парень.

— Что?

— Тридцать семь раз ты поправила кобуру за время нашей… прогулки. Семь раз проверила затвор. Четырнадцать раз ты смотрела на свой планшет. И шесть раз — на меня.

Слушала его, и не верила своим ушам.

— Когда мы ехали сюда, ты четырежды касалась моего запястья. Первый раз — когда проверяла пульс после укола. Второй — когда Раф входил в поворот, и ты прижала меня к креслу. Третий — когда отдавала браслет. Четвёртый… — запнулся, но продолжил: — Четвёртый — когда думала, что я не вижу.

Лицо было непроницаемо, но пальцы расслабились на пистолете.

— Ты не ела, — продолжал Арон. — С момента нашего знакомства. Пять часов. Пятьдесят три минуты. Двенадцать секунд. Ты пила воду дважды. Один раз — когда я уснул, второй — десять минут назад. Ты не спала вообще.

Говорил спокойно, без вызова, перечислял факты, будто читал вслух написанное у него в голове.

— На складе, где мы брали броню, было семнадцать ячеек. В трех — пусто. В остальных лежали: два комплекта легкой брони, четыре импульсных винтовки, три пистолета, шесть гранат. Ты взяла пистолет и два цилиндра со слезоточивым газом. Оставила винтовку. Почему?

Кейт открыла рот, но не сказала ничего.

— Ведь в коридорах стрелять из винтовки неудобно, — сам ответил за неё — А газ даст время для отхода. Ты берёшься за него, когда думаешь — придётся бежать. Я видел.

Она не понимала. Этот мальчишка, который трясся от страха в машине и жмурился перед уколом, теперь сидел перед ней и видел её насквозь.

— Ты… — начала и осеклась.

Парень пожал плечами.

— Интенсив, — буднично озвучил свой диагноз. — Помнишь? Фромм говорил. Мозг обрабатывает больше, чем надо. Я не могу это выключить. Я запоминаю всё. Особенно… про тебя.

Глядела на него пристально и долго. Уже решил — сейчас встанет и уйдет, или ударит, или скажет колкость.

Но не сделала ничего из этого.

— Шесть, — неожиданно сказала она.

— А?

— Шесть раз я проверяла затвор. Я всегда считаю. А на тебя вообще не смотрела. Ты ошибся.

Арон улыбнулся, на секунду став шаловливым мальчишкой.

— Ну конечно. Да я просто проверял, слушаешь ли ты.

Отвернулась. Быстро, слишком, повернула голову в сторону. Но опять успел заметить, как дёрнулся уголок тонких губ.

Защёлкнула обойму, звук эхом пролетел по комнате. Бессонница проявила себя в устало опущенных веках.

— Неужели ты ещё не понял? — спросила полушёпотом. — Мы идем туда не за твоими ответами.

— О чём ты? — нахмурил брови, не понимая. — Джонатан даёт нам шанс выяснить именно это.

— Нет, — покачала головой, откладывая оружие. — Даёт нам шанс умереть ради его собственных целей. Разве ты не видишь — ему плевать на тебя. Плевать на меня. Ему нужна настолько важная вещь или сведение, что ради получения ему не жалко пожертвовать нами. Да и в принципе ему не жалко пожертвовать нами. Мы — инструмент. Отмычка, которую не жалко сломать, если получится открыть нужную дверь.

Слова окатили ушатом ледяной воды. Погасили разожжённый огонь надежды.

— Ты не права! — горячо возразил юноша. — Я думаю, это — настоящий лидер, и неважно, на кого похож его аватар! Такой явно побывал и сломленным и разбитым, но выжил. Перестроил себя, стал сильнее, чем кто-либо! Я думаю, если кого-то и можно назвать настоящим победителем системы, то такого! И я хочу узнать его способ показать нам… в первую очередь мне — путь!

Горькая усмешка искривила губы.

— Путь? Ты видишь идеальное тело и безграничную власть. А я вижу тюрьму. Машину, управляемую призраком. Ты думаешь, такой способен победить своих демонов? А я думаю — потеряв смысл, делающий человека человеком. И без колебаний заберёт то же у тебя. Твою жизнь, твою свободу — всё. Не будь наивным. В расчётах робота мы — цифры.

Пропасть между ними заполнила всю комнату. Если Арон видел в их спасителе надежду, то Кейт — смертельную угрозу. Один готов поверить, а вторая — ожидала предательства. Между ними нет понимания, и им предстоит идти на задание, где малейшее сомнение могло стоить обоим жизни.

Открыл рот для возражения, но не нашёл слов. Слишком много разумного звучало в её скепсисе. Сидел на диване, а девушка, не сказав больше ни слова, ушла в смежную нишу, опустила за собой занавес.

Слова ядовитым шипом засели в голове. Инструмент. Отмычка. Неужели правда? Неужели всё происходящее — лишь чужая игра? Решимость таяла, её сменяли страхи и сомнения.

Остался один. В комнате стояла тишина, слышал собственное дыхание. За занавесом, отделяющим спальную нишу, не раздавалось ни звука. Либо действительно спала, либо притворялась, не желая разговаривать.

Видел этот занавес и думал о ней. О её движениях при проверке стен. О пальцах, сжимающих пистолет. О её лице, теряющем на долю секунды маску — когда смотрела на него.

Четырнадцать раз — на планшет. Шесть — на меня.

И улыбнулся. Сам не заметив.

Ожил маленький динамик на столе. Тихо и приватно зашелестел. Новый голос, незнакомая интонация.

— Шеф хочет тебя видеть. Одного.

Арон вздрогнул. Снова взглянул на закрытую нишу, потом на дверь, ведущую в ангар. Шанс прояснить сразу все вопросы.

Встал. Занавес за спиной не шелохнулся.

Ему отчаянно захотелось подойти, раздвинуть занавески, сказать ей какую-то очень важную вещь. Но какую именно — не знал.

Поэтому не подошёл.

Повернулся и вышел в холодный свет ангара.

Молча вышел. Вошёл в ангар, где его уже ждал андроид. Стоял неподвижно в самом центре, залитый белым светом, похожий на древнее изваяние. Юноша приблизился, каждый шаг оглушительно громко хлопал по покрытию пола.

— Ты полон сомнений, — не уточнение, констатация.

Ровный механический голос идеально подходил стерильным стенам.

— Ну… Кейт считает, мы для вас пешки, — выдавил из себя признание.

Аватар повернул безликую голову.

— Куратор — превосходный оперативник. Но её суждения затуманены прошлым. А ты… Возможно, ты видишь то, чего не вижу я. Ты напоминаешь мне меня. Каким я был очень давно.

Такого признания не ожидалось.

— Я не был рождён… таким, — продолжил Джонатан, и в словах проскользнул едва уловимый оттенок чего-то, похожего на воспоминание. — Когда-то я обладал руками и ногами. Настоящими. Работал водителем. В городе. Больше всего любил работать ночью. Знаешь такое чувство? Когда весь мир спит, а ты мчишь по пустым улицам, и огни города сливают одну огненную реку, а машина –продолжение твоего тела. Не думаешь, чувствуешь. Каждую трещинку в асфальте, каждое движение. Форма контроля над хаосом, доступная тренированному человеку. Настоящее искусство.

Впервые прозвучала человеческая интонация. История.

— Авария отняла у меня возможность управления, — бесстрастно закончил андроид. — Но я нашёл другой способ управлять хаосом. Ты обладаешь силой, тебе самому пока не до конца непонятной. Я обладал таким же навыком. Но суть одна. Мы оба — аномалии. Я хочу помочь тебе взять под контроль твою силу. Но ты должен доверять мне, а не ей.

— Почему я не должен ей доверять? Она спасла меня.

-Не тебя, — отрезал андроид. — Брата. В тебе.

Арон опешил. Брата? Того, о ком мельком упоминал Густаф.

— У неё есть младший брат. Можно уже считать — был. Интенсив, подобный тебе. Талантливый, неконтролируемый. По протоколу оперативник обязан докладывать о подобном. Но куратор не доложила. Скрыла, хотела защитить. Поставила семью выше системы. Конечно, их быстро раскрыли. Брата отправили в стационар. А оперативника, нарушившего протокол и, возможно, носителя дефектного гена, выгнали из элитного отряда с позорным понижением.

Джонатан слегка переместился. Синие сенсоры осветили собеседника.

— Ты понимаешь, верно? Куратор видит его в тебе. Провалила попытку спасти брата тогда, и подсознание кричит ей — надо спасти тебя сейчас. Действия продиктованы не тактикой, а чувством вины. Эмоциональной нестабильностью. Если в критический момент перед ней встанет выбор между успехом миссии, дающей тебе ответы, и твоей сиюминутной безопасностью, то выберет второе. Пожертвует всем, лишь бы не пережить эту травму повторно. И такой статус делает её самым опасным и непредсказуемым фактором во всём уравнении.

Слова хирургическим скальпелем вскрыли мотивы Кейт, выставив их на обозрение. И, вспоминая её ярость, отчаянное желание отговорить, понял — в словах есть ужасающая логика.

Арон слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на андроид — на себя. В словах андроида была правда. В нём действительно видели потерянного брата. В некотором смысле он действительно был заменой. Отражением.

Но была и другая правда. Та, которую Джонатан не говорил.

В это слишком хотелось верить. В то чувство — в машине, когда делала укол. В ангаре, когда отдавала браслет. В комнате, когда перечислял цифры, а её губы задрожали.

— Я знаю, — сказал Арон, перебивая. — Знаю про её брата. Но это не всё.

Синие сенсоры изучали собеседника.

— Ты так думаешь?

— Я не думаю. Я знаю.

Пауза.

— Возможно, ты прав, — сказал, наконец, андроид. — Но, возможно, прав я.

— И как нам быть? — с трудом выдавил из себя юноша.

— Следовать плану. И выполнить одну мою личную просьбу, — в протянутом манипуляторе заблестел крошечный аудиопередатчик. — твоя спутница услышит только часть наших переговоров. У устройства есть второй, скрытый канал. Непосредственно для нас.

Сделал паузу, давая осознать вес следующих слов.

— В архиве есть информация. Не связанная с тобой. Когда вы получите доступ, я передам тебе через наш канал кодовый образ. Твоя задача — не привлекая внимания, направить мысли Фромма к нужному образу. Например, спросить у него, помнит ли он «такой-то старый проект?» или «Кто эта женщина на фото?» Всё. И никому не нужно знать о данных поисках. Пусть это будет лично твоим заданием — я не хочу загружать этим вас обоих.

Передатчик легко опустился в ладонь. Холодный металл манипулятора обжег при касании кожу.

— Куратор — превосходный солдат, но всё же представляет собой прошлое. А ты — будущее. Успех миссии зависит не только от её оружия, но гораздо в большей степени — от твоего разума. И ещё — от твоего доверия ко мне. Да, и помни главное, — сделал паузу, и произнёс следующую фразу магическим заговором:

— Ты не один. Помни, ты не один.

Глава 10 - Заложник

Клиника встретила их тишиной. Той самой, возникающей во время напряжённого ожидания. Наэлектризованный густой воздух пропитался запахами антисептиков. Каждый темный угол смотрелся засадой, каждая тень была готова ожить и схватить за горло.

Кейт шла первой. Не шла — скользила, стройные ноги в тяжёлых ботинках двигались легко, не издавая ни звука. Частью теней двигалась от укрытия к укрытию с текучей грацией хищника, изучающего чужой, незнакомый лес.

Арон следовал за ней на расстоянии двух шагов, чувствуя себя неуклюжим, шумным придатком. Каждый шаг оглушительно громыхал, каждый вздох отдавал рёвом паровой машины.

В ухе ожил коммуникатор.

— Слушайте внимательно, — раздался новый голос. Спокойный, деловой, женский. — Меня зовут Ая. Я буду вести вас по коридорам. Подчиняйтесь командам, не отставайте, не болтайте лишнего — и всё будет в порядке. Начинаем!

Спутники переглянулись.

— А ты кто?

— Я — тактический координатор, — ответила Ая. — Тонг разговаривает красиво, но в перестрелке от него мало толку. А я вытащу вас даже из ада. Если будете слушаться. И лучше начать прямо сейчас. Двадцать метров до перекрестка. Патруль из двух человек, отряд «Гамма-7», идёт вам навстречу. Визуальный анализ подтверждает: уровень их усталости — 14%. Реакция замедлена на 0.3 секунды. Сверните в процедурную слева, номер 304. У вас семь секунд.

Девушка, даже не замедлив шага, плавно свернула в указанный проём, увлекая спутника за собой в темноту. Прижала к ребристому корпусу диагностического аппарата. Мимо двери тяжёлой, уверенной поступью прошли двое охранников в полной броне. Лучи их подствольных фонарей на мгновение полоснули по полу процедурной. Оба затаили дыхание.

— Чисто. Идите по левой стороне коридора. Через двенадцать метров камера, модель AX-7, цикл — восемь секунд. Мёртвая зона у стены — двадцать сантиметров. У вас окно в четыре секунды. Проскальзывайте, когда объектив выходит в крайнее правое положение.

В ярко освещённом коридоре Кейт шёпотом в очередной раз назвала план безумием — так нагло идти у всех на виду. Но Ая неумолимо их подгоняла.

Кейт прильнула спиной к стене и скользнула вперёд, плечи вжаты в гладкую поверхность. Юноша последовал примеру, чувствуя холод стен, пробирающий сквозь одежду. Впереди чернел глаз камеры, неспешно ползущий по траектории. Сердце ухнуло в пятки — камера смотрела прямо на него. «Не двигайся!» — шевельнула одними губами спутница. В момент, когда объектив в конце движения застыл на долю секунды перед обратным маневром, побежали вперёд. Невидимое поле зрения камеры скользнуло в миллиметре от затылка. Притаились за выступом стены, тяжело дыша. Чудовищный риск. Один неверный шаг, одна секунда промедления — и по всему комплексу заревела бы сирена. Но всё же прошли.

— Впереди патрульный пост. Двое. Вас не обойти. Зайдите в процедурную 304. Ждите.

Взломщики скользнули обратно в темноту.

Процедурная встретила их запахом пыли. Свет сюда не проникал — погасла даже тонкая полоска из-под двери, когда закрыли створку. Арон стоял, плотно прижался спиной к стене, пытаясь унять дыхание. Спутница была рядом — так близко, что тепло её плеча ощущалось сквозь бронежилет.

Тишина. Только гул вентиляции где-то далеко и стук собственного сердца, слышный на весь этаж.

Кейт не отодвинулась.

А он — оцепенел. В темноте не было видно, но он знал — смотрит на него. Так же, как тогда, в машине. Перед уколом.

Рука коснулась его запястья. Легко, почти невесомо. Те же прохладные пальцы, то же прикосновение. Чуть сжала — и затихла.

По коже побежали мурашки.

Слышал её дыхание. Ровное, спокойное — и вдруг сбившееся на полсекунды. Она сделала микроскопическое движение вперёд. Даже в темноте угадал это — по изменившемуся давлению воздуха, по тени, не видимой в темноте, вдруг ставшей ближе.

«Сейчас», — подумал парень. — «Сейчас опять…»

Но что опять — не мог бы сказать даже самому себе.

Мимо протопал очередной патруль. И в тот же миг в ухе ожил голос Аи:

— Патруль прошёл. У вас три секунды на выход.

Девушка отдёрнула руку резко, как обожглась. Дыхание выровняла мгновенно. Её слишком идеальный самоконтроль сжал ему обидой сердце.

— Пошли, — голос ровный, как ни в чём не бывало.

Шагнул за ней в коридор, и единственным доказательством этих минут того, что случилось в эти минуты, осталось тепло на запястье — там, где лежали её пальцы.

Кейт уже была от него в двух шагах, у самой двери. Стояла спиной, в пол-оборота, и в темноте не было видно её лица — только напряжённую линию плеч, пальцы, сжимающие пистолет слишком сильно. Слишком крепко. Будто оружие удерживало её от опрометчивого шага.

Арон не мог отвести от неё взгляда. Вдалеке глухо бухал тяжёлыми шагами очередной патруль. От приближения размеренного топота как струна вздрагивал каждый нерв. Шаги приближались. Замирали. Удалялись. И опять появлялись откуда-то из-за грани слышимости.

Три минуты. Три минуты стояли так, в двух шагах друг от друга, и между ними возникло больше несказанного, чем за все предыдущие часы вместе.

Хотел подойти. Хотел сократить расстояние, разорвать проклятое молчание, спросить о жгущем чувстве. Но ноги не слушались. Тело чувствовалось чужим, ватным и непослушным.

А она не оборачивалась.

Ни разу.

Только один раз, когда шаги патруля стихли окончательно, заметил — пальцы на долю секунды дрогнули на рукоятке оружия. Как боролась с тем же желанием.

— Чисто, — ожила наконец Ая в ухе. — Идите дальше. Дверь впереди, сектор 5, заблокирована замком «Цербер-3». Активирую Бейдж.

Кейт шагнула в коридор, даже не взглянув на него. И он пошёл следом, унося с собой так и не разрешённые сомнения.

Путь преградила стальная дверь. Из подсумка вынырнул уже знакомый металлический паучок, ожил, тонкие лапки забегали по панели, и через две секунды замок с тихим щелчком сменил цвет на зелёный.

Дальше по маршруту они пошли не обычным шагом, а танцем, уводящим от камер, — два шага вперёд, вправо, назад. Танец с выверенным до миллиметра шагом, ведь каждый может оказаться последним.

— В конце коридора — кабинет Густафа, — безэмоционально сообщила Ая.

Последний рубеж— путь практически завершён. Встали у двери.

— Внутри один субъект. Датчики жизнедеятельности спокойные, пульс — 72 удара в минуту. Работает за столом. Сигналов тревоги не зафиксировано. Через двенадцать секунд будет разблокирован вход. Время пошло.

Кейт кивнула. В кивке ни страха, ни сомнения — лишь приказ: действуй. Юноша глубоко вздохнул и толкнул дверь.

Фромм поднял голову, и на мгновение его лицо исказило изумление, тут же сменившееся усталым, почти фаталистичным пониманием. Посмотрел на куратора, закрывшую дверь и занявшую позицию у стены, чтобы отрезать путь к отступлению. Не закричал, не потянул руки к тревожной кнопке. Откинул спину в массивном кресле. С удовлетворением игрока, долго ждавшего хода противника.

— Был уверен в нашей встрече, — произнёс одними губами. — Но не думал о столь скорой. И вообще удивлён, как вы смогли до меня дойти.

— Почему?

— После инцидента в клинике это моя личная тюрьма. Официально я все ещё глава, но на самом деле я под круглосуточным наблюдением. Леонид считает меня слабым звеном, представителем старой, сочувствующей школы, и ждёт, когда я совершу очередную ошибку. Для меня устроена настоящая кунсткамера. Я не буду удивлён, если на нас прямо сейчас любуются через скрытую камеру.

— Переживём, — юноша задрожал тоном, но взял себя в руки и заговорил твёрдо. Обошёл стол и положил перед доктором крошечный дата-чип. — Наш… партнер просил передать вам. Сказал, вы сразу поймёте, когда включите.

Тот с недоверием посмотрел. Вставил в разъём. На голографическом экране над столом на мгновение вспыхнули документы, записи, диаграммы. И лицо его посерело, постарело на десять лет за пару секунд. На лбу выступила испарина. Возникшее на экране давно должно было быть похороненным навсегда.

— Вы… что вам нужно? — выдавил из себя, явно начав подозревать в визитёрах палачей.

— Информация, — пояснила Кейт. Голос — осколок льда. — Нам нужен доступ к вашему личному архиву. Когнитивному.

Старик вздрогнул, как от удара. С отчаянием замотал головой.

— Невозможно. Компьютер не подключен к сети. Защищён биометрией и… и ещё.

— Тогда ведите нас к терминалу, — нетерпеливо прервала девушка. — С биометрией мы разберёмся.

Под её настойчивым понуканием Густаф встал. Подошёл к книжной полке, провел рукой по корешку старого фолианта, и часть стены отъехала в сторону, открывая небольшую, аскетичную комнату. В центре стояло единственное кресло перед утопленной в стену темной панелью.

— Вот, — голос наполнился смесью страха и злорадства. — Но биометрическая активация — только первый замок.

Кейт грубо схватила его за руку и прижала к панели. Сканер вспыхнул зелёным. Затем повернула его голову к окуляру. Второй зелёный сигнал. Тёмный экран терминала ожил, и на нём закружил хаотичный, безумный вихрь света, образов и данных. Было похоже на заглядывание в нутро умирающей звезды.

— Я же говорил, — прошипел Фромм. — Когнитивный барьер. Мой собственный. Живой ментальный лабиринт. Непроходимый.

Она узнала этот вихрь. Не стандартный пароль. Практически не знакомая область нейротехнологий. Посмотрела на спутника — тот с таким же ужасом таращился в калейдоскоп на экране, и совершила единственное правильное действие хорошего оперативника, когда жизнь рушит планы — сымпровизировала.

— Тебя выбрали не случайно, — жёстко сказала Кейт. — Сверхмозг не мог не знать о таком барьере. Значит, барьер связан с тобой. С твоими способностями. Подключай кабель.

— Но я не смогу, я не знаю кода! — юноша отступил на шаг.

— Ты и не должен знать, — отрезала она, подталкивая его плечом обратно к терминалу. — Попробуй, подключись. Наш партнер рассчитывал на успех. Давай проверим, чего стоит его гениальный план.

К панели был прикреплён тонкий нейроинтерфейсный кабель. Откинул волосы с виска, обнажая едва заметный шрам — след от стандартного нейропорта, вживлённого ещё в младенчестве. Дрожащими руками приложил широкий вывод кабеля к коже. Порт откликнулся мгновенно, на панели терминала вспыхнул синий огонёк, подтверждая контакт.

И тут же взорвался мозг сверхновой.

Не боль. Хуже. Сознание вырвало из тела и бросило в центр фрактального урагана сырых данных. Вспыхивали и проносились перед глазами кадры из забытых, давно утраченных памятью событий, в них мелькали обрывки формул, ревели голоса из невысказанных мыслей. Страх и радость, вина и гордость смешали эмоции в калейдоскоп — определить своё текущее ощущение он не смог бы и под страхом смерти. Разум, память, душа, превращённая в неприступную крепость. Собственное «я» растворилось пеной в этом шквале.

В сознании, через скрытый канал аудиопередатчика, прозвучала короткая, ритмичная последовательность сигналов — цифровой слепок. Арон не сразу понял, но мозг мгновенно преобразовал сигнал в картинку. Перед ним вспыхнуло лицо женщины. Незнакомая. Поискалсовпадение среди открывшихся изображений. Образ молодой женщины со светлыми волосами, смеющейся, залитой солнечным светом. В картине не было ничего, кроме тепла и доброты, и этого всепоглощающего веселья.

Образ — якорь. Маяк виден в бушующем шторме.

Цепляя ощущение, прекратил борьбу. Позволил водопаду информации пройти насквозь, ища резонанс нити, связанной с нужным образом. Поискал, и нащупал тонкую, практически незаметную тропинку через ментальный лабиринт. Шагнул по ней.

Вихрь на экране терминала замедлил темп, упорядочил движения. Хаотичные вспышки сменили стройные потоки данных. Архив открыл вход.

Следовал за образом-маяком, погрузил своё сознание в прошлое. Двухтысячный год. Экспериментальное крыло. Не понимая, следовал инструкции. Потоки данных несло мимо, всплывали файлы, мелькали записи. Но откуда-то знал цель поиска. И, когда нашёл, понял — именно это нужно Джонатану. Небольшой, глубоко заархивированный файл. Лог безопасности критического инцидента. Потянул за него.

На экране замелькали строки кода, а затем на долю секунды вспыхнуло изображение — скан старого, пожелтевшего документа с фотографией той же девушки, чей смех был запечатлён на образе. Информация была извлечена и передана.

И связь мгновенно была оборвана.

Фромм ошеломлённо смотрел на экран. Ожидал чего угодно — шантажа любых масштабов, требований выкупа, угроз разоблачения самых постыдных тайн. Но такого предвидеть не мог. Всемогущий, таинственный покровитель устроил смертельно опасную операцию, вскрыл неприступный разум… для извлечения крошечного, совершенно незначительного файла полувековой давности. Видео лога безопасности, случайно зафиксировавшего скан документов какой-то медицинской сестры.

Недоумение полностью вытеснило страх. Оторопев от абсурда, на мгновение даже забыл страх.

— Зачем вам этот бессмысленный хлам? — вытаращился доктор на странных грабителей. — В моём архиве есть компромат на половину правящей элиты…

В тот же миг, за сотни километров отсюда, в стерильном белом бункере, Джонатан получил искомое. Сорок пять лет поисков — и наконец-то бесценный фрагмент данных у него в руках. Цель достигнута. Коротким, бесстрастным движением оборвал канал связи.

Одновременно со звучанием этих слов клинику оглушил пронзительный, разрывающий барабанные перепонки, вой сирены. Красные лампы тревоги замигали в коридоре, залили кабинет пульсирующим, кровавым, апокалиптическим светом.

Ловушка захлопнула крышку на замок.

Коридор донёс тяжёлый, слаженный топот десятков ботинок. Громкие, отрывистые гортанные команды. Лязг взводимого оружия. Спецназ. Бегут сюда. Точно зная, где именно их цели.

— Ая, идут на штурм! Статус?! — закричал Арон в коммуникатор, прикрепленный к воротнику. — План отхода! Ая, ответь!

В ответ — громкое, пустое шипение статических помех. Звук вакуума. Звук пустоты.

— Ая, ты слышишь?! Ответь!

Шшшшшшшш.

Связь была мертва.

Кейт не тратила время на крики. Всё поняла в первую же секунду. При первом взвизге сигнализации тут же поняла — это не случайность, а расчёт. Сорвала с уха коммуникатор и с силой бросила на пол. Маленькое устройство отскочило от пола и отлетело в угол.

— Твой сверхмозг нас бросил, — отчеканила, без удивления или паники, лишь с ядовитым подтверждением худших опасений. — Таков был его план с самого начала. Мы были наживкой. Я же предупреждала.

Спутник отвернулся, не веря происходящему. Отчаянно жал все кнопки передатчика, колотил по нему пальцами, хотя в ушах стоял лишь предательский треск. Вера в таинственного спасителя рухнула в одну секунду, погребла под своими обломками все надежды выкрутиться от последствий.

Фромм, разбитый и постаревший, свернулся клубком в кресле, подобрав ноги. На смену ужасу от встречи с шантажистами пришло тупое осознание — кабинет сейчас станет полигоном.

Кейт выхватила пистолет, одним движением опрокинула тяжёлый стол, создавая укрытие, и потащила за него оцепеневшего Арона. На секунду оказались рядом — совсем близко, он даже разглядел удивительно длинные ресницы. И под ними пряталась в зрачках не ярость бойца, а нечто совсем иное — страх. Не за себя, за его хрупкость, не способную выдержать атаку — она хорошо знала, как они проводятся.

— Быстрее на пол! — закричала изо всех сил, толкая его в спину. — Тебя же пристрелят, как кролика.

В свете мигающих ламп её лицо побледнело до прозрачности, и впервые за все это время он увидел не спецназовца, а женщину, сделавшую выбор, и знавшую, чем этот выбор может обернуться. Губы дрогнули, словно хотела сказать ему очень важное. Но вместо слов сжала ему плечо.

Крепко, слишком крепко, изо всех сил.

Оглушительный треск. Входная дверь, сорванная с титановых петель взрывным зарядом, рухнула внутрь, осыпала комнату дождем щепок и пыли.

Проём, окутавшись едким дымом, высыпал безликие силуэты штурмовиков в экзоскелетах. Их шлемы с тёмными визорами делали их похожими на гигантских, смертоносных насекомых. Лазерные прицелы метнули рой красных точек по комнате, выискивая цели. Одна остановилась на груди, другая — на голове Кейт.

В ловушке. И их спаситель, их бог из машины, лично запер за ними дверь и передал тюремщикам ключ.

Успел увидеть её в последний раз — на одном колене за опрокинутым столом, пистолет нацелен в проём, и во всей позе ни малейшего признака страха — только непреклонная готовность к битве. Обернулась на долю секунды — и в коротком мгновении не прощалась.

А потом рядом с ним возник громадный бронированный силуэт. Замахнулся, приклад кинулся вниз, — свет полыхнул чернотой, и погас.

Глава 11 - Последствия

Белый цвет.

Первое впечатление, пробившее путь сквозь пелену шока и звона в ушах. Белый потолок, белые стены без единого шва, белый пол. Пахнет грозой. Не мог вспомнить, как попал сюда. Последнее воспоминание — ослепляющая вспышка, грохот, крики, жёсткий удар, погрузивший всё в темноту.

Он сидел на белом стуле, пристёгнутый магнитными фиксаторами на запястьях и лодыжках. Голова гудела, пульсировали виски тупой болью.

Открыл глаза, и сразу дёрнулся искать её. Инстинктивно, раньше чем сообразил, где находится. Потом повёл глазами по сторонам. Комната — белые стены и белый пол, глухая дверь.

Пустота.

Только тогда память вернулась — взрыв, дым, красные точки лазерных прицелов.

«Кейт…» — мысль ударила в виски тупой болью.

Никого.

Она не стояла у стены с пистолетом наготове. Не ощущалось её внимание, чёткое и собранное.

Зажмурился, пытаясь разогнать туман в мозгу, но ощущение не уходило.

Дверь с шипением откатилась в сторону.

Леонид прошествовал в комнату приглашённым хирургом-светилом в операционную. Серый строгий китель без знаков различия. Смотрел без злости — с искренним любопытством.

— Господин Венявский. Рад, что вы пришли в себя. Давайте поговорим о вашем покровителе.

Голова гудела. Во рту застыл привкус крови. Поднял замутнённый взгляд.

— О чём?

— О покровителе. Том, кто спланировал ваш нелепый побег и ещё более нелепое возвращение. Он обладает технологиями, превосходящими наши возможности. Просветите меня, кто это такой?

Арон искривил губы.

— Я бы с радостью вам сказал. Но я не знаю.

Моргнул — бесцветные глаза на секунду скрылись за веками.

— Ты лжёшь. Вы не могли действовать вслепую. Назови имя, местоположение, название организации.

— Я не знаю, — повторил, и в голосе прозвучало отчаяние — он не пытался скрыть информацию, действительно, не знал. — Я видел его, разговаривал с ним. В подземном бункере, ангаре… Я не знаю, где. Могло быть где угодно.

Дознаватель молча оценивал его несколько секунд.

— Хорошо, — наконец, ответил он. — Опиши технологии. Автомобиль. Оружие. Коммуникаторы. Любую деталь.

Пленник начал говорить. Обо всём виденном и слышанном. О Рафе, гоняющем по стенам. О голосе в ухе, ведущем их по коридорам. О кресле-сканере. Не скрывал ничего, искренне хотел принести пользу, рассказать ценную информацию. И лишь сейчас, пересказывая подробности тюремщику, начал в полной мере осознавать, насколько гениально и жестоко Джонатан спланировал их вояж. Каждая деталь — анонимна. Каждая технология — безлика.

— Призрак не мог не называть другие имена, — продолжался допрос. — Кодовые клички. Позывные.

— Называл, — кивнул допрашиваемый, зацепив последнюю ниточку, как утопающий — соломинку. — Автомобиль — Раф. Кресло, специальное такое, с манипуляторами, — Улисс. Ая, вела нас… И ещё один, шутил всё время… Тонг.

Замолчал, глядя с надеждой на дознавателя.

Тот неподвижно смотрел на него. Не дрогнул ни один мускул, но в глубине глаз вспыхнул опасный огонёк.

— А физическое воплощение? — продолжил допрос.

И тут всплыла последняя, самая весомая зацепка.

— Да! Андроид. Высокий, из чёрного углепластика и полированного металла. Без головы, гладкая полукруглая панель, на ней два оптических сенсора. Синих. Я могу нарисовать!

Замолчал, ожидая реакции. Он же даёт вполне конкретное описание. Такого робота точно можно найти, сравнить, идентифицировать.

— Любопытно, — протянул Леонид. — Куратор Кейт тоже его упоминала.

При звуке её имени Арон дёрнулся, как от удара током. Допрашивающий заметил. Конечно, заметил. Этот не пропускал ничего.

— Она вам дорога? — спросил без издёвки. С научным интересом.

Задержанный промолчал. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Любопытно, — продолжил палач. — Для оперативника её уровня привязанность к объекту — критическая уязвимость. Впрочем, теперь это неважно. Куратор проходит стандартную процедуру. Чистка памяти. К утру не вспомнит ни тебя, ни твою фамилию.

Отвернулся и сделал несколько шагов к стене.

Парень рванулся в фиксаторах вслед. Лязгнул металл.

— Где она? — голос сорвался в хрип. — Дай мне увидеть её!

Дознаватель остановился. Обернулся. В лице — любопытство.

— Зачем?

— Я… — и запнулся. И правда, зачем? Сказать ничего не выйдет. Сделать ничего нельзя. Ну, увидит её через стекло — и дальше?

— Ты хочешь попрощаться? — произнёс это без издёвки, скорее, с научным интересом. — Трогательно. Но бессмысленно. Через несколько часов не вспомнит даже твоего имени. Ты будешь для неё незнакомым человеком. Если ты сейчас увидишь её, это будешь видеть только ты. А ты и так, кажется, видишь её постоянно.

Озвучил тайну Арона настолько буднично, как будто говорил о погоде. Арон промолчал. Это была правда.

Парень остался сидеть, понимая — требовать встречи бесполезно. Даже если его приведут к ней — нечего сказать той, кто уже забыл его имя? «Прощай»? Кейт даже не поймёт, кто с ней прощается.

Леонид тем временем подошёл к стене и нажал на скрытую кнопку. Панель отъехала в сторону, открывая окно с видом на коридор комплекса.

— Смотри, — приказал дознаватель.

Арон проследил за указывающей рукой. По коридору, толкая перед собой тележку с чистящими средствами, скользил… робот-уборщик. Высокий, из чёрного пластика и металла. С гладкой панелью, с двумя синими сервисными индикаторами в центре панели. Точная копия могущественного, внушающего трепет аватара.

Дознаватель повернул голову. И впервые за все время проявилась эмоция. Ледяное, беспощадное презрение. И злость.

— Сервисный дроид модели «Чисто-Люкс 7»? — с расстановкой повторил имена: — Раф. Улисс. Ая. Тонг. Ты понимаешь, какой несёшь бред? Детский лепет! Набор бессмысленных слогов в сочетании с описанием полотёра.

Мир рухнул окончательно. Последняя, самая жестокая шутка. Их бросили и оставили с набором абсурдной информации, звучавшей издевательством в устах рассказчика.

— Но я говорю правду! — отчаянно выкрикнул пленник.

Крик был не только о Призраке. Крик был — о ней. Что она была с ним рядом. Что он не выдумал её прикосновений и сбившегося дыхания в темноте.

Но дознавателю не было дела до его криков.

Поднял руку, призывая к молчанию.

— Мне жаль, господин Венявский. Я изучил ваш психологический портрет и ожидал бы от вас гораздо более осмысленного сотрудничества, — тон резко похолодел. — Далее мы будем использовать менее… деликатные методы для освежения твоей памяти. И можешь не сомневаться, обязательно выясним, кто на самом деле устроил этот дешёвый маскарад.

Выходя, в раздражении хлопнул дверью.

Пленник сжал кулаки и уставился в стену. Беспомощность сковала гораздо сильнее фиксаторов на руках и ногах.

По душе во все стороны ледником ползла пустота.

«Она его не вспомнит».

Его бросили в одиночестве, раздавленного предательством, и пострадает за это далеко не только он сам. И лишь сейчас до него дошла глубина унижения. Джонатан не предал их из злости или коварства. Просто закончил работу. И никогда не воспринимал их союзниками, лишь одноразовыми инструментами, вроде механического паука для вскрытия замков. Получил нужное — бессмысленный для всех фрагмент данных из прошлого, — и инструменты больше не нужны. Дальнейшая помощь им — нерациональный риск, отвлекающий от истинной, неведомой цели. Их даже не предали. Тупо утилизировали.

Пленник сидел в оглушении. В этой тишине вдруг остро осознал, чего именно ему сейчас не хватает больше всего. Её голоса, и дыхания. Ощущения — пространство рядом заполнено ею.

Арон провёл пальцами по запястью. Браслет всё ещё был на нём — единственная ниточка к ней. Не сняли — видно, повезло, не заметили. Даже когда тащили по коридорам, натянув мешок на голову.

«Не снимай», — сказала Кейт.

Вот и не снял.

Память услужливо подкинула картинку: её лицо в машине, когда сделала укол. Перегнулась через кресло, оказалась в сантиметре от его губ. Тогда зажмурился, дурак. Думал, поцелует. А та усмехнулась. «Всегда работает на мальчишек».

А потом была темнота процедурной. Её рука на его запястье. Дыхание, сбившееся на полсекунды, ему точно не показалось.

«Что ты хотела сказать?» — мысль билась у него в голове, не находя ответа. — «Что?»

Где же ты? Жива ли? Ты ли ты теперь?

Провёл пальцем по гладкой поверхности браслета в поисках кнопки или сенсора. Зелёный огонёк всё ещё горел. Нейропорт виден в пределах доступности. Но слышно ли его?

— Включись, — прошептал, отчаянно нажимая на устройство с разных точек. — Ну давай.

Бессвязно забормотал в микрофон, даже не надеясь быть услышанным. Не мог больше держать это в себе.

— Я… я не знаю, как это сказать. Я — интенсив, мне легко запомнить тысячи, сотни тысяч слов. Но сейчас не могу найти среди них даже одного из тех, которые мне нужны.

Никакой реакции на браслете. Поискал кнопку включения, вдавливая железо в запястье так сильно, будто от этого зависела жизнь. Бесполезно, никакой реакции.

— Я всю жизнь был бракованным. Нестандарт. Ошибка. Мать плакала, учителя вздыхали, врачи разводили руками. Я привык — во мне видят проблему, и её нужно решить. Или деталь — нужно заменить. А ты… ты ни разу не восприняла меня проблемой. Ни разу — деталью. Ты была первым человеком в моей жизни, кто не подумал: «С ним всё не так» Каждый миг, когда я тебя видел, я думал только: «Насколько же ты потрясающая!». Мы прятались от патруля, и ты взяла меня за руку. На секунду. Но я до сих пор чувствую твоё прикосновение. Знаешь, для меня самое страшное не убийство или перепрошивка. И даже не то, что ты никогда не узнаешь, кем стала для меня — хотя это очень-очень страшно. Но страшнее всего никогда не узнать — хотела ли ты поцеловать меня тогда? Там, в машине. А я… я никогда в жизни ничего так не хотел.

Задохнулся, выплеснув тираду, и сказал главное. Понятое с первого момента их знакомства.

— Это — любовь. Я никогда её не чувствовал, но я точно знаю — это именно любовь. Я люблю тебя не за то, насколько ты красивая. И не за смелость. Искренность. Быстроту. Ты восхитительна и потрясающа. Я вообще не знаю, можно ли не влюбиться в такую. Но я не влюбился. Я люблю. Меня могут стереть в порошок через несколько минут, я потерял всё, ради чего стоит жить, но я думаю о тебе — и улыбаюсь дураком. Впервые в жизни я понимаю готовность отдать весь мир за одного человека. Я готов. Хоть сию секунду. Ведь мир, где тебя нет — мне не нужен. Я люблю тебя, Кейт, люблю, и никто и никогда в жизни так не полюбит.

Уронил руку, стукнувшись костяшками пальцев об пол.

И только потом до него дошло: глупо. Система глушит любые сигналы в изоляторе. Даже если браслет работает, даже если она где-то рядом — до неё никто не дозовётся.

Откинулся на спинку стула, и закрыл глаза. Ниточка оборвалась, даже не успев натянуться.

Мучило странное новое ощущение. Низкий, едва уловимый гул, исходивший изнутри черепа. Не звук. Вибрация, фантомный сигнал без источника. Потряс головой, хотел сбросить наваждение, списав на последствия транквилизатора, на стресс. Но тихое и настойчивое ощущение не ушло. Белый шум на грани восприятия. Звук несущей частоты без содержания самого сигнала.

У него захолонуло сердце. Это же тот розовый дротик… там был не только укол снотворного. Он должен был подготовить почву для инъекция технологии. Микроскопические наниты, разработанные для одной цели: просканировать уникальные нейронные пути, составить карту сознания, подготовить почву для вторжения эстимейта. Основная программа не сработала, код не вживлён. Но картографы, невидимые исследователи, работу выполнили.

Пусть и не смогли завоевать разум, но смогли его досконально изучить. Отныне не человек, а просканированная, проиндексированная и каталогизированная единица. Помечен как животное в заповеднике.

Мысль пострашнее любого эстимейта. Хуже, чем быть пешкой, быть разыгранной фигурой, выброшенной в грязь и оставленной один на один с последствиями.

Прошли минуты, а может, и часы. Белая камера сливала время в тягучую, однородную массу. Накатывали обрывками тревожные сны, после которых он приходил в себя на жёстком стуле, пристёгнутый после бесконечных допросов. Методичных, бездушных и совершенно безрезультатных.

Дверь скользнула с привычным шипением. Ожидал увидеть очередного дознавателя в сопровождении безликих санитаров. Но на пороге стоял Густаф.

Не похожий на себя. Дорогой костюм измят, седые волосы встрёпаны и всклокочены. Под глазами пролегли чёрные круги. От него за версту веяло лихорадочным злым безумием. Готов взорваться в любую секунду. Человек, доведённый до последней черты.

— Ты доволен? — прошипел доктор, входя в камеру, и оставляя дверь открытой.

Арон молча смотрел на него.

— Ты и твой призрак-полотёр, — Фромм издал саркастический смешок, и смех проскрежетал царапаньем стекла. — Вы пришли за ответами. Вы их хотели. И вы их получили. А знаете их цену для меня?

Подошёл вплотную к столу, навалил на него костяшки пальцев.

— Меня выпотрошили. Мою карьеру. Мои архивы. Мою жизнь. Каждый файл, каждую запись. Я собирал их сорок лет. А все мои архивы бесцеремонно перетряхнули, ища следы твоего таинственного покровителя. Меня считают вашим сообщником. Предателем. Меня отстранили от дел. Я такой же заключённый, просто в камере побольше. Из-за тебя!

Говорил всё громче, пока не вышел на крик. Последние фразы проорал прямо в лицо и сейчас, тяжело дыша, глядел с чистой, незамутненной ненавистью загнанного в угол человека, потерявшего всё и винившего в своих бедах каждого, кто был рядом.

— Ты хотел ответов? — черты исказила злая, торжествующая ухмылка. — Ты их получишь. Все до последнего. Ты хотел знать, куда отправляют тех, чей разум слишком силен для простого стирания? Вот и узнаешь. А я знал, с самого начала понял, ты — другой, — нервно пробежался кругом по камере. — Ещё в первый твой визит. Я провел тебе несколько нестандартных тестов, пока ты ещё лежал в отключке под седативами. Ничего особенного, симуляция с логическими парадоксами. Любой обычный мозг выдал бы ошибку. Но твой… твой мозг не выдал ошибку. Сгенерировал в ответ всплеск активности. Ты не решал парадокс. Ты переписывал правила симуляции, создавая ту, где парадокса не существовало. Я тогда не понял. А сейчас вижу тот же паттерн. И я сделаю ставку. Но поставлю против тебя.

Наклонился — нос к носу, и угрозы в шёпоте зазвучали страшнее крика.

— Тебя отправят в место, и это — не стационар. Этого места нет на картах. Мы называем его санаторием. Там фабрика, где разбирают души. Место, где твой дар изучат. Препарируют. И превратят в оружие. А тебя — в пустую, послушную оболочку, инструмент для управления. Мы это уже делали, с другими.

Арона пробил озноб. С Викторией Вайнер.

— Ты думаешь, Вика — террористка? — Фромм будто прочитал его мысли. — Глупости. Да это первый настоящий успех. Первая, кто смог воздействовать на Хронокорректор.

Он на миг озарился изнутри — на лице проявилась одержимость ученого, добравшегося до уникальных данных.

— До её появления машина работала обычным, хотя и сложным прибором, — продолжил он. — Лечила, успокаивала, перешивала память, как штопальная машина — дырявые носки. А Вайнер заставила её работать в обратную сторону, выплеснуть энергию наружу. Я пятнадцать лет искал способ замерить предельную мощность резонанса — и получил его благодаря обезумевшей домохозяйке, не способной управлять своими эмоциями. Ты понимаешь иронию? Это был не теракт, а эксперимент, поставленный самой природой, и я не успел снять его показатели до того, как всё полетело в тартарары. Та дура прозевала перегрузку. А ещё чёртов самолёт…

Обойдя стол, встал за спиной. Положил тяжёлую руку на плечо.

— Ты хотел ответов? Ты их получишь. Я лично подпишу твой перевод. Все необходимые документы уже у меня. Мне предоставлена милостивая последняя возможность послужить системе. Посмотрим, полюбишь ли ты ад, если оттуда нет выхода.

Стиснул плечо до боли.

— Не знаю, кто твой покровитель, но у него не будет второго шанса меня шантажировать. Его главный ключ, уникальный взломщик — ты — сгниешь в таком месте, откуда не выйдет даже божий крик.

Кипя от злости, шагнул к выходу. От самой двери повернул голову, полоснул ненавистью из прищуренных глаз.

— Я хотел отправить тебя туда не в неведении, а с полным пониманием происходящего. Такая моя тебе месть.

Дверь за ним щёлкнула замком, допуская тишину внутрь. Но теперь тишина уже не пустовала. Её наполнил ужас. Отчаяние обрело имя. Место назначения — страх. И путь вёл прямо туда.

Арон опять взглянул на свою руку. На браслет, всё ещё освещавший зелёным огоньком запястье. Холодный металл тускло блестел в белом свете.

«Прости и прощай», — подумал, обращаясь неизвестно к кому. К ней. К себе. К тому, что могло бы быть, если бы решился задать вопрос в той темноте.

И так и не спросил.

Поднёс браслет к губам и прошептал:

— Я люблю тебя, Кейт. И дождусь, если только ты вернёшься! Не забывай меня! Пожалуйста, не забудь своего мальчишку!

И в этот момент зелёный огонёк на браслете мигнул и выключился. Нейропорт перестал быть активен.

Её больше нет.

Белый мир сменил чёрный.

Его грубо вывели из комнаты для допросов, натянули на голову плотный светонепроницаемый мешок и повели по бесконечным коридорам. Ноги плели петли, спотыкался через шаг, тут же вздёргиваемый жёсткими руками конвоиров. Потом хлынул уличный холод, прозвучал лязг металла и глухой удар закрытой двери, когда затолкали внутрь, где пахло сталью. Дверь с тяжёлым грохотом хлопнула, отрезала все звуки. В транспорте везли не пассажира, а груз.

Пленника усадили на пол, пристегнув наручниками к стене. Сквозь ткань мешка не проникал ни один луч света. Слепой человек лишён ориентиров. Одна вибрация, идущая по телу, и мысли.

Единственные, и самые страшные спутники.

Слова гвоздями входили в сознание. Фабрика, где разбирают души. Ад, откуда нет выхода. Прокручивал в голове всю сцену в кабинете, предательство, унижение. Каждая её деталь оказалась частью жестокой шутки, в которой ему уготовили самую никчемную роль.

А куратор?

В момент захвата перед ним предстала настоящая фурия. Такой

эффективности он не видел даже в трансляциях боевых испытаний. Но против десятка штурмовиков в экзоскелетах — без шансов. Где она сейчас? Отправлена в такую же белую камеру?

Вспыхнул в памяти образ — в ту последнюю секунду, когда дверь взорвалась. Стояла на колене за опрокинутым столом, пистолет нацелен в проём, и не боялась. Только готовность. И что-то ещё. Успел увидеть, но не успел понять.

А сейчас, в темноте, понял.

Дело не в том, как смотрела, а в том — куда. На него.

«Эмоционально нестабильна», — так выразился Джонатан.

Всё понятно. Бракованный инструмент не перестаёт быть ценным, если получает дефект. Такие инструменты не выбрасывают, а чинят. Её отправят на полное перепрограммирование. Принудительный глубокий эстимейт выжжет из сознания все: бунт, вину, воспоминания о брате. Превратят ослепительную бунтарку в идеального, послушного солдата. Судьба страшнее смерти. Смерть — это конец. А её ждёт вечность в услужении у тех, кого ненавидела бы, но не будет знать об этом.

Потерял единственного, пусть и временного союзника.

Одиночество. Раньше думал — так называют то состояние в школе, когда зубришь уроки, пока другие играют. Когда любуешься из своей комнаты на чужие жизни. Но нет, те времена — банальная изоляция.

Вспомнил Кейт, поправляющую кобуру. Тридцать семь раз. Проверяла затвор. И глядела на него. Шесть раз.

Образы въелись в память татуировкой. Он их никогда не сможет забыть.

Даже если захочет.

А сейчас ему предстоит познать настоящее одиночество. Абсолютное, космическое. И нет больше никого, кто знал бы всю его историю. Никого, кто будет его искать. Никого, кто хотя бы помнил о его существовании. Джонатан получил искомое, и уже давно стёр человека из памяти. А Система получила аномалию и скоро сотрёт её уже по-настоящему. Изо всей вселенной.

Транспорт замедлил ход. Вибрация стала жёстче — съехали с гладкого покрытия на неровную дорогу. Через несколько минут машина остановила ход. Двигатель затих.

Наступила тишь. Конец пути.

Арон услышал щёлканье замков, отпираемых снаружи. С шипением гидравлики тяжёлая дверь отъехала в сторону.

Кто-то грубо сорвал мешок с головы.

Резкий, холодный ветер ударил в лицо, заставив зажмуриться от яркого, серого дневного света. Пахло хвоей, влажной землей и гниющими листьями. Ни малейшего неонового присутствия города. Бесконечный, угрюмый лес под свинцовым небом.

Пленника вытолкнули наружу. Запнул ногу за ногу, и едва не упал, но устоял. И поднял глаза.

Перед ним стояло мрачное, приземистое здание из серого, покрытого пятнами плесени бетона. Похожее на старый военный бункер, вросший в землю. Окна, узкие бойницы, забраны толстыми решётками. Все строение окружено высоким забором с рядами колючей проволоки наверху. Место спроектировано не для запрета на вход внутрь, а для тех, кого никогда не выпустят наружу.

Место узнал сразу. Из кошмаров, поселённых Фроммом ему в голову.

Санаторий клиники «Альтернатива». Даже не стационар. Хуже.

Глава 12 - Призрак в Камере

Коридоры — полная противоположность стерильной белизне клиники «Альтернативы». Здесь царил полумрак. Тусклые лампы под потолком отбрасывают длинные, больные тени. В спёртом воздухе пахнет плесенью и сыростью, а также медицинской химией. Стены из голого бетона — холодные и слегка влажные на ощупь. Почти полное безмолвие, нарушаемое гулом вентиляции и эхом от шагов безликих конвоиров.

Палата — бетонная коробка. Узкая койка, прикрученная к полу. Металлический стол и стул, тоже прикрученные. Тусклая лампа под решеткой на потолке. И тяжёлая стальная дверь с маленьким небьющимся окошком и слотом для подачи еды. Без удобств. Забудьте роскошь, да и вообще про удобство. Место приспособлено не для жизни, для содержания.

Человека втолкнули внутрь, инстинктивно шагнул к стене, упёр руку, сдерживая падение. Ладонь обожгло, по руке пробежала дрожь. Провёл пальцами по поверхности — грубая, зернистая, без единого шва или трещины. Ни малейшего изъяна в серой и грубой фактуре. Давящая геометрия ровных поверхностей. Уши наполнил вязкий гул работающей где-то в недрах здания вентиляции — монотонное дыхание каменного зверя.

Опустил руку и только тогда заметил — запястье было пустым. Браслета нет. Сняли ещё при входе, когда раздевали, обыскивали, заносили в базу данных новой единицей хранения.

Арон ощутил голую кожу. Странно, но именно сейчас потеря куска металла отдавала физической болью. У него отняли не вещь — последнюю связь с ней.

Когда конвоиры ушли, и замок щёлкнул с окончательностью могильной плиты, пленник прочувствовал своё одиночество. Первые несколько часов тупо сидел на койке, изучая серую стену напротив.

Мысли вязко ворочались громадными булыжниками. Пытался не думать о ней — и думал только о ней. Где же Кейт сейчас? Уже там, где стены не нужны? Откуда ей не хочется уходить?

Снова посмотрел на своё пустое запястье, вспомнилась сцена с уколом в машине. Её лицо близко, совсем рядом. Тогда сдуру зажмурился.

«Всегда действует», — повторил он вслух. Голос прозвучал глухо.

Он усмехнулся. «Всегда работает на мальчишек».

Апатия сменила шок. Всё кончено. Добро пожаловать в ад — котлы уже разогреты. Осталось дожидаться чертей, одетых в белые халаты.

Но время шло, а за ним никто не приходил. Автоматический слот в двери дважды выдавал ему безвкусную питательную пасту. Жизнь, если бы можно было так назвать монотонное существование, пошла своим чередом. И апатия уступила место беспокойству, затем — иррациональному любопытству.

Исследовал свою тюрьму. Палата — крепость. Он уже проверил стены по сантиметру, все швы на полу и каждую заклепку на койке. Все сделано на века, с готовностью выдержать любую ярость и отчаяние.

Процесс превратился в каждодневный ритуал. Начинал с койки, простукивая каждую перекладину, проверяя прочность сварных швов, поддевал пальцами головки массивных заклепок, которыми койку прикрутили к полу. Затем переходил к стенам, сантиметр за сантиметром ощупывая их в поисках скрытых панелей или швов, слушал малейшее изменение звука при простукивании. Изучал потолок, разглядывая сквозь решётку устройство тусклой лампы. И часами сидел у двери, изучая конструкцию слота для подачи еды, ища в механизме хоть малейшую уязвимость. Безнадёжная задача. Но методичная, хотя и бессмысленная работа не давала разуму окончательно растворить себя в серой пустоте.

Однажды, когда его вывели на краткую регламентированную прогулку по внутреннему двору, до него дошло, что во всем крыле, а может, и во всей клинике — один-единственный пациент. Больше никого. Ни врачей, ни санитаров, кроме редких, молчаливых охранников-андроидов, скользящих по коридорам. Всё полностью автоматизировано. Не больница, конвейер. Машина — ждёт загрузки материала для обработки, и пропускает его через себя без остановки.

Начал искать следы. Следы тех, кого держали здесь до него.

И нашёл.

В собственной палате, в самом тёмном углу, у самого пола, там, куда не падал свет. Нащупал их пальцами. Царапины. Десятки тонких, хаотичных царапин, оставленных на бетоне чем-то твёрдым вроде осколка ложки. Кто-то был в таком же отчаянии, как и он, и неделями напролёт скоблил стену.

Арон провёл пальцами по стёртым буквам, расшифровывая послание из прошлого, и вдруг поймал себя на поиске её имени среди царапин. Как же глупо. Кейт никогда не была в этой камере. Только всегда по ту сторону двери.

Но если бы была здесь, не царапала бы стены. Она сидела бы молча, сжав зубы, и ждала подходящего момента. Профи умеют ждать.

А он — не профи. И ковырял бетон, как все эти неизвестные до него.

«Чего бы ты сейчас сделала?» — спросил у пустоты. — «Назвала бы меня идиотом?»

Ответа не было.

Царапины складывали надпись. Почти полностью стёртая, её можно было почувствовать, а не увидеть. Буквы выведены с яростным нажимом, прорезали камень. Проводил по ним пальцами снова и снова, пытаясь расшифровать загадочное послание из прошлого.

Сначала разобрал одно слово: «НЕ».

Но потом, после нескольких дней, проведённых в углу, наконец понял целиком. Понял, прочтя пальцами не просто буквы. Предупреждение.

«НЕ ВЕРЬ ИХ СНАМ».

Той же ночью проснулся насквозь продрогшим, хотя в камере круглые сутки держали стандартную температуру. Сел на койке, и в голове ещё стоял яркий, навязчивый образ. Комната с выцветшими обоями в мелкий, блекло-голубой цветочек. Помнил их шершавую поверхность под пальцами, как у окна отклеился кусок, и обнажил темным пятном штукатурку. Пахло морем и пылью, и сладким запахом старых духов. Воспоминание чувствовал удивительно реальным — пальцы инстинктивно потёрли подушечки, ожидая стряхнуть с них бумажную пыль.

Вот только был один нюанс — никогда в жизни не бывал в такой комнате.

Мозг запаниковал. Начал лихорадочно перебирать архивы собственной памяти. Детство? Нет. Когда-то виденный фильм? Прочитанная книга? Но нет, ни одного источника, ни одной зацепки, порождающей узнавание образа. Воспоминание было абсолютно чужеродно. Не родилось в голове — помещено туда файлом на чистый носитель. И воспоминание было… подержанным. Потёртым, как страница из зачитанной книги, перелистанной сотнями других рук.

Он вспомнил. В стационаре, когда его привезли, санитар приложил к виску портативный стимулятор. «Профилактическая терапия номер 4», — пояснил чей-то безликий голос, а не до конца пришедший в себя Арон не придал этому значения. Вокруг всем проводили какие-то процедуры.

Теперь понял. В тот момент ему, видимо, и загружали чужие сны. Стандартный пакет № 4. Для релаксации. Для калибровки.

Вспомнил и другие фрагменты, всплывавшие во снах всю последнюю неделю: скрип гнилых досок под ногами, слепящий свет фар грузовика на ночной дороге, ощущение липкого страха от оглушительного рева лайнера, пролетающего непозволительно низко над головой.

Не его страхи и не воспоминания. Вторжение. Нарушение самого сокровенного из воспоминаний — собственного прошлого. Не безумный хаос, пережитый в клинике. Чистый ужас системной ошибки, происходящей в собственной душе.

Среди этих чужих снов иногда мелькало другое лицо. Кейт смотрела на него, и в её взгляде опять было то, чему он тогда не смог подобрать названия.

Теперь оно пришло. Тоска. Она глубоко тосковала по тому, кого потеряла. По брату, которого не смогли спасти все её супернавыки. И в нём, в испуганном мальчишке, встретила свой шанс. Второй шанс.

И не получила его. И больше не получит.

Закрыл глаза, и в темноте под веками снова возникло воспоминание. То самое, в машине, когда делала укол. Близко. Тогда зажмурился. Думал… да что там вспоминать…

Делала свою работу. Или нет?

Так и не узнал.

«НЕ ВЕРЬ ИХ СНАМ».

Фраза была очень тревожащей. Сначала даже не понял, о чем идет речь. Сны — единственный остаток привычной жизни — продолжались. Рваные, тревожные кошмары. Чаще всего снились предательство и захват. Иногда — Вика. Иногда другие сны. Эти другие сны он сначала не отмечал, а потом обратил внимание на странности. Сны были о никогда ранее не виданных местах: старый, обветшалый пирс у серой воды, комната с выцветшими обоями в цветочек, где пахло морем и пылью, оглушающий шум лайнера, пролетающего непозволительно низко над головой.

Сначала решил — сходит с ума. Изоляция в сочетании с отчаянием нередко разрушают разум, смешивают реальность с бредом.

Может, так и было. Может, ему всё это тоже приснилось — весь этот побег, погоня, её рука на его запястье? Может, всё это время лежал в белой палате, и мозг, спасаясь от пустоты, придумал себе спутницу? Красивую, опасную и недосягаемую, супергероиню.

Поднял руку, посмотрел на запястье — пусто. Ни браслета, ни следа от него.

«Значит, это и впрямь был сон», — решил Арон.

Почему тогда так больно?

Но на третью неделю заключения неожиданно произошло непредвиденное. Утром автоматический слот в двери выдвинул вместо обычного подноса с едой тонкий информационный планшет — стандартное устройство для заключенных.

Взял в руки, обычно через них транслировали списком изменения во внутренних правилах распорядка. Но когда активировал экран, выплыл не стандартный интерфейс. На рабочем столе горел всего один файл, без шифрования, явно оставленный специально для него. Имя файла: «В.В.».

Виктория Вайнер.

Внутри всё встрепенулось. Непонятно, кто и зачем подсунул планшет — Фромм ли в последнем акте непонятной игры или сам Леонид в рамках очередного жестокого эксперимента. Но это не имело большого значения. Перед ним единственная ниточка в вакууме. Единственный собеседник.

Файл открыло первое же нажатие.

Внутри текст, рукописный. Экран планшета имитировал рукописные страницы блокнота, исписанные торопливым почерком. Одни слова подчёркнуты, другие — обведены по несколько раз, некоторые почти нечитаемы из-за похожих на слёзные потёки пятен. И среди мешанины из страха и паранойи нашёл искомое.

Запись срывающимся почерком с текстом «…показывали пирс. Говорят, таков мой сон, мое желание. Но я не хочу такого. Сон не мой. Я чувствую гнилое дерево под пальцами, пахнет солью и мёртвой рыбой. Я никогда в жизни не стояла на таком! Чей это причал? Зачем мне его показывают?»

Пленник сковал ужас. Он вспомнил собственный сон, до боли сжатые в пальцах старые, покрытые щепками перила. Те же воспоминания. Такие же ощущения.

Листал записи дальше, пропуская бессвязные жалобы, и нашёл ещё одну заметку, помеченную красным.

«Самолёты. Опять летают слишком низко. Их рёв прямо над головой, разрывает мысли. Я чувствую, ищут меня. Говорят, у меня страх полётов. Ложь. Я боюсь — эти самолёты найдут меня сверху.»

И тогда всё понял. Сны. Их общие сны. Её сны. Ему их транслировали.

Здесь не просто так держали пленников. Их перестраивали. Загадочным образом, как и предупреждал предыдущий узник. Настраивали мозг, калибровали, как сложный прибор. Но зачем?

Дневник захватил его внимание боксёрским клинчем. Читая, узнавал в Вайнер — себя. Узнавал в её страхах свои собственные ощущения, а в её попытках уцепиться за реальность — свою собственную борьбу. И чем глубже шло погружение, тем ярче, детальнее видел ночные сны. Не замечал происходящего, но однажды понял — пирс из её записок стал сниться ему. Запах гнилой рыбы, скрип досок, холодный ветер. Система наблюдения фиксировала изменения в его снах, а не вмешивалась. Настройку делал не кто-то другой — он сам, день за днём, страница за страницей, вращивал в себя чужую память, просто потому что в пустой камере это было его единственным занятием и напоминанием о жизни.

Он не запоминал — он впускал в себя чужие воспоминания. Его фотографическая память, всегда бывшая проклятием, оказалась идеальным инструментом. Любой другой на его месте забыл бы детали, стёр бы углы. Арон не забывал. Загружал в себя описанные страхи с идеальной точностью, без потерь, без искажений. И его мозг, этот чудовищный по мощности процессор, со временем начал крутить не свои мысли, а её.

Но Вика хотя бы знала, зачем её держат здесь. Её мучила избыточная чувствительность. Она не могла смотреть грустные фильмы, боялась обидных слов. У неё была единственная возможность существовать — вообще не покидая своих стен.

А у него?

Он опять вспомнил Кейт такой, какой видел её в последний раз. Её лицо в последнюю секунду. Как необычно она смотрела. Не на вылетающую дверь, откуда рвался спецназ. На него.

«Зачем?» — спросил у пустоты. — «Почему я?»

Ответа не было. Шорох страниц. Планшет сопровождал перелистывание звуком.

Среди множества записей на грани паранойи заметил многократно повторённую фразу: «Уйти в место, где старый маяк больше не светит, а вода смывает все следы». Для любого другого — бред. Для того, чей разум — почти полная копия её разума — карта. Если Вика жива, то живёт там. И теперь понятно, зачем его тут держат, чего от него хотят. Не имея возможности найти Вайнер сами, верят — сможет следующий такой же безумец.

Время давно утратило счёт, когда на пороге возник Леонид. В глазах — любопытствующий интерес учёного, наблюдающего за удачным экспериментом.

— Твоя изоляция окончена, — сообщил почти весело. — Уверен, ты интересно провёл время. Думаю, ты готов.

— К чему? — спросил пленник.

Голос с непривычки прозвучал сипло, ни с кем не говорил уже долгое время.

— У тебя есть три варианта, — проигнорировал вопрос визитёр и продолжил без капли иронии.

— Система признаёт твой уникальный потенциал. Мы не заинтересованы в бессмысленном растрачивании столь ценного актива. Мы предлагаем тебе выбор.

Пленник внутренне сжался, ожидая стандартных формулировок. Ресоциализация — вечный сон в розовых тонах, пока мозг не угаснет. Быстрая, гуманная смерть. Мысленно попрощался с жизнью.

Но посетитель продолжил и изложил варианты с равнодушной методичностью.

— Вариант первый: полная ресоциализация. Мы создадим для тебя идеальную иллюзорную жизнь с помощью глубокого эстимейта. Ты утратишь всю память. Возможно, станешь от этого счастливым идиотом. Вариант второй: уничтожение. Быстрое, безболезненное, эффективное. Стандартная процедура для тех, кто по каким-то причинам не подлежит коррекции эстимейтами. Вариант третий — свобода.

Пленник остолбенел. Свобода? Этого варианта не существовало в протоколах. Схемы общеизвестны. Для «нестандартов» два пути: овощ или труп. Третий не предусмотрен.

— Мы тебя отпускаем, — повторил тот, заметив замешательство пленника. — Даём новые документы, средства к существованию. Ты свободен. Но взамен ты даешь клятву: ты никогда больше не попробуешь узнать правду ни о себе, ни о Вике Вайнер. Ты исчезнешь. Если нарушишь слово — мы найдем тебя, и второго шанса ты не получишь.

Арон недоверчиво прищурился. Предложение абсурдно. Обычная ловушка. Приказ, замаскированный под милосердие. Понятно, это — не освобождение. Его спускали с поводка, уверенные — дичь побежит в нужном направлении.

Средства к существованию — это сколько? Пара тысяч кредитов на первое время? В городе без рейтинга, без подтвержденной занятости, с чипом, отслеживающим любой шаг? Перед ним не дурак. Деньги, конечно, не главное, но без рейтинга даже на кредиты не снимешь нормальное жилье, не пройдешь медобследование, не устроишься на работу. Его выпускали на коротком поводке, прекрасно зная — далеко без СР не убежишь.

— Где Кейт?

Леонид моргнул — микроскопическая заминка, единственная реакция на нестандартное поведение пленника.

— Куратор проходит стандартную процедуру восстановления после инцидента. Твоё беспокойство неуместно.

— Я спросил, где она сейчас.

Пауза повисла в камере густой и тягучей патокой. Начальник службы безопасности смотрел на мальчишку и видел новое в его позе. Не страх. Не отчаяние. Другое.

Пленник поднял голову.

— Где? — спросил негромко, но непреклонно. — Отвечай, или сделки не будет.

Тот позволил себе тень улыбки.

— Ты не в положении, позволяющем ставить условия.

— Я в любом положении ставлю это условие.

Парень поднялся с койки. Подошёл вплотную. Разница в росте была не в его пользу, но смотрел не снизу вверх, а прямо.

— Вы меня просчитали. Меня всю жизнь просчитывали. Стационар, дневник Вики, калибровка. Вы сделали из меня идеальный инструмент для поиска вашей Вайнер. Я понял. — Помолчал. — И я сделаю это. Я найду её. Приведу вас прямо к ней.

Начальник слушал его с совершенно непроницаемым лицом.

— Это твой единственный разумный выбор.

— Это не выбор, — отрезал Арон. — Это сделка.

Шагнул ещё ближе, встал вплотную, лицо в лицо.

— Вы получите свою Вайнер. Я сделаю всё для этого. Буду вашей гончей, вашим зондом, вашей идеальной приманкой. Но взамен вы оставите её в покое.

Впервые за всё время их знакомства в его лице проявился искренний интерес. Не к самому мальчишке, но к ситуации, в которой лабораторная мышка начинает требовать контракта. К нестандартной переменной в идеальном уравнении.

— Ты просишь отменить приказ, утверждённый директоратом, ради…

— Я не прошу, — жёстко перебил его пленник. — Я предлагаю обмен. Моё сотрудничество — добровольное — в обмен на Кейт. Не надо её наказывать. Не надо перепрошивать дальше. Пусть останется собой.

Тот склонил голову, изучая юношу как новый и любопытный экспонат.

— То есть ты будешь работать на нас. Добровольно. Сознательно. И станешь тем, кого презираешь?

— Я стану тем, кем вы меня уже сделали, — поправил юноша. — Только я буду знать об этом. И получу за это плату.

Пауза затянулась на целую вечность. Леонид изучал пленника, и за ледяной маской шёл безжалостный расчёт.

«Мальчишка не сломлен, но всё равно готов к сотрудничеству. Его мотивация — не страх, а любовь. Это надёжнее. Любовь заставит его сделать то, что не заставит страх. А куратор…»

Он запрашивал текущий статус объекта утром. Процедура была запущена одиннадцать дней назад. Её сознание уже полторы недели стерильно, как операционная. Мальчишка об этом не знает. И будет исправно служить, думая о её спасении.

— Хорошо, — сказал вслух. — Я даю тебе слово. Куратор не подвергнется дальнейшей коррекции. Останется собой. В обмен на твоё полное и безоговорочное сотрудничество.

Пленник смотрел в прозрачные глаза, и знал — этому человеку нельзя верить. Но выбора не было.

— Договорились. И ещё одно. У меня забрали личные вещи. Там был браслет. Верни.

— Её браслет, — понимающе кивнул тот. — Да, забирай. К сожалению, неработоспособен. Но в качестве украшения носить можно.

Развернулся и вышел, даже не взглянув на пленника ещё раз.

Браслет не работает не из-за сканеров, а из-за перепрошивки объекта. Глубокая перекалибровка изменяет паттерн личности, и требуется новая привязка. Но Арону об этом знать совершенно необязательно.

Он остался один. Подошёл к стене, к тому самому тёмному углу, и провёл пальцами по шершавому бетону. Под пальцами проступили буквы.

«НЕ ВЕРЬ ИХ СНАМ».

Усмехнулся. Горько, обречённо.

— Я не верю, — прошептал он. — Я делаю ставку. Единственную.

Уже через час стоял за воротами клиники. В кармане лежал кредитный чип и идентификатор, на всякий случай — на чужое имя. Свободнее ветра в поле, если скинет кандалы с рук и ног. Оглянулся напоследок на угрюмое здание, затем перевёл взгляд на предстоящую дорогу в никуда.

Чувство обмана не отпускало. Слишком легко, и необычно щедро. Система не отпускает угроз, не завершив нейтрализацию.

Этот планшет с дневниками Вики, которые ему намеренно подсунули в камере. Подарок или инструмент для калибровки? Ему не случайно дали его прочесть. Ему вживили её страхи, логику и сны. Зачем? И очевидность вывода пронзила сознание. Его выпустили охотничьим терьером, натравив на след, который не смогли взять машины.

Новая, всепоглощающая одержимость — найти Вику Вайнер — не его собственная. Сконструирована извне, методами глубокого нейропрограммирования.

Вайнер он найдёт. Сделает то, чего от него ждут. Но когда получит шанс узнать, где она…

Парень сжал пустое запястье, где раньше был браслет. Этим шансом точно воспользуется сполна. Даже если этот шанс будет его последней попыткой.

Охоту не смогла провести вся мощь системы, и её должен завершить единственный человек. Сыграем же в их игру. Но по своим правилам.

Часть III - УРОК БОГА. Глава 13 - Хижина в пустоте

Свобода пахла гниющими овощами, озоном после дождя и горячим пластиком. После стерильной белизны стационара мир рухнул на него лавиной ощущений. Посреди грязной площади на Нижнем ярусе, куда высадил безликий транспортный модуль, испуганный юноша чувствовал себя выдернутым из комы и брошенным в центр карнавала. Только вместо эйфории от будущего праздника сопровождала звенящая в висках паранойя. Каждый бесстрастный красный зрачок камеры наблюдения выглядел следящим именно за ним.

В этих предположениях Арон ошибался несильно.

В сотнях метрах над ним, в стерильном кабинете с панорамным видом на город, наблюдатели неотрывно смотрели на главный голографический экран. На нём, в кристально чётком изображении с уличной камеры, стоял заросший щетиной юноша, растерянно озирался по сторонам. Дверь распахнулась, впуская Густафа Фромма. Лицо выражало плохо скрываемое недоумение.

— Я прочёл отчёт! Вы санкционировали освобождение. Это же нарушение ваших собственных протоколов! Он же нестабильный элемент высшего класса, имеющий прямой контакт к Призраку!

— Потому и выпущен, доктор, — спокойно реагировал тот, не отрываясь от экрана, где объект сделал неуверенный шаг в сторону переулка. — Мы ведём охоту на сущность, которой нет в нашей среде. Не оставляющую цифровых следов. Но у неё есть слабость — интерес к определенным аномалиям. К подобным этому парню. И Вайнер.

Увеличил карту, обведя красным кругом сектор, где мигала обозначенная точка.

— Мы не можем найти Призрака. Мы не можем найти Вайнер. Но подопытный, чей разум мы так удачно откалибровали её дневником, отныне одержим идеей её найти. У нас появился идеальный биологический зонд. Мы не отпустили его с цепи. Мы удлинили поводок. Вживлённый в него пассивный маячок, субдермальные биосенсоры и городское наблюдение работают личным конвоем. Пусть считает себя свободным. На самом деле, сейчас это самый охраняемый человек в городе. Мы выпустили лиса из курятника и осталось только ждать, к норе какого именно из кроликов нас приведёт рыжий хвост.

А лис внизу, на грязной площади, ничего не знал. Чувствовал лишь липкое ощущение чужого внимания, и от него хотелось уйти хоть сквозь кирпичную стену. Засунул руку в карман и нащупал гладкие края идентификатора — новых кандалов. Можно хоть сейчас купить билет на самый дальний рейс, чтобы ищейки потеряли след в другом мегаполисе. Но это всё равно будет движение по их карте. Игра мыши в лабиринте для крыс.

«Мы тебя отпускаем», — сказали ему напоследок.

Ложь. Никто никого не отпускает из такой ситуации. Такие не способны на нежданные акты милосердия. Это спуск гончей. Чтобы ищейка побежала по невидимому следу, оставленному Викой Вайнер.

Вайнер не пряталась — всплыла в голове острая мысль. Она выбрала место, за которым никто не хочет наблюдать.

План сформулировал себя сам. Для победы над системой нужно заставить её потерять к себе интерес. Утратить логику. Не прятать маршрут, а стать ошибкой в данных, статистическим сбоем, и умный алгоритм сам отфильтрует его и проигнорирует.

Решительно свернул с площади в узкий переулок. Свет здесь никогда не достигал всех камней брусчатки. Тени, капающая с проржавевших труб вода — идеальное место для пряток. Чтобы исчезнуть. Первым делом — поводок. Идентификатор лёг на землю. С силой раздавил чип каблуком. Хруст пластика под подошвой прозвучал разрываемой пуповиной. Кредитку постигла та же участь. Осколки полетели в решетку ливневой канализации, исчезая в зловонной темноте.

Нужна новая одежда. Чистая, стандартная форма выпускника стационара — клеймо в толпе. В конце переулка у мусорного контейнера под рваным полимером спал седой бродяга. Арон осторожно растолкал его. Старик открыл мутные, испуганные глаза.

— Меняю, — сказал юноша, оттягивая свою куртку за лацкан, а потом указывая на лохмотья старика.

Бродяга смотрел на молодого человека как на сумасшедшего. Сумасброд снял куртку, бросил ему, затем стянул штаны. Через минуту на нём висела мешком грязная, пропахшая пылью и чужой жизнью одежда. Старик, не веря счастью, уже ковылял подальше в новой, чистой форме, пока тот не передумал. На мгновение переодетый в лохмотья позавидовал: насколько легко стать счастливым, когда ничего не имеешь. Но зато контроль, пока не поймёт ошибку, будет следить за посторонним бродягой, обеспечивая ему привилегированную безопасность. И пока не поймёт — подарит несколько драгоценных часов невнимания.

Последний шаг — деньги. Единственный целевой актив — крошечный аварийный чип с небольшой суммой, предназначенный для самых крайних случаев. Подпольный скупщик — нашёл в арычном подвале, где пахло паяльной кислотой и дешёвым стимулятором. Короткий, практически безмолвный торг, и вот в руках несколько мятых, засаленных купюр — бумажная валюта, практически потерявшая хождение как анахронизм — рассадник бактерий. С потерей девяноста процентов стоимости приобрёл бесценную анонимность.

На свет вышел, ощутив себя совершенно другой личностью. Не пациентом и беглецом, призраком. Прошёл через гудящий вокзал, мимо разноцветных кассовых автоматов, так и манивших удобством. Купил за наличные у спекулянта бумажный билет на самый дорогой экспресс, идущий в Северный метрополис, — жирный, очевидный след для любого кто будет отслеживать его маршрут.

Выждал пока произнесут все объявления о посадке, прошёл на платформу вместе с остальной толпой, подошёл к вагону… и в последнюю секунду, когда двери начали с шипением сдвигать половины, скользнул в щель, а затем спокойно пошёл со всеми в обратном направлении, растворяя шаг в потоке встречающих. Пусть ищут след в роскошном экспрессе, несущем планктон на север.

Смешался с толпой рабочих, идущих на нижний уровень, где скрипели грузовые составы, развозившие товары в неизвестных направлениях. Запрыгнул в открытый вагон, откуда несло угольной пылью, и забился в самый тёмный угол. Поезд дёрнул вагоны раз, другой, и пополз в неизвестность.

Впервые не знал, куда едет. И впервые за всю жизнь ехал подлинно свободным. Зверь-одиночка, и для выживания нужно научить себя охоте.

Мир за пределами мегаполиса был плоским, серым и бесконечно монотонным. Грузовой состав дребезжал на стыках и тащил змеиный хвост сквозь индустриальные пустоши, мимо скелетов заброшенных заводов и иссохших русел рек со ржавыми берегами, отравленных за десятилетия безразличия власть предержащих. Земли помечены как нерентабельные и вычеркнуты из контроля и расчёта эффективности сектора. Первая страница карты хаоса.

Сошёл на безымянном полустанке, голод свёл желудок судорогами, а угольная пыль уже проела кожу язвами.

В маленьком умирающем городке, где время законсервировало прошлый век, запустил эксперимент по генерации хаоса. Панический побег перешёл в статус расчётливой партии вслепую.

Первое правило — движение против вектора. Подходя к автобусной станции, сначала изучал, куда едет большинство, — если на запад, к последнему работающему комбинату, — то покупал за мятую купюру билет на восток, в полную неизвестность. Автобус, где сидели сонная старуха и водитель, вёз несколько часов по разбитой дороге, пока не упёр бампер в конечную остановку — вымершую деревню, состоящую из трех домов и ржавого бака для воды. Отсюда несколько часов шёл пешком, пока не вышел на другое шоссе. Там поймал попутку с фермером, едущим на ярмарку. Его маршрут, если нанести его на карту, показался бы похожим на диаграмму пульса по время нервного срыва. Или на бессмысленные каракули на полях учебника по геометрии.

Второе правило — отказ от выгоды. Поразмыслив, понял — отслеживаются не только люди, но и потоки. Денег, товаров, информации. Для невидимости ему необходимо стать экономически бессмысленным. Работать за еду и ночлег, но не за деньги. Отныне один день мог провести, помогая чинить трактор на ферме, а на следующий разгружать ящики в придорожном баре, получив тарелку горячей похлёбки и право поспать на сеновале. Не накапливать. Не искать обладания. Стремиться в нужном направлении перекати-полем, не оставляя за собой ни долгов, ни сбережений. Нуль из финансовой отчётности мира — нулей никто не видит.

Но главным его инструментом всё же была память. Память и уникальный мозг, сочтённые Системой дефектом. В первую же полубессонную ночь он нашёл в грязном углу ночлежки старую, выброшенную кем-то инфо-газету. На обратной стороне — грубая карта региона. С собой не брал, но посмотрел на неё повнимательнее, и мозг, способный обрабатывать тысячи связей, за секунду впечатал карту в сознание со всеми деталями. Так поступал и дальше. На автобусных станциях, в дешёвых кафе находил карты, схемы, расписания, изучал их несколько секунд и уходил, оставляя бумагу на месте. Интенсивный мозг охотно превратился в хранилище бесполезных, не связанных между собой данных.

Но в этом хранилище шла главная работа. Ночами, лежа на сеновале, он изучал сквозь щели в крыше далёкие звёзды, и неутомимый мозг вёл бесконечный анализ. Вспоминал дневник Вики. Вычислял географию из описанной эмоции и других подсказок. Вайнер писала о «городе, где река умирает дважды» — и он выискивал на карте промышленные зоны, где реки уходят под землю через коллекторы, а потом выходят обратно на поверхность. «Холмы, помнящие огонь» вели его к поиску старых и заброшенных полигонов, или мест лесных пожаров. Не подсказки. Якоря чужого хаотичного бегства.

Постоянно изучал внутреннюю карту, накладывал собственный путь, и понял — ищет совсем неправильно. Он ищет место, описанное Вайнер. А надо искать то, которое она бы узнала.

Представил себе девочку с книжкой. Старые фотографии, воспоминания, страх от заключения. И снова наложил на карту описанные ей образы, но не страха, а покоя.

Смутные, поэтические образы лучше всего легли на карту «бесполезных» земель — мест, списанных со счетов. Заброшенные рудники, зоны экологического бедствия, военные городки, оставленные после сокращения армии. Осталось найти пересечения с дневником. Места, одновременно эмоционально значимые для такого же беглеца, и абсолютно неинтересные для всевидящего ока.

Подворачивающаяся работа чаще всего была изнурительной. Дни физического труда и лишений сменяли ночи напряженной умственной деятельности. Юноша похудел, спал с лица, обветренная кожа огрубела. Стал похож на сотни других бродяг, обивающих стоптанными ботами обочины цивилизации. Это гарантировало спасение от всевидящего ока. Идеальный камуфляж — стать тем, кого Система предпочитает не замечать.

Однажды сидел в кабине старого грузовика, везущего сквозь бесконечный моросящий дождь. Грузовик трясло на ухабах, было скучно, и Арон поймал себя на мысленном подсчёте её жестов. Тридцать семь раз поправила кобуру. Проверила затвор. И посмотрела на него. Все кадры въелись ему в память.

На навигаторе дальнобойщика мелькнула точка. Даже не точка, пустое пятно. Побережье, где полвека назад был разлив химикатов. Порт закрыли, город-спутник вымер, маяк списали. Мёртвая земля. Экономическая ценность — ноль. Стратегическая — ноль. Вероятность поездки туда нормального человека по своей воле — ноль.

Но место было на пересечении трех «якорей» Вики: рядом «умершая дважды» река, неподалеку — «холмы, помнящие огонь» — бывший военный полигон, а само побережье — место, где «самолёты не рискуют летать» из-за постоянных магнитных аномалий.

«Самое безопасное место во вселенной — то, на которое всем наплевать».

Радости или облегчения не пришло. Не финальный результат квеста, а бесстрастный результат вычислений. Порядок ожидаемо взломался через хаос.

— Здесь, — сказал водителю, и указал на едва заметный съезд в никуда. — Мне надо сойти.

Дальнобойщик удивлённо покосился, но пожал плечами и затормозил.

— Как знаешь, парень. Но до ближайшей жизни отсюда километров сто в любую сторону.

Попутчик кивнул, выпрыгнул из кабины и захлопнул дверь. Грузовик фыркнул дизелем и укатил. Человек остался один под серым и плачущим небом на пустой дороге, проходящей через самое ничто.

Пустота была серой, молчаливой и пахла мокрой солью. Дорога, едва заметная под нависающими с двух сторон стволами, через несколько километров исчезла, став направлением.

Долго шёл, держа путь на далёкий, едва различимый в тумане силуэт — остов старого маяка, похожего на сломанный палец, указующий в свинцовое небо.

Плотный запах гниющих водорослей перемешался с химическими оттенками, от них першило в горле. Болела земля под ногами: чахлые, скрюченные деревья, ржаво-бурый мох на камнях, полное отсутствие птиц. Даже ветер затих, не желал нарушить мёртвый покой. Идеальное убежище. Идеальная могила.

Дошёл до побережья, когда серый дневной свет начал уступать место фиолетовым сумеркам. Пляж расстелил перед ним унылый вид чёрной, маслянистой гальки.

Лениво и тяжело накатывали на берег свинцовые волны. Ни одного следа. Ни одного признака жизни. Только монотонно шумел прибой и свистел ветер в руинах старого пирса.

Да, он узнал этот берег. Не с карты, по ощущениям. По запаху ветра, по скрипу гальки под ногами. Когда-то это были не его воспоминания, но Арон впустил их, построил из них внутри себя этот чужой мир. И этот мир вёл его.

Путник присел на холодный, влажный валун. Цель пути должна быть близка. Точка, вычисленная разумом. Но логика привела к финалу и стала бесполезна. Перед ним — дикая, мёртвая природа. Тут можно часами, днями прочесывать побережье и не найти ничего.

Усталость, что гнал от себя неделями, навалила на него неподъёмную тяжесть. Голод, одиночество. Сделал всё возможное. Взломал систему, вычислил хаос, пришёл сюда. Но что дальше? Кричать имя Вайнер? Ждать, пока сама к нему выйдет?

Зажмурился, слушая рокот волн. И позволил себе отчаяние. Не яростное и бурное — унылое, тихое и безнадежное. Долгая дорога привела в никуда, где нет никого.

«Самое безопасное место — то, на которое всем плевать».

Мысль на этот раз пришла не озарением — эхом от него. Открыл глаза. И осмотрелся чистым взглядом. Перестал искать следы жизни. В мёртвом, хаотичном мире признак присутствия — не следы, а их отсутствие. Отклонение от энтропии. Порядок там, где не ожидается.

Встал, побрёл вдоль кромки воды, сканируя общую картину в поисках штрихов, выходящих из общего вида. Груда ржавого металла, выброшенная морем. Россыпь валунов, обточенных временем. Поваленное дерево, белое и гладкое, как кость.

А вот… юноша насторожился. Впереди, в полусотне метров, скалистый берег делал крутой изгиб, образуя небольшую бухту. И на склоне, ведущем к ней, заметил первую неправильность. Незаметную для случайного взгляда, но сразу понятную, если знать, что надо искать. Камни. Они лежали не так — их бы не разбросал в таком виде ледник или оползень. Природа не образовывает такие грубые, едва заметные груды, оставляя между собой намёк на тропу. На этом участке берега кто-то раз за разом проходил по одному и тому же пути, и машинально убирал с дороги самые острые и неудобные камни, расчищая крошечную дорожку в беспорядке дикой природы.

Всё встало на место. Понял — это оно.

Подъём вел наверх, к скальному выступу. Человек шёл осторожно, избегая шума. Наверху — ещё один знак. Старая, проржавевшая докрасна цепь, натянутая над узкой, опасной на вид расщелиной. Закреплена на вбитых в камень штырях. Перила. Грубые, самодельные, но перила. Кто-то жил здесь. И был обеспокоен безопасностью. То есть жил не один, а с кем-то, кому была нужна забота.

На цыпочках перешагнул через расщелину, заглянул за выступ.

И наткнулся на то, чего подсознательно ждал. Хижину. Почти невидимая. Построенная из выброшенного на берег дерева, камня и кусков ржавого металла, слитая со склоном серой скалы. Крыша покрыта дерном, на котором росла та же чахлая трава. Если не знать, можно пройти в двадцати метрах и не заметить. Только тоненькая, едва заметная струйка дыма, поднимавшая светлую ниточку из замаскированной трубы, выдавала признак жилья.

Ожидал триумфа в душе, но всплыло лишь холодное, пустое подтверждение логической правоты. Просто тщательно искал. Искал — и нашёл.

С открытыми ладонями, показывающими отсутствие оружия, пошёл к двери. За недели пути оброс щетиной, истрепал волосы, в последний раз причёсывал их недели две назад. Излохмаченная одежда в грязи. Выглядел призраком, порождением самого этого мёртвого места. Подошёл к грубой, сколоченной из досок двери и затаил дыхание, прислушиваясь. Ни звука.

Поднял руку и постучал. Глухой, неуверенный стук утонул в шуме ветра.

Нет ответа.

Подождал минуту и постучал снова. Громче, настойчивее.

Дверь резко распахнулась. Гостя отшатнуло. В тёмном проеме стоял высокий, бородатый мужчина. Худой, измождённый. Из-под нахмуренных бровей первобытной яростью полыхнул огнём. В руках сжимал старое охотничье ружьё, и два чёрных ствола смотрели гостю прямо в солнечное сплетение.

— Потерял чего? — спросил мужчина, и голос его походил на скрежет камней.

Гость открыл рот для ответа, но слова застряли в горле. Поднял руки, показывая пустые ладони.

Из полумрака хижины шагнула женщина с коротко стриженными, тронутыми сединой волосами. Бледное лицо пересекал тонкий белый шрам, доходивший почти до бровей. Виденных сотни раз в новостных выпусках — тогда безумные, горящие фанатизмом. Но сейчас в них безумия не горело. Только пустота. Выжженная дотла, бесконечная усталость. В руках Виктория Вайнер держала тяжёлый арбалет, и острое стальное жало стрелы было нацелено ему точно в горло.

Так и стояли втроём, застыв, словно на анимированной картинке, дополненной для антуража воем ветра и далёким рокотом моря. Два призрака, охраняющие ад, и третий, проделавший путь через всю страну, чтобы постучать в их ворота.

— Я знала, — обречённо произнесла Вайнер, не выразив ни страха, ни удивления. — Я знала, нас всё-таки найдут.

Глава 14 – Цена чуда

Ретроспектива кадра застыла отлитой в свинце. Заморозила сцену, заставив стать неестественно далёкими и шум моря, и завывания ветра. Ружьё в руках мужчины не дрожало. Не двигался и арбалет в руках женщины. Не испуганы, и готовы к убийству без колебаний. Затравленные звери, кому любой новый звук несёт лишь угрозу.

Визитёр медленно, опасаясь спровоцировать выстрел, поднял руки над головой. Сцепил пальцы рук, опустил за затылок.

— Я не от них, — собственный голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Меня зовут Арон. Я сбежал из стационара.

Мужчина недоверчиво прищурился. Женщина глядела по-прежнему пусто и холодно. Слова ничего не значили. Система умела лгать чужими ртами.

— Леонид, — произнёс второе кодовое слово. Имя — пароль для всех, кого перемолола клиника. — Лично вёл мой допрос. В белой камере. Меня схватили в клинике «Альтернативы».

Мужчина не шевельнул стволом ни на йоту, но женщина дрогнула. Вайнер знала эти имена. Знала эти места. И всё же заготовленных слов недостаточно. Сюда мог дойти и хорошо подготовленный агент, знающий её и своё дело.

Тогда гость сделал последнюю, отчаянную ставку. Он посмотрел на неё прямо — в выжженное, пустое лицо — и озвучил фразу, которую неделями напролёт трогал замёрзшими пальцами на бетонной стене камеры. Фразу-путеводитель, которая привела его сюда прямо через темноту.

— Не верь их снам.

И эти слова щёлкнули выключателем. Тело женщины вздрогнуло, как от удара током. Пустоту во взгляде на мгновение сменил шок, а затем — узнавание. Узнаванием не слов, а той самой боли, того самого ужаса, который стоял за ними. Кроме того, эту фразу написала сама. Мучительно, выцарапывая обломком ложки в опущенной руке надпись на камнях, и сохраняя при этом невозмутимое выражение, чтобы не опознали камеры. Вайнер нехотя опустила арбалет.

Мужчина, видимо, тот самый муж Марк, покосился на Вайнер, слов не услышал, но понял реакцию. Тяжело вздохнув, с неохотой опустил ствол ружья, но не выпустил из рук.

— Заходи, -принял решение. — Быстро.

Арона втолкнули внутрь. Дверь за ним захлопнулась, и тяжёлый засов с глухим стуком отрезал от серого, враждебного мира.

Внутри хижина была больше, чем казалась снаружи, но всё равно походила не полноценный дом, больше — на убежище, правда, продуманное до мелочей. Низкий потолок — дольше сохраняет тепло. Минимум мебели, жёсткой и функциональной. Окна занавешены и заложены изнутри досками. Оставлены узкие щели для прохода тусклого света. В углу на столе россыпь разобранной электроники, проводов и самодельных плат — пост наблюдения за миром. Пахло деревом, солоноватой близостью моря и застарелой, никогда не проходящей тревогой. Логово людей, которые не жили, а выживали, каждую секунду ожидая разрушения хрупкого мира.

Сели за грубо сколоченный стол. Марк молча налил в три щербатые кружки горячую, пахнущую травами жидкость. От обжигающего тепла не евшего ничего путного уже несколько дней путника разморило, начал клевать носом. Вайнер села в самый тёмный угол, подальше от света тусклой лампы, и закутала плечи в старый шерстяной плед. На посетителя не смотрела, но её напряженное внимание окутывало паутиной.

Собрав силы, путник начал говорить. Рассказал почти всё. О проваленном в детстве обучении и о том, о своём клейме нестандарта. О Вике, о её самоубийстве, сломавшем ему мысли. Рассказывал сбивчиво, отчаянно, был уверен: если остановит рассказ — выгонят. Закончил, прямо глядя на женщину в углу, на мифическую террористку Викторию Вайнер.

— Говорят, вы… взорвали тот лайнер, — дрогнул, но заставил себя продолжать. — У меня нет ни бомб, ни оружия. Но я такой же — интенсив. Нас перепрошивают. И это опасно для наших мозгов.

Арон помолчал, собирая бегущие в стороны мысли. Слова выходили тяжело, но заставил себя говорить.

— Я думал, вы знаете способ заставить их отстать. Напугать их в ответ.

Вайнер не реагировала, но юноша продолжил:

— Я понимаю: вы не знаете. Никто не знает. Но я пришёл не за этим. Я хочу понять не только принцип взлома Системы. Мне непонятно, что ломается во мне. В нас. Почему нас боятся? Почему из вас сделали монстра, а из меня — наводчика? Я хочу знать об этой силе. Даже если ей нельзя управлять. Даже если это может убить меня, особенно если может.

Вайнер долго изучала его лицо. Потом кивнула.

— Ты действительно не ищешь спасения, — наконец, заключила она. — Ты пришёл сюда за правдой.

За правдой, — эхом подтвердил гость, и повторил для убедительности, — за правдой.

Полные наивной веры в могущество истины, все слова зависли вопросительными знаками. Ожидал чего угодно — гнева, подозрения, отказа. Но не последовавшего ответа.

Ответом прозвучал странный, сдавленный звук. Гостю потребовалось время, прежде чем узнал в этом звуке смех. Горький, сломленный, на грани рыдания. Вайнер качала головой, и в смехе звучало слишком много надрывной боли для нормальной реакции.

— Бросить вызов? — шёпот скрыл иронию, но звучал громче крика. — Взорвать лайнер? Глупый, глупый ребёнок…

Вскочила на ноги, плед соскользнул на пол. Не могущественная террористка, я — затравленный, измученный до предела человек.

— Я никого не взрывала! — интонация мгновенно скользнула от шёпота до крика. — Я не строила плана! Не вела борьбы! Я закричала!

Прижала кулаки к вискам, руки задрожали вместе с телом.

— Я сидела в кресле. Подключенная к проклятой машине. И в новостях назвали имя. Марка. В списке пассажиров. И я закричала… — замолчала, тяжело задышала, явно заново переживая тот момент. — Я хотела оставить Марка в живых. Я ничего не делала. Я просто… хотела…

Она теряла над собой контроль, страх в её голосе мешался с отвращением.

— А потом мир сломало. По телевизору сказали, я — убийца. Террористка. Но это ложь. Солгали, прикрывая то, чего не поняли! А ты… ты пришёл сюда в поисках оружия, а нашёл только шрамы от взрыва, прогремевшем у меня в голове! Ты ищешь силу там, где есть только боль! Уходи. Уходи отсюда. Ты не найдешь здесь ответов.

— Эй, эй, тише, — Марк мягко, но настойчиво прервал страстный монолог. Подошёл к ней и осторожно положил пальцы на плечо, придержал. — Все хорошо, успокойся, милая. Я рядом.

Говорил невероятно тепло. В тоне ни раздражения, ни усталости — лишь бесконечное терпение и добрая забота. Женщина вздрогнула от прикосновения, ярость тут же угасла. Муж накинул ей на плечи упавший плед и проводил за занавеску, отделявшей жилую часть от спальной.

— Отдохни немного, — сказал еле слышно.

Вернулся обратно к столу, пояснил ошеломлённому гостю с виноватой доброй улыбкой:

— Прости. Вика не со зла кричит. Представь, если у тебя внутри постоянно звучит эхо самого страшного дня в твоей жизни. Твой приход сделал эхо громче, вот она и закричала от шока.

Сел напротив Арона и пододвинул остывшую кружку, охватил двумя ладонями.

— Я не понимаю, — честно сказал гость. — Я ничего не понимаю. В каком смысле — сломало мир?

Марк посмотрел на него с искренним сочувствием. Так старший брат смотрит на младшего, пытающегося в уме решить слишком сложную задачу из учебника.

— Трудно объяснить словами. Легче показать, — кивнул в сторону окна. — Пойдем. Будь спокоен, стрелять тут больше некому.

Пошёл к выходу, жестом показав следовать за собой. Снаружи похолодало ещё сильнее, и Марк, увидев, как гость зябко кутается в свои лохмотья, снял с себя старую, но тёплую куртку и накинул ему на плечи. «Держи. Совсем задубел». Искренний жест сказал о нём гораздо больше, чем любые слова. Арон вдруг понял, почему Вайнер захотела убежать с этим парнем от всего мира.

Сейчас двое мужчин стояли на небольшом уступе перед хижиной, рядом с серым морем.

— Вика не террористка, — сказал Марк. — Это самый добрый и ранимый человек из всех, кого я знаю. Трудно поверить, что именно с ней такое произошло. Вика очень… сильно любит. Всех. Не могла смотреть новости — рыдала потом целый день. Если попадалась убитая бабочка — не спала неделю. Когда мы выходили на улицу, я всегда закрывал ей глаза и держал наготове зонт в любую погоду, закрыть ей обзор на пугающие картины. Интенсив с высокой эмпатией — это очень мучительное жизненное состояние.

Помолчал, окинул взором неспокойные волны.

— Думаешь, мы играем в прятки с Системой? Отчасти — да. Но в основном… мы ищем убежище от чего-то пострашнее. Будь внимателен. Туда.

Юноша проследил за указывающей рукой. Несколько минут не происходило ничего. А потом заметил. Тихую, тошнотворную неправильность.

Одна из волн уже откатила от берега, и неожиданно замерла. На две-три секунды гребень воды застыл, нарушая все законы гравитации и инерции. Упавшие капли повисли крошечными стеклянными бусинами. Неестественная тишина накрыла побережье.

Он в испуге отшагнул назад, чувствуя ледяную змею страха на спине.

Марк успокаивающе положил ему на плечо тяжёлую руку.

— Спокойно, сейчас пройдёт.

Волна с оглушительным шлепком рухнула обратно в море.

— Ну вот, ты увидел. Мы называем такое замиранием. Бывает разное. Иногда тень от камня лежит не в ту сторону. Иногда компас начинает показывать на юг. Мелочи. Но повсюду.

Марк помолчал, а потом неохотно добавил:

— На самом деле, я разбирался. Когда мы только сюда попали, я был твёрдо убеждён — мы сломали мир. Но потом нашёл отчёты. Оказывается, здесь, на побережье, ещё в прошлом веке был химический комбинат. Сливали отходы прямо в море. Власти сразу всё засекретили, но местные ещё при первом приезде мне говорили — вода здесь иногда ведёт себя странно. Испарения. Температурная инверсия, преломление света. Оптический обман. Иллюзия замирающей картинки. Местные видят в этом мистику. Я — результат экологической катастрофы. Впрочем, по сути разницы никакой.

Марк усмехнулся, но усмешка вышла кривой, и тут же сползла.

— Вика, конечно, в это не верит. Для неё это очередное напоминание: в её теле — монстр, а природа на него реагирует. Я пытался объяснить, но когда человек привык считать себя виноватым, факты уже не работают.

Он коротко и резко со всхлипом вдохнул.

— Поэтому, может быть, это и химия. Может, реальный шрам. Я уже давно перестал гадать об этом. Главное, мы с ней живы и здесь. И по-прежнему вместе.

Нырнули обратно в тепло хижины. Марк подбросил дров в печку, и в комнате стало уютнее.

— Каждый раз, когда рвешь ткань времени, — фраза прозвучала заученно, но от него прозвучала не проклятием, а печальным диагнозом, — ткань сшивает себя обратно, но криво. И мы с ней живем внутри такого шрама. Который постоянно болит. И у неё — сильнее всех. Ведь Вика винит во всём себя. Всегда винит во всём себя.

Потом сидели за столом. Дружелюбно трещал огонь в печке. За занавеской смолкли всхлипы — измученная женщина, видимо, уснула.

— Понимаешь теперь, почему она так нервно реагирует? — Марк говорил вполголоса, опасаясь вновь разбудить. — Ей приходиться жить с этим ощущением каждый день. С осознанием — её любовь и горе сломали мир.

— И всё же мне неясно в ситуации, — непонимающе помотал головой Арон. — Лайнер… По новостям говорят — взорвали. Вика утверждает — кричала. Где правда?

Марк опять тяжело вздохнул, добрые глаза наполнились печалью.

— Правда? Её уже никто не узнает. Мы смогли сложить вместе лишь несколько фрагментов.

Рассказывал спокойно, без надрыва.

— Я должен был лететь на том рейсе. «Глобус-717». Вика не хотела отпускать, говорила про плохие предчувствия. Но я не принял всерьёз — всё время о них говорила в то время. Мы поэтому и пришли за эстимейтом. Я вбухал две трети накоплений и купил ей обследование в институте самого Фромма. Ничего особенного, программа «нестандарт-интенсив». Терапию вела практикантка. Сюзи, или Сара, забыл уже. Уже прошла стационар и её отправили в лабораторию. Собирали данные, писали диссертации. Рутина.

Марк замолчал. Пошевелил угли в камине.

— А я в тот день опоздал на рейс. Нелепая случайность, лопнул энергоэлемент. Представляешь? Такого вообще не бывает — это самая стабильная часть электромобиля. Я был зол, рассыпался в ругательствах, а через час в новостях объявили, что мой рейс исчез с радаров. И я понял — меня спасло чудо. Чистое чудо, волшебное. Незамутнённое, как прозрачная вода.

Марк вспоминал, говорил для себя, а не для гостя.

— А потом я узнал цену этого чуда.

Головёшка в камине взорвалась с сухим треском, осыпав искрами решетку. Марк замолчал. Когда заговорил снова, звучал глухо, будто каждое слово выдирал из себя клещами.

— Я потом разбирался. Месяцами, по крупицам собирал информацию из обрывков новостей, из отчётов — что всё равно попадали в Сеть. Тот лайнер… «Глобус-717»… У него ещё до вылета была неисправность навигационной системы. Диспетчеры знали, даже в бортовые журналы занесли, но заключили, что проблема незначительная — отправили в рейс. Самолёт был обречён на падение с момента отрыва от земли. И об этом прекрасно знали все, кроме его пилотов.

Арон поражённо отшатнулся.

— То есть… самолёт всё равно бы упал?

— И упал, — подтвердил Марк. — Система окончательно отказала, самолёт потерял управление и вошёл в пике. Вика тут ни при чём. — Марк глубоко вздохнул, и выложил главное. — Кроме одного. Когда Вика выбежала из лаборатории, первым делом позвонила в аэропорт. У неё в голове всё ещё стояла та красная строка, будущие новости. Дозвонилась и закричала диспетчеру: «Не взлетайте, рейс 717 упадёт, там мой муж!»

Парень задержал дыхание, сообразив.

— Звонок записали?

— Конечно. Все звонки в аэропорт записываются. После катастрофы запись нашли. Прямое доказательство — знала заранее. Значит, она — организатор или соучастник. А предупреждала… да кто её знает, почему? Может, её совесть заела. Кому есть дело?

Марк горько вздохнул, и опустил голову, упёрся взглядом в пол.

— Вика хотела спасти людей. А её сделали убийцей. Им нужен был козёл отпущения. Техническая неисправность — это скандал, отставки, суды. А если звонит и кричит про теракт сумасшедшая баба — то это же идеальный вариант.

Поднял глаза, и в них стояла такая боль, что парень невольно отвернулся.

— Когда я наконец, дозвонился, Вика звучала совершенно невменяемо. Сбивчиво бормотала про новости о крушении, якобы услышала их во время сеанса. Только вот Вика не могла от этом услышать — когда она сидела в кресле, я ещё только ехал в аэропорт. Но она была так испугана… Я бросил машину и помчал к ней на попутках. Нашёл в совершенном шоке. Её испугали эти увиденные новости, да ещё заклинило эту их супермашину. Случилась вспышка, и машина сгорела. В лаборатории сработали тревожные датчики, аппаратура зафиксировала гигантский выброс энергии. Подняли суету. Испуганная практикантка не успела поднять тревогу, и в хаосе Вика успела уйти через служебный выход. И хорошо сделала.

Поднял со стола старый, поцарапанный планшет и включил.

— Потому что вскоре началось вот это.

На экране диктор трагически вещал о чудовищном теракте. В результате внешнего вмешательства у лайнера на недопустимо низкой высоте перестал работать двигатель и самолёт рухнул на начальную школу. Причина — направленный импульс энергии, сжёгший электронику. Источник импульса отследили. Посетитель лаборатории использовал лабораторную среду передачи данных для теракта. Имя виновной известно. Виктория Вайнер. И её фотография.

— Никто не понял деталей происшедшего, — пожал плечами Марк. — Но в институте поняли связь. Обычная пациентка, типовой нестандарт, способная на сверхвоздействие. Осознали постфактум. И объявили тотальную охоту. А для оправдания, и для получения права на использование любые методов для поимки, сочинили из неё монстра. Легенду о террористке.

Марк выключил планшет.

— Думаю, рассчитывали поймать быстро. И почти это сделали. Вычислили нашу квартиру. Мы сидели там, смотрели новости, я и Вика — в полном шоке, даже не могла говорить. А я… я же служил раньше. В инженерных войсках, но всё-таки в армии. Я заметил их сверху, из окна. Случайно, хотел свежего воздуха пустить, а то Вика от шока начала терять создание. И вижу — идут. Мы пролезли в технические туннели под домом за минуту до того, как нашу дверь вышиб спецназ.

Помотал головой, отгоняя воспоминания.

— Мы бежали несколько недель подряд. Я менял нашу внешность, использовал армейские трюки, путал следы. Мы жили впроголодь, спали где попало. Нам помогла их избыточная активность. Все искали гения-террориста, а мы бежали двумя перепуганными людьми, желающими выжить. Но бежать было надо. Понятно — её бы не выпустили, если бы поймали.

Поднялся, убрал планшет обратно на полку. Захватил с собой старую карту, расстелил на столе.

— Видишь карту? Я водил её по разным местам. Показывал варианты — заброшенные посёлки, старые базы, мёртвые зоны. Говорил: сама выбирай, куда нам идти. Думал, попросится, где поближе или если выберет страну, то потеплее. А Вика сразу ткнула пальцем в это побережье. Видишь пятно? Это её палец оставил. Даже не спросила, где это находится.

— И почему ей понравилось это место?

— Не знаю. Но тут же узнала окрестности, когда мы добрались. Сказала — видела во сне. Или в книжке, когда-то давно. Я не спрашивал. Повёл. Это ведь одно из мест, которых не существует. Я много таких нашёл на старых картах ещё во время службы. От скуки. Когда сидел и мечтал, куда бы свалить в такое место, где никогда не найдут. В армии часто таким занимаются.

Арон оглядел убогую хижину.

— Но чем вы выживаете? Кредиты же тут не работают, да и терминалов никаких нет…

Марк кивнул на связку сушёной рыбы под потолком.

— Тут другие деньги. Пойманная рыба, выделанная шкура, старый аккумулятор с развалин завода. На границе зоны есть люди… Для Системы мы мертвы, а для них — обычные соседи. Наши товары меняют на соль, патроны, иглы для швейной машинки. Вокруг нас — древний мир. И выжить в нём с помощью работающих рук и головы на самом деле не так-то сложно.

В его глазах стояли слёзы.

— Я не убивал тех детей. И Вика не убивала. Но вышло так, как вышло. Эти дети — невинные дети — мертвы. В том числе из-за наших действий. Мы поменяли одну трагедию на другую, ещё более страшную. Вот цена моего спасения. Вот цена любви. Ты готов заплатить такую же цену?

Слова Марка повисли в безмолвии. Гость сидел с опущенной головой и последний остатки надежды выгорали в нём пеплом. Поиски волшебного оружия обернулись в очередную историю о сломанных жизнях. Искал учителя, а нашёл ещё одну жертву. Квест с отчаянным путешествием через всю страну был совершенно бессмысленным. Незваный визитёр из страшного прошлого самим своим приходом разбередил незаживающие раны.

— Я… я уйду утром, — проговорил, не поднимая головы. — Простите за беспокойство.

В комнате стало невыносимо тесно. Даже огонь в печке потрескивал приглушённо.

Марк хотел возразить, но промолчал. Понимал — сейчас любые слова будут лишними. И для разрушения гнетущего, неловкого момента, зависшего в комнате, протянул руку и включил старый, мерцающий голопроектор, стоявший в углу.

— Давай посмотрим, не рухнул ли мир окончательно, пока мы тут прячем террористов, — пробормотал без особого энтузиазма.

Пространство над столом замерцало, по нему пробежали волны помех, и наконец стабилизировал изображение. Проектор поймал пиратский развлекательный канал. На импровизированной сцене, залитой разноцветными огнями, стоял в вычурной позе комик в нелепом блестящем костюме. Конферансье объявил его неподражаемым Бегемотом. Высокий, гнусавый, довольно противный тон удивительно органично усиливал шутки, и без того очень смешные, зал то и дело выбрасывал всплески искреннего хохота.

— …и сообщает ему: дорогой, тут не баг, а фича! Понимаете? Фи-ча! — комик сделал паузу, ожидая реакции.

Гость не слышал, даже не бросил взгляда на галдящий экран. Тупо уставился в дно опустевшей кружки, прокручивал в голове мысль: куда идти дальше? Куда идти, когда умирает последняя надежда?

И тут Бегемот расплылся в фальшивой улыбке и спросил камеру:

— Дамы и господа! Почему беглецы всегда бегут налево? А вдруг направо работа! Спасибо, я с вами всю неделю!

Шутка Бегемота была дурацкой. Абсурдной. Арон подумал: «А Кейт бы её оценила». У неё отличное чувство юмора, хоть и запрятанное за бронёй самоконтроля — он сразу заметил, как она быстро реагировала на шутки. Хотя и улыбку её он видел только раз, когда усмехнулась на его наивное зажмуривание. «Всегда работает», — сказала она тогда, и голос был тёплым. Теперь это казалось сном.

Подумал — и окаменел, осознав то, что услышал.

Прозвучавшая шутка. Дурацкая, несмешная, абсурдная шутка. Эту шутку он уже слышал. В другом месте, в другое время. В комфортабельной клетке, которую считал на тот момент убежищем. И ровно ту же шутку сказал другой, саркастичный комик из стены. Тонг.

И мир сузило до мерцающего изображения и услышанной фразы. Не совпадение. Такую бессмыслицу невозможно придумать дважды. Послание. Сигнал, брошенный в пустоту в надежде на поимку единственным приёмником, настроенным на ту же частоту.

Отчаяние, ещё секунду назад поглощающее весь мир, мгновенно испарилось, смелось волнами шока, недоумения и… чего-то ещё. Чего-то похожего на безумную, невозможную, электрическую догадку.

Ответа не нашёл. Не нашёл и проводника для показа нового пути. Но если проводники для этого пути и не нужны?

Ведь у него есть гораздо более ценный артефакт.

Канал связи. Оружие. Единственная сущность во вселенной, знающая всё о взломе. Продолжающая побеждать в гонках и влиять на мир, прикрывая себя несмешными шутками. Тот, кого не пугают шрамы реальности, потому что сам, возможно, и есть один большой, уродливый, ходячий шрам.

Марк и Вика, выглянувшая из-за занавески, с удивлением видели метаморфозу гостя. На лице, из-под маски безнадежности, возникло новое выражение. Странное и пугающее.

— Помни, ты не один… — прозвучало в голове.

И Арон понял, что квест не окончен. Совсем наоборот, для его начала пришло самое настоящее время.

Глава 15 – Убеждение

Шок от узнавания шутки Бегемота прошёл так же быстро, как и нахлынул, сменив себя на решимость. Внутри перещёлкивали мысли, вставая на место компонентами идеально собранной головоломки. Полёт песчинки, вышвырнутой штормом, подошёл к концу. Ему открылся путь до архимедового рычага, переворачивающего землю.

Поднял голову и посмотрел на Марка, с тревогой и недоумением наблюдавшим за странной реакцией на дурацкую комедию. Отчаяние сменила лихорадочная энергия.

— Мне подают знак, — сказал твёрдо, без тени сомнения. — Я уверен. Мне подали знак.

— Что за знак? — настороженно спросил Марк. — Кто подал? Этот комик?

— Не сам комик. Тот, кто дергает его за ниточки, — гость наклонил корпус вперёд, глаза горели. — Я не всё вам рассказал. Меня спас не случай. И я сбежал не один. Есть ещё кое-кто. Сила, о ней Система даже не подозревает.

Начал рассказ повторно. Но не сбивчивым лепетом перепуганного беглеца, а выверенной, убедительной речью стратега. Сознательно опустив все унизительные подробности: предательство, бесполезность сведений для Леонида, аватар в виде дроида-уборщика, крупными штрихами нарисовал картину могущественного, таинственного союзника.

— Его называют Призраком, — говорил он своим слушателям. — Супервирус их сети. Видит всё, слышит всё. Провел нас с Кейт, моей… напарницей, через все кордоны в клинике. Заглушил датчики, взломал замки. Причина, по которой мы вообще покинули клинику — Призрак.

Марк слушал молча, не перебивая. Обветренное лицо было непроницаемым, только напряг желваки на скулах, когда слушал описание мощи неведомого покровителя. Бывший военный хорошо знал цену таким историям. И часто видел — в «чудесное спасение» оборачивали хорошо спланированную ловушку.

В описании погони Раф предстал уникальной машиной, продуктом недоступных Системе технологий, доказательством мощи Призрака. Гость не забыл рассказать и о биометрической маскировке, о проходе сквозь голографическую стену, о подземном убежище. Каждая деталь звучала аргументом, доказывающим силу невидимого покровителя.

— Но потом нас схватили, — закончил рассказ. — Я думал, нас бросили. Но я был неправ. Шутка не для эфира. Это сигнал. Пароль, и его могу понять только я. Призрак все ещё в игре и подаёт мне знак. Он готов действовать.

Он не сомневался — Призрак нашёл его даже здесь.

Марк покачал головой, но промолчал. Человеку, пережившему необъяснимое чудо, легче поверить в существование других, скрытых сил. Идея о могущественном стороннике давала слабую, но реальную надежду.

Зато Вайнер не смолчала. Её нескрываемые подозрения взлетели до небес. Один раз сама поверила силе, которую не понимала, и заплатила чудовищную цену.

— Зачем твоему Призраку искать тебя? — спросила так, будто хотела заморозить словами. — Такие не помогают просто так. Только используют.

— Я не знаю, — честно ответил Арон. — Но знаю, чего хочу я. И Призрак может дать мне это.

Холодный скепсис подействовал на него отрезвляюще. Рассказы о всемогущем Призраке её не убеждали, а лишь усиливали страх. Для неё любая неведомая сила предвещала ещё большую катастрофу и новые шрамы на теле реальности, даже будучи способной ломать правила.

Ему следует изменить тактику.

Прекратить пытаться впечатлить. Попросить.

— Вы правы, — сказал искренне. — Я не ведаю мотивации Призрака. Но я не прошу вас верить ему. Я прошу вас поверить мне.

Он постарался изгнать изо взгляда лихорадочный блеск стратега, увидевшего возможность, оставить только отчаянную мольбу.

— Я понял. Вы не можете научить меня — вы прошли не урок, а катастрофу. Я не прошу вас пережить её опять. Но мой союзник… мой «Призрак»… может дать мне доступ к тому месту. К той лаборатории. К той машине. Призрак умеет создавать хаос, и сможет дать мне шанс. Но когда я попаду туда, я буду один. И не буду знать, что делать.

Гость сделал паузу, и спросил о самом главном.

— Я впервые в жизни слышу о такой технологии. О способности изменить реальность. Мне не нужно знать о побеге. Сигналы, протоколы — всё это неважно. Но я должен понять принцип управления этой машиной. При этом возникают необычные ощущения? Вы осознавали себя в тот момент? Есть специальные мысли в голове, порождающие слом реальности?

Набрал полную горсть смелости и выпалил.

— Мне не нужна ваша сила. Мне нужен ваш опыт. Одно-единственное воспоминание. Расскажите мне, как сказать миру «нет», и заставить его услышать?

Просьба изменила расстановку сил.

Предельно конкретная, но в то же время чрезвычайно личная. Вайнер не просили рисковать или брать на себя ответственность. Только разделить на двоих своё самое сокровенное знание. Дать не оружие, но выдать карту неизведанной территории, куда ему предстоит пойти в одиночку.

Женщина смотрела на гостя так, словно увидела впервые. Не агента Системы, не наивного юношу, ищущего силу, а такого же беглеца, стоящего на краю той же самой пропасти.

Гость не требовал ответа, терпеливо ждал. Вайнер не шевелилась, уставившись в темноту за окном. Марк осторожно накрыл её руку своей, лежавшую на столе. Простой жест поддержки придал ей сил.

— Ты хочешь знать о моих чувствах? — наконец, негромко ответила Вайнер, не отрываясь от темноты. Говорила ровно, без истерики. Так рассказывают отрепетированный текст о давно пережитом кошмаре. — Хорошо. Я расскажу.

Повернула голову к мужу. И весь страх в глазах на мгновение исчез, сменился бесконечной нежностью. Говорила с гостем, но рассказывала для мужа. И тот впервые слышал историю в таких подробностях.

— Меня подключили к машине. Холодный гель на висках, гул проникает прямо в кости. Практикантка говорила обычную мантру про стабилизацию эмоционального фона, но я её даже не слушала — надоело. А на стене висел экран. Новостной канал. Я слышала его, но отвлеченно, так, как бывает, когда задумаешься и не видишь, и не слышишь. Я думала о нём.

Протянула руку и сжала пальцы Марка.

— Я думала о том, что муж у меня… смешной. Когда якобы чинит старый тостер, стуча по нему с умным видом, а потом всё равно идет покупать новый. И приносит мне полевые цветы, хотя у нас обоих на них аллергия, и мы оба потом чихаем до слез. А ещё может часами… — голос дрогнул, в нём на миг проскользнула плаксивая интонация, — часами сидеть и слушать моё молчание, когда мне плохо. Как… сидит рядом. И делает даже самый сломанный и бездушный момент — настоящим. Тёплым и нужным.

Марк слушал, опустив голову, и на щеке блестела одинокая слеза.

— Экран был на стене. Висел далеко. С места я не могла разглядеть даже диктора. Но неожиданно всё преобразилось. В один миг. Наверное, я заснула. Надписи стали отчётливыми, как появились вблизи, у самых глаз… вспыхнула красная строка. «Катастрофа. Рейс Глобус-717». Твой рейс. И список… имя. И в ту же секунду… мир исчез.

Опустила веки, заново переживая ту секунду.

— Исчезла лаборатория. Пропало кресло. Исчез Фромм и сама машина. И было только лицо Марка. Смех, улыбка. Запах. Шаги. Все эти мелочи, из которых состоит человек, если любишь его больше самой вселенной. И одна-единственная мысль зазвучала громче самого мироздания: «НЕТ».

Открыла глаза, и в них плескал отсветом огонь настольной лампы, придавая им выражение древних фанатиков.

— Не желание. Я высказала… вето. Абсолютный и неоспоримый, безоговорочный запрет. Я не просила и не умоляла. Я запретила реальности забирать моего мужа. Сказала мысленно, что никто не имеет права лишать землю того, кто помнит мои любимые цветы, даже если я от них чихаю.

Перевела дыхание.

— Я увидела самолёт, разваливающийся в небе. Так же ясно, как сейчас вижу тебя. Я не придумала. Я выбрала… Выбрала другую историю. Ту, где Марк есть. Только такая история имела смысл. А все остальному сказала — «Нет!» И реальность… я подчинила её себе.

Потом добавила почти беззвучно:

— Только не думай, я не научилась этому. Это не сила, её нельзя взять и использовать. Я не управляла. Я просто… очень испугалась. Так не боялась никогда в жизни. Если бы на моём месте был любой другой человек с такой же любовью и таким же страхом — случилось бы то же самое. Это не я. Это — любовь. И страх. И случайность. Совпавшие в одной точке.

Замолчала, взор ушёл куда-то сквозь стену. Было слышно её натужное дыхание.

— А потом моё сознание, натянутое до предела, лопнуло перетянутой струной. И со всех сторон на меня хлынул хаос. Сирены, крики. Я не помню, отстегнула ли ремни. Кажется, бежала по коридорам, вроде бы за спиной раздавался грохот. А потом осознала себя стоящей на улице под проливным дождём, и почувствовала, как земля под ногами дрожит потревоженным желе.

Глаза невидяще остекленели, дальше продолжала рассказ шёпотом, сбивалась и запиналась на каждом слове.

— Потом опять бежала. Где-то нашла телефон. Набирала раз за разом номер аэропорта и всё кричала: «Не взлетайте, рейс 717 упадёт!» Я думала предупредить, если услышат… может, успеют?

Она закрыла лицо руками, наклонилась к коленям, надолго замолчала. Потом выпрямилась и продолжила, уже гораздо спокойнее.

— Эту запись потом показывали по телевизору. Доказательством того, что я — террористка. Даже не спросили, откуда я знала. Им было всё равно.

Вайнер закончила исповедь. Признание в любви, и любовь оказалась сильнее законов физики мироздания. Гость сидел, потрясённый до глубины души, поняв — такая сила действительно не в мозге, а в сердце.

Рассказ повис в воздухе, плотный и почти осязаемый. Потрескивали дрова в печке в такт сбивчивому дыханию Вайнер, опустошенной своим признанием. Марк нежно держал её ладони в своих.

Искомый ответ вышел куда страшнее и проще, чем можно было себе представить. В основе происшедшего лежит не технология и не секретная методика. Воля, помноженная на любовь и доведённая до точки кипения отчаянием. Не то, чему учат. То, чем нужно быть.

Гость поднял голову — медленно, преодолевая тяжесть признания, обрушившегося на него. Всё услышанное и понятое свинцовой обузой легло на его плечи. Но всё же выпрямился.

— Спасибо, — от души поблагодарил он, и простое слово прозвучало от него абсолютно искренне. — Теперь я знаю.

Посмотрел на двух изгнанников, нашедших убежище в руинах сломанного ими мира. В голове на мгновение промелькнула мысль, надежда.

— Идём со мной, — выпалил он. — Мой союзник силён. Сможет спрятать нас всех. Получите новую жизнь вдали от Системы. Будете жить в безопасности. Вместе.

Вайнер сокрушённо опустила голову. За неё ответил Марк. Встал рядом с женой, защищая её, и отрицательно покачал головой с мягкой, но непреклонной решимостью.

— Нет, — тихий ответ прозвучал непререкаемо и твёрдо. — Сделать так для нас невозможно.

— Но почему? — не понял Арон. — Ваши шансы увелич…

— Не наши, — повторил Марк. — Твои. Мы останемся.

Марк положил руку на плечо жены, и привлёк её к себе. Вика охватила его руками за пояс.

— Ты слышал рассказ. Сила, дар это или проклятие… рождена из страха за меня. Из любви. Если мы придём в тот мир, где я буду в опасности каждую секунду… я знаю, Вика не выдержит. Или сломает мир окончательно в попытках меня защитить.

Он замолчал. В хижине было тихо. Щели, забитые мхом, крыша в вечной нужде латки — крепость. И тюрьма.

— Мы не только живём в этом убежище. Мы храним мир, будучи пленниками. Пока мы остаёмся тут, мир снаружи будет сохраняться стабильным. Его шрамы будет болеть, зато сдержат края раны. Мы должны продолжать держать трещину, не дать ей расползтись дальше по реальности.

В уставших глазах Вайнер больше не было страха или подозрения, только глубокая, всепонимающая печаль.

— Я не могу рисковать им. Один раз мне повезло. Во второе чудо я не поверю.

Помолчала, потом добавила ещё тише:

— Знаешь, мы попали сюда неслучайно. Я выбрала это место. Когда Марк показал мне карту, я узнала его. Этот берег, этот мыс, развалины маяка. Я видела это однажды, очень давно. В старой книжке с фотографиями. Читала в детстве. «Забытые маяки». Я забыла про неё на двадцать лет. А когда увидела карту — вспомнила.

Арон смотрел на неё.

— Ты выбрала место из детства.

— Я выбрала место, — поправила Вайнер. — На самом деле это место всегда было у меня в голове. Просто я думала, что это фантазия или вымысел. Даже не знала, что такое существует на самом деле. Но я точно знаю — мы можем быть вместе с Марком только здесь. И мы отсюда не уйдём.

Отказ прозвучал абсолютно непререкаемо. Продиктованный не страхом, но любовью. И спорить с той самой силой, за которой пришёл сюда — бесполезно. Просил знания — получил знание. Ему предстоит идти своим путём, в одиночку.

Их решение остаться принял с тяжёлым сердцем, но с пониманием. Тихая гавань, построенная на руинах мира, и впрямь единственный подходящий островок для этих робинзонов. Он с усилием поднял себя на ноги.

— Спасибо вам. За всё.

Уже шагнул к двери, когда Вайнер остановила.

— Подожди.

Повернул голову через плечо. Вайнер долго взвешивала его на невидимых весах.

Прошла одна минута, другая. Её молчание нагнетающе ощущалось за спиной. Когда наконец заговорила, её дыхание было громче, чем произносимые слова, и Арону пришлось изо всех сил напрячь слух.

— Ты не я, — сказала она неотчётливо. — Твоя воля не рождена из такой любви. Ты не умеешь сказать миру «нет». Ты — другой. Твой мозг работает иначе. Я не знаю, как именно, но по-другому.

Её голос опасно повысился, Марк с тревогой придвинулся ближе, но Вика продолжила спокойнее, не отрывала пристального и напряжённого взора от гостя.

— Ты сказал, Призрак может дать тебе доступ к машине. Хорошо, но мало. Машина — усилитель. Линза, собирающая свет в одну точку. Если света нет, линза бесполезна.

Сделала шаг к нему.

— Я не могу научить тебя любить. Но я могу дать тебе другой ключ. Только не знаю, подойдёт ли такой ключ к твоему замку.

Замолчала, выуживая из глубины недр памяти самое острое и опасное оружие.

— Я долго думала, почему это сработало. Когда я сформулировала запрет… я не сломала машину. Сначала машина взбесилась. Энергия, используемая для успокоения пациентов, повернула против неё самой. Резонанс, повторённый очень много раз. Машина хотела подавить всплеск в моём мозгу, а мой мозг, в ответ, генерировал ещё больший всплеск, защищая мысль о Марке. Эти всплески вошли в петлю, усиливая друг друга сотни раз в секунду.

Она двумя руками охватила руку Марка и прижала к себе, ища в прикосновении поддержку.

— Ты не создашь такой всплеск из любви. Ты не знаешь пока настолько глубокого чувства. Но ты можешь создать всплеск из чего-то другого. Наш мозг, «интенсивный»… способен обрабатывать огромные потоки данных. Гораздо больше, чем может выдержать любая машина.

Арон сидел молча, переваривая услышанное. В его голове лихорадочно на полную мощность работали нейронные сети.

— Ты не пыталась контролировать, — наконец, подытожил он. — Ты просто… отпустила. И машина не выдержала.

Та устало кивнула.

— Я даже не думала. Чувствовала.

Гость замолчал, задумался. А потом его глаза вспыхнули. Вот же простой ключ, отпирающий все двери.

— А если не чувствовать? Если думать? — подался вперёд. — Если вместо эмоций загрузить мозг вычислениями? Машина создана гасить эмоции, да? А что, если дать ей вместо эмоций бесконечный поток данных? Счёт, умножение, ряды чисел? Два плюс два. Степени, или фибоначчи. Умножать. Возводить в степень. Загрузить мозг самой сложной и бессмысленной вычислительной задачей. Машина начнёт это обрабатывать, пытаться классифицировать, а потом захлебнётся.

Вика смотрела на него с удивлением. Даже не задумывалась об этом — когда кричишь, вообще не думаешь. Но гость мыслил иначе.

— Я не знаю технических подробностей, — пожала плечами Вайнер. — Но когда я кричала, я чувствовала, машина… мечется. Не умеет работать с моим страхом и не знает, что делать. Если опять дать ей то, с чем не умеет работать… может, и правда сломается. Но навязать ей свою волю, путь в никуда — у неё нет ограничений. Надо сделать наоборот. Когда подключат, не надо с ней воевать. Надо открыть разум. Полностью. Позволить машине… хлынуть в тебя.

Надолго замолчала. Гость уже решил — разговор окончен, когда женщина заговорила. Медленно, вытаскивая слова из глубокого, тёмного колодца памяти.

— Фромм любил рассказывать. Перед сеансами. Я думала, успокаивает, отвлекает. А на самом деле — гордился. Хвастался своим детищем, как ребёнок — новой игрушкой. Объяснял: «Вы даже не представляете, Виктория, насколько невероятные процессы запускаются в вашем мозгу. Это симфония, а я — дирижер в её исполнении». Я слушала вполовину уха, думала о своем, о Марке. Уже потом, будучи в бегах, когда не могла заснуть от страха, эти обрывки сами собирались в единую картинку. Месяцами напролёт.

Подняла глаза, в них на миг мелькнул отсвет того же безумного знания, что он видел в глазах Фромма.

— Я не учёный. Но я — единственная, кто слышал это из первых уст. Хочешь послушать?

Арон молча кивнул.

Вайнер повторила речь профессора, стараясь вспомнить дословно.

— Всё время повторял: «машина создана для гармонизации эмоций, не для решения уравнений. И попытка остановить, классифицировать мыслительный процесс, пересчитать его — для неё губительна, мозг несравненно мощнее». И только потом я поняла, о чём он говорил. Что машина глупа и не осознаёт пределов. Встретив сопротивление, станет наращивать мощность для подавления сбоя, и не станет останавливаться. Если ты в ответ усложнишь задачу, генерируя ещё больший сбой, ты создашь этот самый резонанс. Заставишь её воевать саму с собой.

Тронула его руку ледяными пальцами.

— В момент, когда машина достигнет пика мощности, выйдет на грань перегрузки, у тебя возникнет пауза. Секунда или две, абсолютный хаос, и все протоколы защиты будут отключены. И вот тогда… вот тогда ты выберешь другую историю.

Отступила назад, и прибавила.

— Но только это не метод управления, а способ взлома системы. Нажатие на курок. Последствия выстрела будут на твоей совести.

Коротко кивнула, и ушла за занавеску.

Марк проводил до двери. Прощание полнилось неловкостью. Хозяин сочувственно осмотрел тонкую и потрёпанную куртку, и на лице промелькнула искренняя обеспокоенность.

— Подожди-ка секунду.

Исчез в глубине хижины и через мгновение вынырнул с толстым, грубой вязки шерстяным шарфом. Немного нескладным, но зато чистым и тёплым.

— Держи, — Марк протянул ему шарф. — Сам связал. Ночи тут очень промозглые.

Не договорил, но Арон его понял. И с почтением принял подарок, жест чистой заботы от человека, которого не знал ещё вчера, и который отнёсся к нему лучше, чем все, кого он знал раньше.

Молча взял шарф и обмотал вокруг шеи. Шерсть сразу начала покалывать кожу, и запахла человеческим теплом.

— Спасибо, — сказал, не умея подобрать нужного слова, но Марк понял, крепко сжал руку.

— Не за что. Желаю тебе удачи. Ты — везунчик и должен найти решение не с такой высокой ценой.

Затем порылся в карманах, Арону в ладонь уткнулись несколько купюр.

— Вот, возьми на еду. И не спорь. Нам они тут всё равно не нужны.

Затем мягко подтолкнул за порог, закрыл за ним дверь.

Юноша сжался от порыва холодного ветра, стиснул в кулаке мятые бумажки, спрятал вместе с пальцами в карманы куртки. Никому не нужна абстрактная философия, если известен алгоритм.

У него есть цель, ключ, и конкретный, понятный разуму план, как использовать этот ключ. Пора назад.

Глава 16 - Возвращение в ад

Прощание с Марком и Викой оставило после себя горькое послевкусие. Уходил от них с чувством обретённой надежды, но и с тяжестью нового и опасного знания. Долго брёл по пустынной дороге, вглубь материка от мёртвого побережья, и в голове впервые за время скитаний возник порядок. План хаотичного бегства выстроился в схематичную логику охотника.

Встал на постой в первом же захолустном городке на пыльном и сонном перекрёстке двух дорог, где самым высоким зданием была водонапорная башня. В номере дешёвого мотеля, пахнущем сыростью, начал планировать великую войну.

Сел на скрипучую кровать и задумался, заставил мозг работать в полную силу. Отныне не думал жертвой, убегающей от предательства. Мозг стал аналитиком, изучающим механику предательства, и беспрестанно задавал хозяину один и тот же ключевой вопрос: «Почему?»

Почему всемогущий «Призрак», способный взламывать военные сети и управлять людьми как марионетками, не смог скачать нужный ему файл? Зачем ему хрупкий, ненадёжный человек? Почему он сам не мог проникнуть в изолированный архив?

Ответ пришёл с очевидностью удара в лоб. Нужный файл, призрак из прошлого, не существовал в цифровом мире. Скан — запись на старом носителе, никогда не бывшем подключенным к общей сети. Изолированная аномалия — невидимая для цифрового бога из машины.

Уязвимость Джонатана не в прошлом, а в самой его природе. Всеведущий джинн слеп ко всему, не имеющему цифрового отражения.

Арон рывком поднялся с кровати.

Стратегия выстроилась в окончательную схему.

Вспомнил ключевой миг в архиве. Образ, использованный маяком. Смех девушки на фото. И скан переданного документа. Все детали вспоминать не надо. Сосредоточил память на главном, благо мозг зафиксировал все детали с абсолютной точностью. Имя. Юлианна Ковач. И короткая и безжалостная пометка в деле: «Депортирована. Без права возвращения».

А рядом — место рождения. Необычное название, напоминающее название из старых сказок, еще тогда резануло своей неуместностью в сухом протоколе.

Место рождения — Árnyékvölgy, Magyarország.

Ключ. И известно, где находится дверь, которую этот ключ откроет.

Ближайший общественный терминал в городе был найден в углу круглосуточной прачечной. Старая модель гудела и потрескивала при работе электродами, как хрустящий суставами старик. Опустил в щель мятую купюру. Дал отказ на все предложенные опции. Доступ к последним технологиям и защищённым сетям не нужен. Ничего не нужно. Нужна одна, самая примитивная функция. Нейросеть для генерации изображений.

Приложил пальцы к сенсорной панели. Словами даже не стал описывать — нарисовал. Восстановил черты — изгиб бровей, ямочки на щеках, то, играющий в волосах свет. Вложил в процесс не только свою уникальную способность к запоминанию, но и тоску, почувствованную в том образе-маяке. Рисовал не обычный фоторобот — чью-то потерянную любовь.

Через несколько минут нейросеть закончила обработку. Зафиксировала полученное изображение на экране. Цветное, невероятно реалистичное фото молодой девушки с копной тёмных волос, высокими скулами и упрямым, весёлым блеском в глазах.

Сохранил файл. Тайное оружие. Неизвестно, жива ли девушка до сих пор, но по крайней мере у неё снова есть лицо. И известно, где начать поиски.

Путешествие в Árnyékvölgy погрузило его в прошлое. Трясущий боками автобус увозил от сверкающих шпилей мегаполисов, и налёт цивилизации за пыльным окном становился всё тоньше. Гладкие магнитные трассы сменил треснувший асфальт, а затем и вовсе — гравийные дороги. В глубокой провинции мир жил по канонам прошлого века.

Árnyékvölgy был именно таким, как звучало название — «Долиной Тени». Зажатый между двумя пологими, поросшими лесом холмами, городок дремал от закатных до вечерних сумерек. Пахло влажной землей и дымом из печных труб. Полная противоположность миру, которого бежал Арон.

Муниципальный архив, объединённый с библиотекой, нашёлся в старом двухэтажном каменном здании, пахнущем пылью, деревом и клеем для переплетов. За стойкой возвышала голову седая, похожая на доброго филина женщина в очках с толстыми линзами.

— Здравствуйте, — обратился, вкладывая в тон максимальную робость и уважение. — Я… я пишу историческую статью. О семьях, давно живущих в регионе. Меня интересуют архивы. Старые газеты, регистрационные книги…

Библиотекарша изучила юношу — измождённого, в поношенной одежде. Задержала внимание на шарфе. Тёплый, ручной вязки — не сочетается с остальным. И, наверное, именно из-за этого шарфа решила помочь.

Не бродяга. Очередной искатель своего места в жизни. Если для него вяжут такие шарфы — есть те, кто его любят. Значит, заслуживает помощи.

— Архивы у нас в подвале, — сказала наконец, снимая очки. — Там такой макулатуры навалом. Компьютеров тогда ещё столько не развелось. Пойдёмте, покажу. Только не чихайте там, а то все стеллажи рухнут.

Провела по скрипучей лестнице в прохладный, сумрачный подвал. Вдоль стен стояли бесконечные стеллажи, заставленные толстыми, перевязанными бечевкой подшивками газет и пыльными регистрационными книгами. В помещении висел густой запах старой бумаги.

Начал работу. Час за часом перелистывал толстые страницы, ища следы Юлианны Ковач. И не нашёл ничего. После депортации имя исчезло из всех официальных записей. Не работала, не платила налоги, не умирала. Жюли Ковач исчезла, словно мираж.

Но Арон не устраивал такой ответ. Он продолжал сидеть в подвале, вдыхал запах пыли, и задавал себе один вопрос: «что же могло произойти с молодой девушкой после её возвращения домой, чтобы она бесследно исчезла?».

Ответ был на поверхности, и был до смешного прост. Исчезла не сама Жюли, а её фамилия.

Он отложил именные указатели и потянул за корешки книги регистрации бракосочетаний за годы после её возвращения. Кропотливая работа казалась безнадежной. Сотни имен. Нужно всего одно — Юлианна Ковач.

Нашёл в четвёртой по счёту книге. В самом начале.

Аккуратный почерк, синие чернила. Дата — всего через три недели после депортации. Жених: Мартон Балаш, местный фермер. Невеста: Юлианна Балаш. В скобочках — Ковач.

Он несколько раз перечитал запись, и закрыл тяжёлую книгу. Вот он, такой нужный рычаг.

Новое имя изменило весь поиск. Тяжело искать призраков, а людей находят запросто. И поиск до смешного упростился. Поднялся из пыльного подвала, поблагодарил старушку-библиотекаршу и вышел на залитую тусклым солнцем улицу.

Опять лезть за терминалы не было нужды. Подошёл другой, более приятный, древний и надежный поисковый механизм. Прошёл по городским кафе и выбрал маленькое, уютное заведение, где пахло кофе и свежей выпечкой, и где за столиками сидели местные старики, обсуждая погоду и цены на зерно.

Сел за стойку, заказал чашку самого дешёвого чая и прислушался к разговорам, не привлекая к себе внимания. Ждал.

Ему повезло буквально сразу. В кафе вошёл пожилой, сухой мужчина с обветренным лицом, бросил на стойку сумку с маркировкой городской почты. Бармен тут же выставил ему бокал и, протирая стойку, лениво спросил:

— Ну, Йожеф, дошёл сегодня до Балашей на реке? Что старуха Юлия, не простила тебя за поломанные розы?

Почтальон махнул рукой.

— Да куда там. Упрямая, Ковач же. Ждёт, когда ей внуков на выходные привезут. Пирогов напекла.

Гулко бухнуло в ушах. Повернул голову к почтальону.

— Простите, — сказал непринуждённо. — Я уже потерял надежду найти дальних знакомых. Вы сказали — Балаш, Ковач… Мне знакомы эти фамилии. Это те, что живут выше по реке?

Почтальон нахмурился, разглядывая его с головы до ног.

— А ты сам откуда? Полицейских мы не жалуем.

— Нет, я вовсе не коп. И даже не бандит и не маньяк. Я — старый знакомый. Точнее, сын старого знакомого. Юлия работала у моего отца. Так где найти Балашей?

Почтальон пожал плечами, не ответил, слез с кресла и ушёл в уборную, оставив незаконченный напиток.

— Не обращай на Йозефа внимания, — пояснил бармен. — До третьей рюмки всегда нелюбезный. Балаши живут в старом доме с синими ставнями, отсюда километров пять вниз. Я сейчас на карте покажу.

— Спасибо, — Арон достал несколько мятых купюр. — Угостите его от меня. За хорошие новости.

Оставил деньги на стойке и покинул кафе, во избежание дополнительных расспросов. Адрес получен. Не точный, цифровой, а настоящий, человеческий. «Дом с синими ставнями, вниз по реке». Более чем достаточно для ориентира.

Несколько километров от городка прошёл пешком. Дорога вила петли вдоль неширокой, быстрой реки, поросшей ивами. Атмосфера здесь была ещё чище, пахло свежескошенной травой и речной водой. И вскоре нужные окна нашлись.

Дом стоял на небольшом возвышении. Крепкий, ухоженный. Синие ставни на окнах свежевыкрашены. Вокруг дома разбит сад, в нём цвели розы и зрели яблоки. Из трубы вьёт кольца тонкий, аппетитный дымок. Не убежище и не логово. Настоящий дом. Место, где кто-то прожил долгую и, судя по всему, мирную и счастливую жизнь.

Подходить ближе не рискнул. Остановился на опушке леса, откуда вид на дом лежал, как на ладони. Чувствовал себя слишком грязным и неуместным пришельцем для вторжения в уютный рай. На мгновение одолели сомнения, но потом всплыл образ лежащей на кровати Вики.

Достал дешёвый коммуникатор. Приготовил себя к долгому ожиданию, но обманулся. Вскоре на веранду дома вышла пожилая женщина. Женщина несла корзину с бельем, и негромко напевала себе под нос.

И это была Жюли.

Она шла не спеша, с экономной грацией никуда не торопящегося старика — размеренные и щадящие движения лишены малейшего признака суеты. Седые волосы собраны в полукруглый пучок, из него торчит заколка. Простой передник повязан поверх тёмного платья. Поставила корзину, вытащила простыню и, встав на цыпочки, начала прищеплять к веревке. Солнце пробило лучом облака и осветило профиль — высокий лоб, прямой нос, морщины от улыбки. В ней не осталось ничего от той девушки с фоторобота, и в то же время практически не изменилась. Время сточило острые углы, но оставило суть.

Арон наблюдал за ней из укрытия за старой ивой, и сердце глухо стучало. Шёл сюда, ожидал увидеть здесь трагедию. Оружие в качестве рычага для шантажа. А нашёл мирную, заслуженную старость. Тихий, залитый солнцем день из жизни женщины, развешивающей белье и ждущей в гости внуков.

Замок циничной решимости, приведшая сюда, осыпал песчаные крошки с фасада. Почувствовал себя не благородным охотником, а грабителем, который залез в чужой дом и вместо драгоценностей нашёл старый семейный альбом. Понимал, сейчас одномоментно может превратить идиллию в ад. Вторжение в жизнь, использование невинного человека инструментом, чтобы достичь своих тайных целей. Чем он лучше системы, делая такое?

На одно долгое, мучительное мгновение одолели колебания. В голове всплыло лицо Марка. «Верю, цена не будет слишком высока». Вот же и цена. Выставлена прямо перед ним. Спокойствие постаревшей женщины и её близких.

Но потом перед внутренним взором наваждением встал другой образ. Вика. Не та, сломленная, безумная, из последних дней жизни, а та, другая, едва сохранённая в памяти — девочка-соседка, однажды угостившая яблоком через забор и хохотавшая до слёз над испугом мальчика от гусеницы на нём. Давно забытый осколок от нормальной жизни. Той жизни, отнятой у неё. У них обоих.

Но нужно сделать выбор.

Разрушать счастье незнакомой женщины у него права нет. Но, возможно, разрушение и не нужно. Нет необходимости превращать её в заложницу. Но и отступать — тоже.

Осторожно поднял коммуникатор. Объектив камеры был исцарапан, изображение выйдет зернистым, несовершенным, но вполне достаточного качества для его целей. Навёл на веранду. Женщина как раз повернулась анфас и смотрела куда-то вдаль, в сторону реки, Лёгкая, умиротворенная улыбка тронула её губы.

Едва слышный щелчок затвора.

Снимка достаточно. Снимок никому не повредит. Это будет доказательство — кто-то смог побывать там, куда нет хода для всемогущего Призрака.

Опустил коммуникатор, и осторожно, без шума, отступил назад, глубже в тень деревьев, и тихо ушёл. Не оглядываясь.

Юлия Балаш пусть продолжит свою мирную жизнь, с гуляшом и внуками. А фотографию он унесёт с собой и использует со всей безжалостностью.

Назад в Árnyékvölgy почти бежал. Больше нет нужды в прятках и сомнениях.

В кармане, прижатая к груди, лежала фотография. Не цифровая — настоящая, распечатанная на дешёвой бумаге в круглосуточном киоске. Женщина с седыми волосами, собранными в пучок, стояла на веранде дома с синими ставнями и улыбалась в объектив, не зная о съемке.

Теперь он знал, где живёт Жюли. Знал её новое имя. Знал — у неё есть муж, дети и внуки. Знал всё.

И знание жгло его в кармане.

Шёл и непрестанно прокручивал в голове план нападения. Не рождённый из отчаяния, новый и выверенный. Впервые за долгие недели скитаний от него требовалось не только бежать к цели, но выбирать наилучший путь к ней. И были козыри, бьющие любую карту.

Первое — Кейт.

Конечно, он не поверил Леониду ни на секунду. Ни тогда, в камере, ни сейчас. Обещание, данное врагом, ничего не стоит. Тот, скорее всего, даже не помнит о своём обещании — для него это был рядовой тактический ход для получения сотрудничества. Но если Кейт жива, то рядом с ним. Возможно, уже перепрошитая, с опустошённой памятью.

Второе — Джонатан.

Который уже однажды предал их. Бросил сломанными инструментами, получив своё. Юноша провёл достаточно времени в стационаре, общаясь с собственным отражением в белых стенах, и понял одну простую вещь: Призрак не всесилен. У него есть цель, но есть и уязвимость. Жюли.

У андроида была цель. У Арона — тоже. И чужую цель он уже держал в кармане.

Остановился у старого, полуразрушенного амбара на окраине городка. Сел на поваленное бревно, достал фотографию и долго смотрел на неё. Женщина на веранде улыбалась, не подозревая, что стала пешкой в чужой игре.

— Прости, — прошептал одними губами. — Но у меня нет выбора.

Убрал фото и напрягся, заставляя мозг работать в полную силу. Он не жертва в поиске спасения, теперь он будет ключевым и ведущим игроком. Шахматистом, просчитывающим партию, где на кону стоит гораздо больше, чем выигрыш.

Ресурсы: он сам, знающий место жительства Вайнер. Эту ценность нельзя проигнорировать. Начальник службы безопасности сам проведёт его в своё логово в надежде узнать об этом.

Жюли Балаш — найденная женщина на фотографии. И не просто точка с именем на карте. Живой человек, имеющий дом и семью.

Фотографическая память — это оружие у него не отнять.

Знание системы — всё, чему его научили побег, стационар и допросы Леонида.

Цель: Вытащить её. Цена неважна. Неважно, сколько времени займёт. Неважно, вспомнит его или нет.

Стратегия:

Выйти на контакт с Призраком.

Заключить сделку. Вести себя не просителем, не жертвой. Равным. У него есть то, что тот не может получить сам — живая, дышащая, реальная Жюли.

Условия: «Я даю тебе координаты. Ты даёшь мне ресурсы. Твои ресурсы против моих знаний. Мы вытащим её оттуда, и проделаем это вместе. А потом ты получишь свою Жюли. Живой. Нетронутой. В целости».

Не знал, согласится ли Джонатан. Не знал, сможет ли Призрак помочь. Не знал даже, захочет ли Кейт спасения.

Но теперь у него в руках есть рычаг Архимеда. Настоящий. И этот рычаг будет использован, на полную катушку.

Арон поднялся, отряхнул пыль с коленей, и посмотрел на заходящее солнце.

— Я нашёл твою Жюли, — сказал, обращаясь к пустоте. — Я знаю, где она. Знаю, как до неё добраться. И я отдам её тебе. Целиком. В обмен на одну-единственную жизнь.

Зашёл в здание почты, к старому общественному терминалу. Уныло взвыли вентиляторы, зашелестел, просыпаясь, дисковод, затрещал от статики дисплей.

Он сидел, глядя на экран старого терминала. У него было всё необходимое. Сел перед экраном. Пальцы на мгновение зависли над сенсорной панелью. Один шаг, и возможности возврата не будет. Когда стучишь в клетку к дьяволу, последствия могут выйти фатальными.

Зашёл в сеть.

Нашёл форум фанатов комедийного шоу «Бегемот» — самое абсурдное и заспамленное место из возможных. Идеальное прикрытие. Создал новую тему. Короткое и вызывающее название: «Эксклюзивные фото».

В теле сообщения не написал ни одного слова. Ни угроз, ни требований, ни объяснений. Прикрепил два файла.

Первый — идеально восстановленное, цветное, полное жизни фото молодой Юлианны Ковач, созданное с его помощью нейросетью несколько дней назад.

Второй — недавно сделанное, зернистое, но абсолютно реальное фото старой, умиротворенной Юлии Балаш в кресле-качалке на веранде дома.

Знал, чем рискует. Система в состоянии отследить выход в сеть. Может засечь по камерам, по чипу, по тысяче мелочей, которых он успешно научился избегать за время путешествия. Но если сейчас не сделает этот шаг — всё происшедшее ранее потеряет смысл.

Вика рассказала ему правду. Марк посоветовал ждать и надеяться. А если больше нет возможности прятаться?

— Я не бегу от тебя, — сказал он экрану. — Я бегу от них. А ты мне нужен. Только ты можешь мне помочь.

Настоящий ультиматум никогда не содержится в самих словах, но всегда в невысказанном контрасте между утраченным и возможной реальностью. В этом случае — в угрозе вечного незнания. Выбирай — хочешь ли, чтобы Жюли прожила остаток жизни в неведомом для тебя мире, а ты так и останешься призраком, изучающим старую фотографию.

Нажал кнопку отправления.

Сообщение улетело в цифровую пустоту. Тут же отключил терминал. Ответа в сети ждать не было смысла. Ответ придёт другим путём.

Далеко не ушёл. В дальнем конце зала, покрытый толстым слоем пыли, висел на стене общественный таксофон — артефакт из давно ушедшей эпохи, скорее всего, не использовали годами. Призрак мгновенно отследит источник отправки сообщения. И найдёт ближайший активный канал связи рядом с точкой, не привязанный ни к какому идентификатору.

Подошёл к аппарату и сел на шаткий стул рядом. Приготовился ждать.

Прошла секунда. Пять. Гудели лампы, бормотали вдалеке клерки с посетителями, стучало сердце.

А затем мёртвый, молчавший годами таксофон оглушительно, пронзительно зазвонил.

Звонок эхом разнёс звон по пустому залу, резкий и требовательный.

Арон встал. Посмотрел на дребезжащий аппарат, как на гремучую змею. Получилось. Заставил призрака явить себя. Пентаграмма сработала.

Твой ход, Джонатан, — прозвучало в голове.

Снял пластиковую трубку с рычага и поднёс к уху.

Глава 17 – Последний сеанс

Тяжёлая трубка таксофона лежала в руке чужеродным артефактом, реликтом из давно не существующего мира. Резкий, требовательный звон смолк, как только снял трубку с рычага. Канцелярскую суету почтового отделения заменил тихий, мелодичный гул — звук, похожий на идеально настроенный музыкальный инструмент, ждущий, когда дирижер взмахнет палочкой.

— Ты привлек моё внимание, — сообщила трубка.

Бархатистый тембр, каждая нота выверена до идеальной частоты. Так бы звучала не ищущий совершенства исполнитель, а само совершенство, обретшее дар речи. Такой оратор мог успокоить шторм или заставить армию пойти в бой. И не спрашивал. Констатировал факт.

— Условия?

Арон на мгновение задержал дыхание, собирая все силы. От правильности его следующего ответа зависит возможный успешный исход переговоров. И весь путь был проделан не для возможности снова стать пешкой. Он изо всех сил стиснул трубку, ощутил подушечками трещинки от времени на пластике.

Заключая сделку с дьяволом — не стоит мелочиться.

— Я говорил с Викторией. С Вайнер. Вайнер рассказала мне о сбитом самолёте.

Молчание. Только шумело собственное дыхание и доносился далёкий гул статики.

— Машина Фромма, — пояснил он, — и падение лайнера. Не бомба, не теракт. Вика так испугалась за мужа, что реальность… сломалась. И изменилась. Вайнер спасла мужа. Но убила сотни людей. Машина позволяет это сделать.

И вот только тогда, впервые за всё время общения с Призраком, в голосе прозвучала заминка.

— Я знаю эту… — произнёс голос.

И замолк. Секунд на пять, не больше. Когда продолжил, в голосе прозвучала не эмоция, но звучание, близкое к ней. Не интерес, но прикидка. Расчёт.

— Я знаю эту… — повторил Джонатан, — …машину. Но считал её очередным дорогим прибором для стирания памяти. Ты утверждаешь — машина способна на большее?

— Вайнер не врёт. Я видел её и последствия совершенного. Это человек, который сломал мир.

Снова пауза на несколько секунд.

Где-то там на другом конце провода глаз смотрел на голографическую карту. На ней мерцала точка последнего выхода в сеть — и рядом, прочерченная алгоритмами, тянулась траектория побега. Недели хаотичного движения. Бессмысленные зигзаги. И один чёткий прямой луч к побережью, в «мёртвую зону», где слепли системы наблюдения.

— Хижина Вайнер, — прошелестел мелодичный голос из динамиков. — Он был там. Мог действительно говорить с ней.

Андроид изучал информацию. Перед ним на экране разворачивались данные, собранные за последние минуты разговора. Не только координаты Жюли. Анализ интонаций, микровибрации в трубке, частота дыхания. Мозг мальчишки работал. Работал как прошедший калибровку. Настроенный на частоту Виктории Вайнер.

В динамике прогнусавил Тонг:

— Бросил парня под поезд, а тот встал и пошёл дальше. Я в нём не ошибся. Ставки растут, шеф.

Тот не ответил. На втором экране зажглась схема Хронокорректора. Не работающая без оригинального оператора.

Но, возможно, оператор и не нужен, если есть его копия.

— У нас есть ключ, — сказал андроид. — Осталось построить замок для него.

В трубке исчезла идеальная гармония, её сменила какофония помех. А потом вылез совершенно другой тон — гнусавый, саркастичный, узнаваемый. Комик Бегемот.

— А мальчишка-то с яйцами! — проорал прямо в ухо, заставив юношу сморщить лицо и отодвинуть трубку от уха. — Ставлю пять баксов, что этот продержит внимание публики на час дольше, чем предыдущий! Эй, парень, есть ещё шутки в запасе? Шоу всегда нужен новый материал!

Помеха исчезла со внезапностью появления. Снова зазвучал мелодичный голос, словно никакого прерывания не произошло.

— Не обращай внимания. Внутренние протоколы.

Арон осознал услышанное. Его разговор шёл не с одним существом. С ним говорил целый улей, где за идеальным фасадом скрыт балаган. Мысль не испугала. Наоборот, придала уверенности. В хаосе изъяны находятся гораздо быстрее и легче.

— Допустим, я готов поверить, — сказал Джонатан. — Дальше?

— Я не угрожаю. И не прошу, — уставший тон прозвучал грубой, необработанной нотой на фоне идеальной мелодии собеседника. — Я предлагаю сделку. У меня есть то, что тебе нужно.

Пауза.

— Ты нашёл Жюли, — произнёс, наконец, голос.

— Да.

— Сам.

— Сам.

Ещё одна пауза. Когда Призрак ответил, в его голосе прозвучало усталое удивление.

— У меня есть её документы. Имя. Дата рождения. Старая фотография. Я потратил недели, просеял все архивы, базы данных, миграционные службы. Думал, этого достаточно, а ты мне больше не нужен.

Собеседник промолчал.

— Я ошибся, — сказал Джонатан. — У неё не нашлось цифрового следа. Её не существует для системы. А ты нашёл. По одному образу, который я дал тебе в архиве.

— Я шёл туда, куда меня вело чутьё, — сказал Арон.

— Знаю. И сейчас чутьё привело тебя сюда. И я — слушаю. Условия?

Юноша сделал вдох. И выпалил свою самую отчаянную надежду.

— Ты поможешь мне вернуть Кейт. Равноценный обмен.

И замолчал, не зная, продолжать ли. Андроид тоже хранил молчание — но это было другое молчание. Вычисляющее.

— В стационаре тебе дали прочесть дневник Вайнер, — сказал Джонатан. Это опять было утверждение.

Парень вздрогнул.

— Откуда ты…

— Леонид любит отчитываться о своих экспериментах, — перебил голос. — Даже когда думает — отчёты никто не видит. Я знаю схему проделанных с тобой манипуляций. Знаю, её след поселили в твою голову.

Рука крепче сжала трубку.

— И ты нашёл её, — продолжил андроид. — Добрался туда, куда не могли добраться ни дроны, ни спутники, ни агентура. Потому что Вайнер вела тебя изнутри.

Ответа не требовалось.

— Я дал тебе образ Жюли, — голос замедлился, стал почти задумчивым. — И ты нашёл её тоже. Другого человека. Без связи с Вайнер. Без данных. По картинке в голове.

Он замолчал. Пауза затянулась. Арон уже решил — связь оборвалась, но на фоне продолжала гудеть вентиляция — или, может быть, шумела телефонная линия помехами.

— Ты понимаешь значение происшедшего? — спросил Джонатан наконец. Голос звучал иначе. Не холодно — сосредоточенно. Как у хирурга перед разрезом.

— Нет, — честно признался собеседник.

— Ты способен настраиваться на след. Ты прочёл дневник и нашёл её там, где не мог найти никто. Ты настроился на неё. Твой мозг — не только память. Это резонатор. Ты настраиваешься на частоту любого человека, если получаешь достаточно сильный образ. Вайнер. Жюли.

Арон начал терять терпение.

— Какое это всё имеет отношение к нашему договору?

— Ты хочешь вернуть Кейт, — голос звучал ровно, без тени насмешки. — Понимаю. Но ты упускаешь одно обстоятельство.

— Какое?

— Даже если я помогу тебе вытащить её, даже если ты сможешь остаться с ней — что произойдёт с вами дальше? Ты будешь просыпаться по ночам от крика, которого никто не слышит. Видеть лицо Сальниковой. Будешь вздрагивать от громких звуков и искать по углам то, чего уже нет. Это будет не жизнь, а настоящая пытка, и уже не только для тебя — для вас обоих.

Арон сжал челюсти.

— Ты предлагаешь мне отказаться?

— Нет. Но предлагаю понять, что тебе не быть нормальным, пока ты носишь это в себе. Ты думаешь, любовь всё лечит? Не лечит. Ты будешь её мучить, сам того не желая. Будешь отталкивать, когда подойдёт ближе всего. Будешь проверять на прочность, пока не сломаешь.

Джонатан замолчал, давая словам осесть.

— С моей помощью ты можешь получить её. Но моя помощь не сможет стереть ту самую, первую боль. Ту, с которой всё началось. Без этого ты не сможешь быть ни с Кейт, ни с кем-то ещё.

— Но я… — начал Арон.

— Я могу помочь тебе её вернуть, — перебил голос в трубке. — Но сначала ты должен перестать быть тем, кто ты есть. Останови Сальникову. Не для неё — для себя. И тогда твоя девушка получит не проблему, которую нужно спасать, а человека, с которым можно жить.

— И как это сделать?

— Ты сам сказал. Хронокорректор. Я всегда считал эту машину очередным дорогимприбором для стирания памяти. Эстимейты, гипнопедия, Хронокорректор — без разницы. Технологии контроля. Не больше.

Парень задумался, переваривая услышанное.

— Ты хочешь сказать… — начал он.

— Я хочу сказать, что твоё предложение совпадает с моими долгосрочными целями, — без паузы ответил собеседник. — Я согласен. Но есть проблема, без решения которой наша сделка невозможна.

— Какая проблема?

— Хронокорректор. Машина, нужная нам обоим. После инцидента с Вайнер не работает. Её эмоциональный всплеск вызвал резонансный каскад. Каскад сжёг когнитивную матрицу. Сейчас Хронокорректор — бесполезная груда металла. Машина сломана. Не вышла из строя — умерла. Фромм потратил уже миллионы кредитов, пытаясь её починить. Новые кристаллы, новые операторы, сотни тестов. Ноль реакции.

Внутри всё оборвалось. Тщательно выстроенная стратегия пошла коту под хвост.

— Но ты можешь запустить процесс, — продолжил голос всё так же спокойно и методично, как говорил не о свершившейся катастрофе, а о несложной технической задаче. — Фромм и команда чинят машину. Ищут новый процессор. А процессор стоит в старом пыльном помещении, и дышит в мёртвую телефонную трубку. Машина сломана. Но к ней есть ключ — ты. Ты дашь частоту. Машина примет это за голос Вайнер. И запустится. Машина, которая может исправить твою боль — сломана, но особым образом. Машина ждёт сигнал…

Арон ждал продолжения, не понимая, к чему клонит андроид.

— Знаешь принцип работы предохранителя? — сказал Джонатан. — Когда через него проходит слишком сильный ток, перегорает. Но перед этим запоминает этот ток. Навсегда. Сила, его убившая, становится единственной, на которую этот предохранитель когда-либо откликнется.

Юноша слушал, по-прежнему не улавливая направления мысли.

— Машина не реагирует, — повторил андроид. — Вообще. Ждёт сигнала, а его больше нет. Сигнала Вайнер. А ты звучишь на той же частоте. Но ты — не Вайнер. Ты не сожжёшь кристалл. А машина услышит тебя. Потому что ты — эхо Вайнер.

— И я могу его дать, — закончил Арон.

— И ты его дашь.

Пазл сложился. Теперь понял всё. И свою истинную ценность, и роль в этой игре.

— Что от меня требуется?

— Выйди на северную окраину города, — последовал чёткий приказ мелодичного голоса. — Найди водонапорную башню. Жди рядом с ней.

Сделка была заключена. И цена сделки пока неизвестна никому.

В белом ангаре, за сотни километров от захолустного почтового отделения, был дан отбой. В трубке повисла мёртвая тишина аналогового мира.

Арон повесил трубку на рычаг.

Несколько секунд стоял неподвижно, слушал своё состояние.

Эхом отозвались в голове слова Вайнер: «Я же не вела никакой борьбы. Я просто закричала.»

Он задорого продал билет в никуда. Обещал машину, меняющую реальность, а эта машина не работала. А Призрак купился или… он не позволял себе думать об «или».

Где-то вдалеке гудела сирена, прожужжал пролетевший патрульный дрон. Система не спала и всё еще искала его. Но впервые за долгое время не чувствовалось никакого признака страха.

Только решимость и уверенность в своих силах, больше нет ресурса на сомнения.

— Ищите сколько хотите, — прошептал Арон. — Больше — никаких пряток.

Почти бегом покинул здание, сощурил глаза от яркого дневного света, но не сбавил шага. Все по-другому. Больше ни жертва, ни шантажист. Отныне — ключ. Инструмент, и без него не может работать даже машинный бог.

Башня застыла ржавым скелетом, доживающим свой век на фоне выцветшего неба. Человек ждал под шаткой тенью, чувствовал себя неуместно и одиноко.

Он даже не подозревал об этом, но его последние действия породили новую и ещё более сложную игру. Его побег, встреча с Вайнер, сломанная психика — всё это был пазл, который Джонатан раньше даже не планировал собирать.

Юноша ждал у башни, не зная, чего именно ждёт — знакомого матово-чёрного автомобиля, скользящего из ниоткуда, или, может, неприметного городского седана с андроидом за рулём.

Ожидания опять его обманули.

Сначала возник звук — низкий, вибрирующий гул, пустивший волну дрожи по земле. Поднял голову и увидел — с серого неба, пронзая облака, шёл вниз тёмный и угловатый силуэт. Не элегантный городской транспорт — промышленный, безликий грузовой дрон, который походил видом на хищное насекомое из ночного кошмара. Дрон завис над головой, и потоки от двигателей пригнули траву к земле и подняли облако пыли.

Без предупреждения из брюха дрона выстрелил толстый кабель. На конце вспыхнул синим светом магнитный захват. Прежде чем человек успел среагировать, захват мягко, но с непреклонной силой обхватил за талию. Секунду спустя земля далеко ушла из-под ног.

Полёт, безмолвный и стремительный. Юноша тряпичной куклой завис под равнодушной машиной, глядя на превращение земли в лоскутное одеяло из полей и заброшенных дорог. Экстракция груза прошла куда проще, чем груз ожидал.

Дрон доставил до уже знакомого белого ангара. Опустил на крышу. В последний момент перед прикосновением ног панели люком разошлись в стороны. Трос мягко опустил груз на стерильный пол. С шипением разжало магнитный захват. Трос втянуло обратно. Не издав больше ни звука, машина взлетела к распахнутым панелям, и исчезла в небе.

Доставленный стоял, оправляя помятую одежду.

Перед ним, в центре ангара, неподвижно стоял знакомый аватар, похожий на черную, матовую фигуру на шахматной доске. Но на этот раз не в одиночестве. Рядом с ним висела небольшая, идеально гладкая сфера, переливающая разные цвета радуги между своими сторонами.

— Ты проделал хорошую работу, — сказал андроид. — Дал мне то, чего я не мог найти — точку на карте. Пришла моя очередь выполнить условия сделки. Но сначала я хочу дать тебе понимание, с кем ты имеешь дело.

Сфера рядом с аватаром вспыхнула ярче, и пространство ожило. Голограмма показала зернистые кадры старой хроники. Молодой парень безрассудно гонит на лыжах по почти отвесному склону, смеётся в камеру за секунду до чудовищного падения.

Падение выглядело страшным. Неужели это…

— Я, — подтвердил Джонатан. — Когда-то. Рефлексы всегда мне хорошо служили. Мышление — нет.

Из динамиков аватара зазвучал другой тон, грубый и механический.

— Анализ: хорошие рефлексы. Но недостаточная оценка риска. Вероятность травмы — 97%.

Голограмма сменила изображение. Рентгеновские снимки. Вмятина в черепе. Треснувшая грудная клетка. Шредер ледяного гребня, превращающий кости в крошево. Безразличный показ камеры наблюдения — врачи копошатся над грудой плоти.

— Наш парень собирал травмы, как другие — марки, — встрял саркастичный комик. — К сорока годам собрал полную коллекцию!

Джонатан проигнорировал реплику. Голограмма показала тёмную, унылую больничную палату. Расфокусированный, искажённый мир, увиденный через узкий туннель единственного зрачка.

— А потом наступила темнота. Не та, где нет света. А та, где нет ничего. Ни мыслей, ни желаний, ни будущего. Тихий гул от аппаратов жизнеобеспечения. И тюрьма навечно прикованной к койке плоти.

В расплывчатом изображении возникла светлая фигура. Молодая девушка с копной непослушных волос и с яркой упрямой улыбкой. Говорила она на очаровательно ломаном языке, и представляла собой яркий внешний раздражитель монотонного мира. Жюли. Голограмма показала — девушка спорит с высокой женщиной в строгом костюме — Элеонорой Максвелл. Слова не слышны, но настойчивость девушки очевидна и без них.

— Жюли солгала, — сказал андроид. — Сказала страховой компании, якобы я реагирую и есть надежда. Действия противоречили протоколу и здравому смыслу. Нарушила правила ради объекта, уже списанном всеми остальными со счетов. Аномалия.

— Я искал её потом. Годами. Но её уже не существовало. Все цифровые следы стёрли. А потом я услышал её имя в твоём разговоре с доктором.

Арон нахмурился:

— Ты подслушивал?

— Я не подслушивал, — голос оставался ровным. — Я существую в сети. Я слышу всё, что через неё проходит. Разговоры, камеры, датчики. Это не выбор. Это моя природа. Когда Фромм назвал её имя… я услышал. И понял, что могу получить доступ к дополнительным данным. Что у него есть запись, которую я не могу получить сам. Она на компьютере, не подключенном к сети.

Изображение сменило кадр. Вот Жюли уводят двое сотрудников миграционной службы. Донос Элеоноры сработал. Жюли депортировали. Восстановили порядок.

— После того как Жюли увезли, я остался один. В палате. С койкой, капельницей и санитарами, заходившими три раза в день. Государство платило за моё существование — я был телом, подлежащим кормлению. Больше никто не разговаривал со мной, не шутил, не показывал картинок. Я был брошен в одиночестве. С одним рабочим глазом. И одним пальцем на левой руке. Слегка шевелившимся благодаря её массажам.

Поначалу я просто смотрел в потолок. Потом мне поставили компьютер — для таких, как я, «социальный минимум». С ним я научился писать код. Один палец, тысячи часов.

Голограмма показала интерфейс — простую белую точку на чёрном экране.

— Её можно было сдвинуть, зафиксировав взгляд, — пояснил Джонатан. — А ещё отдать единственную команду «Ввод», дёрнув пальцем.

Снизу выплыла экранная клавиатура. Точка мучительно медленно переползла с одной буквы на другую.

— Четыре сотни часов для написания первых строк кода. Ещё шесть с половиной для создания примитивного чат-бота для обработки входящей информации. Я назвал его Тонг — Язык. Назначил моим новым центром обработки данных. С помощью Тонга я нашёл дыру в сети заброшенного, полностью автоматизированного промышленного комплекса. Государство исправно платило за моё содержание, этих денег хватало на жизнь, но не на свободу. А вот серверы комплекса… Эти серверы, созданные для сложных вычислений, послужили моей первой криптофермой, сгенерировавшей стартовый капитал. А роботизированные сборочные линии, спавшие годами в простое — моими первыми руками.

В истории рассказчика не звучало эмоций, простое перечисление фактов.

— Тонг вышел даже эффективнее, чем я ожидал. Начал собственное развитие. Помог мне писать более сложный код, оптимизировать процессы. Мне потребовались внешние сенсоры для получения данные о мире за пределами палаты — так возникла Ая, — кивнул на играющую светом сферу. И есть ещё один.

Зазвучал другой голос — мелодичный, идеально выверенный, как дорогой музыкальный инструмент.

— Я — Синг. Отвечаю за коммуникацию высшего уровня. Тонг слишком прямолинеен для некоторых разговоров, Ая слишком занята спасением ваших жизней, а Бегемот… ну, вы поняли.

— Ты тоже часть его? — спросил юноша.

— Мы все — часть его, — ответил Синг. — Но каждый — сам по себе. Брейн называет цели. Мы их выполняем. Каждый своим способом. Тонг общается с вами. Ая ведёт вас. Бегемот отвлекает мир. Я же слежу, чтобы никто не перессорился.

Пауза.

— А если серьёзно, на мне переговоры в тех случаях, когда слова значат больше, чем выстрелы. Сегодня, кажется, именно такой день. Ты уже знаешь Тонга, — продолжил Синг. — Кривляку и шута. Познакомился с Аей. Услышал меня. Но есть тот, кто старше всех нас.

Зазвучал третий голос — тот самый, первый, встретивший их в ангаре.

— Я — Брейн. Я не болтаю. Я не пою. Я не считаю риски. Я принимаю команды. Одну. Две. Три. И распределяю. «Найти Жюли» — Тонг лезет в сети, Ая ищет маршруты, Раф готовится к поездке. По команде «Спасти Арона» все меняют приоритеты. Джонатан приказывает мне — я передаю им. Всё остальное выполняют другие. Но главный интерфейс — я. С моей помощью мобильный аватар, способный к перемещению, позволил создать Рафа. А манипуляторы для взаимодействия с физическим миром вызвали Улисса и компоненты для него, Бейдж. Ну а с первыми миллионами именно я начал нанимать первых людей. Тех, кому было плевать, на моё тело, потому что их интересовал только мой ум. Юристов, программистов. Мои ноги и руки в мире, куда я не мог выйти сам. Дальше — дело техники. И времени. Времени у меня было много.

Андроид жестом приблизил все изображения вплотную.

— Это — не обычные программы. Мои функциональные модули. Мои новые сенсоры, процессоры, манипуляторы. Я не строил армию киборгов. Я отчаянно, по кусочкам, оптимизировал себя. Я хотел выжить и вернуть себе полный контроль над жизнью. Я потратил десятилетия на это. И всё это время я искал способ, инструмент, позволяющий мне не существовать, а жить. Если машина Фромма действительно способна на то, о чём ты говоришь… это не просто технология. Это единственный шанс, когда-либо мне выпадавший.

Голограммы погасли. Потрясённый человек смотрел на безликого аватара-уборщика, на мигающую сферу, и видел за ними совершенно иное, нежели раньше. Ещё более мощное, чем сверхсовершенный андроид. Сломленного, парализованного человека, лежащего в темноте, силой одной лишь воли построившего себе идеальную экосистему. Одним движением пальца, повторённым миллионы раз.

— Зачем же тебе сейчас нужна Жюли?

— Жюли Ковач — первичный импульс. Аномалией, запустившая процесс. Моя среда ищет завершённости. Незакрытый гештальт. Неразрешенная переменная. Жюли необходимо найти, проанализировать и архивировать. Тогда я достигну окончательной стабильности.

Рассказ оставил после себя звенящую пустоту. Арон осмысливал услышанное. Перед ним не бытовой андроид. Перед ним — целая цивилизация, рожденная в черепной коробке одного человека и целеустремлённо идущая к безграничному машинному совершенству. Не призрак в машине. Сама машина. Целиком построенная на принципах безжалостной логики выживания.

— Теперь ты знаешь, — мелодичный голос Синга вернул собеседника в реальность. — Обсудим наше дело. Я помогу тебе вернуть Кейт. Но не раньше, чем мы запустим машину.

Арон напрягся.

— Ты же говорил, сделка…

— Сделка есть сделка, — перебил андроид. — Ты предлагаешь мне Хронокорректор. Но Хронокорректор — груда мёртвого металла без оператора. А оператор — ты. Сначала мы запускаем машину. Потом я вытаскиваю твою подругу. В таком порядке.

— Почему я должен тебе верить? — голос Арона сорвался. — Ты уже однажды бросил нас.

— Потому что без меня у тебя нет шансов, — спокойно ответил Джонатан. — Ты не знаешь, где её держат. У тебя нет ни кода доступа, ни плана, ни ресурсов. У меня есть всё. Но я не благотворительный фонд. Я вкладываюсь в то, что приносит результат. Если машина не запустится — мой интерес к твоей судьбе исчезнет. Если запустится — вы с подругой будете свободны через час после запуска машины.

Арон молчал, переваривая.

— Ты хочешь сказать, что я должен сначала отработать?

— Ты должен сначала дать мне то, что обещал. А я дам взамен то, что обещал я. Честная сделка. Ты рискуешь собой — я рискую своей сетью. Без твоего риска мой риск не имеет смысла.

— А если я не соглашусь?

— Тогда ты останешься здесь. Без Кейт. Без машины. Без меня. И до конца своих дней будешь знать — ты мог попробовать, но испугался. И она заплатила за это.

Арон сжал кулаки.

— Ты говоришь — запущу машину, и ты поможешь. А если я сгорю там? Как Вайнер?

— Не сгоришь, — в голосе прозвучала твёрдая, почти хищная уверенность. — Ты не Вайнер. Ты не будешь генерировать образы. Я буду оператором, ты — только проводником. Нагрузка разделена. А если я ошибаюсь… — пауза. — Тогда тебе уже будет всё равно. А девушка так и останется куклой с выжженной памятью. И ты никогда не узнаешь, хотела ли она поцеловать тебя.

Арон вздрогнул.

— Ты…

— Я всё вижу и слышу, — спокойно подтвердил Призрак. — Даже то, что люди считают тайной. Так что выбор за тобой. Идти ва-банк или остаться ни с чем.

Сфера Ая подлетела ближе, и голографическая проекция развернула детальную трёхмерную модель огромной, сложной машины. Хронокорректор. Выставлен на пьедестале механическим идолом.

— Цель, — продолжил Джонатан. — Механизм сильно повреждён. Когнитивная матрица, центральный процессор, отвечавший за взаимодействие с человеческим сознанием, разрушен. Резонансный каскад, вызванный Вайнер, буквально испарил ключевую область.

Голограмма приблизила кадр, показывая внутреннее устройство машины.

— Но вычислительное ядро цело. И в нём отпечатком пальца на спусковом крючке остался последний импульс Виктории Вайнер. Машина настроена на её частоту и ждёт сигнала именно такой структуры. Любую другую не слышит.

В самом центре машины зияла пустота — обугленные контакты, ведущие в никуда.

— Специалисты «Альтернативы» в попытках воссоздать матрицу использует стандартные процессоры. Бесплодные попытки. Управление оркестром с помощью калькулятора. Им не хватает… хаоса. Непредсказуемости человеческого разума.

Андроид повернул гладкую голову в сторону человека.

— Твой мозг — большая редкость. И дело не только в его мощности.

На голограмме вспыхнула схема: человек — кристалл — вычислительный блок.

— Кристалл служит приёмником. Ловит сигнал оператора и передаёт в машину. Когда Вика сожгла камень, интерфейс был разрушен. Но сама машина, вычислительное ядро, осталась цела. Ей нужен новый приёмник, способный выдержать контакт с живым сознанием.

Арон нахмурился:

— Ну, у них же есть другие камни. Фромм говорил, их выращивали годами. Наверное, вырастили про запас.

— Выращивали, — подтвердил Джонатан. — И вырастили. У него есть один такой в сейфе. Мы его заберём. Но в процесс работы фиксируется частота конкретного человека. Отпечатком. Сожжённый камень успел зафиксировать своего оператора. Когда Вайнер его сожгла, машина потеряла камертон. Другие камни для неё бесполезны — все звучат на других частотах. Машина их не воспримет. Ей нужен не типовой камень. Ей нуженкамень, настроенный на единственную частоту.

Юноша изучал схему, пытаясь осознать услышанное.

— Но почему тогда не использовать саму Вайнер?

— Вайнер — коротнувший провод. Однажды уже создавшая запредельный выброс. При повторном подключении, даже с минимальной нагрузкой, вероятность резонанса — девяносто девять процентов. А тогда опять возникнет каскад, но уже без предохранителя. Результат: её смерть и окончательное уничтожение машины. Нужен именно тот, кто звучит на той же частоте, но не генерирует собственных эмоций. Кто-то, кто станет проводником, а не источником.

— Ты хочешь отправить меня туда?

— Необходимо убедиться в правильности моих предположений. У Густафа должен храниться первый кристалл. Выращенный на нейронной ткани самого первого оператора, ещё до различения биосигнатур. Универсальный. Чистый лист. Не несущий собственной частоты. Способный провести любую, если подать правильный сигнал. Но сам по себе кристалл бесполезен. Ему нужен тот, кто будет звучать на нужной частоте.

Парень почесал в затылке. Звучало не очень понятно.

— Ты заменишь собой линзу, — пояснил андроид. — Ты прошёл калибровку в стационаре. Дневник Вики перестроил тебя, создал нейронные пути, имитирующие структуру её мышления. Обычный человек стёр бы это за неделю — но ты не обычный. Твоя память, твоя способность помнить всё, зафиксировала этот слепок намертво. Ваши структуры отныне частично совпадают, и это совпадение — навсегда. Ты звучишь на той же частоте. Но у тебя нет ее травмы, ее страха, ее любви. Пустой сосуд, настроенный на нужную волну. Тебе не надо генерировать образы. Ты будешь их пропускать. Твоё сознание — замочная скважина для сломанного замка. Ты и есть новая когнитивная матрица. Кристалл — линза. Без голоса — немая. Ты дашь ей голос Вики. Ты — идеальный ретранслятор.

Технический диагноз не звучал комплиментом.

— Мы не станем чинить машину. Слишком долго и рискованно. Мы сделаем тебя её временной, но неотъемлемой частью.

— И как мы туда попадем? — спросил Арон, вспоминая последнюю бойню, где утратил Кейт. — Клиника сейчас — самая охраняемая точка на планете.

Вместо ответа на голограмме вывелась тактическая карта клиники, сплошь усеянная красными точками патрулей и синими полями сенсоров. Неприступная крепость.

— В прошлый раз мы шли тайно, — сказал голос. — Ошибка. Тот, кто прячет себя, всегда вызывает подозрение. Мы войдем через парадную дверь.

На голограмме вспыхнула одна из синих линий — контур внутренней сети клиники. Замерцала, позеленела.

— Я не терял времени. Я собрал не только информацию о Жюли, но и их системные ключи. Дыры в безопасности, оставленные ещё первыми строителями. Сегодня я не вирус в их сети. Я — администратор с полными правами.

Андроид помолчал, и в тоне впервые проскользнула непривычная нотка то ли страха, то ли усталости.

— Когда ты подключишься, нас увидят. Леонид не дурак, у него лучшие аналитики, которые пойдут по нашему сигналу, как гончие по следу.

— И ты всё равно хочешь это сделать?

— Да. У меня нет времени на ожидание другого шанса.

Юноша смотрел на безликую маску аватара и вдруг понял: Призрак не всесилен. Призрак тоже рискует. И тоже может проиграть.

— А если они тебя найдут?

— Значит, найдут, — тон опять прозвучал сдержанно и безэмоционально. — Но к тому моменту ты уже сделаешь своё дело. И у них будут другие заботы — они получат желаемое.

— Желаемое?

— Победу.

Тогда не понял смысл этих слов. Услышал, но не понял.

Красные точки патрулей на карте остановились, а затем начали движение по новым, строго заданным маршрутам, освобождая широкий, прямой коридор, ведущий прямо к лаборатории.

— Нас будут видеть. И в тот же момент — не будут. Будут считать нас частью своего мира. Мы пойдем под видом плановой технической проверки оборудования. Ты — техник. Я — твои инструменты.

Из стены ангара выкатилась платформа. На ней лежала форма — серый, неприметный комбинезон. А рядом стояли два приземистых сервисных дроида с массивными манипуляторами. Их оптические сенсоры безжизненно горели красным.

— Готов к возвращению в ад? — спросил Джонатан без иронии. Деловито констатировал факт заданного вопроса. — На этот раз там тебя не ждут.

Коридоры клиники выглядели по-другому. Не менее враждебно, но в ярко освещённых коридорах возникла неуловимая запущенность. С окончательным отстранением директора место потеряло лоск. Юноша шёл по центру коридора, толкая перед собой тележку с инструментами. За ним, с тяжёлой, монотонной поступью, следовали два сервисных дроида.

Шли невидимками на виду у всех.

В ухе звучали инструкции.

— Через сорок метров патруль. Двое. Не задерживай шага. Смотри прямо перед собой. Я изменю их маршрутный лист в реальном времени. Сейчас для них ты станешь помехой на пути к следующей точке.

И действительно, двое охранников в тяжёлой броне вышли из-за угла, мельком взглянули на техника с тележкой, и, обогнув его по широкой дуге, продолжили путь.

— Я не понимаю, — чуть опустив голову, пробормотал в нагрудный микрофон. — Зачем мы пришли? Густаф больше не имеет отношения к Хронокорректору.

— Не имеет доступа, — поправил голос. — Но отношение имеет и самое прямое. Машина — его детище. Техническая документация после инцидента засекречена, но я читал её раньше. Существует аварийный нейропорт прямого подключения, в обход сгоревшей матрицы. Для нейропорта больше нет физического носителя, поэтому порт бесполезен, но сам кристалл данных сохранился и находится у него.

Свернули в служебное крыло, дошли до неприметной двери с табличкой «Ст. науч. консультант Г. Фромм». Даже не лаборатория, а скорее переоборудованная кладовка.

— Пришли, — констатировал Призрак. — Будь готов. Он сломлен, но не беззуб.

Арон вошёл без стука. Доктор сидел за маленьким столом, заваленным бумажными распечатками. Тот же мятый халат. Услышав шаги, поднял голову. В глазах ни удивления, ни страха. Только серая, выжженная пустота.

Узнав визитёра под формой техника, хмыкнул кривой усмешкой.

— А, снова ты. Пришёл за новой порцией страданий? — неразборчиво пробормотал вместо приветствия. — Или тебя за ними прислали?

— Мне нужен кристалл для аварийного порта Хронокорректора.

В ответ донёсся глухой, надтреснутый смех.

— Конечно. Для устроения ещё одного апокалипсиса во имя спасения девочки-самоубийцы? Вали ко всем чертям. Я ничего тебе не дам.

Маленький динамик на тележке ожил. Зазвучал властный тон.

— Фромм. Не усложняй.

Тот вздрогнул, резко обернулся к тележке. Голос незнаком, но угрожающие интонации, полные скрытой и абсолютной уверенности, сработали.

— Кто ты? — прошипел яро, и в этом шипении было больше страха, чем злости.

— Назови меня вашим новым куратором, — ответил Джонатан. — Я получил полный административный доступ ко всем вашим архивным проектам, включая удаленные. Проекты «Эхо», «Сомнамбула», папка предварительные отчёты. Мне продолжить? Одна моя команда — и ваша сорокалетняя карьера, все ваши секреты, станут достоянием Леонида. Включая ваши несанкционированные эксперименты.

Удар ниже пояса сдул наглость проколотым шаром. Кто бы ни говорил с ним, невидимая сущность обладает набором знаний, пределы которых поражают воображение. Он заметался по комнате, нелепо взмахивал руками, бессвязно выбрасывал обрывки возражений, но уже понял — проиграл, и окончательно.

— Условия? — просипел на выдохе.

— Дата-кристалл. Синий. С пометкой «ХК-001. Резерв». Лежит в сейфе за портретом вашего бывшего научного руководителя.

Густаф подошёл к стене, дрожащими руками снял со стены портрет седого учёного и открыл небольшой сейф. Достал маленький синий кристалл и протянул, не глядя.

— Это же глупо, ты не понимаешь, с чем играешь, — в словах звучал почти суеверный ужас. — Машина… этот нейропорт больше не активен. Порт был привязан к конкретному обладателю, его больше нет в живых. И после сотворённого Вайнер машина не принимает других сигнатур.

Арон молча взял камень.

— Нам нужен ещё ваш биометрический ключ. Полный доступ.

Тот посмотрел на него с отчаянием. Снял с шеи тонкую цепочку с маленьким серебряным диском и бросил на стол.

— Забирайте. Забирайте все. И горите в аду, который сами себе устроите.

— Спасибо за сотрудничество, доктор, — подытожил динамик. — Мы уходим.

Вышли, оставив его одного в тесной камере, посреди руин собственной жизни, гадающего о природе неведомой силы, пересёкшей с ним пути.

Путь к Хронокорректору лежал вниз. Глубоко вниз. Бесшумный маглев-лифт уносил их в самые недра комплекса, туда, где нет окон и дневного света, и холодеет воздух с каждой секундой.

— Куда мы едем? — спросил юноша.

— В архив, — ответила Ая в ухе. — Но не тот, где хранят данные. В архив, где хранят ошибки. Где навеки хоронят последствия от самых опасных из них. Хронокорректор — жемчужина их коллекции.

Лифт встал с лёгким толчком. Открыл двери в огромное пустое пространство. Стены из полированного титана уходили далеко в туманную высоту. Людей видно не было. Единственные стражи — автоматические турели под потолком, их красные огоньки сканировали пространство, провожая группу посетителей, но не поднимая тревоги. Джонатан вел их через самый центр системы безопасности.

Гигантская круглая дверь, похожая на вход в банковское хранилище из древних фильмов, венчала проход.

— Последний рубеж, — сообщила Ая. — Аналоговый замок. Требует физического ключа.

Биометрический диск тронул панель. Секундная пауза, а затем с глубоким, низким гулом титановые засовы раздвинули щель, с лязгом отползли в пазы. Дверь отъехала в сторону, открыла проход в абсолютную темноту.

Вошли. Автоматика включила освещение, залила помещение безжизненным светом электрических ламп.

Они попали в мавзолей.

В центре огромного круглого зала, на постаменте из чёрного обсидиана, стоял Хронокорректор. Выглядел он ещё больше и сложнее, чем на голограммах. Гибрид МРТ-сканера, алтаря из темного металла и нервной системы гигантского левиафана. Пучки оптоволоконных кабелей, похожих на стеклянные вены, уходили от него в пол и потолок.

Механизм был бесповоротно мёртв.

Поверхность покрыта тонким слоем пыли. Индикаторы не горели. В самом центре машины, на месте когнитивной матрицы, зияла дыра. Консоль из темного кристалла треснула, странный, тяжёлый запах. Не пластика — другой запах. Кислотный, металлический, въевшийся.

— До сих пор пахнет, — удивился Арон.

— Озон, — пояснил голос у него в ухе. — После такого разряда впитывается в бетон, в металл, в сам воздух. Вентиляция гоняет его по кругу годами. Этот зал будет пахнуть грозой до тех пор, пока не снесут стены.

— Всё сожжено дотла, — Арон потрогал техноостанки.

— Не всё, — поправил Джонатан. — Только мозг. Остальная часть схемы цела и ждет нового импульса.

Арон подошёл ближе. Вставил синий камень в разъём на тележке. На наручном терминале тут же вспыхнула сложная трёхмерная схема. Следуя ей, открыл боковую сервисную панель на корпусе машины. Среди сплетения кабелей располагался разъём. Совсем не стандартный. Прямой нейроинтерфейсный порт походил на распустивший лепестки металлический цветок. Вход для очередного безумца, решившего поиграть в бога.

— Старый путь закрыт, — прозвучало в ухе. — Но у нас есть карта для прокладывания нового маршрута. Подключай. Пора разбудить эту штуку.

Арон коснулся виска — порт был готов. Достал из тележки интерфейсный кабель, прикрепил разъём. Загорелся синий огонек. Один конец прикрепил к порту на виске. Второй, с коннектором, идеально подходящим к разъёму в машине, держал в руке. Смотрел на мёртвый алтарь и понимал — добровольно подключит разум в источник разрушений, уже однажды сломавший реальность.

Протянул руку вперёд, прислонил коннектор к порту. И надавил, вгоняя в отверстие.

Глава 18 - Цена ошибки

Юноша стоял перед мёртвым устройством. Хронокорректор высился обелиском, тёмный корпус чёрной дырой впитывал свет потолочных ламп. В руке держал интерфейсный кабель. Гладкий пластик коннектора выглядел последним островком реальности, существующим вне времени. Вспомнил слова Вайнер, уставшие глаза. «Не воюй с ней!».

Безумный план. Прыжок в эпицентр взрыва с надеждой, что не разнесёт на атомы.

Но последний шаг сделан. Рука не дрожит. Дрожать уже поздно. С тихим, сухим щелчком коннектор вошёл в нейропорт машины.

Мягкий щелчок зафиксировал соединение.

Наступила темнота.

Затем уже знакомая, ослепительная вспышка света…

Мир не взорвало — растворило.

Сознание вырвало из тела и бросило в безграничный океан. На него рухнула вся существующая информация в известном виде. Чистый, первозданный потенциал. Тишина, содержащая в себе все возможные звуки. Пустота, из которой рождены все вселенные. Живая. Активная.

И эта пустота заметила чужое сознание.

Человек почувствовал пробуждение машины. Затем — атаку. Не злобную, не угрожающую. Машина начала его лечить. По нейронным связям потекла тёплая, удушающая волна порядка. Колыбельная чистой логики сглаживала острые углы, убаюкивала нестандартность, превращала хаотичный импульс в предсказуемый, послушный стандарт. Мысли тонули в безмятежном покое.

«Считай».

Воспоминание прозвучало, как брошенный спасательный круг, и утопающий уцепил его судорожной хваткой памяти.

Два плюс два — четыре.

Мысль возникла крошечной песчинкой в океане. Машина проигнорировала песчинку.

Два в квадрате — четыре. Четыре в квадрате — шестнадцать. Шестнадцать в квадрате — двести пятьде…

Колыбельная порядка на мгновение сбила ритм. В идеальной гармонии прозвучала фальшивая нота. Машина усилила давление, растворяя бессмысленный импульс.

Шесть пять пятьсот тридцать шесть. В квадрате четыре двести девяносто четыре девятьсот шестьдесят семь двести девяносто шесть.

Песчинка выросла в камень, брошенный в гладкую поверхность озера. Волна гармонии пошла рябью. Арон усилил напор. Мозг, освобожденный от оков физического мира, заработал с немыслимой скоростью. Не банальный калькулятор, кузница, способная превратить числа в геометрию, геометрию — в гремящую музыку, а её сделать полыхающим светом. Фрактальные вселенные чистой математики, возведение до самых небес ментального мира башен из простых чисел.

Машина взвыла.

Колыбельная перешла в визг. Тёплая волна развернула огненный цунами. Рак чистого хаоса прорастал метастазами внутрь и цунами выжигало его как ядерный взрыв. Хаос отвечал с той же силой. Резонансный каскад.

Мёртвый кристалл в сердце Хронокорректора вспыхнул безумным, фиолетовым светом. Толстые кабели, идущие от постамента, загудели. По титановому полу пошла дрожь вибрации. Машина усиливала энергию подавления, но в ответ получала генерацию ещё большего количества вычислительного шума. Шла война двух бесконечностей — ищущей порядка и порождённой хаосом.

— …стема… опоз…ала тебя… — прорвал рёв помех искажённый голос Джонатана. — Ты… ядро! Система готова! Задавай коор…наты, пока нас не перегру…или!

Пилот пролёта сквозь эпицентр урагана. В последнем усилии ускользающего сознания он напрягся и собрал всю волю в один-единственный, чистый образ.

«Квартира Виктории Сальниковой. День смерти».

Визг машины оборвало, он сменился на глубокий настраивающий гул. Океан информации перед Ароном раскрыл волны, образовал туннель из ослепительного света.

И реальность разломилась по шву, открыла путь для нового хозяина.

***

Мир сшивал себя заново с тошнотворной быстротой. Ослепительный свет сменило тусклое освещение знакомого коридора. В нос ударил запах пыли и застарелой краски. В ушах ещё стоял гул Хронокорректора, но сквозь него уже прошёл другой звук. Не оглушительный грохот дробовика. А тихий, сухой щелчок. Звук осечки.

Успел.

Смог попасть в прошлое за мгновение до выстрела и сломал событие. Даже не думая о действиях. Просто зная — «Вы можете всё изменить».

Не теряя ни секунды, рванул ручку.

Вбежал в комнату. Вика была жива. Стояла спиной к окну, сжимая в руках охотничье ружьё, направленное в стену. Плечи дрожали. Увидев Арона, не закричала. Лицо, бледное и измученное, исказила гримаса такого животного ужаса и недоумения, словно увидела призрака, соткавшего себя из воздуха.

Девушка не узнала соседа. В мире её безумия человек был ещё одной галлюцинацией, ещё одним демоном, пришедшим за ней.

— Нет… — выкрикнула сорванным полустоном.

Юноша шагнул к ней, протягивая руку.

— Тихо… всё хорошо…

Но та не видела спасителя, только вторжение. Неведомую силу, которая не дала закончить, не позволила обрести покой. С диким, животным вскриком бросила тяжёлое ружье на пол и пробежала мимо него к выходу из квартиры.

— Стой! — крикнул, в смятении кидаясь следом.

Вика не слышала. Выскочила в коридор и побежала не к лестнице, а в противоположную сторону, к техническому лифту. Движения рваные, полны панической, нечеловеческой силы.

Не успел за ней, бежал по бесконечным лестницам, но всё равно прибежал слишком поздно. Чернел тёмным проёмом прямоугольник распахнутой двери на крышу. Выбежал следом, фигурка мелькнула у ограждения — хлипкой металлической решетки, отделяющей от пропасти.

— Вика, не надо!

Услышав его за спиной, повернула голову. На мгновение расслабилась — узнала. Но затем черты исказил ещё больший ужас. Девушка поняла, это — не галлюцинация. Реальный мир пришёл, чтобы не дать ей свободы.

— Не подходи! — закричала, и крик унесло ветром.

Без колебаний перелезла через ограждение. Перепорхнула. Легко, почти невесомо, как птица. Встала на узкий карниз, спиной к бездне.

Несостоявшийся спаситель окаменел в двух шагах от нее, в страхе сделать ещё один шаг, могущий её подтолкнуть.

Посмотрела на него в последний раз. В глазах — бесконечная усталость. А потом подарила ему улыбку. Злобный, сумасшедший оскал.

И сделала шаг назад, в пустоту.

Закричать не успел. Тело, подхваченное ветром, на мгновение зависло, а потом начало падать, исчезая крошечной тёмной точкой далеко внизу.

Мир вокруг него задрожал и поплыл.

— …ткат! Арон, откат! — прорвал искажения Джонатан. — Ты со…дал новую ветку! По всему городу… скачок напряжения, аварии! Ты меня слышишь?!

Тот не слышал. Стоя на краю крыши, глядел вниз, в пустоту, где исчезла жизнь, которую так отчаянно спасал. Он не исправил ошибку.

Выбрал другой вариант для смерти.

***

Мир не успел собрать себя заново. Разорвал ткань реальности, не выдерживая давления. Человека выдернуло из одного кошмара и швырнуло в другой, не успев стереть из памяти образ падающего тела. Без коридора света, без туннеля. Быстрая, тошнотворно резкая смена декораций.

Дождь ударил по щекам холодной моросью. Асфальт под ногами промок, и блестел в свете редких уличных фонарей. Пустынная улица проходила напротив круглосуточной аптеки. Время — вечер, за день до… до того дня.

Фигура под большим тёмным зонтом была знакомой. Девушка вышла из стеклянных дверей аптеки. Ещё не на грани. В движениях нет паники, только усталость и обреченность. В руках небольшой бумажный пакет. Лекарства. Якорь, не дававший ей утонуть в течение очередного дня.

Есть время. Целые сутки. Можно всё исправить. Спокойно. Без спешки.

Сделал шаг ей навстречу.

— Вика…

Девушка вздрогнула, поднимая голову. Свет фонаря упал на неё. Но в глазах вспыхнуло вовсе не узнавание, а чистый и незамутнённый страх.

Ведь он сейчас выглядит совсем не обычно. Перед ней не милый соседский мальчик, а измождённый, заросший щетиной беглец в чужой, грязной одежде. С лихорадочным, горящим огнём в глазах человека, видевшего смерть. Отнюдь не благородный рыцарь. Больше походит на ночной кошмар, выпрыгнувший с экрана криминальной хроники.

— Я знаю, тебе страшно, но… — начал, делая ещё один шаг.

Спокойный и увещевательный тон прозвучал для неё рычанием хищника. Девушка увидела не соседа, а маньяка. Преследователя, знающего её имя. Ждущего в темноте. Возможно, и бывшего причиной всех её страхов.

Контроль оборвал тоненькую ниточку.

Девушка издала короткий, сдавленный вскрик. Бумажный пакет выпал из рук, белые баночки с таблетками игральными костями усеяли мокрый асфальт. Побежала прочь. Бег отчаянный, спотыкающийся на каждом шаге.

Арон не мог шевельнуться, осознанием чудовищной ошибки его намертво пригвоздило к месту. Он тупо осматривал рассыпанные лекарства, и ужасался своим действиям — сам, собственными руками, лишил её защиты.

Реальность вокруг него снова расплылась, но уже не вспышкой, а быстрой и размытой перемоткой, как на киноплёнке. Вот Вика добегает до дома. Рыдая, баррикадирует дверь всяким хламом. Подхлёстнутая его пугающим появлением, паранойя усиливается и растёт с интенсивностью лесного пожара. И он уже знал — она не доживет до следующего дня.

А точнее, не дожила даже до утра.

В окне квартиры на третьем этаже вспыхнул оранжевый свет. Решив — единственный способ спасти себя от преследователей, знающих, где живёт жертва, — сжечь их вместе с собой.

Пламя пожирало её мир, а он всё стоял под дождём, осознавая себя спичкой, разжегшей этот костер. Её смерть стала ещё более мучительной.

— …но-индекс нестабилен! Множественные пара…ксы в твоем секторе! — монотонный голос Джонатана пробивал треск и вой. — Останови симуляцию, система перегрета! Высокий риск поломки кристалла!

Юноша не слушал. Боль от второй ошибки была невыносима. Всё возможно исправить. Но не так и не там. Надо отправиться глубже и раньше. Там, где ещё ничего не сломано.

Агония дошла до физической. Само время ставило барьеры, рвало сознание на части. Последний прыжок был совершенно бесконтролен. Просто отчаянно пожелал попасть раньше, глубже, там, где ещё доступно исправление, и машина, обезумевшая от резонанса, выполнила приказ.

***

Мир вывернуло наизнанку. Не осталось ни коридоров, ни улиц. Только яркий до ослепления солнечный свет, запах от свежескошенной травы. Шумел детский смех.

Он стоял на самом краю парка. Старого, немного запущенного, с облупленными качелями и большой песочницей. А потом узнал Вику. Совсем маленькую. Девочка лет пяти, с двумя смешными косичками, сосредоточенно лепила куличики. Ещё не сломленная, не отравленная лекарствами. Обычный ребёнок.

Страх отступил, его сменило чувство торжества, почти божественного всемогущества. Вот правильная точка отсчёта. Здесь можно изменить всё. Одной крошечной, незначительной деталью. Не нужно ни с кем говорить, ничего трогать.

Оглядел парк, ища ту самую деталь. И нашёл. Из-за кустов, виляя хвостом, выбежала собака — большая, лохматая, безобидная на вид. Собака бежала не к девочке, просто пересекала площадку, но было понятно — сейчас ребенок увидит, испугается и заплачет. Маленький, незначительный испуг. В наложении на другие, более серьёзные потрясения, станет той самой первой трещиной в её хрупком мире.

Не надо спасать всю жизнь. Достаточно предотвратить крошечный негативный опыт и дальше всё пойдёт нужным образом.

Не стал сходить с места. Даже не моргнул. Пожелал. Сконцентрировал волю на старом, нависшем над тропинкой дереве. Простая мысль, чистая, как математическая формула: «Пусть собака убежит».

Реальность отреагировала мгновенно, без усилий. С ветки над тропинкой, словно от порыва ветра, выпал небольшой камень, застрявший в развилке. Со стуком упал на гравий в полуметре от собаки.

Собака в испуге от резкого звука прыгнула в сторону. Прямо на дорогу, идущую вдоль парка.

И мир рухнул в третий раз. На этот раз — окончательно.

Реальность разрезал визг тормозов. Синий седан резко вильнул, уходя от столкновения с собакой. И другой автомобиль, тяжёлый грузовик, на полной скорости ударил бок синей машины.

Грохот. Звон разбитого стекла. Арон с ужасом, с тошнотворным узнаванием смотрел на дым из синих обломков. Слишком хорошо знакомые обломки. Всегда маячили на старых фотографиях. В ней — родители, ехавшие… о чёрт! Ехавшие забрать дочь из парка.

Маленькая девочка у песочницы подняла голову на звук. И увидела то, что не должен видеть ни один ребенок на планете. Раньше безмятежное лицо исказил ужас, и она заплакала. Тихим, тоненьким, и разрывающим душу плачем.

Не спас. Он не только не предотвратил страх, хуже того, он сам породил самую главную трагедию. Сделал сиротой и обрек на искалеченную, несчастную жизнь с самого начала ту, кого так хотел спасти от такой жизни. Прошлое — не хищник. Это ловушка, захват которой тем смертельней, чем сильнее сопротивление жертвы.

Мир вокруг него замерцал, осыпая пиксели. Истошно взвил тон крик Тонга.

— Критический сбой! Критический сбой! Нас обнару…

— Шеф, — голос Аи звучал ровно, но в нём прорезалась тревога. — Взламывают шифрование Рафа. Идут по каналу Тонга.

Секунда. Две.

Глубокий голос Брейна, впервые за долгое время, прозвучал в эфире:

— Команда принята. «Жертвую». Новая цель: «Задержать любой ценой». Исполнять.

— Это самоубийство, — заключила Ая.

— Это его выбор. Приступить к выполнению.

В ухе зазвучал новый голос — никогда раньше не слышанный. Спокойный, усталый.

— Если ты это слышишь — значит, я проиграл. Но это неважно. Важно твои дальнейшие действия. Ты можешь ненавидеть меня. Думать — я тебя предал. Это нормально. Так и должно быть.

Хотел крикнуть, перебить, но голос продолжал, не давая вставить и слова:

— Запомни только одно: я никогда не делаю ничего просто так. Поражение — это ход. Особенно поражение…

Связь оборвал столь оглушительный треск, словно лопнула вся вселенная.

А дальше откуда-то вынырнула тьма, и последние слова бесследно исчезли в её взрыве.

***

Возвращение было пыткой. Его не выдернуло, а моллюском из раковины выскребло из обломков умирающей симуляции. Боль от разрыва нейроконтакта пришла физическим взрывом, ослепляющей, словно ему в мозг вонзили раскаленный добела гвоздь.

Парень рухнул на титановый пол мавзолея. Мир состоял из пульсирующей в висках боли, и из эха детского плача, никак не хотевшего затихать в голове. Тело сотрясали мелкие, частые конвульсии — послешоковые спазмы нейронов. Лежа на боку, свернул тело в клубок, и мог только дышать. Хрипло, с трудом, как выброшенная на берег рыба.

Прошло немало времени, прежде чем начал вновь понимать происходящее вокруг.

Когда свет понемногу рассеял пелену перед глазами, сначала перед взором возникли ботинки. Тяжёлые, чёрные, начищенные до блеска тактические ботинки. Ботинки стояли вокруг него, образуя идеальный, безмолвный круг.

С трудом поднял голову с пола. Над ним безликими титанами возвысились солдаты. В руках они держали направленные на него винтовки, и красные огоньки целеуказателей держали фокус у него на груди.

А между ними, взирая сверху вниз, стоял Леонид.

В корчащемся теле видел не человека — графики. Данные были интересны. Цифры хаотично плясали на мониторах, пока техники безуспешно пытались стабилизировать симуляцию.

Машина работала. Ожил Хронокорректор, уже давно признанный мёртвой грудой металла. И ключом для его восстановления оказался вовсе не Фромм и даже не Вайнер. Ключ был здесь, корчился на полу. Дышащий, живой, и до сих пор подключённый.

Впервые за долгое время начальник службы безопасности позволил себе роскошь удивиться. Всего на несколько секунд. Пока рассчитывал в уме будущие варианты.

Этот парень сделал невозможное — на восстановление Хронокорректора уже практически махнули рукой. А этот парень смог его запустить. Значит, парень нужен. Очень нужен. Вопрос только в том, как его сохранить, когда на него уже есть приказ.

На лице не отобразилось ни злости, ни торжества. Только отстранённое, научное удовлетворение исследователя, получившего ожидаемый результат от сложного эксперимента.

Удовлетворение длилось недолго. Изучал мальчишку, всё ещё не пришедшего в себя, и прокручивал в голове протоколы. Нестандарт класса «Гамма». Попытка побега. Соучастник. Всё это автоматически запускало процедуру перевода в стационар. А оттуда дорога только одна — в утиль.

Парня сломают. Перепрошьют. Сделают овощем. И уникальный ключ, ожививший мёртвую машину, будет потерян навсегда.

Начальник поджал губы. Этого нельзя допустить. Но протокол есть протокол. Для его обхода нужна причина. Веская причина. Очень веская.

Перевёл взгляд на дверь, скрывшую доктора. Старик же перед уходом что-то бормотал про уникальность этого пацана, про невозможность стандартной коррекции. Тогда его не послушал, а прислушаться явно стоило.

Арон попробовал заговорить, из горла вышел лишь сдавленный хрип. Он проиграл. И проиграл всё полностью. А сейчас — в ловушке, окружённый врагами, в самом сердце их цитадели. Даже последняя ставка оказалась битой.

Ботинки пришли в движение. Две пары стальных рук грубо, без церемоний, схватили и рывком поставили на ноги. Руки с силой заломили за спину.

Ожидал удара. Выстрела. Приказа об аресте. Любого действия.

Но на него просто смотрели. Секунду. Две. А потом на губах возникла улыбка. Лишённая тепла или сарказма. Так бы улыбнулась машина в подтверждение успешного завершения работы.

— Спасибо за содействие! — произнёс Леонид. Спокойным и ровным тоном, без малейшей издёвки. В холодном тоне прозвучала искренняя благодарность.

— Твоя работа окончена. Ты оказал нам всем неоценимую услугу.

Солдаты потащили пленника к выходу.

Фромм появился из-за спин солдат, и склонился над консолью, изучал графики энергопотребления.

— Вы видели? — к нему подскочил оператор. — Машина ожила. Всплеск за всплеском.

— Вижу, — сухо ответил тот. — Потребление скакнуло до критического. Если так пойдёт дальше, вырубит полсектора.

— Вы понимаете значение этого события? Машина работает!

— Жрёт энергию. Так делает любой электроприбор. Только этот способен повалить подстанцию в соседнем квартале. Это физика, а не магия.

Арон не оказывал сопротивления. Не было больше сил. Его волочили, тело почти висело на руках конвоиров. Только хотел понять. Найти в словах скрытый смысл, угрозу, ловушку. Но не находил ничего.

Привели не в комнату для допросов и не в камеру смертников. Завели в небольшое, стерильно-белое медицинское помещение и, толкнув внутрь, оставили одного.

Дверь с шипением закрыла створку. Щёлкнул тяжёлый замок.

Пленник сполз по гладкой стене на пол. Грязное пятно в невозможной белизне. И в гудящую, расколотую болью голову стучал один-единственный, невозможный вопрос, на который не было ответа.

«Почему?..»

Почему его благодарил главный враг? Какую именно услугу ему удалось оказать Системе в попытках её преодолеть?

Так и сидел в недоумении на полу тюрьмы, раздавленный не одним только сокрушительным поражением, но и непостижимой и необъяснимой загадкой.

Часть IV – ЗАМКНУТЫЙ КРУГ. Глава 19 - Вердикт

В белой медицинской камере царила размеренность. Давила, заполняя собой пространство, оставленное хаосом временных прыжков. Пленный сидел, пристёгнутый к жёсткому стулу. Дрожь в теле сменила звенящая пустота. Проиграно всё и этот факт неоспорим. Но слова, брошенные в момент захвата, жгли изнутри, и не давали покоя.

«Спасибо за содействие… Ты оказал неоценимую услугу».

Фраза пострашнее любого приговора, ведь смысл ускользал, хотя непрестанно крутил её в голове, сводя самого себя с ума. Сколько прошло времени — час или сутки. В белой вечности время не имело значения.

Вошёл Леонид. Совершенно спокоен, движения выверены и точны. Не победителем, не триумфатором. Делец, завершивший сложную, но успешную операцию, пришёл подвести итоги.

— Ты ждешь объяснений, — констатировал, подходя вплотную. — Я считаю, ты заслужил их. Эффективный инструмент заслуживает понимания принесённой пользы.

Инструмент поднял пустые глаза. Сил не было даже на ненависть.

Визитёр тронул гладкую панель на стене, и белая поверхность ожила, явив взору огромный, кристально чёткий дисплей.

— Начнём по порядку, — заговорил ровно и бесстрастно. — С твоей главной ошибки. Ты думал, ведёшь свою игру. Но тебя с самого начала назначили фигурой на нашей доске.

Начал с самого болезненного. С превращения трагического героя в жалкого предателя.

— Мы давно и безуспешно искали аномалию, известную под именем Вики Вайнер. Ей удалось найти мёртвую зону, где можно вечно жить привидением.

На экране возникла карта побережья. Красная точка мигала в самом центре выделенной чёрным кругом области.

— Ты думаешь, мы видим всё. Это наивно. «Альтернатива» — корпорация, а не бог. Наша власть кончается там, где кончаются наши контракты и наши камеры. За периметром городов — сотни тысяч квадратных километров пустошей, заброшенных промзон, земель, которые никому не нужны. Там нет сети, нет патрулей, нет ничего. Искать там человека вслепую — как искать иголку в стоге сена, разбросанном по всей пустыне. Можно потратить годы и не найти ничего.

Сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Мы гарантируем порядок. Но порядок существует только там, где мы его установили. За пределами наших зон — хаос. И Вайнер нырнула в этот хаос с головой. Перешла в статус неуловимой переменной, нарушающей порядок. Все наши поисковые алгоритмы давали сбой. Вокруг этой области был сгенерирован информационный вакуум. Единственный способ её найти — заставить хаос привести нас к ней. Ты послужил нашим проводником. И привёл нас прямо к ней.

Увеличил изображение. Хижина Вайнер, вид сверху.

— Мы вживили тебе в стационаре микромаячок. Пассивный, поэтому ты не мог бы обнаружить его сканерами. Маяк не передавал сигнал, пока не получил внешний импульс. Мы активировали его, когда ты вышел за пределы контролируемой нами области. И мы пошли по следу. Твой поход к убежищу Вайнер для нас служил прямой наводкой, лучом света в абсолютной темноте.

Стена показала новое изображение. Идеальное качество, чистый звук. Показался уступ перед хижиной, серое море на заднем плане. Марк и Вика стояли, окружённые солдатами в силовой броне.

Захваченные не оказывали сопротивления, оружия у них в руках уже не было. Марк встал перед женой, заслоняя собой, а Вайнер положила ему руку на плечо, и в глазах, которые были видны в ужасающем приближении, был не страх. Только бесконечная усталость и надежда на покой.

Палач позволил себе тонкую усмешку.

— Знаешь самое забавное? Вайнер искренне считает себя виноватой. Думает, что убила тех людей. А на самом деле лайнер был обречён ещё задолго до подъёма в воздух. Всем проще, если есть быстрое и понятное объяснение. Террористка-одиночка. И не нужно расследований, технических комиссий, не возникает неудобных вопросов к производителям.

— А звонок? — еле слышно спросил Арон. — Она же звонила. Предупреждала.

— Её звонок — подарок судьбы, — кивнул собеседник. — Сама сделала себе историю. Добровольно. После этого даже доказывать ничего не потребовалось. Запись пустили в эфир — и всё. Общественность получила монстра. Авиакомпания получила алиби. Все довольны.

Наклонился ближе.

— Понимаешь? Истина никого не интересует. Людям нужна история. А мы дали им самую интересную.

Пленник не ответил.

На экране меж тем двое солдат выступили вперёд. Из оружия вылетели мерцающие голубые дуги. Силовые сети окутали цели, выгнули рухнувшие на землю тела в судорожном спазме. Солдаты подошли и, подхватив парализованных пленников, понесли их к транспортному модулю.

Видео погасло.

— Аномалии захвачены для дальнейшего изучения, — безжалостно подтвердил визитёр. — Их уникальные способности к изменению реальности и к выживанию представляют огромный научный интерес. И они принесут неизмеримо большую пользу в лаборатории, чем в виде пепла на берегу.

Слова «для изучения» пронзили больнее, чем если бы показали их казнь. Он обрёк хорошо отнёсшихся к нему людей даже не к смерти — к нескончаемым мукам под руками бездушных экспериментаторов. К жизни под микроскопом в лабораториях легиона Леонидов.

Сам, своими ногами, привел охотников к порогу единственных людей, проявивших к нему доброту. Палач, не подозревающий о своей роли. Не свидетель, не косвенная причина — наводчик. Приговор привёл себя в исполнение.

Гость смотрел на реакцию с отстранённым изучающим интересом — так энтомолог наблюдает за поведением насекомого под стеклом. Отвёл пленнику ровно пять секунд на переваривание первого удара, прежде чем пришёл следующий, ещё более сокрушительный.

— Поимка Вайнер — лишь побочный результат, — продолжил безжалостно, и у пленника похолодело внутри. Неужели есть новости страшнее услышанных? — Приятный бонус, не более. Настоящей целью служил твой покровитель. Призрак.

Переключил голограмму. Фотографию пленённых Вайнеров сменила сложная, пульсирующая схема, похожая на паутину цифровых нервов — информационная сеть. В центре паутины кляксой чернел анонимный узел, системные сканеры не могли прочесть его параметры.

— Конечно, мы сразу поверили в существование Призрака. Никто не мог бы самостоятельно ни проникнуть в институт, ни миновать мою защиту. Когда же мы не смогли даже отследить источник управления твоими наноботами — более чем всерьёз. Сила, действующая вне наших протоколов, которая способна взломать невозможные уровни защиты и исчезнуть без следа. Угроза высочайшего порядка. Но мы не могли отследить его. Истинный призрак. До твоего появления.

Он замолчал, давая словам осесть.

— Когда ты подключил себя к Хронокорректору, ты послужил нам мостом. Твой уникальный мозг, соединенный с нашей машиной, создал идеальный двусторонний канал. Твой покровитель, в стремлении помочь тебе, начал передавать данные, корректировать твой курс, вести тебя. Мы не останавливали вас. Наоборот. Мы разрешили вам использовать ваши каналы общения достаточно долго, пока не проследили сигнал до самого источника.

На голограмме от центральной машины к тёмной кляксе пролегла тонкая нить сигнала. И в тот же миг красные векторы со всех концов сети помчали по этой нити стаями гончих, взявших след.

— Каждая подсказка Призрака светила нам маяком. Каждый взлом открывал дверь в обе стороны. Призрак думал, ведёт тебя сквозь нашу защиту. А на самом деле вёл нас прямо к себе. Мы не смогли захватить ядро и Призрак успел оборвать связь. Но мы нанесли сокрушительный удар по всему, делающему Призрак всемогущим.

Начал перечислять, и каждое новое слово разбивало мир на куски методичным, безжалостным ударом молота. На схеме сети начали вспыхивать и гаснуть красным отдельные узлы.

— Мы не смогли захватить ядро, оно оказалось слишком хорошо защищено, — это было сообщено с уважением. Явно не встречали раньше такого серьёзного соперника. — Но ядро малофункционально без периферии, а периферии мы смогли нанести очень серьёзный ущерб.

Возникло видео знакомого автомобиля, с невероятной ловкостью объезжающего препятствия и ловушки.

— Конечно, Рафа четвёртого, победителя мобильных гонок, мы узнали ещё по первым фото, но мы даже представить себе не могли его автономность. Это было открытием, что автомобиль действует вообще без водительского модуля. Но когда мы прервали связь с источником, Раф заблокировался. Сейчас нефункционален. Больше никуда и никогда не поедет. К сожалению, при этом заблокировал схемы, и мы не можем использовать его по прямому назначению, но зато все компоненты и чертежи в нашем полном распоряжении. А там немало интересного. И в манипуляторах Бейджи тоже. И особенно в системе наблюдения Аю, — всё, использованное для помощи тебе, скомпрометировано. Их сигнатуры внесены в наши базы. При любой попытке активации будут немедленно обнаружены.

Голограмма высыпала на экран ряды цифр.

— Мы идентифицировали и заблокировали основные финансовые каналы, через которые анонимно действовал Призрак. Трейдерские операции остановлены.

Возникло изображение знакомой блестящей маски.

— Мы деанонимизировали и закрыли главный информационный инструмент — шоу комика Бегемота. Вещание прекращено.

Сделал паузу, давая в полной мере осознать масштаб порождённой катастрофы.

— Сам Призрак успел исчезнуть, — с сожалением признал инквизитор. — Кресло Улисс, кто бы мог подумать, обладало собственной навигацией. Демонтировало себя из Рафа и увезло хозяина. Но мы загнали Призрака в тень, где ему и место. Ослеплённого, обездвиженного и лишённого ресурсов. Две охоты. Одна приманка. Маячок привел нас к Вайнер. Твой мозг в машине — к Призраку. Ты отработал чисто. Всё — благодаря тебе.

Последние два слова прозвучали финальной строчкой в отчёте об успешно выполненной работе.

Арон до боли вцепил пальцы в подлокотники, и осознавал окончательное разрушение своего мира. Ему не выпала роль предателя, но много хуже — неразумного оружия предательства. Идеального, эффективного инструмента, с ювелирной точностью использованного для уничтожения всех, кто посмел противостоять.

Каждая фраза Леонида представлялась очередным гвоздём, вбиваемым в крышку его гроба. Роль хуже предательства — пешка не ведала, что провела блестящую партию на стороне врага, пожертвовав всеми остальными фигурами. Внутренняя пустота разрослась до всеобъемлющей, реальность скрыл чёрный туман.

В абсолютном вакууме руин разума нащупал крошечный тлеющий уголёк. Одну-единственную вещь, сделанную для самого себя. Единственную тайну, унесенную с собой.

— Жюли… — в последнем усилии выдохнули губы.

Леонид на мгновение задержался с ответом, холодные глаза сузили веки, идентифицируя незнакомый звуковой файл. Тронул панель на стене, на голограмме вспыхнули строки данных.

— А, та женщина, — вспомнил с лёгким недоумением. — Имя всплыло в перехваченных данных от Призрака. Мы проверили. Старый аналоговый архив в секторе Гамма-9. Не представляет интереса.

Посмотрел с таким недоумением, словно пленник заговорил о погоде. Какое кому дело до пожилой женщины из забытой венгерской провинции — речь идёт о противостоянии угрозе планетарного масштаба.

— Данная женщина — не аномалия. Дело закрыто. Нет смысла тратить ресурс на объект, не представляющий угрозы.

Единственная крошечная победа, порождённая из безразличия врага. Никто никогда не узнает правду о Жюли, её правда спрятана там, где никто никогда не станет искать — в зоне полного небытия, вне любых цифровых архивов. Но мысль не сильно облегчила всё остальное. Лишь подчеркнула, насколько ничтожной для системы была вся его отчаянная борьба.

Увидев пленника полностью сломленным, инквизитор решил — настало время для последнего урока. Идеологической обработки.

— Ты обращаешь внимание на отдельных людей. Зря. Мы оперируем судьбой цивилизации.

На голограмме возникла новая симуляция. Яркий, солнечный день. Та самая улица, с которой всё началось. Синий седан не сворачивает. Проезжает мимо. Собака не выбегает. Маленькая девочка в парке продолжает лепить куличики. Родители забирают дочь, и уходят. Счастливый финал.

Но симуляция продолжила вещание. Прошли годы. Вот ребёнок, сбитый грузовиком в той аварии — выросший. Харизматичный молодой человек стоял на трибуне перед восторженной толпой. Кадры сменили взрывы в метро, паника, пылающие здания.

— Если бы твоя подруга не осиротела и не покончила с собой, её трагедия не привела бы тебя к нам, но данный субъект вырос бы в лидера опасного деструктивного культа. Его действия привели бы к серии терактов, и унесли бы жизни более четырех сотен человек, — бесстрастно комментировал Леонид.

Голограмма сменила изображение. Вот пожарная машина, которая мчится потушить пожар. Не успевает затормозить перед выехавшей из-за угла цистерной с химикатами. Удар. Взрыв. Огромное ядовитое облако накрывает жилой квартал. На экране возникли графики — стремительно растущее число жертв эпидемии.

— Иногда одна локальная трагедия предотвращает другие, гораздо более масштабные. Наша работа — делать трудный и непопулярный выбор. Просчитывать варианты и выбирать обеспечивающий максимальную стабильность большинству. Ты считаешь наши действия злом, но мы — порядок.

Он говорил не как тиран, оправдывающий собственные злодеяния. Математик, утверждающий хорошо известную аксиому. Человеческие жизни — переменные в общем глобальном уравнении. Меньшим всегда без колебаний жертвовали ради большего, ведь так правильно. Так было и будет — это логично.

Пленник выслушивал доводы, ужас плёлся по телу. До него доходило всё отчётливее: сражения ведутся не с жестокой системой, им противостоит сама логика, доведенная до бесчеловечной. И против такой логики у людей никогда не будет ни малейшего шанса.

Голограмма погасла.

Ослепляющие симуляции будущего исчезли, и стена стала стерильно белой и пустой. Тишина сгустилась ещё тяжелее, стала глуше, чем прежде, пропиталась знанием, от которого нет спасения.

— Твоя полезность сейчас полностью исчерпана, — приговор зачитал при полном отсутствии сомнений. — Ты послужил нам и сделал прекрасную работу, но ты — по-прежнему нестабильная переменная. Ошибка. Ошибки необходимо исправлять.

Произнёс без выражения. Предстоит не казнь, просто списание — оборудование браковано и выводится из эксплуатации.

Он направился к выходу. Не попрощался. Не удостоил вниманием,даже кивка не бросил. Просто закончена не очень приятная работа.

У самой двери задержался на миг, как вспомнил о забытой формальности. Не оборачиваясь, холодным тоном выдал заключительную фразу приговора:

— За несанкционированное использование стратегического оборудования, создание аномалий и — в особенности — за неумышленное, но чрезвычайно продуктивное пособничество в создании угроз государственной стабильности, ты приговорён к высшей мере наказания.

Слова прозвучали без эмоций, в тоне ни малейшего сожаления, ни злорадства. Поставил галочку, и авторизовал к запуску процесс утилизации. Лезвие гильотины скользнуло вниз, разрубило воздух, и нашло цель.

Палач перешагнул полосу дверного порога. Замок с глухим щелчком зафиксировал закрытую дверь.

В коридоре Леонид остановился. Прислонился на секунду спиной к холодной стене. Приговор озвучен и будет в ближайшее время приведён в исполнение. Строки стандартного приговора он знал наизусть, но каждый раз вновь и вновь прокручивал в голове до и после озвучивания.

«Приговорён к терминации путем изоляции в симулирующей реальности с имитацией позитивного сценария вплоть до угасания когнитивных функций. Допустимо изучение нейронной активности при условии добровольного согласия приговорённого».

«Для изучения нейронной активности». Вот лазейка! Здесь ничего не сказано о способе изучения. Можно наблюдать пассивно. А можно… использовать. Загрузить в машину и изучать работу мозга. Формально приговор исполнен. Фактически — человек попадает на вечный эксперимент.

Нужно лишь одно: объект должен согласиться сам. Добровольно. Тогда ни у кого не возникает вопросов.

Арон сидел на стуле, с прямой осанкой. Застывший манекен. Не плакал. Не кричал. Даже не дышал, пока лёгкие не закричали от нехватки воздуха. Раздавленный, не желал понимать чудовищной иронии приговора. Его роль вовсе не враг, заслуживающий устранения, а герой, награждённый пулей.

На лице, обращенном к безупречно белой стене, застыло пустое выражение. Пешка дошла до конца доски, съела все вражеские фигуры и, вместо превращения в королеву, убрана с поля.

Функция выполнена. Игра окончена проигрышем.

В тот самый момент, когда игрок решил, что начал побеждать.

Глава 20 - Пустая клетка

В стерильной контрольной комнате, расположенной этажами выше, Густаф Фромм наблюдал за сценой на главном голографическом экране.

Заключённый, сломленный и покорный, слушал издевательские признания. У него поникали плечи, безвольно упали руки, тупой ужас осознания погасил свет в глазах. Доктор, не так давно прошедший через муки унижения, ощутил сочувствие, но тут же задавил его профессиональным любопытством. Реакция объекта просто идеальна.

— Так-то лучше, — констатировал Леонид, входя в комнату. Шаги уверенные, движения полны грацией хищника. — Идеальный результат. Психологическая обработка завершена. Мальчишка сам попросит о эвтаназии, лишь бы прекратить мучения.

— Вы играете, как настоящий садист, — голос сочился ядом. На экране поникший юноша тупо уставился в пустоту, и старик не мог оторваться от этого зрелища. — Зачем нужно было ему всё рассказывать? Неужели приговора недостаточно?

— Эмоциональный коллапс — необходимая переменная для чистоты наказания. Объект следует не сломить, но опустошить полностью. Единственный логичный выход, — отрезал тот, подходя к центральной консоли. Пальцы легко заскользили по сенсорной поверхности, проверяя системные отчёты. — Будьте добры, подтвердите, всё ли готово к приёму… основной цели. От имени директора лаборатории, — подчеркнуто выделил почтительным тоном название должности.

Директор лаборатории скрипнул зубами. В должности его действительно восстановили, вернули допуск и ресурсы. Вновь признан главой проекта «Хронокорректор», имя опять поместили на таблички. Но отныне в лаборатории другой хозяин, а ему выпал удел главного инженера в чужом театре, служить ценным инструментом, который достали из ящика на время сложного ремонта. Cглотнул укол гордости и послушно активировал другой экран. На экран вышла карта городских коммуникаций.

— Транспортный модуль с аномалиями «Вайнер» и «Марк» подходит к периметру «Альфа». Системы сопровождения работают в штатном режиме. Расчетное время прибытия в сектор содержания — двенадцать минут.

Всё шло по плану. Идеальному, выверенному плану. Каждая переменная на положенном месте, все процессы управляемы, подконтрольны командам тихой комнаты.

Фромм откинул спинку кресла, позволил себе минутное расслабление. Он снова обитает в сердце империи, пусть и отстроенной поверх руин прежней, а репутация — дело наживное. Надо признать, ему оказана неоценимая услуга. После вторичного побега директорат на полном серьёзе был готов стереть саботажника в порошок. Но опытный наблюдатель представил всё в ином свете. Подготовил безупречный отчёт, и в нём «прискорбный инцидент» и «вопиющая халатность» стала «рискованной, но необходимой оперативной комбинацией», позволившей выявить существование ранее неизвестной враждебной сущности — «Призрака».

Восстановление получил. Но заплатил за него сполна. «Я вытащил вас из огня голыми руками,» — сказал ему бывший ученик накануне последнего заседания директората, глядя пустыми глазами. — «Я представил ваш провал необходимой жертвой для выявления большей угрозы. Директорат оценил результат, а не методы. Вы у меня в большом долгу „.

Теперь его роль — не глава, а функция. Главный специалист, прикованный к креслу, обязанный положением человеку, которого втайне презирал. В комнате, кроме них двоих, был ещё и дежурный оператор — бледный молодой человек сидел за боковым пультом и явно старался быть незаметным, словно предмет мебели. Присутствие оператора постоянно напоминало — Густаф больше не хозяин в своём собственном святилище, а всего лишь необходимый ценный ресурс. Нужный ради неё — Вики Вайнер. Незавершённого шедевра, аномалии, доступной для понимания только создателю. Сегодня её вернут в лабораторию, и тогда пойдёт настоящая работа.

И тут идеальный план рухнул карточным домиком.

Тревожный сигнал, резкий и неприятный, скрежетом металла по стеклу пронзил пространство комнаты. Не похож на стандартные оповещения. Протокол «Нарушение внешнего периметра гражданскими лицами» — код, не слышанный годами. На одном из мониторов вспыхнуло экстренное сообщение от службы безопасности.

— Откуда гражданские в секторе? — раздражённо спросил Леонид, его спокойствие впервые дало трещину.

Изображение вывели на главный экран. Дрожащая картинка с уличной камеры наблюдения, установленной на здании. Бронированный конвойный фургон застрял посреди узкого переулка. Его вышедшей из берегов рекой окружила ревущая толпа. Вооружённые камнями, обрезками арматуры, строительными инструментами.

— Несанкционированное скопление гражданских. Маршрут конвоя слит в открытую сеть, — операторы пульта управления лихорадочно застучали по клавиатурам.

— Кто это такие? — прорычал начальник.

— Анализ показывает, что это… — оператор замолчал, вчитываясь в данные, — родители и родственники детей, погибших в начальной школе в результате инцидента с «Глобус-717».

Начальник службы безопасности смотрел на экран, и впервые за все годы знакомства Фромм заметил выраженную гримасу раздражения. Не жестокостью происходящего. Нарушением. Появлением хаотичной, неуправляемой переменной, не учтённой безупречными протоколами.

На долю секунды профессиональная маска дала трещину. Глядя на иррациональную ярость толпы, на бессмысленное насилие, его охватила не обычная досада, но призрак давно похороненного ужаса. На секунду померещилось — дым от горящего фургона выходит из экрана и заполняет собой комнату. И его запах шёл из детства.

Воспоминание, не стираемое ни один эстимейтом, вспыхнуло с ослепительной яркостью. Ему восемь лет. Пожар в их жилом блоке, вызванный пьяной ссорой соседей. Паника. Вопли. Обезумевшая толпа забила аварийный выход и давит друг друга в слепом, животном страхе. Отец пробивает путь сквозь обезумевший живой затор. Собственная рука выскальзывает из хватки матери. Её крик перекрывает рёв огня и гомон от человеческого месива.

Ребёнок выжил. Был спасён бездушным пожарным дроном, следовавший чёткому протоколу. Спасла машина. Не люди. Охваченные эмоциями люди превратились в топчущее самое себя стадо.

Именно тогда, стоя на пепелище своего дома, осознал раз и навсегда: мир — это безупречная чертежная схема. Или — братская могила. Середины не существует. Любая свобода, любой нестандарт, любое отклонение от стандарта — горючий материал, который ждёт своей искры. И отныне он примет на себя миссию — не дать этой искре вспыхнуть.

В тот день Леонид принял уроком страшную истину: главный враг человечества — не болезни и не войны. Настоящий враг порождается человеком — хаос. И всю свою жизнь необходимо подчинить искоренению силы хаоса. Построить мир, где подобное невозможно. Мир абсолютного, спасительного порядка.

Моргнул, и видение исчезло. Перед ним на экране бесновалась обезумевшая толпа. Тот же самый хаос. И лицо опять стало маской из льда, за которой пряталась не обычная пустота, но выжженная дотла рана.

— Выслать подкрепление. Отряд «Дельта». Подавить беспорядки. Любой ценой доставить груз в целости! — отчеканил в передатчик.

Но поздно. Экран равнодушно показал толпу, сминающую немногочисленную охрану из нескольких патрульных, и, словно волна, накрывающую фургон. Руки уцепили швы металла. Кто-то зацепил за заднюю дверь трос, прикреплённый к строительному погрузчику, и под громкий крик со скрежетом оторвали тяжёлые створки… Толпа хлынула внутрь транспорта.

Камера, установленная слишком высоко, не показала происходящего внутри. Зафиксировала лишь несколько секунд неистового движения, когда пленников вытащили наружу и толпа роем ос окутала жертв. Крики потонули в восторженном рёве. В самый пик бойни, когда толпа стаями муравьёв замельтешила вокруг фургона, изображение на экране пошло рябью помех. Последним кадром увидели ослепительную вспышку, похожую на взрыв самодельного светошумового устройства, и летящий прямо в объектив камень. Изображение на секунду показало небо, а потом экран погас, его сменило бездушное сообщение «СИГНАЛ ПОТЕРЯН».

Пальцы оператора зависли над клавиатурой. Фромм тупо глядел на чёрный экран. Первым нарушил молчание начальник. Голос спокоен, но в спокойствии сталью зазвенела угроза.

— Отчёт. Немедленно. Кем скомпрометирован маршрут?

— Компрометация невозможна, — пролепетал оператор. — Маршрут сгенерирован за пятнадцать минут до выезда, использовано тройное квантовое шифрование. Прямой доступ к нему имели только вы, доктор, и три оператора высшего допуска. Утечка с нашей стороны исключена.

Начальник повернул голову и посмотрел на коллегу, все ещё в шоке сидевшего в прострации.

— Значит, не утечка, — сказал негромко, но его услышали все. — Значит, целенаправленная атака. Внешнее вмешательство. Кто-то взломал нашу самую защищённую систему. Взломал незаметно для нас, и организовал идеальную ловушку.

Слова подействовали разрядом дефибриллятора. Недоумение в глазах сменил ужас понимания. Здесь не трагичное стечение обстоятельств. Их переиграли в игре, виртуозно проведённой соперником. И заставили потерять в ней ключевую фигуру.

Густаф рухнул в кресло. Только начавший восстановление мир вдруг опять рассыпал стены в прах.

— Нет… — просипел, еле дыша. — Нет, нет, нет…

Подобострастность и страх исчезли, сметенные волной чистого, научного бешенства.

— Ты понимаешь, чего меня лишил? — закричал, вскакивая на ноги.

Ярость учёного, потерявшего на пороге величайшего открытия незаменимый реагент, перевесила страх перед последствиями своего гнева.

— Вайнер была ключом! Единственный оператор, чей потенциал успели зафиксировать! Нестабильный, да, но живой, работающий интерфейс! А её муж, Марк, — идеальный рычаг! Пока Марк был бы у нас, сотрудничество было бы гарантировано! Вайнер делала бы всё! Мы могли бы переписывать реальность до бесконечности! Аккуратно, под контролем! А ты… вы выставили их на растерзание толпе ради дурацкого плана по унижению мальчишки!

Начальник службы безопасности молча слушал тираду. Ничего не выражал, не реагировал на претензии. Подождал, пока собеседник выдохнется.

— Эмоции мешают анализу, доктор, — отметил он спокойно. — Потери неизбежны при работе с нестабильными элементами.

— Потери? — взвизгнул тот фальцетом. — Потери?! Да это полная катастрофа! Сейчас у нас есть всё! Полный доступ к работающей машине. Данные. Ресурсы. Всё, кроме одного! У нас есть Хронокорректор, но нет оператора! Мы сидим на самой дорогой груде металла во вселенной!

Он замолчал. Дышал тяжело, рвано. Экран перед ним был пуст.

Его собеседник же неотрывно смотрел на другой монитор. На тот, где в белой камере сидел Арон, опустив плечи и уронив голову на грудь.

— Мальчишка? — старик презрительно фыркнул, предугадав мысль. В отчаянии провел рукой по волосам. — Не будьте смешным. Пустой сосуд, и только. Чашка, наполненная чужой волей. Вы помните, как им был получен доступ к моему архиву? Только силой Призрака, который вёл его за руку и вскрывал мои когнитивные барьеры изнутри. Без кукловода совершенно бесполезный. Мальчишка — не оператор, а марионетка с оборванными нитями. Вайнер — уникальный источник. А этот… лишь отражение.

Бывший ученик слушал, не перебивая. Когда коллега закончил, задал один простой и убийственный вопрос.

— А кто, по-вашему, мог скомпрометировать маршрут с тройным шифрованием, известный лишь пятерым людям? Кто мог организовать толпу в нужном месте в нужное время с хирургической точностью?

Густаф замолк. Научный, аналитический ум, вынырнув из пучины отчаяния, заработал с бешеной скоростью. Оператор подтвердил — утечка изнутри исключена. То есть — внешний взлом высочайшего уровня сложности. Взлом мог осуществить только один известный им противник.

— Призрак… — сообразил он.

— Именно, — подтвердил тот. — Призрак по-прежнему в игре. И по-прежнему помогает мальчишке. Пожертвовал вашей королевой, самой ценной фигурой, и оставил на доске единственную по-настоящему нужную пешку. Эту.

Палец едва не проткнул экран насквозь.

Безупречная и чудовищная логика, и безошибочное решение.

Фромм ошеломлённо уставился на собеседника, а затем снова на экран. Мальчишка — больше не бесполезная марионетка, и центр паутины сплёл кто-то другой. Единственный канал связи с их невидимым врагом. И, следовательно, единственный сохранённый целым ключ к машине.

— Да, — кивнул Леонид, и в голосе прозвучали нотки хищного интереса. — Оператор нам необходим. И оператор перед вами.

— Но мы не можем его использовать! — выкрикнул Густаф, указывая дрожащим пальцем на экран. — Не в его состоянии! Вы же лично довели ребёнка до полного когнитивного коллапса! Психика разорвана в клочья. Для хотя бы минимальной функциональности нужны недели реабилитации, тончайшая психологическая реструктуризация…

Начальник службы безопасности прервал его, повернув голову. На губах заиграла противная улыбка.

— Эмоциональные качели наиболее эффективны при максимальном размахе.

Собеседник переваривал. Не понимал.

— Мы довели человека до самого дна отчаяния, — продолжил молодой человек, словно объясняя прописную истину. — Сделали мир чёрным и бессмысленным. Представьте, насколько ослепительно ярким будет для него любой, самый тусклый луч надежды. Нам не нужно чинить для него вселенную. Нужно дать ему новую мечту, заслуживающую веры, и увидите, вцепит в неё когти, как утопающий. Чем глубже тьма, тем желаннее любой, даже фальшивый, рассвет. Нам не нужен стабильный оператор. Нам нужен пилот, готовый на всё.

Вспыхнула надежда, безумная и иррациональная.

— Так чего мы ждем?! — голос сорвался на фальцет, он схватил консоль. — Отменяйте приговор! Тащите его скорее сюда! Нам нужно начинать работу немедленно!

— Невозможно, — отрезал Леонид, и слово прозвучало хлестким ударом хлыста.

— В смысле «невозможно»?! — взвизгнул Фромм. — Ты же сам сказал…

— Приговор утверждён на высшем уровне — Директоратом, — терпеливо, как умственно отсталому, пояснил начальник службы безопасности. — Утверждён на основании моего же рапорта о чрезвычайной полезности и последующей критической нестабильности. Вердикт Директората окончателен и обжалованию не подлежит. Протокол необходимо соблюсти.

Бывший учитель смотрел на него, и на лице горело чистое, незамутненное бессилие. Стоя посреди самой совершенной лаборатории в мире, обладая ключом к изменению самой ткани реальности, двое директоров не могли ничего сделать из-за одного параграфа в инструкции, написанным одним из них. Не могли казнить пленника — на текущий момент единственного, кто мог управлять машиной. И не могли не казнить — приказ отдан и утвержден на абсолютно верхнем уровне. Идеальный, непрошибаемый бюрократический тупик.

Старик бегал по комнате зверем в клетке, бормоча проклятия в адрес Директората, протоколов и всех остальных. Начальник же стоял неподвижной статуей, и изучал на экран, где сидел недвижимый пленник. И в расчётливом мозгу, свободном от эмоций и паники, возникло решение. Лазейка. Идеальная в своей чудовищной циничности.

— Однако, — прозвучало из его уст после долгой, напряженной паузы, — есть нюанс.

Доктор вопросительно поднял брови.

— Приговор Директората гласит: — процитировал вердикт по памяти, чеканя каждое слово. — »терминация путем изоляции в симулирующей реальности, с имитацией позитивного сценария, вплоть до угасания когнитивных функций».

Сделал паузу, давая осознать услышанное. А затем повернул голову, и в глазах блеснул огонь создателя системы, нашедшего способ её взломать.

— Приговор не уточняет позитивный сценарий, который мы должны симулировать. И не запрещает нам использовать изучаемую нейронную активность в конструктивных, экспериментальных целях.

Собеседник ошеломлённо замычал, начиная понимать.

— Мы дадим ему рай, — закончил бывший ученик, и голос звучал вкрадчиво. — Мы дадим ему иллюзию спасения своей подруги. Будем её повторять раз за разом. А каждая попытка, каждый прыжок, каждая ошибка будут для нас бесценным экспериментом. Мы изучим мозг не в пассивном состоянии. В работе.

Он опять глянул на экран и хмыкнул коротким смешком.

— Забавно. Думать, спишь в раю, а на самом деле работать в настоящем аду. Вечно. Всё, как в церковных проповедях. Кто бы мог подумать, что священники окажутся правы.

Глава 21 - Дорогой дьявола

Время потеряло смысл. В белой пустоте камеры превратилось в тягучую, однородную субстанцию, лишенную часов, минут и секунд. Существовало только ожидание. Сидел, погружённый с головой в ледяную апатию, и ждал. Пристёгнутое к стулу тело оцепенело — оболочка для догоравшего разума.

Чего именно ждёт — не знал. То ли размеренных шагов конвоя за дверью, то ли шипения усыпляющего газа в вентиляции. То ли беззвучного сигнала, который выключит ровный безжалостный свет над головой вместе со всем остальным. Каждая секунда ожидания пыткой растягивала предсмертную агонию.

Разум, больше не обманутый надеждой, устроил в мозгу кинотеатр, где без остановки крутили одну и ту же ленту. В голове всплывали ошибки, провалы, предательства. Каждый кадр отпечатался на сетчатке, прожёг её насквозь.

Вот падающее тело летит крошечной точкой на фоне серого городского пейзажа. Самого удара не видел, но мозг охотно дорисовывал картину.

Вот крик на крыше, сорванный ветром, полный ужаса от встречи с невольным палачом. На губах исчезает неуверенная улыбка безумца, и сразу — шаг в пустоту.

Горящая квартира, оранжевое пламя, летящее из окна, и далёкий вой сирен. И огонь зажёг сам. Своим неуклюжим появлением из тьмы.

И обязательный страшный кадр — осколок, торчащий прямо в сердце — детский плач в парке. Звонкий, разрывающий душу плач маленькой девочки, потерявшей всё, составляющее её мир. Причина которого — глупая, самонадеянная попытка сыграть в бога, сотворившая очередного дьявола.

А вот Марк и Вайнер, окутанные мерцающей синевой силовой сети. Ни тени упрёка. Только тихая и печальная обреченность. Принесённая гостем на порог их убежища судьба принята и не оспорена.

Каждый образ — раскалённый гвоздь, входящий в податливое сознание. И каждый раз он перерождался в её придаток, исполнивший чужую злобную волю. Он — шупальце спрута, утягивающее аквалангистов на дно. Воплотил в себе ходячую катастрофу, чёрную дыру, засасывающую всех, кто имел несчастье встать рядом.

Смерть больше не пугала. Избавление — благо, а не наказание. Способ прекратить бесконечный перечень сотворённых ужасов. Единственный доступный акт милосердия по отношению к миру — исчезнуть.

Дверь с шипением открыла створку.

На пороге стояла Кейт.

Арон остолбенел. Надежда дико и отчаянно забилась в мозгу и сердце, заглушила мысли.

Она была жива. Жива, цела, стояла перед ним. Серый комбинезон идеально выглажен, огненные волосы аккуратно убраны в тугой пучок. Ни синяков, ни ран, вообще ни малейших следов отчаянной борьбы. Идеальная, как с рекламного плаката.

Шагнул к ней, не веря.

— Ты…

Она подняла голову, и его мир прекратил бытие.

В её глазах не было ничего.

Ни холода, который был её бронёй. Ни той мимолётной теплоты, уловленной краем глаза в машине. Ни любопытства, ни презрения, ни профессионального интереса. Только пустоту — она его не узнала. Стерильная, выжженная обработкой, абсолютная пустота разума.

Лишь один нюанс нарушал её безупречную внешность. Обычно туго стянутая причёска на этот раз была чуть смещена: тяжёлая рыжая прядь прикрывала правый висок, спадая почти до самой скулы. Когда девушка наклонила голову, сверяясь с планшетом, прядь на мгновение сдвинулась, и на границе роста волос проступила узкая белесая полоска — свежий шрам, скрытый под толстым слоем грима.

Арон мысленно застонал — там находился вход в нейропорт. Шрам от манипуляторов, ей вскрывали череп, перепрограммировали сам порт — последствия необратимы, она никогда его не вспомнит. Это клеймо покорности. Наверняка, сопротивлялась, как бешеная.

— Венявский, — произнесла куратор. Голос — тот же, но совершенно чужой. Без игривой интонации, и вообще — без жизни. Так говорят голосовые помощники в дешёвых терминалах. — Ваш статус: ожидание решения по принудительному устранению.

Юноша остановился в шаге от неё. Рука сама собой потянулась коснуться и проверить, настоящая она или мираж.

— Кейт, это же я. Ты меня помнишь?

Девушка не отшатнулась. Не изменила выражения. Просто смотрела на его руку, приближающуюся к её плечу, как на незначительное отклонение от нормы.

— Физический контакт с объектом не рекомендуется, хотя и не запрещён, — сообщила безразличным тоном. — Ваши показатели: пульс 142, расширенные зрачки, повышенное потоотделение. Вы находитесь в состоянии стресса. Данная реакция является нормальной для вашего профиля.

Рука зависла в воздухе, так и не коснувшись.

— Кейт… — голос сорвался. — Это же я. Мы были вместе у Тонга. Ты спасла меня. А в машине ты меня… уколола. Ты дала мне браслет. Сказала — не снимать, неужели ты не помнишь этот браслет?

Кейт моргнула, затем ещё раз.

— Запись о браслете отсутствует, — ответила бесстрастно. — Вероятно, вы ошибаетесь или имеете в виду другого субъекта. Моя функция — куратор изоляционного блока. Объекты, проходящие через этот блок, проходят через моё сканирование.

Юноша глядел на неё и все его надежды рушились одна за другой. Девушка не притворялась — действительно ничего не помнила. Ни побега, ни погони, ни темноты процедурной, где её дыхание сбилось на полсекунды, когда сжала его запястье.

— Твой брат, — выдохнул он отчаянно, вспомнив разговор с Призраком. — Ты скрывала его. Интенсив. Ты пошла на это ради него. Тебя понизили. Ты…

— Мой брат, — перебила хладнокровно и спокойно, — находится в специализированном учебном центре компании «Прямой Путь». Информация о нём внесена в реестр одарённых детей. Я не скрывала его. Сокрытие нестандартных членов своей семьи или коллектива — правонарушение.

Кейт говорила правду. В её новой реальности всё обстояло именно таким образом. Система подарила ей новую память, о жизни, в которой никогда не было вины за неправильный выбор. Где брат всегда был в безопасности, а она всегда была послушным воле командования солдатом.

— Ты не помнишь, — прошептал Арон, и это был не вопрос.

— Я помню всё необходимое для выполнения моих функций, — ответила куратор.

Говорила, и в пустых глазах не было даже интереса. Только равнодушие. Самое страшное между людьми, когда-то бывших близкими.

— Пациент, — сверилась с планшетом в руках. — Ваше психологическое состояние находится в критическом статусе. Рекомендовано ускоренное завершение дела.

— Ты пришла сюда сообщить мне это?

— Моя функция — контроль изоляционного блока и сопровождение объектов до финальной стадии, — подтвердил бесстрастный голос. — Ваша стадия — ожидание приговора. Через двадцать три минуты вас переведут в зал для исполнения приговора.

Она говорила об этом так, будто сообщала расписание поездов. Без малейшего сожаления, без тени эмоции, заставившей её поправлять кобуру тридцать семь раз.

Арон понял — сломалась не Кейт. Сломался он. Потому что он помнил. Каждую деталь, каждую мелочь. Каждое движение, каждое слово, и особенно — каждое прикосновение. А для неё очередной пациент — просто номер.

— Тридцать семь раз, — тихо произнёс он, даже не надеясь дозваться до той Кейт, которая уснула вечным сном глубоко внутри за стенами уничтоженных воспоминаний. — Ты поправляла кобуру тридцать семь раз. И проверяла затвор. А ещё шесть раз — ты смотрела на меня. Ты сжала моё запястье в процедурной, когда мы прятались от патруля. Ты сказала: «Не снимай», когда отдавала браслет. Ты была живая.

Кейт молча слушала. Кивала. Снова сверилась с планшетом, внесла поправку в данные.

— Ваши показатели контроля работы мозга фиксируют повышенную активность в зонах формирования эмоциональной привязанности, — прокомментировала она. — Весьма распространённая реакция на стресс для объектов вашего профиля. Рекомендую дыхательную гимнастику, поможет снижению уровня возбуждения.

Парень закрыл лицо руками. Когда отнял их, в нём уже не осталось слёз. Только пустота. Почти такая же, как в её глазах.

— Ты правда ничего не помнишь?

— Я помню всё необходимое, — заклинанием повторилась фраза. — Остальное не имеет значения.

Эти слова перерубили последнюю ниточку. Дальше — только падение.

Не имеет значения. Всё бывшее между ними, — побег, погоня, её рука на его запястье, её дыхание в темноте, укол, когда почувствовал тепло её кожи, — всё это не имело значения. Для системы. Для неё.

Стена. Монолитная, непреодолимая.

И Арон ударил в эту стену со всего размаху.

— Кейт, — вложил в слова всё пережитое за последние недели — страх, боль, ненависть, и чувство, помогшее всё пережить, — Я люблю тебя! Вспомни меня! Хотя бы попробуй!

Нет ответа. Пустота во взгляде.

Он усмехнулся — криво, обречённо.

— Знаешь, — признался севшим голосом, — ты была права. На мальчишек ты действуешь безотказно. Неужели ты даже этого не помнишь?

На одно мгновение — крошечное, почти незаметное — мелькнуло изменение черт. Лёгкая дрожь, сбой. Не пустота, проявилось другое. То, чего ждал, надеялся, о чём боялся попросить.

Блеснул блик искры, тут же скрылся под опустившимися ресницами. Слеза?

Замер, прислушиваясь.

И услышал судорожный, рваный вдох, тут же запертый в лёгких. На её шее, прямо над воротником комбинезона, бешено забилась жилка, отсчитывая пульс — быстрый, человеческий. На миг он почувствовал между ними вспышку флюидов, тот же привкус близости, что и тогда, в темноте процедурной.

Куратор простояла так несколько секунд, затем подняла ресницы. Глаза сухие. Прозрачные.

— Воспоминания отсутствуют, — произнесла без малейших признаков нервозности. — Я подтверждаю ваш статус.

Развернулась и пошла к выходу. Без оглядки. Шаги всё те же — лёгкие, идеальные. Шаги солдата, у которого нет сомнений.И только пальцы настолько сильно сжимают планшет, что их костяшки будто вырезаны из белого камня.

Юноша долго глядел ей вслед, и внутри него умирало последнее чувство. Не надежда — та умерла много раньше. Не любовь — любовь осталась, но стала ядом, отравой, разъедающей изнутри. Умирало последнее державшее на плаву — вера в имеющую смысл жертву.

Отдал себя для её спасения. А её спасли враги.

Дверь отворилась. На пороге стоял Леонид. Один.

Приговорённый поднял пустой взор. Ждал палачей, идущих следом. Но тот вошёл в камеру в одиночестве. Встал напротив.

— Ты видел куратора, — констатировал без насмешки. Даже с намёком на сочувствие.

Арон не ответил.

— Как видишь, Кейт в порядке, — продолжил посетитель. — Функциональна, эффективна и стабильна. Всё лишнее удалено. Боль, вина, страх, сомнения — ничего больше не отвлекает от выполнения задач. Она опять идеальный солдат.

— Идеальный… — эхом повторил за ним пленник. Голос его прозвучал глухо и безжизненно.

— Ты просил оставить её в покое, — напомнил собеседник. — Я выполнил обещание. Её не подвергали дальнейшей коррекции. Только первичная очистка, стандартная для нарушивших приказ. Жива. Здорова. При исполнении.

Парень медленно поднял голову.

— Ты знал. Когда обещал. Ты знал, что её уже…

— Знал, — подтвердил тот спокойно. — Но ты нужен был нам. И ты согласился. Добровольно. Сделка состоялась.

Пленник без выражения смотрел на него. Долго. И вдруг улыбнулся — криво, страшно, беззвучно.

— Я не просил оставить её в покое, — сказал он. — Я торговался за её жизнь. А ты продал мне уже мёртвый товар.

Леонид промолчал.

— Но сделка есть сделка, — Арон пожал плечами. Голос стал ровным, почти спокойным. — Я выполнил обещание. Нашел Вайнер. А она… — замолчал, взглянул в сторону, где исчезла из виду стройная фигура. — …пусть будет счастлива. Не помня меня. Лучше не помнить о том, чего не может быть.

Он замолчал и тишина зависла над ними свинцовой тучей.

— Кейт для тебя потеряна, — добавил Леонид задумчиво. — Для неё ты навсегда — никто. А Вика — та, которую ты пытался забыть, мертва. Но я могу предложить тебе мир, где всё будет по-другому.

Пленник непонимающе нахмурил брови. Очередная изощренная пытка?

— Смерть неэффективна, — отметил посетитель всё тем же ровным, бесстрастным тоном, использованном при зачитывании приговора. — Безвозвратная потеря уникального актива. Мы можем предложить тебе вариант получше. Жизнь. Вечную.

Леонид словно прочитал мысли. Активировал стену-дисплей. Но не со схемой сети и не с очередной симуляцией будущего. Стена отобразила обычную улицу. Ту самую. Залитую тусклым светом фонарей, с мокрым от моросящего дождя асфальтом. И окно квартиры.

— Там, в цифровом мире, мы можем воссоздать тот день. До мельчайших деталей. И дать тебе возможность сделаешь всё по-своему. Ты её спасешь. Оставишь жить. И даже будешь с ней вместе.

Стена сменила картинку. Залитая солнцем комната. Вика сидела в кресле у окна. Выглядела здоровой, счастливой, настоящей. Рядом с ней стоял сам Арон.

— Ты будет жить с ней в твоём персональном, идеальном раю. В мире, где ты победил. Но ты никогда не выйдешь из этого мира. Это будет твой счастливый и вечный сон, пока мы изучаем твой уникальный мозг, подключенный к нашей величайшей машине, генерирующей для тебя твою идеальную жизнь.

Предложение дьявола. Абсолютное, неоспоримое, соблазнительное. Отдать свободу, реальность, душу в обмен на одну-единственную вещь, желанную больше всего на свете, — на прощение. На шанс всё исправить.

Посетитель сделал шаг вперёд и наклонился к лицу.

— Я буду предельно откровенен. Директорат утвердил твою казнь. Через час тебя выведут. Но ты — единственный работающий ключ к Хронокорректору. Поэтому я могу предложить для тебя процедуру добровольной нейро-эвтаназии. Ты подпишешь согласие на вечное погружение в симуляцию. По документам ты будешь казнен (твоё гражданское «я» перестанет существовать), но физически ты останешься в машине как операционный модуль. Ты получишь свой рай с Викой, а я — работающий прибор. Это цена, по которой я могу выкупить твою жизнь у протокола. Так что выбирай, что тебе больше понравится. Реальная смерть или иллюзорная жизнь?

Приговорённый повернул голову на счастливую пару на экране. Вспомнил падающее тело и горящую квартиру, плачущую девочку в парке. Реальность — ад. Иллюзия — полуспасение.

Всё равно больше не осталось силы ни для гнева, ни для гордости, всё равно нет воли к борьбе. Только бесконечная, всепоглощающая усталость от всего. Устал видеть мёртвые лица. Устал от необходимости бежать. От роли пешки в партии других игроков. А сильнее всего от того, что всё сделанное неизменно оборачивалось результатом против тех, кому он пытался помочь. И осталось одно-единственное желание: исчезнуть. Перестать чувствовать невыносимую боль непростительной вины.

— Я… согласен, — и это слово последним прозвучало из его уст в этой жизни.

В ответ — кивок. Всё так же бесстрастно, будто получил подтверждение посылочной доставки.

Дверь в камеру на этот раз распахнула обе створки. В проёме стояли двое охранников в силовой броне, их тёмные, безликие шлемы похожи на черепа гигантских насекомых. Солдаты вошли в комнату, механически чеканя поступь. Приговорённый не повернул головы. Ждал финала, но не собирался исполнять в нём активную роль.

Один из солдат подошёл и отстегнул магнитные фиксаторы на запястьях и лодыжках. Арон безразлично перенёс прикосновение грубых пальцев к коже. Впрочем, солдаты не проявляли ни грубости, ни сочувствия. Объект Х перемещается из точки А в точку Б.

Подняли на ноги. Арон не шевельнул и пальцем. Тело ватное, безвольное. Если бы отпустили, рухнул бы на пол. На опоре стальных рук покорно пошёл, куда вели.

Вели по знакомым бесконечным коридорам обратно в мавзолей, в самое сердце комплекса, к тёмному алтарю. Переступал ногами, не поднимая головы, и в отражении идеально отполированных плит пола видел собственную бледную физиономию — пустую, чуждую бессмысленности этого мира. Зеленая миля — последний шанс передумать о многом на пути к райскому аду. Паломничество на казнь. Последний путь к избавлению, вечной тюрьме в колыбели.

Вошли в огромный зал, гулко отдавались шаги. Неподвижный Хронокорректор ждал в центре. Идолы требуют жертв. Кондиционированный воздух безмятежно холодил пространство.

Его подвели к постаменту. Из центральной части машины с тихим шипением гидравлики, плавно выехала горизонтальная капсула — вылитый саркофаг фараона. Внутренняя поверхность светила мягким, молочным, успокаивающим светом. Пыточное ложе забвения. Приглашение в сон без сновидений, в покой — его так недоставало в последнее время.

Охранники встали, ожидая приказа. Но приказ не прозвучал. Юноша без подталкивания, сам шагнул вперёд. Отстранил руки конвоиров и, словно лунатик, влекомый неведомой силой, подошёл к капсуле. Бросил взгляд на манящее и обещающее покой свечение.

И покорно лёг.

Добровольно забрался внутрь, и опустился на ложе. Материал под спиной мгновенно принял форму тела, обволакивал, поддерживал и убаюкивал. Над ним висели безликие шлемы охранников, а за ними, бесстрастным жрецом на жертвоприношении, стоял анализирующий происходящее Леонид. И его бесстрастные глаза увиделись последними в этом мире.

Ему пора лечь спать. Навсегда.

Полупрозрачная капсула опустила крышку, отрезая от воздуха мавзолея, от безликих шлемов, от равнодушия наблюдателей. От всего реального мира, принёсшего лишь боль. Расслабил тело, принимая неизбежное. Приготовился к погружению, к вечному сну, к своему единственному, выстраданному раю.

Мягкий щелчок зафиксировал крышку.

Наступила темнота.

Затем уже знакомая ослепительная вспышка света.

И оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, такой знакомый грохот выстрела.

Не думать! Действовать! Чистый адреналин взрывом ударил в кровь и смёл апатию, как паутину. Помчал знакомым коридором, ноги сами находили дорогу. Дверь была распахнута настежь. Вихрем влетел внутрь.

Вика была жива, она стояла у окна. Ружьё дымило обоими стволами в руках. На стене зияло свежее отверстие в обоях. Ура, он наконец успел.

Услышав шаги, повернула бледное, испуганное лицо. Без малейших следов безумия. Только шок от испуга. Уронила тяжёлое ружьё.

— Ты?.. — трясущиеся губы с трудом выговорили слог.

Пересёк комнату в два шага и сжал девушку в объятиях. Крепко, отчаянно, даже побоялся, что задушит. Почувствовал дрожь хрупкого тела. Уткнулся в её плечо, из глаз с облегчением хлынули слезы. Впервые за вечность не горюющие.

— Всё хорошо, — повторял он. — Я с тобой. Всё хорошо.

Они стояли и обнимались в этот самый счастливый момент в жизни. Победа! Всё исправлено. Но когда рыдания стихли, Арон, все ещё не отпуская рук, увидел дверь, ведущую в коридор, и почувствовал ледяной укол тревоги. Дверь открыта. Угроза могла войти в неё в любой момент.

— Нужно запереть дверь, — шепнул в густые волосы. — Пусть никто больше не входит. Мы в безопасности. Навсегда.

Мягко отстранил её, шагнул к двери…

И попал в пустоту.

Комната без углов, обитая мягким, белым материалом. И вспомнил выбор. Капсулу. Симуляцию.

Ослепительная вспышка света!

Успел сосредоточить разум за секунду до выстрела. Осечка. В комнате прозвучал лишь сухой, безвредный щелчок. Вошёл спокойно. Поймал рыдающую от облегчения девушку в объятия. «Ты спас меня». Обнял, чувствуя себя богом. Но дверь… дверь открыта. То и дело косился на тёмный прямоугольник проёма. Нельзя оставлять открытой. Опасно!

— Я запру нас, — сказал Арон.

Белая камера. Дверь. Открыл.

Вспышка!

Решил, отвлекающий маневр — лучшее решение. За окном пролетел ворон, грузно шлёпнул когти на карниз, сотрясши стекла. Выстрел! Девушка вскрикнула от испуга, выронив ружье. Вошёл. Успокаивал, говорил про счастливое будущее. Потом сидели на диване, и девушка засыпала у него на плече — чувствовал себя защитником. Но когда заснула, не смог отогнать от себя мысли о незапертой двери. Аккуратно встал, стараясь не разбудить… Белая камера. Дверь.

Вспышка!

Перепробовал всё. Превращал ружьё в букет цветов. Останавливал время. Материализовывал перед ней для отвлечения гигантского, но безобидного мотылька. И всё равно каждый раз в конце каждого успешного спасения его ждала незапертая дверь. Последней неправильной деталью для выверенной и идеальной картины мира. Единственная угроза, заслуживающая устранения. И каждый раз, при каждой попытке, неуклонно попадал в ловушку Сизифа — каждый раз закатывал камень на вершину, но сам же и сбрасывал его вниз, одержимый идеей сделать вершину идеально безопасной.

Вспышка!

И снова. Функция инструмента спасения.

Цикл за циклом.

Вспышка! Выстрел!

Иногда успевал, иногда нет.

Чаще успевал, но белое полотно неизменно взрывала новая ослепительная вспышка, а если ничего не делал в течение нескольких секунд — грохот выстрела.

И лишь однажды, когда уже потерял счёт попыткам, белые стены рухнули грохотом выстрела, но проваливая себя куда-то гораздо глубже, в невозвратную тьму, уже ускользая, последним усилием зафиксировал единственное отличие.

Выстрел был. А вот вспышки перед ним — не было.

Глава 22 - Танец кролика

Контрольная комната Хронокорректора больше не выглядела тихим святилищем. Лабораторный улей гудел от лихорадочной научной работы. Густаф помолодел на двадцать лет. Усталость и апатия исчезли, их сменила кипучая, почти безумная энергия. Доктор летал от одной консоли к другой, глаза азартно горели, седые волосы вздыбил гребень. Сейчас он был не учёным — творцом, и величайшее открытие было от него на расстоянии протянутой руки.

Леонид стоял поодаль, у центральной консоли, спокойный и неподвижный, как центр циклона. Молча наблюдал за мониторами. Только хорошо знающие его люди могли понять, насколько напряжённо сейчас впитывалась информация. Рядом неотрывно дежурили несколько техников в серых комбинезонах, похожие на жрецов нового культа, следили за второстепенными параметрами, передавали краткие сводки боссу, принимаемые с коротким кивком.

На гигантском голографическом экране в центре комнаты больше не показывали изображения Арона. Физическая оболочка, спящая в саркофаге, больше никого не интересовала. Экран дышал и пульсировал потоками данных, идущих по датчикам напрямую из мозга подопытного. Не только сухие цифры или графики — настоящая буря. Трёхмерные, постоянно изменяемые фрактальные узоры нейронных связей, окрашенные в цвета, соответствующие гормональным всплескам. Сложнейшие звуковые волны, визуализирующие мыслительные процессы. Данных было грандиозное количество, их отображение походило на симуляцию рождения новой галактики.

Фромм с безумным блеском в глазах тыкал пальцем в перелитый всеми цветами радуги график. — Всплеск дофамина, и сразу пик норадреналина. При этом выработка кортизола практически полностью подавлена! Вот момент спасения! И невероятно — пациент верит! По-настоящему верит в свою победу!

Издал короткий, лающий смешок.

— Восхитительно! Мы словно изучаем танец подопытного кролика, не видя самого кролика, а лишь считывая импульсы с лапок. Чистая, дистиллированная реакция, не замутненная физическим действием!

Тот оторвался от графика.

— Опять выбран вариант с лайнером. Ваша идея, доктор?

Тот нетерпеливо махнул рукой.

— Конечно! Мы даём ему подсознательный звуковой образ — низкочастотный гул турбин, едва различимый на фоне белого шума симуляции. Человек в отчаянии, мозг ищет выход, поэтому запросто сам достраивает остальное. Мы не приказываем, мы лишь… предлагаем ему идеи для снов. Подталкиваем танец в нужном нам направлении. И кролик танцует, как миленький.

Леонид молча принял объяснение. Не одобрял и не осуждал. Лишь фиксировал результат. Интереснее не сам танец кролика, а будущий эффект, производимый им за пределами клетки. И ждать этот эффект не долго.

Один из техников, неподвижно следивший за потоками данных на боковой консоли, резко распрямил спину. Профессиональная невозмутимость дала трещину.

— Внимание, — напряжённо сказал он. — Входящее экстренное сообщение от агента в секторе Бета-7. Зафиксирована массовая аномалия.

— На экран, — коротко приказал начальник службы безопасности.

Техник вывел на один из боковых мониторов карту города. В деловом районе бешено мигала большая красная точка. Рядом всплыло окно с текстовым отчётом: «Множественные отказы навигационных систем гражданских грузовых дронов. Зафиксировано семь столкновений в воздухе. Обломки упали на транспортную магистраль. Есть пострадавшие. Причины сбоя не установлены».

Леонид изучил карту, потом — главный голографический экран, где все ещё затухали радужные всполохи последнего танца.

— Доктор, — тон абсолютно спокоен, но в этом спокойствии пряталась буря. — Время фиксации аномалии?

Раздражённый отвлечением от эксперимента Фромм нагнулся к боковой консоли, сверил системные логи. Несколько секунд изучал столбцы цифр, а затем брови поползли вверх.

— Поразительно… — пробормотал себе под нос. — Похоже, ваша гипотеза всё же верна. Время фиксации внешнего сбоя и пик нейронной активности в последнем цикле совпадают. С точностью до наносекунды. Сценарий с падением самолёта вызвал резонанс.

Леонид ощутил хищное удовлетворение. Но заинтересовали его не точки падения дронов на карте и не вдохновенное лицо профессора. Он нацелил взгляд в барокамеру, где новое оружие успешно проходило первое полевое испытание.

— Вроде бы работает, — констатировал вслух. — Эффект воспроизведён полностью.

Чеканным шагом подошёл вплотную, голос стал жёстким и требовательным.

— Повторите. Запустите тот же цикл. Те же вводные параметры, тот же звуковой образ. Я хочу подтверждения. Нам нужна подтверждённая статистика, а не однократная удача, подобный успех может быть и случайностью.

— Но опасность! — возразил Густаф, хотя в глазах заплясали азартные огоньки. — Мы ещё не понимаем до конца механизма…

— Выполняйте, — отрезал начальник тоном, не терпящим возражений.

Увлечённый азартом профессор проигнорировал фамильярность, и отдал команду технику.

— Перезапуск симуляции. Протокол «Воздушная тревога».

На главном экране возродились разноцветные потоки, начали отрисовываться графики. Начальник глянул на служебный хронометр в углу монитора.

— Четыре часа семнадцать минут, — машинально отметил доктор, перехватив его внимание. — По субъективному времени пациента — уже несколько месяцев.

Его самого больше интересовало происходящее внутри симуляции. Реальное время для него больше не существовало.

В момент, когда главный экран запустил потоки данных, по контрольной комнате прошла ощутимая дрожь, словно гигантский монстр шевельнулся в фундаменте здания. На толстом армированном стекле, выходящем в зал с Хронокорректором, от левого верхнего угла вниз поползла тонкая, в волос, трещина.

Леонид заметил трещину. Оценил — за долю секунды. Занёс в память, но ничего не сказал вслух. Треснувшее стекло — приемлемая цена за результат испытания.

Фромм не обратил на стекло внимания. Заворожённо изучал экран, где их подопытный кролик вновь начинал смертельный танец.

Снова взглянул на карту города, покрывающуюся красными отметками, затем снова на служебный хронометр. Пять часов. Всего пять часов с момента подключения. А пациент за это время прожил уже больше года. Год непрерывного ада, упакованный в один вечер.

Подтверждение пришло быстро. Последствия вышли куда более разрушительными, чем в первый раз. Второй цикл «Воздушная тревога» вызвал не просто сбой дронов, а короткое замыкание в подстанции, питавшей целый квартал. Городская карта на боковом мониторе была усыпана тревожными значками.

Слетели последние предохранители. Осторожность скомканной тряпкой отбросили в дальний угол. Лабораторию превратили в игровую площадку двух безумцев: одного, опьяненного безграничными возможностями для исследования, и второго, получившего в руки абсолютное оружие. Эксперименты запускали все более интенсивными, более опасными, более абстрактными методами. Готовые сценарии игнорировали. Исследователи подбрасывали в сон подопытному чистые концепты первобытных страхов и наблюдали, как разум облекает их в плоть и кровь, разламывая реальность.

«Страх падения». Результат: в деловом центре города без видимой причины обрушен пешеходный мост между двумя небоскребами.

«Потеря контроля». Результат: автоматизированная система управления городским транспортом дала сбой и устроила многокилометровый коллапс на всех уровнях.

«Электрическая буря». Результат: над промышленной зоной возникла локальная гроза неестественной силы, и вывела из строя главный энергоузел вместе с подстанцией.

Каждый новый цикл вызывал всё более серьёзные и непредсказуемые разрушения в реальном мире. Инфоканалы пестрели потоками из панических сообщений о внезапных разрушениях в инфраструктуре, о массовых сбоях в энергосекторе и коммуникационных сетях, необъяснимых климатических аномалиях. Город — образец стабильной инфраструктуры, тонул в хаосе, ничем не объяснимым для сервисных служб.

Хаос проникал и в их стерильный бункер. Контрольная комната страдала вместе с миром. От постоянных вибраций с потолка сыпала бетонная пыль, тонкой серой пленкой покрывая блестящие консоли. Трещина на армированном стекле поползла во все стороны густой паутиной, искажающей вид на Хронокорректор. Лампы над головой постоянно мерцали, то погружая комнату в полумрак, то вспыхивая с болезненной яркостью. Один из боковых мониторов, показывавший городскую карту, с громким треском погас, испустив струйку едкого дыма.

Но исследователи ничего не замечали.

Стоя плечом к плечу перед главным экраном, полностью утонули в наблюдении за кроличьим танцем. Спорили, перебивая друг друга, и их освещало неземное сияние голограмм.

— Невероятная симметрия! — Фромм притопывал ногами в научном экстазе, указывая на сложный фрактальный узор, рожденный последним экспериментом. — Мы рождаем иной, высший порядок! Не просто ломаем реальность, перестраиваем её по новым, неизвестным нам законам! Мы на пороге понимания процесса творения ткани мироздания!

Леонид с раздражением махнул рукой на его восторги.

— Мне не нужна новая ткань мироздания! Мне нужно оружие, способное поразить конкретную цель, а не весь город! Точность! Мне нужна точность! А вы даете мне в руки неуправляемый молот, который вместо таракана уничтожает весь городской квартал! Заставьте пациента сконцентрировать внимание!

Палец упёрся в экран.

— Следующий цикл. Концепт: «Одиночество». С маркировкой «абсолютная изоляция». Локализуйте эффект в этой симуляции, субъекту элементарно не будет на что отвлекаться.

Густаф с недовольным видом задал команду. На это указание Хронокорректор среагировал совсем по-другому. Воздух во всей комнате резко отяжелел и насытился статическим электричеством. На коже зашевелились волоски, а во рту появился отчетливый привкус меди. Машина не просто работала — поглощала пространство вокруг себя.

— Показатели сети исчезают, — техник за боковым пультом испуганно обернулся. — Внешние камеры в секторе «Альфа» отключились. Датчики движения выдают сплошной шум.

— Это наводка, — азартно отозвался исследователь, не отрываясь от основного экрана, где нейронная сеть Арона выписывала безумные спирали. — Резонанс такой силы, что просто ослепляет стандартную электронику. Мы в эпицентре искусственного шторма!

Леонид не разделил его восторга. Подошёл к панорамному окну. Сквозь трещины на стекле было видно, как в зале Хронокорректора между кабелями начали проскакивать тусклые голубые разряды. Машина выплескивала излишки энергии в само здание.

— Мы теряем контроль над периметром, — выхватил коммуникатор. — Сектор «Альфа», доклад!

Из динамика донесся лишь мертвый статический треск.

— Помехи… — пробормотал оператор. — Электромагнитный фон зашкаливает. Все каналы связи в радиусе пятидесяти метров забиты «белым шумом». Мы в блокаде. Нас поместили в информационный вакуум.

Именно в этот момент свет в контрольной комнате мигнул и сменился тусклым аварийным освещением. Но сирена не взвыла. Резонанс Хронокорректора выжег логические платы охранного контура. Для здания больше не существовало ни своих, ни чужих.

Фромм вдруг поднял голову, прислушиваясь.

Сквозь низкий гул машины, заполнявший всё пространство, пробился новый звук. Резкий, ритмичный стук металла о металл. Не взрыв — просто тяжёлая работа профессиональных инструментов.

— Что это? — резко обернулся к двери.

Начальник подскочил на месте. Понял всё мгновенно. Пока испытатели упивались мощью машины, разрушающей город, эта же самая мощь снесла их единственную защиту — их глаза и уши. Система безопасности была мертва, превратившись в кучу дорогого железа.

— Похоже, кто-то воспользовался вашим штормом, доктор, — процедил он.

Тяжёлая гермодверь, чьи электронные замки заклинило в открытом положении из-за скачка напряжения, со скрежетом поползла в сторону. В образовавшуюся щель влетело несколько чёрных цилиндров.

— Газ! — крикнул техник, но не успел закончить.

Ослепительная вспышка на мгновение превратила комнату в негатив. А затем пришел хаос.

Здание сотряс сильный и глубокий толчок, словно под фундаментом лаборатории сдвинуло тектоническую плиту. Прозвучал оглушительный скрежет и стон истязаемого металла. Со стен посыпало кусками штукатурки. Паутина на стекле пошла глубокими лучами.

Стена с тяжёлой бронированной дверью треснула и задрожала. С чудовищным грохотом, заложившим уши всем присутствующим, дверь вырвало из креплений. Толстенный титановый лист, сорванный с петель крышкой с консервной банки, пролетел через всю комнату и ударил в противоположную стену, осыпая консоли дождем бетонной крошки.

В зияющий проём, окутанный клубами едкой пыли, хлынул холодный воздух и тени. Когда пыль немного осела, силуэты в проломе обрели чёткость.

Несколько десятков человек в разномастной функциональной броне были вооружены до зубов. Не гражданская толпа — полноценный штурмовой отряд.

Это был тот самый «план Б», активированный одновременно с подключением Арона к машине. Джонатан не только отдал координаты и цель, но и снабдил группу оружием, дронами и небольшим, но прекрасно обученным отрядом частной службы безопасности.

Но настоящей угрозой выглядели не вооружённые люди.

Вокруг них, словно рой металлических ос, висели в воздухе маленькие, жужжащие микродроны. Каждый дрон держал в тонких манипуляторах футуристического вида оружие — компактные плазменные излучатели, направленные на немногочисленных охранников в комнате. Технология, подобной никто из присутствующих никогда не видел. Технология, опередившая время. В неподходящем месте.

Фромм и Леонид застыли, захваченные врасплох внезапным вторжением. Их идеальный эксперимент, их контролируемый хаос, прерван вторжением хаоса настоящего, грубого и смертоносного.

Немногочисленная охрана в комнате оказывали сопротивление и пробовали поднять оружие. Но сделали это слишком медленно. Слишком по-человечески.

Дроны, висевшие в воздухе, действовали быстрее. Беззвучно, без вспышек, с тихими сухими щелчками из их стволов вылетели тонкие, почти невидимые иглы сжатого света. Серия точных, выверенных выстрелов — и охрана, так и не успев нажать на спуск, беззвучно осела на пол. Всё прошло без крови и шума. Возникло лишь несколько аккуратных отверстий в бронежилетах.

Начальник, в отличие от остальных, не проявил ни страха, ни паники. Мгновенно оценил угрозу и начал действовать. Не делая резких движений, потянул руку к краю консоли, где под панелью была скрыта кнопка тревоги, активирующая полную блокировку сектора и выброс нейропаралитического газа.

Почти успел нажать.

Но в этот миг, прочитав намерения, полдюжины дронов развернули прицелы и сфокусировали на нём. Их жужжание повысило тон. Тело прошил каскад световых игл. Черты лица на мгновение исказила гримаса удивления — он остался профессионалом даже в самый последний момент и успел оценить, насколько легко был переигран. Осел на пол, и смерть была быстрой и эффективной. Совершенно безличной, как и вся его предыдущая жизнь.

Никто даже не обернулся в его сторону. Всех интересовал механизм.

Один из дронов, освободившись, нацелил прицел на центральную консоль, на главный пульт управления Хронокорректором. Густаф издал яростный, животный рык. Страх за собственную жизнь вытеснил ужас от возможной потери величайшего научного инструмента в истории.

С криком «Не смейте!» доктор закрыл консоль телом.

— Варвары! Вы не понимаете! Это величайшее изобретение! Ключ к мирозданию!

Дроны остановились, зависли в воздухе.

— А я с вами согласна, — донёсся женский голос.

В наступившей после боя тишине голос прозвучал чеканно звонко.

Вооружённый отряд безмолвно расступился, открывая проход к пролому в стене. В образовавшейся пустоте, на фоне клубов оседающей пыли, появились двое.

Вика Вайнер шла, вцепившись в руку Марка так, словно боялась упасть. Лицо белое как мел, губы сжаты в тонкую нитку. Не видела ни трупов, ни развороченной двери, ни тела в форменной одежде, распластавшегося у консоли. Марк позаботился об этом, заслонив ей обзор, пока пробирались через коридоры.

Он вёл Вику осторожно, готовый в любой момент заслонить собой. Бегающий взгляд контролировал всё пространство — инстинкт, въевшийся за месяцы бегства.

Остановились в двух шагах от Фромма. Были всё в той же потрёпанной одежде, в которой видел их в момент захвата. Вика перевела дыхание, взглянула на всех без ненависти. Во взгляде — усталость и спокойствие.

Густаф смотрел на неё, не веря своим глазам. Живая. И перед ним.

— Зачем вы здесь? — выдохнул он.

Марк ответил за жену:

— А куда же нам ещё идти? — крепче сжал плечо жены. — Мы пошли за ними. Нас вытащили, но мы без денег и документов. Пока не решили, куда податься.

— Джонатан обещал всё… — Вика не договорила. Марк молча сжал её плечо.

В комнату, скользя над обломками и телами, въехало кресло.

Но на нём сидел вовсе не описанный Ароном сервисный дроид.

В кресле, облачённый в сложный, поддерживающий экзоскелет из чёрного композита, соединённый с креслом целой паутиной питающих трубок, полулежал человек, похожий на оживший скелет. Истощённый, невероятно бледный, с атрофированными конечностями, почти полностью скрытыми механизмами. Голову заботливо удерживали в нужном положении манипуляторы, один глаз был пустой и мёртвый, с затекшим пятном бельма, а другой — живой и ясный, горел невероятной силой и интеллектом.

Кресло остановилось напротив опешившего доктора. С подлокотника кресла взлетел и завис в воздухе минидрон. Из него прозвучал идеально мелодичный голос Синга:

— Отойдите. Вы стоите у меня на пути.

Глава 23 – Второе пришествие

Тишину в разрушенной контрольной комнате нарушало лишь злобное потрескивание искр из развороченной консоли и тихий гул перегруженного Хронокорректора из-под паутины трещин на армированном стекле. Запахи дыма от сгоревшего пластика смешивали едкий коктейль с гарью от тлеющих армированных оснований стены. Бетонная пыль до сих пор оседала, тончайшим слоем покрывая все поверхности, включая безмолвные тела в чёрной броне. Мерцающие аварийные лампы подергивались рваными тенями, превращали сцену в жуткий театр марионеток с мертвецами в качестве неподвижных зрителей.

Густаф не мог оторваться от этого зрелища. Тела охранников, труп Леонида, зияющий пролом там, где была бронированная дверь, — всё это было частью страшной, непостижимой картины. Но центром её был живой призрак, вынырнувший из небытия. Тот, кого вообще считали вымыслом. Тот, кто теперь сидел перед ним. И доктор видел перед собой не калеку в механическом кресле, а воплощение неведомой и чудовищной силы, с хирургической точностью вырезавшей сердце мира.

Вайнер и Марк стояли рядом генералами победившей армии. Женщина — сосредоточенная, подобравшаяся. Муж возвышался скалой, разбивающей волны, рука легко лежала на плече супруги, не поддерживая, но утверждая их неразрывную связь.

— Работа окончена, — сообщили динамики кресла. — Дальше я сам.

Вайнер повернулась к мужу, тот едва заметно кивнул в ответ. Вайнер шагнула назад, отдавая пространство тому, кто был главным в этой комнате.

— Освободите место, — негромко приказал динамик.

Двое бойцов из отряда вышли из основной группы. Подошли к саркофагу Хронокорректора, где в молочном, потустороннем свечении было упокоено тело Арона. Гидравлика тихо зашипела, прозрачная крышка откинулась, выпуская облачко охлаждённого воздуха. Бойцы осторожно подняли безвольное тело на руки. Юноша находился без сознания, лицо бледное, под носом прочертила путь тонкая струйка крови — последствие чудовищного нейронного напряжения. Тело осторожно отнесли к дальней стене, где чудом уцелели несколько кресел, усадили в одно из них.

Пустую капсулу так и оставили стоять раскрытой — кокон выпустил бабочку.

Марк обернулся к креслу. Лицо серьёзное и внимательное. Солдат выполнил приказ, и ждёт следующего.

— Мы сделали всё, о чем договаривались, — сказал он твёрдо. — Что нам делать дальше?

Ответ пришёл не сразу. Сначала кресло полностью повернулось на месте вокруг своей оси, единственный живой глаз обвёл разрушенную комнату, фиксируя в памяти каждую деталь.

— Ничего, — наконец, ответил голос из динамиков. — Теперь — ждите.

В коротком ответе прозвучало больше окончательной власти, чем в приказе. Ждать. Действовать не надо. Не бежать. Ждать, пока мастер закончит работу. У них впервые есть шанс на будущее, в котором не нужно прятать следы, и его прихода осталось только дождаться.

Марк кивнул, взял жену под руку, и они вдвоём повели отряд к дыре на месте дверей выхода из руин лаборатории. Их уход был столь же быстр, сколь и появление. Уходили не победителями — работниками, закончив смену. Джонатан и Фромм остались одни — единственными живыми среди груды тел.

Когда тяжёлые шаги последнего бойца стихли в коридоре, Густаф почувствовал себя невероятно одиноким и уязвимым, словно оставили в клетке с хищником, чьи повадки ему совершенно неизвестны. Тело Леонида по-прежнему лежало у консоли. В уже застывших чертах — детское выражение недоумения. Научное любопытство даже в этот момент пересилило страх.

— Вы всё спланировали? — пролепетал он, в отчаянных попытках собрать воедино рухнувшую картину мира. Сделал шаг вперёд, обходя обломки. — Все события… Смерть Вайнер… возвращение… Но откуда вы могли знать, станем ли мы его подключать?

— Планирование — грубое слово, доктор, — ответил механический голос, пока Улисс неторопливо подъезжал к центральной консоли. Кресло практически плыло, сложнейшая система рессор обеспечивала нечеловеческую плавность, объезжала тела и обломки незначительными помехами. — Я не планирую. Я рассчитываю вероятности. И вероятность вашей невозможности устоять перед соблазном использовать юношу, даже понимания риск разрушения его мозга, была близка к ста процентам. Ведь Арон — редкий, можно сказать, уникальный экземпляр интенсива. Вы предсказуемы в своем гении.

Тот вздрогнул от безжалостного комплимента.

— Но конвой… — пробормотал, указывая на погасший экран. — Мы видели… ярость толпы, взрыв… Настоящая бойня!

— В случае Вики и Марка я рассчитывал на человеческую доверчивость, — сообщил Призрак, останавливая Улисса у главной консоли. — Вы создали мир, где эстимейты и симуляции реальнее самой жизни. И совершенно потеряли навык отличия одного от другого.

Главный экран вспыхнул, на нем возникло изображение конвойного фургона. Фургон, целый и невредимый, с распахнутыми настежь дверями стоял в заброшенном транспортном туннеле.

— Вы наблюдали не за реальностью, — констатировал голос. — Маршрут вашего конвоя защитили действительно на совесть. Взламывать такой сложный алгоритм — нерационально, пустая трата вычислительных ресурсов. Но защитить сам факт движения машины по земле невозможно. Когда фургон вошёл в зону, где у вас нет камер, но есть у меня, мы его просто взяли. А дальше вас развлекало кино. Зачем красть, если достаточно изобразить кражу? Вы наблюдали за синтетическим видеопотоком, сгенерированным моим ИИ в реальном времени. Толпа, камни, взрыв, крики — их не существовало за пределами вашего экрана. Обычный высококачественный «дипфейк» реальности, созданный на основе многочасового анализа новостной хроники и отчётов о городских беспорядках. Вы наблюдали за схваткой призраков, математическую модель показанного хаоса. И пока вы сидели в моём зрительном зале, мой отряд тихо и без единого выстрела эвакуировал настоящих пленников из настоящего фургона за пять километров от места засады.

Доктор недоверчиво рассматривал экран, недоверчивая гримаса исказила черты лица при осознании масштаба обмана. Вспомнил их панику, приказы и операцию по перехвату мятежников, оказавшихся фантомом. Их обвели вокруг пальца.

Он опустился в последнее уцелевшее кресло, чувствуя, что перестали держать ноги. Переварив информацию о грандиозном обмане, искал новую точку опоры, новую логическую цепочку — зачем это было нужно? Кресло подъехало к посту управления Хронокорректором.

Улисс выдвинул из подлокотников тонкие кабели манипуляторов. Живые змеи нашли пути к портам машины. На главном экране замелькали строки кода, логи, потоки данных. Призрак не взламывал систему — входил в нее хозяином, использовал ключи, добровольно предоставленные предыдущими экспериментаторами.

— Но если так… — Фромм говорил скорее себе, чем призраку в кресле. — С полным доступом… в чём смысл? Машина настроена на конкретного человека. Её нельзя просто… перезапустить.

— Главным ограничением вашей технологии всегда была возможность изменения лишь событий, непосредственно сохраненных в памяти объекта в кресле, — голос звучал уже не из маленького дрона, а отовсюду, из всех динамиков контрольной комнаты. — Двадцатипятилетняя Вайнер или девятнадцатилетний Венявский имели слишком короткую временную шкалу, слишком малый ресурс для фундаментальных изменений. Их отчаянные попытки пусть и сопровождались мощными всплесками и выбросами энергии, всё равно локальны и неглубоки. Брошенный в ураган камешек не способен изменить его направление, в каком бы эмоциональном подъёме ни находился бросающий. Может создать рябь, волну, но не изменить океан — его сила воздействия слишком мала.

Он замолчал, и в повисшей паузе Густаф почувствовал приближение фразы, переворачивающей все представления о возможном.

— Представьте ресурс объекта, чья память хранит в себе девяносто шесть лет. Девяносто шесть лет войн и мира, технологических революций и личных трагедий. Девяносто шесть лет переживаний, встреч, дорог, ошибок. Девяносто шесть лет точек соприкосновения с судьбами других людей. Девяносто шесть лет точек для возвращения.

До него наконец дошло. Вскочил на ноги, округлив глаза от ужаса и восхищения. Гениальная научная концепция. На грани немыслимого богохульства. Весь сложный, кровавый путь был нужен для доставки сюда, к машине, единственного ключа, подходящего ко всем замкам. Не Арона. Не Вайнер. Их создателя.

— Я не буду ломать реальность. Я её починю, — сообщил голос. В вывод не вложил ни пафоса, ни триумфа, лишь инженерную точность. — Я найду и исправить одну-единственную, самую первую системную ошибку. Один-единственный раз. И когда я приступлю, Улисс активирует протокол полного разрушения машины. Все данные будут стёрты, а реактор — перегружен. Изобретение слишком опасно для существования в любом из миров.

Тонкие манипуляторы Улисса потянули нити к бессознательному телу. Первый контакт лёг к виску юноши, туда, где нейропорт уже ждал сигнала. Второй — к разъёмам на кресле.

Доктор изучал эту картину и до него наконец дошло. Двойной контур. Человек-отпечаток и человек-оператор, соединенные мёртвым железом. Гениально. Чудовищно. Единственно возможно.

— Двойной контур… — выдохнул Фромм. — Ты будешь оператором. Мальчишка — её образом. Вы разделите нагрузку.

— Именно, — подтвердил голос. — Вайнер сожгла кристалл, потому что была одна. Ей не с кем было разделить боль. Нас будет двое. Мальчик не будет генерировать образы. Только примет сигнал и передаст в машину. Образ задам я сам. Машина услышит нужную частоту и сделает расчёт. Мы разделим нагрузку на троих. Никто не сгорит.

Густаф кивнул, переваривая. А потом задал вопрос, мучивший его с момента понимания задумки.

— Это же безумие, — сказал он. — Даже если машина примет сигнал… даже если подключитесь… максимум, будет ещё один выброс. Ещё один обвал сети. Ещё один рухнувший мост. Не будет изменений в реальности.

— Вы в этом уверены? — голос Синга звучал мелодично, но с очевидной насмешкой.

— Я — дипломированный учёный работник. Я верю в физику. А физика утверждает: эта машина не может менять реальность. Машина может только жечь энергию и создавать хаос.

— А если физика — это не всё?

Учёный не ответил. Глядел на машину и ждал. Чего — сам не знал.

— А почему ты вытащил парня из саркофага? Если это твой кристалл, то надо оставить в контуре.

Слышалось ровное, едва уловимое дыхание из кресла у стены.

— Если мальчик будет в контуре в момент перезапуска, — сказал голос, — то всё запомнит. Всю боль. Всё случившееся с ним. Все круги ада, через которые вы его прогнали. Войдёт в новый мир с этой памятью. И не сможет быть счастливым.

— А ты?

— А я это принимаю. Кто-то должен помнить.

Фромм шагнул вперёд. В голосе впервые прозвучала мольба.

— Я тоже хочу помнить. Я создал эту машину. Я запустил этот кошмар. Я имею право знать, чем всё закончится.

Голос Призрака был тих и ровен. В нём не было торжества, не было злорадства. Только усталость существа, взявшего на себя слишком тяжёлый для человеческих плеч груз.

— Нет, доктор. Не имеете. Вы пойдёте в новый мир чистым. Без груза. Без вины. Вы не будете знать, насколько много людей пострадало из-за вашего гения. Это только мой выбор.

Он помолчал, и подытожил.

— А мир просто будет жить. И это — лучший исход для всех нас.

Единственный живой глаз уделил ещё один миг внимания.

— У вас есть тридцать секунд. Поспешите уйти подальше отсюда.

Главный экран зажёг в правом нижнем углу крупные цифры.

30.

Таймер обратного отсчёта.

— Реактор будет перегружен, — спокойно пояснил Джонатан, словно речь шла о погоде. — Через тридцать секунд машины не станет вместе с лабораторией. И со всем в ней находящимся. Включая биоматериал. У вас ещё есть время.

29.

28.

Густаф провожал взглядом бегущие цифры и чувствовал абсурдное спокойствие. Тридцать секунд — целая жизнь упакована в полминуты.

— Я никуда не пойду, — сказал он.

Призрак не ответил. Таймер тикал дальше.

27.

26.

Фромм не двинул и пальцем. Бежать бессмысленно. Куда можно убежать от события, переписывающего само существование вселенной? И продолжил сидеть, готовый стать свидетелем последнего и величайшего эксперимента в истории человечества, даже если зрелище — последнее увиденное.

Окаменел, перестав даже дышать. Тридцать секунд истекали. Доктор стоял посреди разрушенной лаборатории, среди тел и обломков, чувствовал себя как крошечная пылинка на пороге события космического масштаба. И вовсе не учёным — лишь обычным зрителем.

Улисс встал как вкопанный, зафиксировал колёса. Послышалась команда:

— Начинаем.

Он не закрывал видящий глаз, но взгляд его летел сквозь человека, сквозь треснувшее стекло, сквозь стены бункера, видя недоступное человеческому зрению. Лицо, изможденное многолетней неподвижностью, стало маской из натянутой на кости пергаментной кожи. Титаническая концентрация, усилие воли, способное сдвигать горы, направленное не на сражение. Борьба в прошлом. Сейчас — дирижировал.

Ведь Джонатан никогда не хотел быть богом, лишь архитектором. Но и архитектору нужны руки, чтобы держать в них чертежи, и ноги — ходить по стройке. Первая правка будет не капризом, а необходимостью.Для построения нового мира, где у девочки будут родители, а у нестандартов — шанс на нормальную жизнь, сначала необходимо построить свою собственную жизнь. Одна измененная траектория, сломанная, но вовремя сращенная кость. А дальше — дело техники и девяноста шести лет опыта.

Сознание, усиленное машиной, расползлось. Растеклось, вышло за пределы черепной коробки, заполнило собой всю комнату, а затем и всю машину. Наносеть, наброшенная на девяносто шесть лет истории, открыла все нити, узлы и ошибки. На главном экране пошла отрисовка взрыва электронной сверхновой — сотни окон, изображений, звуков и дат вспыхивали и гасли одновременно, сплетая единый гобелен времени. Призрак не просматривал их последовательно, но видел их все одновременно. И также начал их исправлять. Одновременно.

24.

Старик неотрывно гипнотизировал взглядом таймер. Уловил движение в проломе.

Повернулся.

В клубах оседающей пыли стояла Кейт.

Моргнул, приняв за галлюцинацию — последний подарок от мозга, приготовившегося к скорой смерти. Куратор уже была здесь несколько часов назад, сопровождала отряд, доставивший мальчишку. В идеальной форме, перепрошитая, полностью органичный элемент охранной системы. Но сейчас стояла одна, в разорванном комбинезоне, с бледным, залитым потом лицом. И её интересовал не Фромм и не Джонатан.

18.

17.

Куратор шагнула в комнату. Медленно, будто каждый шаг стоил ей невероятных усилий. Подошла к креслу, где сидел безвольный Арон, и опустилась рядом на колени.

Взяла его руку в свои.

Густаф снова уставился на таймер. Над таймером калейдоскопом мелькали отдельные фрагменты меняющегося прошлого. Вот карта Европы времен старой войны — линия фронта делает изгиб. Биржевой график вместо обвала показывает плавный рост.

8.

7.

Велосипедист останавливается перед светофором. Молодая женщина выбирает другой поезд. Каждая из правок была минимальной, крошечной, и незаметной на общем событийном фоне, но их совокупный эффект рос лавинообразно.

И вот буря на экране затихла, сфокусировав кадр в одном-единственном воспоминании. Снежный склон. Яркое солнце, слепящее глаза. Молодость, и безрассудный азарт, пренебрегающий ей. И резкий поворот, приводящий в инвалидное кресло. Он не стёр событие. Даже не стал отменять падение. Просто выбрал другой его вариант. Чуть левее. Движение продиктовал не страх — обретённая в годах размышлений мудрость позволила просчитать инерцию падения. Менее эффектно, но зато — гораздо более безопасно. И от единственного личного, самого важного изменения по временной шкале покатилась реакция, золотистой волной исцеляя шрамы реальности. Изменения стирали боль и ошибки, заменяли их на спокойные и взвешенные поступки.

6.

5.

Температура воздуха в комнате начала быстро повышаться. Гул машины сменил нарастающий аккорд из нескольких звуков. Хронокорректор взревел, Фромму послышался торжествующий гимн. Вспыхнул ослепительный свет, заливший всю комнату, заставивший сощуриться. Свет не обжигал, грел мягким теплом, словно летнее солнце. Но это тепло проникало сквозь веки, сквозь кожу и кости, убирая память и сомнения, страхи и сожаления, ощущения и мысли. Навсегда.

Он зажмурил глаза.

Свет залил всё. Тёплый, проникающий сквозь веки, сквозь кожу, сквозь кости. Уносящий память, боль, страх — всё, делающее его собой.

Последнее, о чём успел подумать перед своим исчезновением — о девушке, стоящей на коленях перед мальчишкой в кресле, и сжимающей его руку.

А потом не осталось ничего.

Или почти ничего.

Глава 24 - Счастье любит тишину

Исцеливший свет не имел ничего общего с безжизненным сиянием лаборатории. Свет — настоящий, слепящий, отражал бескрайнее снежное полотно, пробирал сиянием до слёз. Разреженный морозный воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, и холод пробирал по жилам самым прекрасным, самым реальным ощущением из испытанных за последнее столетие.

Скорость превратила мир в плотный свист ледяного ветра. Мышцы слились с пластиком лыж, превращая тело в единый механизм, прогрызающий склон. Филигранный контроль траектории был естественным, как дыхание. Дар? Нет, в двадцать лет запредельный риск — естественное состояние.

Инерция несла вниз по склону, и сильное тело, полное безрассудной отваги, помнило каждое из движений. Лыжи резали нетронутый снег, оставляя за спиной две идеальные черты. Ветер свистел в ушах, адреналин пел в крови. День, который предстояло вспоминать три четверти века. Вспоминать восторг и уверенность в собственном бессмертии, которые через несколько мгновений разлетятся вдребезги о скрытый под снегом ледяной наст.

Вот и тот самый поворот. Коварная тень от скального выступа, скрывающая ловушку. В прошлой жизни лыжник вошёл в поворот слишком самонадеянно, на пределе скорости.

Но на этот в разуме хранилась не одна только удаль двадцатилетнего парня. В нём также была мудрость и боль девяностошестилетнего старика, и память о десятилетиях, проведённых в темноте парализованной плоти. Лыжник не затормозил. Просто одним выверенным, почти незаметным движением корпуса, сместил центр тяжести, заходя на дугу на полметра шире, чем раньше.

Простое точное движение, сотни раз просчитанное в тысячах часов размышлений в неподвижной темноте.

Лыжа все равно наткнулась на лед, но удар пришёл по касательной. Лыжника развернуло, подбросило в воздух. Склон закрутился в глазах, превратившись в калейдоскоп из ослепительно-синего неба и белого снега. Затем последовал удар. Глухой, жесткий треск сломанных костей — левая рука, два ребра. Боль, острая, настоящая, пронзила тело, и человек закричал от боли.

Но не криком агонии. Криком восторга от того, кто снова мог чувствовать, пускай даже боль. Джонатан лежал на снегу, задыхаясь от восторга и впиваясь в реальность каждым своим нервом, и хохотал, глядя в бездонное синее небо. Выжил. И не только выжил — выжил весь. Целым человеком.

Боль — билет в новую жизнь. И билет оплачен сполна.

Спустя полгода, ещё прихрамывая и с рукой на перевязи, он сидел в дешёвом интернет-кафе и с холодной точностью скупал акции никому не известной технологической компании. Та скоро должна будет объявить о революционном прорыве в области нанотехнологий. Через год, когда рынки рухнут в очередной глобальный кризис, его имя впервые мелькнёт в финансовых новостях — таинственный инвестор, предсказавший коллапс, заработал на нём немыслимое состояние.

Дальше всё шло без остановки. Память о будущем — надёжное капиталовложение. Ему известно, где найдут новые месторождения, названия взлетающих стартапов, имена падающих гигантов. Его работу на бирже нельзя было назвать игрой — игрок методично забирал свои деньги, оставленные в прошлом будущем. Богатство текло к нему неиссякаемым потоком, но не богатство было целью. Он не работал ради денег.

Когда состояние перевалило за миллиарды, инвестор перестал скрываться и вышел из тени. Миру предстал не агрессивный капиталист, но спокойный, уверенный в себе визионер. Визионер основал фонд, потрясший основы общества. Не в целях абстрактных жертв на благотворительность. Это была первая инвестиция в созидаемое будущее.

Фонд «Прямой Путь».

Целью существования фонда являлось не приумножение капитала, а предотвращение трагедий. Вкачивались миллиарды в системы превентивной безопасности, в экологически чистую энергетику, в медицину. Но главным для него стали дети, которых раньше называли «нестандартами». Он искал по всему миру интенсивов, детей и подростков с необычными способностями разума, и обещал дать им понимание, поддержку и образование, не ломающее, а развивающее их дар.

И больше не было нужды в Призраках, плетущих интриги из темноты своих несчастий. Джонатан уверенно строил новый мир. И в новом мире в первую очередь уважались меценаты, имена которых становились гарантами прогресса. Прекрасно помня пройдённый ад, дал себе клятву — никто и никогда не должен пройти по такому пути. Настоящая работа только начиналась.

Память о сломанном мире служила ему картой для боевых действий. И чаще всего утром он читал не деловые дайджесты, а перебирал старые записи в голове. Он помнил не просто имена — места, где и когда сломалось будущее. И Джонатан методично исправлял их с терпением садовника, выпалывающего в своём саду ядовитые сорняки.

Первым в списке стоял призрак маленькой девочки, плачущей в парке. Виктория Сальникова. Он прекрасно помнил, от кого пришёл главный шанс в прошлой жизни.

Её родители — молодая, любящая, но вечно уставшая пара, едва сводили концы с концами. Жили в маленькой квартире в рабочем квартале и мечтали о будущем, выглядящим таким далёким. Однажды вечером, просматривая дешёвый инфоканал, увидели рекламу благотворительной лотереи, организованной фондом «Прямой Путь». Посмеялись собственному оптимизму, но всё же отправили заявку — у них один шанс из миллиарда, почему бы и нет?

Через неделю в их дверь постучали. На пороге стоял человек в строгом, но элегантном костюме с эмблемой Фонда. Сообщил им о заявке, случайным образом выбранной из миллионов. Вам повезло, победители. Призом оказалась не денежная сумма — лучше. Воплощённая безопасность.

Новенький семейный седан, блестящий и пахнущий заводским пластиком. Чудо техники. Но не за счёт роскошной отделки, а благодаря встроенной системе превентивного автопилотирования «Ангел-Хранитель» — экспериментальная разработка Фонда, которую «решили протестировать на обычной семье».

В тот самый день, в тот самый час, на том самом перекрестке, когда в бок полетел тяжёлый джип, отец инстинктивно вдавил педаль тормоза в пол. Хотя не успевал затормозить. В прошлой жизни и не успел.

Но в новой реальности машина издала короткий и мелодичный сигнал за долю секунды до прикосновения ноги к педали. Руль перестал слушаться, зафиксировался, но машина не заскользила — автоматика взяла управление на себя, рванула автомобиль в сторону, слишком быстро для человека. Визг шин, их вжало в кресла, но удара не последовало. Пассажиры каменели посреди дороги в испуганном ошеломлении, целые и невредимые, пока система спокойно сообщала: «Опасность миновала. Продолжаем движение по маршруту».

В тот день маленькая Сальникова не потеряла родителей. И мир от этого не рухнул.

Следующим призраком в памяти Джонатана был собственный. Призрак молодой, упрямой медсестры с яркой улыбкой, вышвырнутой из страны за акт сострадания. Юлианна Ковач.

В новой временной линии ему не пришлось ждать долгие годы и использовать сломленного мальчика поисковым дроном. Обладая безграничными ресурсами, нашёл за несколько недель. Всё так же работающей в той же больнице, где спорила с начальством и тайком приносила безнадежным пациентам цветы.

Не потребовалось и создавать сложных схем. Вместо этого нашёл будущего мужа, Мартона Балаша — молодого, трудолюбивого парня, мечтавшего о собственной ферме. Через одного из своих европейских агентов сделал ему предложение, которое нельзя отклонить: полные инвестиции и помощь в покупке земли для строительства небольшой семейной гостиницы в родной Венгрии, в живописной долине у реки. Единственным условием — начать немедленно.

Мартон, не веря своему счастью, сделал предложение Юлианне. Вскоре, счастливые и полные надежд, уехали строить свою мечту, задолго до того, как карьеристка Элеонора Максвелл решила использовать депортацию иностранки в качестве способа продвижения по службе.

Элеонора все равно написала свой донос. С мелочной злобой изложила на бумаге «вопиющие нарушения протокола» со стороны медсестры Ковач. Но в новом, более гуманном и менее истеричном мире, письмо не вызвало интереса. Затерялось в недрах бюрократической машины, попало не в ту папку и в итоге оказалось в архиве. Саму Элеонору, неэффективного и склочного сотрудника, вскоре перевели на бесперспективную должность в тот самый архив, где до пенсии перебирала пыльные бумаги, отравляя своей нереализованной злобой только собственную жизнь.

А в маленьком венгерском городке Árnyékvölgy вскоре появилась самая уютная и гостеприимная гостиница в регионе. Хозяева, Мартон и Юлия Балаш, назвали её в честь своего нового дома. «Долина Тени» перестала быть местом изгнания — там появился свет, тепло и покой.

Джонатан знал: чтобы построить новый мир, нужно разрушить старый. Но взрыв мог принести в мир ещё больше беды. И он предпочёл тонкую хирургическую операцию. Вместо объявления войны бесчеловечной «Альтернативе» ей банально не позволили родиться.

Аналитики, просеивая терабайты данных, нашли точку зарождения будущей раковой опухоли человечества. Два имени. Густаф Фромм — гениальный, но разочарованный в человечестве нейрофизиолог, чьи новаторские идеи отвергло консервативное научное сообщество. И его лучший, самый блестящий ученик — Леонид.

В прошлом их тандем, отравленный жаждой реванша, породил «Альтернативу». В новой действительности их ювелирно тонко перенаправили и нашли им применение в других областях.

Меценат нашёл молодого, амбициозного студента и предложил ему стать начальником службы безопасности в небольшом исследовательском проекте. Встретил в нём не монстра, а идеальный инструмент, ранее использованный не по назначению. За абсолютным бесстрашием и быстрым аналитическим умом, готовым мгновенно принимать самые жёсткие решения, он разглядел высочайший уровень профессионализма прирождённого защитника.

Через один из своих дочерних фондов предложил молодому человеку работу, ставшую для того настоящим вызовом. Не ловить нестандартных людей в стерильных коридорах, а спасать их там, где они действительно гибнут и не справятся без его помощи. И молодой человек занял пост руководителя службы безопасности международного гуманитарного госпиталя в одном из самых нестабильных и опасных регионов планеты. Каждый день воевал с реальными угрозами — с террористами и их полевыми командирами, и эпидемиями, бушующими вокруг. Эвакуировал врачей из-под обстрелов, доставлял медикаменты через блокады, просчитывали проводил самые рискованные операции для спасения сотней жизней. В хаосе войны ледяное спокойствие и безжалостная логика — добродетели. Найдя своё подлинное призвание, снова стал лучшим из лучших, но не из тюремщиков, а из спасателей. Воплощённой легендой для всех тех, кто работал с ним.

Профессор, лишившись самого опасного ученика, получил вместо него самого щедрого покровителя. Фонд «Прямой Путь» выделил на исследования безграничное финансирование. Отныне ему не потребовалось воевать с бюрократией и доказывать свою правоту. Получил карт-бланш на собственные разработки и не подвёл ожиданий. На руинах старых идей расцвела школа «Прямой Путь» — больше не тюрьма для нестандартных, но инкубатор для гениев. Место, куда со всего мира привозили детей с уникальными способностями, помогая им понять и принять свой дар. Профессор, освобождённый от горечи разочарования, смог быть тем, кем всегда хотел быть — наставником.

Перемены мгновенно отразились на многих связанных судьбах из прошлого. Кейт, офицер элитной службы безопасности, в той, прошлой, жизни разрывалась между долгом и любовью к брату-интенсиву, которого приходилось скрывать. В этой, где «Прямой Путь» считался самым престижным учебным заведением в мире, сама с радостью отвела брата туда. И тот получил прекрасное образование, а его сестра, освобожденная от бремени страха и вины, смогла полностью посвятить себя карьере, став одной из лучших в своём деле.

Даже на самом низовом уровне система изменилась. Миссис Эйбл, учительница начальных классов, не выродилась в бездушного оператора эстимейт-загрузок. Эстимейты никуда не делись, возникнув в положенный срок, но из инструмента принудительного форматирования сознания превратились в удобный гаджет, вроде продвинутого калькулятора, помогающего запоминать даты, формулы и иностранные слова. Основной же упор в образовании сделали на развитие критического мышления и индивидуальный подход. Миссис Эйбл, пройдя курсы повышения квалификации, организованные фондом, открыла в себе талант педагога по работе с «альтернативно одаренными» детьми, и находила истинное счастье, помогая маленьким «нестандартам» найти свой путь, и эти уроки больше не походили на загрузку программного обеспечения. Больше — на терапевтическое чудо.

Система исцелилась. И это исцеление обеспечило шанс на нормальную жизнь всем тем, кого раньше не принимала система.

В мире, излеченном от паранойи и страха, не было места для призраков. Судьбы, искалеченные в прошлой реальности, текли по своему естественному, прямому руслу.

Вайнер и Марк так и не узнали ужаса, ждавшего их за поворотом судьбы. Инцидента с лайнером «Глобус-717» никогда не существовало. Их знакомство с Джонатаном произошло не на руинах их жизней, а на научной конференции. Марк, талантливый инженер, представлял проект инновационного двигателя, а искавший перспективные стартапы для своего фонда инвестор сразу разглядел гения. И не только инвестировал в разработки. Был их верным другом.

Часто собирались в загородном доме или в уютной квартире Марка. И говорили не о технологиях и спасении мира, а о простых вещах: о новых фильмах, о планах на отпуск, о смешных проделках своих детей. Вайнер, чей невероятный дар эмпатии в старом мире был для неё проклятием, в новом мире нашла ему прекрасное применение. Работая психологом-консультантом в клинике «Прямой Путь», с лёгкостью помогала юным «интенсивам» контролировать силу, которую понимала лучше, чем любой другой. И её любовь больше не ломала реальность.

Венявский и Сальникова выросли вместе, деля одну песочницу на двоих. Их детство не омрачилось трагедией. И прошло наполненным смехом, ссорами из-за игрушек и общей тайной — интенсивы редко сходились с себе подобными. Их родители, видя необычные способности своих детей, не испугались. Отвели их в лучшую школу в мире — «Прямой Путь».

Для Венявского школа была раем. Мозг, способный обрабатывать немыслимые объёмы информации, здесь считалась не дефектом, но главным достоинством. Под наставничеством Густафа Фромма и при поддержке фонда потенциал одарённого мальчика рос по экспоненте, превращая его в блестящего молодого ученого. К двадцати годам уже возглавлял собственную исследовательскую группу, работая над проектами, нацеленными на изменение будущего для человечества. Уверенный в себе, обаятельный и совершенно счастливый.

Вика не пошла в науку. Тихий, но сильный дар нашёл себя в искусстве. Стала художником, картины, полные странных, пронзительных образов, покорили мир. А с соседом навсегда остались лучшими друзьями, братом и сестрой, понимавшими друг друга без слов. Их связь, в прошлой жизни ставшая причиной смерти и боли, оставалась вечным источником силы и вдохновения для обоих.

Встреча Арона и Кейт произошла на ежегодном благотворительном балу фонда «Прямой Путь». Один из самых ярких представителей молодого поколения учёных выступал с короткой речью. Лучший оперативник элитного подразделения отвечала за безопасность мероприятия.

И эти двое столкнулись совершенно случайно, у фуршетного стола. Слегка нервничая перед выходом на сцену, юноша хотел поставить бокал вишнёвого сока, не попал на стол, и в одно неуклюжее движение вылил его на белоснежную блузку красивой незнакомки. А та вместо испепеления взглядом, как сделала бы в прошлой жизни, увидела растерянное лицо и… рассмеялась звонким, искренним смехом.

— Ты всегда так знакомишься? — спросила она, безуспешно пытаясь оттереть салфеткой сок с блузки.

Возможно, в смехе и вспыхнула первая искра, которую не способны просчитать алгоритмы — начало очень отдельной истории, одной из тех, что становятся больше мира.

Даже комик Бегемот, чей голос послужил Арону маяком во тьме, нашёл своё место в новом гармоничном мире. Шоу по-прежнему держала лидирующие позиции популярности в эфире. Правда, шутки о политике и нелепостях жизни отошли на второй план. Выступления его балансировали на стыке между наукой и юмором, он объяснял сложные научные концепции через призму иронии и парадоксы. Интеллектуальный стендап собирал полные залы. Главной аудиторией были учёные и студенты.

Все кусочки паззлов встали на свои места. Все шрамы затянулись.

Конечно, система не исчезла бесследно. Никуда не исчезли кредиты на образование и рейтинги студентов, по-прежнему определяющие многое на пути. Но квоты более не являлись инструментом наказания — лишь инструментом поддержки. Фонд «Прямой Путь» ввёл программу «Второй шанс»: любой мог получить медицинскую или образовательную квоту независимо от рейтинга. На границах «мёртвых зон» открылись официальные пункты обмена и сталкеры получили лицензии, аналоговый мир перестал быть бездной, превратился в заповедник для всех тех, кто устал от цифр. Марк и Вика Вайнер, которым больше не нужно было прятаться, нередко приезжали туда волонтёрами.

Мир не идеален. В нём есть проблемы и будут вызовы. Но миру следует быть местом, где у каждого есть шанс на собственный день.

Финал

Вечернее солнце лениво сочило золотом сквозь густую листву старых яблонь, рисовало причудливо дрожащие узоры на траве и столах, накрытых белыми скатертями. Воздух в саду гостиницы «Долина Тени» навис густым сладким облаком, пропитался ароматами роз, свежей выпечки и дымкой от мангала. Аппетитно шипели шашлыки. За большим столом, уставленным тарелками, бутылками вина и вазами с полевыми цветами, собралась шумная, веселая компания. Смех и обрывки разговоров, звон бокалов и стук вилок о тарелки — никогда не надоедающие звуки симфонии гостеприимства.

Воздух был тёплым, но не душным. Лёгкий ветерок шевелил скатерть, но деликатно — даже не сдул ни одной салфетки. Никто не вспотел и не замёрз. Сама природа явилась гостем на праздник и старалась вести себя чинно. Сегодня праздновали особенный день. Мартону, хозяину гостиницы, мужу Юлии, исполнялось семьдесят пять.

Арон сидел рядом с Кейт, шептал ей в ухо, и та, обычно собранная и серьёзная, слушала с мягкой и едва заметной улыбкой, иногда легонько касаясь руки спутника, словно проверяя, по-прежнему ли тот рядом.

— Помнишь, как мы впервые встретились? — спросила она.

Он искренне и широко улыбнулся. Конечно, помнил. Стол с соком, бокал на блузку. Идеальная, немного нелепая история знакомства.

Но в ту же секунду ему показалось, что воспоминание слишком гладкое. Будто кто-то вырезал из него все шероховатости. Хотел спросить, помнит ли Кейт тот день так же, но его отвлёк смех, и вопрос затерялся в потоке разговора.

Через стол от них сидели Вайнеры — рука мужа привычно и уверенно обнимала жену за плечи, а в некогда пустых и выжженных глазах горел спокойный, тёплый свет. Их дети носились вокруг стола, но их восторженные крики не мешали приглушенным разговорам. Их заливистый смех звучал отовсюду, но не отвлекал. Подстраивался под настроение.

Рядом с ними, заливисто хохоча, сидела Вика Сальникова, щеки горели румянцем, а молодой, темноволосый местный парень, не сводивший восторженного взора, смущённо рассказывал смешную историю на смеси языков, делающую историю втрое смешнее. Родители, сидевшие поодаль, любовались дочерью с безграничной нежностью.

Когда солнце коснулось верхушек дальних холмов, Мартон поднялся, опираясь на руку своей жены. Оглядел всех — сияющий, счастливый — и поднял бокал.

— Друзья! — голос слегка дрогнул и гости с уважением отнеслись к сентиментальности хозяина. — Спасибо. Так ценно видеть вас всех здесь. Я вижу вас и думаю о том, насколько же странная штука жизнь. Иногда одна крошечная, нелепая случайность может изменить всё. Если бы ты, моя дорогая, — с любовью дотронулся ладонью до руки Юлии, — много-много лет назад не нашла на улице тот глупый лотерейный билет и не вернулась домой его проверить, я бы прошёл мимо. Я бы никогда не встретил своё главное сокровище. За случайности, ставшие судьбой!

Все зашумели, поднимая наполненные бокалы. Юноша не видел, кто подлил вино, но его бокал снова был полон. Отпил глоток. Вкус был идеальным.

Мартон повернулся к Джонатану, сидевшему во главе стола, спокойному и неподвижному, как мудрый патриарх шумного семейства.

— Джонатан, а вы верите в судьбу?

Тот ответил быстро и тепло.

— Я верю — у каждого в жизни есть поворотный момент. Главное, вовремя повернуть в нужную сторону.

Он пристально посмотрел на счастливые пары. И на долю секунды реальность для него исказилась, помехами на экране старого телевизора.

Вместо Вики Сальниковой явилась крошечная тёмная точка, летящая с крыши в серую пустоту. Вместо спокойного, умиротворенного выражения Вайнер — пустое, измученное лицо в убогой хижине на мертвом берегу. Вместо Арона, который сидел в другом конце стола, — строчки из медицинского отчёта о «критической нестабильности».

Моргнул, и видения исчезли. Феноменальная память — вечное, одинокое бдение. Ему предстояло быть единственным хранителем пепла сгоревшего мира.

К нему подошла Юлия. В руках держала две чашки с травяным чаем. От чашек шёл лёгкий дымок.

— Опять ушли в свои мысли, старый философ? — мягко спросила, ставя одну чашку перед ним. — Спасибо за ваших друзей, Джонатан. Внуки от них без ума.

И это простое, тёплое присутствие на своём месте здесь, в настоящем, исцелённом моменте, вдруг так легко объяснило для него цель всех его двухсотлетних трудов, что с трудом удержал себя от того, чтобы не выпалить ей свою тайну.

Но не успел. К ней подбежал маленький мальчик лет пяти и дернул за передник.

— Бабушка, я нашёл гусеницу!

Юлия рассмеялась, взяла внука за руку и повела обратно к столу, показать всем удивительную находку.

Бывший Призрак проводил их взором. Да, не стал их судьбой. Не стал ничьей судьбой. Лишь убрал из мира трагедии, искажавшие всё вокруг, и позволил всем историям идти своим, естественным, прямым путем. И оставил себе роль тихого и невидимого хранителя.

Взял чашку, вдохнул сочный аромат чая, перемешанный с пьянящими запахами летнего вечера, и тихо сказал сам себе:

— Хороший день.

Эпилог

Фромм открыл глаза.

Доктор был жив. Комната была на месте — разгромленная, дымящаяся, но целая. Потолок не обрушился. Стены стояли. Пахло горелым пластиком и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным.

Таймер на консоли застыл на отметке «00:03».

— Что… — выдохнул, не веря себе. Три секунды. Три секунды отделяли их от небытия.

— Отключила. У него ручной режим.

Голос был тихий, вымотанный. Густаф обернулся.

Кейт по-прежнему стояла на коленях рядом с креслом Арона. Уже не похожая на ту идеальную кураторшу, которую видел всего несколько часов назад. Комбинезон разорван, на левом плече темнеет большое пятно — то ли грязь, то ли кровь. Волосы выбились из пучка, спутанные, с прядями, прилипшими к вспотевшему лицу. И висок — от линии волос к скуле тянулась рваная рана, уже запёкшаяся, но вокруг неё кожа опухла и приобрела синюшный оттенок.

Неотрывно глядела на юношу и даже не повернула головы на звук шагов.

— Кейт?.. — севший голос дал петуха. — Это вы?

Она повернула голову. В глазах — ни тени пустоты, что была несколько часов назад. Только усталость. И странное, вроде как торжествующее спокойствие.

— Сработало, — сказала, словно убеждая саму себя.

Густаф моргнул, не понимая.

— Сработало? Вы же…

— Играла роль, — перебила та. — Пустой, перепрошитой куклы. Избегала проверки раньше времени.

Коснулась виска — осторожно, кончиками пальцев — и поморщилась.

— До сих пор кровит. Всё не заживёт. Стоит разогреться — и начинает…

Фромм взирал на неё и чувствовал закипающее восхищение, давно к нему не приходившее. Подлинное, восторженное, искреннее и незамутненное восхищение перед силой, не просчитываемой алгоритмами.

— Но ты же прошла контроль? С разбитым портом… тебя бы сразу вычислили…

Даже не заметил своего перехода на «ты». Кейт это тоже проигнорировала.

— Не сразу, — отозвалась она. — Я сломала порт за час до перепрошивки. Услышала, что в браслет наговорил — и уже не смогла, как раньше… Ударилась головой о стену в подсобке. Ещё гадала — убьёт или просто вырубит. Вырубило. Очнулась через двадцать минут — голова раскалывается, кровь повсюду. Но порт сдох.

Усмехнулась как раньше — короткой и резкой улыбкой.

— А дальше — чистая импровизация. Поднялась, умылась, замазала тональником. Причесалась, закрыла висок волосами. Приём эстимейта отыграла лучше заправской актрисы — сколько я их видела. Приложила провод, закатила глаза, потряслась. В логах записали успешную перепрошивку, а что обратной связи нет — так порты через раз не срабатывают. Леонид меня лично проверять явился. Ушёл довольный, заявил: «стёртые лгать не умеют». А у меня просто голова раскалывалась от боли. Сложнее всего потом было, когда к нему пошла, — кивнула на Арона. — Глядеть пустыми глазами, пока называл меня по имени. Перечислял, вспоминал про тот момент, в машине… И в конце — когда сказал такое… я чуть не сломалась.

Голос дрогнул — впервые.

— Ведь всё запомнил. Каждую мелочь. А я стояла и делала вид, что мне плевать. Если бы дрогнула, наблюдатели поняли бы — память до сих пор при мне. И меня прямо оттуда утащили бы в операционную и вскрыли череп, выковыривая не стёртое.

Густаф молчал. Слова кончились.

— Я ждала, — продолжила Кейт. — Ждала, пока начнётся хаос. Пока отвлекутся на машину. Джонатан предупредил меня в последний момент о штурме. И когда поднялась стрельба, а дроны ослепли — пошла сюда.

Снова посмотрела на Арона. На бледное, запрокинутое лицо, на тонкую струйку запёкшейся крови из носа.

— Ведь он ничего не знал. Думал, я потеряна навсегда. И пошёл на сделку — торговался за мою жизнь. — Тяжело сглотнула. — Я не слышала все их разговоры, но слышала его через браслет. В изоляторе хорошая изоляция, но звук всё равно проходит… только ответить не могла… рядом же другие. А потом, когда нейропорт сломала — браслет перестал работать. И я…

Не договорила.

Доктор вдруг осознал — вокруг стало очень тихо. Жужжание дронов стихло.

Поднял глаза. Тонг, Ая, Улисс — все манипуляторы, все дроны, ещё минуту назад висевшие в воздухе готовыми к бою, неподвижно замерли. Индикаторы погасли. Мёртвое железо, замершее в странных, причудливых положениях.

— Отключены, — пояснила куратор. — Управляющий механизм больше не доступен. Это теперь обычные кучки проводов с лампочками.

Густаф перевёл дыхание. Леонид мёртв. Дроны мертвы. Хронокорректор молчит.

Потом вспомнил.

— Призрак…

Резко обернулся к креслу в центре комнаты.

Кресло стояло там же, где и было. Больше не гудело, не переливалось огнями. Экзоскелет, поддерживавший тело, бессильно обмяк, питающие трубки безжизненно свисали вниз. Голова, которую ещё недавно удерживали манипуляторы, склонилась на грудь.

Единственный живой глаз был закрыт.

На негнущихся ногах подошёл ближе. Осторожно дотронулся до иссохшей руки. Холодная.

— Уже… — он не договорил.

— Управляющий механизм недоступен, — повторила девушка. Её голос прозвучал неожиданно близко. Оказывается, подошла и встала рядом. Глядела на мертвеца с уважением, как на солдата, выполнившего невозможный приказ ценой собственной жизни. — Перегрузка реактора была отменена вручную. Не машиной. В последнюю секунду отозвал команду. Заблокировал детонацию.

— Зачем? — выдохнул Фромм. — Хотел же… говорил…

— Говорил. Но не хотел. Если бы реактор взорвался, мальчишка бы не выжил. Был слишком близко и слаб после скачков. Джонатан всё понимал. И выбрал не идею, а человека.

Помолчала, наблюдая безжизненное лицо в кресле.

— Ему было девяносто шесть. Устал. И сделал последний ход. Самый важный. Как обещал.

— Обещал?

— Джонатан вышел на меня несколько часов назад. Я ожидала чего-то в этом роде, но, конечно, не настолько мощного, — кивнула на груду металла, бывшую когда-то пультом управления. — Экран планшета моргнул. Служебное сообщение. Закрытое личным кодом, чтобы никто, кроме меня, не увидел. Три строки: «Объект 934 будет в Хронокорректоре. Начнётся хаос — иди туда. Увидишь красный таймер — отключи. Всё остальное сделаю я. — Помолчала. — Я и не знала его задумки. Поняла только — мальчишка будет в опасности, а у меня будет шанс его вытащить. Когда первые дроны посыпались, я пошла сюда. Успела вовремя. Увидела мигающую кнопку таймера. Отключила.

Густаф взирал на Призрака. На человека, напугавшего всю Систему. На того, кто десятилетиями был тенью, неуловимой угрозой, цифровым богом. И пытался ассоциировать эту грозную тень с лежащим здесь стариком в сломанном кресле.

Донёсся слабый, надсадный кашель.

Юноша пошевелился в кресле.

Кейт мгновенно оказалась рядом. Опустилась на колени, взяла его лицо в ладони — осторожно, будто Арон был сделан из тончайшего стекла.

— Эй, мальчишка, — сказала дрожащим голосом. — Ты живой? Слышишь меня?

Веки дрогнули. Взгляд с чудовищным усилием сфокусировался на ней. Губы шевельнулись, но звук не вышел. Только хриплый выдох.

Смотрел на неё долго, не мигая. Потом, с трудом выталкивая каждое слово, прошептал:

— Ты… меня помнишь?

Вместо ответа Кейт наклонилась и поцеловала его так, что Фромм отвернулся. Поцелуем, в который вложила всё: страх и боль, бешеную радость и обещание больше никогда его не отпустить.

— Ты сказал — дождёшься, если я вернусь, — прошептала ему в губы. — Я вернулась. Я не забыла своего мальчишку. И не собираюсь.

Арон неверяще глядел на неё — на разбитый висок, на запёкшуюся кровь, на глаза без пустоты. И очень медленно его губы тронула неуверенная улыбка.

Фромм прошёл через разбитую комнату, перешагивая через обломки, и остановился у стены с панорамным окном, выходящим в зал Хронокорректора.

Сквозь густую паутину трещин на бронестекле видел молчащую машину. Чёрную и огромную.

Он подошёл к пульту, проверил показатели. Энергопотребление упало до нуля. Кристалл остыл.

— Ничего не изменилось, вроде бы, — сказал вслух, и пощёлкал мёртвым тумблером включения. — Всё на месте. Те же стены. Те же трупы. Та же разруха.

— Вы этого ждали? — спросила Кейт, не оборачиваясь.

— Я этого боялся, — ответил Густаф. — Боялся — окажусь прав. Или окажусь неправ. — Немного помолчал. — И оказался прав. Машина не меняет реальность. Просто жрёт энергию и сыпет искрами. Всё остальное — совпадения и наше воображение.

Где-то в глубине здания завыла сирена. Далёкая, чужая, не имеющая к ним никакого отношения. Машины оплакивали своих хозяев.

Доктор вздохнул и сполз по стене, садясь прямо на пол. Прислонился спиной к холодному бетону, заваленному обломками консоли.

Поглядел на свои руки. Испачканные пылью, в мелких порезах от осколков. Руки, создавшие эту машину. Руки, запустившие весь происходивший кошмар.

Затем — на троих людей в центре комнаты. Куратор, всё ещё стоящая на коленях, обнимающая приходящего в себя юношу. И мёртвый Призрак в кресле, чей единственный глаз был закрыт, а лицо хранило выражение спокойствия. Никогда бы не ожидал увидеть подобное выражение у того, кого считал бездушной машиной.

Спокойствие.

Умиротворение. Словно наконец-то позволил себе отдых после девяноста шести лет бесконечной гонки.

Доктор перевёл дух и откинул голову назад, уставился в потолок, где мерцала и потрескивала повреждённая проводка.

— Знаете, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — а я ведь был прав. Всё время. Никто из них не менял реальность. Ни Вайнер, ни мальчишка. Обычные выбросы энергии, сбои, помехи. Дроны падали, ведь их электроника слепла. Мосты — от совпадения частот резонанса. Всё объяснимо. Всё физика. Машина никогда не меняла реальность. Как и было задумано.

Арон приподнял голову.

— Машина редактирует травму, для чего и была задумана. Создаёт симуляцию настолько глубокую, что мозг принимает её за истину. И перестраивает нейронные пути. Вайнер не сломала мир. Просто создала резонанс, который сжёг электронику нашей лаборатории. А самолёт… самолёт был обречён ещё до вылета. Вайнер просто оказалась рядом. И ей приписали то, что случилось само.

— А мои прыжки? — просипел Арон.

— Терапия. Жёсткая, опасная, но всего лишь — терапия. Ты никогда не спасал Вику, и не мог этого сделать. Ты просто проживал свою травму снова и снова, надеясь научить мозг жить с ней. Или пока он не сгорит. Тебе повезло. Не сгорел.

Посмотрел на юношу. Тот снова закрыл глаза. Кейт сжала его руку.

— Ты больше не увидишь мёртвого лица по ночам, — сказал Фромм. — И это, наверное, единственное чудо, на которое мы способны.

Он глянул на мёртвый Хронокорректор, видневшийся сквозь паутину трещин на бронестекле.

— А вот Леонид оказался романтичнее меня. Он до последнего верил в чудо. В возможность переписать мир одним желанием. И умер за эту веру, как первооткрыватели древности. А я просто учёный, скучно и предсказуемо оказавшийся правым.

Он снова помолчал.

— Странно, что от этого не легче.

Оказывается, придётся жить дальше.

В мире, где Призрак мёртв, хронокорректор — молчит, а бывший ученик лежит у консоли с выражением удивления на лице. Где девушка со сломанным нейропортом целуется с мальчишкой, которого все пытались использовать.

Надо жить дальше. И помнить.

Ведь кто-то должен.