Меня ты подтолкни

1. Розово-чёрное

Чёрный снег падает безмятежно. Некуда спешить, страшное уже произошло.

Сибирская опушка зелёным чертит края снежного моря. Ветер, подхватив окалины, уносит их к замёрзшему озеру, огибает холмы, карабкается вверх и разбивается, качая кроны сосен. Нефритовые ветви опадают, брызжа хвоей, раскатываются валом, поднимают всплеск на розовой глади январского неба. Вдали тянется одинокий дымок.

Пожарище тлеет неспешно, плавит снег, выставив угольную наготу.

В зареве горизонта медленно пухнет чёрная точка. За ней струятся облака.

Дверь кабины расчёта раскрыта настежь, ноги болтаются, не касаясь земли. Клетчатый плед, под ним песочного цвета аляска в едко пахнущих пятнах. Сильный запах от рук. Шапка с вышивкой «гири» сползает на глаза, и мир заливает керосином.

2. Пред

«Ставь» - срывается голос.

Человек поворачивается на клич, наступает на ткань, роняет древко и падает со ступенек. Полосатая материя накрывает неизвестного рабочего. С конца импровизированной сцены, вздув вены, орёт организатор, накладывая неформальный оттенок на официальное мероприятие.

В центре города, у мэрии, близ трёх банков и независимого театра, за сквером Героев Революции собрались люди. Толпа разношёрстна и не причёсана. Уйма ряженых, мало наряженных. Приглашённые сами собой и такие же уполномоченные. Рябь вспышек, региональная пресса в костюмах на вырост, десяток зевающих полицейских, два деловитых попа.

Должностное лицо, наделённое руками, тащит за край ткани, прикрывающей скульптуру. Лицу помогает пухлый персонаж в клетчатом пиджаке с заплатками на локтях. Фотографы щелкают кадры, не дыша. Они взволнованы.

Мероприятие обставлено дёшево и торжественно. На новость освоили средства, выкрутили вентили, пустив весть по региональным группам и пабликам. На удивление, зрителей пришло мало. Должностное лицо называет шестнадцать пришедших человек «дорогие друзья». Он не врёт.

Но у друзей с завышенной ценой заниженные ожидания. В двухстах метрах западнее стоит каменное напоминание о прошлом разе: тогда публике презентовали высеченных в булыжнике двух праздных амёб - скульптурную композицию, названную «Рулит всем любовь» и поставленную у входа в сквер убитых героев.

С того раза минул пяток лет, первое лицо утратило доверие к губернатору, перетасовали уполномоченных. В городе поменялись эмблемы партий, но остались логотипы госкорпораций. Значит, остался и заданный курс. Значит, осталось и заниженное ожидание.

Покров сброшен, вместе с ним и интрига. Абстрактная фигура и возле неё конкретное имя заказчика. Архитектор не удивил. Не удивились уполномоченные, не удивились граждане.

Гранитная плита и обломки бурых камней, стянутых медными нитями. Геология с географическими очертаниями. Абстрактность скульптуры намекает на глубокомыслие. Сверху стяг с прошлогодними (за 201Х год) поздравлениями. Снизу два бледных прямоугольника. На левом вырезаны логотипы и юридические названия щедрых благодетелей. На правом приклеен гипсовый лозунг.

Должностное лицо благодарит нового губернатора. Лицо говорит, что безмерно рад назначению начальника. Сдержаннее рад памятнику. И сожалеет, что губернатор не смог приехать из-за занятости. Закончив с радостями и печалями, лицо убеждает, что скульптура для всех особенно значима, особенно в эту памятную дату. Ведь сколько-то лет назад… кто-то… с кем-то… что-то совершил… И все сплотились. Это и называется единством. Говорит, нанизывая слова на длинную ниточку «э-э-э». Зрители кивают; им, в самом деле, всё едино.

Закончив с исторической сводкой, должностное лицо выдаёт, чеканя, слова о важности курса и развития в регионе. Свита устало держит планку уголками губ. Пятнадцать человек расходятся. Шестнадцатый – мальчишка - смотрит на скрепы и камни, на серые лица. Взгляд отрывается и тянется куда-то вверх, под небо, где подаёт голос клин перелётных птиц.

3. Отвесно гуляя

Падает, падает ниц.

Мутно в глазах.

Синее пятно меркнет – тает, растворяется, будто капля кофе в молоке.

Костя смахивает влагу с глаз: проступают очертания сотен балок-перекладин, десятков метров и синей шапки на снегу. Воображение, будто его просили, рисует к упавшему убору человеческий силуэт.

«Это мог быть я»

Костя Лыков считал себя человеком рациональным, тяготеющим к поступкам взвешенным, числил себя апологетом разума. Эмоциональные всплески предпочитал гасить, а провокации попросту не замечать. Поэтому, когда Денис предложил ему без резона и страховки залезть на прожекторную мачту, Костя сразу согласился.

Тридцать метров ажурных сплетений металла тянутся ввысь. Ветер скользит мимо перехлёстов балок, натыкается на две фигуры, издеваясь, треплет за волосы, обжигает уши. Беззащитное тело раскачивается, как плевок на ветру.

«Зачем полез?»

Лыков не знает, что себе ответить.

- Кострома, ты примёрз там?

Голос пронзает иглой, снимает судорогу. Волна благодарности разливается по телу.

- Любуюсь видом.

- Расшибёшься и рассмотришь.

Костя закидывает голову, растягивает улыбку.

- Как бы тебя самого ловить не пришлось.

- Это ветер шумит или угрожает кто-то?

- Всякое бывает.

- Не люблю теории. Ты поднимись да покажи.

- Я пёс что ли, по свистку бежать?

- Слышь, Овчаркин. Реще давай.

Костя окинул взглядом пространство, набрал воздуха.

- Засекай.

Ноги отталкиваются от раскосов, балки мельтешат, небо становится ближе. Воодушевление наделяет невесомостью, подъём обращается забавой. Видел бы сейчас Костю физрук. Но хватает двух миллиметров наледи, поблескивающей на металле, чтобы отрезвить гимнаста. Рука проскальзывает, и время останавливается. Резко бросает в холодный пот, дыхание сбоит, руки тщетно хватают воздух, и, наконец, цепляются за металл. Сердце больно стучит по рёбрам.

«Шапка упала. Следующим буду я».

На самом деле, об отсутствии резона сказано лукаво. С одной стороны, да, нужды рисковать нет. Но есть личная потребность. Так бывает. Когда не нужно, а надо.

Когда по тротуару навстречу идёт пьяная компания и проливает на тебя пиво, отвечать им не нужно,… но надо. Отбиваясь и падая, подбирать с земли бутылку ни в коем случае не нужно. А надо. Третью ночь не спать, в табачном мареве клацать по вкладкам ютуба, печатая запрос «как прописываться», вовсе не нужно. Но... К чему зарекаться?

Стыковая накладка отмечает переход от четвёртой к пятой секции мачты. Над пятой – последней - видна площадка. И тут физика начинает вести себя странно: чем выше, тем гравитация сильней и следующий шаг даётся всё тяжелее. Застыв на полпути, не можешь двинуться ни вперёд ни назад. Лыков зажмурился, прижался к холодному металлу, прикидывая, сколько будет ехать МЧС.

Бравада кончилась, её залила желчь из чувств. Страх, но не чистый, а с прожилками злобы. Ненависть проступила чёрными пятнами, как чернила на чертеже мачты, на котором чётко обозначена чёртова лестница. Вот только. При переносе конструкции с бумаги в реальное поле неожиданно наступили девяностые. Тогда много говорили про важность каждой жизни. Поэтому обеспечивающий безопасность элемент – лестницу - убрали. Потому ли, что прагматичные соображения потеснили этику? Потому ли, что утратил ликвидность устаревший гуманизм? Или же просто средь монтажников затесался поклонник форта Боярд? А может, новому хозяину стадиона не нравилось часто менять киловаттные лампы и то, что мачту облюбовали альпинисты с кислородными баллонами? Точный ответ подзабыт. Но с конечным результатом столкнулся Лыков.

Сложно ориентироваться, когда злоба застилает глаза. Трудно определить причину и выделить из исторического сумбура настоящую цель для ненависти. Реформаторы ли, мародёры ли или послушные работяги. Сойдёт любой. Но никого из них рядом не оказалось. Рядом был только друг. Друг и кипящая ярость.

Простой рецепт френдлифаера.

- Сволочь, я те припомню!

- Чё?

- На кой чёрт потащил меня сюда?

- Тебя продуло? Ты же сам птицей пел, что первым залетишь наверх.

- И так ты наказываешь друга за минутную слабость? Какой же пробы ты человек?

- Сам мне и скажешь. В следующий раз, когда попросишь в долг.

- Туше! Затащил и пристыдил.

- Слушай, - Денис обернулся, взглянув на Костю, - Если тебе страшно, так и скажи.

Денис Канев среди друзей и тех, с кем он просаживал ЗП, прослыл человеком компанейским. Он, не стесняясь, укалывал собеседников, нажимал на саднящие ранки, прилюдно ковырял больное, а после, улыбаясь, по-дружески похлопывал по плечу, кивал добродушно. Не от садизма, но скорей от скуки. За такие привычки весельчаком и слыл.

- А-ай.. ди ты на хрен! Со страхами своими! У меня уши мёрзнут.

- Не ори, сорвёшься.

Стихли голоса. Но тишине места не нашлось. Мерное урчание урбанистических кишок наполняло пространство, все звуки слипались в одну низкую ноту. Не отделить надсадные сигналы от скрежещущих аппаратов касс, не отличить ровный гул паровых турбин от стона струной натянутых судеб. Переплелись и легли недвижно двойные линии огней: слева белые, справа красные. Их паутина, как снимок МРТ, запечатлевший одну-единственную мысль: «не хочу». Над огнями на тёмном небе нити-облака, тянущиеся к горизонту, а там - высоченные трубы ТЭЦ с бессмысленной, но завораживающей иллюминацией.

- Дэн?

- Ач?

- Как мы спускаться будем?

- Сверху решим.

- Н-да.

- Что?

- Я рад, что доверился тебе, друг.

- Тшш, смотри!

Сверху спасительная лестница. Она поднимается к площадке, там крышка люка. С неё свисает новое испытание.

Денис прижался, повертел замок размером с ладонь.

- Понавесили.

- Поддаётся?

- Никак.

- Подёргай!

- Девиз твой?

- Покрути на вылом.

- Лыков, бл… Знаешь, почему на Красной площади сексом не занимаются?

- Утомят советами…

- Вот, ты всё знаешь. Значит, и как помолчать сообразишь.

Костя в обычной «земной» жизни не страдал от неуверенности, вместо неё наличествовала раскованность и лёгкая расхлябанность. Он часто подтрунивал и валял дурака, чем сердил окружающих. Но, когда волнение стягивало кожу лицехватом, в Косте поселялась робость, и всякое чувство разумного сжималось до размера клюковки (даже клквк). Тогда качество сказанного сменялось количеством, и изо рта начинали сыпаться откровения, поражающие двумерной глубиной.

- Может шарахнуть?

- Я даже теряюсь. А чем? О! А может тебе с ноги? - бубня Денис бил замком о крышку, - Нет, никак.

Вообще, в раскрепощённости Костя с Денисом сходились, как две части целого. Потому в компании это целое старались расколоть и развести в стороны, чтобы критическая масса дурости не обернулась неуправляемой реакцией.

- Ну?

- Чё ну?

- Спускаемся?

- Да погоди ты. Есть соображение.

- Мне уже не нравится.

- И правильно.

Когда-нибудь видели отморозка-бугая, осаживающегося при появлении, казалось бы, обычного паренька? Что-то такое затаённое было и в Денисе.

Подтянутый, высокий, вечно в брюках и приталенных рубашках. Вскинутые брови, причёска канадка, из-за чего Денис напоминал голливудского бунтаря 50ых. Тряся браслетом, он поправлял чёлку вверх и громко смеялся. Но бывало, как по щелчку, исчезала лёгкость, и пространство наливалось сталью.

- Слу-ушай. Ты легко подтягиваешься?

- В смысле? – не понял Костя.

- Выход на две сделаешь?

- Ты предлагаешь… – Костя прищурил правый глаз.

- Видишь те пруты под площадкой?

- Точно нет. Не-а. И слушать не хочу.

- Тут до края метра полтора. Меньше, чем на школьных рукоходах.

- … Я правильно понял? Ты предлагаешь? На весу? По обледенелым? Старым трубам? На одних руках? Над десятками метров пустоты? Карабкаться до угла? И после сделать выход на две?

- Усложняешь. Но смысл ты ухватил.

- Ты небом гнутый?

- Нет так нет. Один залезу. Ты здесь сиди.

- И сяду.

Денис пожал плечами, подышал на руки. Костя растирал мочки.

- Алина, поди, расстроится, когда ты расшибёшься, - зашёл Костя с другого края.

- Наверно. Зато в театр с ней не пойду.

- Передать ей что-то? Последнюю волю?

- Скажи ей, что я ни о чём не жалею. Разве что не умел выбирать друзей и ручкался с кидалами.

- Может с трусами?

- С ними тоже.

- Интересно выходит. На словах я душеприказчик, а по факту получаюсь подельник. Давай-ка лучше мы оба вниз. Не дело же.

- Пха! Как раз дело! Смотри, какой расклад цветастый. Расшибусь – ты поедешь по статье, останусь жив – все услышат про звон бубенцов на высоте.

За двадцать с небольшим лет Костю покидало по закоулкам родины. Успел он жизнь с разных концов понюхать. Довелось побиться головой об притолоки судьбы. Заваливало его камнями, падал в ямы, был бит током и гадюку в поле сапогом давил, пару раз чуть не утонул, травился гороховой кашей и резину из травмата ребром ловил. При богатстве опыта, выдумкой на страхи Костя не блистал и держал при себе самые обычные, в количестве трёх штук. Страшился осознанно и не очень высоты. Кроме неё боялся перемен. И зачем-то волков. С волками вообще странно, ведь он их в глаза не видел: в лесу не бывал, а в тот раз с Алиной в зоопарке, волки даже из-за кустов не показались. Был, правда, ещё и четвёртый номер. Но то не страх, а помесь из тревог, перетянутых неприятным чувством. Чувство, что ты самый обычный, такой же, как и все.

- А-а, к чёрту! – Костя ощупывал ажурную конструкцию, примерялся. – Допустим. Полезу. Но вначале развернём вопрос. Если я сорвусь? Ты вину примешь?

- Это вряд ли.

- Как это? – удивился Костя.

- Так ты сам виноват. Задохлик.

Денис утрировал. Костя не больно высокий, но выше среднего; в школьной линейке по росту стоял шестым. У него были средние плечи, средние руки, средний вес.

- Охренел? Во мне 85 кило отборного мяса!

- Ручонки у тебя слабые. Всё из-за одиноких ночей.

- Как же моя Юля?

- Ночи всё же одиноки.

Вот внешность Кости выделялась. Чёрные, как сажа, волосы, светлая кожа. И глаза, холодные как декабрьское утро. С едва заметными искорками.

- Денис. Я тебя точно скину.

- Страх поборол? Хорошо! А то руки мёрзнут. Нужно лезть.

- Нужно ли?

- Один раз живём.

- Хотелось бы подольше.

- Разве это жизнь – бежать в испуге?

Философствовать, вися на лестнице под порывами ветра, не хотелось. Нужно было решаться. Костя заглянул в себя, высматривая ответ, но ничего кроме черноты не различил. Молчали и романтизированные органы, лишь мерно постукивали, нагнетали кровь.

«Лезь!» - прозвучало в голове.

*

Облака безучастно плывут по серому небу, бросают тень на однотонные панельные дома, на заброшенные строения, бывший парк и нетронутое снежное море, из которого торчат четыре тридцатиметровых шпиля.

Денис уже на месте, перелезает через поручни. Отставать несолидно.

Костя решил нахрапом пройти ребро площадки - самое сложное место, где перехват. Быстро минуя угол, ухватился за поручень. Осталось подтянуться, и все беды позади. Но позади остались и силы. Мышцы отказались сокращаться. Ища выступ под ногу, скользнул взглядом вниз. Голову закружило.

«Зачем?»

Кто-то схватил за рукав.

- Давай! - Денис тянул вторую руку.

Друг вытянул Костю на площадку, тот рухнул обессиленным: лежал, раскинув руки в стороны, смотрел в небо и тихо кашлял. А, нет. Это смех такой.

«Живой».

- Ты же так и бережёшь свои любимые пумачи? – спросил Денис.

- А что?

- Заберу их.

- Что это вдруг?

- Ты мне должен. Жизнь на кроссы - выгодный курс.

- Меркантильный хрен!

- Я тебя понял. В следующий раз дам убиться.

- Всегда ценил твоё неподдельное благородство.

- А я всегда ценил пару белых пум.

- Эх, говорила ж мне мать не водиться со скотами. Я не слушал.

- Костян, это грубо. Будь я твоим другом, меня б задело.

«Сучёныш»

- Ладно. Ты смотрел?

- Когда бы?

- Идём?

Под ногами, под сеткой, через всю площадку тянутся трубы. Широкие, серебристые, диаметром сантиметров двадцать. Почти все полые и пустые. Кроме одной. Она опечатана. Или нет, не то слово: законопачена. Согнувшись и раскорячась, Денис содрал гнилую пломбу. Старое грязное полотенце подхватил поток ветра и унёс. Из трубы показалась бечёвка.

- Сгнила, поди. Потихоньку тяни.

- Серьёзно, Кость. У тебя талант.

Ритмично перехватывая, как закидушку, неспешно вытягивал нить. Расторопности мешали окоченевшие руки. Вёл с усилием, будто на другом конце упрямился сазан. Бечёвка зацепилась за сетку. Дёрнул, думая снять, но истлевшая верёвка лишь крепче насадилась на острый край. Денис попробовал дотянуться, освободить рукой. И тут. Ноги оторвались.

- Стой!

Мелькнуло в воздухе. Руки оказались быстрей мысли. Схватил. За пояс. Ткань захрустела. Костя изо всех сил потащил на себя, оступился и упал на настил. Друг грохнулся рядом.

- Ты чё, твою мать?!

Денис рассмеялся. Сказал с улыбкой: «Есть реакция!».

- Ты конченный!

- Да-да. Ты сюда посмотри.

В руках Дениса бечёвка, на её конце - пыльный мешочек. Целёхонький. Развернули. Фляга странной формы. Странность придавал примотанный сбоку изолентой продолговатый свёрток. Костя размотал синюю ленту, вытащил из свёртка предмет, блеснувший медью. Спрятал в карман.

Денис болтал флягой возле уха. Внутри игриво плескалось.

- По глотку?

- Согреемся. Но! Не борщить. – выдал очередное двумерное.

- Кость, я тебе точно говорю, ты своей смертью не умрёшь.

- Наверное. Но знаешь что, Денис? Хрен тебе, а не пумачи.

Пробка провернулась и шикнула, вздохнув спустя годы.

4. Белые листы

Замерли не дыша. Паренёк прыснул в кулачок, бабушка-пучеглазка немо раскрыла рот. Школьницы хихикали, кассиры в растянутых майках растерянно смотрели в след. В ушах звенело. По стеклянной двери побежали трещины.

Кто же в книжном знал, что не нужно сворачивать листы ватмана? Кто же знал, что она сама умеет скручивать в разы ловчее? Никто не знал. Она и не сказала, лишь глядела исподлобья. Будто молчаливый рефери, высматривающий первый залом глади листа. И, едва наметилась лишняя линия, из нутра миловидной девушки выкатился истошный ор.

Кто бы мог подумать? Вообще-то, Костя мог. Но он был далеко: пять километров на запад и тридцать метров вверх. Юлина мама могла подумать, но она была на треть тысячи километров юго-восточнее. И Юлин папа мог бы, но он был также далеко, да и вообще предпочитал не связываться. Никого, кто бы предвосхитил и остановил, рядом не оказалось, да и быть не могло. Потому, вульгарно оголяя детерминизм, шумный инцидент смачно случился.

Средь бурлящих масс она скользила, будто чёрноглавый буревестник, реющий меж морей и скал. Тёмно-синие волосы взмывали, как волны в Канагаве. Сверху опадала пена, коей притворялся снег. Вслед за девицей тянулась невидимая лента, уловимая лишь на вдохе – аромат корицы. Две острые стрелки из глаз вторили скорости, готовые уколоть. При всей стремительности метущей, Юля несла ношу аккуратно, защищая от порывов ветра и локтей прохожих, выворачивала вольты и пируэты, лишь бы разминуться с очередным беспардонным торсом. А толпа густела, росла в плотности, становясь непроглядной, вязкой, словно смола. Значит, остановка.

К уцелевшему островку асфальта со скрежетом пристала рубленая морда красно-жёлтого КТМ-5МЗ. (Хотя, секунду. У трамвая не квадратные, а прямоугольные сдвоенные фары. Значит, это не советская древность 71-го года, а российский свежак 92-го под именем 71-605А).

Юркнула меж скрипучих дверей, села поодаль от пассажиров, смерив их взглядом, от которого температура в салоне упадала градусов на пять. Для окончательного обозначения социальной позиции осталось обнажить клыки.

Не сказать, что Юля откровенно ненавидела людей. Но. Если бы её назвали Кирой, она бы вызвалась переписать население. Хотя. Юля признавала, что из общей массы индивидов с частотой 1 на 300 (что вполне себе допустимый процент брака, у Эппл он выше в 12 раз: 1 на 25) попадались и приятные молодые люди. Таким, к слову, был Костя Лыков. За что ему и доставалось сполна. Но. Даже такие приятно-бракованные люди, уложенные в кучку, начинали раздражать.

Выходило, что бесящий Юлю фактор сидел не в отдельных человеческих особях, а возникал новым качеством при складывании людей в толпу. Сумма оказывалась больше всех слагаемых. Больше на огромное презрение. Классные по отдельности, львы вместе складывались в коллективного бесящего Вольтрона. Увы, Юля не знала о законе перехода количества в качество (ведь Алиса Розенбаум про такое не писала), потому причины появления новых качеств оставались для неё загадкой. Но, чтобы не теряться, Юля на всякий случай считала, что живёт в обществе с людьми, ущербными по своей сути.

Раздражитель определён, проясним и чувство.

Чувство, возникающее в Юле при взгляде на людей, было бы ошибкой определить, как «ненависть»; длина этой эмоциональной волны лежала в спектре между неприязнью и брезгливостью. Существуй полароид, умеющий снять когнитивную реакцию и перевести её на язык визуальных образов, то выше обозначенное чувство на снимках проявилось бы копошащейся у свалки крысиной тучей, речными пиявками, налипшими к ноге, шариками жира на руках от рыбьей требухи. Схожая гамма чувств клокотала в Юле, стоило ей пройтись вдоль остановок, торговых центров, и, конечно же, в метро. Но назвать Юлю злым человеком было бы несправедливо, ведь она сдерживалась и выдавала тот максимум человеколюбия, на который способен мизантроп.

При таких раскладах иной бы замуровался дома, обложился стеной коробок, окуклился в хикку. Но Юля не считала себя достойной изоляции. Эту участь отводила обществу. Понять это можно было по томным вздохам при просмотре фильмов-катастроф с опустевшими улицами, на которые девушка глядела с мечтательным прищуром.

Увы, грёзы остаются грёзами, а действительность норовит пихнуть локтем. Приходится терпеть. По крайней мере, в рабочие дни. Но сегодня у Юли начался короткий отпуск, и она ни за что не вышла бы из дома, если не листы. Точней, не сами листы ватмана, а возможность их подарить. Расположить к себе. И нет, это не подкуп, не овеществлённая забота с приложенной квитанцией. Никак нет. Ну, разве что щепотка извинений. За то, в чём она была не виновата.

Дело вот в чём. Так сложилось, что два раза по десять тысяч с носа - это только однокомнатная. То есть. Одна постель, один шкаф, один стол. Стол вечно занятый бумагами. Костиными бумагами. Хотя она и говорила ему, что ей некуда класть книги и записки. Хотя она и просила стол освободить. И что? Он кивал, а стол оставался завален. И вот однажды с подработки он вернулся домой и обнаружил пустой стол. На вопрос, куда всё делось, она ответила спокойно: «Я предупреждала». Костя метнулся на кухню к ведру – пусто. Вернулся и знаком вопроса застыл над ней. Она и бровью не повела. «Выбросила?» - спросил, задыхаясь. Она только улыбнулась. И тут жажда возмездия взяла под контроль его руку. Кисть взметнулась, схватив Юлину папку со шкафа.

- Точно выбросила?

Юля не ответила. Молчала, загадочная как Джоконда.

Костя раскрыл окно и вышвырнул туда Юлину папку. Папка закружилась ветрячком, распахнулась. Из неё полетели Костины рисунки. Листопад с высоты восьмого этажа.

Это был вынужденный дидактический приём. Потому Юля не собирается дарить новые листы с виноватым поклоном. Нет. Это завершение старой истории и новое начало. Вместе с тем, это реагент, который вызовет реакцию, а та - ответную. Даже представляет, как это произойдёт. В приглушённом свете он увидит её со свёртком, удивится. Блики очертят контуры лица и на нём улыбку. Он пошутит, она ответит, они рассмеются. Он улыбнётся, возьмёт на руки, кружа. Нет, не как диснеевскую принцессу с выцветших киноплёнок, скорей как фам фаталь. Раскроется бездна его глаз. И губы обожжёт. Затем лицо и шею. Ещё и ещё. Может показаться приторным. Но пряное последует потом. Ради этого она готова себя испытать. Тем паче, встреча уже скоро. Может быть, он уже ждёт её на остановке. Интересно, он догадался, куда она ушла? Если так, то, вероятно, сообразил и сделал ответный шаг. Сюрприз. Например, ужин, как уже бывало.

Едет она сейчас в трясущейся консерве, а через десять остановок двери раскроются и там - он. Улыбается, ловит её в объятия, берёт за руку, ведёт через припорошенные задворки, где уют и нежный закат. Они гуляют, а после их дома ждёт накрытый стол и свечи. Они засидятся и никуда не пойдут. Оставшись наедине. Растворятся друг в друге. На такое завершение выходного дня она согласна. Интересно, это грёзы или явь, от которой отделяют минуты?

Который, кстати, час?

5. Перелётные птицы

Жёлтые огоньки робко загораются под ногами - будто мир, перевернувшись, рассыпал звёзды.

Креплёное из фляги и время смешиваются, минуты стекают каплями, годы ощущаются на дне каждого глотка. Внутри наливает приятным теплом, тело теряет вес. Губы на морозе не слушаются, будто не свои. Лень вяжет язык. Поток образов нугой стекает в формы неровных мыслей, больше похожих на детские поделки из пластилина, но от того пуще хочется поделиться ими с другом. Особенно здесь, на высоте, где весь город можно накрыть ладонью. Где низкие банальности звучат высокопарно.

- Хорошо сидим, - сказал Костя.

- Давно не выбирались.

- И не скоро снова соберёмся. На Сэме теперь база и заграница.

- Лучше много работы, чем когда её нет.

Замолчали. Зашелестели воспоминаниями, глядя за горизонт.

- Помнишь, как мы с классом на базу ездили? – спросил Костя.

- Когда ты с балкона выпал? - Денис потянулся к фляге.

- Это в десятом. А я про одиннадцатый. Когда ты… с Леркой в лесу.

- Было, было.

- Бедная Ирина Андреевна. Насмотрелась всякого.

- Будто без нас не видела.

- Хорошая женщина, с пониманием. Выручала всегда.

- И отмазывала.

- Но осадочек остался.

- Ты про педсовет? – спросил Денис, запрокидывая флягу и подбородок.

- Нет... Не только.

- Что ещё?

- Да так….

- Говори, - сказал Денис, потянув руку.

- Помнишь, как нас учили? – оттолкнув приятельскую руку, перехватил под горлышко, – «именно вам строить общество», «трудитесь на общее благо», «место найдётся каждому».

- Тебе не нашлось?

- Почему же? Вот, на краешке сижу.

Смешно вспоминать.

В тёплой квартирке на кухне в маленьком телевизоре включен МТВ. Мелированные ведущие в модных тряпках кислотного цвета учат яркой жизни. Школа – не взаправду, работа – подделка. Вечные тусовки и развлечения – вот настоящее. Шум и музыка не смолкают. Американские группы поют, что ты особенный, что все мы станем фотомоделями, актёрами, рок-звёздами. Но детский пытливый ум, смотря на родителей, на их друзей, подмечает, что мир устроен несколько сложней. Пальцы переключат канал, там трёхцветный логотип и заставка «Бригады»: сага с эффектом VHS о «порядочных бандитах».

Миллионы впечатлительных глаз в унисон впитывали образы, льющиеся с экранов. Блики от телевизионной картинки на юных лицах. Тринадцать лет – это тот возраст, когда голову заполняют мысли, закрученные в знак вопроса. "Кто мы? Что здесь делаем? В чём смысл жизни? Как понять, кем я хочу стать? Кто придумал правила? Зачем нужны школьные уроки, если они не учат жизни? В чём моя цель? Что мне уготовано в будущем? Я один такой потерянный или остальные тоже?"

В тёплой квартирке пусто. Родители на работе. Родственники в другом городе. Нет никого, кто помог бы найти ответ. Пустая комната. Только включенный телевизор, подросток, его вопросы. И образы, сочащиеся с экрана.

- Сам виноват, что из сказок не вырос, - сказал Денис.

- Каюсь. Имел привычку верить учившим меня людям.

Канев поднял правую и махнул куда-то на север, меж тем, левой умыкнул флягу: «Мне мать тогда сказала, что Рекса в деревню увезли».

Костя помнил того пса. Понимая чувства друга, легонько отбил кулаком в сосуд.

- За родных и близких, одаривших нас всеми оттенками разочарований.

- Толку-то вспоминать обиды и губы дуть?

- А что делать?

- Пахать.

- В болоте?

- Другого нет. Виноградники тебе никто не обещал.

Умолкли. Шарф Дениса повязан на Костином лбу, будто хатимаки, лентами развевается на ветру. Костя дышит в ладони, заряжая хадукен. Канев, расстегнувши куртку, достаёт из внутреннего кармана пачку, угощает. Закурили. Денис насаживает небесное полотно на стрелы дыма. Костя мусолит фильтр, нащупывая шарик. *Щёлк*. Пряная свежесть царапает горло, дым наполняет лёгкие, тянет грудь вверх, дарит невесомость. Мимо летят птицы. Срывается «кар».

В молоко ощущений капнуло чёрным. Воспоминания. Душные. Офисные курилки. Жмёт тесный воротник. Дырявое ведро забито бычками. Пахнет подвалом и сыростью. Рукава пиджака не по размеру, болтаются. Разводы плевков на сером кафеле. Пустой несущий профиль над головой. Мятые рубашки, жёлтые усталые лица. Стопка белых бумаг, скрепка в углу, в центре заголовок. Сторона нанимающая, сторона наёмная. Условия обмена. Волю и гордость на денежные знаки. Жизненные годы и амбиции в обмен на бессмыслицу, отчёты и килотонны архивного хлама.

Огонь без топлива гаснет. В глазах остаётся пустота да стеклянный блеск. Кабинетный запах пропитывает одежду. Рутина вытесняет мысли, обволакивая облаком офисных фраз.

Сроки! Сроки! Креативы не согласованы. Давай после обеда уже. Протокол совещаний! Кто черновики в принтере оставил? Дайте кейсы! Пошли покурим. Вам и так во всём идут навстречу. Почему инет медленный? Чётко ставь задачу! Составь ТЗ! Дедлайны горят, алярм коллеги! ЗП выдавали? Хоть ночь работай, но дай результат! Лояльность к компании на нуле. Ск…, кто опять рыбу притащил? Аналитика! Отчет! На усмотрение руководства. Опять сервак не работает.

Кто порнуху смотрит?

Новый образ поднимается в памяти. Там Юля, она пишет Косте резюме. На белом листке петельки букв, как кружева на блузке у кадровички. На табличке иностранное «HR», а за ней отечественные гоповатые манеры. Потом другой офис. Третий офис. Четвёртый. Пятый.

В новом кабинете встречают мужчина и женщина. Есть в них что-то нездоровое, что именно - проясняется, когда те открывают рот, и звучат сектантские напевы на сетевой лад.

В следующем офисе энергичный мужчина много рассказывает и смеётся, а когда речь заходит про заработок, он идёт к доске, рисует разноцветные схемы, усложнённые структуры, быстро стирает и накидывает одно поверх другого, стучит маркером по доске. Пять тысяч - это семь тысяч, в десяти тысячах четырнадцать процентов, сто по семь, с миллиона три, это умножить на десять месяцев и плюс полтора процента с переходом на новый уровень. «Всё легально».

Ещё один офис. Там лысые загорелые мужчины с золотыми цепями и охрипшим голосом предлагают хорошо заработать, ежедневно делая триста звонков и от десяти выездов к клиентам с описанием имущества.

В последнем офисе кадровик в лице директора не слушает про опыт работ, но выспрашивает про собственность под залог.

Русло предложений усыхает, на дне - лишь ил да муть.

Перезванивают. Представители нанимающей фирмы водят по коридорам, спотыкаются о кабели, нагибаются под низким потолком, продолжая монотонно хвалить фирму, называют себя «лидерами рынка». Предлагают маленькие зарплаты за длинные смены. Не забывая повторять: «потолка нет». И каждый раз упоминают мифических ребят, зарабатывающих сказочные суммы, да. Последнее произносит дама с крысиным хвостиком, да. Она имеет привычку, да, заканчивать мысль, да, закрепляющим союзом, да.

Приглашают начальника отдела. Звучит стандартное: «Кем видишь себя через 5 лет?» и мычание в ответ. Ещё стандартные вопросы. На лице начальника разочарование, когда слышит: «Ни детей, ни семьи, ни кредитов-ипотек».

Потом. Резервы, стажировки, испытательный, предписание, ежедневные планёрки, тренинги по продажам, обзвоны, холодные продажи, мониторинг сотрудников, мониторинг клиентов, мониторинг продаж, отчёты, конверсия и лиды, виральный контент, контакт, 5 этапов сделки, работа с возражениями, обновление базы, отчёты, низкая мотивация сотрудников, плохие продажи, угрозы штрафами, дутые графики, пустые речи, заваленный KPI, отчёты, горящие планы, дедлайн, экстренные планёрки, поиск виноватых, отчёты, ещё отчёты. Бесконечные отчёты. И результаты вложенного труда, которые никто не видит.

Конец месяца, неловкое покашливание начальника, птичий язык, важный вид. Оправдания, завёрнутые в упрёк. Чахлый конверт, обкусанная зарплата. Запах прелого равнодушия. Шелест ветхозаветных методичек.

Продажи по Макгалли, выработка по Тейлору, ценообразование по Котлеру, зарплата по Ганту, настроение по Меркле.

Вспомнил всё это, и к горлу подступил горький ком. Костя смачно сплюнул.

«Не за этим лез»

- Дэн, поди сюда! Глянь, под ногами. Я не пророк, но вот тебе предсказание на жизнь вперёд. Видишь те мелкие фигуры, будто точки? Под ними уже не тропинки, а колеи. Не с Моисеем ходят так и не первый десяток лет, но до хорошей жизни так и не дошли. Вот они - пахари твои. Как? Радужная перспектива?

- Кто тебе мешает нормально зарабатывать?

- Это как?

- Не горбом, а головой.

- В учёные податься?

- В наученные жизнью.

- А-а, понял. То есть зарабатывать «на ком-то»?

- На ком-то мы, кто-то на нас.

- Я, может быть, и хотел бы, да как-то совесть жмёт.

- Тогда тяни ярмо и не мычи. Средь поголовья.

Те снизу, кого Денис добродушно зачислил в подотряд жвачных, не всегда носили этот облик. Когда-то и у них была молодость и налитые жизнью лица. В них так же били амбиции и даже ярче. Эти чаянья обильно раздувались перестроечными обещаниями: «Сбросив бремя, обретём свободу. Все станут бизнесменами. Каждый будет работать на себя».

Освободившись, получили шоковую терапию цен, приватизацию, обнищание, заполонившие ОПГ, октябрь 93-го, дефолт. Сама свобода заключалась во временном безразличии учреждений, пока делятся общественные активы. Кто-то забирал и присваивал, но чаще отдавали. Порой жизни.

Хоть многие выжили, но с тех пор «свобода» стала вызывать во рту неприятную горечь. Должно быть, из-за этой горечи у старшего поколения хмурые лица, которые пряча, упирают в землю.

Но эта загадка не касалась беззаботного Дениса, чьи вкусовые познания горечи пока что исчерпывались беленькой. Он игриво болтал медной утварью, с его синеющих губ сбегала струйка.

- Слышь? – спрашивает синеуст.

- С трудом, – не мычит, но отвечает Костя, - Что?

- Ты ждешь завтра?

- Хм. В детстве ждал. Сейчас уже нет. В этом «завтра» нет ничего хорошего.

- Словоблуд. Завтра – то, которое завтра.

- А-а. Тем более не жду. Будем после ночи болеть.

Денис ещё глотнул из фляги. Костя продолжил.

- Раз Гарнису пообещали, что поделать? Не зря же сюда лезли.

Канев не ответил.

- А почему спрашиваешь?

- Дело наметилось с утра. Думаю, соскочу с сегодняшней программы.

- Ндэ. И кто кидалой оказался?

- Молчал бы.

- ...а Сёма расстроится.

- А я расстроюсь, если утром не срастётся.

- Что должно срастись-то?

- Кое-что.

Костя обвёл город взглядом. Закинул голову и, целясь в луну, отправил щелчком бычок в небо.

Над головой положено быть звёздам, но там пустота - один лишь смог. И под ногами белая пустыня.

Поодаль, за снежным полем лежит футбольный клуб, рядом парковка и, разумеется, ограда. Дальше, за перекрестием заборов, стоит красный куб спорткомплекса. В середине прошлого века там готовили золотоносных пловцов и борцов. Но уже в конце столетия спорткомплекс облюбовала сибирская группировка, ещё более азартная в борьбе за драгметаллы. Дети барахтались в воде, а этажом выше хмурые мужчины решали, кого расплескать на асфальте.

За спорткомплексом растянулась голая аллейка, выкорчеванный парк и дом культуры, пытающийся сдать помещения под полдэнс. На фоне пульсирует огнями гипермаркет.

С выси руины завода не видны. Их преграждают сине-белые панельки, взявшие поле в окружение. Застройщик не лазит по мачтам, он предпочитает захаживать в высокие кабинеты. Потому вскоре невидимая рука распишет и этот пустырь под точечную застройку.

А пока тут мачта и снег. Он падает, стелет ровным слоем. Безупречность снежного полотна нарушают параллельные линии. Они виляют, ложатся петлями, отчаянно кружат в тревожном жёлтом свете проблескового маячка. Отбившаяся снегоуборочная машина, заплутав, упёрлась в тупик.

- Возвращаясь к баранам. Косаткин? Тебе ничего рыть не нужно?

- Давай прикинем. Шефа у меня нет - компромат не нужен. Моих бывших Юля сама уроет. Остаётся разве что могилу под амбиции.

- Хиленькая могилка выйдет.

Два десятка лет за спиной. Ни официальной работы, ни образования, ни наглости, ни связей. Но принципы и совесть. Тесный список, в котором амбициям места не осталось.

- А что такое? – Костя протянул руку.

- Есть некоторые излишки, - сказал Денис, побалтывая флягу.

- Ты экскаватор украл?

- Людей получил.

- Выскочил из пахарей в помещики?

- Я виноват, что мне живые души на сдачу выдают?

- Вот тебе бабушка и Юрьев день. Ну, рассказывай.

Канев, потягивая из фляги, недоверчиво поглядел на приятеля.

- Ладно тебе. Дальше меня не уйдёт.

- Хм.

- Давай, давай, - Костя хлопнул друга по спине.

В лунном свете на лице Канева медленно перетекали выражения. Брови кренились, уголок губ полз вверх, глаза смыкались в прищур. Устав сомневаться, или желая смазать ход истории, Денис сделал глоток из фляги и передал Косте.

- Обратился, значит, по страховке мужичок. Шебутной такой и мутноватый. Занимается благоустройством: канавки роет, георешётку кладёт, чтобы грунт не расползся. Этой решётки у него своё производство. Было. Пока крыша не рухнула. Протягивает мне пачку бумаг: вот фотографии, материалы, заключения, акты. Это экспертиза, а это приходники и сертификаты. Осталось сообразить интересное решение. Интерес, - говорит он, - твой и мой.

- Кто ж ищет помощи, когда всё чисто?

- Говорит, мол, не устраивает размер компенсации. Я глянул – обычная бюрократическая жвачка. Форма не та, на акте дата с ошибкой или полис другой, вот наши благоустройщика и мурыжат. Не подписывают цельную сумму, предлагают часть. Всё прозаично. Не поджог и на том спасибо. Только благоустройщик гундит и поторапливает. Деньги подсовывает. Отказываться мне от них что ли? «Успею разобраться» - решил я и взял задаток. И ещё два. Итого - три пухлых конверта. Те вмиг разошлись. Раздал всё, как сраный Робин Гуд. Убытчику, аджастеру, СБшнику, двум сошкам.

- Я думал, финансисты не любят большие знаменатели.

- Это не школьные задачки, тут другие правила. Если не поделишься, то и не получишь.

- Видимо, я прогулял этот урок.

- Бывают парадоксы - чем больше человек, тем больше доля. Вот как тут. Подключился безопасник – бывший мент с залысиной и блестящим опытом, - и сходу определил, в чём муть.

- Фиктивные документы, а по адресу пустырь?

- Это тебе бульварный роман? Нет. СБшник посмотрел доки. Скатался на место. Увидел покорёженное здание, обломки крыши из сендвич-панелей, продавленных льдом, будто крышу специально водой поливали. Нашёл останки оборудования. И там прокол.

- В смысле?

- СБшник достал подаренную за выслугу лет зажигалку с коршуном, крутанул искрящий барабан и подытожил: «Постанова».

- Как? Обломки же?

- Оказалось, благоустройщик ещё два года назад перекинул производственную линию на дочернюю фирму и продал в соседний город. А то, что он выдаёт за поломанное оборудование – это какие-то древние ткацкие станки. Чёрт его знает, где он их достал.

- Предприимчиво.

- Звоню этому отчаянному, спрашиваю: «Каску надел?», - тот мямлит. Продолжаю: «В голову-то прилетит». Мутный включает дурака. Тогда я закипаю: «Ваник, ты чё бывалый? Чё за операции ты мутишь?». Слышу, задышал в трубку часто-часто. Говорю: «Я пересчитаю тебе с коэффициентом».

- В оконцовке?

- Ты слушай. Одного приткнул, следом другой вылез с фокусами, как Акопян. Безопасник начал комедию ломать. Говорит: «Не буду», «Договоренностей таких не было». И вообще, ему совестно. Устроил театр. Смотрю в его глаза бесстыжие, а те не моргают, аж зенки пересохли. Ответа ждёт. Достаю бумажку, рисую уговоренное число, исправляю первую цифру. Совестливый безопасник жадно щерится. Пришлось мне добавить из своего кармана. На этом вопрос убили. Осталось забрать деньги с благоустройщика. Но не тут-то было.

- Спалили?

- Кто? Безопасник сам себя?

- Мало ли.

- Нет, там другая драма. Из-за Алины и её родни.

Костя закашлялся, едва не выронив флягу.

- В общем, Линка говорит: у родственника юбилей. Дедушка старенький, нужно обязательно быть. Если не приедем, родня будет до самой смерти припоминать. То, сё, уговорила меня. Вот мы за городом. Именно тогда Ванику приспичило меня набрать. Я вне зоны. Тот, не дозвонившись, двинул в наш офис. Там ему улыбаются в тридцать два, веером доки подмахивают, руки жмут, в лобик чмокают. Меня на месте нет, а по документам этому жуку выплаты положены. Он даже успел к финансисткам зайти и согласовал график платежей, прикинь? Когда рассказали, меня озноб прошиб. Звоню Ванику. Вызов не проходит.

- Не порядочно. Но ожидаемо.

- Говорят же: «Самая дешёвая работа – выполненная».

- Куда всё катится, если даже честных страховщиков дурят? Долго ещё до развязки?

- Терпение! Взял я документы-папочки, поехал к благоустройщику. Контора солидная. Только не пуганные они - ни охраны, ни КПП. Одна фифа глазированная на рецепшене сидит. Щебечет: «Кто такие? Вам назначено?». Я ей, так и так, милое создание, я к Ванику Галустовичу от страховой. Она: «Ой, какой персональный подход, вот только нет его, но Вы бумаги оставляйте, я передам». Ручки тянет, я по ним – хлоп - «Извини, красивая, но только в руки». Эта девочка-картинка глазками хлопает. Заболтал её и сам уже по офису разгуливаю, шеей работаю, шильдики срисовываю. Вижу – «юрист»! Я к нему. Дверь ногою открываю. Там блондин под два метра и чуб торчком, будто Дёжкин рисовал. Меня увидел и в кресло вжался. Думаю: «Понятно, парень в курсе». Говорю: «Слышишь, перепуганный субъект, Ваника вызывай». Пятнадцати минут не прошло – тот нарисовался: щёки красные, каска белая, со лба течёт, глаза невменяемые. Пыхтит: «Ты чего здесь?». Отвечаю: «Ты не знал? Гулять полезно - сосуды укрепляет». Не успел я выговорить: «Что с деньгами?», как Ваник схватил меня за руку и утащил в свой кабинет. Давай моросить: про объекты, про авралы, комиссии и другую лабуду. Стою, слушаю, не перебиваю. У меня рычагов нет, что бы руки ему крутить. Потому мину нарисовал и на ходу леплю. Говорю: «Чё, документы хватанул и деньги ждёшь? Старый, да ты наивный. Кто ж тебе транш без моей подписи пошлёт?». Говорю: «Терпение кончается, его-то с прошлого раза едва осталось. Ты гляди, как бы ведущий специалист ошибку в документах не нашёл. А то потянут материалы и интересные факты вылезут».

- Повёлся?

- Заглотил, как окунь. Я сразу же подсёк. Насчитал ему проценты, сроки выставил. Он запел: «Лимиты кончились, нала нет, тяжело с ним, придётся месяц ждать». Мне ждать нельзя. Ему и без меня вот-вот деньги скинут. Всё тогда. Говорю: «Безнал давай». Он булькает: «Кредиты платить, материалы покупать надо, на зарплаты последнее раздал». Пусто на счетах и в кассе. Я совсем отчаялся: «Техникой давай». Тут уже этот гад оскалился: «Рабочих возьми». А что мне делать? Говорю: «Возьму, но половину. Вторую всё равно налом отдашь». Такой уговор. А дальше ты знаешь.

Денис отнял у приятеля флягу, пригубил металл.

- Зря квитанцию не взял, - заметил Костя.

- Я ж верю людям.

- А они этим пользуются. Вот так и появляются скептики.

- Весело тебе, да?

- А мне-то что? У меня плантаций нет.

- И мыслей, кому людей отдать?

- Семёну и предложи.

- Ему не хочу.

- Чем он не угодил?

- Некрасиво навариваться на приятеле. А без навара страдает личный интерес.

- Интерес, да…

Люди-точки выходили с продлённых смен, подставляли выцветшие пальто под ветер, спешили к полным автобусам. Пазик кашлял гарью, с натугой снимался с остановки и убегал, грохоча на ямках. Дорога смыкалась с другой и третьей, ещё с десятками других. Они сплетались в ковровый узор, поверх которого лежал потомок Сциллы и Харибды - хтоническая тварь и гроза путешественников - За’тор, пожирающий по кусочкам человеческие жизни, оставляя одни выхлопные газы.

Дымящим машинам аккомпанировали красно-белые трубы на северо-востоке, натужно изрыгая сажу, притворяясь дюзами закопанных ракет. Десятилетиями не ремонтируемая ТЭЦ превозмогала повально нахлынувшие энергозатраты, вдыхая жизнь в миллионы экранов и ламп.

Канев чиркал раз за разом колёсиком кремень - ветер сносил искры, сбивал пламя. Денис крутился волчком, силясь прикурить. Поднявшись с настила, Костя спрятал пламя меж ладоней. Приятель, растянувши грудь мехами, вывел дымом: «Хорошо».

А люди всё шли. Монотонно и безмятежно. Брели будто во сне. Стая ворон кричала над ними, но люди не слышали. Словно средь житейских хлопот нарочно забыли проснуться. Летаргия длиной в десятки лет.

- Мне написали.

- Поздравляю. Оказывается, ты кому-то интересен.

Костя тяжело вздохнул. Рука скользнула, зажжённая сигарета полетела вниз. Денис, пыхтя, вновь завозился с зажигалкой.

- Мне предложили работу, - сказал Костя.

- Напомни, как я попал в рассылку твоих рабочих уведомлений?

- Я очень долго ждал это письмо.

- А я ждал выходные.

- В общем… я уезжаю.

- Куда?

- В Москву.

Денис присвистнул.

- О как. Надолго?

- Хотелось бы насовсем.

Молчание, далёкие сигналы, искры и пепел от сигарет.

Сытая столица. К ней бегут. В неё хотят. И её ненавидят.

Там есть шанс. А тут… Твои таланты, что художественная мозаика - всем плевать: снесут и перекроют дешёвым сайдингом.

- Ясно.

- Ага.

- И что за работа?

- Да так… графика.

-Понятно, - сказал Денис с оттенком.

С друзьями, родственниками, однокашниками, соседями по площадке и налоговыми инспекторами сложно говорить о творчестве. Дело даже не в том, что для обывателя это загадка, вроде воплощений Будды - все эти ипостаси дизайнера и модельера, иллюстратора, типографа, аниматора, монтажёра, колориста и 3д-художника, которые распадаются ещё на десяток направлений, где и геймдез, и текстурщики, энвайронмент, левел, чар, виэфикс и концепт артисты. Ещё моделлинг, который делится на органик и хардсюрфейс. И, будто бы этого мало, есть matte-painting, фотоарты и китбаш.

Да куда там. Друзья не отличат диджитал от традишки. И не в этом дело. Просто. Стоит упомянуть что-то духовно-созидательное, как клетки кожи собеседника наполняет пигмент, чей цветовой код переводится на кириллицу примерно как: «Этим можно заработать?».

От пресса утилитарности спасают подпорки коммерческих терминов, например дизайнерских. Чтобы не выглядеть ничтожно, приходится называть рисунки «графикой». И врать, будто движим наживой, а не творчеством. Дешёвенькая мимикрия под дельца.

- Это уже точно?

- Сдаю проект в конце месяца. Как примут, переведут в ведущие спецы.

- Ты не сильно торопился рассказать.

- Так тебя же нет в моей рассылке.

- Н-да.

Денис вытянул руку - сигарета вписалась в силуэт полосатой трубы ТЭЦ.

И вправду, не город, а болото. Клубы газов порой принимают странные очертания. То вспыхнут мутным огоньком надежды. То утихнет плеск и послышатся женские голоса, пророчащие большие земли, да титул танский.

Вот только Денис не привык верить обещаниям. Особенно призрачным. Но Денис верил в Костю. И надеялся, что у друга всё получится. Ведь засомневаться в друге - всё равно, что от него отказаться.

- Раскидает нас, - Денис втянул грудью дым.

- Мир стал тесным.

- Так и оставался бы.

- Не вижу здесь перспектив.

Материалист, переполненный идеалов, и идеалист, жаждущий материального, скреплены дружбой. Поэтично, но эта связь подобна цепочке ДНК или кольцу из золота. Страшно проверять.

С десятков метров в белоснежную пустоту улетала мелодия. Денис тихо напевал мотив. Клубки дыма ползли в небо, растворяясь и исчезая.

- …по рассказам всё было. Но ты опоздал.

- Это плохо, но остался вокзал.

Искрами рассыпалась брошенная сигарета.

- Пробуй. Вернуться всегда успеешь.

Сценка, разыгранная с драматизмом. Слепым драматизмом, не замечающим миллионы более тяжелых судеб из моногородов и деревень.

- Спасибо и на этом.

- Будем, - поднял флягу над головой, - …получается, ты специально выждал, чтобы уесть нашего студента?

- Так совпало.

- Да, рассказывай.

Костя, в самом деле, хотел рассказать. Про неуверенность и жертвы. Про десятки писем и звонков, про бесчисленные отказы, сброшенную на него черновую работу и пяток кидков. Про соломинки надежды и расшатанные стеночки сознания. Про то, как совмещал работу, подработки и проекты. Как ел горстями ноотропы и не спал по трое суток. И про уничижительную пометку: «Посредственно». Про то, как насильно выходил за рамки креатива. Хотел поведать другу про луковый сайт и чёрный свёрток в ленте. Когда сидишь один ночью в душной бетонной коробке, и псина лает за стеной, и гудят трубы, и орут дети. Как винегрет из мыслей летит на лопасти рассудка. Про рагу из чувств. Отрыжку Босха. Молитвы господу. И мокрые простыни. Про подозрения Юли. И два дня отходо́в. Про всё это хотел Костя рассказать, но, вспомнив про присущую рациональность, прикусил губу и промолчал.

- Юлька чё?

- Ругаемся, - Костя перехватил сосуд, допил последние глотки, - но я ей по край обязан. Очень мне помогала. Подталкивала. Пинала… Я бы без неё не смог.

- Что она про переезд сказала?

- …

- Погоди, так ты ей…

Щёлкнуло внутри. По стенкам мозга поползла вязкая субстанция с горьким привкусом ненастий. Рука нырнула в карман за телефоном. Цифры обожгли глаза. Да ну нет, не может быть столько времени. Уложенные в красную стопочку пропущенные звонки возражали, утверждая обратное.

- Вот бл…

На небе повисла луна.

6. Нервов всходы, путы трав

Бледная, как фарфор. Такую кожу аристократы называли атрибутом статуса. Дерма, нетронутая солнцем, демонстрировала, что её владелец не привык к труду и оттого похож на куколку. Но за величавыми фразами, рафинированными словами и напудренными париками на деле скрывались банальные язвы и оспины, которые не спрятать без килограммов присыпки.

Однако умение выдать своё уродство за достоинство и этим отделить себя от черни и вправду достойно восхищения. Так считал Семён Гарнис. И хоть сам он был гладок кожей, а с чернью он дружил и ждал её в гости, но бледный оттенок не покидал Семёнова лица.

Урчит слив умывальника. Будто зацикленный сэмпл. Он приглушает сердечную дробь. Холодные струйки сбегают со светлых бровей. Комната плывёт. Пол кружит под ногами. И как сойти с этого аттракциона?

- Сём, ты как? – толстый дуб приглушает женский голос.

- С-счас.

Громоздкое зеркало в вычурном обрамлении. Почему-то так повелось: чем дороже интерьер, тем в нём меньше вкуса. Стиль «пошлое рококо», известный так же, как «верхняя строчка каталога». В отражении - бледное лицо и вечно румяные щёки. Светлые глаза бегают и за ними мчатся хороводом мысли. И повторяется вопрос: «Когда же это кончится?».

Не получив через дверь внятного ответа, Женя вернулась к делам в телефоне. Какой-то тип уже третий день без остановки лил в предложку группы стрёмные фотки. Женя привыкла к подобному. Куда не глянь - торжество неадекватов. Что с этим поделать? Девушка обречённо смирилась с чужим упорством. Вздох, два раза «home», один свайп вверх. Успокоение в новых вкладках. Дзен на конце односторонней ленты.

В углах скрещенных рук хрустит пиджак в тонкую полоску. В очках с нулевыми диоптриями - блики монитора. Волосы собраны в пучок. Два пальца раз за разом гладят брюшко телефона.

Где-то там открылась дверь, прозвучали приглушённые шлепки стоп по кафелю. Шум на кухне. Загремели ящики.

Женя вошла в комнату, и злоба чиркнула по груди. Раскрыты окна, ветер треплет шторы. Вещи разбросаны, будто обыск и грабёж. Женины губы поджаты, теряют пигмент. Где-то в груди рождается крик, но застревает. Девушка смотрит на лицо своего МЧ. В его испуганные глаза. На его худое тело с разболтанными членами, словно на шарнирах. На плечи, руки, пальцы. Видит тремор. И злоба отступает. Женя хаотично перебирает в памяти знания на предмет мер при панических атаках. Но, почему-то, в памяти всплываю одни посты селебрити.

- Эй-эй, ты чего?

- Не видела микстуру? Была где-то здесь.

- Тш-тшш. Присядь.

Руки с кастрюлями опускаются к земле, худое тело горбится, как тростник под весом. Женя освобождает руки парня, кладёт его голову себе на грудь.

- Расстроился?

Опущенная голова бубнит под нос. Слова тонут во рту. С губ ссыпаются крупицы фраз.

-… думаю, я откажусь.

Его глаза закрыты. Он не увидел тени, павшей на девичье лицо. И не почувствовал, как дрогнули её ладони. Вдвоём они молчали.

Женя коснулась нежно Семёна, повернула к себе. Он раскрыл глаза, встретился с ней взглядом. Она была красива. Не так красива, как она сама представляла, но всё же.

Скользнув по серой радужке, девушка нырнула в глубину мужских глаз.

- Ты из-за работы расстроился?

- Я не…

- Отдохни. С новыми силами всё получится.

- Но я…

- Просто представь: мы на побережье. Шум волн, солёные капли на коже. Тела касаются друг друга. И лишь мы с тобой вдвоём.

Вздохи стали реже.

Женя не была лишена очарования, но всё портила нотка фальши. Что в словах, что внешне. Её стиль - нью-лук - смотрелся скорее старомодно, чем эффектно. Штрихами туши она создавала образ, вдохновлённый Одри Хепбёрн и Ланой Тёрнер, но раз за разом в репродукцию закрадывался изъян.

- Переживать нормально. Но не стоит излишне волноваться. Тревоги временны. Вот увидишь. Уже завтра будешь чувствовать себя по-другому.

Убаюкивающему голосу хотелось верить. Вот только голос не осознаёт, насколько серьёзное дело доверили Семёну. Голос хочет помочь, но даже не пытается понять тяжесть Сёминого бремени. Гарнис скован и придавлен. От этого спёрто в груди, от этого сбоит дыхание. Семён лишён выбора. Его протесты не слышат. Мольбы и крики человека, тонущего в водовороте, сносят волны.

- Всю неделю только об этом и думал. Скорей всего я… откажусь.

- Глупости. Всё у тебя получится.

Повисшая пауза бьёт по ушам. Стесняясь нагой тишины, Гарнис заполняет её шорохом движений. Трёт шею, трогает запястье. Отрывается от девушки. Уходит в другой конец кухни. Непослушные пальцы отводят рычажок смесителя. Вода стучит по нержавейке.

- Страшно.

- Всё в порядке. Все боятся.

- Нет, не все! Другим не вешают ответственность на шею! Не шлют в одиночку за границу. Всем другим не приходится отвечать за суммы с семью нулями. Жень, ты понимаешь сколько это? Целых три жизни! Вот сколько мне придётся работать в офисе, чтобы вернуть эти деньги. Понимаешь... Я этого не просил.

Девушка кивала, поглаживая парня по спине.

- Сто двадцать лет за одно мгновение. Одной маленькой оплошности хватит, чтобы всё потерять. Брошенной фразы, неверного движения, взгляда. Достаточно одного зевка. За что мне всё это?

Но в сказанном не хватает одной подробности. Подробности Семёном не озвученной и отодвинутой подальше. Чтобы сохранить пристойный вид. Маленькая грязненькая деталь. Бьющая по самолюбию и пачкающая исключительность. Один уничижительный факт: Семёну доверили роль управляющего не за его качества. Не за его знания. И даже не из-за кровных уз или симпатий. Семёну вверили огромные суммы лишь потому, что старшему Гарнису лично управлять помешали обстоятельства. Сёма – это вынужденная мера, которая не нравится никому.

- Ты сгущаешь.

- Я чувствую, как лёд уже трещит.

- Ты себя недооцениваешь.

- Разве? О, Жень, тут я не согласен. В этом весь трагизм. Как раз я прекрасно понимаю, на что способен, а на что не гожусь. Я знаю свои компетенции и слабые места. Я разбираюсь в экономике. Я, скорей всего, смогу выразить концепцию Фридмана, или по памяти процитировать Друкера. Напишу, наверно, и мультипликатор Кейнса. Но я совершенно точно не представляю, как работать с «теми» людьми.

Слив раковины урчит, засасывая взгляд на дно воронки. Телефон вибрирует в женской руке. Рука сжимает белый свет, пряча в кармашек.

- Они такие же люди...

- Ты видела их вблизи? Слышала, как они говорят? Жень, это опасные люди. Как я могу вести с ними дела, если за любую фразу они могут выставить на деньги? Я не умею базарить. Я могу лишь дискуссировать. Но все дискуссии сведутся к тому, как меня обездолить… Как работать с такими людьми? Они же до сих пор живут в 90ых.

Гарнис ходил по кухне, залитой тусклым светом. Порхал, будто мотылёк.

- На лекциях в универе нам про такое не рассказывали. Нет уж. Локальные патологии – это скорее в мед.

- Другие же с ними работают?

- Ну да. А потом один компаньон разорился и всё продал, у второго отняли бизнес, третий стал инвалидом, а четвёртый сел на десять лет. Обнадёживающие перспективы.

- Но…

- Где же таблетки? У меня голова болит.

Его шарнирная походка напоминала балансирующего эквилибриста. Длинная, как у цапли, шея усугубляла впечатление.

Наклонившись, зарылся в утвари, гремя баночками.

- Скажи, Жень? Если я всё потеряю, как потом отцу возмещу? Где я буду жить? – частота вздохов возросла.

За его спиной щелчок. Повернувшись, видит протянутые таблетки.

- Это всё от нервов.

Взгляд застыл на девушке.

Она могла возразить Сёме. Напомнить, что он не абы кто, а сын! «Отец тебя всегда простит», - хотела бы она поддержать Семёна. Вот только Женя знала старшего Гарниса. Потому предпочла дать младшему таблетки.

- Не думай о плохом. Думай о хорошем. Ты же его ни разу не подвёл. Наоборот! Вёл документы. Именно ты нашёл отцу подрядчиков. Ну и ладно, что их не выбрали. А ещё ты контролировал стройку его базы.

Эта девушка оставляла впечатление какой-то бреши. Будто модельерский фор-эскиз, набросанный гуляющей рукой. Или дизайнерский пиджак, надетый в паре с уценёнными лодочками. Попытка сделать реверанс, но с ошибкой в последнем шаге.

Блистер трещал. Белые кругляшки бессчётно сыпались на ладонь и отправлялись в горло.

- Кстати, про базу. Представь, Сём, как выполнишь работу, и закончатся проблемы. Вот сидим мы в беседке у озера. Никто нам не мешает. До города сотня километров. Телефоны оставлены дома. Только ты и я. Хочешь со мной туда?

- Да, но…

- Никаких «но». Постарайся и всё сбудется.

- Ты, правда, в меня веришь?

Женя кивнула. Она была искренна. Она действительно верила. Верила в своего парня, как и в то, что четвёртый год ходить невестой утомляет. Верила в их перспективы. Ещё верила в энергию и успех. И, раз зашла такая речь, Женя верила во многое другое. В равенство людей и в материальность мысли. В то, что животные испытывают эмоции, а кето-диеты работают. В судьбу и гороскопы. Верила звёздам с небес и с экранов. Верила в светлое будущее и всемогущество творчества. В права человека и несправедливость войн. Безоговорочно верила лейблам и ярлычкам, а ещё хмельным французским книжкам, чьи авторы любили витиевато поразмышлять о будуаре, бренности бытия и фальши мироздания. Женя верила в то, что абьюзер типично мужского пола. Как и в то, что ласковое принуждение вроде бы и не в счёт.

Вот и Семён будто бы тоже поверил в себя. Или просто сменил тему.

- Кто отписался? – спросил он.

- Одну секунду, - сказала Женя, листая на экране жёлтые заметки - Алина звонила, они придут с Денисом. Будут Андрей и Максим. А вот Лазуркины отписались, что не смогут.

- Обидно, - сказал Семён, заглядывая через Женино плечо.

Женя, не любящая, когда кто-то смотрит в её телефон, развернулась, отступив на шаг. Её глаза вновь налились бликами экрана.

- А Костя?

- Лыков молчит.

- Ставь пока прочерк.

- Сделано.

- Кстати. Как тебе она?

- Юля-то? В целом никак.

- Неужели?

- Мы с ней толком и не общались.

- Не было общих тем?

- Не в этом дело. В общем-то, она милая. Но, как бы это сказать. Какая-то она…

- Тихая?

7. Накануне

- Иди ты к чёрту!

Белый полукруг на его спине - затёртый трафарет - маячит мишенью. Костя режет улицу слева направо, справа налево. Натирает пространство. Он - мозоль её глаз.

- Послушай!

- Не ясно? Отойди.

- Сотня извинений и два пуда раскаянья! Нет мне оправдания, но сознаюсь: я не забыл!

- Да мне без разницы. Уйди.

- Это случайно получилось. Ну, солнц, не злись. Я закрутился.

- Ты крутился, а я колела на морозе.

Всё это напоминало кинодраму.

- О, боги! Правда? Дай согрею ручки. Мне, честно! Очень совестно! Чувствуешь искренность в словах?

- Явственно.

Драматизмом веяло от девушки. При виде неё возникала мысль, что она не из этих мест. И речь даже не про край. Она будто бы сошла с киноплёнки. Она - персонаж литературы в реальном мире. Яркое цветастое пятно на фоне серых брызг.

- Ну вот.

- Канев наливал?

- Погодите-ка. Он тут при чём?

- Причина и вина. Раз виноват не ты, то виновен он. Значит, это будет повторяться. Я освобожу тебя от таких причин.

А её лицо… Она не была похожа на привычных красоток, но, увидь её раз, она месяцами будет навещать в воспоминаниях.

- Абажди! Мы же взрослые люди, каждый в ответе за себя. Если есть вопросы - адресуй их мне!

Раскинув руки, преградил путь свету: тень крестом упала на дорогу. Спутница не пошла напролом, остановилась. Вскользь коснулась взглядом его лица, места, где оно должно быть. Но там тень.

- Хорошо, адресат, отвечай.

- И отвечу!

- Значит, сам решал?

- Сам!

- Сам в ответе?

- Сам!

- Выбрал попойку вместо меня тоже сам?

- Тоже сам! Э-э, погоди! То есть…

- Мерзость.

Два шага и оставила парня за спиной. Как мусорную кучу, как грязный сугроб. Перешла трамвайные пути, мимо погашенных витрин местечковых лавок, обрамлённых вязью граффити, непотребных острот, солёных номеров и обещаний работ, быстрых денег, гражданств, прочих благ земных и приземлённых.

Свет фонаря падает на тротуар, вычерчивает вмерзшие следы, рассыпанный мусор и усатого мужчину, опёршегося на колено. На газете перед ним два гаечных ключа, гранёный стакан, кипятильник, детская книга и картонка с надписью «по 50 р.». Мужчина часто протирает запотевшие очки. На его худом пальце след от кольца. Мимо шагают люди, человека с газеткой не замечая.

Юля скользнула во дворы. Костя семенил вслед, радуясь повороту. Он не любит открытых выступлений, предпочитая для интерлюдий закрытые показы.

- Виноват! Велите сечь!

- …

- Куда я дел протоколы исправительных работ? Оставались же с прошлого раза, - хлопнул по карманам, и предательски звякнула фляга.

- Ненавижу, когда так. С тобой серьёзно, а ты…

- Очарователен?

- Невыносим.

- Допустим. Это мы пропустим. Тебе не нравится - я услышал. А как надо? Ты говори, и мы сделаем по-твоему.

- То есть, тебе всё равно?

- Нет, но!

- Делай что хочешь.

Помрачнело вокруг. Микрорайон взял в массивные объятия. Дворы пусты и жизнь словно затаилась. Дети прячутся в застенках у мониторов, родители в ауте после длинных смен, а тем, кто помоложе и привык сбиваться в стайки, им здесь нечего ловить. Деревца - и те не спешат расти сквозь асфальтовую крошку.

Жизнь потеснилась и метафизика заняла её место. Что-то незримо тяготит, угнетает на клеточном уровне. Словно тоска разлита в воздухе. Над головой тысячи огней: белых, жёлтых, фиолетовых. Мерцают сами по себе, глядя бледными катарактами в тёмную муть, безразличные к тому, что под ногами.

Там, посреди двора огромное нечто, укрытое сугробом. Под толщей белого лежит что-то большое и чёрное. Мрачный кит, проглотивший тысячи кораблей. На солнце его чёрная кожа блестит гудронными переливами. Ночью кит мертвенно спит, изредка посапывая.

Обычная парковка. Но дети, пока не выросли, умеют, как волшебники, раскрасить серое и оживить мёртвое. Их воображение наделяет чёрную крышу фантастическими чертами, создавая морского великана.

Летом на поливинилхлоридном полотне россыпь рисунков мелом и признания в любви. Зимой там вырастает горка и серые снеговики. Дети играют, где придётся. В суровые игрушки и неказистые забавы. Пусть себе играют, ведь опомниться не успеют, как схлынет череда лет, дети растратят волшебство, сменяв его на синтетический суррогат, впишутся в систему и сами станут родителями, повторив цикл. Их ценности уйдут под землю.

Одни сказки кончаются, другие начинаются.

Там, под снегом и чёрной кожей, в чреве кита покоятся четыре сотни машин, спрятанных от приставов, банкиров, заёмщиков и налоговиков, идущих по дымящимся следам непогашенных обязательств. Эта та часть, которую не спешат рассказывать деткам перед сном, чтобы уберечь их от кошмаров. От нечисти подземного мира.

А сверху, где днём должно быть солнце, на деле смог. Там, в пучине дымки дворик, по его бокам тянутся узкие дорожки. Тут и там накипь брошенных машин, чей скудный вид говорит, что их хозяевам плевать на нечистую силу. Тут и там хилые лысые кусты, познавшие агонии химиотерапий, спущенных серыми небесами. Тут и там стоят по углам наполовину пустые мусорные баки. Вторые половинки носит по тротуарам ветер.

Увиденное печально, но в то же время возвышенно: есть под слоями пыли незримый ветхозаветный сюжет. В небо упираются огромные панельные палаты на тысячи человек, где каждому не то что места, а едва хватает солнца. Бетонный загон окаймляют стены. У стен крошатся углы, днём они кусают редкие лучи, рисуя на земле лохматые тени. Ночью мохнатая тень встаёт во весь огромный рост и, протяжно воя, стискивает пастью звёздное небо. Светила осыпаются и их больше не видать. Так с каждым днём становится тусклей. И будто тяжелей дышать.

Посреди этой феерии жизни, должно быть в шутку, сложена пирамида. Пирамида из накосо крашеного бруса, обтянутого мишурой. Муниципальная поделка натужно изображает ель.

Утрировано, слегка вывернуто, но кусочек сущности остаётся внутри и её не утаить.

Вероятно, из таких пейзажей вырастают снежные города. Вот только белый снег здесь безнадёжно сер.

- Хорошо. Раз так, шло оно всё к чёрту. Полыхает пусть огнём! А мы вдвоём смотаемся отсюда. За город, прочь!

- Куда?

- Да хоть к твоим.

Стрелочки дрогнули. Уголки губ поползли вверх. Но быстро опомнилась. Как ребёнок, услышавший: «У нас дома есть…».

- Не поведусь.

- Возьму верёвку и привяжусь к тебе. От обещаний никуда не денусь.

- Привязанность на четвёртом году отношений. Мило.

- Так! Осадить шуточки!

- Осаживать я умею, - скользнула за спину, ткнула ногой ему под коленки.

Он завалился на бок и под её смех бухнулся в снег.

- Ну, тише, тише. Не валяй меня.

- Нарочно под эпитет подставляешься?

- Нам же ещё к ребятам идти.

Смех срезало. Пятки тимберлендов скрипнули. Развернулась и пошла, не думая ждать.

- Нет!

- Хэй, да ладно тебе. Будет весело.

- Нет.

- Обещаю.

- Очень верю. Но не со мной.

- Нет, правда. Я буду рядом. Доверься мне.

Руки легли на миниатюрные плечи. Аккуратно развернул её. В этих чёрных, как глубинная нефть, глазах маслянисто блестели огоньки.

- Нет. Не хочу.

- Чего не хочешь?

- Ты знаешь.

- Не знаю. Расскажи?

- Кость, я сказала - нет. Не сегодня.

- Ну, перестань. Давай поднимем тебе настроение. Дай мне шанс.

- Не люблю я эти посиделки. Это твои друзья.

- У нас развод, что мы друзей делим?

- На твоём месте я бы про разводы не шутила.

- Уяснил. Но это не отменяет твоей предвзятости.

- Это не предвзятость, это факт.

- Да хорош! Чем они тебе не угодили?

- Не знаю. Ничем.

- Ну, говори уже.

- …Денис твой.

- С ним-то всё понятно. Его мы обойдём.

- Наглый и нахальный. Не переношу. Семён с Женей? Кость белая, кровь голубая, сидят, зубоскалят на наш счёт. Лазуркины? Ещё хуже! И Алина…

- Ты же знаешь, - перебил Костя, - они не такие. Тебе кажется.

- Не знаю. Мне уютней, когда ты, я и котик между нами.

- Погодите-ка, гражданочка, минуточку. А не Вы ли мне тридцать девять раз в укор высказали о том, что мы мало где бываем? А? Попались? Как это понимать? Я требую разъяснений.

Она виновато опустила голову. Глаза, как шторой, скрыли волосы. Подбородок дрогнул.

- Малышок, ты замёрз? Слушай, силком тебя не потащу. И скажу по правде: я бы прямо здесь развернулся бы и назад домой с тобой пошёл. Но. Я же пообещал.

Дрожь прекратилась. Юля одёрнула руку. В её глазах недобрый огонёк.

«Чёрт! Чёртчёртчёрт! Не то сказал! Совсем не те слова! Ну же, быстро! Соскакивай. Да говори уже!»

- Ай, ты же знаешь, куда они без меня? Я и подумал: помогу им раз, да и кончится на этом. На месяц точно. Но, эй! Тебя-то я не брошу. Тем более не отправлю одну домой по ночи. Поэтому всё будет, как ты скажешь. Любой каприз, любой расклад. Слышишь? Без всяких обсуждений. Скажи и я исполню. Хочешь, брошу всех? И пускай там мыкаются, как те котята. И пускай я выставлю себя хреновым другом. Пускай обижаются, ругают в спину и чаще дёргают потом. Плевать, мне оно не важно. Только ты важна. Тебе и решать.

Прижимает её к себе. Аккуратно, чтобы не поцарапать нежную щеку своей щетиной. Руки сплетаются. Он чувствует её холодные тонкие пальцы. Прижимает Юлины руки к себе. Синие пряди вьются у Костиного лица. Свежий воздух подхватывает пряный аромат корицы. Тонкая шея, гладкая кожа, пар из налитых губ. Её взгляд полон летучей нежности.

Костя поправляет её плетёный шарф, прикрывая обнажённую шею, чтобы та не досталась холоду.

- Или давай так. Мы пойдём. Немного посидим. Я с Дэном быстро сделаю дела, а потом, если ты захочешь, мы останемся. Если не захочешь, то я раскланяюсь на барский манер, раздам всем дежурных поклонов и мы тиканём оттуда. Только пяток блеск и снежные вихри позади. Как тебе?

Она приподняла очаровательную головку. На её лице обезоруживающая улыбка. Костя не сдержался и умилился. Рука касается её руки.

- Хорошо, - согласилась Юля, - как ты скажешь. Если нужно, я досижу до самого конца.

- Но-но! Это перебор. Такого требовать не стану. Убери жертву с алтаря, - драматическую гримасу сменила улыбка, - я хоть и подобен Аполлону, но жертв мне приносить не нужн… ай-ай, отпусти, я пошутил.

- Я тоже пошутила. Ну? Ты идёшь, мой греческий божок?

- Римский. Хочу быть римским! У них веселье и вино. Правда, и бюрократия. Но это всё равно лучше, чем греки, у которых лишь борьба, да содомия – и не отличить где заканчивается одна и начинается другая. А! Ещё ведь философия. Сложился триптих античного безумия. Или безумной античности? Неважно.

- И что же?

- Ничего, лишь милая история о том, как сумасбродка-Греция легла под румяный Рим.

Юля улыбнулась. В ней странным образом уживалась невинность с искушением. Как у пушкинских вакханок, сливающих в одно дерзость наслаждения и стыдливость милого смятения.

- Если вернёмся пораньше, я покажу тебе немножко греческих забав.

- Мы проведём ночь в бочке? Или ты прочтешь мне на ухо категории Аристотеля? Я уже заинтригован.

- Вот как? Ну, раз ты этого желаешь… Я-то хотела использовать масло и портупеи-простыни.

Он просунул под её плечо голову, подхватил девушку на руки.

- Спешим! Ждать нельзя! Прости, друг Аристотель, сегодня без тебя.

- Ох, ты чего?

- Прыгай мне на спину, я покажу тебе кентаврову прыть.

Она пошутила про зверя о двух спинах, он деланно посмеялся и они унеслись, поднимая за собой снежный рой.

8. Гостевая

- Кость, а что с ушами? – спросила девушка, удивлённая цветом.

- Жень, ну неприлично же.

- Натворил чего?

- А?

За одним окном центр города, за другим - главная магистраль. Под ногами улица имени жившей здесь семьи героев - Шамшиных. Дом-памятник героизму снесли, теперь тут огромный торговый центр, ряды точечных застроек и 25 этажей стеклобетона. С двух десятков этажей виден весь зимний город. И даже берег скованной реки. Город как на ладони. А вот самому городу не видно, что творится на двадцатых этажах. И это отдельная прелесть высотной жизни. Громкая музыка, смех, звон бокалов и пьяные разговоры остаются приватны. Разве что, слышны соседям. К слову, таким же молодым и беззаботным.

- Ладно, ладно, раз настаиваете, расскажу. История такая. Еду в автобусе с левого берега. Мост и третья пересадка. На дороге каша. Второй час тянемся по Красному. Я убитый и распадаюсь на атомы. И тут бабуль - божий одуванчик, тележечкой загремела, собралась на выход. Недолго думая, кидаю свои телесные остатки на освободившееся место. Только глаза прикрыл, слышу: кашляют. Упорно так, будто морзянку выводят. Я к шумам привыкший, не обращаю внимания. Тут мне ударяют в коленку. Открываю глаза: стоит. Нос задран, правый бок выбрит. Взглядом прожигает никчёмный мусор.

- А откуда в автобусе мусор?

«Тшш» - Сёма тянет Женю за край ткани.

- Не тяни, растянешь.

Семён говорит в сторону: «Жень, он шутит. Может, пройдём в комнату?».

Но Женя никуда не пошла, а сдвинула своего парня, продолжив слушать бытовую зарисовку.

- Я спрашиваю эту особу: «Чего Вам?». Мне сообщают: «Вообще-то, это место не для вас». Набираюсь сил и, привставая, говорю: «Немного же вам досталось от Клары Цеткин». И тут эта мило выбритая дама поворачивается и начинает через весь салон кричать бабульке: «Клара, Клара, можно Ваше место занять?».

Ребята переглянулись.

- А как ты узнал имя старушки?

«Кмх» - сдержался Костя, но как ни сжимал губы, раздался смехом. Слушатели потягивали из бокалов и пожимали плечами. Рассказчик, скрученный хохотом, не спешил объясниться.

- Жень, не обращай внимания. По нему драмкружок плачет.

- Но всё-таки, причём здесь уши?

- Уши, Евгения, притом, что за них я вытащил историю.

Женя натянула на лице мину, словно благопристойный тент, но один уголок отвязался, и улыбка съехала в лёгкое презренье. Но девушка тут же переключилась.

- О, Алиночка, какое у тебя платье! Где такую прелесть взяла?

Возникшая рядом высокая девушка с красивым лицом и едва уловимыми восточными нотками мило улыбнулась.

Пока Женя отвлеклась, Сёма отошёл в угол и затрещал вейпом. Глицериновые облака выпускал в руку с полотенцем. Урывками испарял премиальную жижку ценой в сорок средних трудовых часов. Зато теперь полотенце пахло круассанами.

- Ты, Юль, завтра не работаешь? – спросил Денис.

Покачала головой.

- Она выходная, - ответил Костя.

- Мм. У тебя какой график?

- Она два через два работает.

- Сложно, наверное, в ночную?

- Да не, она привыкла. Слушай, там ещё осталось? Плесни, будь другом.

- Кола кончилась, - сообщил Семён.

Рубашка на нём собралась комком. У Семёна в этом был талант. Без исключения все дизайнерские вещи на нём смотрелись, как массмаркет, купленный по жёлтым ценам.

- Сейчас схожу. Кому чего взять? – спросил Денис.

- Лыку хороших манер возьми.

- О, Андрюха? И ты здесь? Тебя-то кто сюда пустил?

- Не надо, Кость. Мы всегда Андрею рады.

- Какое хладнокровье! Ребят, у кого лёд закончился – передаём стаканы Жене.

- Ох и язык у тебя…

- Девчонкам, наверное, нравится.

- Дэн, бл…! – зыркнул Костя.

- Осторожней, только не на ковёр! – охнул Сёма.

- Косаткин, глянь, Макс пришёл.

- О, Максон! Сто лет в обед. Ты как?

- Тебя, Костяныч, с первого этажа слышно! Как сами?

- Вот, культурно отдыхаем. Ты чего при галстуке?

- Со встречи.

- Сверхурочно вкалываешь?

- На себя не в тягость. У меня же свой бизнес организовался. Набери мне, к слову, на неделе. Есть интересные варики, обсудим.

- Макс, ты там опять нахлобучиваешь? Костян, не ведись - без штанов останешься.

- Знакомый голос. Не наш ли это страховщик? Как неделя? Много ли выплат?

- Уел. Давай пятюню.

- Андрюх, тебе налить?

- Спасибо, у меня пуэр... Будешь?

- Псс, Дэн...

У Канева в одной руке стакан. Пальцы второй сложил в троеперстие и растирает у лица. Принюхивается. Потирает большим пальцем по ноздре.

- Алин, это ты Денису кофту подобрала? Ему так хорошо. Прям этот… вылитый Джеймс Дин.

- Ха, я то? Я не такой осёл, чтобы молодым помереть в аварии. У меня слишком много планов.

Денис поправил прядь, глянув на Юлю. Рядом прошипели.

- Пшшш, Дэн… Ты купил?

- Да.

- Перелил?

- Уже.

- Так пошли.

Звучат шаги, звучат хлопки.

- Сёмка, поди сюда. Да не дёргайся. Вот, держи.

- Ребят! Ну, правда, не ст... О! А что это? Жень, посмотри, что ребята подарили. Фляжка? Она из латуни? Вы где достали?

- Где лежала, там и взяли. А, Дэнчик? – локтем задел друга.

- Да не тыкай ты. Сём, там целая история. Касторкин меня еле вытащил. Тише, не тряси.

- Вы про что? - Женя, одной рукой обняла Сёму, пытаясь второй держать бокал.

Бокал завалился, едва не выплеснув содержимое. Сёма подхватил, звякнув по стеклу медной флягой.

Алина с Юлей обернулись на звук.

«Кхм», - Костя стрельнул взглядом. Отступил назад и скорчил гримасу. Два рубящих жеста по шее.

- Вытащил? Откуда? – удивилась Алина.

Юля вопросительно подняла глаза.

- Из… дома? Позвонил… То есть я ему позвонил и попросил… Заставил? Помочь мне. По работе? Потом мы поехали… на дачу? И… на чердаке? Ага, мы шарили на чердаке... А! Ну да. Там-то мы и нашли флягу. У нас сегодня было много дел и никаких опасных приключений, - закончил Денис.

Костя выдохнул, закончив с пантомимой.

Женя безразлично пожала плечами. Алина застыла, вперив взор в пустоту. Юля прищурила глаза, сравняв со стрелками. Не купилась.

- Девчонки, не обессудьте, мы ненадолго вас покинем.

- Вы далеко?

- Как-то в лёгких пустовато. Надо бы табаком забить.

Канев достал сигару.

- Passaremos!

*

Дверь лоджии закрылась, стеклопакет запечатал ворчание подруг. Трое друзей остались наедине. Костя закрутился, ощупывая поясницу и пространство под одеждой. Пока двое разговаривали, у Лыкова по волшебству невесть откуда появился в руках свёрток.

- Братец, держи презент.

- Ещё один? Ну, правда, не стоило.

- Да ты глянь вначале.

Пальцы зашелестели бумагой. Появился цилиндр, покрытый красивой патиной, со щелчком разделился на две части. Холодный лунный свет расплескался бликами по острому металлу.

- Баа… Ребят... Мне честно неловко спрашивать. Он же покупной?

- Дэн, ты посмотри. Только подарили, а он уже по живому режет.

- Не переживай, Сём. Не криминальный.

- Ребят, вы не подумайте. Просто если отец…

- Всё понимаем. Тебе самому как, нравится?

- Очень! И всё же, где вы его достали?

- На высоте птичьего полёта.

- В покинутых местах.

- Украли у богов, наплевав на их проклятия. Ты же не веришь в проклятия, Сём?

Семён помотал головой. Косо улыбнулся. В суеверия не может верить тот, кто окончил топовый ВУЗ, кто следит за новостями технологий, кто шарит за блокчейн. Уважаемому человеку непозволительно верить в сказки. Поэтому. Семён дождался, когда парни отвернутся, сплюнул и трижды постучал по дереву.

Наука объясняет многое. Но когда ты мал, а мир велик, когда не знаешь до конца, как всё устроено, а от тебя ничего не зависит, тогда на всякий случай, думал Сёма, лучше постучать.

- Но в честь чего?

- А нет повода?

- …ну, есть.

- Так давай же выпьем.

- Передавай по кругу.

- За покорение дальних рубежей!

- За интернационал!

- За братишек!

Гарнис смотрел на них с удивлением. Сёма не всегда понимал, где кончаются шутки и начинается искренность. В этот раз понял. Это она.

- Спасибо, ребята!

- Ты только от Женьки спрячь.

- Угу.

- Как выпивка? Попрошу заметить, креплёное вино двадцатисемилетней выдержки!

- Правда? Если честно, по вкусу не понял. Но теперь, когда ты сказал - да, чувствую.

Пролетая треть миллиона километров, лунный свет рикошетил об стеклянную преграду и осыпался блеском в каплях, пролитых у окна. Трое приятелей наполняли смехом лоджию.

От балкона лоджия отличается не только итальянским корнем. Балкон вынесен за фасад квартиры, он нависает, будто приваренный коробок - хлипкий и шаткий, открытый с трёх сторон. Лоджия же даёт кардинально отличные ощущения: в ней ты чувствуешь себя на вершине мира. Эффект достигается за счёт размещения лоджии внутри самой квартиры, что съедает площадь и завышает цену жилых квадратов. Но у живущих на двадцатых этажах ощущение цены, как и гравитации, притуплено. Организм это компенсирует, обостряя обонятельные и вкусовые рецепторы. А любое кушанье, как известно, становится слаще, если наслаждаться им под красивый вид. Именно такой и открывался с галереи, вынесенной на две стороны здания и на три стороны света. Север, запад и юг. Но даже при обзоре в 270 градусов отдельные детали ускользали.

- Сём, ты когда улетаешь?

- В марте.

- Получается, мы слегка поспешили?

- Будем считать за репетицию.

Денис сглотнул кислый портвейн, встряхнул головой.

- …Кста-ати. Сёмка. Ты же базу строишь, правильно? А люди тебе…

*

- Ерунду городишь! Не было такого! - протестовал Денис, виски с содовой выплёскивались из стакана, русые кудри подпрыгивали в ритме смеха.

- Было, было! – горланил Костя, растянувшись в кресле, - Нам не хватило, а он уже косой. Так и ушёл. Проходит полчаса, слышим за стеной: «хлабысь». Выскакиваем в коридор. Там, вышибая дверь с ноги, этот увалень пакетами звенит. Мы классом ездили, все номера сняли рядом. И вот он с криком: «Где подмога?» залетает в соседнюю комнату. Заглядываем аккуратно в дверь и наблюдаем картину: стоит, покачиваясь, наш удалой снабженец. А на него с недоумением смотрит наша классная – растерянная, как Чурикова, когда сын в шкаф копьё воткнул. Смотрит с таким, знаете, немым вопросом.

Ребята слушали историю, следя за Костиными жестами, и не перебивали.

- Мы ему: «Дэн, Дэн, мы тут! Иди сюда». А этот жук отмахивается, мол, не мешайте. До классной потихоньку стало доходить: этот гусь залётный перепутал комнаты. А до него всё не доходит. Он встаёт в упор к Ирине Андреевне, нагибается и, еле ворочая замёрзшим пьяным ртом, выдаёт: «Ешть шторпр?». Классная аж растерялась. Пока в себя пришла, он уже рукой махнул и растворился в коридоре. Ирина Андреевна выскочила за дверь - где-то в другом конце звон, лязг: бьются бутылки, девчонки визжат. И наш полоумный смеётся. Классная добежала, а там никого и нет. Только лужа вина.

- Знаешь. Может, и было.

- Признаёшь содеянное?

- Но если и было, то не так.

- В этом весь ты. Про случай с тапками тоже будешь спорить?

Денис отмахнулся.

- Какими тапками? - спросила Алина.

Тонкий ремешок спадает на её ключицы. Линии острых скул и глаз прищур. Ей бы ещё белый халат и стала вылитой Тринадцать, борющейся с очередной загадкой.

- А это, Линочка, секрет, - ответил Костя, подняв фужер.

- Это было давно и навеселе. К слову. Сём, будь другом, плесни в посуду.

- Но на ковёр-то зачем? – обиделся Семён.

- Не серчай, Сём.

- Правильно. Дались тебе эти ковры.

- Его отец из Бельгии привёз!

- Пролитый виски тоже издалека приехал – хохотал Денис.

- Из ларька?

- Ну, Андрюха! Ты браконьер комедии.

- А твоими остротами только экспертные заключения резать.

- Костян, прикинь, ему мои шутки не нравятся.

- Андрей, ты предвзят. Тебе-то просто, с твоим лицом и шутить не нужно.

- Ребят, рассадите их кто-нибудь!

- И вообще, «виски» среднего рода.

- Кто-нибудь, откройте окно.

- Пусть туда и выйдет.

- А?

- Не простынь, говорю.

- Так что же было с тапочками? – спрашивает девушка.

Светлое лицо обращено к Косте. Чёрные глаза наблюдают с интересом. В них не плещется нефть, не перетекает смоль. Они не жгут и в них не вязнешь. Но взгляд полон тепла. Как греющие объятия на холодном берегу. Этим глазам не хочется врать. Даже дурачиться пропадает всякое желание. Потому Костя невольно опускает взгляд на девичьи губы. Неловко, и он переводит взгляд на дно стакана.

- Ладно, Линочка, отвечу, так и быть.

- Не вздумай, гад!

- Ай, только не на ковёр!

- В общем. Нам по семнадцать и нас трое: я, Денис и ещё один малой. На улице лето. Мы на автобусе по полям едем к Денису на дачу. Приехали. На месте хорошо: костёр струит дымком, беседа льётся, звенит посуда и банька топится. Бассейн рядом: алюминиевый контейнер на четыре куба с изумрудной водой.

- Костян, гад, не вздумай! У меня тоже компромат есть!

- Разлили градус по стаканам, бахнули, попарились. Совершенно справедливо пришли к мысли, что нужно окунуться. Но. Под действием напитков ваш покорный слуга счёл обычное плаванье излишне банальным.

- Короче, мы выходим, а Костяна нет. Поднимаем голову - вот же он! залез на крышу бани и стоит, отсвечивает. Кричу, чтобы слез. И дальше в слоумо. Из-за солнца ничего не вижу, как вдруг тень перегораживает свет. Костя! Летит! И капитально не долетает. Вдруг! «Дададж!»

Денис взметнул руками, изображая всплеск. Семён успел побледнеть.

- Ноги мокрые и крыша скользкая, - объяснился Лыков.

- Тихо, я рассказываю. В общем, всплывает. Подтягивается на руках. Вижу, что-то там недоброе струится. Говорю: «Костяныч, а ты ногу-то покажи». Он и показал. Тут-то нам втроём вся выпивка и подступила к горлу.

- Что там?

- А там висит шмат кожи, мясо и фонтан крови.

- Божечки!

- Шрам показать?

- Да убери ты!

- Ахах, Денис тогда вмиг протрезвел.

- На даче аптечки нет. Но рядом тётка жила, в больнице лет двадцать отработала.

- Дэнчик закинул меня на плечо. Бежит и приговаривает: «Ничего, подлечим». Подбадривает подранка. На улице уже вечерело. У соседей свет горит. Забегаем, кричим: «Помогите! У нас раненый!». Там спохватились, всей семьёй на крыльцо высыпались: тётка-медик, муж её и совершеннолетняя дочка. Денис бросает меня к их ногам: «Лечите!».

- Дочка визжит, мамка убежала за чемоданчиком, а мужик – нырк в дом и обратно уже с бутылкой.

- А дальше?

- Что дальше? Обработали, наложили семь швов, перевязали. За что соседке сердечное спасибо. Даже в больницу ехать не пришлось.

- Ужас! Больно было?

- Ахах. У меня же вместо крови алкоголь по венам лился.

Ребята, цедя напитки, поглядывали то на Костю, то на Дениса.

- Погодите. Так, а тапки-то при чём?

- Наверное, так же, как в истории с ушами.

- И всё же?

- Костян, молчи!

Лыков поболтал остатки льда в стакане, закинул содержимое залпом.

- Мы были после бани. Разгорячённые. Пьяные. И одеты были. В тапки.

В неловкой тишине засмеялся один Максим.

*

Небо окрашено сепией. Город заворожен сном и мерно дышит. Центр города - это каменное сердце, его пульс отсчитывают светофоры биением жёлтого. Вдоль улиц бетонные линии конструктивизма обрываются, вздымаются ввысь к выпуклым зеркалам и снова опадают к кирпичному дореволюционному узору. Здесь, на перепутье эпох, безвременье, его наполняют голоса шумных компаний, у которых всегда пятница. Зрачки у весельчаков странной формы – они попали в вечное Цукиёми. Бродят по ночному городу и вывески заведений им освещают путь. За углами домов в тени проулков спят таксисты.

Над головой пустое небо. Лишь гипнотизируют красным мерцающие маячки высоток, и вторит им летящий самолёт. Чуть дальше широкая автострада делит город на районы, по ней несутся редкие ездоки, разрезая нетронутый белый налёт. Когда-то на месте автострады была река, теперь она скована асфальтом. Другая река, побольше, лежит ниже, связанная льдом. Через неё переброшены мосты на другой берег. За рекой совсем мало высоток, но дюжина труб. У их подножия спят люди с выключенным светом. И хоть их там - две трети города, но они лежат в темноте и не живут ярко. Потому и центром их не принято считать.

Но это там, а тут - пышная высь сыплет белые хлопья на улицы провинциального мегаполиса. Желтящий свет ламп заливает мёдом. Площадь, подёрнутая снегом, будто бы посыпанный пудрой пирог. Вдалеке хруст корочки: то шагает одинокий прохожий. Дымка одинокого салюта витает в морозном воздухе. Колкая свежесть на губах. Летучий флёр праздника с запахом советского шампанского хмельно кружит по городу.

Город погряз в праздничной мечтательности. Будто старается забыться. Словно бы тостами старается заглушить мысли. Отринуть воспоминания былого. Ведь об упущенных возможностях неприятно вспоминать. Городу с остатками роста и рудиментами потенциала. Обломку от самого себя. Мировой феномен – «Сибирское Чикаго» - превращённый в типичный Энск. Провинциальный город, заливающий улицы праздностью да вспышками салюта.

Ребята, собравшиеся у Гарниса, не любили одиночество, оттого коротали вечер в кругу тех, кого считали за друзей. Говорили громко, спорили и поздравляли. Расспрашивали и поднимали тосты. Все они думали, что соберутся ещё не раз, что в следующем году вновь будет марафон фильмов, будут игры, разговоры с огоньком и много смеха. Ребята считали, что каждого ждёт яркая жизнь, расписанная узором. У каждого своя дорожка из кирпича, ведущая к успеху. Они надеялись, что дружба будет крепнуть, а жизнь - налаживаться. Ждали свершений и предстоящих открытий. Искренне думали, что двадцать лет – это полдень жизни и настоящее веселье только впереди. Загадывали, как будут мериться регалиями. Шутили, кто кем станет. В общем, о многом думали ребята. Посылали во Вселенную свои позитивные мысли и ждали ответа от звёзд. И улетали чаянья в пустой холодный космос.

*

Веселие резко оборвалось в половине второго ночи. В коридоре возник бесцветный человек. Сёмин отец. Будто его тень, за ним материализовался человек в чёрном – химера Алекса Коваса и Тома Хэгена. Ребята хотели поздороваться с отцом своего друга, но испугались одного лишь вида. Умолкли. Старший Гарнис недобро обвёл пёструю компанию. Взгляд остановился на девушке с синими волосами. Пристально смотрел в Юлины глаза.

Человек в чёрном указал компании: «На выход».

*

Уже в коридоре, где восемь пар обуви, куртки, зеркала прихожей, ребята снова оживают. Звучат сдавливаемые смешки и перешёптывания. Наступают друг другу на пятки, заваливаются, хватаясь за руки ближнего.

Дверь нараспашку, топот ног ручьём льётся вниз по лестнице. Парни, вспомнив детство, обгоняют и перепрыгивают, хохоча. Девушки продолжают ждать лифта.

Дверь подъезда пищит, выпускает гроздь весёлых лиц. Двор наполняется шумом и смехом. Чиркают кремни. За хохотом следует дым.

Лифт открывает створки, цокот девичьих каблуков в парадном, вновь пищит дверь. Сквозь шум доносится лишь окончание Костиной фразы.

- … уезжаю я, ребят.

9. Нокаут

- Погоди, Юль, куда ты?

- Отстань!

- Ну, ты чего? Да постой ты!

- Отстань, сказала.

- Да что такое? Нормально ж посидели? Стой!

- Руки убери!

- Ладно, ладно. Просто объясни, что не так-то?

- Сам не понимаешь?

- Спрашивал бы, если понимал?

- Для тебя в порядке вещей?

- Да хорош ребусами сыпать! За что кошмаришь? Объясни!

- Ты езжай, подумай. До Москвы доедешь, может и дойдёт.

- Так ты из-за этого? Я же так, для виду сказал. Сам ещё ничего не решил. Сюрприз хотел сделать.

- Мне не нужны ни твои сюрпризы, ни ты сам.

- Рубишь сгоряча?

- Я не рублю, я, наоборот, даю. Вот, например, идею: бери Линочку и катись с ней ко всем чертям столичным.

- Что?

- Ты слышал.

- А это ты ваще откуда взяла? Из-за того, что ей внимание уделил? Ой, ты балда, ой, дурёха! Ладно-ладно, извини. Действительно грубо с моей стороны любезничать с друзьями. Но, кстати. Тебя малость не смущает то, что она с Денисом? Не ломает твоих логичных построений?

- Значит, единственное препятствие – Денис?

- Да как ты это вывела… Ты не так поняла!

- Не хочу ничего понимать.

- Юль! Юля-я, ну не порти ты праздник.

- Как скажешь, Кость. Я прекращу портить. Сейчас придём, ты соберёшь вещи и уедешь. Куда и с кем хочешь. И больше я тебе ничего не испорчу.

- Да что с тобой такое?

- Руки убери!

- Да подожди ты!

- Отпусти меня.

- Пока ты не успокоишься...

- Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

Женский крик обрывает разговор. Обрывается разговор посреди ночной улицы. Пустая дорога, парковки, закрытые магазины, подходы к панельным домам. Разговор прерывается для того, что бы начать партию с новыми голосами в ударном темпе.

- Эй!

- Чё такое, эй?

И это не эдлиб.

- Тебе говорят, эй.

- Стой, стой, парни. Она шутит.

- Ты кто такой?

- Откуда ты такой, а?

- Я парень её.

- Он с тобой?

- Да, она со мной.

- Я её спросил.

- А я ответил.

Она кивнула.

- Бабу свою научи себя вести.

- Слышь, ты где тут бабу увидел? За языком сле…

Тень скользнула. Глухой щелчок. Посыпались искры. Всё стало в расфокусе. Поплыли силуэты, вскружили вереницей, смазавшись в ночи. Быстро потемнело. Только Юлин голос. Звучал где-то во тьме.

10. В багряном закате. Угли и тени

Чужая шершавая рука срывает убор, натягивая спутанные пряди. Пальцы касаются лица, оставляют грязный след. Девичьи губы запечатаны, взгляд безучастен. Вокруг снуёт рой лычек и лиц.

Лучи рефлектора и отблески фар половинят мир, целое распадается на красную и синюю доли. Двумя цветами окрашен лёд, ямки следов, силуэты, остатки стен. То, что впереди, то, что позади.

На горизонте бывшая точка обрела очертания, окуклилась, заблестела хромовым узором.

Треск за спиной.

Падает, поднимает сноп искр. Немые огоньки кружат на морозе под монотонный хруст снега. Под ногами, будто бледные черви, длинными полосами сплетаются шланги в клубок.

Рука в краге впивается в тлеющий пепел и снег. Достаёт горсть золы. Ветер подхватывает гарь и уносит лишнее, оставляя в ладони лишь гильзу.

Сигаретный пепел не успевает коснуться земли, его подхватывают вихри. Позади перекрикивается группа голосов. Спорят, копошатся. Поддевают край балки. Завал щерится, они рвут краги об острую пасть.

Толку то. Там угли одни. Там, где звучали голоса. Где должна быть и она. Где остались только тени.

11. Дичь битая

- Сёма звонил.

- Чё он?

- Спросил, написал ли я заявление.

- Тепличный кабачок.

Канев был не из скальдов, но любил кеннинги. И не отказывал себе в удовольствии меж делом прикрепить колкую метафорку да не сильно лестное сравнение. Часто к Семёну. Часто за глаза. И «кабачок» - ещё вполне безобидный перифраз. Обычно звучали: «папкин сына», «голубая кровь», «наследное дитё», «одной ногою аспирант», «лучший из нас», «вечный студент». И, конечно же, любимое лаконичное: «барчук».

Костя хотел прищурить опухший глаз да зашипел от боли.

- Ты, Касторкин, чё ответил? - спросил Денис.

- Сказал, сперва проконсультируюсь у юриста.

- А на самом деле?

- «Телесные средней тяжести, нанесённые группой лиц». До пяти лет. Не перебор?

- Ц, какое сострадание. Как вы, гуманисты, живы-то ещё? Но, вижу, естественный отбор потихоньку подбирается.

Костя пожал плечами.

- Ты скажи, а они на твоём месте были бы такими же сознательными?

- А если бы я оказался на их месте?

- Пхах. Маловероятно.

- Всякое бывает.

Денисовы кеннинги и снисходительные нотки не зиждились на неприязни к высоким кастам. Просто. Дениса раздражало то, что одним людям приходилось стартовать с пустыря, а другим с самого начала доставались условия, связи и фамильные суммы. Раздражало, что люди мерили итоговый результат без оценки стартовых позиций и учёта пройденного пути. Бесило, когда дельные парни оставались в тени, а пустоголовые мажорики получали лавры. Это неравенство Денис считал лицемерным, ущербным и несправедливым.

- Тебя только это остановило?

- Ну…

- Что?

- Ещё там Юля кричала всякое…

- А-а. Гуманист-то на поверку оказался прагматиком. Молодец!

- Ой, иди ты.

- Не-не. Ты всё правильно сделал. Передачки я б тебе носить не стал.

Но одинаково сильно Денис не любил и равенство. С какой это стати он должен считать всех за равных себе? Вот он: движняковый, с живым умом, со схемами на три шага вперёд. И какой-нибудь полусонный студент, вчерашний ПТУшник или чувак после 15-ти суток. Они все должны быть равны? Да это же плевок в лицо! Обесценивание Денисовых заслуг и его самого в придачу! Шла бы такая уравниловка куда подальше! Такого равенства Денис не принимал и, уж тем более, не любил.

- Не удивлён.

- Хотя солидолу может быть и занёс.

- Я уже говорил, как ценю нашу дружбу?

Одинаковая нелюбовь к равенству и неравенству ставила Дениса в своеобразное положение. С единственно возможным выводом. Денису приходилось любить только самого себя.

- Без понятия. Половину твоих слов я пропускаю мимо ушей.

- А я пропускаю в челюсть.

- Кто такие-то были?

- Я не успел взять у них визитку.

- Так обрисуй.

- Трое. С сумками. Спортивные. Хорошо бьют. Может ММАшники.

- Ага. Если добавить, что областные чемпионы, то даже необидно, что побили.

- Сестра! В приёмной посторонний, уведите его, пожалуйста.

- Ладно, Кастет, вот держи. Чтоб не скучал.

Три самолётные стекляшки барби-сайза озорно звякнули.

- Подкуп? В карман положи и застегни. Видишь, что с рукой.

- Надолго гипс?

- Восемь недель.

Денис присвистнул: «Беда».

- Что уж.

- Обидно, что правая.

- Думаешь левую не обидно было бы?

- Давай проверим?

- Давай не сегодня.

- По итогу, что с Москвой?

- Тяжко с ней. Осталась только левая рука - недокомплект.

Жёсткие пальцы Дениса пробарабанили по железному стулу.

- Не видал я перелетных птиц с подбитым крылом.

- Человек не птица. Оттого, что у него есть выбор. Не сможет лёгким пером проложить дорогу, так останутся ещё железные пути.

- Значит, не отступишь?

- Один знакомый мне сказал, что бежать в испуге - ровно, что не жить.

- Слышу слова умного человека.

- Может понтореза?

- Встреча с асфальтом, так погляжу, ума тебе не добавила.

- Так не с асфальтом же, а со снежком.

- Понял. Раз настаиваешь, в следующем сезоне на гравийке повторим.

- Всё, я зову охрану.

Замолчали. В тускло-жёлтом больничном коридоре пусто, разве что вдалеке шоркает приставным на костылях пациент с загипсованной ногой. Смесь лекарственных запахов в воздухе щиплет нос. Бугристые стены осыпаются хлопьями от неосторожных прикосновений. С оконных щелей тянет холодом. Зимнее солнце силится согреть лучами сквозь стекольный бутерброд.

Ряд белых дверей, некоторые приотворены. Откуда-то шелестит радио. Поскрипывает деревянный стул под немолодой санитаркой, отсыпающейся с ночи. Спокойно и тихо.

- Э, ой бой!

- Денис, иди к чёрту.

Двери хлопнули. Стул скрипнул громче, санитарка подскочила на автомате. В дверях появился совсем молодой врач годов двадцати трёх со снимком в руке. Свободной ладонью сделал жест, и санитарка послушно села. Следом за врачом пытались угнаться двое маргинального вида. Один забавно подгибал руку, второй поддерживал его за плечо. Не разобрать чего упрашивали, но, судя по плавной моторике, ничего хорошего.

- Юлька цела?

Лыков искренне считал, что друзья - это люди, связанные одним жизненным путём и общими целями. Целей Канева он не знал, но, не колеблясь, держал его за друга. А врать другу - это что врать самому себе. Поэтому ничего важного утаивать от Дениса не хотелось. Не хотелось, но почему-то утаилось.

- Не знаю. Не видел. Мне всё равно.

Костя не сказал Денису и то, что получил от Юли СМС: «я в порядке». Не сказал и того, что сообщению обрадовался.

- Таинственней и таинственней. Мужика избили, а она носу не кажет. И ты сам будто не при делах. Странно это.

- Что Вы имеете в виду, товарищ следователь?

- Ты мне всё рассказал?

- А, точно, совсем забыл. Вот, смотри.

Костя полез в карман. Вытащил средний палец.

- Какой-то неизвестный мне язык жестов. Ты с борцухами на нём общался?

- …Знаешь, а я ведь на них даже зла не держу.

- Мм. И как сейчас в Швеции? Стокгольм прекрасен зимой?

- Ты сам рассуди. Они откликнулись, хотели помочь.

- Двоечку они отработать хотели. И забрать девчонку трофеем.

- Тебе откуда знать?

- Напомнить, кем я работаю? В людях и мотивах я немного разбираюсь.

- Ладно. Но что важней - мотив или результат?

- Вот результат, - Денис постучал по гипсу.

Кто-то невидимый покрутил ручку резистора, делая радио громче. Коридорные голоса гуляли эхом.

В кабинете приоткрылась дверь. Раскланиваясь, вышли двое маргинальных, довольно улыбаясь. Вышел и молодой врач, указал на далёкую дверь. Двое поковыляли, скрывшись за дверью. Радио смокло.

Врач глянул на Лыкова, сделал приглашающий жест.

Денис остался один. Осмотрелся, изучая помещения старого здания. Но быстро потерял интерес и заскучал. Увы, стены немы и не способны рассказать тысячи историй, здесь произошедших.

Открылась далёкая дверь. Вышел первый маргинал, за ним второй, со свеженьким гипсом. Радио вновь ожило. Диктор равнодушно зачитывал: «…в отношении главы фонда ведётся следствие…».

Вышел и Костя. Пятясь, кивал врачу, оставшемуся в кабинете. В здоровой руке появились направление и карточка. Костя перехватил бумажки пальцами загипсованной руки, а здоровую поднял и приветственно сжал в кулаке.

- Сколько дал?

- Прикинь. Ничего не взял, всё так расписал.

- Молодой.

- Идейный.

Денис придержал дверь. Они вышли на улицу.

- Костян, тебе самому-то денег надо?

- Забей.

- Куда ты со своей культёй?

- Вытяну.

- Точно?

- Геодезическую рейку и левой нормально держать.

- Если что, имей ввиду.

Денис вставил Косте в зубы сигарету, прикурил.

- Благодарю.

- Линка за тебя волновалась.

Костя лишь выдохнул клуб дыма: «Эх».

- А Юля?

- Действительно. А что Юля…

Костя устало опёрся лбом о холодное стекло, где красным трафаретом выведено «Круглосуточно». Он пытался вспомнить, когда именно его хрустальные замки превратились в стекловату.

12. Sou ka?

Осколки стекла хрустят под ногами. Привычно темно. Пустой плафон. Подъезд и длинный коридор. Слева ряд дверей. Справа вереница окон с видом на белый пустырь и серые многоэтажки.

Чёрный маркер на синей подъездной краске. Сколы кафеля. Загнутые щитки. Шуршание за дверьми, далёкий кашель.

Лыков собирается с духом, сжимая ключи.

Решительность достигает предела. Костя делает шаг и… чувствует неладное. Ключ совершает три оборота, но дверь остаётся закрытой.

Звонит… Ещё звонит. Пробует замок снова. Наконец понимает, что заперто на оба замка. А второго ключа у Кости нет. Никогда и не было. И она это знает.

Слева в щели листок. Разворачивает, читает.

«Уехала к родителям».

- Сууу…

Кабина лифта открывается. Соседская овчарка бежит, громко лая.

13. В багряном закате. Лес

Юркает тень.

Кроны мелькают штрихкодом. Сквозь их тесный ряд бежит, задыхаясь, светлая фигура. Девичья фигура. На голом теле узор из красных полос.

Острые обломки веток вонзаются в мягкие пятки. Ноги вязнут в обжигающем снегу. Кровь стынет, и тело не слушается. Движения мажутся, становятся плавными, будто в воде. Будто во сне. Девушка оборачивается. И её лихорадит. В её глазах пляшет ужас.

Позади от тени дерева отщепился мрачный силуэт.

Преследователь. Он гонится за жертвой. Неотвратимо приближаясь.

За спиной, совсем рядом, хрустнули ветки.

По венам побежал адреналин. Женский стан мечется, суматошно меняя направления. Бьётся о древа, царапая тело.

Сколько она так уже бежит? Как долго длится погоня? Она не помнила. Кажется, целую вечность. Наверное, столько длится этот кошмар, в котором лес обернулся чистилищем.

Мир кругом пляшет, мешая думать. Собственные вздохи заполнили всё сознание.

Кажется, она помнила огонь. Искры и обжигающее пламя. И точно помнила ужас при виде этих налитых кровью глаз.

Тут нога провалилась в снег. Там оказалось что-то твёрдое. Девушка запнулась и упала.

Внутри неё всё оборвалось.

«Всё, пропала!»

Оглянулась.

Никого.

А перед ней следы. Её следы.

«Проклятье!»

Девушка бегала кругами.

Поднялась и отпрыгнула в сторону, спрятавшись за кроной. Ладонью прикрыла губы, давя суматошные вдохи.

Где зверь? Куда он пропал?

Глаза ощупывали пространство меж деревьев, искали чёрный силуэт.

И тут раздался рык. Сзади. Горячее дыхание обожгло плечо.

Девушка обернулась и увидела перед собой мрачный силуэт.

14. Набухшие узлы

Один итальянец сказал: «Человек, который не видится со своей семьёй, никогда не станет настоящим мужчиной».

Костя не был итальянцем. И ему было плевать на ярлыки. Но тем не менее…

- Ты меня убиваешь, - прозвучал женский голос.

- Ой, да ладно тебе. К чему такие громкие слова в твои-то молодые годы? – ответил Костя.

Отец Кости говорил иначе. «Никому никогда не говори свои настоящие мысли. Особенно семье».

- Совсем меня не жалеешь, - укорила Костю его мать.

- Просто поскользнулся. Случались драмы и покрупней.

Необычно много света лилось с окна. Костя не сразу понял в чём дело, но тут до него дошло: за окном пусто. Лишь бледное небо. Там, где были заросли.

- Что с лицом?

Зелень ветвей укрывала двор, пряча улицу от глаз. Пышный сад шептал, убаюкивал шелестом. Ныне сад смолк.

Вместо зарослей за окном теперь шлагбаум, парковка, выгнутая ограда, куча мусора и девятиметровые пеньки.

- Ты заметила? Попробовал новый скраб. Крутой эффект, а? – улыбнулся Костя опухшим лицом.

Его хохот споткнулся и обернулся кашлем.

- Не смешно.

- Извините, пожалуйста.

Выяснилось, что все пятьдесят деревьев заражены. Так заключил эксперт. Самого эксперта никто не видел, как и заключения. Об этом сообщил председатель, заодно постановив оздоровить деревья. Оздоровить спилом.

Одна шумная неделя, полдесятка сломанных лавочек, два разорённых сада и полсотни крон. За каждый ствол по 48 тысяч - такова цена. Цена за тридцатиметрового великана, посаженного молодыми руками прабабушек, который вырос вместе с городом и целый век очищал городской воздух от газов и пыли.

И вот тополиную песнь прервал рёв бензопил.

Гармония и благоденствие воцарились во дворе. Дзен звенящей пустоты.

- Будь серьёзней.

- Человек потрёпан. У человека кончились силы. Так разрешите ему хоть без серьёзности обойтись?

- У вас с Юлей всё нормально?

Мать, не слушая, срезает фразы, будто ветки дерева.

- Призамечательно. Каждый день мы с ней узнаём друг друга с новой стороны.

Судя по не разобранным сумкам, мать недавно с работы. Соседняя комната завалена документами – работа преследует и дома.

Там же, в соседней комнате, Костя заметил сапожки и новый пиджак. И это не все обновки. Свежая стрижка. Крохотные следы от косметических уколов. Маникюр. Яркий чехол на смартфоне.

Обновки отвлекают от трещин на стенах, пыли, покосившихся шкафов и потёков на провисшем потолке. И ладно - в гости же никто не ходит.

- Эта Юля тебе не подходит.

Полосонула монотонно и холодно. Костя поджал губы.

«Курьер» - любимый фильм матери. Мать, как и ее сверстницы, как и Катя из фильма, мечтала ехать в кабриолете с собачкой и чтобы мужчины смотрели вслед. Тридцать лет спустя молодость ушла, а мечта осталась. Но что осталось кроме неё? Что было, кроме погони за красивой жизнью? Если мать на секунду остановится и оглянется, что она увидит?

Она ныряет обратно в телефон. Чат одноклассников. Там интересней.

Проходит минута, и мать будто забывает, что рядом с ней сидит сын.

Костя когда-то удивлялся этому сопряжению крайностей: безразличию и стремлению навязать. Но удивление улетучилось по мере осознания того, что крайности – это две стороны одного целого.

Женские пальцы касались экрана, сын с печалью наблюдал.

Болезненно то, что мать по натуре своей была доброй. Она всем сердцем верила светлым идеалам, которые в неё вкладывали в детстве. Она не любила врать. Всегда бежала первой на выручку. Не жалела ради других сил. И любила делиться: однажды во времена дефицита вынесла из дома драгоценные апельсины и раздарила их уличным ребятам, за что вечером получила от родителя жёсткую взбучку. Но мать не жалела. Плакала, но знала, что делиться правильно. Искренне хотела помогать людям. И для этого решила стать врачом.

Но жизнь сложилась иначе.

Пока мать росла, менялось и общество. Врачом стать не удалось. Тропинка жизни вывела к торговому прилавку. Потом были домохозяйство, попытка учредить кредитный союз, а после - бухгалтерский стол.

Светлые идеалы остались где-то позади, покрытые слоями обид, бытовых нужд, зависти и тоски. А вместо апельсин - документы и сапожки.

«Цок-цок-цок» - стучит маникюр по экрану.

На кухне льётся приглушённый янтарный свет, его крупицы расплёскиваются в стороны, блестя на стенках склянок. Тут и там масла и баночки. Блистеры и коробочки. Тарелочка под чайные пакетики и пыльное радио. На подоконнике стопка листов - там чёрным отпечатаны номера писем и счетов. За окном меж стёкол начатая бутыль вина. Под столом ещё одна, пустая.

Напротив окна выход в коридор. Один из дверных косяков усеян чёрточками с выцветшими цифрами цвета фуксии: «К 124», «Д 147».

Вдоль коридора две комнаты: материнская и вторая - закрытая. Отец даже не вышел… и чёрт с ним.

- Как у тебя, мам, дела? Что на работе?

- Отдел сокращают.

- Тебя не коснётся?

- Из пятерых двое уйдут. Работу разделят на всех. Я и говорю: неизвестно, кому будет хуже - уволенным или оставшимся.

- За переработки компенсировать не должны?

Мать не ответила, но посмотрела так, будто сын произнёс неуместную иронию.

- Пётр Николаевич тоже уходить собрался. Непонятно кого поставят главой отдела.

- А ты?

- Предложили, но я отказалась.

- Почему?

Она не отвечает. Прикрывает губы чашей, топя в ней ответ.

Косте неудобно держать кружку левой. Можно было бы оставить посуду в покое, но чай удивительно вкусный. Неуловимая нотка домашнего уюта, по которому Костя, оказывается, скучал.

Но он поднимает глаза к матери. Её лицо вновь окаймлено белым диодным светом. Веет прохладой. Тёплый и холодный фронт смешиваются, и в спину дует ветер.

Выпивая залпом остаток чая, Костя, гонимый бореем, собирается уйти, приподнимается из-за стола. Материнский телефон гаснет, она вперяет в сына взгляд.

- Ты редко заходишь.

Сын снова садится за стол.

- Знаешь же жизнь молодую. Бегут дни, шелестя календарём. Казалось, недавно был в гостях, а уже два месяца прошло.

- К тебе, кстати, приходили люди.

«Отлично»

- Спросили, где ты живёшь. Я сказала, что не знаю.

Кто это был? Зелёные, чёрные, фисташковые? Все вдруг разом решили, что Костя им должен.

- Спасибо.

На краю стола листок. Таблица, расчерченная в два столбца - над каждым по заглавной букве. Под «К» пять зачеркнутых палочек и три нетронутых. Под «Л» все зачёркнуты. Раньше мать ни разу не могла выиграть у отца. Но теперь ведёт с отрывом. Дело не в том, что она стала лучше играть. Это отец сдаёт позиции.

- Останешься?

- Рад бы, да не хочу докучать.

- Куда ты с такой рукой?

- Домой. По пути, может, к Диме заскочу.

Мать промолчала.

Борей подул сильней.

Костя не смотрел «Курьера», он рос на американских фильмах. Те учили, что самое ценное у человека – это семья. Сотни историй со счастливым концом.

Джим Керри ради семьи решает больше не врать, Том Хэнкс начинает ценить родителей и детство, Джон Риттер принимает и любит приёмного сына, Николас Кейдж осознает, что семья важней карьеры, а Маколей Калкин искренне желает возвращения родных.

В голливудских фильмах в конце всегда до всех доходит истинная ценность уз. После следует симфония, улыбающиеся лица и, конечно, катарсис. За окном падает снег, звучит финальная шутка, опускаются титры.

Но в жизни с неба не опускаются буквы. Не случается и катарсиса.

Никто не говорит: «Мы должны держаться друг за друга», «Ребята, мы вместе и это главное».

Вместо этого звучат: «когда ты напьёшься, гад?», «будь ты проклят», «не трогай моё!», «может ты заткнёшься?», «кто платить будет?», «как я тебя ненавижу!»

Вместо ухода в закат, уходят в себя. И члены семьи сидят по комнатам.

- Возвращайся к нам, - вдруг говорит мать. - Нечего тебе с ней делать.

- Поразительная забота. Совсем не давит.

Костя улыбается, глаза слипаются в лисий прищур.

В коридоре звенят дверные стёкла. Тень отца скользит по коридору, захватив в прихожей пачку, идёт в подъезд. Дверь хлопает. Комната пуста. Костя пользуется моментом, проникает в свою бывшую обитель.

Душно и затхло. Сутками не угасающий телевизор пышет жаром. С экрана сочится красный и белый свет - низкорослый человек в костюме Сунь Ятсена заряжает людей, как некогда Чумак.

Протёртый диван и затёртый пульт. Когда нет работы, старший Лыков запирается в комнате. Сутками смотрит одни и те же новости. Или сериалы, чьи названия не помнит на следующий день. Низкосортная опера ему заменяет жизнь. Когда Костя съехал, отец за дверью узнал об этом только на четвёртый день.

В углу комнаты стол. Второй ящик сверху. Шелестят снимки бывших друзей и подруг, медицинская карта, страховой полис, какие-то документы. Просовывает руку дальше. Там спрятан конверт. В нём стопка бирюзовых бумажек. Тысячи часов труда овеществлённые в бумаге. Эту пачку Костя скапливал три года. В ней его надежды на будущее. Но надежд приходится слегка поубавить.

Одна рука отсчитывает купюры. Стопка тает, карман пухнет. Конверт убран, ящик скользит обратно.

Над столом - афиши минувших событий, стёршихся из памяти мест. Кнопкой проколоты беззаботные деньки, сохранённые в цветастых флаерах. Надо бы всё это снять. Но сейчас не успеет. Отец быстро курит.

Скрипнул замок входной двери.

Костя зашоркал по линолеуму на кухню, поцеловал мать в щеку, разминувшись с тенью, ушёл за курткой.

- Ладно ма, закройся.

- Ты уже пошёл? – спрашивает мать, отрываясь от экрана.

15. Гладки намётки

Засмотревшись в телефон, чуть не падает в яму.

- Думаю, бассейн будет здесь, - говорит Семён, балансируя на краю.

Денис озирается.

Голый остов зияет дырами. Материалы, разбросанные по стройплощадке, покрыты льдом. Дверь пустого вагончика стучит на ветру.

Семён прыгает взглядом со схемы в сугроб. Очертания слабо сходятся. Денис понимающе кивает.

- Промёрзло. Гидромолот нужен, - заключает Денис.

Семён соглашается. Строительная комиссия в составе дух человек - финансиста и страховщика, принимает решения.

- Дашь проект? Покажу знакомому прорабу.

Семён кивает.

- По срокам как?

- Спешки нет, но…

«Ты мне не бумажки неси, ты результат дай!» - говорил Семёну отец.

Вероятно, поэтому два нерадивых строителя здесь. Пытаются разговорами приблизить результат. Хотя, возможно, приятелям просто захотелось мотнуть на сто восемнадцать километров от города, пробиться через восемнадцать километров перемётов, что б в пустую растратить бензин и поморозить конечности. Продуктивность та же.

- Я скоро уеду. Не хотелось бы всё на тебя бросать …

- Думаешь, не вытяну? - рассмеялся Канев.

- Я верю. Просто сложно одному за всем уследить. Вот грунт, например, куда везти?

- Семёныч, да не забивай ты голову. Думай о глобальном, об Италии. Мелочёвку мне оставь.

- Извини, что занудствую. Просто. Это же база отца.

- Всё будет нормально.

- И официально?

- Если нужно в белую, будет в белую.

- Безнал, договор подряда, ООО, НДС?

- Разумеется! - Заверяет Денис, перебирая в памяти обнальщиков, - Знаешь, я тебе даже бонус от себя накину, - добавляет страховщик.

Идут, шагами деля территорию на отрезки.

- Если не секрет, что по бюджету? – спросил Денис.

- Почти сто.

Денис присвистнул.

На белом полотне спираль пунктирных сдвоенных следов. Последние лучи бегут параллельно земле, рисуя длинные тени. Солнце уходит за горизонт. Как и чувствительность конечностей.

Человек, который подряжается курировать стройку, должен обладать не только образованием и умениями, но также должен иметь стойкость. Куратор обязан преодолевать обстоятельства, в том числе погодные. Поэтому Канев нащупывает в кармане кнопку и топит её. Достаёт погасший телефон, показывая Гарнису.

- Сёмыч, у тебя в машине есть зарядка? Нужно звонок сделать.

Сёма отвечает не сразу.

У хозяина стройки воли должно быть даже больше, чем у куратора.

- Да, сейчас, - говорит Семён, отворачиваясь от партнера.

Он целый час ждал подобных слов. И не хотел выдавать своей радости.

Двери хлопнули, осыпался снег.

16. Снова старый

Пылинки витают в воздухе. На письменном столе предмет.

Маленькая латунная трубка, обжатая сверху. Стреляная гильза. В последний раз Костя видел её много лет назад.

«Она была у него?»

Старший брат очистил гильзу, вернул светло-жёлтый блеск и положил на стол, как что-то значимое. Рядом с ней жёлтый листок с оборванными краями. Снимок. На нём в серой дымке лучи света падают на конвейерную ленту и оболочки снарядов. За лентой стоит молодая девушка в робе. Волосы собраны платком. Красивое лицо. И ясные глаза. В них нет тревоги, только сосредоточенность.

- Странные у тебя вкусы, - говорит Костя.

Старший брат опустил подшитую папку, посмотрел на протянутый фотокадр.

- Вкусы ни при чём. Это память.

- Хм.

Гильза незаметно упала в карман.

- Как у родителей дела?

- Всё так же.

- Приветы шлют?

- Сходи да сам узнай.

Дима замолчал. Сам же затронул его больную тему. Не любил он упоминать отца. А причина столь же поэтична, как и прозаична: самый близкий и ранит сильнее всех.

Отец для Димы был великим человеком. Старший сын во всём равнялся на отца. Тот был образцом для подражания и оберегом от всех на свете бед. Сыновья знали наверняка, что папка всегда защитит и выручит. Потому что их папка самый сильный. К тому же самый умный – для него не существует нерешаемых задач, он щёлкает на раз такие загадки, которые и академикам не по зубам. А ещё их папка весёлый, его все любят, он душа компаний и умеет расположить к себе и заставит смеяться любого. И он храбрый - он не раз был бит, но чаще бил сам, хоть и не начинал первым.

Маленький Димка смотрел снизу вверх на отца мечтательными глазами. Но и с долей сожаления. Дима был честен с собой и понимал, что таким, как отец, он, увы, не станет.

Годы прошли, и Дима подрос. С высоты прожитых лет открылись новые детали. Идеальный образ отца дополнился штрихами, став объёмным. Сын узнал, как отец доставал деньги. И сын увидел, что с характером весельчака сотворил достаток. Как стёрлись смелость и доброта.

Окончательно Диму с отцом растащила в стороны общая работа. Тогда Дима окончательно осознал, но уже по-новому, что таким, как отец, он никогда не станет.

- Ты сегодня выходной? – Дима отложил бумаги.

- В курсе же, что любопытство вредит здоровью?

- Слыхал. Чего не слыхал, так про твои дела.

Костя пожал плечами.

- Как сам? С подругой как?

- Вас всех переклинило что ли?

Дима пожал плечами.

- Понял, отстал.

- Понятливый… - пробурчал Костя.

- Рука не болит?

Костя всматривался в лицо брата, ища оттенки сарказма. Не обнаружив таковых, ответил всё же раздражённо.

- Нормально.

- Ты не стой, присаживайся. Погоди только, уберу.

Узкий диван завален номерными папками, перевязанными марлевыми бантами. На полу тут и там коробки. Напротив дивана у стены массивный чёрный прямоугольник – пианино. Крышка и клавиши скрыты слоями белых бумаг. Комната превращена в архив.

Слева меж диваном и столом поблёскивала лакированная стенка. На нижней полке пластинки и проигрыватель. Пахло книгами и чем-то травяным: душицей ли, зверобоем.

- Чай будешь?

Младший брат кивнул.

Свет пробивался в комнатушку сквозь толстые шторы, вычерчивая стул и стол. Дубовая столешница, перетянутая кожей, письменный прибор из карболита, лампа с зелёным плафоном. Сторонний зритель назвал бы вещи винтажными. Дима называл иначе.

Старые вещи - крепкие и надёжные. Примитивные формы, настоящие материалы. Вещи, созданные, чтобы служить человеку, а не обогащать продавца. Старая вещь - как добрый товарищ – хорошо знакома и не подведёт. Натуральные артефакты в сегодняшнем одноразовом мире.

- Как скажешь, старый.

Младший Лыков зашёлся кашлем.

Что будет с томиком Горького, если на пару лет его оставить в сыром подвале? Он станет похож на Диму. Разбухший и потрёпанный, со следами непростой судьбы. Но при этом с остатками крепкого сложения и достоинства. Его причёска вызвала бы оторопь у любого стилиста. Как и подбор одежды, которую разделяли не тренды, а эпохи. Щетина на Димином лице выдавала в нём трудолюбивого мужичка, умеющего разобрать амбар до гвоздя и собрать обратно... Но щетина бесстыже врала, ведь руки этого мужичка не привыкли держать ничего тяжелее книжек. И это его старший брат.

Старший брат, называющий Костю старым. Какая-то галимая издёвка.

- Прекращай.

На деревянном столе инородный пластик монитора. Провода падают вниз к системнику. Чёрные гири в углу. Круглый ковёр на дощатом полу. Сверху трёхрожковая люстра. За стеклом на полках ряды синих корешков.

Костин прищурился на правый глаз. Дима потирал подбородок кулаком.

- Старый – это тот, с кем ты давно и многое прошёл.

Пароль на компьютере брата: GCC3315

- Старый тут только твой лексикон.

Разговор братьев клеился редко. Виновата ли разница в возрасте? Нескладные темпераменты ли? Хорошая память ли? Большой выбор причин. Но результат один. Мост не перебросить - не хватает устоев. Их вымыли старые обиды.

Роятся воспоминания.

Косте тогда было лет десять, брату на восемь больше. У брата было два дружка. Они втроём часто таскали откуда-то вещи. Иногда машины. Будто бы с Владика. Или с регионов. Откуда знать правду? Костя был мал, а брата подолгу не бывало дома. Дима не любил рассказывать про свои дела. И как-то Костя застал брата и друзей с бледными лицами, в нервных позах. Видел, как троица в спешке отгоняет машину. Много ли понимания в десятилетней голове? Тем не менее, его хватило, чтобы смекнуть - поездки старшего брата пролегают мимо правового поля.

- Слушай. Ты давно на водохранилище ездил? Может, мать возьмём и махнём на берег вместе по весне?

Телефон брата зажужжал.

- Запомни мысль, - сказал старший брат, кладя палец поперёк губ, - Алло. Да, сейчас.

Накидывает мятую куртку. Удар щеколды. Утихающие шлепки тапок по бетону.

Обои пожелтели. На столе, на подоконнике, под завалами бумаг выглядывают потёртые корешки. Костя отложил чай. Скрипнули половицы.

У комнаты нет входной двери. Та, снятая с петель, лежала боком в коридоре. Это результат сложения настойчивости и упорства: «клиент» настойчиво хотел обездолить родственника, а Дима упорно не желал иметь с махинатором дел.

Костя потянул за переплёт, открыл папку, вторую, третью. В воздухе закружила пыль. Под папками учебник: «Теория государства и права», Строгович, юриздат, 1940г. Ставя ногу меж коробок, наступил на что-то хрустящее. Нагнулся, обнаружил пустые банки энергетиков.

В этой потёртой папке дело бывших компаньонов. Женщина наняла мужчину в фирму по установке окон. По бумагам он генеральный директор, а по факту - обычный стекольщик.

Схема простая. Она искала клиентов и оплачивала расходы, он стеклил балконы и ставил окна. Арифметика ещё проще: За балкон платили 80 тысяч, из них 45 тысяч шли на материалы, 8 тысяч на логистику, 2 тысячи в оплату «генеральному», а остаток – 25 тысяч доставался женщине.

На второй месяц сотрудничества накопленный опыт стал давить мужчине на голову, из-за чего у него вылезла идея об излишности в этой схеме управляющей тёти.

Первое время мужчина боролся с обсессией посредством прикладывания к карману денежного излишка, добываемого в сговоре с клиентом за спиной дамы.

Но недуг прогрессировал. И через полгода мужчина уже на стадии замера балконов перехватывал заказы, а в свободное время сам искал себе генеральных директоров. В довесок он, не ставя в известность, позаимствовал у женщины базу контактов и схемы рекламы.

Мораль истории: два встречных заявления, три судебных заседания. И никакой результирующей части.

Платежных документов среди материалов дела нет. Жаль, Костя глянул бы на братскую таксу.

Если честно, то старший брат похож на этого генерального стекольщика. Дима тоже самоучка и вылез на своей инициативе. Из юридического образования у брата только два десятка прочитанных старых учебников да пара дипломов об окончании вечерних курсов. На этой базе Дима вёл практику и учил людей вставать в правильные позы под изгибы закона.

Костя продолжил изучать коробки. Вторую, третью. В четвёртой нашёл нужные документы. Полистал. Договора с клиентами. Название фирм, имена директоров, предпринимателей. Жирным шрифтом выделены стоимости услуг. Хм, не плохо.

А вот пятая коробка оказалась странной. В каждой из просмотренных папок будто бы допущена одна и та же ошибка: там, где цена, прописана сумма в один рубль. Костя достал другую папку. То же самое. Одна и та же сумма. Коробка рублёвых дел. Костя листал документы с именами физических лиц, ничего не понимая.

В коридоре хлопнула дверь. Раздались шаги.

Костя кинул документы в коробку, схватил с подоконника серую книгу, раскрыл наугад и встал к окну. Вошёл Дима, одной рукой скинул куртку, другой - новую папку на диван.

- И как, интересно? - спросил младшего.

Костя повернул книгу. На обложке скачущая тройка, фамилия Афанасьев на корешке. Цокнул языком, отложив книгу.

- Так и о чём мы?

- О берегах.

- И что думаешь?

- Думаю, чушь это всё.

Сказал Лыков Лыкову. Сказал в знакомое лицо малознакомого человека. Самого близкого, но предельно далёкого.

- Категорично.

- Дим, сколько раз ты эту шарманку про «все вместе» заводил?

- В этот раз…

- И в этот раз будет как всегда. Когда ты нужен, тебя нет.

- Не ершись, старый.

Костя закатил глаза. Снимая зубами стружку.

Старший брат замолчал – на его лице засела умиротворённая улыбка. Костя подул на дымящийся сбор из трав. Представил лицо брата, если бы плеснул в него.

В памяти возник другой фрагмент: мать плачет, её всю трясёт. Отец продаёт старенькую короллу. Следователь захлопывает барсетку и дело.

Старший брат весь в работе, у него встречи и кипят дела. Но даже так он сложил одно с другим и сделал выводы на счёт визита младшего брата, который до этого целый год не заходил в гости.

- Если буду нужен или могу чем-то помочь – просто скажи.

Чего старший брат не учёл, так того, что скиталец, ввиду травмированной конечности, карьерной шаткости и перипетий в отношениях, был немного на нервах.

- Да иди ты в ж*пу! Сидит тут такой в рубашечке, гад доброжелательный. Про приветики спрашивает. Харя ты бесстыжая. Смотри-кась, плечики подставляет, ручки протягивает. Доброхот чёртов. Будто бы не помнит, почему я по хатам шкерюсь. Будто бы не знает, почему я на вечных подработках. Помощник хренов! Дима, ты меня не беси!

- Если полегчает, не сдерживайся. Отпусти зло.

- Легче мне было бы, если бы ты, как тварь не поступал.

Дима громко вздохнул.

- Крыть нечем. Был не прав. Но сейчас хочу помочь.

- Как благородно, слушай. А всего, что до этого, как будто не было, да? Как вы с отцом нас кинули? Как мать болела, а ты куражился с дружками в Питере? Как накосорезил, а разгребала за тебя вся семья? Как спрятался потом в четырёх стенах, когда был нужен? Этого всего не было? Так, померещилось?

- Извини, старый.

- Хватит!

- Понял.

Повисла давящая тишина.

.

.

.

.

.

- Как тебе чай?

- Х**вый.

- И всё равно я рад, что мы выпили его вместе.

- Не уссысь.

Что тут скажешь? С родными всегда так. Отношения напоминают слоёный пирог. Шесть слоёв обид и три прослойки сгущённой радости.

Если кратко, то конфликт между братьями идёт от отца. Но по порядку.

Старшего, долгожданного сына, сильно любили. Старшему угождали. Дарили, что он хотел. Старшему потворствовали, старшего вытаскивали из передряг. И поэтому, насмотревшись на злоключения старшего, младшего стали остерегать. Младшему запрещали и ограничивали. Его не баловали. Ему недодавали.

И бог с ним. Типичные особенности двух детей в семье. Стоит ли из-за этого огорчаться?

Самое обидное то, что старший, которому дали больше всего, и кто по положению и возрасту должен был стать опорой, этот старший, когда понадобилось, руку помощи не протянул семье. А вот тот, кого обделяли, тот, кто был ещё сопляком, тот принял удар на себя. И расхлёбывает последствия до сих пор.

И не важно, что старший брат тогда физически не мог. Не важно, что Димы не было в городе. Ну и что. Плевать. Почему Костя должен за всех отдуваться? Почему отец и мать сидят дома в комфорте, а старший брат, обложившись книгами, поучает других жизни. И только Костя, судьбою битый, вечно гонимый ветрами, носится, не находя себе места. Почему так?

- Хоть ты и накричал, но всё же хорошо, что у меня есть младший брат, - спокойно сказал Дима, - Правда, я не сразу это понял. Надо было с детства искать общий язык.

Каждая черта на лице старшего брата знакома и родна. Кажется, эти черты были всегда, и их не могло не быть. Но не покидает мысль: «А если бы его не было?». Не было бы и лишений. Нервов. Костя не столкнулся бы с гиперопекой и тотальным надзором. Не вписался бы в отцовские темы. Не испортил бы себе жизнь. Но. У Кости не было бы старшего брата...

Сослагательные мысли, условные допущения. Сожалений нет. Только комочки обид.

- О чём мог говорить восемнадцатилетний лоб с десятилеткой?

- Ты был умной десятилеткой.

- И на том спасибо. Могу? – спросил Костя, достав сигаретную пачку.

Старший подал пустую банку.

- Сам мать давно видел?

Дима и мать. Гремучее сочетание. Он знает о её мещанстве, но любит как человека. Она не принимает его образа жизни и воззрений, но принимает, как сына.

- В прошлом году.

«Интересно, а как он ей деньги засылает, если из дома не выходит?»

- Созваниваетесь?

- Списываемся. Она картинки шлёт. С ангелами.

Мысли об обидах и образы болот вновь возникли в голове.

- Может быть и прав Денис.

Дима не успел спросить: «При чём тут Канев?», как телефон опять зажужжал.

Снова потянулся за курткой, убежал.

Костя закинул ноги на стол. Струйки дыма пронзили пространство, стянув комнату серым швом. Костя ещё раз осмотрелся, пробежав взором по скромным просторам.

«Ещё одному человеку тут расположиться негде».

Хорошо, что не стал напрашиваться. И хорошо, что не завёл разговор на тему… Лыков постучал костяшками по гипсу.

Дима, ввиду своей биографии, умел видеть в преступнике сумму обстоятельств и причин. Он сочувствовал всякому мальчишке, чьё детство прошло в бараке с алкашами, как сочувствовал и беспризорникам. Жалел тех, кому досталась тяжёлая участь, и кому окружение оставило мало выбора. Но при этом. Стоило несчастному мальцу сделать роковой поступок и перешагнуть черту - пролить чужую кровь - как тут же всякое сострадание смывало красным.

Дима сочувствовал несчастным, но не тем, кто несчастья множит.

И даже так. Диме всё равно было жалко, как пострадавшего, так и мальца, сгубившего не только жертву, но и самого себя.

«Люди ни плохие, ни хорошие. Они обычные. Люди, как вода, чисты по сути. Мутными их делает среда» - говорил Дима.

Легко рассуждать об абстрактном. Но сказал бы Дима так же, стоя в комнате возле дивана и этих раскиданных папок? В них дела и имена, фактура поступков и действий. Снимок с 19 ножевыми. Освидетельствование следов изнасилования. Описание разбойного нападения на старика.

Неслабо воду замутило.

Там же, на диване, средь дел выделяется серый лист газеты. Под загнутым краем - обрывок заголовка: «...Чёрный внедорожник скрылся с места происшествия. Мать с ребёнком остались на дроге…».

Вновь шаги. Даже топот.

Вошёл брат и за ним ещё один человек с румяным лицом.

- Драсьте.

Костя кивнул, скидывая ноги, и резко накренился, уронив на стол бычок. Попытался левой рукой подхватить уголёк. Зелёное сукно вспучилось. Чёрный овал пополз по дереву. Дима передал румяному бумаги из стопочки и голой ладонью раздавил розовый уголь. Слабый подзатыльник младшему и облачко из пепла. Старший брат растёр сажу по ладони.

Румяный отказался от душистого чая и исчез в коридоре.

Вновь братья остались вдвоём.

«Бегунок. Понятно, как засылает»

Старший брат зарылся в крохотной съёмной комнатушке в делах всяких бедолаг. Ироничная участь для бывшего отморозка. Но, наблюдая кармическую порку, Костя не испытывал удовлетворения. И даже злорадства. Может тогда жалость? Нет, другое чувство возникало при взгляде на старшего брата, ставшего обломком.

- Так зачем заходил? – спросил Дима.

Тяжело было держать на себе его взгляд. Костя отвёл глаза, перескочив на чашки, серую газету, портреты, зелёное сукно, чёрное пятно, бумаги, синие корешки.

«Хм»

- Ключи от гаража у тебя?

17. Гараж

Спонтанные решения редко бывают удачными, часто они кончаются провалом. А ещё чаще они бывают тупыми.

Костя начал догадываться какого рода его решение, кутаясь в пыльное тряпьё на заднем сидении жигулей в заиндевевшем гараже на краю города. В кромешной тьме.

Где-то рядом выли звери.

«Стоят того принципы?»

Идейные люди похожи на чугун: твёрдые, грубоватые, несгибаемые. Всё на них держится. Но глубоко внутри у них спрятана крупица фатальной хрупкости. Дед по Костиной матери был точно таким.

Со смесью гордости и стыда мать рассказывала, как в молодости дед утопил портфель и рабочий фотоаппарат, вытаскивая из реки женщину с ребёнком; мать описывала начищенные значки на пиджаке у деда; рассказывала, как тот взял на себя чужой проступок, подставился и потерял хорошую должность.

«Взрослый, а как ребёнок» - заключала мать, говоря о человеке, до которого так нравственно и не доросла. Жаль, но Костя знал его только по рассказам. Разминулись дед с внуком.

Костя скинул тряпку, вылез из машины. Достал пачку, чиркнул кремнем.

Мать говорила, что после беловежской пущи дед изменился. Узнав про записку Друниной, много курил. Может, решался? Но не решился. Наверное, семью пожалел. А спустя два года всё разрешилось само. Измученное сердце остановилось.

Минула четверть века. На стекло истории сел налёт, мешавший Косте чётко разглядеть события и поступки. Но, что видно ясно, так этот ВАЗ-2106, стоящий на консервации в гараже с тех самых пор.

Четверть века, и от человека с его принципами остались только синие корешки, пожелтевший фотоальбом, жигуль, да горсть воспоминаний.

Пляшущий огонёк достал из темноты нечёткие контуры. Костя смерил взглядом продукт автопрома.

«Брат помешал продать?»

Провёл рукой по пыльному кузову.

«Пройдет время, и личное авто станет дикостью, наподобие собственного уличного фонаря» - смеялся дед.

Лыков докурил. Провернул ключи в замке зажигания. Раздались щелчки, стартер молчал.

Брат не задал лишних вопросов и сразу отдал ключи.

- Хоть помнишь, где гараж? - только спросил Дима.

Брат тут часто бывал. Приходил сюда со своими дружками, из-за которых впоследствии и заперся от мира.

Не то что бы мусолить воспоминания было интересно, или сильно полезно, но эта ментальная жвачка позволяла отвлечься и перенестись подальше из промёрзшей жести гаража. Это - медитативное отстранение. Когнитивное бегство. Bodilyejection.

Ветер выл, металл гудел.

Дима говорил, что в историческом масштабе тысяча лет - это всего сорок колен. Сорок мужчин, вставших в линию один за другим. Каждый нес своё бремя, делал всё от него зависящее, чтобы не подвести предшественников, и чтобы оставить перед собой того, кто продолжит путь. Сорок поколений. И вот на конце цепочки Костя. Всего одно чахлое, одно эгоистичное поколение, и род оборвётся. Тысячелетний труд рассыплется и окажется напрасным, обратившись в пепел. Или покрывшись льдом.

«Интересно, что сейчас другие делают?»

Сёма в тепле, пьёт настойки, смотрит с Женей запись спектакля Королевского театра. Пара в унисон силится увидеть за абстракцией английский замок, за пигментом актёрскую игру и сюжет за эпатажем.

Денис, должно быть, повёл Алину в околоресторан. Линка с блеском в глазах рассказывает о прочитанной книге. Денис жуёт дымящийся стейк, участливо кивая, а сам в голове раскидывает страховые схемы.

А Юля… даже не позвонила. Оставила его одного. Бросила…

К этому они шли три года? Такое логическое завершение их отношений?

И что тогда делать? Куда идти? Где ночевать? А с работой что? Куда ему ехать? И зачем? Кому он нужен? Впереди будет только хуже?

«Как я устал…»

Не хотелось двигаться. Костя оставил попытки согреться. С безразличием впустил холод. Лежал и смотрел, как этот мир отклеивается, будто старые обои.

Рисовал воображением картинки будущих дней.

В Европе Гарнис построит бизнес-центр, станет важным. С Женей переедут заграницу, возвращаться будут раз в пару лет, начнут говорить с заметным акцентом.

Брат. Он узнает первым. И расскажет матери. По телефону. Та вначале не поверит, а потом будет страдать. Наверно недолго. Год-другой и смирится. Уйдёт в забытье, как умеет. А сам брат глубже замуруется в квартире и зарастёт мхом.

Денис расстроится. Не с кем будет шутить. В компании станет скучно. Хотя, может и не расстроится.

Лина? Вот она точно заметит. Костя на это надеялся. Неприятно это говорить, но Костя хотел, что бы она по нему плакала. Хотел, что бы его уход оставил на её сердце глубокий след.

И он жалел. Что не поговорил. Жалел, что так много упустил.

Металл вытягивал тепло. Грусть тянула слёзы. Согревала лишь мечта о встрече.

Прогремел удар о железную стену.

Костя подскочил, с маху шарахнувшись носом о невидимое нечто. Что-то треснуло – возможно, Костины принципы.

«Хватит»

Довольно. Жест зафиксирован. Роли трагиков оставим актёрам театров. Стоицизм хорош до определённой меры, и двусторонняя пневмония явно сверх неё.

Лыков вылез из машины. Хотел подсветить телефоном, но тот отказался работать на морозе. Пришлось слепо нащупывать выход в металлическом коробе. Потянулся за зажигалкой.

Звякнуло.

«Дай-ка, проверю… Ну, точно. Они».

Где-то в темноте на полу лежали ключи. Меж досок? Под машиной?

Без света, запертый в леднике, голой ладонью шарил по жгущему полу.

Спустя двадцать мучительных минут замок провернулся, дверь распахнулась.

Тьму сменила темень (а что вы хотели? - второй час ночи).

Измученное существо побрело к дороге.

Голосовать на отшибе в два ночи, размахивая покалеченной культёй и давя гримасы боли – что могло пойти не так?

Четверо водил пронеслись мимо, не сбавляя хода. Пятый или зазевался, или хотел подвезти на капоте. Пришлось отпрыгивать в сторону, где, к счастью, оказался сугроб. Костя ничего не сломал, но набрал в летние кроссовки по два кубометра снега, что, наверное, не очень-то приятно, но, к его удаче, ног он уже не чувствовал.

«Дзынь-данц-дзынь-данц»

Вдали стучала инструментальная пара лома и молота. Косте не хотелось застать людей за работой. Потому что мало честных дел происходит под покровом ночи. Лыков заковылял быстрей.

«Шух-шух-шух»

Голубь сорвался с провода, взмахнув крылом и взвихрив снег. Попадали белые комочки под ноги. Костя поднял голову и замер.

На укрытой сумраком стене виднелась огромная картина из бесчисленных цветных кусочков. Средь лучей и россыпи огней полные мужества колоссы удерживали звезду, покоряя бурную энергию. Местами зияли клоки пустоты, в других местах лежали слои пыли. Но даже в этих осколках хранилось величие. Будто бы полотно мозаики из павшей Византии.

Костя посопел носом и пошёл дальше.

Это место когда-то выглядело иначе. Тут была аллея, тут горели фонари. Каждое утро десятки тысяч людей шли к проходным, встречая зарю нового дня. Ходил транспорт, за окном которого проносились огни монументальных зданий. Тут был парк и жилые дома. Ниже больница, ясли, училище и две библиотеки. Шесть километров заводов, производственных комплексов.

Сейчас здесь пустырь, клочок леса да обшарпанные дома с выбитыми стёклами. Дорога на восемь полос и гаражи.

«Да и похрен. Кому нужна рухлядь?» - говорили о заводе молодые парни, жившие неподалёку.

Когда был завод, тогда были и конструкторские бюро, санатории, стадионы, клубы, кружки. В КБ требовались новые специалисты, санаториям - врачи, стадионам - тренеры и спортсмены, клубам были нужны художники и музыканты, кружкам - педагоги, обновляемой инфраструктуре требовались архитекторы и инженеры. Академия наук пополнялась кадрами, бюро разрабатывало технологии, под которые строились уже новые объекты, куда вновь нужны были спецы. Новые задачи нуждались в новых людях.

Специалисты. Были. Нужны. Но вдруг перестали.

Страну перестроили, страну разделили. Заводы закрыли, станки разобрали.

Когда был завод, мужчина работал оператором станка с ЧПУ. Исправно работал, давая тысячу изделий за хороший оклад, и даже задумывался о новом разряде. Его ум не занимали мысли о нужде и долгах, он вместо этого думал о сыне. Кем же он станет? Наверное, его сын мог бы вырасти, кем захочет - инженером, музыкантом, пожарным, геологом.

Но теперь этого уже не узнаем.

После перестройки завода не стало. Оператору ЧПУ стало негде работать. Он перебивался, подрабатывая водителем и охранником. Стал думать не о разряде, а о полулитровых ёмкостях. Его сын не попал ни в кружок, ни в секцию и летом не ездил в лагерь: не жёг костры, не ходил в походы. Сын не научился ремеслу и не решил, кем хочет стать.

Вместо этого сын прыгал по гаражам и бегал по руинам брошенных строек и разорённых корпусов. Он научился зажимать сигарету веточкой. Из гидравлики освоил только водник. Сын не знал, как работать с людьми, но поимённо знал всех в пивнушке. Изобретательность прикладывал лишь к тому, как бы унести то, что плохо лежит.

Сын бывшего оператора не стал технологом, не стал конструктором или физиком, не переехал в другой город. Сын не состоялся. Он не встал в очередь на получение квартиры, зато встал в очередь на рассмотрение дела.

А потом угрюмый сын в квартирной тесноте повздорил с пьяницей-отцом. Безработный никому не нужный ПТУшник и разорённый рабочий. Бытовой скандал из-за не поделенных комнат. Удар тупым предметом. Больница, черепно-мозговая, уголовное дело, инвалидность.

«Реально, кому нужна эта рухлядь?»

Вопрос уже не про завод, а про поломанные судьбы. И судеб этих не счесть.

Людей, могущих стать народной гордостью, кинули в невыносимые условия, в которых те очерствели. Люди, способные принести пользу, были выброшены.

«Кому нужна рухлядь?»

Молодые парни, спрашивавшие это, тут больше не живут. Обстоятельства вынудили их переехать. Парни кичились, что им не нужна работа, но именную робу им всё же пришлось надеть.

*

Алыкул не носил робу, ограничиваясь фартуком. Клетку он видел разве что на границе. Но на работе насмотрелся разного. Материала набралось бы на много странных рассказов. Алыкул видел всякое… но кухонным ножом отмахивался от злого духа, проклиная на родном наречии, он впервые.

Спустя одно недоразумение и не свершившееся увечье, Костя доедал бесплатную шаверму с истекающим сроком, а зав.ларька смеялся, меж делом уточняя: «Не надо жаловаться, да».

Лыков, пользуясь добродушием нового друга, вызвал с его телефона такси. Уходя, пообещал, что не забудет интернациональных уз, но и никому не расскажет о том, как те возникли. Алыкул добродушно улыбнулся и хотел что-то ответить, но раскашлялся. Костя попросил приятеля себя беречь. После чего направился к общежитиям тех.университета, с твёрдым намереньем выбить себе одно койко-место на два дня за пол косарика.

Ночной город пуст, но расстояние было приличное.

Резина успокаивающе шелестела. Машину подбрасывало на кочках, водитель сопел в такт. В салоне на меховой накидке было тепло. Приглушённое радио убаюкивало. Костя, откинувшись, скользил по горкам видений. Все злоключения остались позади. Томительное чувство накатило лавиной. Тёплый поток подхватил и унёс. Ушедший день растворился, став миражом. Последнее, что запомнил перед сном - это чей-то светлый образ.

18. Предрассветные тени. Русла

- Но Кость!

- Деньги будут завтра.

- Ты и вчера так говорил.

- На этот раз точно.

- Кость. Это не я, а хозяйка требует. Сегодня три раза звонила.

- Понимаю, Юль. Но надо потерпеть один день.

*

- Что там, Кость?

- Эх. Не получилось.

- …

- Я попробую перехватить в другом месте. Завтра.

- Сегодня что мне хозяйке сказать?

- Придумай что-нибудь.

- … Я устала врать.

*

- Она приедет вечером.

- Я почти нашёл.

- Если к приезду не будет денег - нас выселят.

- Понимаю. Я найду.

*

- Вот, Юль, держи.

- Здесь вся сумма?

- Да. Но…

- Что?

- Через неделю деньги нужно вернуть. Они заёмные.

- …

- Не переживай. Я раскидаюсь. Где-нибудь перезайму.

- …

- Что-нибудь придумаю.

- … С меня хватит.

*

- Подойди, Кость. Мне нужно кое-что сказать.

- Что такое, солнц?

- С понедельника я выхожу на работу.

- В смысле? Куда?

- В «чашку» на левом.

- Зачем?

- Так надо.

- Погоди, но как? Ты хорошо подумала?

- Я уже всё решила.

- И даже не посоветовалась…

- Это что-то изменило бы?

- Ладно. Я любое твоё решение поддержу, но… а как с учёбой?

- Восстановлюсь.

- И потеряешь место на бюджете.

- Что-нибудь придумаю. Мой черёд.

- А театр? Твоя труппа? Ты ведь хотела…

- Кость. Я много чего хотела. Но как мне думать про завтра, если вышвырнуть из квартиры меня могут уже сегодня?

- Но… это же временно?

- Теперь так.

19. Дымный вечер

- Переправа. Нескончаемый ток мутных вод. Одинокая машина и люди, держащие ладони козырьком. Мы ждём баржу.

На том берегу виден ельник. Я смотрю на него так долго, что он отпечатывается на сетчатке. Ходит единственная баржа. Насквозь рыжая, уставленная бочками, вся в дырках - через них видно, как плещется зелень. Баржа коптит, надрывается, но больше четырёх рейсов за день не делает. Нет никакого расписания, и каждый сам по себе. Наудачу приедешь и ждёшь час, а то и три. Со скуки время теряет чёткость и набирает вес.

Мне шесть, а брату четырнадцать. Нам нечего делать и тоска дерёт.

Пасмурно. Мы шатаемся по берегу. Под ногами уныло хрустит галька.

Недалеко залёг могильник судов. Я не понимал, откуда столько мёртвых кораблей. Думал, давно случился бой, вот и лежат с войны. Кладбище левиафанов. Мы выбрали корабль. Полезли. Всё скрипит, летят бурые хлопья. Руку царапает что-то шершавое, но я спокоен, потому что ещё не знаю что такое «столбняк». Чернота на корме и клочки света в щелях искорёженных бортов. Ребёнка не пугает настоящее, он боится воображаемого. Боится того, что за углом, а не того, что под ногами. За переборкой никого не оказалось, а вот под ботиночками хрустело и впивалось в подошвы всякое. Игольчатое и острое. Казалось, судно - потерпевший крушение исполин. Случилось неведомое и непоправимое. Но что? Ответ скрыт где-то во тьме. Нужно узнать тайну, сообщить в центр и спасти от гибели другие корабли… Казалось мне. Но шестилетка не догадывался, что никакого центра нет… А о чем догадывался брат, я не знаю. Не понимаю, зачем он водился со мной. Скучно было? Или искал нычки на корабле? Да и мне было всё равно. Ведь мне нужно было разгадать загадку.

Я иду глубже. И вот передо мной проём. Страшно, но я лезу. И тут... Застревает нога. «Вот и всё».

Я навсегда останусь здесь. И умру. Я начинаю реветь. Судороги давят грудь. Брат прибегает на плач. Берёт меня за ногу, поднимает и тянет. Раздаётся треск. И… Нога свободна! Только дырка на штанине. Не поблагодарив, я убегаю.

Хорошо же брату влетело за меня. Он молча снёс трёпку. И меня не выдал. Как улеглось, подозвал, держа что-то за спиной.

Подхожу с опаской. Готовлюсь, думаю – ударит. Но ошибаюсь. Брат протягивает руку. На ладони стреляная гильза. Я глазам не верю. Смотрю на брата, тот подносит палец к губам: «Тшш, тайна».

Он сказал, что гильза капитанская… Я жутко гордился. Братом. Собой. Оказанным доверием.

А потом был шум дизеля баржи, голоса родителей, закат... Только представь. Мы провели детство на обломках, но были по-настоящему счастливы.

Наверно, поэтому нас не пугает постапокалипсис. А от вида заброшек приятно тянет внутри. Мы росли на руинах. В текстурах старых фоллаутов нам чудятся родные места.

Полторашка колы, на треть ставшая ромом, перекатывалась в руках Дениса, шипя пузырьками.

- История, конечно, трогательная, но многовато мы налили рома. Мне аж память отшибло. Вообще не помню, чтобы просил тебя мемуары читать.

Центральный универсам, вдоль пятиметровых окон протянута металлическая жёрдочка с сидящими на ней фигурами в цветных куртках. Кто-то из них приехал на метро, у кого-то полуметром ниже, под жердью, припарковано немецкое авто.

- Насчёт памяти ты прав. Тоже не помню, чтоб просил тебя говнить.

- Имеем, что имеем.

- Чок! - передал пластиковую тару.

- Знаешь, о чём подумал?

- Боже упаси.

- В ушедших и забытых образах, сквозь дымку снов, я до сих пор пытаюсь разглядеть, что же там было. В той тьме.

- Нет там ничего, - отрезал Канев, отнимая пойло.

Денис хотел пойти в центральный бар. Костя тоже хотел, но там работал Юлин бывший. Потому была предложена альтернатива – ирландский паб. Денис согласился, что в пабе душевно, но заметил, что там мало прелестных мадам - тем не нравится, когда выбор ограничивается одним лишь пивом. Если нет выбора, то и мадамы в дефиците. Да и пиво там, к слову, дорогое.

Тогда Костя напомнил Денису, что у него есть Алина.

Денис ответствовал, что, во-первых, Алина не узнает, во-вторых, если узнает, то у Кости сломается нос.

Канев угрожал с серьёзным видом, но Лыков не вёлся. Костя знал, что его в меру сентиментальный компаньон под бравадой прятал дружескую поддержку. Поэтому Лыков, посмеявшись, сообщил, что готов рискнуть лицом, но выгораживать Дениса не станет.

Тут уже Канев напомнил, что, между прочим, ради друга-бедокура выслал свою девушку к подруге. Чем обеспечил свободный кров и вечер. И заключил: «Куда ты денешься?».

*

Пересечение Советской и Ленина.

Длинная арка. В неё протискивается мерседес на административных номерах. Во дворе малый пятачок усыпан нарядными людьми.

Стекло ползёт вниз. Из кожаного нутра автомобиля выглядывает голова на толстой, как у быка, шее. Звучит с присвистом.

- Э-э, щщщью, х*ли там встали?

- Имеем право.

- Какое у тебя право, животное?

- Но это не Ваша собственность.

- Слышь, ты, перхоть? П-шол отсюда!

Одна недовольная группка отходит от мерседеса, другая группка выходит из дверей здания и тоже недовольны. Сегодня строгий фейсконтроль.

За дверьми стоят трое в чёрных водолазках: двое крепких и один худой, указывающий людям куда идти - наверх или домой.

Мелькают ступени, под ногами шуршит конфетти. У лестничных пролётов на каждом этаже извиваются карнавальные девчонки в цветных колготах и париках. Это «фрики». Но не идейные, а на окладе.

Сверху стилизованный гардероб и касса, где вместе с бумажным браслетом дают полосатую фишку. Выше другие в чёрном проверяют браслеты. Если всё в порядке, двери открываются, и предстаёт… Клубный бар? Барный клуб? У весёлой химеры нет точного названия, да это и не важно.

Звук окатывает волной, цветные лучи мечутся и бьют в лицо. Басит музыка, с углов несётся гомон голосов – так, что не разобрать и слова. Вспышки света, фигуры и танцы сливаются в одно пульсирующее нечто: начинает казаться, будто движется сам клуб.

Просторный зал поделён надвое. Слева «тихий» бар. Дощатый пол, деревянные столы из кабельных катушек, кресла в стиле гуги и барокко. На стенах поверх сколов штукатурки и торчащей дранки висят постеры «Вкус Франции». Зал обрамляет завеса бахромы, за ней - сотня танцующих людей. Под пристукивающими каблуками чёрно-белая плитка. На стенах африканские узоры. Из диджейской лучится свет, и сотни диодов складываются в символы, ослепляя вспышками.

Сбоку от диджейской расположен второй бар. С другого бока - трибуна. Высокое окно в потолок заколочено, его не видно из-за трибунных ступеней, на которых танцуют люди с коктейлями в руках. Всё льётся вниз, вместе с трубочками, жвачками, бычками. Пол противно липнет. Гоу-гоу босыми пяточками выплясывают в рваных чулках на стойке бара, заставленной виски с колой, икрой и водкой. С потолка сыплется окрошка блёсток. На танцполе вскидывают руки.

Над головой кружат десятки дискоболов, брызжа каплями света. Сетка зелёного лазера, жёлто-сине-красные огни. Сбитые стены, торчащие кирпичи. На потолке остатки лепнины, купол, голые балки. Модерн и лофт, гранж и псевдоклассицизм, цирк и карнавал. Границы размыты сотней шотов. Жанры, эпохи, губы и тела смешались в пьяной эклектике. Клип «Living on my own» ожил.

Разошлись. Денис пудрит нос, Костя делает обход. В потёмках плохо видно, но ноги сами ведут по сто раз хоженой тропе. У бара - пара завсегдатаев. Похлопал их по плечу, кивнул бармену. Направился в другой конец зала. Вспышки высвечивают протянутые руки, Костя жмёт их левой, правая спрятана в карман. Махнул знакомым девочкам за столом, ответно улыбнулся. Рука сама достаёт пачку, сигарету, поджигает. Костя затягивается, прищуривается. Всматривается в сотню танцующих тел. Всё как на прошлых выходных. И на позапрошлых.

Лыкова заметил знакомый. Подошёл. Знакомый кричит у уха. Смеётся. Говорит банальные оригинальности. Вот как эта. Костя улыбается. Это ритуал. Флуоресцентные ночи особенны. И по-особенному одинаковы. В клубной динамике всё статично, ничего не меняется. Как и лица гостей. Все они что-то ждут, чего-то ищут. И не находят.

В детстве фильмы обещали ребятам роковые встречи и приключения. Книги готовили к борьбе и вызовам судьбы. Песни сулили жгучие чувства. Прошли годы. Обещанное так и не случилось. Яркая жизнь не наступила. Лишь рутина. И пустота.

Кто-то смирился. Кто-то довольствуется малым. Но эти на танцполе мириться не готовы. Они жаждут эмоций, ищут приключений. И находят на том конце дорожки под вспышками стробоскопов. В клубах набивают блёстками свои пустые жизни. Заполняя полости розовой пылью.

В семидесятых годах вышла громкая статья про американских космонавтов. Исключительные персоны - элитные пилоты, которых на планете всего нескольких сотен - рассказали журналистам о своих мечтах. Те у покорителей небес оказались довольно приземлённые. Космонавты признались, что мечтают купить недвижимость и сдавать её в аренду.

Человечество сотни тысяч лет шло от обтёсывания камней к высокотехнологичным двигателям ракет. Философы и первооткрыватели пылали на кострах, но двигали прогресс. Учёные и конструкторы не спали месяцами, сгорая на работе. И сами космонавты с детства выбрали профессию, всю молодость готовились, чтобы отличиться и стать избранными. Чтобы им доверили всю мощь современного прогресса. Чтобы за ними наблюдала вся планета, как они оторвутся от Земли, как преодолеют планетарные рубежи, шагнут за пределы привычного мироустройства и окунутся в трансцендентные дали, в тайны бескрайнего космоса и увидят своими глазами то, что прежде никто не видел и не чувствовал.

И всё это ради… недвижимости. Она принесёт ренту, благодаря которой можно будет не работать. Космонавты, перед которыми открывались секреты мироздания, предпочли беспечно потягивать скотч у себя на веранде.

Космонавтам не нужны звёзды.

Статья шокировала советских граждан. Мелочностью и мещанством. Но полвека спустя читатели лишь жмут плечами: «Зачем писать целую статью об очевидных людских желаниях?».

Когда-то и у простых людей были великие цели. Сегодня цели «великих» ничтожны. Стоит ли после этого удивляться пыльным грёзам танцоров?

В 30ых годах прошлого века тут был Дом Текстилей. Стены были ровные. Там, где сейчас постеры, висели агитплакаты. На месте танцпола стояли ряды прядильных линий, напоминающие изнанку пианино. Подле них стояли женщины в косынках повязанных не из-за веры, а из-за знания ТБ.

Позже здесь разместилось угольное управление. А в войну сюда переехал институт военных инженеров. Лампы, кульманы, чертежи, густой дым, суровые лица и бессонные ночи.

После победы вернулся Текстильсиндикат, чтобы дать ткани всей области.

Минуло семь десятков лет. И сегодня здесь пьяный балаган. Три из семи дней в неделю тут попойки с танцами. Ведь нужно отдыхать. Потомки ничего не создают, но устают больше предшественников.

Играет мэшап. Диско, электро, хаус, трип-хоп, хип-хоп, перебивки гранжем. Знакомый винегрет. Настоявшаяся солянка. Непонятно, зачем тут диджей, если порядок треков не меняется. Сегодня, как и всегда, в 2:51 будет петь Луи Бега свою «Мамбу Намбер Файв», а в 3:06 на струнах ворвётся «Breathe» Продиджей. Людям нравится, они живо танцуют. Как в первый, как в последний раз. Популярные мелодии минувших лет. Кобейн, предвидя своё еженощное рабство, взывает: «Rape me».

Мельтешат вечерние платья, кэжуал пиджаки, шарфик петелькой на шее, кожаные лоферы, поло, фланелевые рубашки, закатанные рукава.

В бывшем Доме Текстиля нет ни одной отечественной вещи. Если верить буквам, то США, Италия и Франция. Если не верить - то Турция и Китай.

Денис вернулся и сразу заговорил по делу.

- Вон, у бара - хорошие.

- Я воздержусь.

- Ссыкло.

- Неудобно пить на брудершафт, - поднял руку, из-под рукава позаимствованной кофты показался край гипса.

- Тогда я на охоту.

- Не поранься.

- Девчонки, привет. Слушайте, моего друга – вон он сидит - сегодня повысили. За это дело нужно срочно угостить красавиц. Выручайте.

- Парня моего тоже угостишь?

- Какого? Выдуманного?

- Эдя-я, подойди. Тут человек тебя выдуманным назвал.

Мужчина, потрясывая толстой золотой цепочкой, вплотную подошёл к Денису.

- Юморная у тебя подруга, Эдик, - сказал Канев.

Эдуард меньше Дениса, но компенсирует это растопыренными локтями и свирепым видом. Свирепеть легко, когда за спиной с диванов подскочили ещё трое. Невыдуманный парень заглядывает в лицо Денису. Говоря, растягивает рот так, что видны клыки. Лица Эдика и Дэна так близко, что их носы касаются.

Денис спокоен. Он выслушивает, не перебивает. Отвечает. Не извиняется, но сглаживает. Подмечает, но не в укор. Будто хочет подружиться, но готов прям здесь пробить в лицо.

За спиной Дениса встаёт Костя. В его руке купленная бутылка пива. Он её активно пьет. Жалко, если пропадёт. Да и полная плохо бьётся.

Костя не услышал, что Денис наговорил Эдику, но те ударяют по рукам. Хлопают друг другу в плечи. Трое падают обратно на диван. Костя поглаживает гипс. Садиться не спешит.

- На чём разошлись?

«А-а», - махнул рукой Денис.

После выплеска адреналина чувствуешь себя опустошённым. Будто в последний момент отменили концерт. Будто сорвалось свидание. Будто что-то должно было произойти, но миновало. Охватывает гнетущая незавершённость.

Инцидент обуздал порывы щедрости. Денису отбило желание угощать. Он сделал жест бармену, махнул стопку. А Костя налёг на сигареты.

Левая рука лезет в карман за зажигалкой, но нащупывает иное. Костя разжимает руку - там фишка. Та, которую выдали с браслетом. Денис свою разменял в баре на «Алёшку» - местный коктейль на текиле.

- И что, надолго мы?

- Слушаем пока.

- Ясно. Видел кого?

- Максона.

- И он здесь?

- За вторым баром. Снова втирает за бизнес.

На полосатом круглом пластике силуэт шута и название клуба. В названии - фамилия учредителя. Тот из семьи биохимиков. По молодости гонял тачки, сшибал деньги за парковку. Потом уехал работать паяцем в Канаду. Вернувшись, учредил клуб. Теперь «занимается» недвижимостью и пишет книги. Продаёт брендинги, тренинги, коучинги, дизайн. Так же работает бизнес-наставником. Типичный клоун. Биография будто надумана, но это живой человек. Запечатанный в фишке.

Денис повторил жест: махнул вторую стопку. Попросил у Кости сигарету. Не отрываясь, во вспышках света примечает особей. Накрашенные. Нарядные. Притворно весёлые.

Тот на фишке говорит, что давно пора признать: люди – это товар. И нужно не противиться этому, а красиво упаковать. Продажа - это искусство. Завернуть и продать гораздо ценней, чем произвести. Так говорит человек с фишки - царёк местного балагана. Жаль, его не слышат рабочие.

Да и некому слышать.

Те, кто своим трудом производит осязаемое, сейчас отсыпаются после смен. В клубе же раздолье для «креативщиков» всех сортов и марок, для топ-менеджеров и папкиных сынков, риелторов, банкиров и турагентов, помощников депутатов, спортсменов, коллекторов. Такие труженики. На их лицах написано «счастье». Это если верить буквам.

Но если веришь, значит, будешь обманут.

Вон стоит парень - фирменные вещи, модный лук. Ровно стелет об инновациях в странах Азии. Сам живёт в доме, где ремонт делали в 60ых, и там до сих пор нет розеток.

Или вон тот, у которого из кармана свисает брелок от лексуса. Хохочет с худенькой девушкой - та подмечает щегольские знаки, считает его важным. Она слушает его рассказы про три расчётных счёта и валютные операции, про пять квартир и инвестиции в недвижимость. Верит ему. А вот во что бы она не поверила, так в то, что этот предприниматель после клуба сдаст арендованный автомобиль, пересядет на метро и уедет на съёмные 32 квадрата.

Мир грёз и деланного успеха, снятого на камеру смартфона. Розовые очки со стёклами цвета юаней. Ребрендинг в стране Оз.

Сбоку от входа есть закуток и две двери уборных. В обеих комнатах огромное зеркало во всю стену. Зеркало с секретом. С женской части оно отражает лица девушек, даёт прихорошиться. С мужской же стороны зеркало становится стеклом, через которое парни наблюдают, что происходит в соседней комнате. Но. Вместо анатомических подробностей они видят, как две брюнетки из пакетиков рассыпают розовое и сметают пыльцу ноздрями. Мужчины жмут плечами. Буднично.

Закинув третью стопку, Дениска вскакивает на танцпол. Косте давно было интересно, где приятель научился так танцевать. Они дружат с третьего класса. Всю молодость прошарились вместе. Но один научился танцевать только приставными, а второй будто переболел субботней лихорадкой.

Тот, с фишки, говорит, что человек - это сумма навыков, и их цена зависит от уникальности. Обычным людям уготованы гроши, а особенным припасены золотые горы.

Занятная теория цен. Интересно, знал ли про неё принимавший фишечного «обычный» акушер?»

Ещё одна сигарета, и пачка кончается. Костя просит у бармена новую. Звучат басы, звенят закреплённые бокалы. Лыков осматривается и ловит на себе взгляд. С конца бара ему улыбается особа.

А точно ему?

Крутиться не нужно. Но он крутится. Проверяет. Да, точно, он - адресат. Особа подсаживается рядом.

Оба улыбаются. Она наклоняется к его уху. Светлые волосы касаются Костиного лица. Пахнут грейпфрутом и сигаретами. Особа что-то говорит, но густой бас, ложась покровом, застилает речь. Она смотрит в его глаза и ждёт… Нужно ответить?

- Не знаю, что сказать. Ты красивая.

Ц. Нет. Не попал в контекст. И теперь она сконфужена.

Фишечный говорит, что мы способны воспринимать сигнал, лишь избавившись от собственных мыслей.

Костя набрасывает поверх комплимента пару шуток, сводит к иронии. Блондинка вежливо смеётся. Продолжили общаться. Её бокал иссяк, Лыков просит бармена обновить. С её губ вновь слетает звук. Их беседа - это мозаика жестов, обрывков фраз и прикосновений. Спустя час приноровился её понимать.

- Поехали? – спрашивает особа.

«Оу»

Зовёт плоть, не разум. Надо было догадаться по плавным движениям и взгляду на милом личике. Покачивание кора, частые смешки. Особа заказывает четвёртый бокал за час, чем развеивает последние сомнения.

Он молчит, а она всё ждёт ответа. Косте всегда неловко отказывать. Кому угодно, в чём угодно. Ему привычней пренебречь своим комфортом и дать желаемое другим. Но здесь и сегодня Костя сам себе до конца не принадлежит.

- Извини.

Лицо особы помрачнело. Она думает это шутка. Но вдруг понимает, что Костя серьёзен.

- Придурок!

Не допив бокал, отстраняется и уходит.

Фишка говорит… Опять говорит. Много что говорит... Но лучше бы молчал.

К четырём утра все разъезжаются. На танцполе и у баров голяк - синие ошмётки. Только сейчас Лыков понял, что не видел Канева уже несколько часов.

«Не мог же он уехать?»

Три десятка исходящих. Четыре круга по клубу. Один раз даже вышел на улицу, прежде договорившись, чтобы пустили обратно.

«Куда он испарился?»

Вернувшись в клуб, возле бара Костя находит Дениса. Тот потирает большим пальцем нос, принюхивается и скучающе констатирует:

- Тухло сегодня, поехали домой.

В очереди у гардероба та особа - блондинка с милым личиком. Она отводит взгляд. Какой-то левый тип берёт её под руку. Они уходят.

Что ж, это её выбор.

- Кос-тян, ты чё примёрз?

Костя оборачивается. У Дэна в руках откуда-то взялся коктейль. Денис покачивается и не может поймать собачкой молнию. С плеча сползает сумка, бокал проливается на рукав.

А это выбор Кости.

Костя не жалеет. Он помогает другу с замком.

*

Комната подёрнута синей дымкой, баночки-пепельницы набиты доверху. В полумраке конвульсии монитора, подпрыгивающие столбики эквалайзера.

Квартира просторная и уютная. Секрет в тёплых тонах или в расстановке мебели? А может уют в мелочах, оставленных девушкой? В безделушках и миленьких рюшках, в чистых шторах и записке под стеклом?

Странно это, когда чужая квартира кажется родней своей съёмной. Будто бы его дом тут, а не там, где знакомая постель, кот и Юля.

В воздухе разлито что-то приятное. Грудь наполнила свежесть. Костя не сразу понял, в чём дело. Вдруг щёлкнуло.

«Пахнет мятой»

Говорят, музыка лучше всего будит воспоминания. Но это неправда, у запахов эффект намного сильней.

Перед глазами возникли картинки, хранящиеся в альбомах памяти. Кадры прошлых лет, связанных с ароматом мяты.

Костя невольно улыбнулся.

Осматривая комнату, зацепился взглядом за книжный шкаф, где чёрные томики с красными корешками. В их тени будто что-то притаилось. Фигурка. Словно бы знакомая. Там, за стеклом.

- Вот оно! – раздаётся за спиной.

- Бог ты мой! Где достал?

- Сестра подогнала.

- Дьютифри?

- Обижаешь. Лондон!

- Тхис’ис инглиш вискей?

- Сынок, это скотч.

Так получилось, что мир не однороден. Разные люди, разные слои. И народ наловчился на глаз определять положение человека. Достаточно лишь глянуть, что тот потребляет. Или пьёт. Люди при избыточном достатке предпочитают пижонские купажи и прочее лимитированное пойло с иррациональным ценообразованием. Народные массы же довольствуются паршивеньким, но доступным ширпотребом. Сказать по правде, многих вполне устраивает вкус бормотухи. Но люди всё равно украдкой поглядывают на эксклюзивный алкоголь. И дело не в аромате. Совсем не в нём. Просто людям хочется хоть ненадолго почувствовать себя в другом статусе. Побыть не подчинённым, а тем, кто подчиняет.

Так Валера из Брянска хватает наотмашь в баре элитные сто грамм за 15 тысяч. Взмах руки. И целый миг Валера похож на господина. Всего миг. И наступает расплата. Теперь за мимолётный триумф Валера должен полмесяца батрачить на хозяина.

Позарившись на high-rise, получаешь лишь highprice.

- Скотиш дринк? Окей, уговорил.

- Ты довыделываешься и воду пить будешь.

- А сестра хоть знает о своём подарке?

- Ещё бы. Я же выручил её.

- Ты не человек, а образчик бескорыстия.

- А как? Я все праздники был за няньку у племяшки.

- Ты бутылку с рождества хранил? Совсем на тебя не похоже.

- Хотел скотч припасти для кое-чего… но ладно. Подставляй стакан.

*Дзыньк*

Из-за стены доносится голос диктора. Старичок-сосед суховат и глуховат. Ему нужны информационные осадки.

- Помнишь, как у Паланчука бар вылакали? – спрашивает Лыков.

- Родители орут: «Гриша, куда мартини делось?». А этот жёлудь морщится: «Выветрилось».

- А как мы рванули до Томска автостопом?

- И всемером на одной кровати спали.

- А как разнесли коттедж на новый год?

- Это который?

- Думаешь, я помню?

Телевизор бубнит за стенкой. Слова слипаются. Диктор городит одно на другое, не трудясь вложить и долю чувства. Зазубренная тарабарщина: «…зафиксирован отрицательный рост».

- Нам было по семнадцать… Это был хороший год.

- Ни обязательств, ни начальников.

- Не знали заказчиков, дедлайнов и трижды проклятой налоговой.

- Жизнь в розовых тонах.

- Отмотать бы.

- Повторить бы.

«По прогнозам выйти на прежний уровень сможем в течение ближайших лет», - убеждают из-за стены.

- Только куда мы девчонок наших денем?

- Знаешь… Я уже не уверен насчёт меня и Юли.

«В розыск объявлена группа экстремистов», - продолжает диктор.

- А что так?

- Дай-ка вспомню, - Костя поднял увечную руку.

- Какой ранимый.

- Эх, девушки разные. И с ними по-разному. С некоторыми, будто в электричке: прохладный тамбур, деревянные скамейки. Зато тихо и спокойно – там всё родное и ты точно уверен, что доедешь до конечной. А с другими иначе. С ними - как на расточенной японке: шикарный тюнинг, буря эмоций и адреналин течёт носом. Но вместе с этим ты краем ума сознаёшь: рано или поздно тебя намотает на столб.

- Ты поэт, братишка.

- Ой, иди ты. Как тебе ещё объяснить? С Юлей ты будто задницей сидишь на углях и ешь мороженое. Немного двояко.

- Не знаю, Костян.

- Тебе-то откуда знать? Линка совсем другая.

«Провокацию удалось сорвать благодаря работе спецслужб»

- …

Двое за столом, утопают в дыму, растворяя в нём завтрашний день. Косте хотелось стеной тумана отгородиться от всего и всех. Слепить из дыма закуток, в нём и скрыться.

Денису такой настрой не был близок. Канев не убегал, он выжимал из возможности всё без остатка.

«Memento mori» - хороший девиз, но Каневу не подходил, ведь бдение сопряжено с ответственностью. Денису нравилась другая фраза, услышанная в старом фильме: «Carpe diem». «Лови день» - то есть живи настоящим. Звучит толково. Правда, Канев не знал, что под этим лозунгом подняли мятеж в Кронштадте, предавая товарищей и обрекая на смерть. Хотя, даже если бы Денис и знал, то сказал бы: «И чё?».

- Ладно. Собирайся, пошли на улицу.

- Пошли. А что там?

- Давай на крышу? Покажем шотландцу вид нашего города.

- Го.

- Бутыль захвати.

- А ты инструменты.

Оба ушли. С полными руками стекла. Телефон остался на столе. Он загорелся входящим звонком, пополз по столу, жужжа.

Позвонил, позвонил, да погас.

20. В багряном закате. Шевроново зарево

Зарево облизывает мечущиеся шевроны.

Восьмиконечные звёзды тонут в дыму. Близ снуют топоры и каски. Поодаль факельно-сабельный перекрест тихо разговаривает с человеком без знаков различия. Басистый приглушённый голос роняет слово «поджог».

Точка на горизонте - будто куколка, укрытая шёлком. Мгновение - и точка выпорхнула чёрным жучком, сменяв шёлк на решётчатый хром. Красные колодки свистнули, резина подняла два белых фонтана. Хлопнули дверцы, материализовались трое, будто чёрные псы с глазами-блюдцами. Расступились, дав дорогу хозяину – человеку с серым лицом. Он двинулся. Прямо, неминуемо, неумолимо. Полсотни метров таяли.

Перекрест и безразличный скинули сигареты, разошлись в стороны, уступая дорогу. Серолицый, проворный как сквозняк, пронёсся меж них. В пять шагов настиг цель, впечатал красноволосую девушку взглядом. Лицо её не дрогнуло. Запечатанные губы, треснув, сбросили оковы.

Ветер взвыл протяжно, унося слова.

21. Фигурные новости

Знакомый голос.

Свет заливает всё вокруг, и не разглядеть лица той, которая зовёт.

Тонкие пальцы касаются его щеки, и он, узнав прикосновения, понимает: «Это она».

Та, с которой ему быть не суждено. Но та, что теперь стоит рядом.

«Не верю»

Девушка берёт его за руку. Приятное ощущение тёплой ладони.

В бесконечной белизне начинают проступать цвета и очертания. Появляются кружева облаков, синее небо, зелёные поля. И её карие глаза.

Слышен щебет птиц.

Его захлёстывает и опьяняет радость. Счастье пенящейся волной смывает сомнения - «Это шанс всё вернуть, как было».

Он закатывается смехом. Смеётся и она. Обнимает её и не хочет отпускать. Больше никогда. Кажется, что годы разлуки были наваждением. И теперь, наконец, удалось очнуться.

«Ты чего?» - спрашивает она.

Он хочет ей рассказать. Хочет произнести все слова мира. Но те разом застревают в горле, и он не произносит ни слова.

«Я всегда буду с тобой» - говорит она, улыбаясь.

И он ей верит. Бесконечно верит.

Хочется раствориться в ней. Чтобы у мира исчезли грани и стёрлись очертания. Чтобы всё растворилось в пустоте, кроме них двоих и их бесконечного единения.

Он хочет, чтобы вселенная опустела, чтобы осталась единственная точка – зёрнышко, состоящее из двух половинок. И чтобы оно проросло, став новой вселенной.

Трещит.

Звук нарастает, становясь осязаемым, причиняя боль. Шум вырывает из её объятий. И рвёт по живому.

Костя открыл глаза. На полу возле дивана гудел телефон. Белый экран и красная точка - входящий звонок.

Абсолютная пустота, чистое отчаяние, все мирские проклятия сходятся в одном коротком: «Да?».

- Костян, здорово. Не разбудил?

Но сознание ещё не вернулось из светлого мира.

- А?

Тело на диване не попыталось вспомнить, кому принадлежит голос из трубки. Тело и своего имени-то не помнило.

-Чё, сам как? Двигаешься? - не сбавлял оборотов голос, - Слушай, такое дело…

Знакомые формулировки и интонации. Понимание стало смутно вырисовываться. Из трубки продолжали сыпаться слова.

- …бригадой сдали наряд. А заказчица - овца…

Звонящий не из универских.

- …И тянет расчёт. Должны были ещё в пятницу. На днях точно отдадут.

С работы кто-то?

- Кредит горит… Это ссс… Слушай, может долганёшь на неделю?

Ясно. С массива.

- Вадим, ты что ли? – спрашивает тело, осознавшее себя Костей.

- Ага, - подпрыгивает интонация, становясь радостной, - узнал? Займёшь?

Костю разбудил старый знакомый с бывшего двора. Знакомый давно, но не особо знакомый: некто Вадим, посчитавший, что утро - это лучшее время для заёмных операций. Вадим, известный всем на массиве. Но известный не долговой пунктуальностью, а пристрастием к ТГК.

- Вадя, я пустой.

- Может у твоих знакомых есть?

- Нет, Вадь.

- Я точно отдам.

- Давай, пока.

- Слушай, я…

Палец нажал кнопку, звонок оборвался.

«Мудак»

Костя попытался зарыться в подушку и вернуться в белый мир.

Но бесполезно. Там его уже никто не ждал. Приподнявшись, увидел на подушке два мокрых следа.

Снова зазвонил телефон.

- Сказал же - нет!

- Что нет?! – удился незнакомый голос.

- Ой, - удивился уже Костя, - это не вам. Вы, кстати, кто?

В телефоне запыхтели.

- Я на счёт услуг звоню, – раздражённо сообщил голос.

Костин вздох обдул микрофон, отозвавшись шелестом в динамике.

- А которых?

- Которые в объявлении, - изрёк не самый сообразительный собеседник.

В первом классе дети писали сочинение на тему: «Кем я хочу стать, когда вырасту». Дошла Костина очередь, и он вышел с листком к доске. На разлинованной бумаге детским почерком выведено: «Спасателем. Потому что они герои и помогают людям». Взгляд оторвался от листка и оббежал класс. Двадцать шесть пар глаз наблюдали за ним. Маленький Костя замялся и неуверенно произнёс: «Когда вырасту, я хочу стать миллионером, потому что у них всё есть». Сказал так же, как и семь мальчишек перед ним. Другие три одноклассника сказали, что хотят стать начальниками. И ещё двое хотели стать полицейскими и бить тех, кто им не нравится.

В телефоне неприятно засопели.

Лыков так и не стал миллионером. И спасателем не стал. Он не помогал людям, как когда-то хотел. Но не из-за того, что перехотел, и речь вообще не о желаниях. Реальность не считается с чужими мечтами, она диктует свои условия. И, согласно им, Лыков стал мультипрофильным соискателем работ.

Костя многолик, будто бы Янус. Но богом ему не стать тоже. Потому что опыта нет, да и не потянет новых компетенций. Ведь Лыков и без того уже помощник геодезиста, ретушёр, стажёр-дизайнер, портретист, недопроектировщик, бывалый цветокоррщик и самый обычный разнорабочий.

Желая кем-то стать, Костя побывал многим. Оставшись никем.

- Мне нужен контент-дизайнер под MVP.

Костя вновь вздохнул, постучав гипсовой скорлупой по ламинату.

- Простите, пока не рисую.

Но звонящий - не бог, прощать не готов.

- Объявление же висит!

- Я не успел его снять.

Звонящий наниматель, как и многие ему подобные, считал себя персоной важной. Считал, что обладает масштабным видением и умением разглядеть потенциальную выгоду. Но, при этом, он не видел деталей и чужих обстоятельств. Не видел за объявлениями живых людей, таких как Константин, живых и многогранных, но придавленных проблемами. Наниматель не видел этих мелочей под носом. Личный интерес давил ему на черепок, заставляя очертания расплываться. Вызывая у нанимателя эго-глаукому.

- Нет, ты должен… - пыхтел он.

Откровенно говоря, Лыкову были безразличны долги, возникшие в чужих головах. Закон гидродинамики гласит: «Если наниматель плюёт на исполнителя, то и исполнитель плюёт в ответ».

- Я жалобу кину! – кричит несостоявшийся работодатель, а сам кидает трубку.

И Костя нажатием клавиши усыпляет телефон.

«Плевать»

Заурчало в животе.

Брюхо пустое, а тело трясёт, как холодец. В голове разлита брага. Состояние, мягко говоря, скверное. Лыков помят, как физически, так и метафизически. Будто проделки тёмных сил. Какой-то незримый некромант призвал Костину душу из чистилища и вложил в треснувший сосуд.

На часах 12:51.

Судя по звонкам, день похож на понедельник. А, как известно, понедельники отвратительно сочетаются с похмельем.

Голова за ночь потяжелела пудов на пять. Во рту мерзотное месиво из вкусов.

«Кажется, или вся комната звенит?»

Костя придержал рукой стену. Звенеть не престало.

«Понятно, в голове»

Память скомкана, вместо неё плёнка с сигаретными ожогами.

Кадры: лестница, крыша. Перемотка. Панорама синего моря над головой и миллионов светлячков под ним. Под руку толкает Денис, и льётся скотч. Сдвоенный смех. Перемотка, разрыв.

«Нда»

Накатила похмельная депрессия. Угрызения совести скребли по душе, выворачивали внутренности. Флешбеки из минувшей ночи заставляли съёжиться. Хотелось провалиться в землю. Или замуроваться в саркофаге самоедства.

Спасало осознание того, что первую часть ночи в клубе Костя был вменяем, а окончание ночи прошло приватно. Большей огласки Костя бы не пережил… Хотя погодите. А он никому не звонил? Надо посмотреть список вызовов… А где телефон?

«Капец»

Костя успел расстроиться, пока искал трубку.

«Пзц. Посеял»

Но вспомнив, что уже дважды за утро говорил по телефону, Костя почувствовал облегчение и ещё себя тупым.

«Куда его кинул?»

Ответ Лыков узнал, обнаружив гаджет у книжного шкафа. Чёрный экран и трещина на стекле. Два долгих зажатия кнопки и ноль реакции. Сел.

«Б…бесит!»

Бросил на зарядку.

На кухне шаром покати. Распахнутые дверки шкафчиков, как при пристрастном досмотре, и протокольная опись: две пачки чая – чёрного и зелёного, приправы, баночка кофе, салфетки. Костя открыл банку, и острый запах ударил в нос. Волна подступила к горлу.

У похмелья свой райдер. Поэтому Костя сегодня пьёт только чай.

С кружкой в руке он прогуливался по пустой квартире.

Если говорить честно, то несколько иное ожидалось от люксовой новостройки. Конечно, подкупал потрясающий вид из окон на три стороны и 270 градусов. И материалы на первый взгляд приятные, дорогие. Но у самих окон зазоры. А батареи крохотные и с дешёвыми пластиковыми трубками, что было некстати, ведь Костю морозило. А ещё застройщик сэкономил на толщине стен - это подтвердила эмпирика, когда, как и положено, в каждой новостройке, с началом понедельника зазвучала оратория перфораторов.

«Где Канев?»

- Денис? – крикнул Костя.

Отклика нет.

- Дэнил-сан!

Тишина.

- Дэн-Дэн Муши?!

Всё так же глухо.

Наверно, Денис на работе - погибает под похмельным гнётом.

Костя поднял стакан за товарища.

Холодильник ничем положительно питательным не удивил. Пустые полки, нечто похожее на сыр, две баночки томатной пасты, сливочное масло и половинка лимона.

«Понятно, почему они питаются в кафешках»

Морщась от цитруса и запивая чаем, Костя продолжил экскурсию.

С похмелья. В одиночку. В пустой квартире. Голодный. Без сигарет. Запертый.

«Чудесненько»

Это, должно быть, рабочее место.

Кресло обжало спину. На столе - широкий монитор, принтер, серебряный системный блок с чёрным яблоком на корпусе. Костя вдавил клавишу питания. ПК попросил ввести пароль.

«Класс»

Правее принтера какие-то бумаги.

Кружка чая опустела, Костя дожевал остатки сыра.

Сделав четвёртый круг по квартире, Костя вернулся к столу, взял из лотка чистый лист. Где-то раздобыл и карандаш.

Кончик грифеля скользил по бумаге, шепча. Приятное забытое чувство. Только как не старался, а левая рука оставляла лишь каракули. Попробовал сплести линии простеньким узором. Органика, листочки, капельки. Из них вывел петельки. Те слились вязью - она стала нитью и обратилась в словесную пропись. Бессознательные слова. Бессмысленные фразы.

Раздался звонок.

«О, ожил!»

- Да? – радостно произнёс Костя, не обращая внимания на номер звонящего.

- Константин Лыков? – холодно спросил женский голос.

- А кто спрашивает?

- Некто Жилин А. Г. является вашим знакомым?

Вся предыдущая радость улетучилась.

- Что?

- Когда в последний раз с ним контактировали?

- Я не совсем понимаю…

- Обладаете ли вы информацией о текущем нахождении Жилина?

- А с кем я разговариваю?

- … УВД Октябрьского района, - произнесли в трубке.

Невидимый Майвезер пробил двоечку. Костю подкосило, он осел на диван. И стал спешно перебирать в голове, что они вчера делали с Денисом.

- По какому вопросу?

- Не могу разглашать. Так вам известно, где Жилин?

- Ох… Мы не общались с ним с моего отчисления.

- Знаете, как с ним связаться?

- Никак нет.

- У вас есть контакты его близких?

- Увы, нет.

С обоих концов повисло молчание.

- Вам известно, что сокрытие информации является преступлением? – так же холодно спросила женщина.

- Видимо так.

- Более нечего добавить?

- Боюсь, что нет.

Снова замолчали.

- Мы с вами ещё свяжемся, - сказали в телефоне и повесили трубку.

«Не хотелось бы»

Мелькали фамилии на «А», «Б», «В». Палец продолжал гнать ленту номеров. «Грунт Игорь», «Диспетчер Ната», «Евген Резка». Наконец, литера «Ж», под ней же «Жилин Антон».

Звонок не прошёл.

Несколько минут Костя искал номер Антоновой девушки.

Протянулся ряд монотонных гудков, прежде чем на том конце ответили.

- Да?

- Эля? Привет, это Лыков. Антохин однокашник.

- Слушаю.

- Эль, я что-то Антону дозвониться не могу. Не знаешь, где он?

- Не знаю.

- С ним всё в порядке?

- Он в командировке.

- А давно уехал?

- Месяц назад.

Костя набрал воздуха.

- Слушай, Эль… Мне тут звонили и задавали про Антоху вопросы.

Девушка молчала.

- Я ничего им не сказал.

Тишина в ответ.

- Но за Тоху переживаю.

- Где ты учился с Антом? – спросила, наконец, девушка.

- На УП в торговом. С нами на потоке ещё были… - Костя назвал фамилии однокурсников.

- Костя, это который в той шапке, с надписью?

- Гири! Да, да! Я!

- Не волнуйся, Костя. С Антоном всё в порядке. Он ничего такого не сделал…

- Так ведь звонили же из органов!

- Они не из органов. Тебе соврали.

Девушкин ответ породил новые вопросы. Костя с жадность расспрашивал. Эля неохотно, но постепенно всё рассказала. Про матчи. Про ставки. Про кредит. Про заём. Про другой заём. И про новые ставки.

- П***ец, - сокрушенно резюмировал Костя.

- Ага, - подтвердила Эля. Девушка назвала сумму.

- Охренеть!

Сумма больше той, что Костя скопил за три года. Сумма, которой хватило бы на машину или взнос за квартиру. Но всего одна ошибка, и сумма растаяла. Одна ошибка, за которую чета Жилиных будет расплачиваться несколько лет. Но кто-то теряет, а кто-то находит. Антоха потерял, а букмекер с банком нашли.

Как-то прошлым летом у Лыкова с Каневым вышел спор. Сидя в тёмном дворе и отмахиваясь от гнуса, они спорили о поколениях. Денис утверждал, что беды были и будут во все времена. Не бывает счастливых эпох. «У каждого поколения своя чума», - говорил Денис.

«Испанку с простудой не равняй» - возражал ему Костя. Напасти напастями, но их количество и густота меняются. И часто это зависит от самих людей.

- Нам, кстати, даже повезло, - замечал Лыков, - Мы выросли на бугорке между двух огромных ям. Меж героиновой пропастью девяностых и солевой бездной десятых.

Только вот философствуя, Костя упускал из вида кредитные дыры.

- Вот так, - сказали в трубку.

Девушка замолчала. В этой тишине чувствовался дискомфорт, сочащийся с того конца провода. И Костя догадывался почему.

Ведь Эля лжёт.

Но не про долги и ставки – это, как раз, всё было взаправду. Лжёт про командировку своего парня. Тот, скорей всего, сидит сейчас с ней рядом и нервно жуёт фарш, некогда бывший губой. Но это только догадки.

- Сочувствую вам с Антохой.

- Спасибо.

- Передавай ему, что я звонил.

- Хорошо.

- Удачи вам.

На том конце не отвечают. Это задело Костю, и он успел обидеться. Но, убрав телефон от лица, увидел чёрный экран. Снова сел.

Обида улетучилась, но нахлынули новые чувства. Стало грустно за долю однокашника и за его девушку, вынужденную прикрывать незадачливого возлюбленного. И совсем неожиданно к грусти примешалось нечто похожее на восторг.

Парень наломал дров, но девушка ему осталась верна и продолжила прикрывать того в передряге. Она могла бы накинуться на парня, вылив накопленные обиды, могла бы отстраниться, оставив парня наедине с проблемами, а могла и попросту его бросить. Но вместо этого девушка проявляла поддержку и жертвенность. Костя был восхищён. И горько завидовал.

Брошенный в чужой квартире, он поджал губу, чтоб не взвыть с досады. Сидит в одиночестве, голодный, со сломанной рукой. А мог бы быть дома с Юлей. Но ей всё равно. Жив ли он, цел, болен, здоров, а может и с тоски расшибся где-то. Ей плевать. И на него, и на «них», и на то, что от «них» осталось.

«А что осталось - то?»

Только вещи забрать. Три года совместной жизни, тысячи любовных признаний и большие планы на будущее поместятся в две картонные коробки.

Вспыхнула злость и оплавила затвердевшие чувства. Желчь вспучилась в чреве и пошла чёрными пузырями. Через кисть густой смолой обида потекла на белый лист. Пальцы через боль сжимали карандаш. Рука сама правила письмо, без подсказок двигаясь, оставляла за собой словесный след. Косте оставалось только раздувать угли.

Гнев пылал всё ярче.

В письме Костя не врал, не злорадствовал, не выворачивал. Излагал, как на самом деле думает. Всё давно проглоченное, за годы замолчанное, теперь рвалось наружу чёрным масляным фонтаном, готовым полыхнуть.

На третьем листе пальцы затекли. На фалангах - пунцовые следы от карандаша. Белая бумага, тёмные полосы. Листы посерели. В первых тридцати строчках описана их история от встречи до упадка. В сорока следующих строках дана интерпретации девичьих поступков. В десяти описана её личность. Ещё в двадцати приведены размышления и выводы.

Но точке места не нашлось.

Лыков писал текст, но выходил портрет. Слишком мрачный и оттого плоский. Требовался контраст.

Перед глазами возник белый силуэт из недавнего сна. Силуэт столь чистый, что слепит. Силуэт столь близкий и недосягаемый.

Зубы закусили губу. Грифель побежал по белому волокну.

Костя изливал. Одну превозносил, вторую клял. Приводил примеры и сопоставлял. Указывал и клеймил. Но каждый им выдвинутый упрёк ранил его самого. Обличая другую, он уличал и себя. Будто кричал обвинения ртом, полным стекла. И всё же продолжал упорствовать.

Когда в ход пошёл пятый лист, карандашный грифель иссяк.

В комнате не нашлось ни точилки, ни ручки. На столе и в ящичках пусто. Так Костя добрался до книжного шкафа. Корешки за стеклом - Шекспир в восьми томах.

«Недурно»

Не нашёл искомого, но зацепился взглядом за тень в углу. Словно бы знакомый, хоть и давно забытый силуэт… Но этого не может быть.

Спёрло в груди. Пальцы аккуратно отворили дверцу, не оставляя следов на стекле. Рука исчезла в тени и возвратилась с предметом. Фигурка. Сибирский волчонок. Подарок Алине. Который он сделал много лет назад.

«Она сохранила…»

Две тысячи закатов и две тысячи восходов минуло с момента, как Костя передал девушке фигурку. За это время они оба успели измениться. Они сменили привычки и увлечения. Поменяли работу. Несколько раз переехали. Отдалились. Но и несколько переездов спустя, в новой квартире, в книжном шкафу лежит тот самый волчонок. Алина принесла с собой этот крохотный подарок - подтверждение того, что было между ними четыре года назад.

Горячая волна пробежала по телу.

«Так она помнит…»

Открытие пьянило. И Костя, смакуя, рисовал в воображении картины. Додумывал окончания фраз «а если…». Усевшись на спину волчонку, он пустился в сказочный край.

«Может быть. Если бы. Смогли бы. Вместе. Быть»

Перо отыскалось в тумбочке. Рука забегала челноком. Исписан пятый лист. Пришлось идти за бумагой. На восьмом листе закончилась ручка. Строчка за строчкой, слова кирпичиками были уложены в бастион мыслей, охраняющий сад откровений с раскрывшимися бутонами грёз.

Хоть и снег за окном, но настала цветущая пора.

Скрипнул замок.

Костя дрогнул. Едва не выронив фигурку, непослушной рукой поставил её на стол. Прихватил с полки один из корешков Шекспира, исписанные листки спрятал меж книжных страниц.

В дверях возник Канев.

- Чё, Космодей, только встал?

- Даже не умылся.

- В восемь вечера?

- А куда спешить?

Денис хмыкнул.

- Кстати. Мне Юля звонила. Просила передать, что раз ты её игноришь, то свои вещи найдёшь в подъезде.

Накопив заряда, телефон подал звук. Едва успел загрузиться, как вылезла вереница пропущенных вызовов.

Три клика. Два закатившихся глаза. Один утробный вопль.

- Всё, мировая у вас?

Костя угрюмо смотрел в телефон.

- Ром может и стирает память. Но некоторые зарубки спиртом не смыть.

Канев, пожав плечами, сбросил пальто и поставил сумку.

- Как день прошёл? - спросил он.

- Плодотворно. Постиг дзен. Отобедал пустотой.

- Так ты сыт?

Из сумки появился бумажный пакет. Показались и сочные формы фастфуда. И тут же исчезли за спиной страховщика.

- Верни как было! – крикнул Костя.

- Поди, и курить хочешь?

Костины глаза округлились.

- Неужто ты ангел, откликнувшийся на мои молитвы?

- Малой же ценой ты уверовал.

- Поголодай с моё.

Едва бургер попал в Костины руки, как тот на него накинулся, утратив всякую аккуратность и окропив соусом пол.

- Что ты решил, товарищ голодающий? К своим вернёшься или съём искать будешь?

- В процессе. Ищу запасные полосы.

- Денег-то хватает?

- Конеш.

- Может подкинуть?

- Да отстань ты. Я вольная птица. Лишний груз меня к земле тянет.

Взгляд Дениса упал на стол.

- Слышь, гусь перелётный? Ты зачем фигурку вытащил?

Костя прекратил жевать и побледнел.

- Просто глянул, интересная же штука. Откуда она?

- С какой-то ярмарки. Линке родственник подарил.

Костя промолчал. Он помнил, где купил волчонка.

- Занятно.

- Не забудь на место положить.

- Что ж, ступай, зверёк, обратно в клетку.

Закрывая стеклянную дверку, Костя опомнился.

- Можно Шекспира одолжу?

- Пожалуйста. Линка уже прочла, а мне и не надо.

Лыков убрал подальше книгу.

Снова зашуршали пакеты. Клочья упаковки летели в стороны. Костя жадно впивался в калорийные яства. Канев зависал коршуном, напоминая смачные подробности минувшей ночи. Лыков щурился, но продолжал жевать. Вместо чувств нутро наполняла пища. И это было приятно.

«Ном. Ном. Ном»

22. Космические связи

Идут гудки.

Гул моторов омывает улицу. Броуновское движение не знает порядка и не ведает покоя.

Водитель-экспедитор натужно дышит: чтобы не попасть под штрафы с неустойкой, ему нужно успеть сегодня ещё в шесть мест. Навстречу выезжает другая фура, с таким же горящим графиком – её послали не на тот склад. Две опаздывающие фуры закупоривают движение, вызывая транспортный тромбоз.

Затор оборачивается коллапсом, когда фуры подпирает эвакуатор с загруженным в кузов автомобилем, отрезая пути к отступлению.

В городе массово убрали парковки, и теперь с каждым днём машин в кузовах, как и коллапсов, всё больше. Эвакуаторщик дышит спокойно и размеренно. Ему некуда спешить. Это не он будет оплачивать эвакуацию, не у него к чертям полетят все планы, и не он из-за этого лишится работы.

Дорога казалась намертво запечатанной. Но это лишь прелюдия: к концу дня в поток вольются тысячи машин, чьи хозяева устремятся на другой конец города. И это не любители роад-трипов, а бедолаги, не нашедшие работу поближе к дому. Потому что на окраинах нет вакансий. Можно было бы решить проблему с другого конца - переехать поближе к работе. Но бедолагам хватало денег только на арендованную квартиру на отшибе и на оплату кредитной машины, ради которой бедолаги каждый день ехали на работу, простаивая в пробках.

Сгорали, обращаясь в угарный газ, миллионы литров топлива, нервных клеток, часов жизни, мгновений, которые можно было провести с близкими людьми. Вместо этого ездоки невольно слушали симфонию скрипа колодок, ревущих сигналов, срывающихся голосов. Месиво звуков. Гимн хаоса.

Беспорядок - он сумбурен и не согласован, ему чужда организация. Порядок наоборот требует слаженности и резона.

Разместить людей близ работы, выдать им от производства квартиры. Развить инфраструктуру на местах, чтобы семьи могли сходить возле дома в хорошую больницу, магазин, кафе, могли отправить ребёнка в школу рядом или сад, а не везти в отдалённые районы. Согласовать хозяйственные узлы с общим планом размещения производств, рационализировать логистику и транспортные поставки, чтобы освободить дороги под гражданский поток.

Совокупность мер освободила бы людей от ненужных поездок, сберегла бы силы и время. Но меры предполагают подчинение единому плану, направленному на общие цели.

Только вот.

Говорят, что «общее» отнимает индивидуальность. Говорят, правила убивают свободу. Может ли здравомыслящий индивид пойти на эти жертвы?

По всей видимости – нет.

Поэтому умный человек выбирает провести часть жизни в пробках, попутно вырастив в себе онкологию. Человек любит индивидуальность, поэтому стоит на дороге, как сотни тысяч других людей рядом с ним. Человек запирает себя в алюминиевую коробку вдалеке от дома, потому что ценит свободу.

Выбор водителей - стоять в пробках - всячески поддерживают меценаты: свободолюбивые финансисты, выдающие населению автокредиты; воодушевлённые дилеры, с наценкой перепродающие иностранные машины; щедрые акционеры топливных компаний, торгующих горючим для этих машин; непреклонные представители администрации, курирующие госзаказы на ведение дорожных работ; упорные фискальные органы, взимающие транспортные акцизы и налоги; самоотверженные олигархи, которым принадлежит система сбора с грузовых автомобилей «платы за тонны».

Феерия оптимизма и оргия благодетелей.

В телефоне монотонные гудки.

Денису Каневу, возможно, не хватало добродетелей, но зато он прекрасно понимал, чем отличалась работа «на кого-то» от работы «на себя».

Вся разница в личном интересе. Интерес этот особенный.

Он, как летний ветерок, приятен, но иногда неуловим. Он как секрет - им нельзя делиться, его нужно беречь от чужих глаз, иначе растворится. Он, как недосказанность влюблённых, живёт в намёках и обрывках фраз, а честность и прямолинейность может погубить всю магию, оставив ни с чем.

«Плавали, знаем», - думал Денис, слушая гудки в телефоне.

«Это нормально. То, что люди осторожничают и гасятся» - успокаивал себя Денис. Но нога продолжала отстукивать ритм.

Ещё одна сигарета обернулась дымом.

А ещё личный интерес – он как затяжка. Попробовал раз, и он становится необходимостью. Потому что на одной мутке никогда не заканчивается. Это затягивает. Мутка – это жить легко, не трудясь. Мутка - это делать деньги буквально из воздуха. Мутка – это когда ты хитрый, а платит тот, кто поглупее.

В конце дня не сдаёшь деньги в кассу, а кладёшь к себе в сумку и быстро привыкаешь к приятной тяжести в карманах. Уже не представляешь, как можно работать за голый оклад. Порой оставляешь официальную работу для прикрытия, но уходишь в мутки с головой. Это рисково. Приходится скрытничать. Соображать на лету. Быстро менять планы. Но и это тоже нормально.

Только вот.

Сложности возникают, когда мутишь с тем, кто тоже мутится. Тогда два личных интереса сталкиваются. И есть вероятность, что чужой интерес перекроет твой.

Думал об этом Денис, увязнув дыму.

Горел табак, горели планы. Канев всю неделю представлял, как вернёт свои деньги и заработает вдобавок. Всё должно было складно получиться. Но визуализация дала сбой. Безответные гудки грозили всё перечеркнуть. Хоть у Канева и были закалённые нервы, телефонные гудки стали отзываться ударами тока в висках.

Денис достал новую сигарету. Но он не успел прикурить.

Резко ускоряясь и судорожно тормозя, вылетела рыжая инфинити, едва-едва не снеся аккорд Дениса. У яркого авто не было куска бампера, но была солидная борозда на правом боку - след от предыдущего «едва-едва».

Дверь инфинити открылась, и оттуда выскочил персонаж. Резкие движения и несдержанная удаль комично сочетались с коренастой комплекцией. Винни-Пух на спидах. Румяные щёки, кудрявая бородка. И добрые глаза.

Протянул руку.

- Прикинь, в меня щас ишак на кольце чуть не влетел.

Денис кивнул.

- А, да! – спохватился Винни.

Шарнирный пухляш открыл заднюю дверь машины. Там россыпью лежали пачки документов и бадибэги мультифор.

- Смотри, - затараторил любитель мёда, - типовой договор. Расценка здесь. Тут гарантийное. А это реестр техники.

Денис наблюдал за мельтешащими бумагами, будто зритель за колодой карт в руках у фокусника.

- В реквизитах прописан адрес. Выезды будут? – спросил пухляш. - Если что, этих офисов уже нет.

Денис манул рукой.

- По одному экземпляру?– уточнил Денис. - Тебе копии не нужны?

- Мне-то зачем? – улыбнулся парень с румяными щеками.

Денис пожал плечами.

- Сливать фирму скоро будешь? – спросил Канев.

- Пару кварталов потянет. Пока побегает.

- Старая?

- Да полгода всего. Они теперь недолго живут.

Денис понимающе кивнул.

- Кошмарят нас, - вздохнул пухяш, - работать не дают, жужжат под ухом.

Канев вновь кивнул.

- Перед отправкой денег делай контрольные звонки. Я скажу: «да-да, нет-нет». Если что, дам новые реквизиты.

- Что по срокам? Выдача день в день?

Пухляш рассмеялся.

- Ты когда такое видел? Пять лет назад? Давно такого нет. Сложно стало, говорю же. Пока с одной на другую, туда-сюда перекинешь, несколько дней уходит. Плюс лимиты на картах. Отсюда сроки, отсюда ценник.

- И по итогу?

- Три дня, 14%.

- Почти как налоги, - досадовал Денис.

Румяный человек развёл руками.

- Выжимают нас. Сволочи.

- Не поспоришь.

Канев мусолил документы. На листах смазы печатей и согнутые края. Номера машин, название техники, выписки из реестров.

Кусочки мыслей вдруг сложились в целое и Дениса озарило.

- Слу-у-ушай. У тебя таких контор много?

- Хватает. А что такое?

- Есть отработанные, которые сливаешь?

- Может быть.

- И чтобы оборотка хорошая была? Желательно по строительной теме?

- Гляну. Если не у меня, так у кентов найдётся.

- Продашь такую?

Винни пуще заулыбался.

- Ха. Давай сообразим.

Ударили по рукам. Инфинити свистнул резиной и, подрезая газель, влетел в поток автострады.

Денис закурил очередную сигарету. Планы действительно быстро менялись.

23. В багряном закате. Ко дну

Падает последний луч розового заката, и темнота заливает белую гладь.

Девичьи руки не привыкли к тяжести. Женские ладони с трудом поднимают металлический прут и едва придают ему ускорение. Но этого хватает.

Багор рисует в воздухе петлю и касается уха.

Горячее красное проливается и топит снег.

Человек с разбитой головой, будто баклан, пикирует в воду.

Пузыри вырываются изо рта, слипаются в пену. В каждом из них вопль.

Багор упирается в грудину, цепляет одежду и рвёт кожу. Красные ленты красят тёмную воду.

В замке синего хрусталя не водится китов. Но само озеро, как застывший Левиафан, выплёвывает струи, плещет воду, надсадно мычит. В дыхале синего исполина барахтается существо. Куски льда под тяжестью переворачиваются, бьют человека, топя остатки воли и неистовое желание жить.

Пузыри иссякают. Последний из них бледным пятном ложится под лёд.

На рубеже белого поля и чёрной бездны замирает фигура с лицом лисы, наблюдая агонию и конечные секунды чужой жизни. С последними мгновениями вырывается жалобный клич. Лисий лик не дрогнул.

Стихло предсмертное пение, никем не услышанное.

Убедившись в кончине жертвы, лисица выпустила металлический прут. Он стрелой улетел в пучину.

24. Знакомые углы

Маленькая тень едва не сбивает с ног. Вьётся и кружится.

- Миши, где мыши?

Кот не отвечает.

«Шерстяной балбес»

Пугливый кот немного полоротый и вопреки (или благодаря) тому обаятельный. А может дело в прикусе с выпяченным зубом. Пушистую харизму пыталась нивелировать глупая кличка, но ей это не очень удавалось.

Как всё сложилось.

Юлины знакомые предложили забрать из частного дома полугодовалого котёнка. Первые три дня бывший частник забивался в углы и отказывался от контактов любой степени. На четвёртый день в Юле и Косте обострился страх за оголодавшего отщепенца. Пришлось пренебречь мохнатой независимостью. Зверь протестовал. Потасовка закончилась принудительным кормлением с Костиных расцарапанных рук. Кот, расчувствовавшись, выказал признательность, стошнив в кроссовки кормящего. Лыков, обнаружив презент, предложил кота отныне именовать Жан Полем. Юля, как человек, ни разу не встречавший французов, уверенно заявила, что всех их терпеть душой не может, и что ни одного лягушатника под крышей арендованного дома она видеть не желает. Костя не стал вскрывать генезис пылкого чувства. Вместо этого процитировал классика: «Критикуешь – предлагай».

Юля, как человек, никогда не видевший Японию, до краёв души её любила. На этом основании предложила назвать кота «Кокуши» (黒歯 – чёрный, зуб). Костя, оценив изобретательность, сообщил, что жить с кокушами не намерен.

- Тогда Хагуро (歯黒 – зуб, чёрный)?

- Гуро у нас дома? Отказать!

- Курошик?

- Закрой, пожалуйста, онлайн-переводчик.

- А что тогда ты предлагаешь?

- Не знаю… а если... допустим…

- М?

- М...Ми-и…

- Ми?

- …ши?

- Миши... Очарование (魅) и зуб (歯). Очаровашка с зубиком! Мило. Мне нравится! – заключила Юля.

Костя слегка сомневался в Юлиной методологии словосложения. Но вслух об этом не сказал. Напротив, поддакнул: «Верно, верно».

- Значит, решено!

Незачем нарушать покой и согласие. Заодно Костя решил не говорить, что назвал кота в честь Мишеля Уэльбека, который по совпадению был немножечко француз.

Такое яркое и тёплое воспоминание, казалось, было совсем недавно. Но незаметно много времени утекло. Котёнок стал трёхлетним котом. А Костя уже на глазах превращался в бывшего хозяина. И он вместо того, чтобы покормить питомца с рук, раскладывал вещи по коробкам. Так и сидели они вдвоём - бывший кормилец и кот-француз. В доме, где её нет.

В дверь позвонили.

*

За стеной звучит голос диктора.

Рассказ о старшекласснике, которого увезли из дома на пять лет. Причина поездки в историческом снимке, на который парень случайно поставил лайк.

Щелчок переключателя.

Голос известного ведущего и главы медиахолдинга. Он ругает однобокость. Призывает соблюдать плюрализм. Его голос призывает сносить памятники пролетарским вождям и ставить памятники Краснову.

Щёлк. Щёлк.

Голос журналиста с птичьей фамилией. Авторская программа. Под нарочно тревожную музыку ведущий сообщает, что часто пересматривает плёнку с итальянским диктатором. Журналист щебечет, что у диктатора был единственный недостаток – он уважал женщин. Ведущий замечает, что много положительного было в действиях Бенито и расхваливает преступника, хоть это и запрещено законом. Голос ведущего на содержании правительства говорит, что вот таким может быть будущее страны.

Щёлк.

- Где оно?

- Ты спешишь? – спрашивает Юля собирающего вещи Костю.

Он отвечает не словами, а действиями, отделяя её книги от своих. Откладывает свои листы и краски в сторону от её тоников и румян. Костя делит имущество. Правда, он ещё не придумал, как поделить кота.

Жужжит в кармане. На экране два сообщения - «Насчёт объявлений». И не указано каких.

Костя вздохнул.

«Любят люди непонятки»

- А что мне ещё делать? – спрашивает он девушку, ждущую ответа.

- Кофе можешь выпить.

- Воздержусь, - говорит Лыков, копошась в вещах. - Заберу и пойду уже…

- …

- Ну, чего смотришь на меня?

- Ты так хочешь всё закончить? – спрашивает Юля.

В чёрных глазах намечается блеск.

- Не получится! Ты это не скинешь на меня.

- Зачем ты... Я ведь не хочу, что всё так происходило.

Шепчет она, как Кирстин Стуббе Теглберг.

- Ах, не хочешь? Тогда ладно. Давай посмотрим, вдруг рука срастётся. Погоди-ка. Что-то не срастается. Может, недостаточно хочешь? Попробуй сильней.

Руки прекращают наполнять коробки.

- Не говори так. Я, правда, сожалею. Я не хотела, чтобы тебе стало плохо.

- Знаешь, как непосредственный свидетель и участник, я малость сомневаюсь в правдивости твоих слов. О, кстати, про слова. Напомни, будь лапкой, что ты там кричала?

Он поворачивается к девушке, стоящей в дверях комнаты. Девушка отводит взгляд. Давно он воочию не видел эти пухлые губы, аккуратный носик. Миниатюрную точёную фигурку, тронь которую - и пробежит волна разряда.

- Я не помню. Всё будто в пелене, - говорит она.

- Как удобно.

- … когда подпускаешь кого-то очень близко, ему легко тебя ранить.

Глаза парня прищурены. Он едко смеётся.

- Я борцов близко подпустил из-за кое-кого, - махает он увечной рукой.

- Зачем ты всё портишь? И выворачиваешь! Я лишь хочу сказать… О том, что ты…

- Что я?

Блеск глаз становится жидким.

- …очень дорог.

- По запертой двери и молчащему телефону я так и понял.

Костя пересёк половину комнаты, сев на постель.

- Мне нужно было побыть одной. Что бы понять, что ты значишь.

- Слова-слова, - отмахивается Лыков, - а есть поступки.

- Я не прошу верить. Просто...

Юля пересекает другую половину, садясь рядом.

- Что?

- Хотя бы пиши. И заходи в гости… Мы не будем пробовать новое, а попытаемся…

- …заново, - подсказывает он.

Она прижимается к нему, кладёт голову на плечо. Как ребёнок. Костина решительность мякнет. Желание бежать подальше пропадает. Разъедающий гнев угасает. И душевные раны начинают стягиваться.

Это их химия. Их адгезивные чувства.

Он вспоминает Москву и конверт с деньгами, что лежит у родителей. Совместный труд, которым этот конверт наполнен. Вспоминает всю Юлину поддержку и её тёплые слова. Вспоминает проявленное внимание, маленькие подарки и большие жертвы. Вспоминает про свои мечты с амбициями и про долг. И про сон, виденный в гостях у друга. Целый вихрь воспоминаний, и их меж собой никак не увязать. Клубок мыслей и лабиринт решений. Впереди развилка, и необходимо выбрать что-то одно, отказавшись от другого.

«Как тут быть»

- …

- Почему молчишь? – спрашивает она, заглядывая в глаза.

- Это сложно.

Жёлтый свет рисует контур её силуэта. Пахнет корицей. И кот снизу вьётся, вопросительно мяукая.

- Так ты…

- Для начала, - прерывает он.

- Да?

- Сделай кофе. Пожалуйста.

25. Предрассветные тени. Выбор

- Ребята, у нас новенький. Они с родителями недавно переехали, и теперь он будет учиться нами. Знакомьтесь - это Лыков Костя.

- Эй, пс-с. Ты откуда?

- Городок в соседней области. А ты?

- А я коренной!

- И чем тут занимаетесь?

- Да всяким. По стройкам басим, по гаражам прыгаем, со старшаками лазим. О, а хочешь с нами в бассик?

- Так! Разговоры в классе! Канев, что я только что сказала?

- Эээ. Сказали… что?...а... Сказали, что московские боря… то есть бояре… Призвали полян.

- Поляков.

- Именно их.

- Вам с Лыковым одну оценку на двоих ставить?

- Пацаны, знакомьтесь – это Костян.

- Здорово.

- Пацанва, зырь. Так умеете?

- Фига! С пяти метров рыбкой!

- Подвинься, дай я покажу!

- Так ты тоже умеешь?

- Эй, Костян?

- Чё?

- Сегодня у Ирки Сохиной дома никого.

- Зашибись. А кто будет?

- С их класса девчонки. Нормальные которые. Может ещё кто-то из «Б».

- Маринка будет?

- Ха-ха. Чё, Костян, влюбился?

- Эй, Гриш, не знаешь, где Денис?

- Не видел его. А что?

- И Маринку не видел?

- Костя, я тебе смотровой что ли?

- Ясно. А пьёшь что?

- Что налили.

- Дай хлебну.

- Куда прёшься, Костя, бл…! Стучать учили?

- Извини Дэн… Извини… Марина.

- Дуй отсюда. И дверь закрой.

- Что Костян, нашёл Маринку?

- Да пошла она! А есть что покрепче?

- И мы заворачиваем. Нас, короче, трое. Нам на встречу четверо. Начало по стандартной схеме: «Пацаны, вы откуда? Есть позвонить? Если найдём?». Наш третий не успел дослушать и сразу убежал. Вот нас уже два на четыре. Я такой *бам* в башню одному – у того ноги обмякли, на землю сел. Кричу такой: «Кто следующий?». А никого нет. Оборачиваюсь и вижу: Костяна двое стегают, а их четвёртый убежал нашего третьего догонять. Не догнал и вернулся Костю допинывать. Короче, окружили Лыкова, навалились. Думаю: «Приплыл Косаткин». И ты прикинь чё? Лык будто озверина снюхал. Такой – РАЗ – и троих скинул. С пыра первому в дыхло пробил. Вцепился во второго и давай с ним кубарем кататься по асфальту. А последнего я в челюсть оформил.

- Реально так было, Костян?

- Да приукрашает. Правда, я плохо помню. Как в себя пришёл – двое лежат, а двое убегают. И Денис стоит, лыбится довольный. А у самого вся кофта новая в крови.

- Ха-ха. Да ладно кофта. Лык после стычки с вотакенным фингалом на экзамены пошёл.

- Я думал, меня Ирина Андреевна съест живьём.

- Слышь, Константинополь? Ты 22-го в «Отдых» идёшь?

- Пока не решил.

- Есть другие планы?

- Я с девочкой познакомился.

- Кто такая? Как звать?

- Не универская. Считай, на улице познакомились. Там странная история, потом расскажу. Юлей зовут.

- Хорошенькая?

- Миленькая. Но…

- Уже и «но» притаилось.

- Какая-то она странная. Не знаю в чём дело. Но есть в ней что-то такое… Пугающее.

- Испугался девчонку. Типичный Лыков.

- Ой, пошёл ты.

- А из твоей группы кто идёт на медиану?

- Тебе списком подать? Или ты про кого-то конкретного интересуешься?

- А тебя это волновать не должно.

- О, значит, угадал?

- Ты сейчас угадаешь, куда тебе идти, Костян.

- Хорошо, но вначале мы решим задачку. Дано: одна неизвестная и пять приметных девичьих особ. Загибай пальцы. Терлееву ты не знаешь, да и не рискнул бы, у неё парень – сын прокурора. Отпадает. Олеся – это позапрошлая зима и пройденный этап. То же самое с Наташкой. Остаются двое. Моя подруга Линка, которую ты бы тронуть не посмел. И Журавлёва, но та слишком ботаник для тебя… Хм. Не сходится…

- Хах.

- Что ты лыбишься, гад?

- Да так.

- Юль, знакомься, это Семён и Женя.

- Ой, нам с Сёмой очень приятно.

- Дениса не вижу. Его пока нет?

- Задержится, сказал.

- Звонят в дверь!

- Что, братцы, заждались? Давайте знакомиться. Ребят, это Алина. С Костей вы уже знакомы, а это Семён и Евгения.

- Нам очень приятно!

- Ты, Костян, чего застыл и рот открыл? Не познакомишь со своей спутницей?

- ...

- Денис. Отойдём, покурим?

- Ну, рассказывай.

- Как так получилось?

- Что именно?

- Дурака не включай! Это с той медианы, да?

- Так ты же сам тогда не пошёл.

- Денис, ты что наделал?

- Лык, завязывай. Всё чинно-благородно. Мы вот с Линой в музей ходили.

- Ты всё по-своему сделал, да?

- Музей реально толковая вещь. Тебе с твоей девушкой тоже советую сходить.

- Гад.

- Да, и что? Губы дуть будешь?

- Я же тебя просил её не трогать.

- Она - пирожное на полочке, что её можно без спроса взять?

- Денис, ты…

- Она взрослый человек и сама решила.

- Да, но.

- Без «но». Она не вещь. Ты или принимаешь её выбор и отпускаешь. Или остаёшься без подруги. И друга.

- Просто… вы застали меня врасплох.

- У жизни вообще много резких поворотов. И не все они плохие.

- Я не знаю.

- Давай Юлю позовём и спросим?

- …

- Кстати, как у вас с ней идёт?

- …

- Да ладно ты, не кукси морду.

- Я пообещал на каток её сводить. Но передумал.

- Отходчивый, как Наполеон.

- …на улице, чай, не Франция.

- Бери стакан, мон ами. И пошли обратно. Холодает.

26. Южане с севера

Утро бледное, как известковый раствор. Вдоль недостроенного дома ров утоптанных следов.

Сёмины пальцы расстегнули воротник, запуская воздух.

Половина десятого. Вахтовки так и нет. В телефоне осталось меньше половины заряда. Вторая половина – это монотонные гудки. Номер, данный Денисом, не отвечал.

Благо, Семён знал, что делать, когда не знаешь, что делать.

Паниковать!

Частое дыхание. Рассеянность. Лицо, теряющее цвет.

Дидро сказал: «Человек не делает ничего, если цели нет, и не делает ничего великого, если цель ничтожна». У Семёна Гарниса была большая цель, и он даже старался что-то делать. Но всё равно ощущал себя ничтожеством.

Внутренний порыв толкнул Семёна к машине.

Трасса одна и найти сломавшийся вахтовый автобус будет несложно. Но. А если микроавтобус сломался, чем Семён поможет? Будет только мешаться. Его белая куртка будет мельтешить на фоне засаленных роб. На него будут косо смотреть и будут смеяться.

Он остановился у капота. Одной рукой стряхнул снег с решётки радиатора, запорашивая колечки логотипа. Второй набрал номер Канева. Умница Семён искренне считал, что отсутствующий Денис сможет сделать больше, чем присутствующий он сам.

Снова нет ответа.

И всё же нужно ехать. Ясность катастрофы лучше блаженного неведенья. «Сильный всегда смотрит проблемам в глаза», - говорил старший Гарнис, - «только трус отводит взгляд».

Но.

Сейчас Сёма уедет на поиски. И никого не найдет. Например, они свернули с трассы и заблудились. Или застряли на переезде из-за товарного поезда с нескончаемыми вагонами. И вдруг они разминутся? Что будет, если вахтовка приедет сюда, когда Семёна нет? Он будет их до вечера искать, а они тут станут без него хозяйничать?

Семён отступил от машины и побрел обратно на стройплощадку.

Но.

А вдруг отец узнает, что смена сорвалась и при этом Семён ничего не сделал? Даже с места не сошёл?

Сёмины глаза округлились.

Дверка маленького хэтчбека хлопнула. Гарнис, прижимая ухом телефон, вставил ключ в зажигание. Заурчал двигатель малолитражки с шильдиком «А3». И тут гудки прервались, и из зажатого телефона раздался голос Дениса. В это же время в ворота въехал серый УАЗик.

Семён - утончённый любитель ренессанса - неуклюже родил трёхсложное обсценное. Его бледное лицо залило красным цветом. «Уже ничего», - ответил Семён в телефон.

Рабочие изюмом высыпались из буханки. Грязная одежда, пёстрые шапки, странный говор.

Семён считал себя человеком прогрессивным и мыслящим. Он читал философию греков и новых европейцев. Он через силу слушал джаз. И считал перегибы с толерантностью малой ценой за века рабства. Ему казалось непостижимым, как могли люди по цвету кожи делить людей, ставя их выше и ниже. Это вопиющая глупость и дикость.

Так считал Семён. Но когда из вахтовки вышло восемь загорелых мужчин, он к ним не подошёл и руки не падал. Он не поздоровался, словом не обмолвился.

Возможно, дело в том, что Гарниса в университетах учили английскому, немного французскому, и, согласно тренду, китайскому. Эти знания не особо помогали в общении с уроженцами Гульбахора. Те молча окинули взглядом территорию, краснощёкого юношу, бывшего здесь за хозяина, и разбрелись кто куда. Семён бегал от одного рабочего к другому, показывал жестами профиль работ и пытался направить пальцем. Южане понятливо кивали и шли в другую сторону.

Сибирь - не Токио, но и здесь есть трудности перевода.

Возможно, дело в языке.

Но.

Если вспомнить, то Семён никогда не ел рядом с киргизом. Он ни разу не спросил таджика о его родине и не попросил каракалпака рассказать о культуре. Прогрессивный мальчик видел в этих людях только исполнителей работ. Порицатель пережитков видел в тружениках только живые инструменты.

Потому Гарнис и не понимал, как реагировать. Видя в южных людях инструменты, он искал инструкцию, а не общий язык.

Вопль отчаянья был прерван автомобильным гудком. В открытых воротах появилась побитого вида приора. Из неё высадился мужчина. Деликатно накинул белую каску и сразу направился к южным детям матери Умай. В три слова собрал рабочих, определил им фронт работ. Вдруг зашаркали лопаты, заскрипели пилы, тяжело дыша, понесли мешки.

Новоявленный ИТР посадил сигаретку под усы (те, вероятно, прописаны по СНИПу). И деловито задымил.

Неуверенно подступил со спины хозяин стройки в белоснежной куртке.

- О, должно быть, хозяйский сын? – дымно выдохнул усатый. - Меня Николаем звать. Хитро придумали вы в зиму строить. Хлопот много, а толк-то есть. Смету я не видел, да и так понятно. Поди в четверть дешевле вышло.

Гарнис жал руку и бесцветно улыбался.

Семён по натуре скромен. Но при этом уверен, что лучше других. Тонкость в том, что эти «другие» обычно были абстрактны и жили в Семёновском уме. А вот встретив живого работягу, Сёмка вдруг обнаруживал свою интеллигентскую несостоятельность вместе с неспособностью отбить цитатами французских философов прямое житейское знание, которым работяги тыкали в Семёнов нос.

Усатый специалист чадил сигареткой и хитро улыбался.

- Есть ППР? Как по срокам? Закончите к весне, и потом курить до лета? Сюда бы техники нагнать, да материала вдоволь. К марту б уложились!

Мужчина вышагивал по объекту и ладонью с зажжённой сигаретой указывал на снежные холмы.

- Вон видишь’те, где чёрные лопатами машут? Туда бы бульдозер. Обязательно с клыком. А сюда бы кубовик. Коммуникаций кинуть и заборчик аккуратный. Благоустройство по периметру навести. Цивильно и по деньгам копейки.

Мужчина нарочно оставлял паузы, давая возможность хозяйскому сыну прокомментировать план работ, но тот лишь многозначительно кивал.

- Что далеко ходить, – продолжил усатый, - например, объект мой прошлый. Знаешь’те «Лазурный берег»? Я на подряде у их главного – Михеева – был. И работал с компанией одной, у той парк техники под сотню единиц. Они мне мало того, что по несезону уступили треть цены, так ещё и за комплекс уступку сделали. Подряд в результате обошёлся споловья.

Сёма лишь улыбался, да пожимал плечами. Странное было что-то в этом усатом ИТРе. В мимике и говоре. Что-то знакомое и настораживающее. Где же он такое видел? Может когда с отцом в Италии смотрел, как работают местные бригады? Или когда слушал монтажников? В университете у профессуры? Нет, всё не то. Это что-то будничное. Словно такое видел ещё вчера… Точно! Быстрая речь, небрежные формулировки и наглый нажим… Это же типичные продажники.

Сёма приоткрыл рот: «Неужели и на стройках так же?» - подумал он.

Но своими мыслями хозяин стройки делиться не стал. Сделаешь тут замечание, когда на этом прорабе всё держится.

*

К концу дня усилия восьмерых рабочих зияли наглядным результатом. Семён не поверил бы, если бы ему сказали, что это сделано руками всего за день. Но вера лишняя, когда перед тобой факт.

Уазик захлопал дверьми, объект обезлюдел. Усатый открыл приору и кинул в нутро машины белую каску. Рядом возник Семён, державший телефон в руке, с видом человека, который буквально секундой ранее был очень занят.

- Как Вы говорите, называлась та фирма?

Уголки усов поползли вверх.

- Что?

- Ну, та прошлогодняя фирма с большим парком техники.

- А-а. Подожди’те тогда, сейчас посмотрю… Чёрт… Сейчас.

Усатый пошире раскрыл дверь заиндевевшей приоры и упал в неё так, что торчали только ноги. Крутился, что-то искал и, наконец, победно воскликнул.

«Вот» - сказал, протягивая визитку. На прямоугольнике цвета слоновой кости логотип: стрела и лавры. Под ним бархатно-синим вытиснено: «Гиперборея».

*

Вечером раздался звонок.

Обычно люди посылают мысли во вселенную. Порой им отвечает космос.

27. Пьянящий яд

За окном стоят многоэтажки, накрытые ночным небом в одутловатых облаках. Луна, будто ночник, заливает город бледно-зелёным светом.

В полумраке комнаты постель. Матовый свет вычерчивает контуры простыни, широких плеч и мужской руки, лежащей на женском стане. На телах капли остывшей влаги. Двое спят покойно, поочерёдно посапывая.

В комнате нет телевизора, но у съёмной квартиры тонкие стены. За фанерной перегородкой глуховатые старцы слушают программу. Телевизионные голоса просачиваются, брызгами окропляют молодых.

Сон прерывает звук. Не тот, что монотонно бубнит за стеной. И не похож он на цокот когтей, на взмахи крыльев за окном. Шумит откуда-то снизу, в полумраке не разобрать.

Костя нехотя щурится. Рука бороздит паркет под кроватью, достаёт вибрирующий телефон. Полоса синтетического света разбивается о барханы одеяла, скользит по женскому плечу, вычерчивает овал лица и вязнет в чёрно-синих волосах. Юля спит.

«Чёрт, который час?»

За стеной ведущий поддаёт жару, будто стеклодув: «…преследовали и сажали! Миллионы соотечественников!». Хрупкая структура, мутная фактура.

- Алло? Кто это?

- Прости, Кость, это срочно, - говорит Алина в трубке.

Костя замер, пытаясь понять, проснулся ли он.

- Беда с Денисом. Пожалуйста, приезжай быстрей.

«Это факт! Есть документы!»

- Что случилось?

- Не могу сейчас рассказать, приезжай, пожалуйста. Без тебя никак.

«Излишне доказывать, всё очевидно!»

- Где вы?

- В городской больнице. Психиатрической.

*

- В зале ожидайте, - приказывает женский голос.

- Тут ведь очевидное недоразумение. Давайте вы нам приятеля вернёте? Нам хорошо, и вам меньше хлопот. Вы же сами его видели, ну какой из него самоубийца? Дурачок обычный, траванувшийся палёнкой.

Запах лекарств и холодные больничные коридоры. Второй раз за месяц. Но отделение травмы не идёт в сравнение с психиатрическим. Тут натурально страшно. Ржавые язвы перекрытий, сифилис на стенах, плеши штукатурки. Днём это выглядит жутко. А сейчас, когда в окна падает свет фар и, преломляясь, рисует на стенах театр теней, жуть достигает кошмарных значений.

Это место – референс для хорроров, чей основной сюжет - расчленённое финансирование.

- Не ходите за мной.

- Да я бы рад, но Вы всё уходите.

- Покиньте отделение!

- Покину. Вместе с другом.

- Вас к нему определить?

- Вот видите, мы уже и варианты обсуждаем.

Ночь, слабо освещённый коридор горчичного цвета, двери палат.

Алина хвостиком плелась за Костей и женщиной в белом. Не поднимая глаз от кафельного пола. Вероятно, Алине было стыдно из-за причины нахождения здесь. Или дело в том, что девушке было неловко смотреть в глаза незнакомым людям. Но, возможно, всё проще, и чуткая девушка боялась идти по страшному коридору. Независимо от причины, потупившая взор Алина не заметила, как перед ней возникла спина, и, едва не ударившись, девушка изрядно испугалась.

Все трое зашли в дверь кабинета.

- Привязались, - кивнула женщина на спутников, передавая мужчине папки с бумагами.

- Родственники?

- Верно, я - брат… двоюродный. А это жена. Гражданская. Не моя, а по ошибке сюда попавшего Д. Канева.

Женщина в халате вышла из кабинета. Мужчина смерил Алину тяжёлым взглядом и воткнул взор в Костю. Дверь кабинета с табличкой: «дежурный врач» так и осталась отрытой. Врач кашлянул.

Костя спохватился.

- Алин, ступай, пожалуйста, за сестрой на проходную. Я скоро подойду.

Глаза у девушки почему-то округлились. Та посмотрела в коридор, где сгустилась темень и пляшут тени. Предложение ей не понравилось. Нерешительно она произнесла:

- Я лучше подожду.

- Нет-нет, не стоит. Я с доктором быстренько переговорю про нашего непутёвого родственника и нагоню. Хорошо?

Сжал её ладони. Алина подняла взгляд на Костю. Неловкая пауза. Она отвела глаза.

- Хорошо.

Дверь закрылась.

- Товарищ доктор, мне совестно отвлекать Вас в рабочую смену, поэтому давайте подумаем, как можно было бы разрешить всё поскорей.

- Что предлагаете?

Костя выставил рогатку из пальцев.

- Есть пара соображений, - сказал он, приподняв бровь.

Костя промахнулся. Мелковатые были соображения для врача.

- Ваш брат подписал согласие на госпитализацию.

- Ц. Расторопный братец, вечно у него путаница в документах. Трёхкратно извиняюсь! – Рогатка обратилась трезубцем.

- Я сам его осмотрел. Написал заключение, завёл карту.

- Надо же, как оперативно! Я едва успел сосчитать до пяти.

- Мы сделаем всё положенное. Проведём лечение, поселим в палату с хорошими соседями. Недели через две выпишем.

- Доктор. Даю обе руки со всеми пальцами на отсечение, что он здоров.

Врач изучающе разглядывал Лыкова. Тому стало не по себе. Костя понял, каково местным обитателям, когда во взгляде у смотрящего читается сомнение в твоей адекватности.

- Допустим, - наконец сказал врач, - вероятно, в токсикологии напутали. Дали не тот бланк.

- И заключение?

- Если бы заключение было, оно бы лежало у дежурного врача.

- Это обнадёживает.

Лыков потянулся в карман. И только сейчас понял, что оставил бумажник вместе с сумкой дома. Он собирался впопыхах.

- Э-э? Разрешите? Я на секундочку.

Костя нашёл Алину на полпути. Та почему-то стояла в коридоре у поворота с перегоревшими лампами. Костя специально громко ступал, не желая напугать девушку, но та всё равно вздрогнула.

- Ты чего, Лин? Пошли, провожу до зала.

- Всё, вы закончили?

- С-смотри какое дело. Мне неловко говорить. Но я забыл бумажник.

- А?

Чистые глаза смотрят на него и ничего не понимают. Эх, светлая душа.

- Выкуп за нашу невесту – десять тысяч. А я пустой.

- А-а-а… О! Но у меня только карта. Безнал принимают?

Костя закатил глаза. В отсвете окна его лицо приняло очертания искорёженной маски Панталоне.

*

Дежурный врач не собирал открытки, но не без удовольствия убрал в стол пять синих Ярославлей и один рыжий Хабаровск.

- Вы долго. Я уже хотел назначать лекарства.

- Бумажные проволочки.

Костя умолчал о деталях квеста по поиску банкомата. Тем временем врач достал нужную папку и старомодной перьевой ручкой перечеркнул листы.

- Передайте родственнику, чтобы не злоупотреблял контрафактом.

- Соглашусь. Дороже выходит.

Врач шутку не оценил, и Костя быстро перевёл тему.

- Часто таких бедолаг привозят, у которых на лице написано, что они здесь по ошибке?

Врач отодвинулся от стола и, скрестив руки на груди, задумался, прежде чем ответить.

- Динамика внутренних процессов не всегда сопряжена с внешними проявлениями.

- Вы знаете, я о чем-то таком и догадывался, - кивнул Костя.

- Другими словами у обычного на вид человека в карточке может быть несколько эфок[1] из МКБ.

- Это страшно. Выходит, рядом с нами спокойно бродят психи?

- Коль Вы так впечатлительны, предостерегу от прочтения статистики распространённости заболеваний.

Лыков косо ухмыльнулся. Он уже слышал про отмену психиатрического учёта, о сокращении медучреждений, медперсонала. И о людях, предоставленных самим себе.

«Нет больных, но больных всё больше»

- Отчего же люди сходят с ума?

- Генезис разный. Стрессы, генетика, экология, травмы, гормоны, инфекции и всё в совокупности. Наркотики особенно быстро пожирают психику, вызывая необратимые церебральные изменения, но такие пациенты обычно не спешат обращаться за помощью, - врач постучал пальцами по столу. - Бывает, среди причин фигурирует и чья-то воля.

- То есть?

Голова врача наклонилась, и серые глаза пристально уставились на Костю. У того по коже пробежал холодок.

- Внешними усилиями можно поломать чужую психику.

Костя откашлялся.

- Я думал «ты меня с ума сводишь» - лишь фигура речи.

- Некоторые из фигур в палатах Вам бы возразили.

- Не стоит их ради этого будить.

Врач, ничего не возразив, достал новую папочку и стал заполнять документы.

- Где, говорите, мне товарища забрать? – спросил Костя.

- Товарища, который брат?

- У нас с ним многогранные отношения.

Врач и на этот раз не оценил шутку.

- Ожидайте у регистратуры.

*

Шоркающий звук дополнил скрип дверей. Дениса завели под руки. Алина, проглотив воздух, прикрыла губы рукой. Костя же, вспомнив сцену из «кукушкиного гнезда», лишь покачал головой.

Жутко это - смотреть на близкого человека и его не узнавать. Жёлтые клеточки на синей робе, зашорканные локти. Бледное лицо, растрёпанные волосы. Спадающие штаны. Ошмётки чего-то засохшего на губах.

- Не идёт тебе клетка. Переодевайся, - подбодрил Костя.

Денис даже голову не поднял. Ответил одними глазами. У Кости внутри оборвалось. Он вцепился в санитара.

- Чем его накачали?

Санитар только хмыкнул.

*

Санитар сказал сестре в приёмной, чтобы та нашла Денисовы вещи. Вместе с одеждой сестра передала Косте и розовый квиток: на одной стороне карандашом написано название препарата, смягчающего интоксикацию. На обратной стороне ручкой написаны цифры.

- Что за номер?

- Это лаборатория. Позвоните на следующей неделе и заберите результаты анализов.

- А зачем они нам?

Женщина вздохнула.

- Мне дали, я передала.

- И на том спасибо.

За Костин рукав кто-то потянул. Лыков обернулся и увидел Дениса – тот хотел что-то сказать другу на ухо. Костя нагнулся.

- Я мышей видел.

Костя кивнул.

*

Луну заслонили облака, и ночное небо стало похоже на свернувшееся молоко, только в негативе. У покосившихся ворот открытый колодец струился паром, впитывая, как вата, рефлексы жёлтых ламп. За воротами разлилась густая тьма.

Косте жутко хотелось курить. Но рядом была Алина. Поэтому приходилось терпеть. Эх, странная выдалась ночь, переходящая в утомительное утро.

Мистер «пустые карманы» не смог вызвать такси, и этим занялась Алина, указав наличный расчёт. Денис висел на плече у Кости, а девушка убежала к торцу дома, посмотреть адрес.

- Что это было?

- Отстань Костян, я погибаю.

- Я тебе сейчас в этом помогу.

Прозвучал шлепок.

- Очнись, пьянь! Ты где бодягу взял?

- Не знаю, Костян. Дай умереть спокойно.

- Потом помрёшь. Отвечай!

- С рук у мужика купил.

- Какого мужика?

- Откуда я знаю? Был номер в телефоне. Давно во дворе познакомились.

- Зачем ты это пил?

- Пришлось. Скотч ведь закончился.

- А-а-а.

- Ага.

- Что за повод-то?

- Кость, Христом прошу, отвяжись.

Услышав сакральное стоп-слово, Костя отстал от друга и свернул допрос.

Свершилось чудо - воцарилась тишина.

Виляя, навстречу выехало такси. Из-под опущенного козырька недобро глядели водительские глаза. Понятно, откуда берётся эта злоба. Она копится бессонными ночами да проступает из дорожных трещин, которые во тьме не разглядеть среди развалин.

Костя усадил ребят сзади, сам плюхнулся вперёд.

- Ты к нам? – просипел Денис, - Лин, ты не против?

Девушка смущённо кивнула.

- Я пас. Вам и без меня веселья хватит.

- Как знаешь, братец.

- Лин? Псс, - шепнул Костя, - ты присмотри за ним. И проверь, всю ли паль вылил.

Девушка вновь кивнула. На этот раз вместо смущения на её лице была улыбка.

- Ты заботишься о нём, - сказала она.

- Просто мне захотелось вечером скататься на край города.

Из трещащих динамиков доносился блатняк с национальным колоритом. Хрипящий голос, примитивная мелодия, изнасилованная зурна. Косте от музыки подурнело. Денису, наоборот, похоже нравилось. Блаженный.

Но помимо национальных песен, Костю угнетало нечто другое, ещё не до конца понятое. Неосознанное гнетущее чувство. Душная пыль предвосхищений.

- Извините, можете новости включить? – спросил водителя Костя.

Водительские глаза брызнули искрами в отражении стекла.

Музыка прервалась.

На третьем канале диктор скучающе зачитывал сводку ДТП с участием пьяных водителей. Следом так же скучающе рассказал о жертвах мошенников. Монотонно зачитывались цифры о разорённых людях. Завершал сводку разбой.

Далее диктор сообщил, что следующий год культуры пройдёт под именем человека, которого одни называют «совестью нации», а другие кличут «Иудой».

Завершила новостной блок реклама модного стендапа - «Whois toy boy».

- Приехали, – в открытую дверь голос просочился вместе со слепящим светом ламп.

Ребята успели задремать. На нетронутом белом полотне двора одиноко дымило такси. В открытую дверь Костя протягивал руку. Подхватив под плечо Дениса, повёл его к подъезду. Всё это время водитель нервно смотрел им в спину.

У подъезда Канев отстранил Костю, произнеся: «Сам». Они пожали руки. Прозвучала мелодия домофона. Денис исчез в коридоре.

Алина и Костя остались вдвоём. Снежинки падали ей на лицо и тут же таяли. Девушка с улыбкой сказала: «Спасибо».

И дверь закрылась.

Лыков сел в такси и увяз в думах. Удовлетворение смешивалось с тревогой.

*

Такси приехало на конечный адрес. В салоне загорелся свет. Таксист повернулся вполоборота и уставился на Костю. Тот, занятый мыслями, не сразу сообразил, чего хочет от него водитель.

- Платить будем? – облегчил таксист догадку.

Костя кивнул и полез во внутренний карман. Пошарив рукой по пустому карману, Лыков вспомнил и сразу всё понял. Вместе с ним понял и водитель.

- Куда? – рявкнул он, хватая руку пассажира.

Костя среагировал быстрей. Увернувшись, он выскочил из машины и крикнул в салон: «Сейчас вынесу!».

Давным-давно таксист верил людям, но большой опыт исправил этот недостаток. Водительские руки полезли под сидение и вытащили оттуда бейсбольный инструмент. Раз разговор перешёл на спортивную тематику, Косте ничего не осталось, как продемонстрировать бег на стометровку.

Бессильная злоба вырвалась долгим автомобильным сигналом, отражённым стенами многоэтажек. Зажглись окна разбуженных людей, зазвучали проклятия. Такси сдалось и тронулось. Огни красных фонарей уменьшились и исчезли за поворотом.

Украдкой выглядывая из-за угла дома, Костя тяжело дышал. Окна домов вновь погасли. Стало тихо на улице.

Бесшумно падал снег.

Костя запрокинул голову, подставив лицо под холодные снежинки.

«Как же хочется курить»

Надеясь на чудо, он похлопал по карманам. Что-то зашуршало. Костя достал розовую бумажку. Он забыл её отдать. Но курить всё равно хотелось.

«Тёплое место, но улицы ждут…», - напевая, ушёл стрелять сигареты у ночных прохожих.

Хруст снежинок под ногами царапал тишину.

__________

[1] F00-F99 Класс V. Психические расстройства и расстройства поведения.

28. Возвращение

- Ты пришёл, - встречает мягкий Юлин голос.

- Были сомнения?

- Лишь надежды.

- Я их оправдал?

- Ты умеешь удивлять.

Костя пожал плечами. Снимая куртку, он вскользь бросил взгляд на прихожую, где лежала его сумка, хранящая в себе не только кошелёк с деньгами, но и томик Шекспира со сложенными эпистолярными листами. На первый взгляд всё осталось нетронутым.

- Что же там было? – спросила Юля.

- Недоразумение, как и сам Денис.

Тон у девушки обычный - ни надрыва, ни дрожи. Ничего такого в её лице Костя не заметил. Разве что маленькая припухлость - должно быть ото сна.

- Кость?

- Ау?

Когда-то судьба связала Юлю с театром. И хоть театр остался в прошлом, он давал о себе знать. Являл себя в манерных жестах и прямой осанке. В её любви к классике. В спонтанно произнесённых строчках, бог пойми, откуда взятых. И в излишней драматичности.

- Скажи, почему ты здесь?

- Хм. Вон же лежат мои вещи.

Костя Лыков не знал закона отрицания отрицания. Если бы узнал, то, наверное, расстроился. Потому как понял бы, что возврат к началу и развитие с сохранением былых положительных черт – это разные вещи.

- Это не ответ.

- Что мне сказать? Ты предложила, я согласился. Вот мы и здесь. Вот и вся история. Если только что-то не поменялось за эти четыре часа. Не поменялось же?

- Нет.

- Как-то неуверенно.

- Ничего не поменялось.

«Пронесло?»

Костя говорил с Юлей, а у самого в голове звучали другие вопросы. Она не тронула его вещи? Не нашла исписанные страницы? Не прочла признаний? Про волчью фигурку и другую девушку.

Костя сделал шаг навстречу Юле. Его губы коснулись её лба. Юля не отпрянула.

- Ты чегось? – спросила она.

- Просто проверил.

- Я не больна.

Чёрные глаза налиты маслянистым блеском. Голос нежен, а кроткую улыбку, кажется, может сорвать и унести слабый ветерок. Глядя на эту хрупкую особу, невольно забываешь о её роковой стороне и молниях с громом, которые она может метать. В моменты же затишья хочется оберегать её саму и её улыбку.

- Больны, увы, не мной?

- Ба-а-ака!

- Что есть, то есть. К слову, я бы перекусил.

- Пошли, составлю компанию.

*

Мирно гудит микроволновка. Уютно и тихо. Густой дымок ложится полотном, укутывая маленькую комнату. На подоконнике лежит скетчбук, в нём рисунок: зелёная лужайка и кусты; над листвой торчат заячьи уши, и снизу выглядывают лапы птицы.

Костя растягивает дымные фигуры, не спуская глаз с прелестной девицы, хлопочущей об его ужине, обратившимся завтраком. Задумавшись, она зацепилась взглядом о далёкий огонёк в тёмном окне. Застыла, будто античная скульптура.

- Ты чего, крох?

Обернулась и плавно, точно в танце, разогнала никотиновые облака.

- «Ночь глухая, спустись, себя окутав дымом».

- Красиво. А откуда?

- В паблике прочла.

- Мм.

- Так ты уедешь… в столицу?

Парень размыкает губы, но вместо слов струится дым.

Костя не скажет ей о терзающем выборе. Юля не должна узнать о том, что выбор вообще стоял. Между тем, чтобы бросить девушку, помогавшую выжить и накопить средства для исполнения заветных планов, и тем, чтобы, оставшись с девушкой, зарыть перспективы и самого себя. Выбор вернуть долги, с концами увязнув в провинции, или, кинув людей и разорвав связи, раствориться в мегаполисе. Вырвать из себя часть, в которой чувства к близким людям, или же ту часть, которая делает тебя тем, кем ты хочешь стать. Выбор. Соврать себе или соврать другим. Выбрать чужие ожидания или свои эгоистичные мечты.

Если всё разложить, то выбора и нет. Всё очевидно.

- С Москвой я решил повременить.

- Правда? А как же компания и задание?

- Я не хочу огорчать тебя, поэтому огорчу их.

- …Спасибо.

Юля прячет глаза. Смущается.

- А как… с твоей рукой?

- Что-нибудь соображу. Где наша не пропадала? – ободряет Костя.

«Ведь аренда сама себя не заплатит» - думает он, но вслух не говорит.

- Кажется, я знаю вариант подработки, - произносит Юля.

- Это всё потом. А сейчас ночь. Стоит ли её портить словами о работе? Иди ко мне. Давай лучше, сплетая руки, поймаем меж ладоней уходящее мгновение. И не отпустим до утра.

Она поддаётся. А он, хоть и говорит о ладонях, но непременно метит в губы.

*

Юля спит чутко. Распущенные волосы поднимаются волной в такт вздымающейся груди. Очи под пеленой век отзываются на каждый шорох. Костя, будто стоик, преисполнен терпения, и каждое движение растягивает на десяток секунд. Освободивши руку, медленно переносит вторую, неспешно подтягивается и выпрямляет всё тело. Мышцы ноют, отвыкшие волокна жжёт молочной кислотой.

Он встаёт у постели и нога касается инородного предмета. Костя оступается и едва не падает на спящую Юлю. Устояв, нащупывает внизу стеклянно-металлический прямоугольник – телефон его девушки. Юля, конечно, милая, но любовь к порядку за ней не замечена. Костя подбирает прямоугольник и беззвучной тенью ускользает на кухню.

Достаёт второй телефон, свой, проверяет с него, нет ли Юлиных друзей онлайн. Никого. Хорошо. Вводит в её телефон пароль. Она его не сменила. Заходит в диалоги. Работа, коллеги, подруги. С последними - длинный диалог: жаркие споры на предмет Костиной персоны. Хотя спорами не назвать, подруги в унисон поддерживают Юлю и распекают Костю. Агриония, а не чат. При встрече же эти губительницы будут мило улыбаться. И пусть. Ведь важно не это, а то, что в их обсуждениях нет новых подробностей за этот вечер. И это успокоило Костю.

В комнате положил телефон подле кровати. Теперь нужно вернуться на место самому. Подобрал простынь, медленно подступая, завис над девушкой, и тут за стеной раздался громкий лай. Бедный Миши от испуга подскочил и забился в дальний угол. Юля проснулась и увидела Костю, зависшего над ней.

- Ты чего?

- Чёртов пёс. Зашугал нашего кота.

Странная поза лишь усугубляла неловкое молчание.

- Надо тебе поговорить с соседом.

- Поговорю, крох.

- Так может ты уже ляжешь?

- Конечно. Извини, что разбудил.

- Ничего. Всё равно кошмары снились.

- Иди сюда, ребёнок перепуганный. И ничего не бойся. Обещаю, ничего кошмарного не произойдет, пока мы будем вместе.

29. …по-итальянски

Вдвоём. Мышление и речь. Неразрывно связаны и взаимообусловлены. Как результат мышления закрепляется в слове, так и язык задаёт форму мысли.

В английском, японском и голландском языках задан твёрдый порядок слов. Говорящим приходится мысленно составить фразу, прежде чем её сказать. Или использовать шаблонные блоки. Мыслить более линейно и маленькими кусочкам. Кирпичами. Нечасто увидишь, как носители этих языков выдают монолиты в три строки.

Но не таков русский язык. Он гибок и пластичен, ему чужды рамки и заданные формы. Оттого мысль на русском языке подобна реке. Начав говорить, по ходу строишь фразу, дополняешь её и меняешь, а она всё течёт. Русская мысль не столь лаконична и афористична, но, вместе с тем, и не так проста - она обильна, необъятна, широка.

Ты можешь сделать робкие шаги, полагая, что мысль кончится за ближайшим поворотом, но там, получив приток, она ускорится и унесёт тебя за собой, петляя и огибая, набирая скорость, так, что ты опешишь и не сразу поймёшь, что уже скрылись из виду знакомые места, и что мысль унесла тебя в неизвестные края, в диковинную страну нетривиальных измышлений, в которой, насмотревшись и духовно повзрослев, ты, наконец, поймёшь, что финальный результат, вероятно, переоценён, но дорого само путешествие и опыт, полученный в пути, и тогда, после этого открытия, ты искренне преисполнишься любовью к языку подлинной свободы, благодаря вольности которого, мысль не умирает, окостенев и став бездушным предметом, а, наоборот, обретает жизнь и вбирает в себя движение, превращаясь в изменяющийся процесс, в путешествие, чьё окончание никто наперёд не знает, но по завершении которого ты станешь другим и не вернёшься прежним.

Поэтому на русском любят философствовать. Особенно на кухнях. Особенно в компаниях.

Но ничто не совершенно, и потому язык, преисполненный свободы, платит за неё малой точностью. «Что такое три времени?» - рассмеются в голос французы, у которых их больше тридцати. Им поддакнет итальянец Умберто Эко, в чьём языке тоже времён хватает. А после, они нараспев расхвалят «дымку Валуа» в столь же гениальной, сколь и таинственной «Сильвии» Жерара де Нерваля.

Вот только кучерявому мужчине, едва не выронившему из рук телефон, не понадобилось восьми времён, чтобы выкрикнуть: «Пэцо ди мэрда!» в адрес зазевавшегося русского туриста. Семён не успел раскрыть разговорник на нужной странице, но по интонации понял, что за колоритной фразой скрывается знакомый житейский смысл.

За синим стеклом не было залитых солнцем виноградников, вместо них виднелось серое небо, дождь и бетон. Семён хотел было справиться, не перепутал ли он рейс, но, подняв голову, увидел стенд, поздравляющий с прибытием в Италию.

Надрыв шаблона.

Аэропорт был абсурдно большой; уже десять минут автоматическая дорожка везла Гарниса, а меж тем справа проплывал двенадцатый – и далеко не последний - терминал. Хотя все указатели были расписаны родным английским, но ощущение маленького потерявшегося человека росло с каждым метром вестибюля.

Сумятица лиц, оттенки загорелой кожи, таблички с надписями – перебегая по ним взглядом, Гарнис вдруг понял. Его никто не встречает.

Семён задышал чаще. Влажный воздух встал поперёк горла, в глазах заплясало. Побледнев, он положил ладонь на запястье.

Возможно, пару круглых помогли бы, но они лежали в багаже. Возможно, друзья помогли бы, но они отсюда в пяти тысячах километров. От этого осознания тошнота усилилась.

Неожиданно что-то склизкое прикоснулось к Семёну. Гарниса передёрнуло. Его подхватили две пары рук в перчатках. Те принадлежали людям в форме. Куда-то его повели.

И хорошо. «Наконец-то помощь» - подумал Сёма.

Спустя полчаса, выяснив, что турист пуст и ничего не провозит, Гарниса отпустили.

Побледневший Семён не сразу пришёл в себя. Но, вернув самообладание, так и не отделался от ощущения какого-то фарса. Тут возник вопрос. А где его багаж?

Вестибюль снова заплясал.

*

В номер Семён попал только вечером. Стоя боком к двери и держа на весу сумку, чтобы та прикрывала дыру на штанине, он, наконец, победил замок и зашёл в номер. Сбросил вещи на заправленную постель и рухнул рядом.

Сёма не любил вести дела с ходу. Не любил действовать без подготовки. Ненавидел, когда что-то идёт не по плану. Но кто ж его спрашивал?

Кстати, об этом.

Гарнис всполошился. На сегодня дела на чужбине кончились, но остались незаконченные дела дома. Он набрал сибирский номер.

Долгие гудки.

Когда палец застыл над кнопкой сброса, раздалось сонное «Алло».

- Это Семён.

- Йоптваю. Полвторого ночи! – возмутился Канев. - Что-то срочное?

Отличник Семён только сейчас обнаружил пять часов разницы, припрятанные за поясом. Пристыженный, он начал сбивчиво тараторить и расспрашивать Дениса про работу, про базу, про погоду, работяг, технику, подрядчиков.

Сонный Денис - это пассивно-агрессивный Денис. Он хотел быстрей вернуться в постель, поэтому отвечал спешно и отрывками. В этой краткости содержался ответ и заверение: всё работает и строится. Канев сказал, что приезжал на объект и своими глазами видел.

- Как там «Гиперборея»?

- Шта?

Семён осмыслил специфику беседы с сонным человеком. Переспросил: «Подрядчик хорошо работает?». Денис ответил, что те усердно копошатся, и парк техники большой. Добавил, что в таком темпе можно управиться к весне.

Гарнис расцвёл. Первая хорошая весть за день, полный провалов. Кошмарный день, в котором таможня с досмотром и потерянный багаж, перепутанный адрес, дорога дворами на срез, ограды и порванные брюки. День, в который Семён так и не встретил отцовых компаньонов, но едва не был ими сожран по телефону.

День заканчивался. И теперь, под конец, случился успех.

Воодушевлённый, Семён достал телефон и набил платёжку. Неудача требует изучения, а удача - поддержки.

Несколько касаний кончиков пальцев по экрану и готово - солидный аванс улетел в Гиперборею.

30. Каток

Лёд хрустит под ногами. Каждый шаг оставляет белую стружку.

- Я их ненавижу.

Слова обращаются паром и уносятся в воздух.

Юля говорит, что ненавидит клиентов. Ненавидит нищих студентов, эгоистичных дамочек, попрошаек, воров, диких людей и бородачей, наглых начальников, банкиров и самодуров директоров.

Легко произносит такие тяжёлые слова.

- Погоди секунду, - прерывает её Костя, отъезжая в сторону.

- Извините, вы рукавичку обронили, - протягивает находку матери девочки в белой шапочке.

Девочка смотрит на «дядю с каменной рукой», тот ей улыбается. Он, отдав вещицу, отступает и растворяется средь мельтешащих силуэтов.

На стадионе людно. У бортиков разноцветные помпончики семейств с малышами. На дужке катка выписывают пируэты юные удальцы, с краю толкаются краснощёкие дети помладше. Вдоль внешнего кольца в полёте мчатся конькобежцы. Центр поля не тронут – грозный сторож гоняет молодёжь, потому как: «Паскуды, лёд попортите! Команде ещё играть!». Огромное ламповое табло горит жёлтыми угловатыми цифрами 21:2С.

В малой цифре сходится всё время: и минуты, и года. В ней заключена история стадиона, его построившего завода «Сельсибмаш» и города. В этой цифре разрушенные училища электриков, в ней же разрушенные производства электронных изделий, в ней приватизированное предприятие и сам выкупленный стадион, секция и команда, бывшая гордостью края и ставшая коммерческим проектом со своей рентабельностью.

В одну перегоревшую цифру вместилась история края, эпоха индустриального подъёма и напоминание о проектах прошлого. И в ней же удручающая констатация сегодняшнего состояния, изношенной инфраструктуры, пустых карманов, дефицита знаний и кадров. В цифре и неутешительный прогноз на будущее.

Но настаёт новая минута, и загорается новая цифра - ей хватает огней, и очевидные факты остаются в прошлом.

- Ты держишься?

- Отстань, я умею.

- Ага, я вижу. Держишься?

- Сказала же!

Конёк выскользнул. Девушка едва не бухнулась. Костя поймал Юлю за руку. Он в прямой стойке, а на его руке дива, лёгшая в диагональ. Со стороны выглядит, будто элемент выступления.

Краем глаза Костя уловил, как чуть поодаль девочка в белой шапочке мило косолапит по льду, выписывая забавные узоры. На Костином лице возникла тёплая улыбка. Юлины глаза остались полны холодного безразличия.

- Не люблю детей.

Юля не в первый раз в этом признаётся. Даже не признаётся, а бравирует. Девушка, не желающая стать матерью. Дикость, ставшая обыденностью. Юлины подружки с работы куковали в подсобке: «Фраза – «Нельзя, у нас нет денег» - травмирует ребёнка и портит детство». Подруги-официантки шептались, что не заведут детей, пока не встанут крепко на ноги.

- Спасибо, - сказала Юля.

- Чего это вдруг?

- Ты всё-таки привёл.

Костя не ожидал этих слов. Румянец от мороза на щеках скрыл смущение. Надо же, Юля до сих пор помнила Костино обещание привести её на каток, данное девушке в самом начале их отношений.

- Обещанного три года ждут.

- Уложился.

Юля переняла аргумент подруг. Вторила им, говоря, что родитель должен обеспечить чадо всем необходимым. Говорила, что несчастных и голодных детей и так хватает в мире. А если ты не способен прокормить себя, как ты смеешь приводить нового человека, обрекая его на голод? Говорила, что дети это не только наше будущее, которое нужно заслужить, но и мотивация. Поэтому надо немного подождать. Что бы всё сложилось.

- Я выжидал правильный момент.

- Он - самый лучший.

Юля лукавила. Ведь прежде чем заговорить про родительскую ответственность, она успела признаться в нелюбви к детям. Потому доводы, позаимствованные у коллег, так и оставались чужими, Юля ими только прикрывалась. За фразами про сытых чад Юля прятала настоящий мотив.

Ведь Юля в первую очередь любила саму себя. И стремилась стать лучшей во всём. Любовь же к близким, любовь к парню, любовь к детям были лишь производными от этого стремления. Она любила себя в роли образцовой девушки, готова была полюбить себя в роли лучшей матери. И в роли лучшей дочери…

Так. Люди становились лишь объектами по приложению любви к самой себе. Самих же людей, по правде говоря, Юля недолюбливала. Она не любила детей за их беспомощность и хлопотность. Не любила парней, потому как считала их порочными и увечными. Родителей так же не любила по причине их недостатков.

Как человек, стремящийся стать самым лучшим, Юля была не готова принимать чужие несовершенства. Это противоречило её концепции. Это отрицало саму Юлину суть.

Но при этом.

Когда ты воздействуешь на предмет, то и предмет воздействует на тебя. И сближаясь с человеком, одновременно ты влияешь на него, а он влияет на тебя. Тоже касается и отношений. Если человек тебя любит, то и ты со временем начинаешь в ответ…

- Не лезь! Я сама могу!

- Давай проверим.

Он убрал руку. Юля покатилась, через пяток метров её коленки сомкнулись, ноги запутались, и стройное тело, прикрытое песочной курткой, накренилось в падении. Костя быстро среагировал. Лёд больно ударил.

Что-то хрустнуло.

Юля ничего не почувствовала. Но почувствовал Костя. Он сумел поймать Юлю, отбив себе руки. Девушка на нём, а оба они лежали на льду. Дети объезжали парочку, прыская смехом.

- Бака-бака! – не всерьёз ругалась Юля.

- Грубиянка. Слезь с меня.

- Отпусти, и я встану.

- А как насчёт «пожалуйста»... Ай! Больно же!

- Так вышло.

Костя расцепил руки, отпуская девушку. И на лёд упал источник хруста – кусочек обломанного гипса.

- Кажется, я рассыпаюсь.

- Дурак!

- Иди сюда.

Та отпрянула, но он успел её поймать. Снял перчатку, провёл ладонью по щеке, убрав снег, стряхнул льдинки с волос. Тёплая рука приятно грела холодную кожу. Девушка прижалась к нему. Её ухо оказалось у его губ.

- Ты будешь рядом? – спросила она, глядя куда-то вдаль.

- Да.

- Правда?

- Правда.

Сказанное им слово с жаром коснулось её уха.

- Хорошо.

- Хочешь ещё правду? Ты очень красивая.

Они сплелись в объятиях. Весь мир размылся в радужное пятно.

Размыты люди, что по случаю оказались на катке в свой выходной. Размыты вышки и бетонные колонны, построенные в прошлом веке. Размыт баннер с фамилиями собственников. Размыто название хоккейного клуба. А сама команда, которая, как обычно, опаздывает и выходит на лёд с отсутствующим взглядом, тоже размыта (вероятно, оттого, что хоккейная команда, увы, без травы играть не может). И зрители, смотрящие на хоккеистов в форме, не питают никаких надежд, зрители в коротком забытьи просто тратят свой размытый выходной.

- Кость?

- Ау?

- Почему ты не всегда такой?

- Ты обманываешь. Я всегда - само очарование.

- Давай серьёзно?

- Куда серьёзней? Я привёл девушку на каток. Почти публично признался в чувствах.

В больших чёрных глазах отражаются искорки прожекторов, те обрамляют силуэт, в котором Костя узнаёт себя.

- Скажи.

- Говорю.

- Ты никогда не жалел, что мы вместе?

Резко, как укол лезвием. Вся лёгкость момента хлопнула и вытекла. Озноб пронял Костю. Он отчуждённо смотрел в чёрные девичьи глаза. А в его ушах стояли строчки из того письма.

- Дурочка что ли?

- Ответь.

- Нет! Никогда.

Странные вопросы. Дикие вопросы. С чего они звучат? И к чему?

«Она всё-таки прочла?» - подумал Костя.

- Никогда не хотел видеть на моём месте другую? – продолжила Юля.

- Я тебе сейчас в лоб дам.

- Ответь.

- Конечно нет!

- Спасибо.

- За что?

- За развеянные сомнения.

Он попробовал улыбнуться в ответ, но улыбка не налезала на лицо, как севший наряд.

- Кость? Ты всё ищешь подработку?

- Есть такое.

- Думаю, я знаю, кого можно попросить.

Они замолчали. В самом воздухе что-то изменилось. Лёгкий вечер обернулся тяжёлым бременем. Парочка перестала дурачиться и перестала смеяться. Без интереса они ещё немного покатались на льду, дожидаясь окончания свидания. Через полчаса Юля пожаловалась, что замёрзла. Они сдали коньки и пошли домой.

Сверху сыпало серебром луны, тени вились, словно нити под ногами. Меж ними мелькал лёд, снег и чьи-то недавние следы.

Во дворе, под их окнами, Юля остановилась и попросила её обнять. Костя послушно исполнил просьбу. Может они оба замёрзли, но объятия получились прохладные. В них не было жара страсти, в них лишь грусть одна. И что-то прощальное.

Костя посмотрел под ноги. Юлина тень вытянулась, в ней причудливые черты, будто бы мордочка остроухого зверька.

Отстраняясь, посмотрел в глаза девушки, и те были холодны, будто сама стужа.

Можно ли этот лёд растопить?

И вместо ответа – лишь дурное предчувствие.

31. Dblwn

- … и оно лопается!

Смеются в голос. Компания красивых румяных лиц.

- Задыхается, и я его подсекаю: «Ты договор читай!»

Хохотали, хлопали в ладоши. От шумной компании дребезжали стёкла. С первого этажа поднялась обеспокоенная официантка, но подойти и сделать замечание не осмелилась.

Не сказать, чтобы Денис любил людей, но к новым лицам он испытывал любопытство. Смеясь, хлопал по плечу, промежду прочим спрашивал о жизни. Ощупывал жгутиками содержание чужой головы. И, обнаружив в чужом уме полость, терял к человеку интерес.

- Так я из воздуха замутил благоустройство.

Вот на людей с ментальными выпуклостями Денис смотрел с подозрением. От таких он старался держаться подальше, попутно посмеиваясь над ними.

- Выпьем?

Кальян бурлит, звенят стаканы. Стеклянные перегородки искривляют лучи, серебряные трубы над головой вытягивают дым. Кожаные диваны поскрипывают под зауженными штанами. От смеха брендовые рубашки выползают из штанов, приоткрыв упитанные животы. Тут местный бомонд и вечерний глянец.

И только люди, чьих глубин не достигали Денисовы жгутики, зарождали в нём неподдельный интерес. К ним Канев старался держаться ближе и иметь побольше общих дел. Намеренно или нет, Денис даже перенимал привычки: чужие обороты речи, носил похожие рубашки, так же держал себя с людьми и прожигал вечера в одних местах.

Возможно, поэтому Денис сейчас здесь. В окружении интересных людей и глубоких тем. Средь лакун неисследованных перспектив. Тут он был, как рыба в воде. Тут он дышал своим мутным воздухом.

Возможно, Дениса влекла непринуждённость. Чувство вседозволенности и статуса, щекочущего самолюбие. А может, Канев просто жил в моменте и делал, что по кайфу.

- На выходных идёте на Тесла Боя?

- В Москве в прошлом году на него ходил.

- Сейчас куда привозят?

- К фишечному.

- Ц, надоело.

- Я в пятницу у них в баре семьдесят штук оставил.

- Лучше бы в Шерегеш сгонял.

- Думаешь, там дешевле?

Компания заливается смехом.

У одного из парней очки, как у Марчелло. Но парень, как и вся компания, не хотел бы походить на богему времён Феллини. Не потому, что римские повесы вычурны в своём гедонизме и аморальны, а лишь потому, что развлечения 1950-х, вызывавшие ужас и трепет, порицания и запреты, сегодня навевают лишь скуку. А скучать ребята не любят. Они любят сладкую жизнь.

Кайфа было вдоволь. Не каждый из собравшихся закончил университет, но каждый был дока по извлечению удовольствия из жизни. Удовольствие - это не пустая абстракция, а вполне материальная вещь по вполне конкретному прайсу. И чем выше прайс, тем, по логике, должно быть больше счастья. Но ребята, привыкшие тратить круглые суммы в сиюминутном порыве, не сильно заботились о логике. И о будущем тоже.

- Так что насчёт выходных?

- Доживём сначала.

Их девиз – «Живи здесь и сейчас».

Если бы эти ловцы момента имели привычку читать, то, вероятно, узнали бы о своих предшественниках. О закладных на имения помещиков. О незавидной участи Мартины Донель. Но, увы, местные яппи, предпочитавшие книгам кассеты с Патриком Бэйтменом, считали чтение трудом, а не отдыхом, потому многие открытия их не обременяли.

- Горчить стало. Позови кальянщика.

Про труд в этих кругах в принципе говорить было не принято. Разговоры чаще шли о вещах и развлечениях. Обсуждали дорогие покупки и деликатесы. Перечисляли, кто что ел, на чём катался, чего вдыхал, с кем возлежал. Говорили, смаковали, хвастались.

Могла бы возникнуть пара вопросов.

Первый: чем таким изматывающим занимаются эти молодые люди, что так сильно устают, требуя много отдыха? Второй: где эти баловни судьбы берут деньги на бесконечный гедонизм?

Вопросы могли бы возникнуть, но не возникали. Ведь собравшиеся похожи друг на друга, и каждый из них понимал прописную истину: деньги не берутся из воздуха, а достаются из кошелька, иногда из чужого. Но не из труда. Потому они посмеивались. И могли подтвердить свои слова. Никто из них в жизни не сделал ничего полезного, но у каждого из карманов торчали зелёные листы. Сад пустоцветов.

Занятное зрелище. Но Алина, находившаяся за соседним столом с другими девушками, восторга не испытывала, хоть и сидела с застывшей улыбкой. Вместо восторга лишь исполнение формальностей да оплата задолженности. С Дениса - театры и поездки к родителям, с Алины - глянцевые застолья. Это их форма взаимозачёта.

Посетив подобные посиделки хоть раз, на второй уже начинаешь скучать. Очередное обсуждение вечеринок. Или очередная история о том, как рассказчик схватил судьбу за гриву. Один и тот же набор фраз, описывающих наслаждения. Меняются даты, меняются имена и размеры сумм, но суть остаётся прежней. Вспоминать пережитый азарт, конечно, интересно. Но не слушать.

Раздался звонок. Денис посмотрел на номер, и по телу побежала волна приятного возбуждения. Извиняясь и расталкивая застольных, он вышел на нижний этаж, ища укромное место. Откуда такому взяться вечером в кафе? Брутальный и смекалистый страховщик выскочил на улицу. В тонкой рубашке под кружащими снежинками, затаив дыхание, он принял вызов.

- Да?

Мороз жёг тело, но зубы стучали не от холода. От волнения внутри всё клокотало. Рёв моторов и сигналы в пробке сникли, слиплись в белый шум, звучащий фоном. Весь мир отошёл на второй план.

- Готово, - говорят в телефоне неразборчиво, шелестя, будто трут по микрофону щёткой.

Жар охватил всё тело. Казалось, под ногами плавился лёд. Канев не помнил, как вернулся обратно, как сел за стол и как кивал приятелям. И не видел своего блаженного лица. Перед глазами у него стояла лишь одна картина.

Над краем гипербореев вздымается стена воды, и через мгновение мифический край исчезает, канув на дно Ледовитого океана.

Видение прервала вибрация в кармане.

- Кто там ещё? – пробурчал Денис под нос.

Экран ответил: «Костина Юля».

32. Свято место

- Ничего не сказал?

- Он сильно торопился.

- Ещё раз позвоню ему… Телефон отключен.

- Наверно, совещание.

- В девять вечера?

- У них бывает.

Костя вздохнул.

- Меня вызвал, а сам не явился… Раздолбай.

- На каждый недостаток найдётся своя добродетель, - улыбнулась Алина. - Чай принести?

Лыкову с самого начала не понравилась затея. Принцип «не работать с друзьями» не из воздуха взялся, а из горькой соли. Но долгие уговоры разъели в убеждениях брешь. Окончательно продавил аргумент, мол, это не Денисов, а конторский заказ. Контора не человек - с ней можно ссориться.

Вот только куда пропал сам Денис? Не хотелось думать, будто что-то поменялось, а Косте об это забыли сказать. Как ни посмотри, дурацкое положение. И чем дальше, тем больше походит на фарс.

Нужно выполнить работу, но ТЗ нет. Работа от конторы, но её представителя – Дениса - тоже нет. И про работу Костя узнал не от Дениса, не от конторы, а от Юли.

«Ерунда какая-то»

Почему от Юли? Как она сама узнала? Когда Денис успел ей сказать? Почему именно ей? Множество вопросов, и все без ответа. Телефон отключён. А бедная Алина знает ещё меньше, чем сам Лыков.

Бред.

Авантюры - это чисто Денисова стихия. А вот Костя уловки не любил, да и хитрить не умел. Потому в авантюры предпочитал не ввязываться. Особенно добровольно. Но тут про свободу воли говорить не приходилось - Юля буквально силком его выгнала. Толкая за порог, приговаривала: «Неужто ль твоё «хочу» слабей «не смею».

Костя не знал, откуда строчка, но, чёрт возьми, звучало обидно. А ещё обидней было от того, что его выпихнули из дома и закрыли дверь.

Есть, конечно, и другое объяснение. Сумбур и неуклюжие предлоги случаются, когда готовится сюрприз. Или же новый эпизод программы с Эштеном Катчером на МТВ. Но Костя не хотел ни эпизодов, ни сюрпризов, ему нужна была обычная халтура.

- Может Денис что-то для меня оставил? – спросил он.

- Посмотри на столе.

Костя посмотрел и не поверил своим глазам. На столе возник бумажный завал, которого не было на выходных. Бумаги навалены в кучи высотой по две сигаретные пачки: столько и уйдёт, пока всё разберёшь. Расчисти эту бумажную насыпь и найдёшь не только утерянные чеки, но и палатку Дятлова. Какие-то чертежи, схемы, сметы, реквизиты фирм, визитки и клочки записок о северной стране.

- Среди его добродетелей любви к порядку точно нет.

Полтора часа спустя библейское бедствие обрело черты рабочего места. Костя хоть и матерился с интервалом в полминуты, но больше для виду, ведь упорядочивать вещи ему нравилось. Было в этом что-то медитативное по типу дзена. Шелест бумаги, чайный аромат и нежный женский голос избавили от тревог.

- Надо будет отдельной строкой прописать клиринг в смету.

На столе Костя нашёл пометки текущих проектов, но ничего не было по части художеств. Пожав плечами, Костя стал делать наброски, но отвлёкся. Он сидел в комнате один.

Из небытия под рукой возник рисунок: чёрный фон и белая луна, кратер, на дне парень бьет кайлом. Белая струя взмывает в небо.

Линкины шаги прозвучали в соседней комнате. Костя спешно отложил рисунок. Вот она появилась в дверях. Неуверенно спросив о чём-то, девушка скрывалась за дверью, но после всё чаще заглядывала, предлагая помощь. То ли заскучала, то ли из приличия не бросала гостя в одиночестве.

Костя выводил очередной набросок на тему монет и страховых взносов. Линка, заглядывая через плечо, застыла, увлечённая чужой работой. Так и осталась рядом. Они сидели в каком-то полуметре друг от друга и непринуждённо болтали: он - рисуя, она - наблюдая за каждым его движением. Она хвалила, но и справедливо подмечала недочёты: указала на выбившуюся линию, пошедшую волной. Костя пошутил, что это оммаж «Девятому валу» Айвазовского. Удивительно, но Алина оценила и рассмеялась.

Высокая, красивая, статная. Она - сплетение аристократизма и бесхитростности. Простая дева, но в каждом её персте таится что-то неуловимое. Если бы Хариты - Грации решили когда-нибудь телесно воплотиться, то, увы, им бы это не удалось, ведь уже существует Алина.

Стали говорить о живописи, о выставках. Она сказала, что давно хочет сходить, да не с кем. Он сказал, что непременно бы сходил.

На ней чёрная кофточка-лонгслив. Гладкая ткань обтягивает тонкие руки и точёный стан. Нет лишней складочки, каждая черта словно выведена художником. Нежная шея очерчена тканью. Там берёт начало голос и укладывается в формы слов. Алина не использует лишних оборотов, обходится без густых прилагательных. Все её движения, в том числе и губ, лаконичны. Она всегда говорит ясно и искренне. У неё обычный голос, но в нём скрыта мелодичность: медитативный тон сменяют проникновенные ноты, дополняемые гармоничным переливом. Точно слушаешь восточный гуцинь. Зачарованный, Костя ловит каждое драгоценное слово, боясь упустить хоть одно.

Странно рядом с Алиной.

Есть множество красивых див. Завидишь одну из них - и фантазия оживает, пишет в уме сюжеты, прорисовывает сцены, совместный досуг. Воображаешь и вписываешь особу в свою привычную жизнь. Прикидываешь, как это будет выглядеть. Примерно, как перед покупкой нового чайника. Поступаешь с другим человеком, как с частью интерьера. Как с вещью.

Но тут.

Воображение молчало. Будто мыслям дали под дых. Ведь Алина - не вещь, она настоящая личность. Даже многим больше. Но в попытках понять, чем больше, мозг замыкало. Просто. Хотелось, чтобы она была рядом. Хотелось видеть её. Чтобы её голос не умолкал. Хотелось угодить ей. Чтобы ей было приятно. И вместе с тем, было страшно даже притронуться к этому нежному созданию. Сколь прелестна, столь хрупка. И навредить ей непозволительно.

Хотелось её беречь. Словно бы прекрасного оленёнка, оградить заповедником, лишь наблюдать издали, боясь спугнуть неверным жестом или словом.

Прозвучал Алинин голос. Костя обернулся и вблизи увидел шею, тонкие ключицы, спадающую чёрную прядь. Только сейчас Костя понял, как она близко. Понял, что они вдвоём. Понял, что на сей раз это не сон.

Мурашки дробью прокатились по коже.

Он вспомнил о фигурке за стеклом. И понял, что настал час волка. Подобного случая уже не будет. Перебирая мысли и собирая решимость, Костя, должно быть, со стороны выглядел престранно и так же странно на неё смотрел.

- Что? – спросила девушка невинно.

Голос мягкий и томный. Смущённая улыбка – скрывается ли за ней какой-то намёк? Нет, это не нарочно. Так уж Алина скроена. Искренность в плавных изгибах и нежных чертах.

Костя нагнулся к ней, протянул руку. Их взгляды пересеклись. Он смотрел в её бездонные и чистые глаза. Два непорочных озера. Окатило ключевой водой.

«Нельзя»

Костя отпрянул. Он в доме близкого друга. Явился на выручку. К другу, который приютил Костю, когда тому некуда было идти. Друг, который протянул руку, предложил работу. И доверил девушку.

«Не нужно грязи»

Алина не замечает Костиных дум. Она мило беседует, её губы произносят слова о нравственном и прекрасном. В её мыслях нет дурного. И не может быть.

Над Костей собирались тучи.

Он отодвинул стул и встал из-за стола.

«Этот чистый образ запятнать нельзя», – подумал он, и тучи разлились дождём раскаянья, окропив тлеющие плотские желания и избавив от искушения. Внутренний зверь, скуля, скрылся.

- Я, наверное, пойду.

- Правда? Ты не подождёшь Дениса?

- Время позднее. Он придёт уставший, да и у меня ещё есть дела. Пусть наброски посмотрит, если что приглянётся - доработаем потом.

- Уже ничего не ходит. Тебе вызвать такси?

- Не стоит хлопотать. Я пройдусь пешочком, проветрю мысли.

Алина возразила, но Костя остался при своём.

- Тогда, как дойдёшь, пожалуйста, напиши. Договорились?

Костя кивнул. Но нужны ли договорённости тем, кто знаком целую вечность.

*

На мосту, обдуваемом четырьмя ветрами, Лыкова навестили образы былого. Воспоминания давно минувших дней. Университет, учебные пары и Алина. Та медиана и сближение Лины с Денисом. То пожарище в груди, не сходившая с лица тень и горькая обида. За воспоминаниями тянулись вопросы и слова «ревность», «верность».

Выходило так, что этим вечером Вселенная дала Косте шанс отыграться. Вернуть украденное и отомстить за обиды. Ведь имел же Костя на это право? Мог же он украсть то, что прежде украли у него самого? Украл друг… Это усложняло дело. А ещё была Юля. И это усложняло ещё сильней…

Сложные уравнения, которые Костя так и не решил.

Он вспомнил проведённый рядом с Алиной вечер, вспомнил свои чувства в тот момент. И понял. Уравнение не сходилось, потому как в нём ошибка. Ошибка в том, что Костя низвёл другую личность до переменной. Неодушевлённой и безвольной.

Будто она его личная вещь.

Вещь не может отказаться, у вещи нет желаний. Её единственная цель – делать хозяина счастливым. Она не может сама уйти, её могут только украсть. Отсюда и ревность: она произрастала из чувства собственности. Обида застилала глаза и мешала разглядеть в «вещи» другого живого человека.

Выходит, Костя сделал всё правильно? Хоть было невыносимо сложно там, в комнате, оказаться от соблазна. Но Костя устоял и не поддался. Поступил по совести. Ничего не испортил.

Осознавать это было приятно и легко. С губ струился пар. Былое сожаление вытеснила гордость за себя. По телу разлилось тепло. Хоть Костя вдыхал морозный воздух, но его грудь наполнялась надеждой.

33. Предрассветные тени. Они

- Алло, Кастаньетный?

- Здоров, Максон.

- Как сам?

- Да нор…ой, бл… Фу-фу-фу.

- Зачем дуешь?

- Телефон в снег уронил.

- Ты где?

- В поле. Работаю.

- Понятно.

- Чего звонишь-то?

- Тебе калым интересен?

- Смотря, что нужно делать.

- Вещи носить.

- За какую цену?

- За двушку.

- А что за вещи?

- Да реквизит всякий. Ну, там коробки, тряпьё, декор, мусор всякий, чёрную и красную чашу Юпитера и… кузов от волги.

- Я не ослышался?

- Да-да. Чаши Юпитера.

- Нет, я про волгу.

- Была такая.

- Машина, не река?

- Она самая.

- Которая весит пару тонн?

- Не преувеличивай. Там только кузов, всего полтонны.

- Полтонны за двушку.

- Скажи же, заманчиво?

- Понятно, Макс. Давай, хорошего дня.

- Да погоди ты.

- Ну?

- Там есть пару рук на окладе. Мы будем чисто на подхвате.

- Хм.

- Рассчитываются налом. В тот же день.

- С этого надо было начинать.

- Не подумал.

- Скидывай время и место.

- Лови.

- Сейчас посмотрю… Серьёзно? Театр?

- Он самый.

- Ну и спектакли…

- Метаморфозы.

- Никогда бы не подумал, что стану деятелем культуры.

- Не благодари.

- Погоди… Так это сегодня что ли?

- Правильно.

- Я не спал с ночи.

- Решай быстрей. Ты тут не один на проводе.

- Ладно, договорились.

- Славно.

- Тогда сейчас отсниму точки, поймаю тачку и к тебе.

- Добро.

- Только кофе по пути возьму.

- Давай, Кастильо. Жду.

*

- А-ай!!!

- Ты не обожглась?!

- Да чтоб тебя живьём сварило!

- Прости, прости, пожалуйста!

- Ты мне весь костюм залил!

- Извини! Давай я его в химчистку отнесу?

- Какая химчистка? У меня через полчаса репетиция. Я два месяца к роли готовилась!

- Мне, правда, жаль.

- Нет, это мне жаль, что идиотов не научили смотреть перед собой.

- Как мне загладить вину?

- Исчезни.

*

- Держи свои две штуки.

- Максон, а ты не в курсе, что тут за спектакль будет?

- Нашёл, у кого спросить.

- И всё же?

- Тебе зачем?

- Культурный позыв.

- Пха. Сейчас узнаю у девчонок.

- …

- Говорят, какая-то «Электра».

*

- Ты меня преследуешь?

- О, какой сюрприз! Знакомые лица!

- У меня баллончик есть.

- Тшш. Меня просто заинтересовал спектакль.

- Третий раз за неделю?

- О, так ты считала?

- Ты в курсе, что это жутко? У тебя точно что-то с головой.

- С головой ушёл в твоё творчество.

- Гад! Меня на вторые роли сдвинули из-за испорченного костюма.

- И ты отлично сыграла эту… Кли… Клит… мать Электры.

- Издеваешься? Я должна была играть Электру!

- Роковые женщины – это определённо твой типаж.

- Попадёшься ещё раз роковой женщине и будешь обречён.

*

- Да ты шутишь…

- О, это же Клитемнестра!

- Всё же выучил.

- Задам вопрос?

- Отказ тебя остановит?

- Скажи, ты же нездешняя? Да не сердись ты…. Как сказать… просто я таких… импозантных личностей прежде не встречал.

- Повстречавши, сразу же ошпарил?

- Извини.

- Уже отстань, и закончим с этим.

- Хотел бы, да совесть не велит. Прошу войти в положение и дать шанс загладить вину.

- Как тебя зовут?

- Костя.

- Фамилия?

- Лыков.

- Год рождения, место проживания?

- Э?

- «…двенадцатого числа Константин Лыков сшиб с ног Юлию В., окатил кипятком, нанеся ушиб мягких тканей и порчу имущества. После продолжил эпизодическое преследование». Интригующе звучит?

- Имя красивое. Получается, мы, наконец, познакомились?

- Ты больной?

- Как и все мы. Но я оставляю предложение открытым.

- А я оставляю тебя. Больше сюда не ходи.

*

- Опять ты?

- Опять я.

- Не боишься приходить? Вдруг мой парень тебя увидит и выбьет дух?

- Мне есть, что сказать твоему парню. Он - последний хам. За две недели он ни разу не посетил твои спектакли.

- ...

- Юль, можно спрошу?

- Чего тебе?

- Цветные волосы - из-за роли?

- Совпадение.

- Прежде я не верил в совпадения.

- А теперь?

- Сложно не поверить. Пересечение, столкновение и вот уже стоим, про сов-падения говорим. Кстати, угощайся.

- Ты их каждый раз с собой носил?

- Хотел подсластить твою долю.

- Подсыпал что-то?

- Ладно, тогда держи мой.

- Нет, я видела, ты его облизнул.

- Тогда ешь этот.

- Воздержусь.

- А я настаиваю.

- Не люблю французские эклеры.

- Это местные.

- Ты упёртый?

- Вероятно.

- Ладно, будь, по-твоему. Но при условии.

- Я весь во внимании.

- Больше сюда не приходи.

- Дорого берёшь... Придётся уравнять и ответно попросить об одолжении.

- Каком?

- Давай увидимся вне театра?

34. Crush depth

Палец удерживает звонок до онемения. Нет ответа.

Два поворота ключа. Дверь открыта, и Костя дома.

- Эй, ты здесь?

Никого. В коридоре темно. Скользит тень, блестят две искорки. Только кот встречает. Костя гладит питомца. Юлиных тимберлендов нет, как и песочной куртки.

«Куда она ушла?»

Она ничего не говорила? Костя не мог забыть? Может, прослушал? Может она намекала? Или у неё на работе корпорат? Хотя когда она на них ходила? А может, день рождения подруги?

Ничего не шло в голову.

Спальня пуста. Постель заправлена, вещи аккуратно расставлены, будто после уборки. Сбоку сложено лишнее.

Телефонные гудки возле уха. Без ответа.

На кухне накрыт стол. Остывшее жаркое, потухшие свечи. Что это? Праздничный ужин? Костя про что-то забыл, и Юля, обидевшись, ушла?

Пальцы набивают сообщение. Отправлено. Не прочитано.

«Куда она ушла в такую темень?»

За окном пустой небосвод, в нём тонут остовы домов. В окнах панелек горят одинокие рыжие огоньки, словно свечи на торте в день рождения, на который никто не пришёл.

Костя включил свет. На столе записка: «Меня не жди. Ешь, пока не остыло».

Он не послушался и продолжил звонить.

Полчаса спустя Костя жевал холодное мясо, не чувствуя вкуса, и думая о ней. Вдруг с ней что-то стряслось, а он тут сидит, трапезничает?

Еда встала комом в горле.

Он помыл тарелку, убрал в шкаф. С внутренней стороны дверцы приклеена ещё одна записка: «Надеюсь, было приятно:) В ноутбуке, милый тан, ждёт тебя закладка».

Горло заливает свинцом. Сердце отрывается с мясом и падает вниз, на полный желудок. Грудь сжимает обручем, и нечем дышать. Подкатывает тошнота.

Костя семи грехов не совершал, но, так же как и Дэвид Миллз, глядящий на коробку, всё понимал. Понимал, но знать не хотел. Не желал видеть. Но уже ничего не исправишь.

Медленно открывает ноутбук - там фон проигрывателя. Костя набирает полную грудь воздуха, пальцы здоровой руки до боли вжимаются в стол. Загипсованная рука стучит по пробелу. Ролик оживает. Ползунок хронометра сантиметр за сантиметром преодолевает рубеж. Рубеж, который не стоило переходить. Видео, которое не стоило смотреть. Поступки, которые нельзя было совершать.

Шумы и шорохи из динамиков. Тени на экране. Сложно разобрать. Слышен Юлин голос. Она что-то шепчет. Кому? Зажигаются огни. На видео - кухня. Та самая, где Костя только что ел. И те самые свечи. В кадр входит Юля, на ней чулки, чёрное бельё с кружевами. Тут кадр загораживает силуэт. Он отступает, и теперь у силуэта знакомая спина. Это Денис. Юля заводит его в центр кадра. Её рука сжимает мужские волосы, тянет его на себя. Она целует. Дениса. На видео.

Тошнота достигает Костиного горла. Тело колотит тремор. Косте нужно отвернуться, он хочет уйти. Но происходящее, прямо как удар током – держит и не отпускает.

Юля опускается на колени. Её руки на бёдрах Дениса. Бряцает ремень брюк. - Нет, нет, нет! – кричит Костя в монитор.

Голова девушки начинает ритмично двигаться.

Костя отпрянул от экрана. Острая боль раздалась по телу, скрутила кишки. Его глаза залиты влагой, очертания смазываются. Но звуки достигают ушей.

Обернулся, чтобы выключить. В кадре Денис, лежащий на столе. На нём извивается и содрогается от наплыва чувств Юля. Она не отводит взгляда, глядя в камеру.

Хлопок крышкой ноутбука, удар комнатной дверью. Звон стекла. Испуганный кот, громкие шаги, два поворота ключа. Металлический грохот рамы.

Лифт поднимается нестерпимо долго. Удар ногой в перегородку тамбура. Вид с высоты восьмого этажа, промозглый ветер бьёт в лицо. Хлопают створки перехода. Костя несётся по лестнице. Топот рикошетит эхом о стены, мелькают ступени. Костя пытается убежать, но увиденное, словно Эринии, преследует по пятам.

Огни светофоров и ночных фонарей пляшут над головой калейдоскопом. Доносятся сдвоенный стук колес и звонок проходящего мимо пустого трамвая. Стучит щеколда цветочного ларька, оставившего на ночь открытым крошечное оконце. Вдалеке раздаются сигналы автомобилей.

Двадцать кварталов слиплись в один миг. Перед глазами возникла знакомая сталинка.

Булькает домофон. Костя забегает на этаж. Открывает дверь. Входит в комнату, не обращая внимания на молчащего отца, направляется к столу. Выдвигает ящик, просовывает руку. Пальцы ищут конверт. Наконец, нащупывают искомое.

Пусто.

Их там нет. Денег нет. Конверт пустой. Ни одной из сотен бумажек.

Костя обескуражен. Его глаза сверкают злобой. Решительно влетает в соседнюю комнату. Там он видит у шкафа новые пакеты и яркие тряпки с ярлычками брендов. Мать растерянно смотрит на обезумевшего сына.

- Забыла сказать, - начинает оправдываться она.

Костя молчит.

Углы комнаты заставлены коробками из-под обуви. Другие коробки торчат из-под кровати. Их слишком много, им не хватает места.

- Что ты молчишь? Тебе для матери жалко?

Костины губы белеют. Он не отвечает. Кажется, если он произнесёт хоть слово, то случится взрыв.

У изголовья материной кровати за происходящим безмолвно наблюдают образы с икон.

- Чёрт с тобой! Я всё тебе отдам. Но потом, - говорит родительница.

Сын шарахнул входной дверью. Звон раскатился по подъезду, отлетела извёстка.

Вальс фонарей. Скрежет снега под ногами. Красный лазер сканера. Бряцающее стекло, глотки залпом.

Тридцать тысяч шагов.

Половина ночи.

*

Сверху пульсируют всполохи огней. Мимо летят тысячи машин, сигналя человеку на проезжей части. Полоса автострады и снежные поля тянутся, вьются, силятся выдать себя за бесконечность.

Справа в ночи горит ряд жёлтых фонарей, скрипит забор на ветру, несёт чем-то затхлым. Слева шумит индустриальный водопад. Так Костю встречает ГЭС.

В памяти пробел. Вечер склеился в мрачное месиво. Костя не помнит, как здесь оказался. Страшно коснуться памяти, колыхнуть её и выплеснуть случившееся.

Смрад во рту, в руке пустая бутылка портвейна. Взмах руки. Стекло звякает о бетон, разлетаясь сотней осколков. Ноги сами несут. Костя перебирает ими, словно тряпичными.

Вдруг сильно ударило в бок.

Костя пролетел и покатился кубарем, не выставив рук. В голове карнавал из пятен, всё вверх дном. Скинул грязную кашу с глаз, увидел фары у самой головы. За стеклом сидела покрасневшая харя. Харя не вышла, не подала руку, не спросила ничего. Харя лишь истошно орала. Костя показал ей жест.

Поднялся, осмотрелся. Синяя куртка в грязи. Порван рукав. Болтается разбитый гипс - бесполезный хитин. Уже ничего не срастётся.

Слева и справа летят машины, но Косте нет до них дела. Ему уже ни до чего дела нет. Его мир оборвался пяток часов назад. Осталась только тень, которая ещё не поняла, что всё кончено.

Закинул голову. И ничего не увидел. Сколько не жди, в больших городах не бывает звёзд. Только пустое небо. Глухая вселенная и отошедший господь.

Ночь заполнил гул падающих вод.

Костя достал мятую пачку, из неё высыпался табак. Поломанные сигареты и месиво из бурых листьев. Он достал половинку сигареты, чиркнул зажигалкой и затянулся. За спиной сетка-рабица и урчащий водоворот.

В темноте повис одинокий светлячок.

Обожгло пальцы. Щелчком отправил в воздух бычок. В пачке ещё оставались куцые сигаретки, но Костя скомкал и выбросил вниз. Пачку, такую же смятую, как и его жизнь, слизнула бурлящая вода.

«А если человека?»

Достал телефон, включил песню. Динамики трещали, голос хрипел, Костя беззвучно открывал рот, лепя фразы из пара. Вдоль бетонных стен гуляло эхо. В голове это звучало значимо, как гимн сломанной судьбы, как ария последних минут. Но реальность прозаична. Всего лишь очередной бедолага слушает карманную пищалку, прежде чем пополнить печальную статистику.

Поёт голос из динамика.

Этой ночью…

На бетоне рефлексы красных полос.

Я изрисую все стены,

Лента лет, событий и лиц перед глазами.

Ведь виноват только лишь я.

Толща воды готова нахлынуть.

Я перестану бороться,

Под невидимыми лопастями хлещет река.

Так оно и кончится.

Шуршание шипов колёс и гул турбин. Проезжающие люди через лобовое стекло видели одинокого путника, обречённо лезущего на оградительную сетку. Водители поняли мотив незнакомца. Поняли, но с безразличием продолжили путь.

Сетка мелкая, ноги скользят по частым ячейкам, некуда упереться. Ветер раскачивает, тонкая проволока впивается в пальцы. Поднял голову и увидел вверху очередной неприятный сюрприз - закрученная «егоза». Попробовал подняться и зацепился за колючую спираль. Рукав натянулся и затрещал. В зажжённых окнах станции замелькали силуэты. Рядом кто-то окрикнул. Куртка порвалась, и Костя упал.

Лёжа на снегу, заметил иллюминацию - обрамлённый подсветкой логотип корпорации. Крохотный синий огонёк на теле раскинувшейся громадины, питающей весь город.

С подачи рыжего реформатора электростанции перешли частникам, а энергетика стала бизнесом. ГЭС теперь принадлежала акционерам.

«Свинство»

Забрали турбины у народа, обнесли оградой, навесили камер. Теперь не дают и горемыкам спокойно уйти.

Отнятая жизнь, отобранная смерть.

Костя тёмным пятном лежал в сугробе.

Сломленный и брошенный. Обделённый и обманутый. Опозоренный и преданный.

Внутри словно всё выскребли тупой ложкой.

Только боль и озноб наполняли тело.

У Кости ничего не осталось. Ни семьи, ни дома, ни друзей, ни девушки, ни работы, ни перспектив, ни мечты. Ни будущего. Ровным счётом ни-че-го.

От жалости к себе по лицу побежали тёплые слёзы.

Бред же.

Ведь так не бывает. Уже не отличить где реальность, а где кошмар. Хотелось думать, что всё это - пьяный гон, что приснилось и причудилось. Хотелось отмотать назад к моменту, когда непоправимое ещё не произошло.

Но это невозможно.

Изменить ничего не получится. Так же, как и забыть. Костя взял напоминание с собой: ту самую Юлину записку.

Рука исчезла за полой куртки, шерудя в кармане, будто в червоточине. Нащупал листок. Разжав ладонь, увидел клочок. Розовый. На нём с двух сторон рукописные строчки.

Что за издёвка? Кому теперь это нужно?

Скомкал, бросил в снег и принялся топтать. Пятки вдавливали розовую бумажку всё глубже в снег. В голове медленно, струясь пылью и скрипя, заходили шестерни. Цепные передачи тронулись, в погибшем механизме вновь побежала жизнь. Мысли уложились в ряд и ритмично загудели.

Он убрал ногу с розовой бумажки, подобрал её. Поднялся порыв ветра, но Костя не шелохнулся. Он стоял прочно. И хватка его крепка. Кругом темно, но теперь он видит путь. Там где гаснет небо - там зажигают огни.

Предстояла крупная работа. Нужно был многое продумать. Рано подводить итоги: ещё не все сведены счёты.

Ветер и снег набирали сил, но Косте не было холодно. У него внутри пылало пламя. Не греющий огонь, а сжигающий.

Но вначале…

…Ведь он так и не позвонил.

Металлическая рамка телефона высасывает тепло из пальцев. Ветер дует в ухо, заглушая гудки – те звучат монотонно и долго. Оно и понятно, глубокая ночь.

Вдруг раздаётся голос. Принадлежащий светлому образу. Нежный голос, безмерно ему дорогой. Он доносился из телефона и касался уха, щеки, лица. Голос, на зов которого хочется идти.

Алина спрашивает: «Что-то случилось?», - наверно спит и не посмотрела, который час. Голос у неё сонный и спокойный.

- Ты доехал?

- Да.

- Прости, я уснула.

- Всё хорошо.

- Ничего не случилось?

- Всё нормально.

- Хорошо. Тогда спокойной ночи.

«Алина ничего не знает»

Это к лучшему. Она тут не при чём.

В трубке раздался другой голос: «Кто тебе звонит?». И звонок оборвался.

Розовая бумажка спряталась в карман. Вот появилась и та кухонная записка Юлиным почерком. Чиркнул кремнем. Клочок охватили язычки пламени, бумага обратилась пеплом, и тот, унесённый ветром, опал на речные волны. Обрывки токсичных слов растворились в пене. Прошлое унёс бурный поток.

Обожгло пальцы, отдёрнул руку. Гипс раскрошился в труху. Костя задрал рваный рукав куртки. Бледный кокон ссыпался на лёд.

35. Предрассветные тени. Дружба

- Кость?

- Чего тебе, Денис?

- Помоги решить?

- А когда я успел репетитором стать?

- По-дружески же прошу.

- Может, по-дружески сам решишь?

- Зачем тогда нужны друзья?

- Ла-адно. Смотри, тут две неизвестные.

- Ага.

- Эту переносишь, тут подставляешь.

- Подожди, я не успеваю.

- Метод понял?

- Он мне не нужен. Ты просто решение надиктуй.

- Я что ли диктор?

- Костян, меня дома прибьют, если снова двойку принесу.

- Ц.

- По-братски.

- Ай… Дай сюда тетрадь. Сам напишу.

- Костя, ты настоящий друг.

- Ой, да завали ты.

*

- Костян, го на рейв?

- А где?

- Адрес потом скинут. По слухам где-то за городом.

- Опять на заброшенном заводе?

- Техно и должно быть индустриальным.

*

- Дэн, стой.

- Что такое?

- Мне тут не нравится.

- Да не ссы ты. Тут сто лет ни души.

- Откуда ты знаешь?

- Это бывший охотничий клуб. Ты давно охотников здесь видел?

- Ну а вдруг…

- Жим-жим? Иди воздухом подыши. Я один схожу.

- Но...

- Всё что найду, себе оставлю. Тебе даже посмотреть не дам.

- А вдруг там капкан?

- Ты фильмов пересмотрел.

- Давай не пойдём.

- Поздно. Я уже пошёл.

- Стой!

- Дэн, ты где?

- Здесь. Иди сюда.

- Фу. Пыли сколько!

- С прошлого века не протирали.

- Как после ядерной войны.

- Внатуре балаган.

- Всё разбросано… Они сбегали от чего-то?

- От неведомого.

- Смотри! Что это? Следы от пуль?

- Нет, это картечь.

- Давай всё-таки обратно вернёмся?

- Костян, ты притомил.

- А вдруг тут жмур?

- Ты сам, как жмур. Тут двадцать лет никого нет - пыль одна.

- Может здесь были разборки?

- Ты путаешь охотничий клуб с воровской малиной.

- Объясни тогда откуда в стенах дыры?

- Запросто. Какой-то удачливый сучий сын вскрыл склад и утащил всё, что лежало. Заодно пальнул в стену, проверив.

- Тут и так всё на соплях держится! Видишь, потолок провис, рамы повело? Какой нормальный по стенам палить станет?

- Нормальный и по лесным заброшкам шариться не будет.

- Хм…

- Смотри. Вон у стенки панель отстала.

- Проверим?

- Пошли.

- Видишь чего-нибудь?

- Только грязь. Нет тут ни хрена.

- Жмура тоже нет?

- Денис, пошёл ты.

- Давай, вылазь.

- Погоди, я, кажется, вижу… Блестит что-то. Подержи-ка меня.

- Подвинься.

- Не толкай. Упадёт!

- Подожди, я сам достану!

- Во!

- Что это?

- Не понимаешь? А если так?

- О! Дай-ка.

- Не порежься, он точёный.

- Круто!

- А ты идти не хотел.

- Дэн, смотри, вон там!

- Где?

- Вон, сверху на полке.

- Оба-цэ. Нам никак фартит сегодня. Сейчас достану.

- Это же фляга. В завитушках вся, дорогая, поди.

- Почти полная.

- Открыта?

- И неплохо пахнет. Попробуешь?

- Не здесь же.

- А я глотну… О-о, хороша.

- Оставь. Потом выпьем.

- «Выпьем»? Ты же идти не хотел.

- Себе забрать всё хочешь?

- Хабар – штука нечётная, на двоих не делится.

- Давай по очереди хранить? Месяц у тебя, месяц у меня.

- Это геморно.

- А как ещё?

- Бедный Костик. Не досталось ни вещей, ни идей?

- …

- Можно схрон устроить.

- Будет там лежать, пока не подвернётся повод?

- Лет через двадцать.

- Оптимистичные планы с твоей-то печенью.

- Костя, а ведь знаешь, никто не в курсе, что мы в лес ушли. И рядом ни души.

- Намёк понял. Уговорил.

- Тогда хватай добро и пошли.

*

- Заметил, что из нашей копании только мы вдвоём остались?

- Тебя это печалит?

- Нет, Денис… Просто… Я в универе с пареньком познакомился.

- И когда свидание?... Ай, бл..! Ещё раз так сделаешь – я тебе руку сломаю.

- Так вот. Что скажешь, если я его к нам подтяну?

- Кто такой?

- Нормальный пацан, стрёмного за ним не замечал. А зовут Семёном.

- Чем занимается?

- Учится и у отца на подхвате. Батя у него шишак какой-то, но Сёма не любит про это рассказывать.

- Ха, мажорчик? Не перевариваю таких.

- Да прекращай ты. Он вообще простой. Ты, прежде чем делать выводы, пообщайся хоть вначале.

- О чём общаться? «Где можно выхватить фирмовый шмот» и «сколько масла жрёт его немец»?

- Будто других тем нет.

- Сытый голодного не разумеет.

*

- Эй, Кость?

- Ау?

- Слыхал, наш вечный студент в люди метит?

- Куда-то устроился?

- Да всё туда же. У отца будет руководить строительством.

- Думаю, потянет.

*

- Коста-Рика?

- Ась?

- Помнишь наш схрон?

- Какой схрон?

- У стадиона.

- …Капец, ты вспомнил!

- Давай туда слазим.

- Думаешь, добро ещё лежит там?

- Куда ему деться? Лампы давно никто не менял.

- А зачем тебе?

- У Гарниса назначение. Давай замутим символичный подгон.

- Ух! Пробрало же тебя, Денис, на сантименты. Скажи-ка, друг, а твоя сердечность никак с его базой не связана?

- Эх ты, Кострома! Огарок ты, а не человек. Такой порыв, и сажей мажешь.

- В тебе прозорливость одна и искренности места не осталось.

- Понял. Когда дарить буду, скажу: «Это от меня одного».

- Да каво! Я ещё быстрей тебя залезу! Вот увидишь!

36. Песчаные замки на снегу

Сквозняк, гуляя по узким улочкам, промчался у осадистых жилищ, качнул бельё, растянутое между домами, задел развешанные портки и мокрый палас в сигаретных ожогах. Пронёсся вдоль бугорков кондиционеров и кучек мусора у стен, изрисованных граффити, сдув пыль с фасада с оббитыми углами, поеденными плесенью. Ветерок пробежал мимо брошенных машин, давно сгнивших и намертво всё перегородивших. Невидимым потоком спустился на улицы, потрепал за воротники прохожих, коснулся их хамоватых лиц, и, играясь, потянул за женские платки. Облетел дома с зияющими дырами, ссыпавшимся кирпичом, рисунками святых и валяющиеся велосипеды без колёс. Взмыл и закружился над головой у толстого мужчины, стоящего на балконе с сигаретой в зубах и в одних трусах и показывающего неприличный жест соседям, ветерок подхватил серые струйки дыма и унёс их вихрем ввысь.

Говорят, люди не способны сами себе обустроить жизнь. Власть рабочих – это диктатура хамов и посредственностей, она уничтожает всех выдающихся личностей. Поэтому революция губительна, говорят. Разрыв с традициями ведёт к запустению и моральному упадку. Богоборчество убивает в людях совесть, превращая их в животных. Это уродует города, извращает гражданский облик и разрушает культуру.

Так говорят.

Много что говорят. Вот только это Италия, и здесь не было пролетарской революции. Тем не менее, дворы выглядят очень знакомо. Тут не было советской власти, но бедняки лежат на улицах, а в подворотнях ждут грабители. Тут нет городов, названных в честь Тольятти, но коррупция достигла республиканских масштабов. Тут не распевают интернационал, но сюда со всего мира съезжаются люди с грязными деньгами для скупки недвижимости.

Странные совпадения и интересные несостыковки. Но Семёну Гарнису, мягко говоря, было не до этого. Он быстро поднялся на этаж и закрыл за собой дверь, не дав сквозняку проникнуть в комнату и вынудив того продолжить путешествие за окном.

В комнате всё равно стоял стылый воздух – отопление отключено, и в номере немногим теплей, чем на улице. Но кожа покрылась мурашками не из-за этого.

Эх, весь день шёл колесом. А после недавнего звонка всё закрутилось ещё сильней.

Неладное началось с самого утра.

Вначале Семёну попался таксист: не говорил по-английски, на основании чего решительно не желал везти Семёна по названному адресу. Слишком частое обращение к гугл-переводчику приговорило телефонный аккумулятор. Так Семён достаточно скоро оказался неизвестно где, без связи, без переводчика, но с непонятливым водителем впереди. И с десятком километров дорог, виляющих по холмам.

Опоздав на три часа, младший Гарнис всё-таки добрался до назначенного места – огороженной забором строительной площадки. Там, идя на звуки громкой русской речи, Семён нашёл отцовских компаньонов. Их было двое.

Человек в пиджаке с заплатками на локтях, заткнувший ухо мизинцем в перстне, и надрывно кричащий в телефон – это Дядя Миша. Отец про него рассказывал немного. Только то, что ныне Дядя Миша как-то связан с управлением капитального строительства и то, что он вкладывает большие деньги в городскую и зарубежную недвижимость. Чем занимался Дядя Миша прежде и как заработал эти большие деньги, отец не говорил. Немного больше ясности внёс Роман, человек отца. Он тогда отвёл Семёна в сторону и предупредил: не стоит обманываться пухлым Дядь Мишиным лицом и округлой фигурой. Роман - помесь рок’н’рольного Арчи и неоспоримого Бойко - сказал, что этот пухлый мужчина в клетчатом пиджаке некогда был экономическим советником небезызвестной группировки, и что он «тот ещё отморозок». Такая характеристика от человека, делающего за отца грязные дела, вызывала ужас.

Второй компаньон тем временем сидел в эскалейде и рассматривал зубы в зеркале козырька. Это Олег. Со слов отца, к недвижимости он имел опосредованное отношение. Зато Олег знал людей и умел решать вопросы. Он тянул за нужные верёвочки. И верёвки. Если попадался больно отвязный клиент, не понимавший дельных слов и не реагировавший на замечания, Олег знал, что делать. «Свежий воздух прочищает мозг», – говорил он. Олег не егерь, но в конце девяностых увёз нескольких человек в лес. Такой у него был ответ на земельный вопрос.

Вот такими были компаньоны у Семёнова отца. Компаньоны, на встречу с которыми младший Гарнис опоздал на три часа.

На стройплощадке стало безлюдно. Рабочие разошлись по углам, представителей застройщика и руководства нигде не видно. Вероятно, все разъехались. Оттого удивительней, что пара компаньонов до сих пор пребывала тут.

Подойдя к машине, Семён через окно поздоровался с Олегом. Мужчина, сидящий в трениках в эскалейде, смерил парня презрительным взглядом, но, услышав родную речь, удивился. Семён представился, и удивление исчезло. Олег хлопнул козырьком.

Вскоре возле джипа появился и договоривший Дядя Миша. Он проигнорировал протянутую Сёмину руку. Мужчина в пиджаке заметил существование Гарниса только после того, как Олег пояснил: «Это Витькин сын».

Сёма знакомился с компаньонами уже не в первый раз. В предыдущие всё проходило примерно так же. Два компаньона начали обсуждать семейство Гарнисов, будто бы младшего не было рядом. Семён пытался вставить обрубки фраз, но те уносил прилив.

Район застройки оказался далёк от центра: это был какой-то занюханный околоток. На горизонте виднелись зубчики светло-каменных домов, а тут расположился более скромный архитектурный ансамбль. Не сказать, что гетто, но руки почему-то придерживали кошелёк (но только у Семёна, те же двое чувствовали себя, как дома).

К слову, Семён знал про Дядю Мишу не только с романовских слов. Дядя Миша, в принципе, был фигурой приметной. Его снимок печатали в городской газете за апрель 2005ого под заголовком «Городской меценат». Ещё был групповой снимок, висевший в спортклубе: там, средь грозди лиц, Дядь Миша стоял плечом к плечу с замом губернатора. Сам спортклуб был известен, но не своими олимпийскими победами, а подопечными, сложившими нашумевшую ОПГ, ставшую впоследствии региональным крылом не менее известной партии. Спорт, как-никак, учит упорству и групповой работе.

Что до Олега, его снимки висели разве что в федеральном с 98ого.

Так люди с замусоленных чёрно-белых снимков сегодня стали цветом нации.

Михаил с Олегом договорили и умолкли, переглядываясь со значением. Тогда Дядя Миша, наконец, подозвал Витькиного сына. Пожал тому руку и, подхватив, провёл его на объект, показывая главное здание и два технических. Семёна словно сжали жернова; под ухом лился густой голос со странными перекатами интонаций. Кряжистый мужчина хлопал Сёму по плечу, тот едва удерживался на ногах.

Сделав круг, они вернулись к джипу, там, закатав рукава, сидел Олег.

- Позагорай на пляже да лети домой, - шлёпая по Сёминой спине, приговаривал Дядя Миша, - вернись к отцу и скажи, что мы сами всё сделаем.

Запрокинув голову, Гарнис уставился в небо, затянутое тучами. Почему-то казалось, что собеседник издевается. Семён опустил глаза и зацепился взглядом за рукав Олега, точней за его руку. На загорелой коже сиял рубец вырванного клока плоти. Видно, что рана старая, но доставившая в своё время уйму хлопот.

- На это смотришь? – спросил Олег, поймав взгляд парня. - Твоего папки работа.

Семён громко сглотнул.

«Отец сказал, что нужно подписать долевое участие» - выцедил Семён. Дядь Миша нахмурился и ответил, что этим занимаются переводчики с нотариусом. Сёма что-то пропищал, как полевой мышонок. Два хищника не повели и ухом.

От безвыходности младший Гарнис набрал номер старшего и протянул телефон Дяде Мише. Тот взглядом впечатал парня в землю, будто сваю, но телефон взял.

Михаил и отец Семёна говорили долго и о многом. Больше о доверии, хоть само это слово ни разу не прозвучало.

Разговор длился, пока заряд телефона не иссяк. Нет, Семён не забыл зарядить батарею. Но дело в том, что перед встречей Сёма упорно пытался дозвониться по сибирским номерам. Без устали звонил усатому прорабу. Безрезультатно. После звонил директору Гипербореи. Бухгалтерам. У всех были отключены номера. Обеспокоенный, Семён долго решался, но набрал Роману, попросив того проверить, как идёт работа на базе. Договорив, деловой турист (не путать с гастарбайтером) сел в то несчастное такси. После, доковыляв до облупленной станции, Гарнис отдал последнюю наличную двадцатку евро заправщику, чтобы ненадолго подключить мобильный к сети. С горем пополам попав на стройку, у Сёмы в телефоне остались считанные проценты заряда.

И вот заряд иссяк.

Возбуждённый Дядя Миша заметил тишину на проводе не сразу. Он оторвал телефон от уха, увидел чёрный дисплей, выругался и вернул парню трубку. Проигнорировав Сёмины вопросы, Михаил сел в эскалейд, что-то сказал Олегу, они хлопнули дверками и уехали.

Семён хотел перезвонить отцу, но понял, что телефон отключен. Следом он представил, как отец безуспешно пытается дозвониться. Семёну стало дурно. Он хотел вызвать такси или посмотреть на карте ближайшие магазины связи. Но тут младший Гарнис осознал, что второй раз за день оказался в чужом краю без телефона, без машины и зыка. Похлопав по карманам, выяснил, что и без денег.

*

Только под вечер Семён вернулся в холодный номер отеля.

Сёма шёл в номер, будто бы на казнь. На рецепшене спросили, спустится ли он на ужин. Голод больно резал живот, но Семён отказался. Он знал, что как только оживёт телефон, то Сёмина жизнь, считай, оборвётся.

И вот телефон подал признаки жизни. На экране заплясал значок загрузки.

Первой прорвалась Женя. Набрав по фейстайму, она закидала Сёму вопросами про его дела и день, и, не выслушав, начала пересказывать свой. Заметив, что парень сегодня молчалив, попросила его не думать негативно. Сказала, как важно сохранять настрой и визуализировать свои желания. И ещё она пообещала спросить персональный совет у знакомого астролога.

И тут пробилась вторая линия. «Отец» - надпись на экране.

Спина похолодела.

Извинившись, Семён сбросил Женю.

Следующие полчаса Семён ходил из края в край комнаты, на сколько позволяла длина провода. Ему задавали вопросы, но он знал, что отвечать не нужно. Он слушал и усваивал. Мотал на ус. Боясь при этом не то, что возразить, а банально переспросить. Он пытался по возможности не дышать.

Разговор закончился, и Сёма стёк по стенке. Голова пульсировала, глаза налились мокрым.

Телефон вновь зазвонил. Семён вздрогнул. Но на этот раз звонил не отец.

- Никого нет, - произнёс Роман.

- Уже ушли со смены? – переспросил Сёма.

- Там никого нет, - повторил Человек отца, - ни техники, ни людей, ни материалов. База пуста.

Звонок прервался.

Побледнев, Семён судорожно вспоминал, как по-итальянски «аптека».

37. Утро после

Едва зима вступила в свои права, как у старой хоккейной коробки собрались тётушки, обсуждая рассаду на предстоящую весну. Их внучата в цветастых комбинезончиках крутились под ногами и противно кричали. Тётушки не обращали на карапузов внимания. Это многолетняя привычка.

- Тише ты! – одна из тёть отдернула тянущегося к ней карапуза.

Но что менее привычно и более приметно, так это лицо странного молодого человека, уже двадцать минут косящегося из-за ограды на симпозиум садоводов.

Первая тёть тут же пересказала газетную статью об ограблении пожилой женщины. Вторая вспомнила передачу по федеральному каналу о похищении детей. Третья пересказала слухи со слов родственника о появившемся маньяке.

«Поэтому за ребёнком нужен глаз да глаз!» – подытожили тётушки, отмахиваясь от своих внуков.

Лыков, стоящий за оградой, грел дыханием руки и вспоминал фильмы с сюжетами про обморожение. Как оказалось, это не самая приятная тема для размышлений. Потому, чтобы отвлечься, Костя переключился на проклятия в адрес человека, из-за которого он был здесь.

Зазвонил телефон. Номер не записан.

«Да? Кто это?... А-а, привет, Лер!... Да-да, звонил… Это Лыков Костя. Не знаю, помнишь, нет - я к вам на репетиции ходил... Да, да, с Юлей… Как поживаешь?... Ага, ага, спасибо, мы тоже хорошо… Слушай, я чего звоню. Я помощи хотел у тебя просить… Да ничего сложного… У нас с Юлей скоро дата будет, и я задумал ей сюрприз сделать. С небольшим, хм, театральным действом. Розыгрыш готовлю, если по-простому… Нет, ничего такого, просто шалость. Немножко пощекотать нервы, со счастливым финалом… И тут-то понадобится твоя помощь. От тебя всего-то нужен один телефонный звонок… Я понимаю, что ты занята… Понимаю, что вы давно не общались… Но я думаю, найду чем тебя заинтересовать… У тебя карта привязана к телефону?»

Есть лаконичная фраза, вмещающая в себя весь смысл мироустройства: "Не используешь, введя в заблуждение, – не поддержишь своё существование". Люди принимают эту установку обычно потому, что верят: им выпадет роль обманщика, а не обманутого.

Костя договорил, но замёрзшие пальцы не попадали по сбросу. Он подышал на онемевшую ладонь. Сломанная рука шелушилась и чесалась. Кожа облезала, будто чешуя змеи. Из-за смещения кости складки на ладони легли по-другому, прочертив иные линии. Вырисовывалась и новая судьба.

Дворик близ хоккейной коробки искрился нервной жизнью. Компания из старшеклассников, которым надлежало бы быть в школе, тёрлась на пятаке, недобро посмеиваясь. Вдоль дороги неспешно шли трое: поверх фуфаек загорелые лица. Тащили за собой что-то в тележке, но не озирались, значит, не украли. Поодаль, на парковке, вокруг старого японского авто крутились, громко споря, четверо человек - покупашки и перекупы. Судя по жестам, покупашки тоже были перекупами. В другом конце двора у гаражей двое угрюмых мужчин о чём-то бормотали. Должно быть о том, что раньше чего-то было лучше.

Звонит телефон. Номер не записан, но Костя знает его наизусть.

- Да?

- Косатик, здоров. Как сам?

- Привет, Денис.

- Чё пропал-то?

- Так получилось.

Даже малые дети смотрят по сторонам и запоминают. Видят с детства, как честность лишь навлекает беды, а добрые люди остаются в дураках. Видят, как лёгкие деньги приходят в руки к мошенникам с мерзавцами, и те с огоньком живут.

Юные очи видят и впитывают.

- Может, случилось чё?

- Может, и случилось.

- Давай при встрече?

Со временем впечатления складываются в выводы. Принимая форму вопроса.

«Кто в здравом уме выберет роль жертвы?»

- Навалилось на меня всего. Мне не до этого.

- Ладно. Дай знать.

Только вот. Что станет с обществом, если большинство превратится в хищников?

- Ты узнаешь, будь уверен.

Вдалеке зазвучали сирены. Костя нервно обернулся. Шум удалился и стих. Как и галдёж тётушек. Фонтан историй иссяк, и женщины, подбоченившись детьми, разбрелись по сторонам двора.

Костя открыл сообщение в телефоне, ещё раз посмотрел на схему. Оглянувшись, пересёк тропы, вплотную подошёл к хоккейной коробке. За пятьдесят лет бруски прогнили, гниль выела дыры. Вдоль коробки торчали старые трубы: края не срезаны, а свинчены. Что же там прежде было?

Загадки на каждом шагу.

Ощупал рукой под одной из труб. И вытащил свёрток.

Все в детве любили загадки. Каждый закапывал секретки. Мир был наполнен волшебством и тайнами.

И что с ними стало?

За спиной покашляли. Лыков молниеносно отдёрнул руку, убрав в карман, развернулся на пятках и приготовился бежать. Рядом прошёл человек в пальто с платком в руке. Идя, вдавливал в Костю взгляд. Тот исподлобья давил ответно. Прохожий скрылся, Костя выдохнул.

«Кладмен - дебил»

*

Никто не спешил ответить на дверной звонок. Тогда попробовал наудачу открыть ключом. Замок провернулся.

Удивившись, Лыков зашёл в коридор.

«Серьёзно?»

Разулся. Вставил ключ в замок и провернул, чтобы нельзя было открыть с той стороны. Зажёг свет в ванной, ополоснул руки, прихватил пульверизатор. В комнате расчистил стол, растянул клеёнку. Достал стакан, ложечку, пинцет, канцелярский нож, зажигалку, иголочку, свёрток. И пачку чая с корицей.

Вскрыл свёрток, извлёк пакетик. Часть вещества высыпал в стакан с водой, размешал до бледной мути. Остаток свернул, убрал.

Из пачки достал восемь пирамидок. Подхватил одну из них за уголок и канцелярским ножом аккуратно провёл по шву.

Руку свела судорога. Кисть отвыкла от тонких манипуляций. Облезшая рука казалась чужой.

Проделал отверстие под креплением нити у угла пирамидки.

Со стороны похоже, будто делает домашнее задание по урокам труда. Но у этого занятия был страшный смысл. Или обыденный. Это как посмотреть.

Причина такого релятивизма, вероятно, крылась в произошедшей инфляции ужасного и немыслимого.

В двадцатом веке книги и фильмы, срывая покровы, приводили зрителей в ужас: Государство N декларировало добро, а само увязло в крови! Фармкомпании сколотили состояния на деньгах немецких преступников! Священник развратил восемь детей из прихода! Под видом борьбы с ненавистью, правительство расправилось с инакомыслящими! Батюшки привели спортсменов, чтобы отжать общественный парк! Голливудские евреи героизировали рейховцев в чёрной форме! Чины в пагонах организовали трафик дурманящих веществ! Жена застраховала и убила мужа! Правоохранители пытали и насиловали людей! Собственники наняли бандитов, чтобы избить рабочих! Отец продавал непристойные ролики с дочерью! Приложения сливали геолокации и переписки силовикам!

Психика пластична и ко многому привыкает.

Даже к немыслимому.

Он высыпал листья на клеёнку. Муть из стакана вылил в пульверизатор. Прикрыв нос, окропил листья. Дал подсохнуть, поглядывая на минутную стрелку и прислушиваясь к шумам за дверью. Сложил из тетрадного листка воронку, и ссыпал листья обратно в пирамидку. Взял пинцет и зажигалку.

Сложнее всего аккуратно, точнее, незаметно сплавить разрез.

Иногда устаёшь удивляться. То, что окружающий мир прогнил - давно не новость. Страшные заголовки уже не пугают, и даже не удивляют. Ужасные события приелись и стали скучной повседневностью.

И теперь, когда леденящая правда достигнет слушателя, тот, услышав жуткие подробности, без отвращения пожмёт плечами и только спросит: «И чё?».

В замке заскрежетал металл. Наружный ключ упёрся в ключ, вставленный изнутри. В дверь позвонили. Визитёру пришлось подождать, пока её окрыли. Ввалился брат. Румяный, улыбающийся, запыхавшийся.

- Ты заблудился?

- В погоду такую можно и поблудить. Как же хорошо на улице!

- Выходи почаще.

Братец повесил куртку, достал что-то из её кармана, сунув Косте под нос.

- Гляди.

В широкой руке блестели четыре белых стержня. Автомобильные свечи. По бокам - японские иероглифы.

Ранее состоявшийся Костин визит в гараж обернулся вестью о неисправности наследного автомобиля. Старший брат болезненно принял эти новости. Прежде не замеченный в любви к механике, он погрузился в мир схем и запчастей. А потом. Впервые за годы вышел из дома.

- Ты марку не перепутал?

- Брат, там целая наука.

- Когда ты успел учёным стать?

- А как не стать-то? Вначале я грешил на ГРМ. Поменял, результат остался тот же.

- Очень интересно. Пожалуйста, продолжай и не упусти ни одной детали.

- Стартер вращается, крутящий момент передаётся на коленвал, насос жужжит, и вроде всё в порядке. А стал смотреть – там залиты свечи.

- Погоди, подберу удивлённую интонацию... И что это значит?

- Искры нет.

Костя сдержался, и Дима ушёл в комнату, не услышав газетных шуточек. Перед уходом брат выложил свечи на стол. На пустой стол, где лежала одна лишь клеёнка.

*

- Чай будешь? – крикнул брат с кухни.

- Только без корицы.

Чугунные стенки сплющенного чайничка украшен пуантелью, короткий носик наклоняется, и белую эмаль заливает янтарный настой.

- Хороший? – спросил Костя, принимая дымящийся сосуд.

- Лучший. Китайский.

- И поэтому на пачках рисуют слонов, а не драконов?

Дима лукаво улыбнулся.

- Казалось бы, при чём тут Хрущёв?

- Ох, началось…

- Зайдем издалека.

- Ты по-другому не умеешь.

- Представь, за 2700 лет до Рождества Христова, ещё при императоре Шен Нунге, китайцы уже пили чай, с той оговоркой, что чай тогда считался лечебным настоем. За эти тысячи лет их культура пропиталась сладким ароматом. Китайцы освоили приготовления чая в совершенстве. Что, между прочим, признаёт каждый из нас, ежедневно называя чай его китайским именем - чаем.

- И верно. Ведь все мы слышали о чайных церемониях – про тясицу в стиле ваби-саби, про керамические чаши с золотыми трещинками и про «путь чая»… ой, погодите. Они же японские…

- Как и японские деньги, письменность, религия и целые пласты культуры, – Дима через улыбку дул на блюдце, попивая чай маленькими глотками. - Подсмотренное у старших сразу становится твоим. Верно же, младший братец?

- Что за намёки?

- Факты. Японцы многое позаимствовали у китайских братьев. За что им щедро отплатили в двадцатом веке. За тысячелетнее соседство и за всё хорошее Япония воздала Китаю оккупацией. Как и подобает цивилизованной нации с развитой культурой.

- У этой истории, как и у напитка, странный вкус.

- С нотками металла. Они, кстати, тоже отличаются в зависимости от сорта. Индийский чай, например, имеет привкус ост-индского серебра.

- И где теперь Ост-Индская? Компании нет сто лет, а смуглые принцессы так и пляшут в телевизоре.

- Рекламщикам надо отдать должное, умеют трагедию порезать на джинглы.

- Бывает.

- Ты знал, что Восточно-Индийских компаний было несколько? Английская, голландская, португальская, французская. Изначально названные торговыми агентами, доплыв до чужих краёв, они быстро смекнули, как увеличить прибыли. От торговли перешли к податям, сбору огромных налогов и эксплуатации. Разоряли хозяйства, для поддержания цен жгли поля, крушили города, насаждали свои порядки. Убивали миллионами туземцев, и давили восстания. Этим обеспечивали большие дивиденды своим акционерам.

- Издержки свободной конкуренции.

- Постепенно Ост-Индская компания превратилась в политическую организацию и инструмент правительства по захвату и управлению колониями. С сопутствующим сокращением популяций аборигенов. Под видом сотрудничества английские захватчики держали в страхе и разоряли Индию.

- Такова история. У прошлых эпох редко бывает приглядный вид.

- Это правда. Страницы летописей часто смазаны кровавыми разводами. И даже так они остаются частью пути развития обществ. Как бы мы не презирали рабство и колонизаторство, но без этих ступеней человечество не смогло бы подняться выше по лестнице прогресса. И всё же…

- Что же?

- Признать историческое место насилия – не значит, признать само насилие. Как не значит и того, что мы не можем сочувствовать его жертвам из прошлого.

- Вряд ли индусам из восемнадцатого века много дела до твоих переживаний.

- Все мы в какой-то мере индусы.

- Сейчас не понял.

- Индия – родина хлопка. Всё их общественное устройство стояло на плечах прядильщиков и ткачей. Сельские общины обрабатывали земли; в сёлах старосты-патели поддерживали порядки; карпамы следили за земледелием; тоти и тальари защищали границы и урожай. Община совместными усилиями получала великолепные ткани, часть от продажи которых перепадала каждому: хватало даже беднякам, чтобы надеть на ноги и руки по паре золотых колец. Но у Англии были свои мысли на этот счёт, она сама производила текстиль с избытком и нуждалась в рынках сбыта. Эта роль выпала Индии. Англия насильно разрушила индийские хозяйства и всю её социальную систему. Ткачество было уничтожено. Разоренная Индия, на чьих землях производили хлопок в течение последних 9000 лет, была вынуждена закупать его у Англии.

- Мрачную картину ты нарисовал.

- Не бывает абсолютно чёрного. Вот и тут, хоть достопочтенные джентльмены веками разоряли и миллионами изводили индийцев, но параллельно этому нанесли и добро. Экспансией объединили обособленные образования в единое государство. Придавили патриархальные порядки и вытеснили ручной труд машинным. А ещё англичане в Индию завезли китайский чай - тот самый, который с индийскими принцессами.

- Почти что меценаты.

- Английские экономисты не читали Книгу перемен, но про баланс отлично знали. И ради гармонии, в обмен на чай начали свозить в Китай индийский опиум.

Костя кисло улыбнулся.

- Чем больше подробностей, тем меньше лоска.

Дима, задвигав посудой, расставил на столе подобие тактической схемы.

- Китай веками вёл политику изоляции. Торговля была экспортно-ориентированной: в Европу шли китайские товары, но ответно Китай мало что закупал, оттого Европе приходилось оплачивать товары золотом. Такой баланс не сильно понравился англичанам, и они решили уравнять его завозом опиума. Правда, мешали запреты китайского правительства. Пришлось везти контрабандой.

- Кажется, о тех событиях я где-то слышал.

- Несколько английских кораблей, набитых контрабандным опиумом, были перехвачены, занялся морской бой. Это стало началом первой опиумной войны. Цивилизованные англичане настаивали на своём праве свободной торговли, чему мешали варварские запреты Китая. В этом англичан поддержали Соединённые Штаты Америки. Поэтому, чтобы наладить нормальную торговлю опиумом, пришлось из пушек разровнять береговую линию, убить 23 тысячи китайцев и заставить Китай подписать соглашения о легализации наркотрафика. Также обязали Китай выплачивать огромные контрибуции. И отняли Гонконг.

- Тяжёлые уроки достались китайцам. Но они их выучили. И века спустя посыпали Запад солью… - Костя, задумавшись, разглядывал чаинки на дне, - Эх, у иронии горький вкус.

- Много выпало Китаю потрясений. В одном двадцатом веке Китай прошёл через интервенции, захват и оккупацию, через несколько революций, три гражданские войны и одну национально-освободительную. Наконец, прогнав захватчиков, компрадоров, помещиков и Четыре семейства, в конце сороковых в Китае победили народные силы.

- За каждой ночью есть своя заря.

- В тот кон Советский союз сам восстанавливался после разрушительной войны. Несмотря на это, СССР помогал нуждающемуся Китаю, передавая всё самое необходимое: от горючего и медикаментов до тканей и древесины, а после - машин и промышленного оборудования. Советы направляли в Китай специалистов, содействовали обучению, строительству отраслей, прокладке железных путей и индустриализации. Между странами был организован товарообмен. Тогда-то и подготовили соглашение о закупке Союзом китайского чая. Но. Случился двадцатый съезд.

Костя застучал барабанной дробью по столу.

- Съезд, ангажированный и выстроенный вокруг развенчания культа личности. Никита Сергеевич затеял драку с мертвецом не ради торжества справедливости и поиска истины, а скорее в эгоистичных интересах. Остатки сил, лояльных предыдущему генсеку, мешали проводить реформы. И тогда недальновидный карьерист решил очернить личность умершего вождя, попутно с этим дискредитировав целое мировое движение и коммунистическую идею.

Костя развёл руками.

Дима продолжил.

- Мог ли промолчать Китай, строивший общество на опороченных идеях? Мао и назвал Хрущёва ревизионистом и предателем. Случился скандал. Дипломатические отношения были испорчены, торговые договорённости расторгнуты. Советским людям не удалось испить лучшего чая, и спешно пришлось искать ему замену. Нашли в Индии. Именно поэтому тебе с детства знаком индийский чай. Поэтому твоя главная чайная ассоциация - коробочки со слонами у бабушки в серванте.

- И к этому ты так долго подводил?

- Всё ради простой мысли.

- Какой? «История чая связана с наркотиками и болью»?

- Политика влияет на нашу жизнь - везде и всюду. Даже на чай, который пьём каждый день.

В дверь постучали.

На пороге материализовался чудного вида персонаж с густыми бровями и натянутым шарфом под самый нос. Дима вдарил с персонажем по рукам и тоже предложил чаю. Чудной помотал шарфом в стороны, протянул странную приспособу. Костя не узнал по виду динамометрический ключ (а как узнаешь, если видишь его в первый раз?). Дима же обрадовался, одной рукой перехватил ключ, а другой подал персонажу две книги с разноцветными корешками.

- Премного! – прозвучало из-под шарфа.

Чудной кивнул и растворился в подъездном мраке.

- Тоже книгочей?

- Недавно познакомились. Иду мимо гаражей, вижу – под капотом возится. Остановился, спросил, и разговорились.

- Гаражный клуб интеллектуалов. Мило.

- А ты чем сегодня занимался?

- Да так… - замялся Костя, - слушай, сегодня вторник?

- С утра была среда.

- Чёрт. Значит, опаздываю.

Костя торопливо собирался, натягивая кофту и нащупывая сумку рукой. Через две стены ему кричал брат.

- Калым? Ты на особняк копишь?

- Капиш.

- Смотри, не простудись, онореволе.

В дверях ещё раз проверил сумку. Вместо средства от простуды там лежал коричный чай.

38. В багряном закате. Лисий лик

Снег хрустит под пятами.

У чёрной тени острые лисьи черты. Она идёт своей тропой, она чует жертву. Её коготь ловит лунный свет, сверкает, оставляя яркую полосу.

Жертва-беглянка устала, она тяжело дышит, её тело непослушно и крошится кусочками налипших масс. Лиса ловит запах. Ей он знаком. Запах загнанной дичи. Запах страха.

На белоснежном ковре россыпь следов. Большие и малые. Дичь пытается сбить охотницу, запутать. Но дичь запуталась сама. Лисицу не обмануть, она всё чует. Она не упустит свою добычу.

Охота в самом разгаре.

Ату! Ату!

39. Репрезентабельный

Едва ли ведущие ВУЗы страны могут считаться таковыми, если у них нет экономических факультетов. Экономические специальности в графе «для абитуриентов» – это не только престижная услуга, но и рассадник особо ценных знаний.

Так, в программе обучения специальности «мировая экономика и право» (38.03.01) на модуль «культура речи и делового общения» отведено 108 часов. Всё это время россыпь педагогов учит разгильдяев-студентов уважительным формам речи и служебному этикету. Обучают, как отзеркаливать жесты, настойчивым аффирмациям и другим манипуляциям по расположению к себе собеседника.

Столько же – 108 часов - отведено изучению истории. Восемь часов посвящены обзору мировых событий; оставшаяся сотня - отечественной истории царских времён. Времени для советского периода и современности, увы, не нашлось. Не осталось времени и для разъяснения историографического метода. Чего уж говорить про источниковедение.

Поэтому Семён Гарнис понятия не имел, как на месте недавних раскопок сопоставить находки и понять, что же за ними таится. Он ходил по пустой базе, перепрыгивал через траншеи и беспомощно звал тех, кого там не было. Сёма не знал, что делать. Будь рабочие на месте, он знал хотя бы, как правильно пожать им руку и на какой уважительной дистанции держаться.

Помимо куцей истории, МЭиП вовсе не предусматривала дисциплины «география», оттого младший Гарнис понятия не имел, граничит ли Россия с Узбекистаном. Тем более не знал, где находится офис Гипербореи. Зато Гарнис наизусть помнил, какими морями омывается Сицилия (только это почему-то не сильно помогало).

Семён предположил, что знать больше должен один конкретный страховщик.

*

Энск – названная столица Сибири и третий город страны. Прошлый мировой рекордсмен по росту промышленности и населения, прозванный за это сибирским Чикаго. Технополис, вобравший в себя лучших академиков Союза. Источник культуры и инноваций, исследований и накопленных знаний.

Был когда-то.

Тридцать лет назад город сбросил бремя малой маржинальности, отказавшись от всего, что не приносило ощутимых прибылей – от промышленности, от науки, регионального кинематографа, мест культуры и прочего малорентабельного. Город, некогда снабжавший страну бетоном и металлом, теперь не может обеспечить свои же стройки. Краевая академия наук, чьи монографии полвека назад читал весь мир, сегодня занята сдачей в аренду коммерсантам пустующих помещений.

Так некогда передовой город планеты избавился от всего примечательного и стал типичным провинциальным городком.

Перемены затронул и облик мегаполиса. Центр города быстро сориентировался в изменившихся реалиях и закрытые заводы компенсировал открытием сотен финансовых компаний и банков, чьи штаб-квартиры надменно задирали нос к небу, поигрывая лучами солнца в переливах зеркальных фасадов.

На отдалённых районах дела обстояли хуже. Почему-то каждый новоявленный генеральный директор предприятия всегда норовил разобрать доставшуюся собственность на гайки, распродать и перенести вырученные деньги подальше: вначале в центр города, затем в столицу, после за границу.

И всё же городские районы, названные именами забытых революционеров, не теряли надежды и на местах бывших складов и парков тоже строили свои бизнес-центры, хотя поскромнее и пониже. У подножия одного из них припарковался аккорд.

С зажжённой сигаретой в пальцах Денис постучал по стеклу миниатюрной ауди. Бледный Семён вздрогнул, не сразу заметив приятеля. Канев стряхнул пепел на окольцованный капот. Он спросил.

- Звонил им?

- Да. Подъезжают.

- Смотри, это их уазик?

- Да, да, они.

- Эй! Щщщть! Где хозяин ваш?

Рабочие Узбекистана молчали. Пуча вены на лбу, Семён и Денис силились преодолеть языковой барьер. Занятые этим делом, они не приметили суеты на кольце, где, истошно сигналя, рыжий инфинити подрезал три автомобиля. Лихач преодолел два ряда и, едва не снеся шлагбаум, остановился в считанных сантиметрах от ребят, так что они смогли разглядеть свои отражения в тонированных стёклах.

Из задней двери автомобиля вышел мужчина в сером пиджаке. Сверху вниз посмотрел на узбеков, на Семёна, и как-то мечтательно на зелёно-синий шпиль здания. Скромный пиджак, не подходящие к нему запонки, исполосованное морщинами лицо и холодные серые глаза.

Денис подхватил Семёна и подтолкнул его к мужчине.

- Вы кто? – спросил мужчина.

- З-здравствуйте, у нас с Вами договор, - рассыпая фразы, забубнил Семён, - … а фамилия моя Гарнис.

- Компаньон мой говорит, - вклинился Канев, - что ваши таджики….

- Они узбеки, - поправил мужчина.

- Да, не суть. Мой товарищ говорит, что ваша бригада работала у него на стройке. Ваш прораб подсунул реквизиты фирмы, по которой прошли платежи. На данный момент - ни прораба, ни рабочих, ни офиса по адресу. Как это понимать?

- Какой ещё прораб?

Серый пиджак и Канев повернулись вопросительно к Гарнису.

- …Ну, усатый… на приоре.

- Ясно, - сказал мужчина.

- Ясно? – переспросил Семён.

- У нас нет таких прорабов.

Воротник затянулся у Гарниса на шее. Стало нечем дышать.

- А фирма «Гиперборея»?

- Впервые слышу.

- А как же техника?

- Мы благоустройством занимаемся. Вы путаете нашу организацию с какой-то другой.

- Но как же! Усатый! Вот, вот… Давайте рабочих спросим. Ой, сейчас... Извините, Вы же знаете прораба в каске и с усами?

Пять смуглых голов, выглядывающих из-за двери уазика, смотрели то на Семёна, то на мужчину в пиджаке, несколько упуская смысл происходящего.

Семён взвыл и вскинул голову к небу.

- Н-да. Если по работе моей бригады есть вопросы – задавайте. Насчёт каких-то других персонажей я ничем помочь не могу, - сказал пиджак. – На этом, молодые люди, мы закончим. Хорошего дня.

Сёма немо шевелил губами, наблюдая как человек в сером пиджаке исчезает за дверьми бизнес-центра.

- Так это был не их прораб? Сём, откуда ты его вообще взял? – спросил Денис, ввинчивая окурок в снег.

Семён не отвечал. Тихо смотрел, как рушатся воздушные замки.

Гиперборея повторила участь Атлантиды.

Раздался звонок.

Гарнис ответил. Человек в телефоне представился сотрудником банка. Ноги Сёмы подкосились, в светлой куртке он завалился на грязный уазик.

- Как это счёт арестован?

Ауди выехала на кольцо, и следом за ней аккорд. Через минуту из бизнес-центра вышел человек в сером пиджаке с двумя пластиковыми стаканчиками кофе. Один из них он протянул к тонированному стеклу инфинити. Дверь рыжей машины открылась, краснощекий парень взял кофе, похлопал морщинистого мужчину по плечу, и двумя пальцами вложил цветные номиналы в нагрудный карман серого пиджака. Допив кофе, они выбросили стаканчики на тротуар и исчезли за слоями тонировки.

40. Весточка из дома

Плёнка лжи натягивается, вздувается и лопается, обнажая неприглядное нутро.

В какие моменты понимаешь цену людям?

Когда узнаёшь, что мать Тереза летала на частных самолётах, безотчётно прожигая пожертвования, и одновременно, истязая больных, отнимала у них лекарства, заверяя: «Мучения – поцелуй сына божьего»? Когда узнаёшь, что прославленная монашка выступала за принудительную стерилизацию бедняков?

Или понимаешь цену людям, когда видишь квиток с компенсацией на шесть тысяч рублей, ради которого престарелая дочь указала отца-коллаборациониста невинно репрессированным?

Или когда читаешь, как в мирное время чиновники заморили до смерти одинокого старика-блокадника?

Разные триггеры рвут пелену.

Для Лыкова прозрение случилось в миг, когда в открытую дверь котяра бросился к нему и замурчал. После всего. Несмотря ни на что.

Маленький комочек шерсти, не способный на интриги и предательства, но при этом искренне и без притворств радующийся Косте.

Конечно, Костя лиху дал, на контрасте с котом обесценив человечество. Ведь не одними подлецами человеческий род богат, и были люди, чьих поступков славных нельзя забыть.

Вот только у Лыкова в последнее время с памятью была неразбериха. В кузнице страстей воспоминания перековались в холодный расчёт, движимый которым, Костя расхаживал по своему бывшему дому. Пристально высматривал поселившиеся за этот месяц изменения.

Чужих вещей не было, и Костя вздохнул с облегчением. Но опомнился и убедил себя в своём же безразличии. Он отложил принесённую с собой коробочку, открыл ноутбук, проверил записи и ежедневник. Ничего примечательного не нашёл, что было странно, но не подозрительно. Ведь Юля не стала бы прятать записи, потому как не подозревает, что Костя может прийти. Свой ключ он в первую же неделю сбросил в почтовый ящик. А про дубликат Юля не знает. Если бы знала, то уже сменила бы замки.

Глаз зацепился за книжную полку. Там скетчбук и рисунок: высокие панельки, меж ними паутина, на них легла женская шестирукая тень, брошенная гигантской паучихой.

Сомнения длились секунду, руки подхватили альбом.

Конечно, Юля могла бы нарочно оставить всё как есть, скормив эту пешку, чтобы затянуть Костю в новую комбинацию. Но думать, что у тебя не бывшая, а гроссмейстер было неприятно, потому Лыков и не думал.

В комнате была перестановка, вся мебель сдвинута. Смысла и практичности в этом было не много, больше похоже на ритуал новой жизни.

Костя заглянул в ванную. Поднял початый тюбик краски для волос. На белой эмали чёрные разводы. Точно, ритуал.

Нет больше синеволосой Юли, её место заняла…

«Кто?»

В дверь позвонили.

Тюбик выпал из рук, плеснув чёрным по коврику.

Глаза в панике искали место, куда бы спрятаться.

На балкон? – там зима. Остаться в ванне? – просто безнадёжно.

Костя перебегал из комнаты в комнату. Половицы предательски скрипели.

Раздался стук.

«В шкаф? Под кухонный диван?»

Крутясь и разрываясь посреди коридора, Костя зацепил локтем старый городской телефон. Тот с шумом упал.

Стучать стали сильней. За дверью звучали голоса.

Косте обрубили пути к отступлению. Он бросил коробку на кухне. С безысходностью, но больше со злобой Костя встретил судьбу и распахнул дверь.

В нос упёрлось удостоверение.

Их стояло двое. Молодые бледные лица, в форме. Тот, который пониже, представился. Спросил, один ли Костя в квартире.

Лыков, будто получив веслом, кивнул. Перед глазами всё поплыло.

Низкий, видя озадаченность гражданина, объяснил, что им нужен человек для освидетельствования и предложил Лыкову им стать. Костя, придерживая дверь, обернулся, окинув взглядом кухню, краем глаза зацепил столик, микроволновку, шкафчик... и коробку.

«Близко»

Костина привычка со страху сыпать несуразицу передала привет.

- Извините, но я суп варю.

- А Вы с плиты снимите. Там быстро, несколько минут.

- Я спешу… у меня скоро встреча.

- Расскажите про нас, Вас поймут.

Пока Костя соображал чего ответить, его растерянность приняли за согласие. Сказали спуститься на шестой в 67ую квартиру и закрыли дверь.

Подскочивший пульс отдавал в руку. Достал ею из кармана пачку, чиркнул кремнём, но опомнился.

«Запах»

Костя помешкал в дверях, не зная, куда девать свою коробочку. С ней спускаться явно не вариант. Как и оставлять в квартире.

Безнадёжно чертыхнулся и спрятал коробочку за обувью в прихожей.

*

У дверей 67ой квартиры стояло ещё двое форменных. Итого их четверо. И трое гражданских: у одного наручники, у второй кольцо на пальце, третий стоял в стороне.

Все вместе зашли в квартиру. Задали вопросы по протоколу, спросили у хозяев квартиры, есть ли запрещённые вещества. Тот в наручниках молчал, за него говорила девушка с кольцом, видимо, жена. Третий так же, как и Лыков, отстранённо наблюдал драму с позиции зрителя.

До Кости дошло.

- Я не буду ничего подписывать, – сказал Лыков низкому сотруднику.

Тише добавил:

- Соседи же. Ещё жить с ними.

Не успели погоны схмурить брови, как жена закованного сказала обречённо, но с деланной весёлостью: «Наоборот, поставьте подпись. Ведь у нас ничего нет».

Люди в погонах формально прошлись по скромной квартире.

В пустых комнатах повис скипидарный запах. Грязные следы от обуви чернели на паласе.

Третье лицо расписалось в протоколах. Расписался и Лыков.

Жена кивнула. Окованного супруга увели.

Костя не стал вызывать лифт. Прошёлся лестницей, остановившись на пролёте с балконом. Долго смотрел вдаль.

Звенело в ушах.

*

В Юлиной квартире всё так же никого не было. Костя подобрал коробочку. Открыл кухонную дверь, в конце комнаты виднелась свежая фанера вместо стекла.

Всякое волнение исчезло, стало просто безразлично.

Потянулся к шкафчику. За это время Юля могла поменять марку чая или выбрать другой вкус. А ещё чай мог банально закончиться. Дело в удаче.

Открыл. И ухмыльнулся.

Жизнь Юля обставила новую, но привычки сохранила прежние. Она всё так же любила чай с корицей.

Костя отсчитал восемь пирамидок, изъял старые, вложил из коробочки новые. Поставил обратно, закрыл шкаф.

«Как говорится – в гостях хорошо…»

Костя развернулся на выход, но что-то мягкое толкнуло в щиколотку. Кот мяукал и путался под ногами.

- Эх, Миши-Миши, угораздило тебя влезть меж нами.

Кот мяукнул.

- Тебя никто не спрашивал? Бедолага.

Почесал полосатое брюхо, оно проурчало в ответ. Костя протяжно вздохнул.

«Чёрт»

Смотрел то на входную дверь, то на кота, перебирающего лапами, на зашарпанную дверцу холодильника и на циферблат часов.

«Вот же палево»

Насыпал коту еды, потрепал за холку. Уже в дверях, обутый, Костя крикнул по-приятельски: «Ты держись. Я тебя ещё заберу».

Кот мякнул.

*

В экране канонада выстрелов. Советский солдат в окопе мечется, не знает - помочь погибающим товарищам или бежать. Махает рукой, из близстоящей бутылки набирает полный рот, сглатывает и убегает прочь, обрекая товарищей.

- Что за фильм? – спросил Костя.

- Сериал какой-то, - ответил Дима, не отрываясь от бумаг.

- Хороший?

- Врут, как обычно.

В Великую Отечественную солдаты рисковали жизнью, под пулями вдоль передовой пересекали фронт, чтобы донести комбату о погибших товарищах. О выполненном долге и героически принятой смерти. Рисковали жизнью, чтобы передать правду о бойцах. Чтобы имена знакомых танкистов и связистов, пехотинцев, артиллеристов и всех тех, кто беззаветно отдал жизни, не были забыты, не были посрамлены.

Прошло семьдесят лет. Не рискуя ничем, чины и интеллигенты срамят память о героях, поливая их помоями в фильмах, сериалах, официальных заявлениях на федеральных каналах.

- Зачем врать?

- Разные у людей хобби.

Димина квартирка всё такая же тесная, но будто стало больше уюта. Папки разобраны и аккуратно сложены, на диване тёплый плед, напротив стул, на котором ноутбук с кино. Комната за год впервые увидела порядок. Хотя…. не везде.

Под ногами скрипнули пустые банки. Костя сдвинул их ногой, выглянула красная лента. Костя потянул – оказалась закладкой, погребённой под жестью книги. «Борьба за огонь» Джозефа Анри Рони-старшего.

- В библиотеку забыл сдать? – спросил Костя.

- Эх, - отмахнулся Дима.

Костя полистал старенькую книжку. Она рассказывала о злоключениях уламров – небольшого племени, борющегося за выживание в древнем мире. Вдруг на них напали враги и потушили пламя. Чепуха, казалось бы, но только не для древнего человека не умевшего добывать огонь.

Далёкие предки с огромным риском выхватывали пламя из стихийных пожаров и извержений, относили родичам в пещеры, где те неустанно оберегали огонь. Костёр не гас сотни, даже тысячи лет. Ведь от него зависело выживание: пламя отгоняло хищников и согревало охотников, делало пригодной пищу. Но стоило одному потомку зазеваться и проморгать, как тысячелетняя эстафета прерывалась - огонь гас. И племя было обречено.

Дима оторвался от бумаг.

- Кстати. Нормально съездил?

- Надеюсь, будет выхлоп, - ответил Костя.

Старшего брата удивила весёлость в голосе младшего. Давно его таким не видел. Стараясь не спугнуть, легонько стиснул его плечо.

В конце концов, человек научился добывать огонь, но жизнь от этого беззаботней не стала. Эстафета продолжилась, лишь изменив форму.

Предки тысячелетиями приобретали частички знаний, передавая их из уст в уста. Как делать топоры и копья, посуду, стрелы, как плести корзины, где собирать плоды, как возделывать поля или загонять дичь, чем выкладывать стены и разводить огонь, как общиной принимать решения. Старики рассказывали детям, те учились, слушали. Но стоило цепочке хоть на одно поколение прерваться - погибли взрослые, или детей унесла хворь – и тогда утратилось бы тысячелетнее наследие. Всему пришлось бы учиться с самого начала.

Костя окинул взглядом Димины книжные полки.

«Ну да»

Смахнув пыль с Рони-старшего, поставил его к другим книгам.

И если знания можно заново добыть, то есть другая вещь, более зыбкая и ценная. Воспоминания человечества. Память поколений - это чарующая и очень хрупкая материя. В ней и наша память и человеческий дух. Было бы очень страшно и трагично, если бы по какой-то причине она оказалась стёрта.

Пиликнул телефон.

Костя не ожидал увидеть на экране эту фамилию. Ведь он добавил её в чёрные списки везде, где только мог.

Провёл пальцем, открылась почта.

«Вот оно что»

Забыл заблокировать электронную почту.

Портянка текста не помещалась в окошке. Почтовый интерфейс, как и сам эпистолярный жанр – устаревшие формы. Вынужденная старомодность.

Принялся читать.

Юля не называла Костю по имени. Она делала вид, будто её поток сознания предназначен не Косте, но будто бы ему по ошибке удалось прочесть. Она писала об очевидности конца их отношений. Но словно бы перед лицом незримого арбитра хотела внести ясность и рассказать свою правду. Она писала о том, что не знала злости, и о том, что её смели чувства. При этом на каждый свой поступок она приводила аргумент. Юля не писала, что не права. Она не писала «прости». И уж тем более «вернись». Хоть и не писала, но всё это читалось. В конце письма она драматически благодарила судьбу за проведённое время и полученные уроки. Перед последней точкой Юля фаталистично принимала судьбу такой, какая она есть.

Рука, ещё недавно покрытая гипсом, зудела.

«За кого она меня держит?»

Какой человек с крапом уважения примет написанное? Кто в своём уме будет слушать её слова? Кто в третий раз сунет шею в одну и ту же петлю? Кто, в конце концов, сможет простить её жестокое предательство?

Явно не тот, кто считает себя рационалистом.

«Так даже лучше» - подумал Костя, печатая ответ.

41. Requiem (techno mix)

Когда нет ответов, появляется сопоставление.

В печати, в звучащих словах. В постах, подкастах, роликах. В самиздате и песнях.

«Было» и «стало».

Два приставленных друг к другу отрезка времени. Перекинутый мостик из прошлых лет «было»; разграничивающее, отделяющее «стало». Тысячу раз произнесённые, тысячу раз отчеканенные. Будто бы мантра. Будто бы строчки проклятия. Или бормотание выжившего из ума старика.

Но нет. Каждый раз хронологическая пара произносится не от скудости словарного запаса, а от жгущей обиды.

Каждое "тогда" - это хлёсткая пощёчина по лицу говорящему, что иначе не бывает.

Каждое "сейчас" - это плевок в тех, кто утверждает, что так было всегда.

Каждый раз.

Раз за разом.

Повторы, повторы, повторы.

Но Костя Лыков их не слышал. В его ушах другие повторения. Прямая бочка, на жирном басу лязгающие хэты и пульсирующий электрический запил. Мелодия далёкого детройтского техно аккурат попадала в паз пустой улицы мегаполиса.

Тейпы поддерживают. Тейпы стягивают травмы.

Ветер нёс в лицо бесконечные струи снега, скрывая очертания улиц. Вместо горизонта виден снежный вал и едва проступающие силуэты. Костя шёл с перекинутой через плечо ношей, словно заблудившийся полярник в арктической синеве.

Палец нащупал уплотнение на фильтре. Щёлк. Дым обволок ладонь.

Костя курил из кулака. Не потому, что война и враг засечёт по огоньку. Просто потому что ветер.

Из белых форм стелющейся метелицы проступали детали. Огромная кирпичная стена, уложенная дугой, с двумя заломами и остатками величавого ампира. Прямые линии раскрошились и рассыпались, равномерные тона смазаны потёками и пятнами плесени. Посередине примкнут железный короб, на чьих стенах четыре сотни содранных листовок; их клочки - как бумажная проказа. Выглядит заброшенно и похерено. Но тут живут.

Напротив приземистый двухэтажный домик. Там был детсад и звучали детские голоса, но теперь там отдел управления молодёжной политики и «креативное пространство, арт-подвал», где проводят воркшопы «по пошиву трендовых стёганных косынок».

Рядом с бывшим детсадом стоит такой же бывший жилой дом с самобытной архитектурой, ныне отданный под отделение полиции.

С одной стороны мэрские люди учат хэндмэйду, с другой стороны внимательно приглядывают люди при исполнении.

Колорит новой эпохи смешивается с атмосферой старого времени и раздувает завихрения.

У дома, согнутого дугой, сверху сдвоенные окна: видны жёлтые люстры и рыжие шкафы, стоящие с самой постройки. На высоте пятого этажа (или современного восьмого) сидит худая девушка в безразмерной майке и с грустным видом курит в форточку. Ты видишь её в первый и последний раз, но прекрасно знаешь, о чём она думает.

Ветер носит мусор по двору. Столбом валит пар из открытого люка. Урн и крышек люка нет - их унесли под покровом ночи.

Вдалеке надменно взирают новые высотки-свечки. Переливаются синим, зелёным, красным, вещая о своей безвкусице на километры. Их мир отгорожен незримой границей и зримыми оградами.

Костя перекинул квадратную ношу с уставшего плеча. Он шёл старыми дворами и известными тропами и, на всякий случай, прощался с ними: кто его знает, где завтра возникнет забор; кто знает, что завтра захотят безвозвратно реставрировать.

Вышел со двора на главную улицу.

Снаружи дом-дугу было не узнать. Свежая белая краска с полосами чёрного орнамента. Карниз с резными зубчиками, кремовые трапеции балконов, вторящие форме дома. Лепнина на стенах, на торце герб с цифрами 1953. Ниже синяя табличка с именованием улицы, названной в честь подполковника милиции Пименова.

Лыков скрылся в подземном переходе. Дверь-хлопушка едва не зажала прямоугольник в раме, а вместе с ним и смысл всего похода.

В переходе - ряды павильонов, их тематика известна: цветы, скупка старины, пиратские диски, аниме, детские игрушки и одежда, никогда не бывшая модной, но которая всегда не по размеру. Ещё один тип коммерции, предпочитающий обитать под землёй, – точки с телефонами. Номинально б/у, номинально добровольно проданные, номинально легальные. Представитель ведомства получает пачку номиналов в руки, и номинальность сохраняется.

Вдохнув сладкий аромат, Лыков проскользнул мимо цветов и завернул к такому телефонному павильону. Дал фиолетовые купюры, получил стопку пластиковых карточек, перетянутых резинкой. В центре каждой выдавлена сим-карта, зарегистрированная на лицо, живущее в другом регионе. Или не живущее вовсе.

Сам переход, как и десятки других, в 90ых прибран к рукам городской ОПГ. Но девяностые кончились, поэтому закончился и бандитский оброк, его сменили договорные отчисления. Силовые захваты больше не фигурируют в газетах - там сухие записи нотариально оформленных отчуждений. За десяток лет исчезли и бандитские сходки, зато появились сессии депутатов. Нет больше ОПГ, но есть аффилированные лица.

Костя вышел из перехода, осмотрелся, чертыхнулся, снова исчез.

Со второго раза вышел на нужной стороне.

Просторная площадь расчищена от снега, стоят замершие фонтаны и пустые десятки лавок. Люди собираются не здесь, они рассыпались вдоль длинной парковки на сотню машин, не отступая от своих кредитных чад. Три десятка автомобильных марок и только две с русскими названиями.

Выше громоздится гигантский бетонный блок с ритмичным рядом стеклянных прорезей. Два десятка пилонов и витражей - в полтора десятка метров каждый - монументально взирают с выси, напоминая человеку о его крошечности и мимолётности. Так и должно быть. Как иначе держать себя крупнейшей библиотеке от Урала до Тихого океана?

Лыков библиотеке не перечил и чувствовал себя подобающе: бренно и сознавая свою маленькость. Переступал с ноги на ногу, пытаясь разогнать кровь по окоченевшим конечностям. Его спутник опаздывал на встречу уже на треть часа.

Вообще-то можно было бы зайти в публичную библиотеку, являющуюся достоянием всего народа. Но туда пускали только людей с высшим образованием. А так как Косте пришлось уйти с третьего курса на работу, то права согреться, прикоснувшись к знаниям, он не имел. Не почитаешь и не попишешь.

Справа от библиотеки был парк. Его вырубили, построили бизнес-центр. Назвали именем убитого царя с «Ъ» на конце на дореволюционный манер. Это единственное слово на фасаде, написанное кириллицей, остальные семь – на чужом наречии.

Сама библиотека ценила любые языки и гордилась своей коллекцией в 15 миллионов изданий - собранное за долгие годы достояние мысли и науки. И в это же самое время, несмотря на гордость, списанные за «истекший срок годности» или признанные нежелательными книги выбрасывались в снег. Буря дней гнала корабли мыслей в бухты свалок.

Вот и здесь на заднем дворе лежали переплётом кверху штабели утилизированных знаний. Костя не ведал об этом. И хорошо, что не ведал, иначе пришлось бы решать дилемму: сохранить книги или тепло. Ведь слова способны согреть. Правда, стать сибирским Гаем Монтегом Косте очень не хотелось.

Его правая рука почти зажила и уже не болела. Но привычка осталась, и Костя вводил номер в телефон левой. Гаджет грозился сесть с минуты на минуту. А набираемый абонент упрямо молчал.

«Замечательно»

Вообще-то, 15 миллионов книг - это внушительно. Сколько человеческих жизней нужно приложить, чтобы эту коллекцию просто прочесть? Один человек не одолеет и тысячной части. Но стоит отметить, что в принципе, индивид – это достаточно ограниченная единица, мало на что способная сама по себе, кроме своих мизерных желаний. Даже утром, грея пищу в микроволновке, индивид использует продукты труда тысяч человек: от тех, кто уложил провода и пустил по ним ток, до шахтёров, что добыли металл, который после холодного проката обрёл форму печи. Объять одним умом весь совместный труд вряд ли легче, чем в одиночку прочесть все библиотечные издания.

В городе нет повышенного спроса на окулистов, но у большинства близорукость, из-за которой люди не замечают, на какие колоссальные свершения способны коллективные усилия.

Зато в городе есть 2,2 миллиона человек. Не считая детей, около полутора миллионов взрослых. Раздать по десять книг на нос и разом прочитать весь библиотечный фонд. Город обрёл бы мировое знание, воплотившись всеведущим коллективным разумом… Такое допущение, конечно же, шутливо. Из нешуточного, увы, только коллективное бессознательное.

Лыков всматривался в одинокие лица, пытаясь угадать нужного человека. Одиночек было мало. Людей вообще было немного, а те которые были, кучковались группками. На парковке стояла компания из двенадцати человек: четыре девицы, восемь парней. Вдалеке булькнул подпитый женский смех.

- Сигареты не будет?

Голос со стороны застал врасплох.

Чем хорош мороз – на лице за воротниками и шарфами не видать глупых выражений. Костя быстро пришёл в себя, оглядел спрашивающего мужчину, немыми руками передал пачку. Чужие руки ударили в картонный борт, откуда выпала одна сигарета.

- Ещё возьми.

Человек благодарно кивнул. Вернул пачку и растворился в снежном мареве.

Возвращаясь к бессознательному. Тридцать лет назад в августе на этой площади был митинг. Вышли люди и заявили, что не признают чрезвычайный госкомитет. Сказали, что поддерживают реформаторов и отстранённого трёхпалого президента под триколором. Эти слова поддержали хлопками, а, как учат новости, хлопки предвещают перемены. И те произошли. Госкомитета не стало. Страны не стало. Библиотека перешла на баланс фирмы рыжего реформатора. Отстранённый президент вернул себе власть, раздал флот, ядерный запас и понабрал стране международных кредитов. Где-то в промежутке между этими полезными реформами тот президент наградил орденом подполковника Пименова - начальника РОВД, чьим именем названа площадь, где стоит библиотека. Награда вручена посмертно. Пименова зарезали ножом в одной из уличных разборок, повально участившихся после реформ.

Появилась фигура, шагающая наперерез площади, прямиком к Косте. Наученная правая рука на всякий случай сжалась в кулак.

Фигура сравнялась и спросила: «Это Вы?».

Разумный вопрос.

Лыков кивнул, скинул ношу и разорвал коричневую бумагу, обтягивающую прямоугольник. Показался рисунок.

Прежде Костя давал себе зарок не писать шаржи. Но денежная нужда сильней зароков.

Парень с недовольным лицом покрутил раму. Он не хотел становиться покупателем.

- Что не так?

- Я просил смешной рисунок, а не уродливый.

Недовольный парень полдня наливал напитки и лебезил перед клиентами. Извинялся перед фифами и виновато кланялся лысеющим мужичкам. Но к вечеру парень превратился в заказчика и его поведение разительно поменялось. Характер стал тяжелей под весом новой роли. Откуда-то из воздуха появилась безапелляционная требовательность.

- Хрень получилась.

- Не берёшь?

- Хотел начальнику подарить, но ему такое не понравится.

- Твои предложения?

- Филю дам, и всё на этом.

Аванс в пять сотен и пять сотен сверху. Итого в три раза меньше уговоренного.

- Одна рамка шесть соток стоит, - с мягким убеждением сказал Костя.

- И что?

- Еще работа и материал. Могу тысячу уступить, не больше. Забирай за две.

- Нет, так нет.

Человек разворачивается, уходит.

«И что теперь с картиной делать? Выбросить?»

- Э-э, щщвть! Постой! Ладно, полторы!

Покупатель с рамой растворился в метели. Лыков держал единственную фиолетовую купюру и вспоминал свой зарок не касаться комедийных жанров. Рисовал людей, а посмешищем становился сам.

Глубоко вздохнув, нырнул в белёсую дымку.

*

Темнеет рано, и ничего не видно, кроме пролетающих фар. Вдоль дороги узкий тротуар. Фонари над головой спят, и им снится экономия. Чего не жалеют, так это выхлопов – их вдыхайте на здоровье, хоть полной грудью.

Нога за что-то зацепилась. Старые ступеньки, ведущие к пустой площадке. Жутковато. Здесь что-то было, да снесли, теперь и не узнать. Тайны ушедшей эпохи. Лишь расколотые бетонные урны да пустые щиты. Обломки невиданных пейзажей, эхо неслыханных речей.

Это чувство знакомо со школы: там тоже был живой уголок, в котором не осталось ничего живого.

Задул холодный ветер.

В перестройку реформаторы объявили закон «о неравномерности экономического и политического развития капитализма» несостоятельным и, к тому же, устаревшим – ведь ему 69 лет. На смену этой рухляди выдвинули более современную теорию «абсолютных преимуществ» Адама Смита – тогда ей было всего 209 лет.

Пухлый реформатор заверял граждан, что нет смысла заниматься тем, в чём мы слабы. Нет смысла тягаться с Японией и производить электронику. Не нужно делать спецтехнику, ведь есть американцы. Турбины и подшипники оставим шведам. И в машиностроение хода нет - там сидят немцы. Продукты незачем выращивать, ведь есть Европа. Да и вообще, заверял пухлый реформатор, роль самодостаточности преувеличена; зачем что-то делать самому, когда кругом одни партнёры?

«Кому нужны станки? Понадобятся – купим!», - уверял реформатор с бусинами-глазками. - «Нужно сосредоточить усилия на том, в чём мы, как страна, сильны».

Вьюга ухватила снежный ток и закружила вихрем, смешав землю и небо, юг и север, прошедшее и грядущее в одну большую круговерть.

Вдоль тротуара странные отметины. Будто бы шрифт Брайля для незрячих великанов: в асфальте чередуются пустые квадраты, обрамлённые бордюрным камнем. В двух крайних квадратах ещё растут тополя. Остальные двадцать восемь пустуют.

В воздухе носится прогорклый запах гари. По дороге шелестят колёса. Снег скрипит под ногами. Поодаль раздаётся «тыд-тьд-тыд-тьд» из-под колёс старушкиной тележки.

Напротив - заводской корпус. Огромные окна, в которые лились океаны света, теперь мертвенно темны. Арки белых окон под слоем чёрной пыли.

Меж стен старых корпусов прилип пожелтевший ларёк с остановкой. Там на лавочке в двенадцатом часу ночи сидит парочка подростков. Романтики проворковали автобус и теперь думают, как уехать домой.

На стенках остановки слой листовок с объявлениями. Разные тексты, разный шрифт, но заголовок везде один и тот же: курсивом слово «помощь». С получением денег. С проживанием. С работой. Целая бумажная лавина меценатства. Предлагают 400, а то и все 500 рублей в день. Умалчивая про длину рабочего дня. Умалчивая про вычеты. Про трудовое рабство. Обо всём умалчивают, кроме желания помочь.

Мимо остановки проносится свежий мерседес. Немец был куплен год назад за 12 миллионов, но спустя год он стал «подержанным» и его цена опустилась до 7 миллионов. Минус пять миллионов за год. Каждый день мерс дешевел на 13'700 рублей. Но владельца это не смущает, он может себе позволить. Ему не нужна помощь. Ведь он сам уже многим помог – людям, читающим объявления.

За ларьком четырёхметровые заборы с пиками, обтянутыми двумя сортами блестящей колючей проволоки. Два порога колючих препятствий охраняют некогда народное и некогда производство.

Завод радиодеталей, возникший благодаря эвакуированному с Воронежа в 1941ом «Радиосигналу». Начав с производства слюдяных конденсаторов и радиодеталей из керамомасс, за считанные годы вышел на объёмы в две сотни миллионов радиодеталей в год, давая пятую часть электроники всего Союза. Расширялся и сам завод, площадь корпусов выросла с 2'000 м² до 7'000 м², а после и до 20'000 м². Для работников были построены 150 домов, в том числе и дом-трапеция. Заводчане своими руками соорудили спорткомплекс, санаторий, магазины, ателье, детсады, школы, дачи, лодочную станцию, подсобное хозяйство, лыжную базу, пионерский лагерь имени Вали Котика, профилакторий на семьсот человек, заводскую поликлинику и кинотеатр, в который со всего Союза приезжали учёные и актёры. Местное конструкторское бюро и лаборатории, делая сотни изобретений, тут же внедряли их в производство. Выпускали наукоёмкие изделия.

А потом…

За углом – ворота, уже шестиметровые. Камеры, фонари. В реестре предприятий завод числится, как действующий. Из десятков тысяч человек осталось полторы сотни рабочих, трудящихся на десятке станков 60ых годов выпуска. Два недавно купленных у корейцев станка мертво простаивают без запчастей. Первые этажи завода сданы в аренду. Разным цветом переливаются вывески: химчистка греческих шуб, кроссфит, астрологическое бюро, туристическая контора.

Напротив ворот завода - университет телекоммуникаций. Заросший[1]. Центральный корпус выступает полукругом – это главный вход. Исполинские окна по пять метров, должно быть, заставляли студентов раскрывать рты. Сегодня открывают рты едоки картофеля в дешёвом кафе «Связь», которому отдали главный вход ВУЗа.

Севернее небольшой пятачок и памятник из белого камня. Вдумчивый молодой мужчина с записями в руках. Это Богатков. Написано, что поэт. Написано, что земляк. Сказано, что отдал жизнь на войне. Но не сказано, о чём писал сибиряк. Нет там его строк:

«…их отряд

Атакующей кулацкой банде

Указывал штыками путь назад»

Не упомянуто и того, что теперь стихов погибшего поэта ни в библиотеках, ни в магазинах не найти.

Сверху на Богаткова смотрит довольный усатый человек. Улыбка в два этажа. Директор финансовой строительной компании, скромно расположивший свой усатый портрет на стене выкупленной части университета. Компания – крупный застройщик, отпочковавшийся когда-то от главного банка страны. Сегодня компания банкротится, предварительно перекинув активы на новую фирму. Усатый всё так же двухэтажно улыбается.

Через широкую дорогу стоит зеленоглавое здание аккуратных архитектурных форм. Там в тридцатые годы был институт Марксизма-Ленинизма. В шестидесятые выяснилось, что марксистская теория утратила важность, в отличие от урожаев, и здание стало институтом сельского хозяйства. Сегодня строение окаймлено каменным забором, разумеется, с проволокой. Можно подумать, что аграрии ретиво охраняют чистоту знаний. Можно подумать и ошибиться.

Гранит пришёлся не по вкусу, его решили заменить драгметаллами. Теперь тут аффинажный завод. Завод отошёл от университетских традиций и не спешит делиться знаниями: обороты, бенефициары и отчётности не публикуются. Золото и деньги любят тишину.

Рядышком тянется приятный запах домашней печи. Это из бревенчатого домишки струится дымок, бывший совсем недавно дровами. Рядом стоят другие домишки, утлые и пустые, бывшие совсем недавно жилыми. Хоть и мрачно, но пахнет приятно.

В темноте и тишине отлично видно иллюминацию далёких свечек. Те высотки не пустуют, в них расположены офисы компаний, самых передовых в стране, как компания «НЖ» (Новая жизнь).

НЖ под брендом «ЭнергоЕда» не первый год продаёт комбикорм. Не простой, а лакшери-комбикорм для лучших жителей фотосоцсетей. Красиво упакованный продукт умело разрекламирован, его расхваливают певцы, олимпийские медалисты и актёры. Вместе с тем, он вреден для желудка, кожи и кошелька из-за добавленной маржи в шесть сотен процентов. Вокруг этого замечательного продукта выстроена сетевая структура компании: покупателям предлагают не только приобретать соевый порошок по цене драгметаллов, но и, вкладывая деньги, распространять товар, надеясь на процент с новых поступлений.

Глянцевые картинки и бравурные обещания быстро сменяются разочарованием.

Потратив круглые суммы, люди, ставшие «партнёрами», пытаются уйти, вернув хотя бы вложенное, и узнают, что не получат своих денег, пока не принесут компании прибыль. Тогда, ради возвращения своих кровных, бедолаги привлекают в компанию друзей и родственников. Точнее их деньги. Затащив родных в яму, выбираются на их горбу. И уходят налегке - с суммой, но без близких, друзей и родственников.

Пострадавшие от Новой Жизни сокрушаются и отборно матерятся. Идут на страницы соцсетей и вываливают проклятия в адрес сетевой фирмы. Тут настигает новая беда – прилетают иски из юридического отдела НЖ за «нанесённый вред деловой репутации».

Объективный суд, разобравшись в вопросе, сразу понимает, кто тут настоящий аферист, и тотчас штрафует возмущающихся, удовлетворяя требования компании.

Порошок продолжает сыпаться в банки, пыль застилает глаза.

В соседней яркой свечке страсти накалены не меньше. Там офис другой компании с названием египетского фрукта – Финика. Уважаемая компания, у которой сотня филиалов по стране, и которая продвигает инновационный продукт - сервис автоматической генерации прибыли. Правда, что это такое, в офисе сами не знают.

Зато представители компании знают другое: проблемы человека в образе его мыслей. Человек, думающий как бедняк, никогда не выйдет за рамки зарплаты. Но стоит перестроить мысли, как вселенная услышит и направит на головы денежный поток.

Финикийцы утверждают, что это рабочая схема. Обещают доходы в сотни тысяч, новые машины, квадраты новостроек. И показывают реальные кейсы - живые примеры тех, кто доверился и получил свой кусок. Выходит весьма убедительно. Люди верят.

Знакомые зовут знакомых, коллеги коллег, отцы – сынов, матери - дочерей. Люди продают имущество, берут деньги у родных, хватают миллионные кредиты, закладывают дома, достают суммы, отложенные на обучение, и приносят в фирму. Вкладываются и серьёзные люди: от дочек министров и начальников исправительных учреждений до промоутеров хоккеистов и местного штатного списка МЧС.

Кредитные, зарплатные и ведомственные деньги тугим потоком льются к Финику.

А потом.

Египетская пирамида схлопнулась. Огромные блоки пришли в движение, ломая судьбы миллионов.

Вкладчики остались ни с чем. Теперь им предстоит остатки дней платить кредит, деньги из которого ушли аферистам. Обездоленные топятся в слезах, крича о том, как подвели родных и близки, кричат о том, на какую жизнь они обрекли своих детей. Следует череда прерванных жизней.

Надзорные инстанции не видели ничего подозрительного. Финмониторинги, блокирующие счета бабушек и студентов за «сомнительные» двадцать тысяч, бесстрастно наблюдали, как семь миллиардов рублей стекаются на счета аферистов. Главный финансовый контролёр - Центральный банк - видя, как разрастается пирамида, грозящая вырвать миллиарды из бюджета, нанести финансовый и кадровый ущерб, создав экономические пертурбации, ограничился одним коротким предупреждением.

Аферист спокойно покинул страну, улетая бизнес-классом. В огромном пентхаусе вальяжно выплёвывает зеркальную форель за 300к, смеётся и пускает носом коньяк за 120к, швыряя рюмки на позолоченный фаянс. Аферист может себе это позволить, у него замечательное будущее. У него одного. И то только до поры.

Обыватели жмут плечами. «Ведь это просто новости из интернета» – так думают они, пока не узнают, что начальник вложил их зарплату в пирамиду.

Одним нет дела, иные в отчаянии, другие ждут прихода бога. Но один швед учил: если бог приходит, то в обличии паука.

Возникают вопросы.

Люди в кредитных тачках, считающие себя самыми умными. Простаки, ждущие перемен тридцать лет. Профессора и инженеры, заряжавшие воду. Циники, разорившие миллионы граждан. Работяги, отстранившиеся от управления. Выученные под знаменем двадцатилетние ребята с горящими глазами. Неимущая голытьба, бунтовавшая за то, чтобы их детям досталась достойная жизнь.

Кто был глупцом? А кто по-настоящему понял жизнь? Кто не видел дальше собственного носа, а кто заглядывал на поколения вперёд? Кто преображал действительность, а кто утопал в пучине грёз?

И ещё вопрос: «Так в чём же мы всё-таки сильны?»

Снежный ком угодил Лыкову в лицо, и тот опомнился, отпустив раздумья. Сдуваемый вьюгой, перемахнул через очередной забор. Пошелестев бумажками в кармане, решил, что такси, увы, не для него. Вышел к остановке, где рассчитывал запрыгнуть в последний автобус и переправиться на другой конец города. Попутно надеясь, что водитель не сшибёт его, укрытого метелью.

__________

[1] Перед поступлением в университет вчерашние школьники сдавали единый госэкзамен, где среди дисциплин было обществознание и такой вопрос:

«Россия является постиндустриальным обществом (т.е. обществом, вследствие своего развития перешедшим из индустриального состояния). Укажите признаки, подтверждающие данное утверждение».

И варианты ответа:

Основа производства – услуги.Высокий уровень качества жизни людей.Большая роль информации.ДемократияКлассовое деление сменило профессиональное.Следование законам.Преобладание экологически чистых технологий.Вопрос очень лёгкий, потому что все перечисленные варианты верны. Так должен ответить ученик. Если, конечно, хочет поступить в ВУЗ.

42. Лайк э чиз ис

- Солнце, я помню. Я быстро отъеду, ты пока всё приготовь. Поставь фильм на закачку, хорошо? Да, скоро. Только документы подпишу, это быстро. Надеюсь, без задержек. Ц-ц. Какая ты у меня всё-таки хорошенькая. Самая замечательная! И я тебя.

Денис выговаривает комплименты, придерживая ухом телефон и поглаживая взором округлости чужой женской фигуры. Сироп для глаз. Женщина прикладывает брелок к двери, и домофон пищит. Денис просовывает в проём ногу.

- Давай, родная. Я пока пойду вдарю с юристами по рукам.

*

Четыре руки скользят по намасленному телу, оно блестит в мягком свете свеч. Под Денисом поскрипывает промокшая простыня. Его руки раскинуты, ноги скрещены. Всё сальное. Как и его ухмылка.

Улыбаются и две девушки.

Блондинка справа сказала, что ей двадцать лет. Глаза же говорят, что не двадцать, а корни намекают, что и не блондинка. Она рассказывает, как хотела закончить архитектурный: её всегда манили продолговатые формы. Произносит, маслянисто причмокивая. Но стать абитуриентом так и не попробовала. Вместо этого изучила рынок услуг и нашла ликвидную нишу с наилучшим соотношением прибыль на мораль. Стала массажисткой. Но легенда прижилась. Несостоявшийся архитектор звучит романтичней, чем «продажное дрочило». Легенда выжимала слёзки и обрастала, как луковица, новыми слоями деталей. Теперь блондинка говорила, что копит на новое жильё. Потом маме на жильё. И маме на лекарства. Деньги копились, редакции легенды менялись. Руки продолжали работать.

Лампадное мифотворчество.

Брюнетка слева помалкивает. Денису пришлось напрячься, чтобы её разболтать. Оказалось, ей девятнадцать. В небольшом городе было некуда пойти и пришлось закончить машиностроительный колледж. Переехала в мегаполис с копейками в кармане. Поступить в ВУЗ не смогла. По профессии никуда не взяли. Не по профессии её принимали только в коллекторский колл-центр и массажный салон. Она выбрала более чистоплотный вариант.

Брюнетка делится историей без энтузиазма. Не потому, что стесняется. Просто устала. Рассказывает, как ночью приехал пьяный клиент и уснул. Только два часа назад его забрали дружки.

Она говорит, что со школы хотела стать учителем. Рассказывает, какая замечательная школа была у них в городке. Вспоминает первых учителей.

Но Денис уже не очень-то слышит. Его ладони сжимают простыни. Он поглощён ритмичным движением четырёх рук. Растворяется в этом движении, волна ощущений смывает его, засасывает в воронку. Он пытается выплыть, загребая раскинутыми руками, но левая - под блондинкой, а на правой сидит брюнетка. И он тонет, задыхаясь. Прикусывает язык, и, закинув голову, проваливается в небытие.

*

Несостоявшиеся архитектор и учитель помогают Денису смыть с тела родовое млеко. Убирают следы кратковременных прозрений. Блондинка растворяется в тени комнат. Брюнетка приносит свежие полотенца, угощает яблоком. Денис подозрительно осматривает ткань. Девушка говорит: «свежее». Она хочет ему помочь, но после процедуры Денису не нужна помощь. Сам вытирается насухо. Платит по прайсу, добавляя купюры сверху.

Мурчащим голосом девушки с ним прощаются. За спиной закрываются двери. Загорается кнопка лифта. В ушах звенит. А тело будто стало легче. С незамутнённой головой теперь можно и фильм смотреть.

Денис двумя пальцами потирает возле носа, принюхивается. Запахов нет, хорошо.

Закрываются створки лифта.

43. Дом кислот

За наледью автобусного окна колонны. Мелькают одна за другой, пускаясь в пляс. Дом Культуры и сад имени Кирова. В детстве Костя с друзьями там встречал Новый год, катались на огромных горках. Летом распускался пышный сад, за которым лились фонтаны и зеленело озеро с утками. Рядом жужжали аттракционы, крутилось обозрительное колесо.

Но перед глазами пустырь. За колоннами растянулась сетка и срезанная земля. Коммерсанты поделили территорию парка под застройку. Сбоку вгрызся гипермаркет. Пришлось пожертвовать озерцом с садами.

Пухлощёкий реформатор, приходившийся внуком писателю Гайдару (на самом деле нет) и мужем дочки одного из братьев Стругацких, любил расхваливать хозяйствование собственников. Реформатор-фантазёр, вскинув нос, рассказывал, что саморегуляция частников раскрасит городскую жизнь и озолотит не только хозяев, но и весь честной народ. В противовес родственникам, предпочитавшим ясность слова, реформатор изъяснялся языком сложным и витиеватым. Ведь если отбросить заумь, то получится очень незатейливое: «Обещаем: отберём, и на пустыре разрастутся гущи».

Кусочек сада остаётся позади. За окном две трубы выбрасывают чёрные столпы – дышит гарью местный энергетический гигант, доставшийся олигарху, по чей адрес в интернете выложены расследования о сборах на трубы, потраченных на яхты. Но расследования не тянут якорем на дно. А обвинения, как и копоть, вися над головой, портят вид, но не особо мешают жить.

Мелькают ТЭЦ, проносятся мойки и гипермаркет, штаб ГИБДД и гаражи. Представительство японской спецтехники, сорок жёлтых машин и штаб иностранной курьерской службы. Опять ворота, опять пустырь. Остановка, колледж, обшитый сайдингом. И бизнес-центр на 14 этажей.

Крыша бизнес-центра прогнила и накренилась. Этого бы не произошло, если бы использовали современные материалы и передовые инженерные системы. Но, увы. Химик, способный открыть композиты, сейчас рулил такси. Главный конструктор, могущий разработать инженерную систему, умер семь лет назад от цирроза. Завод, на котором могли бы собрать несущие опоры, двадцать лет как демонтирован. Силовые кабели и коммуникации вырыты и сданы на цветмет; станки разрезаны и переплавлены на арматуры для торговых центров. А та, которая могла бы модернизировать и обслуживать станки, сейчас обслуживает незнакомца, гоняя поршень за тысячу рублей.

Крыша всё кренится и кренится.

Лыков вышел на пустую остановку, огляделся, открыл сохранённую карту.

На картинке - условная зелёная полоса. Небольшой парк в память тыловикам с постаментами и охолощенной пушкой. Посередине скверик разорван вклинившейся заправкой. Одно народное достояние поперёк другого. Заправочный логотип ярко бьёт в глаза газовым светом.

За парком выложенная потрескавшимися плитами дорожка ведёт к широкому зданию, вкруговую обшитому вентфасадом. Будто этого мало, фасадное убожество ещё и подсвечивается. Жёлтые огни очерчивают огромную вывеску: «СЕЛЬСИБМАШ».

В 2010ых мэрия выписала заказ на индустриальный альманах. В результате вышли пять томов о краевой промышленности. Первые четыре тома обозревают производства, построенные в советский период. Пятый том рассказывает о событиях близкой современности: стыкует былое с недавним настоящим. Стыковку предваряет предисловие, там говорится, что «обвал в свободу», закончившийся уничтожением девяноста из ста предприятий - это явление неоднозначное. Написано, что категорично судить об этом ещё рано, так как последствия не вполне очевидны. Сказано, что только будущие поколения вправе делать выводы.

Выводы, как и пустыри, Лыков оставил позади, двинувшись дальше.

Рядом возникли синие ворота и будка КПП.

Место, откуда началась индустриализация Энска, называемое за это «Сибирским первенцем». Там, за решёткой, когда решётки ещё не было, трудились пятнадцать тысяч работников. Среди них та, чей снимок стоит на столе у брата, – девушка у ленты. Главный комбинат, объединивший 7 крупных заводов и 2’674 единицы оборудования. Во время Великой Отечественной в общем было произведено 125 миллионов штук снарядов, и 48 миллионов из них, то есть каждый третий, были отлиты именно здесь. Этот завод особенный не только для города, но для всех стран Союза.

Огромная ноша выпала тыловикам. Они работали по 14 часов, не доедали и не досыпали, приводили с собой четырнадцатилетних ребят, те плакали, но помогали взрослым. Люди из стали катали листы, себя не жалея, отливали боезапас. Усилия тыловиков помогли спасти миллионы жизней и сокрушить врага.

Война закончилась, завод переключился на производство сельхозмашин, но и продолжил работать на оборонку. Пока в 90ые всё это стало не востребованным.

11’500 человек – ценнейших кадров, специально выученных и имеющих многолетний опыт - были выброшены за проходную, став никому не нужными.

11’500 семейств утратили кормильцев и были вынуждены выживать.

Благодарность за жертвенность в натуральных выражениях.

Но и это позабылось, прошло тридцать лет.

Кого сегодня спасают изделия завода? Ради чьего благополучия трудятся там люди?

Раздался сигнал, ворота раскрылись. Длинный мерседес неспешно въехал на территорию.

Из будки вышел сторож.

Старик ловко подкинул шлагбаум, поклонился проезжающему автомобилю, снова поймал опускающийся полосатый шест.

Заскрипел снег.

Сторож обернулся, бегло окинул взглядом чужака и спросил недобро:

- Ты чего здесь?

- Смотрю.

- Нечего смотреть.

- Да я так.

- И нечего.

- А кто это был?

- Твоё какое дело?

- Интересно мне.

- Интерес хоть одного до добра довёл?

Недавно на территории завода вытащили капсулу времени. Достали алюминиевую трубку со свернутыми рукописными листами. В них звонким словом люди из прошлого приветствуют потомков. Предки рассказывают, как достроили цех, и надеются, что тот послужит следующим поколениям. Люди прошлого любопытны, они задают вопросы о будущем, им интересно, как всё изменилось, и их слова полны надежд. Они пишут о доброй зависти к человечеству будущего. Верят, что потомки приняли оставленные дары и обустроили мир. Люди, писавшие письма, надеются, что в будущем мы защитили идеалы, искоренили пережитки, побороли беды и несправедливость. Предки спрашивают нас: «Цветут ли яблони на Марсе?»

Лыков протянул сигаретку. Старичок чиркнул спичкой.

- Хозяин это.

- Тоже в ночную работает?

- Ночная у рабочих. А он здесь по желанию.

- И часто желание возникает?

- Мне не докладывают. Обыкновенно перед сделками.

Красные огни мерседеса слиплись с серой кашей стен и снега. Ветер поддувал.

- Как оно всё стало…

- Это да…

Помолчали.

Сторож зашёлся хриплым кашлем.

- Бать, ты б прекращал курить.

- Чтобы дальше смотреть, как эти ездят?

…

…

- Ладно, бывай.

Костя шёл по нетронутому снегу, думая о грустном. Об улицах Детройта. О задворках Энска. Об упущенном и не сложившемся. Но чаще думал о своём, о личном.

Неприятно легли слова сторожа на душу. Как и взгляд старика, с застывшим сожалением.

«А мне тогда что?»

Молочное небо равнодушно к мирским тревогам. Мирно сыплет на голову снег. Холодный воздух обжигает губы. Телу хочется тепла.

Вдруг вспомнились уютные вечера с фильмами про волшебников, новогодние походы по гостям, объятия под пуховым одеялом.

«Всё осталось в прошлом?»

На лицо упала тень.

Дорогу преградила громоздкая плита. Окинул взглядом монолит и прочёл потёртое: «Доска почёта». Серые грани и тридцать восемь пустых прямоугольников. Сбоку что-то выглядывает из-за доски. Два шага в сторону и виден газоход. Невыдуманная метафора: нет людей, но есть труба.

Рядом, в бездне нерасчищенного снега, высится громадный обелиск. Камень, установленный акционерами в дар потомкам. На гранитном теле высечена надпись: «Тем, кого на прочность испытывали трудность и время, и чей характер был крепче, чем гранит».

В 1941 году немецкие апологеты частной собственности развязали войну и вторглись в советскую страну. Фашисты с их человеконенавистническими идеями принесли народам много боли. Зверства, бесчинства, смерть и огонь. Великое горе способен был затмить только великий народный героизм.

Слезами горечи и гордости пропитаны хроники тех лет. Самые обычные люди раз за разом являли примеры не книжной, а подлинной отваги: усилием воли переламывали события на полях сражений, страх бороли храбростью и жертвовали собой, не умирая, но оставаясь в веках образцами высшей самоотверженности.

Настоящий Человек схватился насмерть со зверем, называющим себя уберменшем.

Война двух стран, двух разных строев и двух противоположных идеологий.

Фашисты, раздувая в людях шовинизм, прикрывались фразами об исключительной миссии Германии, печатали листовки о земле и крови предков, о сверхлюдях и недочеловеках и заявляли о своём праве расширить жизненное пространство за счёт других народов. Как чёрная почва, из которой вырастают ядовитые плоды, в основе лежала давно известная идея накопления богатств за счет ограбления других, идея тирании кучки над большинством и «святое» право частной собственности.

Этого принять советские люди не могли.

Советский солдат, не жалея себя, бил врага, защищая родных и товарищей, свой дом и свою страну. Страну, в которой не на бумаге, а на деле человек равен человеку, где каждому дано право на достойную жизнь, еду, работу, кров, отдых, старость, и где обычный крестьянский сын может стать первым космонавтом. Солдат сражался за государство, которое не грабит своих граждан, а, наоборот, помогает и защищает, которое никогда не оставит человека в трудности и не скажет: «Это твои проблемы». За государство, где фабрики, аэропорты, города, реки, недра, земли и леса отданы не самозванцам, а принадлежат народу. Солдат сражался за своих детей, чтобы у них была достойная жизнь, и та не зависела ни от господина, ни от немца, чтобы детям досталось построенное и защищённое народом, чтобы дети жили в светлом будущем - без тягот, гнёта и нужды. Солдат сражался за идею.

За идею о братстве народов. Советский солдат верил в человеческое достоинство, в то, что человек человеку не волк, а друг и товарищ в борьбе за лучшую жизнь. Советский солдат знал, что никто не должен грабить и наживаться на другом, что гуманизм восторжествует над звериным миром, что человеку уготовано созидать и изменить мир, проложив путь прогрессу.

Вечные идеи, позабытые меньше чем за век.

В мире не бывает чудес, но если бы вдруг разверзлись небеса, и на единственный день ожили предки, если бы в сегодняшней стране оказались те самоотверженные молодые парни, что в 18 лет брали командование на себя, прикрывали грудью дзоты и жертвовали собой, если бы те, кто лил кровь свою ради потомков, сегодня оказались плечом к плечу рядом с нами и взглянули на тех, кому они оставили страну и будущее… Что героические предки бы сказали?

…Но в мире не бывает чудес. Деды упокоены давно.

Лыков прошёл мимо, не заметив ни чудес, ни обелисков. Безразлично кинул взгляд на каменные буквы. Он не знал, кому и почему посвящены слова. Лыкова не интересовало прошлое, его тревожило настоящее. У Кости на уме своё не прощённое, которое он точно не забудет.

Он курсировал мимо. Его не заботили распиленные станки или чья-то опороченная память. Лично это его не касалось. А то, что касалось непосредственного его, находилось дальше, где заросли оплетали брошенные дома с выбитыми стёклами и облетевшими стенами.

Подсветил телефоном. Крестик на карте утверждал: это здесь. Огляделся по сторонам и растворился средь сотен крон.

Деревья мелькали, темень усложняла поиски. Рыскать по лесу во тьме - занятие утомительное. Но включив фонарик, рискуешь быть пойманным и отвезённым в места тёмные и сырые. Приходилось выбирать и жертвовать.

Нарезая пятый круг, Костя чуть не взвыл от безнадёги, как вдруг зашипел от боли. Прыгая на одной ноге и придерживая ударенную вторую, он закусывал губу, чтобы не расплескать проклятия на всю округу.

Ладонь прикрывает зажигалку, искра очерчивает причину боли.

Обсыпавшийся постамент. Пустой. Постамент пуст не от того, что на нём стоял кто-то, сегодня неугодный, а потому, что стоял кто-то металлический.

Костя сличил конструкцию с картинкой из сообщения – точно, как на фото.

Постамент был пуст, но наполнен. Рука ощупывает щель, рукав шуршит о плитку. И пальцы нащупывают целлофановый комочек.

Сбоку что-то хрустнуло.

Костя резко дёрнул руку, ободрав пальцы. Отпрыгнул в сторону, по колено утонул в сугробе.

Возникла полоска белого света, резанула глаза.

- Фамилия, имя, отчество?

Костина рука потянулась вверх, чтобы перекрыть слепящие лучи. Мысли ускорились, и Лыков, сообразив, как может быть истолкован жест, остановил левую руку, а правую завёл за спину и незаметно скинул зажатый целлофан.

- Причина нахождения в неположенное время?

Щурясь от ярких лучей, Костя суматошно перебирал возможные причины. Не время взвешивать их правдоподобность.

- Причину не слышу! – рявкнул невидимка.

Некогда было выбирать. Нужно было что-то говорить, и как можно быстрее. Но Костя только повторял один и тот же звук:

- Я, я, я, я.

- Вижу, что ты, - сказал невидимка.

Лыков натужно засопел.

- Что, Костян, приссал немного?

С выражением лица, как у старика, впервые увидевшего твиттер, Костя стоял в сугробе и недоумевал от происходящего. Тремор прошёл. Костя вдруг понял, что голос невидимки ему знаком.

- Захарыч, ты что ли?

Фонарик погас. Подлесок вновь съела тьма. В черноте на фоне крон выделился высокий силуэт, но разглядеть лица не получилось бы и с двух шагов.

- Вылазь, давай. Чего в снегу стоишь?

*

Костя высек пламя. В свете пляшущего огонька возникла угловатая гримаса, с прочерченными полосками растянутой улыбки. Губы синие, как у Пиата Прея.

- Кого из наших видел? – спросил угловатый.

Собеседник называл имена, фамилии и прозвища людей, которых Костя в последний раз встречал лет восемь назад на родном массиве. Напрягая память, Лыков пересказывал сюжеты последних лет бывших одноклассников и парней с параллелей.

- Про Кряжа слышал? – спросил синегубый.

- Что он?

- Присел за восемь тысяч. Дур-рак.

Костя выдохнул струю дыма, покачал головой и подвигал плечами – это должно было означать негодование. Тут он вспомнил.

- Мне Вадик звонил. Совсем, видимо, прижало, раз номер мой вспомнил.

Собеседник ощерился.

- Не только Вадик звонками удивляет.

Костя откашлялся.

- Ладно, к делу, - сказал Захар. - Когда надо выполнить?

- Человечек приедет через неделю.

- Кто он?

- Обычный офисный придурок.

- Почему сам долг не заберёшь?

- Есть общие знакомые.

- Понял, - угловатый сплюнул.

Костина рука полезла в карман. Угловатый Захар перенёс вес на левую ногу. Под бдительным взором Костя вытащил разноцветные купюры и листок с адресом.

- Днём его дома не бывает. Приходи по ночам.

- У него при себе что-то есть?

- Пустой. Тени своей боится.

Угловатый недоверчиво смотрел. Обдумывал и приценивался.

- Придётся добавить, если дальше слов зайдёт.

- Придётся - добавлю. Но, думаю, обойдётся.

- Это твой человек, а не мои проблемы.

Костя кивнул.

- Как, кстати, старики поживают? Всё там же живут?

Костино лицо перекосило. Он сощурился, изобразив улыбку.

Захар крутил в руках полученные деньги. На кончике языка, как нарыв, зрела фраза. Костя опередил, купировав.

- Это задаток. Остальное скину на выходных.

- Отдашь налом, - отрезал угловатый исполнитель, убирая бумажки в карман.

Деловые переговоры кончились. Замолчали под шум проезжающих машин.

- Ты переехал? – спросил Костя.

- Да.

- Почему сюда?

- Дед тут жил.

Костя не хотел уходить. Но и угловатый тоже замер на месте, не собираясь растворяться среди теней.

Возможно, угловатый думал подышать воздухом. Или не хотел показывать, в какой стороне живёт.

Костя развёл руками и зашагал в сторону, обратную той, с которой пришёл. Подождав десять минут, он вернулся к постаменту. Но комочка в снегу уже не оказалось.

Бредя зигзагами и хромая на ушибленную ногу, Лыков глухо ругался, пока не слился с силуэтом урбанистического леса.

*

- Старый, ты где? – спросил Дима в телефоне.

- Скоро буду.

Костя хотел повесить трубку, но вновь зазвучал голос брата.

- У меня вопрос.

- Срочный? – переменился в тоне Костя.

- Не очень. Я фильм нам на вечер выбирал.

- И?

- Как тебе «Гладиатор»?

- Видел.

- Хорошую историю повтор не портит.

- Это точно нужно сейчас обсуждать?

- Ладно, понял. Но разреши вопрос вдогонку?

- Ну, говори.

- Максимус. Ведь если разобраться, он же никакой и не герой? Просто бедокур, решивший за собственную глупость другим мстить.

- Ты о чём вообще?

- Вот помнишь начало «Гладиатора»? У Максимуса генеральский чин и боевая слава, есть преданные солдаты, сослуживцы, а дома ждут дети и жена. Марк Аврелий - главный человек империи - ему за цезаря, наставника и отца. Радужное будущее вырисовывалось, но вдруг Марка Аврелия убили. Его воспитанник встал перед выбором: смириться и присягнуть убийце названного отца, или, выбрав честь, обречь на смерть себя и близких.

- Ради этого ты меня дёргаешь?

- Хочу услышать твоё мнение.

Дима не видел, но догадался по вздоху, что Костя закатил глаза.

- Нда.

- Подумай. Максимус мог покориться и тихо уехать. Принеся в жертву честь, он мог бы наслаждаться мирной жизнью с любимыми. Но нет. Максимум, ведомый добродетелью, взбунтовался и решил отстоять правду. Поступок, как справедливый, так и недальновидный. Его принципиальность обернулась убийством товарищей и семьи, а сам он, чудом выжив, стал рабом. Но разве не сам он виноват? Не на его ли совести все эти беды?

- Что ж. Мы не будем смотреть «Гладиатора».

- Почему?

- Потому что я прекрасно помню фильм. И понимаю, какую чушь ты только что пронёс.

- Эм?

- Смертельный приказ отдал Комод. Обвиняя Максимуса, ты на него кладёшь чужую вину. Это, во-первых.

- Не бунтовал бы, не было бы приказа.

- Во-вторых! Максимуса изначально лишили выбора. До того, как он принял решение, приказ об убийстве уже отдали. Легионеры вывели Максимуса на мороз для казни, а в другом конце империи на всём скаку гнали палачи к его дому. Родных обрекли с самого начала. Гладиатору не пришлось выбирать, у него ничего не осталось кроме мести.

- Ты лучший.

- Да иди ты.

- Нет, это правда, важно.

- Ты походу чая перепил.

- Давай, тогда, не отвлекаю.

Гудки.

Странный получился разговор.

*

Для пущего удобства жителей ближайшая остановка в пятнадцати минутах ходьбы. Но. Если никто не живёт, то и остановка не нужна.

Сами собой лезут мысли: «Так было всегда?». Но лучше их отгонять. Хорошо, когда не знаешь прошлого. Если тебе неизвестна точка отсчёта, то и не виден уровень падения. Не замечая масштаба перемен, не впадёшь в депрессию. Если ничего не знаешь, то происходящее воспринимаешь за норму, а руины кажутся декором и напоминанием о туманном прошлом. Таинственная дымка, укрывающая эпохальный снафф.

Всё нормально.

Фонари над головой привычно спят, потому темнота откусывает от мира все края, оставляя только пятачки под фарами машин. Лыков вступил в один из них и до него донёсся громкий звук, от которого Костя хотел броситься наутёк. Но он додумался поднять глаза и разглядеть сигналящую машину. Ей оказалась новенькая ауди.

44. Вселенная на подработке

Между новым и старым зыбкая грань. Черта меж изменением и сотворением и того тоньше.

Оммаж, повторяющий произведение из уважения, ненароком может плеснуть самобытности и превратиться в новое явление. В каждом акте творчества есть этот переход. Ведь не бывает абсолютно новых идей – человеческий разум способен создавать только из кусочков уже знакомого.

Но чаще встречается изнанка ситуации. Когда названное новаторство оказывается халтурной копией старых вещей, их деградировавшей версией.

Вот и Женя, сидя в кабинете с человеком, не могла понять: оммаж ли перед ней или личность с завышенной аутентичностью.

На снимках портфолио запечатлена чувственная девушка. Щёчки румяны, о них позаботился визажист. Её наряд изящен, нет ни одного залома. Точёный стан уложен на винтажную софу, оббитую гобеленом. На руке переливается камнями браслет – хэндмейд, аккуратно подобранный под тему фотосессии. Стройные ноги прикрывает тонкое платьице с ценником в полторы бакинских тысячи. Пренебрегая естеством, колосятся длинные девичьи ресницы, их легко рассмотреть на снимке. Чёткие границы на переднем плане кадра и сливочное размытие позади с россыпью цветных кружочков: это не магия, а «боке», созданное овеществлённым трудом японских инженеров и таиландских рабочих – объективом за пару «ка бачей». Волшебство из объектива выжимает фотограф с эспаньолкой.

Множество людей постаралось сообща, чтобы создать диве грандиозный образ. И тот разбился вдребезги при первой же встрече.

Вместо румяной дивы в кабинете сидела молодая тёть с едва заметными мешками под глазами цвета дайкири. Лицо с приятными чертами, но словно бы чего-то не хватает. Возможно, былой красоты. Она выглядит, как устаревший айфон. Или как «мисс вселенная 98». Вместо завивки на голове пучок, проткнутый китайскими палочками. Её пиджак пучится складками и велик в плечах. Да и сама молодая тёть, кажется, на полголовы ниже, чем на фотохронике.

- Хорар?

- Давайте с него начнём.

- Ой, я бы ещё порекомендовала натальную карту. Их часто берут вместе, получается очень выгодно!

- Мне советовали именно хорар, - отстояла Евгения нужный астрологический прогноз.

Преобразилась не только модель. Помещение тоже отличалось от цифровой копии. Обитель изменилась, будто в сказке с наступлением полуночи. Резной камин превратился в стальной стеллаж, уставленный красно-синими папками. Антикварный стол ссохся до икеевского журнального столика. Паркет залили бугры линолеума.

- Вы - кверент?

- Нет, я спрашиваю за молодого человека.

- Ох, как. Это сложней.

Договор хрустнул в девичьих руках. «Доверенность попросит?». Женя, предвкушая прогноз, не хотела споткнуться на финише о бюрократический препон.

- Надеюсь, преодолимая сложность?

- Понимаете, нам нужно знать о рождении импульса. Где и когда возник вопрос?

Тонкие пальцы разжали перекрученные листы бумаги. «Всего то?» Женя назвала дату начала злоключений.

- …Тогда и начались проблемы на работе.

- Тш-ш-ш, – протянула астролог, как любитель Вестероса, которому норовят заспойлерить.

Снимки с сессии размазаны слоем по профилю в соцсети. Выглядит стильно, точно срез глянцевого журнала. Каждый кадр - магазинного качества. Но рядом с картинкой текст: написано не очень складно, да и слова будто бы уже знакомы. Фразы похожи на те, что звучали столетия назад в тёмных лачужках из уст смуглых женщин с рябым лицом и платком в горошек. Советы, нашёптанные пугливым людям. В шёпоте тайны об обмане судьбы, о привлечении удачи, о расположении звёзд. Цыганские секреты, которыми те делились не за просто так… Но цыганкам было проще, им не нужно было платить фотографам.

- Место рождения парня?

- Кажется, он местный.

- Точно не знаете?

- Не было возможности уточнить.

- Дата рождения?

Женя назвала один из весенних дней.

- Время?

- А это важно?

- Нельзя же вычислять наобум. Это точная наука!

Женя достала телефон. Раздались гудки.

- Дорогой, можешь говорить?.. Скажи, ты помнишь время рождения?.. Твоего, конечно… Не спрашивай, нужно… Разве сложно ответить?... Потом скажу... Это и есть по работе… Подожди, не бросай!

Женя вздохнула, убирая телефон в клатч.

- Узнали?

- Насколько помню, после обеда. Или вечером. Давайте возьмём что-то среднее, оптимально 15:45.

Брать астролог умела. Навык пришёл не сразу, а с житейским опытом. Удивительно, но первое время звёзды говорили сбивчиво и часто ошибались. Но чем больше астролог слышала историй с земными злоключениями и сломанными судьбами, чем больше узнавала примеров, тем многословней и точней стали вещать звёзды.

- Хорошо. А теперь давайте сформулируем сам вопрос.

- У моего парня большие неприятности на работе. Он запутался и сильно переживает. Ладно бы всё зависело от него, но на стройке…

- И как звучит вопрос?

Маникюр постучал по столику.

- Что же... Сможет ли мой молодой человек уладить проблемы? Должна ли я вмешаться? Как это в целом отразится на мне?

- Хорошо.

Выцветшая дама предложила налить чаю на выбор из единственного сорта, сама скрылась в комарке, где гудел старенький ноутбук.

Женя имела некоторый опыт в СММ, а потому скептично относилась к объявлениям. Нужные контакты она предпочитала доставать не из поисковой строки, а из «сарафана». Полагалась на проверенные рекомендации проверенных людей, а ещё лучше – уважаемых.

Женя любила невзначай завести беседу и выспросить совет. Практичными вопросами она прокидывала мостик к важным людям, создавая задел для новых встреч и толков. Не меньше любила Женя обсуждения, когда из одного вопроса мог вырасти полуторачасовой оживлённый разговор. Больше этого любила только благодарить уважаемых людей за их рекомендации: «Ох, какой потрясающий конный клуб Вы посоветовали, я до сих пор под впечатлением!». Вот и сейчас Женя, размешивая сахар в чае, подбирала хвалебные слова, которыми завтра одарит знакомую, подкинувшую номер звездочёта. Эта знакомая божилась, что именно астролог помог нащупать выход и спасти от разорения бизнес.

- Готово!

Женя, упершись в стол двумя руками, наклонилась и спросила с предвкушением.

- Пожалуйста, скажите же!

- Квезит пребывает во втором доме. Но так как спрашивает не он, а вы задаёте за него вопрос, то квезит смещается в восьмой - мой самый нелюбимый. Давайте посмотрим, что тут можно сделать. Глянем на луну - но она, как покойница, нема. А что с покровительствующим Марсом? Ох, да он же ретроградный! Кажется, я начинаю понимать... Значит, не воинственный, а осторожный? Да-да, вот. В аспекте с Меркурием. Конфликтует. Ну-ка. Квадратура? - ха, неудивительно! Потому его и метает от одного к другому. Плутон с Юпитером наоборот сходятся - это скорее хорошо для денег, но, увы, не скоро… Ясно… ясно... Ну, ладно.

- Есть что-то обнадёживающее?

- Признаюсь, случай не самый простой. Вот, смотрите сами. Ретроградный Марс не даёт вашему молодому человеку действовать уверенно. Ваш парень, знаете… умом всё понимает, но некая неуверенность мешает ему взять всё в свои руки.

- Боже! Вы же прямо Сёму описали!

- Давайте ещё посмотрим на дату его рождения… загляну в натальную карту… Не беспокойтесь, платы не возьму… Ох! Да тут же полная оппозиция, до градуса! Сатурн с медиум коэли! Ваш молодой человек делает всё наперекор родителям, чтобы доказать правоту самому себе!

- Хм. А вот это уже не очень на него похоже.

- Не похоже? Погодите-ка. А-а-а, ну да, моя вина. Видите, Сатурн поменял знак, я и не заметила. Значит, он наоборот хочет заслужить уважение родителей… А именно - отца.

- Ничего себе! Как Вы всё это видите?

Астролог улыбнулась.

- Давайте дальше. Луна у нас не находится в аспекте. Значит, на быстрое решение надеяться не стоит. В сходе Плутона и Сатурна что-то есть – это обещает приток денег, не сегодня и не завтра. Может растянуться и на год… Знаете, я наверно бы сказала, что дело стоит отложить, если и не бросить вовсе. Если только…

- Только что?

- Видите, наш окаянный Марс в созвездии Рака? Мало того, что ретроградный, так ещё и огонь в конфликте с водой. В таком положении нужна почва под ногами. Нужна поддержка от земли, от кого-нибудь с земляным знаком.

- А это какие?

- Дева, телец и козерог.

- О, боги… Так я же и есть козерог! – Женя подпрыгнула от восторга, выронив договор оказания консультационных услуг с заполненными паспортными данными.

- Правда? Скажу честно, я с самого начала заметила у Вас необычную ауру: она будто бы блистает. Это очень необычно. Именно поэтому Ваша поддержка может изменить положение дел. Не только обратив их в позитив, но и значительно ускорив.

- Это же чудесно!

- А ещё… – прищурилась астролог, - мне кажется, у Вас есть редкий дар. Вам дано видеть то, чего не видят другие.

- Да, да! Это же прям про меня!

- Но хочу вас предупредить! Здесь нужна решительность и воля, своей Семёну может не хватить.

Женя охнула, прикрыв ладонью рот. Астролог продолжила.

- Я вижу, что он весь разбитый. Будто смотрит перед собой и ничего не может сделать. Будто бы все жизненные соки утекают из него. Поэтому, пусть полагается на вас и действует решительно, без оглядки. И всё у него получится. А если же замешкается, или если оставите его одного, то, боюсь, ничего не выйдет.

Женя от перевозбуждения плюхнулась в кресло. Мысли мельтешили, одна обскакивая другую. Волну удивления сносила волна восторга. Сочинять похвалы не придётся, Женя действительно впечатлена. Немного даже напугана. Женя впервые так близко соприкоснулась с чем-то могучим, с чем-то мистическим, чью силу незримо ощущала.

Астролог же незримо поглядывала на часы.

- Бааа – накатившее осмысление выдавило из Жени звук.

- У Вас остались вопросы?

- Нет. Хотя да, я бы…

- Хорошо. Значит, на этом и завершим первый сеанс.

- Ладно, но я…

Теперь понятно, откуда у астролога в фото-соцсети 158 тысяч подписчиков: в 12 раз больше, чем у всей городской профессуры, вместе взятой, и в 6 раз больше, чем у мэра. Причина не в грамотном СММе и не в ретушированных фотографиях. Просто выцветшая дива отлично знает своё дело!

- Вы же от Тамары Алексеевны? Как своей сделаю Вам скидочку. Не 6’500, а всего 4’000.

Дива в жизни работала ровно три недели. В офисе ассистенткой. После этого сбежала, даже не вернувшись за трудовой книжкой (семь лет спустя она до сих пор пылится в том офисе). Первое время будущий астролог продавала хлам через интернет, вначале свой, потом купленный. Постоянная торговля научила обращаться с деньгами и людьми. Поднаторев, дива наловчилась выманивать финансы у людей из соцсетей в обмен на обещание выигрышей. Но такой бартер имел признаки мошенничества, поэтому вскоре диве открылось знание карт Таро. Следом она услышала шёпот звёзд. Теперь, обретя божий дар, она советует людям, как строить их жизни и бизнес, как им поступать со здоровьем и накоплениями. Вместо уголовной ответственности дива получает деньги.

Люди идут к ней за советом перед браком. Спрашивают у неё верное решение перед сделкой и взятием кредита. Её номер есть у вице-мэра, а местные чиновники заглядывают к ней перед утверждением годового бюджета и приездом надзорных комиссий.

- Ох, не терпится Сёмке рассказать! Извините, я пойду.

- Успехов Вам, дорогая, и Вашему молодому человеку. В следующий раз жду вас вместе - составим карту желаний.

Женя упорхнула, едва касаясь земли и будто бы паря.

Астролог уверенно вещала волю звёзд и не сомневалась. Ведь она видит знаки. А в случае чего - со знаков и спрос.

45. Кто тобой управляет

- Ты понимаешь, что тебя используют?

Женский рот произносит вопрос, женские глаза пристально следят за реакцией гостя. Нематериальные слова откликаются в нём вполне телесной болью.

Гарниса подкашивает.

«Откуда она знает?» - думает он.

- Смотрите, как было, - учащённо задышал Семён, - нам арестовали счёт, я позвонил и мне сказали подняться сюда.

- Кому «нам»?

Кабинет заставлен бумагами. На плечах хозяйки кабинета недешёвый, но безвкусный пиджак. За спиной немолодой женщины молодой президент образца двухтысячного года.

- Ну, организации.

- По выписке ты единственный участник.

- Да, но… - запутался Семён.

- Чем занимается организация?

- Строительством.

- Назови ОКВЭДы.

Сёмин лоб сморщился сильней, чем его пиджак не по размеру. С усилием парень назвал россыпь цифр через точку.

- Память хорошая. Значит, должен помнить и про две другие фирмы, зарегистрированные на тебе.

Каждый вопрос, будто чёрный камень го, уложенный на доску, оставляет всё меньше свободных зон, загоняя в угол.

- Извините, а они тут при чём?

- Думаешь не при чём? А я считаю, что фирмы – части одной схемы.

Рука противника двигает чёрные камни и захватывает белые.

- ТрансСиб – это логистика, я давно по ней не работаю. А Хартс – это…

- Благотворительность, 94.99. – оскалилась дама, - очень удобно.

- Извините?

- Ты всё один тянешь? Стройку, перевозки, меценатство?

- Ну не всё же сам. Я нанимаю субподрядчиков, специалистов. Стараюсь не хвататься за всё разом и правильно распределять по времени. Ну, то есть…

- Какой разумный подход. Особенно для молодого человека. Со скольких лет ты в бизнесе?

- Простите? – сконфузился Сёма.

- Вопрос повторить?

- Но ведь нет же ограничений по возрасту на ведение бизнеса…

- Во-первых, есть. Во-вторых, это не ответ.

- Ну, с восемнадцати…

- Стартовый капитал накопил, сдавая стеклотару?

- Я…

- Слушай, мальчик. Тебя хорошо научили отвечать. Да и сам ты, похоже, не дурак. Вот только ты не понимаешь, во что тебя втянули. Думаешь, это шутки? Наплёл - ушёл? Нет, так не получится. Всё очень серьёзно. Ты украл у государства деньги. Это уголовное преступление. Посмотри туда, видишь стопку? - это материалы дела. Кто-то точно понесёт наказание. Ты можешь дальше покрывать подельников. Но скажу прямо - в твоих же интересах выложить всё как есть.

- Но я…

- Пойми, тебя используют. Они отскочат, а ты получишь срок. Выбросят тебя, как использованный презерватив.

- Я, правда, не понимаю.

- Нет? Давай объясню. Твои счета арестованы, деньги ты уже точно не вернёшь.

Сёма потек по стулу. Женщина продолжила прессинг.

- Завтра будет выездная. Станет поздно. Сейчас ты ещё можешь рассказать всё сам. Про них и обороты.

- Да про кого «них»-то?

- Это начинает утомлять.

В дверь постучали. В проёме показалась тёмненькая макушка девушки.

- Не видишь, я занята? – прорычала хозяйка кабинета.

Дверная девушка округлила глаза и сделала жест рукой начальнице, та нехотя оторвалась от кресла.

- Жди, - указала Семёну начальственная дама.

Сёма сидел, вытянув руки вдоль боковых швов брюк, стараясь не шевелиться, что не просто, когда лоб заливает потом.

Разные вещи происходят в стенах налоговой. Там пристально рассматривают монетки граждан. Закрывают глаза на дырявые декларации и золотые горы компаний. Арестовывают лакомые средства на счетах, размахивая свежеиспечённым делом. Предлагают подписать хорошее заключение по акту в обмен на половину арестованного. В качестве альтернативы предлагают присесть на 8 лет и подумать. Материализуют из воздуха хоть деньги, хоть уголовные дела. Тёмная магия под фисташковой вывеской.

Минутная стрелка не успела преодолеть пять рубежей, как вновь открылась дверь. По возвращении начальница заметно повеселела. Вместо грузных выражений на лице то ли удивление, то ли приятная озадаченность.

- Не устали ждать? - проворковала чиновница. - О чём это мы, Семён Викторович? Ах да, мы про Вашу строительную фирму. Что строите, если не секрет?

- …Базу отдыха.

- Тоже благотворительная? - игриво улыбнулась женщина.

- Да нет, обычная.

Де-юре и де-факто.

Одни, ускользая от налогов, в отчётах выдают реальную работу за благотворительность. Другие, наоборот, «благотворительность», адресованную конкретному покровителю, выдают за хозяйственную деятельность.

Одни утаивают прибыль, чтобы та, после перечисления в бюджет, не осела в чиновничьих карманах. Другие, наоборот, симулируют на бумаге прибыль, чтобы надзорные органы не посчитали такую деятельность несостоятельной, а, значит, сообразной закрытию.

Два разных мира, две параллельные реальности.

- Как интересно! Проект сами разработали?

- Ну я…

- Понимаю-понимаю. Наверно, инициатива Виктора Геннадьевича?

- Да, ну как бы, ну это, - пробубнил Семён. Так же неуверенно, как и каждый раз, когда речь заходила об отце.

- Большая стройка?

- Не то чтобы очень...

- Не подобает носителю такой фамилии так скромничать, - рассмеялась чиновница.

Партия в го сменилась баловством в крестики-нолики.

- Ладно, вернёмся к делам. В принципе, суть я поняла. Пообщавшись с Вами, я убедилась в реальности Вашей хозяйственной деятельности. Поэтому арест мы снимем. И обойдёмся без проверок. Но всё же впредь, посоветую с сомнительными контрагентами не взаимодействовать.

- Вы про..?

- Да, про них, - начальница подалась корпусом, облокотившись на стол, - Вы, Семён Викторович, учтите. Арест был совершён строго по инструкции. При иных обстоятельствах вопросы бы продолжись. Но я же знаю, что сын уважаемого человека не может вести незаконную деятельность. Я дама понятливая. Но, увы, понятливость эта граничит рамками моего кабинета. За другие ведомства ручаться не могу. Вполне возможно, что необдуманные действия могут попасть уже под центральный мониторинг, чего не хотелось бы ни Вам, ни нам.

Младший Гарнис понимающе кивнул.

- Но это всё рабочие моменты и я могла бы подсказать, как избежать проблем. Знаете что? А давайте Ваш отец наберёт меня, и я дам несколько рекомендаций. Сейчас, секунду. Вот, держите визитку. Виктор Геннадьевич может звонить в любое время на оба номера. Хорошо? Пусть наберёт, а я сама всё объясню. Договорились? Тогда, Семён Викторович, я Вас больше не задерживаю. Хорошего дня.

*

Синяя спина с белым трафаретным полукругом маячила возле маленько хэтчбека. На земле чернела кучка из окурков. В зубах дымилась новая сигарета.

На крыльце появился краснощёкий парень.

- Долго я? – спросил Семён.

- Полтора часа мариновали, - ответил Костя. - Чего хотели?

Сёма тяжело вздохнул.

Небо нежно алело, крася румяным пышные облака. Невыразимо красиво, будто акварельная картина. Но. Поверх панно ложатся сотни линий и перекрестий чёрных проводов. Жуткими заплатками десятки баннеров штопают небесное полотно. И остаётся лишь красота момента. Упущенного.

Вокруг нет ни одного дома выше трёх этажей. Район застроен одинаковыми жёлто-коричневыми коробочками с обсыпающимися стенами.

Было написано: "Всё запачкано, закопчено, неухоженно, изгажено постоянным уличным движением, шумом и выхлопами ". Этой строчкой француз Уэльбек описывал нормандскую столицу - Руан. Город на Сене лежал на другом конце континента и был отделён десятками границ. Тем не менее, Костя и Сёмен, разъезжая по сибирским улицам, ощущали нечто очень французское.

Оттенки немецких ощущений были куда приятнее. Куцый наружный вид ауди сполна компенсировала богатая внутренняя отделка. Лакированные деревянные элементы салона по спецзаказу, перфорированная кожа, толстые штришки молочной нити с надписью «hand made» в строчке каталога. Гений немецких звукоинженеров в двадцати трёх динамиках. Комплектация дополнительных функций стоила в полтора раза дороже, чем сама машина.

Гарнис этой математикой не забивал себе голову даже в безоблачные времена. Сейчас его подавно мало волновали аспекты ценообразований.

За окном проносились аварийные конусы и фонтаны пара, бьющие из промоины, полосатые переходы и палатка с фруктами, занесённая снегом. Витая улочка, сугробы. Высоченный учебный корпус с горельефом на крыше - пшеничным венком, и с неоновыми латинскими буквами на первом этаже. Бывшую обитель самолётостроителей отдали под элитную школу для банкиров.

Есть непреложное привило.

Если хорошенько вымыть крупный бизнес, то в его ядре обязательно найдём присвоенную общественную собственность. Под слоями пыли в фундаменте у застройщика-монополиста обнаружится захваченный строительный фонд. За городским монополистом по части грузоперевозок отыщется приватизированное автобусное депо с 30 единицами на линии. За генерирующей компанией…

Зазвучала скрипка.

Череду угрюмых образов разбавил монотонный голос. Из автомобильных колонок потянулась аудио-лекция.

Голос говорит, что язык и климат определяют экономическое положение государств. Лектор ссылается на гипотезу лингвистической относительности Сепира - Уорфа. Голос заверяет, если в языке личное местоимение обязательно, то это обстоятельство развивает в носителях языка индивидуализм, а тот является неотъемлемой частью инноваций, в том числе радикальных. Вот и всё, так это работает. У испанцев личное местоимение обязательно для употребления, а, значит, они - передовая страна. Доказано!

Увы, голос не поясняет, как, например, Китай смог из могучей державы превратиться в колонию, разбиться на осколки, а после вновь стать передовой страной. Китайцы забыли местоимения на сотню лет?

Лектор не затрагивает и русских, которые за один век трижды поменяли экономическое положение. Оставляет без ответа вопрос: экономику Российской Империи девятнадцатого века определяли русские или французские местоимения?

Голос не отвечает и продолжает просвещать.

Творческое объединение, издавшее аудио-лекции, названо в честь кружка литературоведов и декабристов – «Арзамасского общества безвестных людей». Нынешних арзамасцев вряд ли можно назвать безызвестными, ведь основатель объединения помимо того, что приходится братом редактору РБК и главреду дождливого телеканала, так ещё и принадлежит к династии диссидентов в четырёх поколениях. И это не все отличия.

Оригинальный Арзамас был пропитан смехом и потехой над придворной напыщенностью и мракобесием. Сегодняшние тёзки декабристов далеки от всякой критики спесивых господ. Но отсутствие сатиры сполна компенсируют комичностью лекций.

А вот что не шуточно, так это выручка просветительского проекта – в отчётах цифры в сотни миллионов. Без сомнения, арзамасцы ловко приноровились пользовать личностные местоимения.

Голос в динамиках берётся за грамматику. Говорит, что граждане презирают институты и законы, если в языке есть много исключений из правил.

*Таданс* - колесо наезжает на дорожный люк. Мигает поворотник, маленькая машинка перестраивается в соседний ряд.

Есть другое правило. У «независимости» хорошая ликвидность.

Спонсор и заказчик аудио-лекции – банк с тремя синими полосками на логотипе. Банк был создан в советское время для внешней торговли и размещения народных активов за границей. В начале 90ых случились перемены, банк прекратил быть государственным, а про те активы удачно забыли и не вспоминают. Забытое превратилось в начальный капитал.

Бенефициары покупают медиа-холдинги, выписывают гранты и пожертвования издательствам, журналистам, профессорам и «независимым» объединениям.

Потом появляются лекции про языки и местоимения, про гены и русский дух.

Есть ещё одно правило.

Чем больше лично присваиваешь, тем громче клеймишь коллективное.

Заплясали завихрения, запахло дыней.

Семён, держа в одной руке руль, а в другой вейп, наполнял салон дымом. Успокаивающе потрескивала спираль.

Поток замер. Машины неспешно объезжали нагромождения грузовиков вокруг воронок раскопанных теплотрасс.

Скучающие пассажиры открывают интернет. В разделе новостей статья хозяина генерирующей компании; тот жалуется, что советская инфраструктура без замены продержалась всего полвека. Гендиректором энергетической компании назначен сын Солженицына. Свайп. Ролик с экономического форума: приватизаторы, ничего за три десятка лет не построившие, огорчённо рассуждают, что предшественники недостаточно много произвели и оставили запас, который, спустя тридцать лет безостановочного распила, стал кончаться. Кнопка home.

Машина вывернула с узкой улицы на широкое шоссе.

Должно быть, вскоре появится новая аудио-лекция о взаимосвязи цвета глаз и экономической недальновидности.

Зазвучала скрипка, и дорогие немецкие колонки противно затрещали. Сёма сморщился. Он тянул премиальные пары, хлопая голубыми глазами, от которых тоже многое ускользало. Спроси его, что он видит кругом, вряд ли он ответит: «Аккумуляцию итогов динамических изменений в ходе рыночных реформ»; скорее скажет: «Серо кругом».

Были люди в футляре, появились люди в пелене.

Костя нажал на кнопку магнитолы, лекторский голос умолк. Раздались смачные басы, и молодой чернокожий на стильке зачитал рифмы про ДНК.

Костя тоже ничего не видел, кроме нечищеных дорог и титула музыкальной композиции. Не видел и причин кататься по городу на дорогой иномарке. Но вчера друг его выручил, подобрал замёрзшего и хромого на конце города, довёз до дома. Сегодня Лыков ответно выручает друга. Составляет компанию и поддерживает, хоть Гарнис об этом не просил.

Так бывает, что не нужно, а надо.

Скоростная трасса упёрлась в кольцо, разводящее потоки вдоль набережных дорог. Город поделён на две части, и между ними белая река. Пять мостов, будто исполинская длань, стягивают берега. На правом берегу поперёк набережной лежит огромный железный короб – ферма первого ж/д моста 1893 года. Рядом высится чёрный силуэт.

Пятиметровая фигура из бронзы – свежий памятник «отцу города». Широкоплечий образ не похож на инженера Гарина-Михайловского, исходившего речной берег в поисках лучшего места для моста и из чьих инженерных изысканий сложился город. Нет, человек из бронзы изображает царя-фельдфебеля Александра 3 – консерватора, подавившего рабочее движение (и тех, кто строил мосты), и милитариста, который, прицелившись на Китай, подписал указ о строительстве Транссибирской магистрали.

Поворот колёс, и отец-император остаётся позади.

Невидимая граница районов пересечена, центр города всё ближе. Трафик стал плотней. В воздухе остаётся всё меньше свободных пятен. Добавились щиты, на них одинаковые лица разных людей. Кругом расписаны слоганы и рядом с ними повисшие незаданные вопросы.

«Люди важнее!» - Чем кто?

«Мощный рывок вперёд» - Куда?

«Свобода, уважение, ответственность» - Чья?

Высыпание билбордных лиц означает скорые выборы. Те, в свою очередь, означают понижение конкретики на щитах.

Сбоку возникла тень.

Протяжно сигналя и вполне конкретно матерясь в раскрытое окно, маленькую ауди подрезал джип.

*

Немецкий джип не отличить от УАЗ-469, но при этом немец дороже в 80 раз. Трёхконечная звезда на капоте не наделяет эстетическими качествами и не покрывает расточительности. Хозяин джипа готов переплачивать, потому как любит Штутгартский бренд, и так же потому, что в глубине души скучает по молодости с поездками в решётчатых уазиках.

Проскочив шлагбаум, гелендваген припарковался у зеркального здания. Из-под его колёс выглядывала разметка специальной парковки.

Молодой охранник подошёл к джипу, жестом попросил опустить стекло. Лопоухий парень одет в камуфляж «серый камыш» синего цвета, тот помогает мимикрировать под синие городские зеркала.

Тонированное стекло не опустилось. Не видно того, кто сидит в салоне. Видно только лопоухое отражение.

Молодой охранник полтора года назад закончил академию государственной службы при президенте. Тема его диплома: «Стратегия обеспечения национальной безопасности в экономическом секторе».

Он ещё раз постучал по тонированному стеклу. Зажужжал моторчик, окно опустилось. За рулём метис – помесь человека и бульдога. Справа от водителя ещё один представитель отряда пёсьих. Пасынки опричнины.

- Чё? – гавкнул рулевой.

- Тут инкассаторская парковка. Переставьте автомобиль.

- Слышь, Вимм-Билль-Данн, на место сел.

Лицо молодого парня искажает гримаса. Ноздри расшепериваются, кожа на костяшках кулака натягивается, глаза заливает кровью.

Но.

Охранник отводит взгляд. Не из-за малодушия. Он год искал работу. Его мать, оплатившая учёбу, нуждается в уходе. Поэтому волевой, но оскорблённый лопоухий парень разворачивается, уходит.

Хозяин гелендвагена сплёвывает в след. Пассажир сипло замечает: «Совсем уже оху**и». За ними на заднем сидении лежат бумаги, верхний листок – сегодняшнее решение, где хозяйской рукой написана дата: «2 фивраля».

Через четверть часа джип уезжает. Инкассаторское место пустует не долго. Туда встаёт маленькая ауди.

Стук по стеклу.

Взъерошенный Семён не успевает ничего спросить.

- Сюда не ставить!

- И-извините.

Семён виновато улыбается. Переезжает. Лыков отводит взгляд в окно. Не из-за малодушия. Притворствует, чтобы дать другу сохранить лицо (хотя настоящий друг, вероятно, помог бы поправить лицо обидчику).

Косте вспомнился старый сторож.

- Скажи, Сём? Это нормально, если человек не хочет жить?

Машину качнуло. От неожиданности Семён вместо передачи P включил R. Вопрос застал врасплох. У Гарниса нет камуфляжа, но он попробовал мимикрировать – натянул безразличную мину, ответил в сторону.

- Почему спрашиваешь?

- Вчер…- начал Костя, но опомнился. Он так и не сказал Семёну, что вчера делал у того подлеска. - …Просто вспомнил одного старика.

Сёма растерянно глядел на приятеля. Понял, наконец, что вопрос не про него. Вздохнул, но вновь обеспокоился. В этот раз за друга.

- А ты случаем не…

- Да брось. Просто интересно с философской позиции.

Прищур и непродолжительное молчание.

- Знаешь… не думаю, что не хотеть жить – это правильно. Но это нежелание можно понять.

- Я не понимаю. Это же против естества. Человек должен жить.

- Это если рассуждать с позиций старой этики. А есть утилитаризм. Он, как в математике, может выразить всё уравнением.

- Тебе не кажется, что это слегка вульгарно – всю неохватную жизнь свести к математической строчке?

- Может быть. Но ведь и экономика миллионы жизней описывает формулами.

Костя надул щёки.

- И?

- Простое уравнение. Переменные прописаны в строчку. От их значения зависит решение. Если оно отрицательное, то человек утрачивает витальность.

- Сомневаюсь, чтобы ещё кто-то, кроме тебя, желание жить линейкой мерил.

- Ну, может не вполне осознано.

- Акцент на расчётах я понял. Но ты забываешь о такой вещи, как чувства.

- А что чувства? Они - переменные.

Костя скривил лицо, но Семён не дал ему возразить.

- Представь жизнь в виде графика: по оси икс лежит время, на игрике номинальное счастье. Каждый раз, поднимаясь всё выше по игрику, пиковое значение смещает границу референса – теперь это новая отметка нормы. Так и в жизни. Если прокатился на мерседесе, в жигули потом не сядешь. К хорошему быстро привыкаешь и, лишаясь его, становишься несчастным.

Костя качал головой. Гарнис продолжал, не замечая.

- Жизнь не стоит на месте и убегает по иксу в бок. Значения счастья колеблются по амплитуде вверх и вниз, обращаясь радостью и горем. Кратковременные волны можно пережить. Но сильный провал означает, что отныне человек уже не сможешь быть счастливым, и дальнейшие годы пройдут под чертой. Тогда от осознания бесповоротного проигрыша возникают мысли об окончании расчётов.

- А как же воля?

- Такая же переменная.

- Да? Были люди, всё потерявшие - родных и близких, части тела, дом и кров, но продолжали жить. Погорельцы, и сироты, и жертвы несчастий, и дети войны, брошенные всеми, парализованные и слепоглухонемые люди.

- Ну, я…

- Эх, Сёма, лоб учёный. Знаешь много, а жизни совсем не понимаешь.

Гарнис промолчал. Слова сочились, но он с усилием их сдерживал. Всё-таки из-за малодушия. Он побоялся, что если озвучит мысли, то останется без друга.

- Как тогда, по-твоему? – спросил Семён.

- Думаю, дело в цели. Без цели жизнь подобна смерти.

Сёма скривился, но быстро перекрыл гримасу улыбкой.

- Ладно, я пойду, - сказал и зачем-то подмигнул.

Вышло жутко.

*

- Это решение службы безопасности.

С женских губ слетают страшные слова, рикошетят от калёного стекла и больно ранят.

- Я же был в налоговой! – сокрушался Семён. - Почему не разморозили?

- Сейчас я уточню. Пожалуйста, присядьте.

- Уж, пожалуйста!

Над огромным трёхэтажным холлом свисает хрустальная люстра. Под ней два десятка коробочек-кабинетов клерков, лестница второго этажа, широкая палуба столов, которую делит десяток девиц в воротничках. Сбоку в объятиях бетона скрыты восемь касс, их окошки напоминают бойницы.

Банки долго всех уверяли, что их основная деятельность - это помощь людям и облегчение платежей. Перевод денег на другой конец страны за считанные минуты и рассчитанные проценты. Комиссию банки называли своим главным и справедливым источником дохода.

На стульчике возле одного из кабинетов-коробочек сидит школьник. Он ждёт маму. Она второй десяток минут упрашивает банкира объединить долги, дать отсрочку или понизить месячный платеж. Женщина взяла кредиты на учёбу сына и себе на операцию, но из-за болезни потеряла работу, и теперь ей нечем возвращать долги.

Сын-олимпиадник любит решать задачи и, сидя за дверью кабинета, перебирает в уме формулы, считает. Перемножив длину, ширину и высоту, он определил объём помещения и количество кубометров воздуха. Припомнив теплоёмкость воздуха, прикинул, сколько требуется гигакалорий для поддержания тепла. Теперь школьник приступил к заданию со звёздочкой. Окинул взглядом зал и обнаружил на неполную тысячу квадратов полсотни сотрудников и четырёх клиентов. Олимпиадник попытался вычислить рентабельность банка, сопоставив издержки и приход от трёхпроцентной комиссии за переводы. Но задание, видимо, составлено с ошибкой. По всем расчётам выходило, что банка существовать не должно.

В это время в одной из касс мужчина просунул в узкую металлическую прорезь широкую стопку денег. Тяжело дыша, мужчина лет сорока, кажется, едва держался на стуле. Руки его ходили ходуном, зубы закусывали губы, а лоб покрыла испарина. Все признаки эйфории, которые привычно видеть в стенах клубов, но не банков. Между тем, мужчина и вправду был счастлив. Этим платежом он закрывал ипотеку. Трясущейся рукой он вывел последнюю подпись и, уже ничего не стесняясь, отвесил лихое слово по адресу уже бывшего застройщика. Гнев, перемежённый с радостью.

Девушка с белым воротничком понимающе кивает. Ей не нужно говорить.

О том, что ненавистный застройщик кредитуется в этом самом банке. О том, что акционеры банка одновременно являются акционерами застройщика и наоборот.

Девушка-банкир не говорит и о том, что мужчина троекратно переплатил застройщику. И поверх троекратного четырёхкратно переплатил банку. Она не говорит, что за двенадцать лет мужчина внёс в кассу сумму, кратную себестоимости двенадцати квартир, но получил одну единственную.

Ничего этого девица в воротнике не говорит, чтобы не омрачать триумф.

Счастливый плательщик грохочет голосом, как гремит его сброшенное ярмо. Он рад свободе. Не меньше рад тому, что за двенадцать лет на недвижимость взлетели цены, и теперь следующие плательщики будут вынуждены переплатить гораздо больше - да, его поимели, но других неудачников поимеют ещё сильнее. От этого мужчина чувствовал себя победителем.

В соседней кабинке в это время сидел как раз такой менее удачливый молодой человек. В его руках трудовая книжка, и в ней огромный пробел из-за пятилетнего неофициального трудоустройства. Банк не хочет наживаться на нём, считая парня «рискованным активом». Парень протестует, бьёт челом и просит выдать повинность.

В предыдущих трёх банках ему отказали. Пришлось искать помощников, и такие нашлись - группа лиц, пообещавшая помочь обмануть банк. Парень заплатит хорошие деньги за то, что они помогут надеть ему на шею финансовую петлю.

Если бы вдруг по велению судьбы из-за угла выскочил гуманист и, чтобы спасти неудачливого парня от тяжёлой участи, пинками разогнал нахлебников, то парень бы первым прописал в гуманистическую физиономию с противохода. Покрыл бы матом доброхота и спросил ребром: «Где мне жить, по-твоему?»

Неудачливый парень заведён в тупик нуждой. Перед его глазами только два варианта: кормить паразитов или жить на улице. Вариант «избавиться от паразитов» им не рассматривается.

Перед глазами возникла стройная фигурка. Женщина в приталенном жакете указала ладонью.

- Семён Викторович, пройдите в кабинет.

Не успел прочесть лычку на двери, но квадратура кабинета утверждала, что его хозяйка из рода начальствующих.

- У Вас проблемы со счётом?

- Я только что был в налоговой и объяснил, какое это недоразумение. Они должны были снять арест. Наверно, скоро придёт решение.

- Уже пришло.

- Простите, не понимаю. В чём тогда вопрос?

- Параллельно с ограничением от налоговой было наложено второе ограничение нашей службой безопасности.

- Разве они не дублируются?

- Нет.

- Хорошо… Я готов ответить и на ваши вопросы тоже. Надеюсь, мы скоро придём к пониманию.

- Придём, не беспокойтесь. Но учтите, что налоговая - это один орган, наша служба безопасности - совсем другой. Это две независимые инстанции.

Де-юре стройная женщина говорит правду. Де-факто она ошибается, и связь всё же есть. Непечатный факт, но банк принадлежит одному человеку в трёх ипостасях - депутату, бывшему чемпиону и полковнику налоговой службы.

- Зачем тогда вы заблокировали счёт?

- Мы руководствовались циркуляром, спущенным ЦБ. Нормативный документ указывает признаки сомнительной деятельности. Ваши передвижения по счёту под них попали.

- Надолго попали? Простите, не хочу торопить, но мне нужно платить подрядчикам. Понимаете? Поэтому можно как-нибудь ускорить дело?

- Вы слышали о сто пятнадцатом ФЗ? В соответствии с ним ведётся проверка Вашей организации. У Вас запросят документы по хозяйственной деятельности, после чего в рамках пятнадцати дней дадут ответ. Если ответ будет отрицательный, Ваши денежные средства будут переправлены в Московский Центробанк для дальнейшей проверки.

- Надолго?

- Рамки ожидания не регламентированы.

- Это де-юре, а де-факто?

- Де-факто ЦБ может изъять Ваши средства и привлечь Вас к ответственности.

Гарнису показалось, что плитка под ногами разъехалась в стороны.

Закон под сто пятнадцатым номером о противодействии легализации доходов, полученных преступным путём, и финансировании опасных групп, зрил в самый корень людских душ. Законодатели твёрдо знали, что любая незадекларированная сумма есть украденная у государства и потому преступная. Это логично. Также законодатели полагали, что как только гражданину попадёт преступная сумма, он сразу же направит её на что-то ещё более преступное. Что не менее логично.

Кристально ясно, что дедушка-инвалид с перебитой рукой, пойманный на продаже аккордеона, на котором проблематично играть одной правой, направит незадекларированные деньги не на покупку лекарств, а на оружие и финансирование всякой дряни. Поэтому карту дедушки необходимо скорейше арестовать. В отличие от счетов коммерческих компаний, свободно тратящих сотни миллионов на личные ЧВК.

Логика прямая, как сабля.

- Но это же бред!

- Такие инструкции.

- Бред!

- Я прекрасно понимаю Вашу растерянность.

- Да как же!

- Вы не первый, кто попал под сто пятнадцатую. По-человечески я Вас понимаю.

- Правда?

- Случаются перегибы на местах. Бывает, под бюрократический каток попадают и невинные. Но инструкции пишет ЦБ, а его, увы, не сильно заботят судьбы маленьких людей. Лес рубят – щепки летят.

Кресло скрипит, освободившись от веса. Женщина в светлом жакете плывёт по кабинету, постукивая жемчугом на шее. Она заходит за спину Гарниса, дверь щёлкает замком.

- Если Вы всё понимаете, может получится как-то повлиять?

- Увы, не моя компетенция, - замолкает женщина, будто бы задумавшись, - но, вообще, знаете… Наверно, я могла бы пообщаться с людьми. И попросить за Вас.

- Спасибо! Я буду премного благодарен! Очень и очень!

- Отрадно слышать! Но Вы должны понимать...

Хоть и должен, но Сёма не понимал.

- Вашим вопросом будут заниматься несколько человек, - говорит жемчужная меценатка.

- Извините за хлопоты.

Она вздохнула. Огонёк интереса в глазах женщины стал угасать.

- Люди не будут делать что-то за так.

Запоздалое «А-а-а».

- Да, да, я понимаю. Скажите, сколько?

- Наперёд точно не могу сказать. Повторюсь, по Вашему вопросу я буду работать не одна.

- Хотя бы примерно. Чтобы знал, к чему готовиться.

- В сложных ситуациях доходит до 50%. Но у Вас первая заморозка, и только самое начало. Думаю, получится небольшая сумма - процентов 15.

Сёма блаженно улыбался. Пупырышки гусиной кожи неприятно тёрлись об рубашку. Ткань потемнела от пота.

- Простите, я не понимаю. Пятнадцать процентов от какой суммы?

- От замороженной на вашем счету.

Взрыв фейерверка в лицо. Гарнис сидел на стуле, и весь мир закрутился центрифугой. Какая-то каша, всё смазано. И сильно тошнит.

- Я-я-я, - затроил Семён.

В начале недели по отмашке старшего Гарниса на счёт фирмы упало двадцать миллионов. Младший успел перечислить подрядчикам всего четыре. Вчера арестовали счёт, а вместе с ним и шестнадцать единиц с шестью нулями. Задачка для школьника: «вычисли 15% от 16».

Сёмина кривая обвалилась по игрику на 2’400’000 пунктов.

- Это шутка?

В глазах женщины вместо былого интереса холодный блеск. На лице выступает выражение отвращения, которое она и не пытается скрывать.

- Вместо пятнадцати процентов могут быть все шестнадцать миллионов. И до шести с половиной лет.

- Ох!.. Нужно подумать.

- Полагаю, это уже лишнее. Забудьте.

Какой-то сон. Дурацкий сон. Психоделия какая-то. Чёртов бэдтрип.

- Яяя… позвоню. Дайте визитку, - мямлил он.

Женщина в жакете проплыла мимо. Замок щёлкнул.

- Вами займутся наши специалисты. Будем действовать в рамках законодательства.

Сказала она, глядя сверху вниз.

- Но…

- Всего доброго.

Сёма оторвался от стула и встал без позвоночника. Трясясь, как желе, потёк на выход. Сдерживая позывы, качался из стороны в сторону, чем озадачил охрану, которая не могла сообразить: то ли оказать помощь, то ли вышвырнуть на улицу. Серое лицо и дорогая одежда посылали противоречивые сигналы.

Жестикулируя зажжённой сигаретой, Костя болтал с молодым охранником. Заметив реакцию лопоухого собеседника, Костя проследил её источник и нашёл на другом конце бледную тень, похожую на его друга. В семь прыжков Лыков оказался рядом и подхватил приятеля.

- Ох, Сём, не твоё это, не твоё.

Молодой охранник, одетый в форму, великоватую на три размера, ехидно щерился, обнажая жёлтые зубы. Он так же считывал сигналы, безошибочно определяя, что одетый с иголочки бледный юноша находился на другом конце социальной иерархии. Охранник, морозящий уши, наблюдал за корчами мажорчика у его немецкой иномарки. Страдания более удачливого сверстника отзывались сладким вкусом справедливости.

Кинул сигарету, придавив берцем.

46. Предрассветные тени. Материнские узы

- Мам, а где папа?

- На работе.

- Мам, а он скоро придёт?

- Не знаю, Костечка. Я не знаю.

- Мам, почему ты плачешь?

- Просто спать хочу, вот глаза и слезятся.

- Ты обманываешь.

- Нет, малыш. Я никогда тебя не обманываю, ведь ты самый любимый мой сыночек.

*

- Мам, а где папа?

- В командировке.

- Надолго, мам?

- Не знаю, Костя. Может до конца месяца.

- Потом он приедет?

- Не знаю.

- Может всё-таки приедет?

- Я не знаю.

*

- Мам?

- Что, Костя?

- Можно я тебя обниму?

- Конечно, сыночек. Иди сюда, родненький.

- Мам?

- Да, Костя?

- Папа не вернётся.

- Нет, Костя, не вернётся.

- Почему?

- Не знаю. Наверно, потому что он нас больше не любит.

- А Дима?

- Дима уже взрослый.

- Мам… Это из-за меня?

- Не говори глупостей, Костя. Просто у твоего отца камень вместо сердца. Поэтому он нас с тобой больше и не любит.

- Но я его люблю.

- Не надо, Костя, не надо. Люби лучше себя. И маму.

- А ты меня любишь?

- Люблю, сынок.

- И я тебя.

- Хорошо.

- Ты не уйдёшь?

- Никогда сыночек. Ведь я тебя очень люблю. Ты у меня самый лучший.

- А Дима?

- Он взрослый.

- Ты его не любишь?

- Он похож на отца.

- А я?

- Ты совсем другой. Те не будешь похож на них. Ты – весь смысл моей жизни.

- Я люблю тебя, мама.

*

- Смотри мам, это я сам нарисовал.

- Костечка, какой ты у меня талантливый! Ты самый лучший, знаешь это?

- Да мам!

- Не смей сомневаться в этом! И другим не давай! Ты самый лучший и один такой, пусть все это уяснят!

- Хорошо, мам.

*

- Мам?

- Что, сыночек?

- Я хочу велосипед.

- Прости сыночка. Потерпи немножко, пока нельзя.

- Долго терпеть?

- Не знаю. Ты потерпи.

- Потом будет грязно и лужи! Хочу сейчас!

- Но сейчас мы не можем.

- Ты всегда так! А папа бы купил.

- …Ладно, сыночка.

- Купишь?

- Куплю.

- Правда?

- Правда.

- Спасибо мама, я люблю тебя.

*

- Мам?

- Что, Костя?

- У тебя дырочка в колготке. Давай купим новые?

- Не надо, Костя, я эти зашью. Как дела в школе?

- Плохо!

- Что такое? Почему?

- Я выполнил больше всех заданий, а они, дураки, обзывали меня.

- А учитель?

- Поставил смотрено…

- Не слушай их. Они сами дураки. Видят, какой ты у меня умненький и завидуют.

- И учительница?

- И учительница. Она тоже дура и не хочет обижать других учеников. Им жалко, что они не такие умные, как ты.

- Ты, правда, так думаешь?

- Я это знаю.

- Спасибо, мама. Я люблю тебя.

*

- Костя?

- Что?

- Ты куда?

- Пойду, погуляю.

- А уроки?

- Я сделал.

- И повторил?

- Я и так всё знаю.

- Повторить лишним не будет.

- Завтра на перемене повторю.

- А с кем гулять пойдёшь?

- С ребятами со двора.

- Где мне тебя искать?

- Не надо меня искать. Всё будет хорошо.

- Может, всё-таки останешься дома? Со мной.

- Нет, мам. Мне надо гулять.

- Ладно, Костечка, только недолго.

*

- Мам?

- Что Костя?

- Зачем ты его пустила обратно?

- …но это же твой отец.

*

- Костя?

- Что?

- Ты куда?

- В клуб.

- У тебя же зачётная неделя!

- Знаю. Я сдам.

- Может, пойдёшь после?

- Но привоз сегодня!

- Знаешь, сколько у тебя ещё этих привозов будет?

- Ты всегда так говоришь. Тебя послушать, я вообще должен из дома не выходить.

- Но это правда.

- Ничего не знаю. Всё, я ушёл.

*

- Костя?

- Да, мам?

- Ты будешь ко мне заезжать?

- Наверно.

- Зачем ты вообще съезжаешь?

- Пора уже. Каждому нужно своё место.

- Раньше твоё место было рядом со мной.

- Раньше.

- Но я и так не захожу в твою комнату. Мы бы хорошо уживались…

- Прекращай. Всё уже решено.

- Как же ты будешь учиться?

- Всё будет нормально. Я ведь сдал зачёты.

- С какого раза?

- А какая разница?

- Но Костечка, ты подумай. Зачем тебе эта квартира? Ты бы мог откладывать деньги.

- Мам, я всё решил. И не передумаю.

- Хорошо, сынок.

- Ладно, я поехал.

- Пока сыночек.

- Пока, мам.

- Но ты про меня не забывай. Навещай меня.

- Хорошо, мам.

*

- Алло? Костя?

- Да мам.

- Как ты там, сынок?

- Всё хорошо.

- Чего у тебя нового?

- Всё по-старому.

- Понятно. Как там девочка твоя?

- Всё хорошо, мам.

- Она тебя кормит?

- Да, мам. Часто, не успеваю вылезать из-за стола.

- Хорошо, сыночек.

- Ты как, мам?

- Тоже всё хорошо. Работаю.

- Он как?

- Тоже целый день на работе. Мы мало видимся.

- Ясно, мам.

*

- Костя?

- Что, мам?

- Если вдруг что-то случилось, ты говори. Знай, ты всегда можешь к нам вернуться.

- Всё хорошо.

- Сынок?

- Ну что ещё?

- Ты не думал восстановиться? Как сейчас без образования?

- Ладно, мам, мне пора. Рад был услышать, люблю, целую.

- Костя, ты заходи ко мне, не забывай… Костя? Алло?

47. Отделяя от целого

Идут гудки.

Огромный стол завален листовками. Свежий ремонт кабинета разбавляют пожелтевшие плакаты и портреты давно почивших политиков на стенах. Ризограф и стопка свежих брошюр остывают в соседней комнате. Полки заставлены книгами с синими корешками. Книги покрыты пылью, её некогда смахнуть - отчётность не ждёт.

Будни райкома.

Гудки.

У окна стоят двое и наблюдают за удаляющейся фигурой. Тому, который слева, около сорока. На нём дорогие вещи и итальянская обувь. Снимки в его телефоне: выписка из ЕГРН и реестр недвижимости на его имя, фотка с красным стягом, совместный снимок с мэром.

Тот, который справа, заметно старше. В его телефоне нет фотографий. Вещи ничего о нём не говорят. Он не любит представляться, но его имя знают многие.

Гудки.

Двое состоят в красной партии. Системные оппозиционеры. Оба борются за права трудящихся и справедливость. На словах. На деле, когда в райком пришёл человек с папкой и показал материалы преступлений известного человека, попросил поддержки и огласки, тогда два красных лица быстро побледнели.

Чем дольше листали папку, тем сильней лица походили на известь. Попросили оставить материалы. Сказали, разберутся. Сказали, позвонят. Гость не согласился. Выслушав ответ, забрал папку и ушёл.

Двое стояли перед окном и смотрели, как за стеклом человек и папка растворяются в городской суете, становясь точкой.

Гудки прервались. Раздался голос.

*

Архитектура – наиболее монументальная форма искусства.

Типовые массивы и раскинутые пустыри, окружённые восемнадцатиэтажными рядами панелек. Яркий баннер супермаркета, натянутый поперёк колонн бывшего дворца культуры. Прямоугольная геометрия новостроек из-за дорогих квадратов. Прогнившие стены, прикрытые сайдингом. Тошнотный цвет фасадных кассет, выбранный душевнобольными колористами.

Дима Лыков брёл дорогой дворов, разглядывая плоды искусства, их монументальность и культурную преемственность.

Вердикт напрашивался сам собой, но Лыков не спешил с суждениями. Жизнь научила его сдержанности.

В конце концов, застройщики не кинули дольщиков. Строя, не захватили городской парк. Закладывая фундамент, снесли всего два памятника. Дима Лыков далеко не Панглосс, и чужд ему оптимизм, но всё же он полагал, что могло быть намного хуже.

Фасадный винегрет, трещины, протечки и пожароопасность неприятны. Но не критичны. Особенно с учётом, что люди заселяются ненадолго - всего на четверть века, пока не погасят ипотеку. По завершении выплат, аккурат в тот же год, здание признают аварийным и снесут, освобождая место под новую бетонную коробку.

Задул ветер, подхватив кружащиеся снежинки и опавшие льдинки. Всё перемешалось: будущее, прошлое, настоящее.

Веками подневольные крестьяне трудились на земле, поливая поле потом, собирали урожай, с которого кормились и господа, и царь, и вся страна. В 1861 году мужика «освободили». Царское правительство, нарезав участки и оставив лучшие земли помещикам, самые паршивые лоскутки смахнуло крестьянам. Не «за так», а под выкуп.

Доходным делом оказались выкупные платежи. Помещики собирали повинности и выручали деньги за землю по завышенным ценам; правительство, выдав крестьянам заём на 435 миллионов, обратно забрало с процентами 1,9 миллиарда. И те, и другие обогащались, грабя крестьян, которые десятилетиями недоедали, но отдавали долг.

Уплатив выкупы, крестьяне так и не получили земли, но зато им предложили заплатить ещё раз (правительству нужны были деньги из-за Русско-японской войны). На такое предложение народные массы ответили революцией 1905 года.

Вердикт напрашивается сам собой…

Но ведь могло быть намного хуже.

Ветер стал утихать.

*

Нежно-розовые облака парят над головой, словно дольки персика, подхваченные лазурной рекой. Крыши высоток всё реже бороздят небо. Чем ближе к скверу, тем больше приземистых старых домов. Заходящие лучи падают на землю и румянят кирпичные стены.

Бредя по улице Пархоменко вдоль фасадов, невольно замечаешь огромные окна. Кажется, что предки были исполинами. Видимо, нехватку электричества компенсировали световым потоком из высоких окон. Или же просто ушедшие поколения были выучены стоять прямо, не сгибаясь.

Над окнами уцелевшая каким-то чудом лепнина. Наперекор годам и физике упрямо держатся узорчатые филёнки, не желая опадать. У соседних домов белеют угловые русты и выступают полуколонны. Пылятся орнаменты, фронтонные барельефы, резные консоли. Высятся над головой четырёхэтажные арки с кессонами, как у итальянских куполов.

Не нужно ехать в Европу, чтобы увидеть классицизм, он притаился здесь, под сибирским снегом. Местные жители привыкли и не замечают красоты. Их раздражает щербатый вид карниза и то, что оставленные без ухода консоли с годами скалываются. Жители делают прагматичный и культуре сообразный вывод: нужно сбить модульоны.

Иронией напитан воздух. Строители придали зданиям античные формы, чтобы воздать уважение и увековечить прошлое. Спустя неполный век не осталось ни воздаяний, ни памяти. Новое античное содержание наполнило форму, приняв вид подлинных руин.

Натурально третий Рим.

Но ушедшая эпоха грандиозна и упряма; даже умерев, она не уступает, не даёт потеснить себя. Массивные ряды, украшенные архитектурными узорами, слитно укладываются в композицию, в единый план, чей размах ощущаешь всем нутром. Чувствуешь величие овеществлённых народных усилий. Незримые отпечатки рабочих рук в каждом камне, их отметины не может стереть наступивший новый век.

Пока не может.

Кусочек за кусочком, скол за сколом, разруха берёт своё. Аварийность разливается по городу паводком и смывает вехи прошлого. Это происходит в Сибири, и в Центральном регионе, и на Дальнем Востоке. Руинится прошлое, множатся города-курганы. Поверх могил ушедшей эпохи строятся торговые центры.

«Шрх-шрх» сметает дворник.

Зима забирает тепло и, испив солнечного света, всё перекрашивает. Там, где была серость и гадость, стелет свежее полотно, кладя белым. Там, где увядали пожухлые заросли, оголяет чёрные кроны. Пропадают лишние полутона, пятна и предметы. Площади, парки и бульвары укрывает снег. От вольного простора и тысяч направлений остаются немногие ниточки тропинок.

Люди идут друг за другом след в след, ведут невесёлые хороводы. Молодые звонят по телефонам служб, требуют расчистить и навести порядок. Бывалые знают, что скорее наступит весна. Остаётся подождать.

«Хрум-хрум» скрипят снежинки под ногами.

В трескучем воздухе пахнет свежестью и хвоей, захватывает дух.

Якуб Колас писал: «Нехитрое дело попасть ногою в проложенный след; гораздо труднее, но зато и почётнее прокладывать путь самому». Это афоризм старого времени и потому он архаичен. Новое время более прагматично: «Зачем мочить ноги, когда можно воспользоваться чужим результатом, подождав в сторонке?» Можно было бы возразить, да только не слышно ничего из-за хруста под ботинками Костиного брата, идущего напрямик через сквер, закладывая новую тропу.

Румяный, источая пар каждой пядью кожи и разливая по членам застоявшуюся силу, Дима идёт по аллее. Яркое, но холодное солнце переливается в хрустале сосулек, лёд искрится. В воздухе тихо, только где-то вверху на ветках копошатся снегири. Звенят тихонько далёкие отзвуки голосов. Спокойно.

Припорошенные лавки стоят вдоль дорожек сквера. На одной из них сидит человек: куртка нараспашку, потёртая кофта, тёмное пиво в руке, синие пальцы и слон на запястье.

На соседней лавке три студента, плеща светлым пивом, обсуждают что-то шумно. «Ларёк» и «лекции» созвучны и их легко перепутать.

В конце аллеи на залитом бледном фоне вырисовываются силуэты. Женщина и подросток в форме – отряд ППС. Дискуссия прерывается.

Студенты умолкают, и вдруг каждому из них приходит по беззвучному звонку. На проводе режиссёр-постановщик. Расходятся врассыпную. У них технический перерыв.

А слон…Слон сидит спокойно.

Двухметровые сугробы прикрывают рябые дома: они окрашены кусками и не в тон. Висят вывески «пиво» и «аптека». В потёмках меж домов блестит золотой купол, на фоне чадят трубы. Через три дома вывески повторяются.

В уездном городе Н хватало бритья и упокоения, а в провинциальном мегаполисе Нске сполна питья и самолечения.

Ниже по улице яркое здание малого бизнес-центра, приходящего в упадок, на его стене объявление о продаже. Гряда разноцветных гаражей. Через пятьдесят метров косо размалёванный забор и россыпь медицинских корпусов. К одному из них детскими ножками проложена тропинка. Ребята постарше водят пугать мелкоту мутными банками, выставленными в окнах морга. Года пройдут, но страх перед банками останется.

С обратной стороны сквера стоят два дома-близнеца. Они неотличимы друг от друга, но, одновременно, вовсе не похожи. Левый дом красив и наряден, правый обсыпался и покрыт лишаём. Почему так, в чём разница? Отличия всего два. Правый дом расположен на сто метров северней. А в левом жил криминальный авторитет – лидер ОПГ; им выкуплен центральный подъезд, на первом этаже оборудован опорный пункт и КПП, верхние этажи объединены в пентхаус, во дворе круглый год дежурит тонированная газель. Одно из названных отличий и определяет состояние домов.

На торцах домов-близнецов две красные вывески, им больше полувека: «Наш дом – нам беречь», «Каждый дом – ценное народное достояние». Слова, написанные здесь, но в другой стране.

Под окнами, уравновешивая обилие оконной поросли, все деревья срезаны под шестиметровые пеньки. «Оздоровление» вырвалось из дворов и перекинулось в сквер. Теперь вместо парка там урочище, усеянное пнями.

На ряд покалеченных крон взирают сверху разноцветные балконы. Различные формы и масти отражают вкус и достаток владельца. Одни балконы растрескались и кусками падают на головы прохожих, другие украшены вензелями.

В этом разношёрстном доме, как в огромной иллюстрации, отражена вся краевая жизнь с её анархией, расточительством, самодурством и абсурдом. Роскошь и кутёж рядом с поеденным дырами углом соседа. Но даже самые богатые квартирки продолжают находиться внутри разрушающегося дома.

На одном из балконов стоит толстоватый мужчина в трусах (совсем не похожий на неаполитанца) и курит, не подозревая о смысловой нагрузке своего жилья.

Фиолетовыми оттенками перемигивается гигантская гирлянда. Из разбросанных по этажам окон льётся волшебный сиреневый свет. Это не праздник, не флешмоб, не секта и не дети индиго. Люди выращивают рассаду - чаще не старики и чаще не огородную.

Огни переплетаются и будто бы стеклянные сады глициний раскидываются на высоте. Снизу идёт одинокий путник, он ступает на сиреневый снег, останавливается на секунду, подставляя лицо под свет. Он выглядит одиноким.

Возле одного из домов тротуар пересекает широкая полоса гранита и заканчивается кирпичным квадратом – это следы снесённых пилонов, на которых стояли арки. Вдоль них, как в саду, росли деревья. Теперь тут парковка.

Город когда-то цвёл. Но дерево не камень, оно не оставляет следов на тротуаре и быстро забывается, как изумрудный сон.

Путник продолжил ход. Разбавляя унылость момента, его куртка делает «швыть-вуть, швыть-вуть».

Школьная ограда. Ожидаемо пустыри вместо рощи. Школа построена в 1955 году металлургическим заводом Кузьмина. Та эпоха отпечаталась в форме строения, пропитала своим духом. Но годы прошли, дух выветрился, а П-образная планировка изменилась на Ш-образную. Страшную пристройку со ступенчатым щипцом определили главным входом; над ним три цветных баннера с девизом: «воспитание, образование, успешность». Над баннерами - окна актового зала, ещё недавно там по вечерам собиралась местная ОПГ. Вряд ли для проверки домашнего задания.

Справа и слева выступают два школьных крыла: двадцатиметровые пилястры на торцах с клиньями фронтонов. Снизу портал и заваренная железная дверь. Полукруг люнетты над дверью и барельеф с открытой книгой, чьи надписи, увы, стёрло время. Выше огромные рамки. Когда-то там висели слова с призывом, теперь лишь пустой кусок стены. Тут постаралось не время, а указание заштукатурить отжившие слова. Теперь их не узнать.

Многое уже не узнаешь. О быте прошлого и о людях, учившихся здесь. Не услышишь и ответы на вопросы: Правда ли классы были дружными? Что делали дежурные? Зачем у парт Эрисмана такая странная форма? Как раньше обходились без охраны? Что измеряли логарифмической линейкой? Правда, что собранный школьниками металлолом переплавляли и собирали поезда? Куда делись зарница, мастерские и кружки? Детям в самом деле нравилось учиться? В живом уголке водились звери? Весело ли было в летних лагерях? Правда, что в школах звучали песни, но никогда не слышали сирен? И, в конце концов, почему же предшественники-земляки были совершенно другими?

Вопросы падают, их заметает снег.

Перемены случаются не только в поколениях, но и в отдельных людях.

У Димы Лыкова в школе был друг. Дружили с младших классов. Но детская дружба хрупкая и может сломаться из-за пустяка. Однажды Дима с другом пошли гулять. Увлёкшись, они забрели в чужие дворы за парком. Под ветвями ещё целых деревьев на лавочках сидели местные ребята. Контакт с аборигенами получился травматичный.

Тем же вечером Димин друг с разорванной нижней губой, заявил, что дальше бояться нельзя. Губа и шесть швов, залитые зелёнкой, болезненно двигаются, выпуская слова. Нужно учиться давать отпор. Друг сказал, что они с Димкой запишутся на бокс.

Но Димке идея не понравилась – он не любил ни бокс, ни отпоры. Ничего не ответив другу, на следующий день Дима затесался в группу школьных гопников. Средний Лыков не читал Макиавелли, но вывел сам: «не можешь победить - незаметно примкни».

Дима постепенно сдружился с хулиганами. Вместе лазали, вместе развлекались, вместе тягали деньги. К старшим классам компания усохла, их осталось трое. Троица уехала во Владивосток, и яркие деньки полетели быстрей. Перегоны, машины без документов, отъём. Попались, отскочили. Сообразили новый промысел: наём бездомных, собранные на помойке пэт-бутылки, отжатый пресс, забранная за бесценок линия по переработке пластика. Взяли технику в лизинг. Замаячили первые деньги, достойные дележа. Разногласий не было, просто бывшие одноклассники вспомнили школьные уроки: чем меньше знаменатель, тем больше доля.

Диму оторвали от общака и подбросили в воздух. Приземлили, свесив на него долги и лизинг. В качестве выходного пособия выдали сотрясение мозга.

Димино нажитое быстро растворилось. За компанию растаяла и родительская дача. Невеста съехала и сменила номер телефона. А сам Дима угрюмо радовался, что не успел завести ребёнка.

Пять лет прошло с тех пор.

Первое время Дима перебивался продажей неликвидов. Ехал в богом забытый региональный закуток, договаривался выкупить ёмкости у станции или какой-нибудь списанный насос. Вызывал манипулятор-воровайку, отвозил на ближайшую приёмку и пилил агрегат на металл. Пользовался наличкой, чтобы деньги не достались бывшим компаньонам. Большую часть возвращал родителям.

Потом в Диме что-то перещёлкнуло, и он заперся дома. Обложился макулатурой.

В борьбе с несправедливыми долгами поднабрался опыта и обрёл юридическую компетенцию. Вместе с тем пересмотрел принципы побед и примыкания.

А вот друга с младших классов Дима больше не видел. Интересно, как у него всё сложилось? Боксёром ли он стал или сломанным одиночкой? Жив ли он? И кто из них двоих по итогу отделался малой кровью?

На снегу от школьных ворот тянутся следы к парку. Там зимой у детей проходит физкультура, и глубокая лыжня тому доказательство. Но детям не нравится мороз, как и сама физ-ра.

Сквер венчает широкая площадь. Её обрамляют фонари с бугристыми столбами и уложенными на них многолетними слоями красок. На немногих фонарях остались чугунные пятиконечные звезды. Неживые железки повидали больше, чем прохожие под ними.

В торжественные дни на площадь выносят красные стяги, чтобы праздновать победу. Правда, уже смутно помнят, чью победу над чем. Но это не мешает праздновать.

До майских дней ещё полгода, и площадь занесена снегами. Среди сугробов роются рабочие, ковыряя плитку. Вытаскивают гранитную и кладут цементную, которая тут же рассыпается.

Стелется серая дымка и обволакивает людей в робах. Те останавливаются на секунду, шмыгая носами. Пахнет шашлыком. Дымка тянется из угла сквера, где притаилось кафе, подсвеченное светомузыкой. Стоит гвалт, и десятки бородатых людей громко выкрикивают слова на резковатом диалекте. По документам это детское кафе мороженного. Но ни детей, ни мороженого там нет. Зато льётся алкоголь и звучат песни. Кафе окружено дорогими иномарками.

Чуть поодаль на обочине припарковано баварское авто. На немецких заводах, принадлежавших Квандтам, раньше собирали моторы самолётов, бомбивших советские города. Их сбивали солдаты, в чью честь назван сквер. Но загорелому лицу за лобовым стеклом безразлична военная история, лицо внимательно следит, как рабочие выполняют договор подряда, ковыряя плитку.

Дальше раскинулась широкая дорога, а за ней здание администрации. На крыше три флага. Левый – красное знамя, под которым построили город и одержали победу над фашистами в войне. Правый – зелёный с белым, поделённый наискось синим – символ города. Центральный - триколор, под которым в 1918ом белые офицеры зазывали в страну интервентов; под которым в 40ые …(удалено)…; и который в конце 80ых поднимали на митингах националисты, а в 90ые водрузили реформаторы.

Отвернувшись от символичной эклектики, стоит во весь каменный рост вождь пролетариата, в честь которого назван район - Ленин. Чтобы не смущать вождя созерцанием перемен, в дни празднования единства и победы его закрывают фанерами и сценой, с которой советских ветеранов поздравляют цитатами перебежчиков-предателей.

Слева от администрации установлена доска почёта. Тут выставлена гордость района, фотографии с именами выдающихся людей. Шесть директоров, четыре генеральных, деканы, председатели, хозяин рынка и один слесарь. Два ветерана ВОВ, инспекторы по делам несовершеннолетних, два владельца торговых центров. Отдельное место выделено председателю организации «Союз репрессированных по политическим мотивам».

Справа лежит улица имени Пархоменко.

Александр Яковлевич Пархоменко - заводчанин, организатор забастовок, революционер, большевик, создатель боевой дружины, герой гражданской войны.

В июле 1916ого провёл забастовки на пятнадцать тысяч человек. Был арестован и сослан на фронт Первой мировой. В феврале 1917ого года захватил полицейский участок и телеграф. В октябре 1917ого помог установить советскую власть на Донбассе и создал Луганскую рабоче-крестьянскую дружину.

В 1920ом, будучи начальником дивизии, проявил военное дарование и бесстрашие на поле боя, одержав ряд побед. Был награждён за разгром войск барона Врангеля, приплывшего в Севастополь на британском дредноуте под триколором.

Фамилия Пархоменко затирается, его более не зовут героем, вместо этого вешают ярлык «противоречивой исторической фигуры». Врангеля же, наоборот, усилиями «союза репрессированных» обеляют, вместо «преступник» клича «патриотом».

В красивом доме-близнеце, где живёт авторитет, есть музей истории района. Вместо уроков туда приводят школьников, чтобы укрепить их представления. Экскурсовод водит старшеклассников по комнаткам, рассказывает важные вещи о прошлом: что носили, из чего пили, из чего ели в прошлые века. Комнаты забиты реконструированной утварью. Чайнички и куколки. Чепчики, сапожки. Трюмо и люсторка. Самовары, сошечки. Кружевной кокошник и макет славянского зодчества.

Школьники ходят цепочкой, разглядывают пыльные вещи. Вздохи гоняют пыль. Старшеклассница трогает вышитый подол длинной до пола рубашки.

- Это нам одна хорошая бабушка принесла, - поясняет музейщица.

Из десятка комнат одна пропитана тематикой войны: на полу макеты снарядов, на стенах обрывки приказов, в углу растянутый стяг. Женщина-экскурсовод заученно повторяет слова о храбрости и гордости за алое знамя. С конца экскурсионной группы кто-то прыскает с присвистом: «Просто ж тряпка».

Школьнику не объяснили в чём ценность знамени. Не сказали, что оно спасало солдат, давая видеть на поле боя «своих», помогало не теряться и поднимало боевой дух. Не объяснили, что военная часть, по малодушию отдавшая врагу знамя, подлежала расформированию. Поэтому солдаты и гражданские показывали удаль и смелость, рисковали, но сберегали красную ткань, от которой зависела судьба части, защита земли и спасение людей.

Не видя этих связей и мужества, школьник едко прыскает.

Экскурсовод молчит. Показывает чёрно-белые фотографии и рамки с медалями. Произносит коротко: «Они были патриотами».

Экскурсовод не объясняет, как молодая армия, собранная из босоногой бедноты 23 февраля 1918 года, смогла через двадцать пять лет разгромить лучшие войска Европы. Не говорит и о том, почему русские люди уклонялись, дезертировали и бунтовали в Первую мировую, а после те же самые люди во Вторую мировую шли добровольцами и сражались с беззаветной доблестью.

Ни один из вопросов не звучит. Возможно, сам экскурсовод не подозревает о существовании таковых. В кармашке вытянутой кофточки у музейщицы есть заученная брошюрка. Выборочно черпает из неё слова, порою дополняя: «Историю, как сказал наш президент, переделывать мы не имеем никакого права».

В самой главной комнате на видном месте весит картина со зданием зак.собрания. Давние друзья музея – чиновники и депутаты - порой захаживают послушать сказ о прошлом. В знак покровительства на праздники они дарят картины. После возвращаются на работу, прорабатывая закон, запрещающий озвучивать исторические факты и вынуждающий (удалять) строчки.

Скрипнул снег. Дима уселся на скамейку, подперев лицо руками. Он смотрел поверх ветвей на стены домов, видя в квадратных узорах особые знаки. Отпечатки.

Бескрайние дикие земли, покрытые сорняками и бурьяном, колыхались полынью на ветру, пока миллионы рук не расчистили их под поля. Агрономы приручили земли, колхозники собрали урожаи и давали на стол людям мясо и хлеб. Своим трудом они кормили необъятное человеческое море.

На соседних полях выращивали хлопок, пасли овец. Белые клочки летели во все стороны, и пойманные, укладывались рулонами и отправлялись текстильщикам. Ткачи сплетали нити в ткани, и те, подхваченные швеями, становились брюками и сарафанами.

Сытые и одетые горняки спускались в шахту. Вгрызались в забой, покрытые чёрной пылью, вырывали из подземных залежей руду. Кочегары бросали уголь в топки, крановщики грузили по составам железняк. Машинисты правили поезда, идущие по уложенным железнодорожниками путям.

Тысячи академиков и профессоров по каплям собирали знания, отметая муть, а чистую науку направляя в институты, где педагоги её разливали по молодым умам инженеров и конструкторов. Расчёты этих будущих специалистов определяли положение мостов и фабрик, очертания станков, зданий и городов.

Грохоча по дорогам, набитые под завязку песком, неслись грузовики. Сложив воронкой руки, прорабы кричали и готовили площадки. Строители укладывали балки и перекладины цехов, стропальщики поднимали блоки ввысь. Рабочие принимали гружёные составы и рассыпали руды по дробилкам. На комбинатах, среди нескончаемых многоярусных стеллажей, между десятков километров подвесных конвейеров и транспортных лент, рядом с раскалёнными горнами и шипящими прессами работали люди. Их труд создавал новые детали и узлы будущих конструкций и машин.

Стройматериалы, кирпичи, ригели свозили в город, где на площадках их встречали люди в касках. Эти касатики формировали очертания будущих улиц и дворов. Люди обливались потом, встречали за работой восходы и закаты, меняли весь край до горизонта, создавая в чистом поле место для труда и жизни. Обычные люди подчинили природу своей воле: приручили тайгу, положили реки в полезные русла, заставили пустыни расцвести.

Каждый участок, каждая постройка, каждый уголок – это результат общественного труда. Это овеществлённые коллективные усилия. В каждую стену вместе с кирпичом уложен труд каменщиков, инженеров, крановщиков, дорожников, геологов, доцентов, пекарей и многих-многих других. В каждом болтике незримо заключены импульсы десятков тысяч жизней. Мосты и дороги, котельные и теплосети, ГЭСы, институты, инфраструктуры, самолеты, корабли и поезда, технический, промышленный, недвижимый, научный фонд - всё это создано объединенными усилиями миллионов.

Создано для людей и им во благо. Создано трудящимися для других трудящихся. С величайшим напряжением и огромными жертвами, но в надежде, что достойным потомкам достанутся драгоценные плоды труда.

Но. Случилась перестройка.

Года спустя, ступая сапожками по скользкой наледи, прохожие замечают ямки на снегу, но не видят следов усилий предков. Стены и дороги, как будто бы всегда тут были и некого за них благодарить.

За перекопанной площадью просторное место, где гуляют пары и дети, где под деревьями сидят старики, а женщины неспешно катят колясочки. Ряды елей убегают вперёд к подножию Вечного огня и пяти величественных пилонов. Десятиметровые бетонные блоки хранят имена. На них 30’266 фамилий земляков, погибших в Великой Отечественной Войне; на обратной стороне пилонов картины этапов войны. Рядом с ними вдавленные надписи, их края потёрли дожди и ветер.

«Знамена ваши

Будут овеяны славой, а имена многих из вас

Станут бессмертными»

Суровые лица на пилонах не похожи на лица гуляющих в парке, на озорные улыбки бегающих деток, на пряди их мам, спрятанных в платок.

Отечественная война была выиграна, а лиц, похожих на людей с пилонов, в парке нет. Где они? На работе? Переехали в центр? Улетели в столицу? Где-нибудь сидят? Полегли? Не пережили реформ? Растворились в прошлом? Исчезли под рассказы о расцвете рода?

…Много изменилось с тех времён.

Тридцать лет назад в разных концах союзного государства подняли голоса кучки людей. С краёв кричали: «Сколько можно кормить центр?». Центральные кричали: «Хватит кормить края». Под их крики и бряцанье оружием разорвали страну в клочья.

Теперь никто никого не кормит. Все одинаково недоедают. Кроме крикунов-реформаторов, возглавивших осколки.

«Процветания народам» - обещали реформаторы на заре демократических перемен. Но процветание досталось лишь им самим; реформаторы превратились в бизнесменов, которые для снижения издержек везут дешёвую рабочую силу. Сменив риторику, они говорят местному населению другие фразы: «Эти заняли ваши рабочие места».

Чтобы отвести глаза от имущественного дележа, хозяйчики сталкивают одних обездоленных с другими. Раздувают грызню из-за пигмента и произношения. Подневольные люди, которым нечего делить, начинают искренне друг друга ненавидеть. В то время как настоящие грабители продолжают наживаться.

Сенат един – он разделяет и властвует.

«…я внемлю

Голосу, шедшему к нам с высоты.

Молвил он: «Все равны от природы,

Русский и швед, итальянец, француз…

Будьте дружны, и сплотитесь, народы,

В новый священный союз!»

В ХХ веке те люди с пилонов пролили много слёз и крови, чтобы выбить фашистских захватчиков со своей земли. Что бы спасти советскую страну. Что бы их потомки были свободными. И дошли до самого Берлина, чтобы больше нигде и никогда не звучали проклятые слова об избранных нациях.

Могли ли предположить предки, что на осколках той страны их внуки забудут о заветах?

Снег неспешно заносит плиты.

…Многое изменилось с тех времен.

Сквер лежит в городском районе, носящем имя покойного вождя пролетариата. На территории мемориального сквера была запрещена любая коммерческая деятельность, но в 70ых администрация дала добро на постройку детского кафе за государственный счёт.

В 90ые кончилось старое государство, но не кончились деньги и добро, которые предстояло поделить. Чем активно занялись самые предприимчивые. В регионах пышным цветом зацвёл криминал.

При этом в криминальных кругах был полный интернационал: непритязательным ремеслом занимались русские, казахи, чеченцы, армяне, евреи, татары и даже корейские каратисты. Все они одинаково потрошили коммерсантов и держали в ужасе обычных людей. Их не заботила мировая география, их интересовал контроль над территорией.

Советские классики умирают дважды: первый раз - покидая бренную землю, но продолжая жить в идеях, в называниях улиц, в памяти людей; во второй раз классики умирают со стыда, когда их именами называются преступные группировки.

Такой была одна из самых опасных сибирских ОПГ, она взяла имя в честь района и опосредованно в честь вождя рабочих. Ленинские.

Ленинские активно захватывали то, что построили ленинцы. Схожее звучание, антагонистичное значение.

Присваиванием дело не ограничилось. Началась творческая самодеятельность. Несговорчивым поджигали машины, несогласных увозили на природу. Неугодных решетили с крыш, несгибаемых шинковали в подъездах. Особо значимых фигур отправляли на остров. На небольшом клочке земли посреди Оби одни жизни обрывались, а другие, после оргий, начинались. Рождение и смерть, похоть и разложение.

Пятьсот человек, спаянные в преступную группировку, контролировали большую часть города. У них был свои люди на посту советника губернатора, в городском совете и в окружении мэра. Свои люди в начальстве наркоконтроля. Прикормленный РУБОП, вяжущий конкурентов, отставные ФСБшники, нанятые для установки прослушек. По заказу группировки ведомства доставали компромат на конкурентов губернатора. ОПГ давала на лапу сотрудникам милиции, спонсировала предвыборную кампанию мэра.

Широкое поле интересов сочеталось с не менее широкой деятельностью: легальная коммерция, рэкет, махинации с недвижимость и банковскими счетами, заказные убийства. Был свой строительный бизнес и ритуальные услуги, сеть терминалов сотовых платежей, подмятый вещевой рынок, торговые переходы. Личный ЧОП. Собственное подразделение киллеров и своя контрразведка. Бандиты устраняли вице-мэров, глав департаментов и конкурирующих авторитетов. А после… Сдавали своих, мочили членов своей же группировки.

Реализация такой разносторонней деятельности требовала координации и организации – на что намекает первая буква аббревиатуры. Для обсуждения далеко идущих планов главари группировки, чей лидер жил в музейном доме по соседству, собирались в разных безобидных местах: в красном кубическом спорткомплексе, в актовом зале соседней школы, в детском кафе мороженного на углу памятного сквера. Или на пустом стадионе под прожекторной мачтой.

Однако планам не суждено было сбыться.

Рынок – это конкуренция. А значит, обязательно должен был обозначиться достойным оппонент. Он и возник на другом берегу города. Соперничающая ОПГ сложилась после перестройки, в районе, выросшем вокруг важнейшей распределительной станции, которую в 1929 году прибыли строить рабочие под праздник Первого мая. Отсюда в названии группировки пролетарские отголоски – «Первомайские». Основатель ОПГ пытался создать структуру ещё в 70ых, но эта идея не очень понравилась советской милиции, из-за чего авторитетный основатель отправился в заточение.

Как и всех невинно осуждённых, авторитета выпустили в 1991ом году. Он со своей бригадой незамедлительно сколотил начальный капитал на рэкете и контроле над казино. Вскоре основатель – идейный сторонник здорового образа жизни – уступил конъюнктуре рынка и дал добро на торговлю веществами: «Не мы, так другие станут торговать». На пенсию начинатель славного дела выйти не успел, его застрелили в больнице на лечении после инфаркта. Но дело продолжило жить.

Подсмотрев у конкурентов, первомайские развернули легальное крыло: открыли табачный и ликёроводочный бизнесы, стали скупать акции крупных банков и нефтедобывающих компаний. Как известно, жизнь – борьба, поэтому для выращивания кадровой базы, первомайские стали спонсировать боксёрские и борцовские секции.

Главарей ОПГ назначали президентами спортивных федераций (в том числе по греко-римской борьбе). Правда, назначались ненадолго, потому что быстро умирали. Жадность сильно подстёгивала кадровые перестановки. Кровь лилась рекой, свои убивали своих.

Сибирский чернозём хлюпал под ногами, удобренный плотью. Но урожая ждать не приходилось из-за пролитых солёных слёз. Из такой среды мог пробиться лишь самый сильный. Что и произошло. Именно отсюда вышел большой человек и будущая значимая фигура.

Молодой талант выделялся среди сверстников - школьником он был выше взрослых. Природное дарование разглядели тренеры и направили в греко-римскую борьбу. Маты набивали характер, окружение чеканило циничный и амбициозный взгляд на жизнь. Результаты такого волевого сочетания не заставили себя ждать – тренировки, схватки, сборы, выезды, победы одна за другой, чемпионаты, рекорды. И, наконец, олимпийское золото. Большой первомайский стал Чемпионом.

Чемпион внушал страх не только соперникам, отправленным на канвас. Его также видели на выездных встречах с авторитетными людьми. Его слово учитывали на сходах. Преуспевая во всех направлениях, Чемпион, параллельно спорту и групповой работе, служил в налоговой инспектором. К 32 годам получил звание полковника (хоть и не любил носить погоны). Чуть ранее стал доктором педагогических наук.

Звон олимпийских медалей и победная серия, начатая в советском государстве и законченная в демократической стране, наделили Чемпиона величием. Его имя вписали во все залы славы, ему посвятили станицу в Книге рекордов Гиннесса, его фамилию узнали во всём мире, он стал кумиром миллионов.

Свой успех Чемпион объяснял жадностью, о чём говорил: «Спортсмен должен быть жадным. Надо быть жадным. Тащить чуть больше. Делать чуть больше. Не слушать, что скажут».

Чемпион во многом стал первопроходцем – именно он заложил традицию монетизировать народную любовь и пошёл в политику. В начале миллениума он вместе с небезызвестным МЧСником и генерал-лейтенантом возглавил избирательный блок в поддержку молодого президента. После победы (могло ли быть иначе в команде с Чемпионом?) блок преобразовали в правящую партию. Название сменили на новое в честь бронепоезда Белой армии. Логотип с медведем оставили.

Но политическая карьера не была самоцелью, она лишь давала рычаги и связи для успешной коммерческой деятельности. Продажей сока дело не ограничилось. Вернувшись на малую родину, Чемпион заимел строительный бизнес, вместе с вице-губернатором стал пайщиком бетонного завода. Для производственной цепочки не хватало известнякового карьера, о чём Чемпион сообщил директору такового. Директор карьера предложил внести деньги. Чемпион встречно предложил отдать карьер «за так». Спустя один захват и инвалидность двух десятков рабочих, производственная цепочка сложилась. Местная прокуратура и правоохранители лишь развели руками.

Коллекцию частной собственности пополнили песчаные карьеры, городские пляжи, рестораны, клубы, бизнес центры, крупная сеть банков (в т.ч. тот с огромным холлом и хрустальной люстрой). Не забыв про спорт, Чемпион учредил ежегодный турнир имени себя. Также энергично Чемпион в столице принимал новые законодательные инициативы. Поддерживал поборы с населения, при этом называя граждан безвольными иждивенцами.

Назвав Суворова «тупеньким», Чемпион учил молодежь, каким должен быть настоящий мужчина. «Мужчина должен быть уверенным и не стесняться быть главным. Для мужчины главное – сила. Сила – это всё». Молодые люди, не до конца понимая с кем разговаривают, спрашивали Чемпиона о способности к самопожертвованию, в ответ тот поучал, что мужчина всё должен делать в первую очередь для себя.

У Чемпиона брали интервью и звали на федеральные каналы. Вечернее шоу началось с обсуждения Кевина Спейси, вычеркнутого из всех титров из-за сексуального скандала, а следом под аплодисменты пригласили первомайского борца. Видимо, пролитое семя куда опасней крови. Поэтому ведущий шоу – выходец с МТВ и калька Джимми Киммела - битый час пел дифирамбы достойному человеку.

Чемпион не забыл и о малой родине. Дружа со столичными, с их позволения продвинул своих региональных коллег по групповым делам в городскую администрацию, в финансовые ведомства и силовые органы.

Ленинские в тот кон делили твердь, воздух и другие неуловимые материи. Повадки демиургов у зубастых волков, дерущих шкуры. Высоко замахнулся огромный чёрный волк, целясь в самое светило. Столичные асы отреагировали незамедлительно. Сумерек не наступило.

Конкурирующих авторитетов мягко устранили, переведя на казённые харчи на двадцать лет. Более мелких оппонентов по организованной деятельности не тронули и позволили сохранить награбленное. Счастливчики, как Лаки Лучано. Им разрешили оставить кафе мороженного и квартиры в монументальных домах, возведённых Сельсибмашем для передовиков производства и героев Великой Отечественной войны. Помимо культурно-ценного жилья вчерашним конкурентам в обмен на лояльность дали заниматься бизнесом, строить торговые центры. И позволили продвигаться в администрацию.

Угрюмые лица со скрытых оперативных съёмок сидят под табличками депутатов законодательного собрания и городского совета, восседают представителями в комиссиях по культуре, спорту и молодёжной политике, по градостроительству, по бюджету и налоговой политике, по научно-производственному развитию и предпринимательству. Некоторые стали министрами промышленности и торговли. У каждого на лацкане партийный значок с триколором, и не с волком, а с медведем.

Город в достойных руках.

Но ведь могло быть намного хуже…

Если же вдруг найдётся наивный энтузиаст с незамутненными житейским опытом идеалами, и принесёт в прокуратуру большую папочку с фактами и датами на гос.деятелей с лихим прошлым, то поступок непременно обернётся крупными последствиями. Но не для деятелей, а для самого энтузиаста. Оттого, при огромном наличии фактов, так мало в людях воодушевления.

Глядя же в корень, можно увидеть, что дело не в фамилиях и не в спортсменах. Не в дурных личностях со скверным характером. И даже не в аппаратных полномочиях «лучших людей». Дело в простых ответах на незатейливые вопросы: Не будь рыночных реформ, расцвели бы ОПГ? Смог бы отдельный делец награбить маленькую империю, не будь частной собственности? Случилось бы подобное, будь государство в руках не у крупных собственников, а у рабочих?

Вместо ответа - простое заключение: от смены лиц ничего не меняется.

Когда авторитеты борются за власть в регионе, ничего не меняется. Когда назначаются исполнители от олигархов, ничего не меняется. Когда комбинаты, карьеры, отрасли и монополии передаются из частных рук в другие частные руки, тогда ничего не меняется.

Перемены начинаются, когда устраняется частная собственность. Когда запрещают одним обогащаться за счёт других. Перемены случаются, когда начинают править не эксплуататоры, а трудящиеся. Перемены происходят, когда просыпается класс.

Но тишина. И нигде Цоя не слыхать.

«Гаф»

Рыжей стрелой проносится собака по белому снегу. Гончая летит, едва касаясь земли. Вдруг останавливается и припадает на передние лапы, игриво покусывая воздух. Белый в чёрную точку приятель гончей – далматинец, отвечает на приветствие. Гончая обнюхивает пятнистого друга, весело махая хвостом. Двое хозяев переглядываются и с улыбкой кивают. Руки поджимают поводки.

Но.

Справедливо и обратно.

Перемены происходят, когда засыпает класс.

То, что создавали миллионы, проливая кровь, то что, защищали десятки миллионов, отдавая жизни - всё прибрала к рукам группка людей. Не лучшие из лучших, не те, кто что-то создавал и строил. Другие люди. Мотивированные и эгоистичные.

Простые вопросы.

«Кто ограбил страну?», «Почему наследие отцов досталось проходимцам?», «Какая судьба у нашей Родины?».

Простые вопросы, которые не должны звучать.

Вероятно, во избежание созревания подобных сентенций в головах, неустанно подправляются учебники, пишутся музейные буклетики, «экспертами» заполняются эфиры, заказываются подкасты, меняются строчки биографий, устанавливаются памятники царям, называются медали именем Столыпина[1], чествуется охранка[2], переименовываются улицы, очерняются вожди и герои, прославляются каратели, учреждаются и тянутся нескончаемые Солженицынские годы.

Всё стоит на экономике. Те, у кого в распоряжении собственность, те, кто владеет заводами, станками, рудниками, скважинами, железными дорогами, телеграфами, банками и типографиями – те и направляют развитие экономики, они и определяют общее будущее. Они распределяют бюджеты и вносят поправки в культурную программу. На их защиту встают люди при исполнении и суды. Под этих собственников складывается государство, обслуживающее их интересы.

Они же определяют, какое положение вещей справедливо.

Пишут законы, по которым ограбленный не имеет права возмущаться. Законы запрещают ненавидеть. Они запрещают менять устройство. Они запрещают негативно оценивать и критиковать. Но жертвам грабежа разрешается смириться. Пострадавшим даётся право в вежливой форме просить своих грабителей о милости.

И это справедливо. Ведь справедливость – это понятие о должном.

Вот только чьё понятие?

В краю, где избежали сумерек, случилось затмение. И на миллионах отпечаталось клеймо жертвы.

Парк надел интимный сумрак. Вдали дорог капли огней. Шум сирен в унисон с чахлыми моторами. На горизонте за сопками каменных пятиэтажек огромная бело-красная труба беззвучно выдыхает смог. Под ногами скрипит новая плитка. То ли с тоской, то ли с болью на это смотрят бетонные пилоны.

Натуральные скалы, преображённые волей человека. Дима снял перчатку, провёл рукой по шершавым блокам, которых касались ладони прошлых эпох. Это не рукопожатие сквозь толщу лет, но это связь поколений. На кончиках пальцев Дима почувствовал вибрацию - будто бы застывший гул. Эхо эпохи. Слов не разобрать, словно бы клич протяжный. Угасающий зов предков. А может крик агонии.

На потёртых блоках есть слова о том, за что сражались те люди.

«Пусть помнят и

никогда не забывают

дети, братья, сёстры, родные.

Моя смерть была борьбой за коммунизм

за дело рабочих и крестьян».

Братья подвели.

Сёстры не услышали.

Родные забыли.

Дети не узнали.

Архитекторами прошлого нарочно оставлена за пилонами огромная площадь. Строители дали простор для будущих демонстраций, для могучих свершений и волеизъявления масс. Держите потомки - творите.

Но площадь пуста. Там нет тысяч голов и налитых жизнью румяных лиц. Лишь праздно гуляющие да ребята навеселе.

С обратной стороны, за пилонами раскинулась аллея, укрытая ветвями елей. Сотню шагов вглубь и хвойные объятья раскрываются, являя высокий обелиск. Справа и слева от него две стелы. На одной - имена пятидесяти пяти сибирских дивизий. На другой - список заводов, работавших в тылу. Сотня имён предприятий, все они внесли свой вклад в победу. Все они на май 1945ого были целы.

К сегодняшнему дню из сотни заводов уцелело меньше десятка. На них не падали фашистские бомбы, по ним не била вражеская артиллерия. Но их больше нет.

«Ели бы мёртвые, павшие

Хоть бы плакать могли!»

Тяжёлое и точное машиностроение, радиоэлектроника, чёрная и цветная металлургия, химическая, перерабатывающая промышленность, станкостроение. Мощь, за которую город называли индустриальным колоссом. Колосса убили под рассказы об эффективности и подъёме экономики. Тысячи промышленных узлов, созданные за семьдесят лет, были уничтожены за месяцы и недели.

«Ибо мёртвых проклятье –

Эта кара страшна»

Рядом бегают и кричат дети. Их молодым родителям около тридцати. В момент экономического коллапса им было столько же, как сейчас их детям. Может быть оттого, что они видели многое, может оттого, что они слышали разное, у молодых родителей не сформировалась привычка осматриваться и задумываться. Они никогда не читали надписей со стел. Тридцатилетним это не интересно.

Самих тридцатилетних мало. Их должно быть в разы больше. Их не резали штыком немцы, не угоняли в германский плен. Но половины нет среди живых.

Отечественная война была же выиграна? Ведь победили, отстояли? Куда же исчезли люди? Куда пропали заводы? Куда делась страна?

Американец Невил Шют, чьим романом «На берегу» вдохновлялись разработчики «Fallout», был озадачен перспективой противостояния с СССР. Шют пришёл к неутешительному выводу, что страну Советов снарядами не взять. Главное на войне – выбить вражеский промышленный потенциал. А это шахты, производства, дороги, поля и люди. Советскую производственную мощь было не стереть и тысячей бомбёжек. Тогда Шют выдумал единственное спасение: кобальтовые бомбы. Слабый ядерный взрыв и смертоносное радиоактивное заражение. Фантаст считал, что лишь так можно свалить советскую страну, правда, пожертвовав за это всем миром.

Но. Взрыв так и не случился. Учёным не пришлось придумывать, как заменить оболочку урана-238 на кобальт. Обошлось без изобретения чудовищных устройств. Но люди и производства всё же исчезли.

Просто. Невил Шют не знал, что куда смертоносней ядерного оружия массового поражения может оказаться группка пухлых реформаторов.

Хотя… наверное… могло быть и хуже…

Хохот несётся под ветвями ёлок, осыпая снежные пряди. Мельтешат десятки ног, укладывая новую тропинку. Двое бегут друг за другом. Ещё два десятка смеются и машут им руками, трое отставших нагоняют. Цепочка ребят живо шагает наискось через парк. Школьники рады кончившейся экскурсии. Сейчас они устроят свою.

Силуэты удаляются, смех постепенно стихает. Лишь легонько качаются ветви. И снова в сквере стоит тишина.

Расплескав все яркие оттенки, небо поблекло и становится серым. Загораются фонари. На фоне высятся серые монолиты.

«И нам уроки мужества даны.

В бессмертье тех, что стали горсткой пыли»

На монолитах 30’266 фамилий и имен.

Тридцать тысяч смертей.

Пять прерванных поколений.

Девятьсот тридцать восемь тысяч нерождённых жизней.

Двадцать пять миллионов суммарно не прожитых лет.

Миллиарды несовершённых поступков, несделанных признаний и несказанных детских слов.

В классе с теми школьниками мог бы учиться весёлый, но стеснительный паренёк Лёнька. Он бы сдружился с ребятами, вместе гоняли бы на концерты группы «Лазурные сны», они смотрели бы меланхолично-трогательные фильмы Трёмина. Лёнька бы слегка подрос и захотел поступить в институт на врача, но на своём жилмассиве имени Кибернетиков однажды он бы встретил девушку. Без памяти в неё влюбился и ради будущей семьи пожертвовал врачебной карьерой и стал бы самым обычным телемастером в ателье. У него появилась бы дочка с его глазами. Школьный друг Лёнька мог бы стать замечательным человеком.

Но не стал.

Потому что не было Лёньки. Не было его дочки. Не существовало режиссёра Трёмина и его меланхоличных фильмов. Как не было и авторов непрозвучавших песен. Не было строителей невозведённых жилмассивов, не было учёных-кибернетиков, инженеров-изобретателей, мировых рекордсменов и миллионов других людей.

Они не появились на свет.

Мир мог стать совсем не похожим на наш. Там могли стоять другие дома, из чьих окон лились бы незнакомые куплеты, а по улицам с весёлыми криками носились бы дети, рождённые от других родителей. Но не построили, не родили, не спели.

Ничего этого не случилось.

Потому что предок Лёни, как и остальные тридцать тысяч двести шестьдесят шесть человек, погиб, защищая Родину. Чтобы защитить соотечественников и потомков. В том числе вот этих ребят из экскурсии.

«Не слукавили

Они в суровой борьбе,

Всё отдав, не оставили

Ничего при себе»

Это масштаб города. Одного города. В котором в 1940 году жило 430’000 человек, и который не досчитался почти каждого десятого. Как сильно могла бы измениться жизнь, если бы все 27 миллионов остались живыми?

Целый другой мир, целое иное будущее были принесены в самозабвенную жертву ради потомков. Помнят они эту жертву? Ценят её?

Была и другая… не жертва, но цена, уплаченная народом за рыночные реформы. Всех погибших и нерождённых, всех разорённых и брошенных на улицу, всё разрушенное, разворованное, распроданное в 90ые до сих пор никто не сосчитал.

Вероятно, один человеческий рассудок не в силах осознать размер трагедии. Узреть всю глубину падения. Масштаб грабежа. Два человеческих глаза не способны охватить высоты перспектив и прогресса с которых нас сбросили на самое дно. Один человеческий ум не может уместить необъятное море поломанных судеб и порванных цепочек поколений. Один мозг не способен запомнить все миллионы лиц жертв. Одно сознание не способно ощутить будущее, которое у нас вырвали с мясом.

Должно быть, поэтому случившееся остаётся незамеченным. Эпохальная катастрофа ускользает от глаз жителей руин. Каждый, кто попытался окинуть взором свершившееся - сошёл с ума, либо ослеп. Сгорел от ненависти или захлебнулся в отчаянии. Край выживших слепцов и наглецов.

Сверху немо смотрят лица с пилонов. Черты их не подточил ни дождь, ни ветер. Не взяло и время. Суровый взгляд свысока, полный немого укора. Тяжёлый взгляд. Сдавливает позвоночник и выжимает воздух из груди. Под давлением гудит в голове, и ноют связки. Боль не проходит. Как незаживающая рана, она постоянно ревёт. Несмолкающий рёв, как реликтовое излучение. Никем не услышанный.

Вердикт всё же напросился…

Хуже быть не могло.

Что-то разбивается о плитку. Осколки рассыпаются по ступеням острыми льдинками. Компания, заметив потерю, праздно смеётся. Рыжие всполохи очерчивают весёлые силуэты. С другой стороны постамента светодиоды телефона вспыхивают белым, запечатлев улыбку девушки. Рядом гуляют ребёнок и его мама, неустанно стрекочущая в трубку. У дороги сигналит автомобиль. За стеклом бмв человек всё так же наблюдает за неспешной укладкой плитки.

По телевизору и в заголовках говорят, что все давно примирились. Говорят - нет разделения в людях. Колчаковцы и большевики остались в прошлом веке. Белых и красных нет, есть только граждане. Все едины, одинаковы, поставлены в одни условия и нечего пенять. Грабители и жертвы, акционеры и рабочие, коллекторы и бедняки. Нет никакого расслоения, нет никаких классов и нет антагонизма интересов. Говорят они.

Попутно вводя новые поборы, лишая социальных крох, трудовых прав, человеческого достоинства и возможности для существования.

Судьбы миллионов трескаются. Из этих трещин льётся история.

Дима обошёл скверик и спустился к широкой медной чаше. Языки пламени пляшут рыжим цветком на ветру. В отсветах всё шевелится. И пилоны с фамилиями словно оживают. Сверху медленно кружится снег и плавится в Вечном огне.

В свете всполохов блестят пузырьки в опадающем ручейке. Пёстрая жидкость льётся на диск огня. В вытянутой ручке ребёнка перевёрнутая бутылка фанты. Струйка достигает горловины сопла, начинает шипеть, оставляя на металле чёрное пятно.

Мать кричит на ребёнка. Звучит шлепок.

Женщина вырывает пустую бутылку у шестилетнего мальчика, бросает её в сторону. Это не красота по-американски, но кусочек пластикового мусора подхватывает ветер и катает по пустующей площади.

На шею намело снега. Дима поднял воротник, опустил взгляд. Шелестела бумага в папке. Подхваченный ветром, Лыков побрёл в сторону хрущёвки, называемой домом. Шагалось легче.

*

Дверь закрыта на ключ. Младшего брата нет дома. Видимо, шастает по городу в объятиях пурги.

Оставив папочку в прихожей, Дима раскрыл входную дверь, похлопал ботинками, насыпав две снежные кучки. Хлюпая мокрым по полу, оставил следы, ведущие в комнату. Стёр пыль с батарей и, как карасей, разложил носки.

Спустя четверть часа под горячей струёй к ногам вернулась чувствительность. Щёлкнул чайник. Тёплая кружка сжата в ладонях и пахнет кардамоном. Спина ноет с непривычки. Несмотря на это, Дима чувствует себя превосходно - как в детстве после похода.

Отогревшись, подобрал оставленную в прихожей папку. Под ней - выданный в райкоме бумажный флажок и листочки с вороватыми словами и пустыми лицами. Агитки отправились в урну. Папку отнёс в комнату.

Стопки на столе стали выше. Распечатанные листы сцеплены скрепками и лежат в стороне. Фотографии, сканы, схемы, текст. Тут говорится, как на неделе трое борцов не разминулись с прохожими. Как завязался конфликт. Как развязалась драка. Как прохожие дали отпор, а гордые уроженцы, поджав спортивные сумки, добежали до отделения и написали заявление о разжигании розни.

Под рознью другая кипа бумаг. Коллективная жалоба тридцати рабочих, каждому из которых срезали зарплату, а остаток задержали на полгода. Рядом с жалобой ответ начальства: «Обязуемся выплатить по десять тысяч и закрыть оставшийся долг по зарплате к маю. Так же обещаем надбавить по 500 рублей». Несогласные вольны продолжить возмущаться, получив за это увольнения с дубинками вместо выходных пособий.

Особняком на столе лежит пачка материалов. Листки засалились от частых прикосновений. Дело про дорогую машину и бедных людей. Следы, оставшиеся на хромированном капоте, и номер заявления, исчезнувшего без следа. Дело потолстело, распухло от новых обстоятельств. Добавились имена, латышские фамилии и детали, которые кто-то хотел убрать с глаз. Добавился и моральный выбор. И Дима уже сделал. Сделал копии и уложил их в матовую папочку. Ту, с которой недавно пришёл.

«Придётся купить конверт и марки»

Лыков разложил разбросанные листы по стопочкам, те стали ещё выше. Столбы преступности, столпы морали. Положение дел в обществе, отражённое на бумаге.

Тайны, интриги, недомолвки.

В замке провернулся ключ.

Краснощёкий Костя возник в проёме.

- Ты уже дома? - удивился он, заводя руку за спину.

Недомолвки и тайны.

Старший брат не успел разглядеть мелькнувшего предмета. Костя исчез за перегородкой, бросил предмет в коробку, куда сверху накидал других вещей.

- Старый, будешь чай? – подал голос Дима из другой комнаты.

Костя увернулся от протянутого чайничка с кардамоном, закинул обычный пакетик. Отжав его, открыл шкафчик с ведром. Удивился агиткам, замер на секунду. Пожав плечами, бросил использованный чайный пакет.

- Что за мусор?

- На улице раздавали.

- Ты как, не заблудился?

- Разобрался.

- Пока сычом сидел, улицы не перестроили?

- Не сильно. Вот прохладней стало.

- Бывает. Мы это «зимой» называем.

- Язвите когда под видом шуточек, как называете?

- «Семейным разговором». Куда ходил-то?

- По делам.

- Недоговариваешь.

- К слову, а ты где был?

- Я? Ну… на собеседовании.

- Без резюме?

- У них оставил.

- У кого – «у них»?

- У конторы… Слушай, чего пристал?

- Интересуюсь жизнью брата.

- Не надо. Я ж тебя не расспрашиваю, о чём ты со своими книгочеями шушукаешься. У вас кружок по интересам?

- Интересы без кружка.

- Не слушают?

- Охотно слушают и спрашивают.

- Что тогда?

- Скорей, праздное любопытство… Пока могут жить по-старому.

Металлическая ложечка, подхватывая потоки чая, позвякивала о керамические стенки.

- …Кстати, про это, братец. На неделе я тебя покидаю.

- Вот как.

Дима Лыков, недавно заживший социальной жизнью, вновь ступил на рыхлую почву одиночества. Старший брат хотел было спросить младшего: «Надолго?», но в таком вопросе младший мог усмотреть намёк на критику непостоянных отношений. Не сильно хотелось вытирать чай со стен. Старший брат промолчал.

За окном падал снег.

__________

[1] Министр внутренних дел Российской Империи (в чьём ведении были: государственная полиция, тюрьма, почта, телеграф, губернские администрации, продовольственное дело, суды, пр.) и автор аграрных реформ, из-за которых разорилась большая часть крестьянства в пользу крупных хозяев, также начинатель масштабных репрессий 1905-1907 годов и внесудебных расправ (откуда пошло нарицательное «Столыпинский галстук»), инициатор подавлений прав рабочих с разгулом жандармов, охранки и черносотенных погромов. Перед смертью вступал в противостояние с Государственным Советом, и ставил ультиматумы самому царю.

[2] Члены охранного отделения секретной полиции, утверждённой в 1882 году. Первоначально охранка занималась политическим сыском, т.е. выявлением и арестом недовольных граждан. Впоследствии готовила сети провокаторов, массовые подстрекательства обычных граждан и использовала завербованных радикалов в своих целях – например, Столыпин был устранён руками Богрова (агентурный псевдоним Аленский), которому охранка выписала пропуск и пропустила вооруженным к царю с министром.

48. Предрассветные тени. Человечность

Центральный район, задворки главной улицы. Облицовочные панели, реставрированный фасад, элитарная гимназия. Третий этаж, коридор. Стены под слоем пластика. Гранитные вставки. Коридор обычно заполнен детским криком и гамом, мельтешащими ромбиками школьных форм. Здешние дети прилежны, а педагоги «идут в ногу со временем, владеют информационно-коммуникативными технологиями, что способствует развитию познавательных интересов школьника».

Сейчас коридор пуст. Все дружно ушагали в ногу.

Закрытый кабинет. Проектор и застывшая картинка. Классные журналы на столе и таблица, повисшая в воздухе средь частичек пыли. Несколько классов принудили участвовать в «мониторинге по функциональной грамотности – новом инновационном проекте института стратегии и развития образования министерства просвещения». В строчки уложен результат мероприятия, не сильно нужного детям, учителям, да и самим чиновникам. Недостаток практической пользы компенсирует имитация кипучей деятельности.

Из-за таблицы остались непроверенными сданные неделю назад работы. Стопка рукописных страниц отложена в стол.

Сочинения на тему: «Что такое человек?»

Много фраз о двуногом животном, ещё больше формулировок о венце эволюции. Средь них выделяется работа ученика, записанного в классном журнале под четвёртым номером, с фамилией на «Г».

«Кто такой «Я» в этом мире?

«Я» – это сознание, я – это центральная часть самопознающего мира. В центре мира расположено сознание, а на периферии вещи, которые оно воспринимает. Вещи – это лишь пучки ощущений, наборы качеств. Ощущения производны от сознания и существуют только вместе с «я». Нет сознания – нет и вещей. Не бывает и не воспринимаемых вещей. Не могут же ощущения существовать сами по себе? Значит, весь мир - это совокупность ощущений, то есть часть сознания. Но и сознание - это часть мира. Они не тождественны, но обоюдны. Сознание и мир...»

Ученик с латышской фамилией продолжает, превышая лимит в два листа. Он пишет: «Человек – это сосуд, вмещающий лишь часть сознания - личность».

Строка «Личность центральна по отношению к производным от неё персонам» залита корректором. По буграм засохших белил шариковая ручка вывела слова: «Личность отличает набор уникальных мыслей, навыков, памяти и качеств, через которые сознание проявляет себя. Без этих качеств личность неполноценна и не вполне является самой собой. Именно качества отделяют вещи друг от друга, наделяют их индивидуальностью. Без неё личность – это пустая форма. Только симуляция. Поэтому, ты в полной мере существуешь лишь при условии, что выделяешься и отличаешься. Внутренне, внешне, поступками, мыслями. То, как ты себя ведёшь, то, что смотришь, что читаешь, во что одеваешься, о чём мечтаешь, на чём ездишь, где и что ешь. Вещи тоже являются частью тебя, и их качества на тебя переносятся. Находясь в лучших местах, потребляя лучшие продукты, пользуясь лучшими инструментами и вещами, ты сам перенимаешь их выдающиеся качества и становишься лучшим. Всё это скрепляет индивидуальность, на фундаменте которой, как замок, высится личность. Она, помещённая в тело, и именуется человеком».

Ниже красной ручкой «четвёрка» и роспись.

Пометка: «много лишнего».

49. А5 25

Огни фар не достают до восьмого этажа, в комнате нетронутая серость сумрака. Только чёрная тень зверька беззвучно крадется вдоль стен.

Неразобранная коробка в углу. У постели две винные бутылки на боку. На полу одежда. Посапывают двое. Из окна доносится амбиент инструментами дорог и улиц.

Спокойно.

Покой и полотно ночи пронзает луч.

Звонит телефон. Юля спит. На дисплее её телефона цифры - номер не записан. Но знаком Косте. Он отвечает на вызов.

- Алло. Не спишь? – спрашивает в трубке Денис.

Но не получает ответа.

- Юль?

- …

- Не молчи. Слышишь?

- …

- Просто хочу сказать, что…

- Сюда больше не звони, - говорит Костя.

Звонок обрывается. Журнал вызовов почищен. Повторно никто не звонит. Покой возвращается.

*

Лучи скользнули по лицу, выглянули из-за стана близстоящей новостройки. Значит, двенадцатый час.

Костя сладко зевнул, потянулся и увидел Юлю. Сидит на стуле вполоборота, вперив в проснувшегося свой взгляд. Тяжёлый взгляд. Глаза, будто два чёрных камня. И улыбка на губах.

«Юля» Одно имя.

Два слога.

Три буквы.

Десяток мыслеобразов.

Сто сорок ударов в минуту.

- Привет, - говорит ей Костя, натянув помятую улыбку.

- Выспался?

- Более-менее.

Свет бумажного торшера чертит изящный фриз лица. Она кивает на столик возле кровати. Там дымится чай.

«Оу»

Коричный запах.

- Давно проснулась?

- Было пару дел с утра.

Он на локтях приподнимается, упираясь спиной в стенку, протягивает руки.

- Среди дел не было объятий?

Она опускает голову, теряя улыбку. Встаёт.

- Забыла плиту выключить.

Уходит. На кухне раздаётся щелчок. Костя мигом поднимается, подхватив чашку, высовывает в открытое окно. Струя кипятка разбивается в дымящиеся капли, становящиеся секунду спустя облаком пара.

Снег под окнами едва заметно меняет цвет на розовый.

За спиной шорох. Костя принимает позу созерцателя городских панорам. С кружкой у губ.

За шорохом ничего не следует. Показалось.

*

Есть заезженная фраза, как те, которые ещё вчера были самыми близкими, вдруг становятся абсолютно чужими. А как быть с теми, кто прошёл на один виток больше - из чужих снова стал близкими? Как их назвать? Родной чужак? Чужой любимый? А если уместить в одно слово? Должно быть, «неловкий».

Неловкий завтрак, такое же неловкое постное молчание и улыбки, словно отстающие обои. Асинхронные кивки. И очень аккуратное прощупывание тем, в страхе вслепую задеть чужую рану. Избегая подробностей, говорят об абстрактном, словами месят воздух.

Он вернулся.

Юля говорит, что недавно видела в очереди Костиного знакомого. Костя кивает и зачем-то рассказывает скучный случай, связанный со знакомым. Замолкают. Разгоняя тишину, вяло обсуждают недавние новости. Вспоминают отложенные фильмы и надоевшую музыку. Взгляд гуляет по столу и полу.

Сидя рядом, они друг от друга очень далеко.

В очередной раз произносят пустую фразу, а в голову закрадывается мысль: «Зачем?».

Костя поднимает взгляд и видит отражение этого же вопроса в Юлиных глазах.

Скрипнули зубы. Будто разрывая плоть, он разжимает губы, говорит.

- Мне не хватало.

Она смотрит на него. Он на неё. Оба понимают, какое слово пропущено. Оба сохраняют безмятежные лица. Но. Правый уголок её губ двигается вверх.

Когда-то ей приходилось играть малолетнюю эвмениду, молоденькую жену судьи и стареющую Клитемнестру в одном спектакле. Люди смертны, но их выражения оживают на её лице.

- Есть пироженко. Будешь?

Мило спрашивает она. Парня, сидящего за тем самым столом.

*

Ей звонят.

Номер записан - работа. Просят подменить и забрать ночную смену. Усталость на её лице говорит «нет». Нужда говорит «да». Юля собирается.

Отложив альбом, Костя, обёрнутый в простыню, с котом в руках провожает Юлю в коридоре.

Она тянется к вешалке, туда, где висит Костина синяя куртка с трафаретным полукругом. Карманы нараспашку, выставили зияющий мрак. Тут у Кости всё сжалось внутри. Он забыл вытащить пакетики.

«Дурак»

Юля коснулась его куртки. Начала опускать взгляд.

- Чего одной бродить? Давай провожу? Подай, пожалуйста, куртку.

Её рука отпрянула от одежды. Набросила шарф поверх песочной аляски и хлопнула дверью.

Костя открыл дверь и прокричал ей вслед. Подхватив простынь, побежал по холодному бетону, шлёпая босыми ногами. На другом конце подъездного коридора нагнал, схватил Юлю за руку. Она остановилась, неуверенно обернулась.

Костя покрутил её телефон в руке.

- Забыла.

Блеск чёрных жемчужин. Что-то мерцает в глубине.

- Спасибо.

Она тянется губами к его губам. Одно движение. Её губы встречают щетинистую щёку.

Двери лифта схлопнулись. Римлянин пошлёпал обратно.

- Миши, что б тебя! Ты то, блин, куда?

50. Викторианские небеса

Экран моргнул, чернила сплясали последний раз, застыв в позе эпилога. Поглотив страницу за тридцать две секунды, девушка отложила электронную книгу. Коснулась фарфора, бросила листки мяты. Стала размышлять под кружку чая да мерный лёт пухлых облаков.

Phonique поёт: «Лишь ты хозяин чувств, тебе решать, что ощущать.

Тебе решать, чему бывать...».

Мысли уложились довольно быстро, потому что это была пятая книга за месяц. И двадцать второй роман о любовных перипетиях в Европе при 19ом веке.

Mario Basanov обещает: «Уведу тебя туда, где сможем смеяться всю ночь.

Будем танцевать вдвоём в утренней росе».

Чем так притягивают эти романы? В чём их секрет?

Изящная манерность и нравственный пуризм? Милая анахроничность отживших порядков? Благородность в каждом поступке и авантажность в каждом слове? Джентльменская манерность и незапятнанная романтика? Чистые помыслы и подлинные чувства, кои не зачахли в людях?

Может, всё в совокупности?

Как семена кориандра, капли нероли, альдегиды, амбры и циветы, собранные вместе и распылённые, оборачиваются дивным ароматом, могущим вскружить голову впечатлительной Алине, неспособной оторваться, покуда не просмакует всё до последнего листочка.

Moonbootica поёт: «Наслаждайся до боли.

Целуй, убивай, исцеляйся.

Лирика сводит с ума».

«Это так», - согласилась девушка и оторвала взор от панорамы, открывающейся с четырнадцатого этажа.

Мягкие нотки романтизма пленят и увлекают. Сладость свободы, разлитая между строк.

«Они так прекрасны», - рассуждала девушка.

Муштра и насильственный порядок, которыми были отмечены те времена, остались вынесенными за скобки... В принципе, как и Алинкино детство.

Oliver Koletzki изрекает сладко: «Между удовольствием и болью тонкая грань».

Увлекает тайное осознание того, что герои книг - это те, кем её друзья, близкие и парень никогда не станут.

Oliver Koletzki подхватывает: «Дрейфуя, мы видели мечту.

Пока нас не коснулся свет».

Будто бы исправляется огромная несуразность. Ты прежде ощущала себя не на своём месте. Словно бы промахнулась эпохой. Словно здесь тебе всё чуждо и действуешь по чужой указке, идя на поводу у чужих правил.

Но вот, наконец, нашла подходящую эпоху, созданную для тебя. Время полутораста годами ранее кажется таким простым и понятным.

Луна поёт: «Химия в бутылочке ярко-ярко синяя.

Девочка не думала, что она красивая».

Но. Согласиться с этим - всё равно что нащупать в себе нарыв. Открыто признать неприятие данности - всё равно что показать увечье, должное укрытым быть от глаз.

Эпоха пудреных носов велит прятать язвы.

Луна говорит: «А в ответ ответа нет.

Рухнули все грёзы».

Из-за облаков показался закат и залил всё вокруг золотом. Стеклянные дома вспыхнули самородками, извилистая автострада превратилась в жёлтую реку. Деревья в снегу, будто выглядывающие маслята и лисички. Люди внизу, похожи на трудолюбивых муравьёв.

Когда проблем не рассмотреть, мир видится сказкой. Грани реальности размыты, словно эти пейзажи рисовал Сатоси Кон.

Алина застывает, глядя в пустоту.

Mario Basanov говорит: «Бывает так сложно, что ты бросаешь.

И думаешь об этом, пока не раскрошится разум».

Судьбы женщин на сломе эпох, запечатлённые в книге, кажутся наполненными и настоящими. Дышали же тогда полной грудью, не притворяясь. Их пёстрые жизни, проникнутые приключениями и трагедиями, вызывают зависть. О такой жизни грезила Алина, глядя в ставшее от мечтательных вздохов матовым окно.

Mario Basanov спрашивает: «Жизнь поймала меня в ловушку,

Что же мне делать?

Когда я падаю».

Щелчок. Под потолком забегали огни диодов.

Девушка поставила мятный чай у ноутбука с яблочным лого. Два проклика по тачпаду и меняется плейлист. Мрачный electro смешивается с ebm.

Вынос бедра – и бёдра раскачиваются слева направо, как чаши весов.

Кэт волк.

Emika поёт: «Обоюдоострым мечом ты рассёк меня.

Разделил точно пополам.

Скажи, какую половину ты выберешь?»

Руки плавно оглаживают воздух, замирая в тянущейся статике, как вдруг взрываются десятком мгновенных движений. Ладони пляшут над головой, точно листья на ветру, режут пространство на симметричные фигуры.

Хэндс перформанс.

Emika говорит: «Видишь, теперь мне хватает смелости.

Спросить тебя, чего я стою».

Лицо недвижно, будто его хозяйка постигла нирвану. Вог.

Emika поёт: «Любить, любить, любить...

Мы в этом профессионалы».

Это всё ещё Алина, но она на себя не похожа. Другой образ, другое воплощение. Абсолютная грация. Импульс, отлитый в форму человека.

Бэмби Нака времён дуэта с Аяй Сато.

Алина забыла элементы, но её тело помнит и движется само собой, как заведённое. Выплёскивает застоявшуюся энергию. Плещет, не боясь быть увиденной на поднебесной высоте. Приватная высотность. Будничные танцы.

Emika поёт: «Буду сидеть без сна.

Решая, что должна сохранить».

Последняя вспышка. Учащённое дыхание.

Тело невербально высказало накопившееся. Bpm пошёл на спад. Мрачные ритмы уступили место жизнерадостному italodisco.

В руке - остывший мятный чай. Одна нога упирается в другую: поза чёрного фламинго. Проклик ноутбука, открывается таблица. Там незакрытая выписка, расчётный счёт и оборот в семь знаков. Должно быть, Денис оставил в спешке.

Девушка аккуратно свернула экселевскую форму. Заметила подоткнутые под ноутбук листки. Рукописки, покрытые синей пастой с цифрами, обведёнными в круг. Под расчётами двойное подчеркивание с пометой: «моя доля».

- Оу!

Алина густо удивилась. Девушка даже не подозревала, что в страховой бывают такие комиссионные.

Гордость взяла за парня. Какой же он у неё трудолюбивый. Столько трудится. Продолжит в том же духе, и повышение не заставит ждать. Может быть, даже сделают начальником отдела. Ух, от воодушевления столько всего рисовалось на горизонте. Не хотелось загадывать, хотелось просто радоваться за Дениса.

«Надо его поддержать»

Взяла в руки перо и вывела на бумаге.

«Ценю тебя. В доказательство словам прилагаю обещание, что впредь ты не услышишь вопросов о том, где ты вечером пропадал. Я верю в тебя».

И добавила: «With love. YoursAl».

В животе проурчало. Духовные подъёмы нуждались в телесной подпитке. Кликнула на ноутбуке иконку браузера, ввела в поисковике: «рецепт оссобуко по-милански».

Она грезила невидимым грядущим, не замечая, как небосвод медленно стягивают облака.

Последние лучи заката просыпались с тускнеющего неба.

51. Сны, что наяву

Темно, но на остановках уже нет места. Поток людей несёт их на работы. Юля одна против течения, держится на ногах, уставшая с ночи.

Монолиты домов залиты серым. Она не помнит их цвета. Кажется, голубой. Горечь в воздухе - он отравлен, но другого нет. Спёрто в груди.

Юле беспокойно и тревожно. Что-то незримое над ней повисло. Она оборачивается, смотрит по сторонам и, наконец, поднимает голову. Район залит птичьим кличем. Будто беспросветный плач. Небо чёрное от тысячи крыльев. Стаи ворон, грачей и галок кружат грозной тёмной тучей.

Это не мистика. Это танец, повторяемый каждое утро. Ежедневно птицы просыпаются и улетают куда-то вдаль. Пройдёт двенадцать часов, и они вернутся, прилетят обратно на ночёвку. Птицы Сибири. Сирины, прогнавшие алконостов.

Волшебство спальных районов.

Когда она вернулась домой, что-то изменилось. Незначительно, едва приметно. Юля не замечала перемены глазом, но ощущала кожей. Может быть, на книжной полке пропало пустое место? Или на столе появился розовый квиток? Кажется, чайные коробочки на кухне стоят чуть не на своих местах? И кот не встречает?

А может, это только кажется. Возможно, наоборот, всё вернулось на свои места.

Юля подошла к постели. Да, он на своём месте. Лежит смиренно. Такой милый, когда спит. На глаза легла отросшая чёлка. Зачем-то отставил правую руку в сторону, будто та покрыта невидимой скорлупой. Скетчбук лежит под левой. Миши улёгся рядом и мурчит.

Это ли не идиллия? Хоть к ней и вела извилистая дорожка.

Гармонию нарушал лишь телевизор, бубнящий за стеной не прекращая.

Юля ушла на кухню. Она согреется чаем и отдохнёт после шумной смены в тишине.

Чайник щёлкает. Пакетик падает в кружку. Раздаётся лай. Проснувшиеся в школу дети разбудили пса.

*

- Нет, я его не видел... Нет, мы не общаемся... Нет.

Красная жидкость бежит по стенке бокала, наполняя сосуд.

- Да я откуда я знаю? Нет…

Бокал полон. Костя двигает его пальцами по столу, придерживая ухом телефон. Стекло касается женской руки. Юля тихо наблюдает.

- Всё, ничего не знаю... Не звоните мне!

Он убирает телефон, ловит вопросительный взгляд. Не больно хочется рассказывать про давнего одногруппника. Про то, как тот в поисках работы случайно стал космонавтом. Увы, это не детская мечта, а паршивая реальность. Ныне космонавтов запускают, но не с Байконура, а со съёмных офисов.

- Про знакомого спрашивали.

Увы, финансовой грамотности групаш набрался слишком поздно. Когда уже стал астронавтом. Номиналом. Дропом. После того, как на него оформили фирму, повесили долги, уголовные статьи. И отправили в космос.

Юля кивает. На столе пробка от вина. В пробке едва заметное отверстие, будто от укола.

- Ты не будешь? – спрашивает Юля.

- Не, малыш, мне ещё поработать нужно будет.

Красное касается женских губ.

На ней синий шёлковый халат, похожий на кимоно. Очень ей идёт. Такой же воздушный и милый. И так приятен на ощупь.

- Костя?

- Ау?

- А куда улетают вороны?

- Какие вороны?

- Те, что за окном кричат каждое утро.

- Хм.

- Ты так хмыкаешь, будто знаешь.

- Может и знаю.

- Тогда скажи.

- Нет.

- Почему?

- Некоторые вещи лучше не знать.

- Да ты просто сам ничего не знаешь.

Костя ухмыльнулся.

Грифель касался альбома, кладя серые полоски. Окольцованный пони встал на дыбы, смяв попону. Под ним лёг в странной позе конник в белоснежном гиппотораксе. Разбросаны щепы разбитого копья. Сверху вздымается змей Пифон, скинувший наземь бедолагу. Но мёртв Пифон, ведь это покрытая трещинами статуя, о кою наскоку расшибся юноша из Аркадии.

Он отложил скечтбук.

Костя спрашивает Юлю о работе. Она отвечает неохотно. Он спрашивает о делах коллег, называя поимённо. Она удивлена, что он их помнит. Значит слушал.

Рассказ льётся чуть охотней.

- К слову, солнц. Ты не взяла?

- Чего?

- То, что просил.

- Ты ничего не просил.

- Ну, ничего страшного, если забыла. Не бери в голову.

- Я ничего не забыла.

- Ц… Я просил купить клей по пути. Ну, забыла и забыла.

- Ты не просил!

- Ладно, не просил, так не просил. Как скажешь, моя радость.

- …

Лучи зари ложатся на волосы, делая их прозрачными. И они лучатся, словно нимб.

- Малыш, не двинься, - говорит он, стараясь ухватить момент, - ты так красива.

Шарит по подоконнику, ища альбом и грифель, что бы успеть сделать набросок.

Зеленоглазый кот с угла наблюдает за сценой. Смысл событий ускользает от него. Ему не ведомы мотивы и значения поступков. За изумрудными зенками с янтарным отливом мало мыслей. Но он понимает главное. Сейчас его кормят и его гладят в два раза больше.

*

Он на носочках кружил вокруг постели. Юля кожей ощутила движение, открыла глаза.

- Разбудил? Прости.

- Нет, всё нормально.

- Ну, я пошёл. Ты же сегодня дома? Ключи я не беру.

- Ты куда?

- Работа подвернулась. Я вчера говорил.

- Не говорил…

- Да ты ж мой забывашкин. Телефон проверь, я писал.

Её рука шелохнулась, но осталась на месте. Тело покрылось гусиной кожей. Пустота на лице, с которого прогнала эмоции. Лишь холодный взгляд.

- Подай, пожалуйста, паспорт. Вон он, под измятым розовым квитком.

- …

Щелчок поцелуя в лоб.

- Пиши, если станет скучно.

- …

- Если вернусь не поздно, давай погуляем?

За окном вновь кружат жалобные кличи. Живая туча вернулась после скудного улова. Тёмное пятно стонет, опадает, ловя последние лучи уходящего дня. Солнце касается тысячи чёрных перьев, и небо заполняет антрацитный блеск. Туча жалобно стонет, хороня надежды минувшего дня, и рассыпается на сотню маленьких чёрных осколков.

Юля выглянула в окно, холодный ветер обжог кожу. С высоты восьми панельных этажей она наблюдала за удаляющимся полукругом на синей куртке.

Не оставляло тревожное чувство.

Реальность прохудилась, и сквозь неё проступают тёмные силуэты. Уже не отличить грани грёз, кошмара и реальности.

Что есть на самом деле? То, что ощущаешь, или то, что находится за ощущениями?

Всё смазанно.

Может быть, она просто устала? Может быть, не выспалась? Запуталась?

Не получив ответов, Юля вернулась к столу. К недопитому бокалу.

52. Кровно заработанные

«Хочешь видеть лес в огне?»

Под пальцем зелёный прямоугольник - «Да».

«Реально плевать на природу?»

«Да»

«Нравится смотреть, как железные гусеницы давят тонкие стебельки?»

«Да»

«Потомкам ничего не оставишь, кроме болот и пустыни?»

«Да»

«У тебя нет щепотки совести?»

«Да»

«Хоть капли разума?»

Менялись вопросы на экране, один за другим. Каждый новый - всё острее, и метил зацепить за живое. Механически нажимая на зелёное, Костя устало провожал взглядом плашку с вопросом, на смену которой приходила не менее раздражающая другая. При этом дико лагая.

За спиной покашляли.

«Да, да, да».

Пробираясь сквозь дебри вопросов, Косте казалось, что он ходит кругами. Так получилось, что Лыкову потребовались наличные. Так вышло, что потребовался и чек. Случилось также и то, что крупному банку оказалось не плевать на экологию: коммерческому предприятию искренне жаль каждое деревце, поэтому банк с трепетом отстаивал каждый бумажный клочок.

Казус обстоятельств перерос в конфронтацию интересов.

«Да!»

За горизонтом, где кончаются стеклянные высотки, и каждый десяток километров опускается этажность, там, где кончаются дома и остаются лишь склады с заброшками, там, где на синем знаке зачёркнут белым город, и где, наконец, асфальт уступил место траве – там за пределами царства урбании, в двадцати километрах от города, в полуста метрах от трассы вглубь леса, укрытые от глаз хвойными рядами, резвятся чернорубы. Возбуждённые и с затуманенными глазами, дровосеки валят реликтовый лес. Симптомы отравления на лицо, но их причина не в пузырьках азота в крови, а в азарте лёгкого заработка.

Третий час смены, уже успели пройти гектар и повалить три сотни стволов. Отличный темп! Хорошие перспективы! Не зная устали, в две смены, днём и ночью, зимой и летом валят сибирский лес. Одержимые жуткой жаждой, вычерпывают изумрудное озеро.

«ДА»

Лес общий, значит – ничейный, значит – бесплатный, значит - нужно поскорее продать.

Который год Сибирь съедает засуха, но, несмотря на это, рынок наводнён серым, хоть и зелёным лесом. Мимо разрешений и налогов утекает хвоя в пасть могучего дракона, притаившегося у подбрюшия страны. Велик голод у бурого ящера, но не меньше и драконово изумление от того, как за бесценок ему скармливают драгоценное достояние.

«Да»

Много продают. Очень много. В неадекватных масштабах. Поваленными кронами забиты все трассы и железнодорожные пути, чем создают заторы и пробки. Верищагинскими кучами лежат стволы на складах. Сортимент выглядывает из каждой второй фуры и каждого четвёртого состава. Мрачным знамением идут колонны леса, но не к Дунсинану, а куда-нибудь в Чунцин. Срубленные кроны видны с обочин, с окон машин, со смотровых постов. Вырубки отчетливо читаются на космических снимках. Но. Остаются незамеченными надзорными органами.

«Дададада»

Хозяину лесопромысла известна простая истина: из дерева делают бумагу. А бумага в правильных руках решает многое.

Рабочим, получающим бумажные банкноты, известно другое: хрен куда устроишься и хрен где рассчитаются. Поэтому, если за работу платят, – бери, не думай.

Дровосекам известны и другие прописные истины: «Если не мы, так другие срубят. А нам ещё детей кормить».

Вот только что останется этим детям? Что будет с потомками, когда срубят последнее деревце? Этого дровосеки не знают. Но, если честно, не очень-то об этом и думают.

Когда голод грызёт уже сегодня, а платежи ложатся грузом на конец месяца, тогда для дум о далёких десятилетиях не остаётся места. Листы из детского альбома исписываются вычетами в столбик. Светлые образы вытесняются насущными подсчётами. Экономика давит этику.

«Да»

Лесосбыт работает без скрипа.

Машинистам не задерживают зарплаты. Фуры заправляются вовремя. Товар не залёживается и спешно грузится. Никаких лицензий, никакой бюрократии, никаких справок. Проверки не приезжают. Никто не чинит преград. Свободная торговля. Отлаженная. Безнаказанная.

Механизм работает чётко, он смазан наличными спецсредствами.

Кипучая деятельность требует быстрых перемещений финансовых масс. И суммы, сохраняя номиналы, меняют формы. Деньги теряют приятно-хрустящий бумажный вид и обращаются кодом единиц и нулей, отражаясь на выписках расчётных счетов.

Палец нажимает «Да», посылая сигнал в терминал. Тот бежит по электрической цепочке к удалённым серверам, на которых по соседству хранятся записи о сбережениях чернорубов. Сервера принадлежат банку - тому самому, больно обеспокоенному экологией.

До сотен миллионов, курсирующих между серыми фирмами, службе безопасности дела нет. Миллионы не волнуют ни налоговиков, ни прокуроров. Следственный комитет отмахивается, бурча: «Не мешайте оформлять протоколы за валежник».

Всем безразлично.

Но.

Не безразличен проклятый чек.

«Ты будешь заботиться о природе? Сохраним экологию вместе?»

«Нет»

Жалкая пара тысяч показалась в щели банкомата. Под скрежет принтера Костя резким движением забрал цветные банкноты, дождался позорного чека, сфотографировал и отправил в урну. Растолкав окружившую толпу, вырвался на улицу, глотнул воздуха. Тот оказался горьковат.

Вдоль монументального здания тянется вереница железных кузовов, уходящих к горизонту. Застывший ток машин переливается гирляндой фар. Водители, впав в отчаяние, решаются бросить свои брички, но парковка наглухо забита другими колымагами, среди которых находится одна премиальная, стоящая дороже, чем соседние сорок машин вместе взятые, но, не смотря на это, так же как и другие, покрыта шапкой снега и постепенно превращается в покойный сугроб.

Зажатые стеной здания с одной стороны, а с другой грязными корпусами брошенных авто, по обледенелому тротуару пёстрой толпой спешат люди. Лица красные, губы поджатые, под глазами морщинками уложены следы печалей. Посматривают на часы, выдыхают клубы пара, норовя проскочить мимо других зевак. Те, кто спешат больше остальных, быстрее всех попадают в травму.

Звучит протяжной гудок из серебряного седана, простоявшего на месте четверть часа. Соседи сигналят в ответ, мол «Все мы раздражение имеем, не один ты такой». Оставляя след слюны на руле, водитель серебряного седана просыпается, щекой отжимая клаксон, и пытается сообразить, где он. Понимает и расстраивается.

Глухой шлепок. Протяжное «Ыыыы».

Перешагивая через растелившегося на льду человека, деловые пешеходы бубнят на ходу в телефоны, договариваясь о новых встречах и переносах старых. Ткнув приложение, садятся в такси и тотчас попадают в пробку, намертво прихваченную не льдом, но обмороженным трафиком.

Не дождавшись скорой, упавший пешеход поднимается, и, держась за бедро, под завистливые взгляды пассажиров и водителей, ухрамывает в горизонт.

Вдали средь городского смога блестят разноцветные пятна витрин: глянцевая смесь стекла и пластика укрытая пылью. В одних витринах ярким переливом латинские буквы складывают названия фирм. В других выгоревшая кириллица укладывается во фразу «сдаётся в аренду».

Поэт и переводчик - одним словом, футурист – Асеев говорил, что Родина начинается с любви к родному языку. Футурист жил в прошлом, потому многого не знал. Он не понимал, что провинциальные городки нужно заполнять иностранными словами, хотя бы из соображения туризма (несмотря на то, что до ближайшей границы полторы тысячи километров). Не сознавал Асеев и острой необходимости засадить весь быт латиницей (никому не нужной, оттого что в городе нет англоговорящих, а те иностранцы что есть, на самом деле бывшие соотечественники, предпочитающие иные диалекты). Поэт прошлого Асеев жил в давние времена борьбы с космополитизмом, потому не смог бы понять наш глобальный мир, где сплелись все культуры и нации. Где все языки имеют равное право зазвучать.

Вот только.

Нигде не видно вывесок на казахском языке. Как нет объявлений на армянском. Не звучат сербские песни. Не показывают мексиканские фильмы. Не декламируют бразильские стихи. Нет просветительских лекций о культурах Аргентины и Туниса. Будто бы эти страны малоинтересны.

Но хотя бы родной культурой жители интересуются?

«У-у-уххх» - выдыхают прохожие.

Взрослые и подростки без труда выдадут вам полсотни заученных названий международных брендов, но с трудом вспомнят десяток русских поэтов (а что будет, спроси их, например, фамилии знаменитых геологов?). Граждане России прекрасно знают, что есть три Вашингтона, но при этом не уверены, нужен ли загранпаспорт в один единственный Татарстан. Россияне назовут по памяти доминионы Британии, но от просьбы перечислить бывшие союзные республики стыдливо потупят взор.

Есть странность. Каким-то образом весь интернационализм сводится к странам «первого мира». Даже не к ним самим, а к их товарной массе. К глянцевыми шильдикам, к аромату свежих гаджетов и упакованных вещей. К лоснящейся картинке стриминговых сериалов и к песням с «I» and «My». К патриотизму туристических буклетов. И к потреблению без границ.

Существуют разные мнения о вопросах культуры и причинах её падения. Например, диссиденты весь прошлый век с патологическим упорством проклинали социализм. Говорили, что коллективизм уничтожает творчество и давит любой зачаток мысли. Диссиденты убеждали, что существует здоровая альтернатива – частники и рынок. Заверяли, что те обогатят культуру и поднимут науку с философией до неземных высот. Обещали, что по-новому обустроенная Россия станет предметом всемирной зависти.

Сегодня диссидентам поставлены памятники на улицах, переименованных в их честь. В городах, усыпанных латиницей. В тех городах, где на остановках люди, одетые в отголоски европейской моды тупят взор о покрытые серой грязью иномарки. Где из колонок белые, как сгущёнка, русские реперы, тряся цветными дредами, беззубым ртом полным грилсов, читают за диссы, флоу анд свэг. Где на книжных полках рассказы о Насте и Алексе, пытающихся выселить вредную старушку не из дюплекса, но из двушки в Кунцево. Где в кино холёные диснеевские принцы изображают отечественных Иванушек. И по ТВ сериальные москвичи с натугой выдают себя за подобие ньюйоркцев, а на соседнем канале в обшарпанную зелёную хату прописываются не жители Джерси, но местные Сопрано.

Так вышло, что под обёрткой новой отечественной культуры оказалась скопированная чужая.

Чужая история.

Чужие песни.

Чужие приключения.

Чужой сленг.

Чужая жизнь.

Чужая гордость.

Чужой язык.

Английские буквы на уличных афишах и стенах домов, на машинах и одежде, в документах, на визитках, в строчках кода, в куплетах песен, в названиях сохранённых файлов и в адресной строке.

Переходя по адресу, начинающемуся не с «ул.», а с «http», открывается видеоролик. Опера Мусоргского «BorisGodunov». Название на английском языке. Такие же английские названия соседних видео с концертами Прокофьева и Шостаковича. Ниже английские, испанские, японские комментарии и мало комментариев соотечественников.

Зато есть сотни каналов, где на русском языке молодые парни и девушки рассказывают о поломанных жизнях, как обратились мухами и нимфами из резерваций. Делятся личными историями о веществах и борьбе, о ломках, трипах, срывах, рецидивах.

Возможно, наши земляки преисполнились высокой культурой, и теперь их тянет из любопытства к чему-то низменному. А может дело в том, что знакомиться с родным наследием стало сложнее после того, как реформаторы задарма[1] приватизировали, а после продали Orchard (дочерняя компания Sony Music) культурное наследие страны с авторскими правами на огромный медиа-фонд, начиная со стихов Маяковского и песен «День победы», «Священная война» и заканчивая гимном страны.

Хотя, вероятно, проще тянуться к классической музыке, проживая в Хэмпстеде и пожиная результаты империалистической политики, чьё благополучие оплачено грабежом третьих стран. Но. Выживая в провинции на пятнадцать тысяч рублей, в утлом домишке с пьяницей отцом, друзьями-уголовниками и девушкой из мясного отдела, твоё будущее предстаёт в тумане, отчего не сильно тянет изучать скерцо Стравинского.

Кто знает?

Возможно, ответы на экзистенциальные вопросы нашлись бы у даровитых сынов отчизны - у родных мыслителей и писателей. Но их нет. Нет у нас своих Ремарков, Хемингуэев, Барбюсов, Олдингтонов[2]. Хоть и имеем своё потерянное поколение.

Ещё занятная деталь. Отчего-то миру не больно-то нужна русская культура, точнее, её современная ипостась. В Кентукки не спешат выкупать права на русские сериалы, в Лиссабоне не выставляют на книжные полки наших лауреатов самовручённых премий. Как и в Будапеште мало интересуются переводными статьями из Саратовских университетов. В Сиднее не обсуждают последние выпуски с Останкино. И даже в старом добром Инсбруке никто не выписывает российских философских изданий.

Возможно, иностранцам не понять того, что услаждает русский дух. Может быть, мы настолько самобытны и нам никто не нужен, поэтому мы творим только под себя. Или же. В качестве допущения можно предположить, что страна, которая ничего не производит, не изобретает, не строит, не изучает, интеллектуально не обогащает и не привносит нового, а только и делает, что потребляет чужое и перепродаёт - такая страна никому не интересна. Такая страна ничего не может дать миру[3]. Она безразлична иностранцам. Как и местным жителям.

И в то же самое время соцсети заполнены тысячами страниц отечественных художников и их работ, профилями фотографов, даровитых операторов, монтажёров. С концов страны льются завораживающие ролики танцоров и хореографов. Хоть в это верится с трудом, но у нас даже водятся порядочные актёры. Есть прекрасные поэтессы и лиричные исполнительницы, одарённые чудеснейшим вокалом. Бывает, музыканты-земляки залетают на верхушки мировых топов и пишут фиты с Оли Сайксом.

Полон наш край талантливыми людьми, но… эти самородки, почему-то остаются сами по себе. Талантов из народа не зовут на телевидение, о них не рассказывают, им не помогают, не награждают. Ими не гордятся. Вместо этого им ставят препоны. Их одёргивают за вольности, душат проверками и чинят контроль.

Чувствуется противоречие. Будто на самом деле есть две «русские культуры», меж собой не связанные и чуждые друг другу – культура народная и культура правящая.

Возможно.

Прохладное отношение к правящей культуре закономерно, если у вас вместо открытий - мракобесье, лубок и церковная утварь; если вместо научных публикаций – разводы аферистов и инфоцыган; вместо наследия - рейтузы поручиков, дворянское чванство, мхом покрытые веды; вместо искусства – бесконечное не заимствование, а наглое копирование других культур, вперемешку с пятнанием собственных предков и героев.

Иностранцам незачем учить этот язык. Вместо этого сами русские учат английский, испанский и китайский, если хотят узнать что-то новое. Поэтому с каждым годом количество русскоговорящих в мире сокращается.

Мёртвые диссиденты могут быть довольны. Их мечты сбылись. Общество откатилось в развитии обратно под хозяйский сапог и вырождается вместе с культурой и языком. По иронии, в забвении растворятся и сами диссиденты – вскоре их не смогут прочесть и позабудут, ведь их книги тоже написаны на русском.

Взвизгнули.

Женщина в шубке под мутон с размаху ударила пакетом по капоту машины, выехавшей на тротуар. Водитель на своём языке отметил недостатки женщины, которую чуть не сбил, а пассажир на заднем сидении вслух прокомментировал естество водителя, из-за которого попал в оказию, попутно опоздав на работу. Прохожие шли мимо, будто река, безразличная к плеску заводи.

Центр – это сердце города, потому он никогда не останавливается. Тут другие люди и другая жизнь. Разница считывается не только по нервным лицам прохожих, но и по дорогим одеждам, по длинным теням высоких зданий, по тонкому слою краски там, где должна быть ржавчина.

Но краска бессильна перед сколами и трещинами. Не закрасить и растущие цены. Будто стараясь обогнать инфляцию, горожане спешат, боясь остановиться, перевести дух и опомниться. Вечно опаздывают. Горожанам кажется, что они не успевают по записи, на работу или встречу, но на деле, они не успевают жить. В это же время на соседней улице за высокой витриной люксового ресторана неспешно попивают вино двадцатилетние девушки - у каждой на лице следы уколов и под боком сумочки по полмиллиона. Шикарные аксессуары остаются незамечены обывателями: спешащим людям некогда смотреть по сторонам и заглядывать в витрины.

Снег трещит под ногами. С неба сыплет белым. Смесь праздной лености и утекающего времени витает в воздухе.

Воздымается над мирской суетой и отрешённо наблюдает архитектура, чей ритм уложен не днями, а столетьями. В монументальных формах запечатлены ушедшие мгновения отлетевшей давности. Особняком стоит причудливого вида бело-рыжий дом. Чувствуется, как в нём застыли последние дореволюционные дни. Здание дышит стариной. Это краеведческий музей, подновлённый, покрашенный. Если зайдёшь внутрь, то узнаешь, какие здесь обитали звери миллионы лет назад, и какими палками рыхлили землю племена. Если повезёт, в соседнем холле будет открыта выставка подстаканников из графской коллекции. Сегодня коллекцию любезно предоставил её новый владелец – скромный бизнесмен.

Через 12 асфальтных полос напротив краеведческого музея стоит не менее диковинное здание: городская филармония. Она моложе музея всего на шесть лет, но между ними пролегла эпоха.

В 1897 году здесь не было 12 полос и филармонии. Вместо города была лишь лесная просека. По ней проездом в шушенскую ссылку, ступал двадцатишестилетний марксистский теоретик. Теоретик, который вскоре научно вскроет причины кризисов и укажет, почему те неизбежно заканчиваются войнами; даст ответ, как побороть разруху, несправедливость и шовинизм, как покончить с мировыми войнами и подарить благоденствие обычным людям. За это всё теоретика возненавидят власть имущие, но поддержит простой народ. Но это будет потом, а пока по земляной дорожке шёл неприметный ссыльный.

Треть века спустя просека станет центральной улицей города, названой в честь арестованного теоретика. В 1925 году на отчисления рабочих на этой же улице будет построен дом (этакий краудфандинг, когда граждане добровольно покупали именные десятикопеечные марки – ровно столько стоил один кирпич). Так, по кирпичу сложат дом, который сыграет историческую роль. В нём пройдёт первый местный съезд советов, где городу дадут имя, которое впоследствии узнают во всём мире. В кирпичном доме обоснуется комитет партии, радиостанция, библиотека, педагогическая лаборатория и институт. На десятки лет этот дом станет центром политической жизни. Дом, носящий имя теоретика и практика, построенный после его смерти и в память о нём.

Дом-памятник. Памятник, о котором ничего не помнят.

В современные дни архитектурная достопримечательность переименована, в буклетах опущена связь с исторической личностью, с фасада убраны буквы. Нет и былого навершия дома, теперь там лиры и балконы. Сам дом передан на баланс филармонии. Сегодняшним зрителям из элитных районов не нужны хронологические тонкости. Они пришли получить удовольствие и послушать музыку.

Выборочная память стала отдельным видом народного искусства.

Между тем, Косте Лыкову было не до музыки и удовольствий. Он вышел из метро, осмотрелся и чертыхнулся. Как и всегда, он промазал с подземным переходом. Понял это, увидев огромный баннер, натянутый на 14 этажей пустующего бетонного здания – бывшего 13 корпуса НИИ-39 (некогда особо секретного института измерительных приборов). Возможно, виновато несчастливое число, но в задании не осталось и следа от секретности и точных измерений; ныне весь дом - лишь огромная бетонная подпорка для рекламы. Тут же рядом стоял стальной орден подвигам сибиряков за их вклад в борьбу с фашистскими захватчиками. Орден снесли и на его месте построили стильную новостройку – стеклянный огурец, который полюбили хипстеры за лавку с бургерами.

Костя сплюнул и исчез за пружинящими дверьми метрополитена.

На поверхности напротив огурца осталась часовня, которой, независимо от конфессии, гордится каждый горожанин, стар и мал.

«Часовня – центр страны!» - говорят местные. И врут. Но не нарочно. Часовня была центром не союза и не федерации, а Российской Империи. Но молодой не знает, а старый уже не помнит.

На ней золотая надпись: «Сооружена в честь славного юбилея 300-летия дома Романовых. Восстановлена тщанием истинных патриотов России».

Местные не знают и уже не помнят о том, что полувеком ранее часовни тут не стояло. Здесь была площадь имени другой забытой личности - стального человека. Тут же был и его памятник. Человек, который сделал из отсталой аграрной страны индустриальную державу; при котором ликвидировали голод, безграмотность и безработицу; под чьим командованием победили в самой жестокой в истории человечества войне.

Но случился двадцатый съезд партии[4], где уже умершего стального вождя обвинили и отменили. Покойник оправдываться не стал. Тогда память о стальном человеке с тщанием потёрли. Не осталось и кусочка гранита, ни одной закорючки на городской карте. Теперь здесь красивая часовенка.

Высокие материи и святая красота ускользали от Кости, который, точно крот, тыкался сослепу по подземным переходам, ища нужный. На стенах в граните блестели названия станций и имена революционеров: клички молодёжи, ушедшей в подполье из-за репрессий, учинённых царями. Никнеймы анонимов из прошлого века.

Нынешние молодые люди проходили мимо, не обращая внимания на гранит и факелы восстаний, уложенные в мозаичное панно. Машинально огибали рамки и турникеты, миновали рекламные стенды и уцелевшие газетные киоски, где с бумажных передовиц дряхлые персонажи объявляли очередной указ, запрещающий укрываться в интернете под прозвищами.

«Зачем норовят старики подчинить молодёжь? Это вседозволенность обращает личные прихоти в закон? Или запреты гуще всего цветут на почве, напитанной страхом? Может, борьба с молодостью произрастает из боязни перемен? Сильные мира сего беспомощны перед простым течением времени?»

Увы, этого самого времени на вопросы не оставалось. Люди бежали в подземке мимо киосков, прессы и подпольных имён, ничего не замечая. У каждого сегодня хватало своих забот, а что будет завтра – то будет только завтра.

До этого надо дожить.

С третьей попытки Костя нашёл нужную сторону.

Центральная площадь. Огромные чёрные фигуры из бронзы. Слева трое - рабочий, крестьянин, солдат. Справа двое - девушка с колосьями и юноша с факелом. Посредине один: теоретик-вдохновитель-вождь.

За скульптурным ансамблем величавый купол оперного театра. Правее восьмидесятиметровый ящик из стекла с подсветкой: «Ситицентр». Перед театром огромное пространство. Площадь усеяна людьми.

Дети кричат во всё горло. У парочек в руках дымятся стаканчики с кофе. Компании ребят смеются промеж собой. Мелькают заношенные фирменные вещи. Пуховик с логотипом, стилизованным под флаг, и «Russia» во всю спину. Дама лет сорока, на ходу переписываясь с поклонником, задевает плечом прохожих. Старики мило держатся за руки. Женщины в цветных тряпках, под яркими тонами скрывающие возраст. Девушки в шубах, мехом выпячивающие статус. Парень с синяками под глазами и пакетом, набитым энергетиками. Цепочка китайцев с фотоаппаратами и гид, указывающий рукой в сторону скульптур. Одутловатый дядь нарастопашку в куртке и с шапкой в руках. Две высокие подружки с атрибутами субкультур и постным выражением лиц.

Костя лавировал в человеческом океане. Сливаясь с потоком, он был его частью. Скользил, подхваченный течением, пресекая площадь. Тут из глубины, будто крик ундины, услышал смех и обернулся.

Их было четверо: парень в серой куртке хохотал и хватал за шею девчонку в сиреневом, юрко выкручивающуюся из захвата; с ними рядом шли парень с рюкзаком и девушка без шапки, но с каре – она смеялась. На сотую долю секунды взгляды Кости и смеющейся незнакомки пересеклись. У неё зелёные, как морская вода, глаза и чёрные зрачки, как два колодца. Смех прервался. Девушка-каре убрала с лица улыбку и, словно бы стыдясь, отвела глаза. Замялась. Махнув рукой, крикнула приятелям: «капли куплю» и отпала в сторону аптеки.

Костю унесло потоком.

Кругом всё плескало и двигалось. Тысячи лиц здесь и сейчас. Завтра тут будут другие тысячи. Их так много, всех не сосчитать. Можно однажды встретиться с человеком на площади и больше никогда его не увидеть. Настолько велико это море. Неисчерпаемый запас незнакомцев на всю жизнь.

Океан, где каждая капля имеет своё имя, личную историю и память. Неисчерпаемая стихия, столь могучая, что способна потоком смыть горы или принести процветание в бесплодные пустыни. Стихия, могущая взмыть ввысь, в самую гущу чёрных небес.

Вот только поток – это общность в едином направлении. Сила в цельности. Миллионы же капель, не слитые воедино, – это не могучая стихия, а просто конденсат. Способный лишь испаряться.

Сыро и зябко в головах. Мысли бродят в лабиринтах иллюзий. Там заблуждения, уложенные в сказки, обрастают мхом.

Некогда внутри феодализма зародился капитализм. Одним из зачатков стали мануфактуры, построенные на принципе разделённого труда, когда под одной крышей (или без крыши вовсе) множество людей, распределив задачи, выполняло общее дело. Вдруг выяснилось, что централизованные усилия кратно превышают сумму потуг одиночек. Стали выполнимы ранее невозможные задачи, будь то освоение каменистых земель и осушение болот, или по-настоящему массовое производство и сложные инженерные проекты. Этот принцип обрушил, казалось, незыблемые феодальные империи, сменив их республиками.

Теперь на улицах этих самых республик шелестят фразы о силе отщепенцев. Тут и там заверяют, что нет той задачи, что не по силам одиночке. «Индивидуалист всегда сильнее коллектива». Неустанно убеждают, что отдельное слагаемое непременно больше суммы. И даже вопреки изобретенной в республиканской Франции социологии, описывающей движение истории, как результат творчества классов и масс, этому вопреки заявляют, что исторические перемены свершают эгоисты и отщепенцы.

Старые сказки. Вредные сказки.

Сладострастно обещают каждому индивидуалисту особый путь и неповторимую судьбу. Но если приспустить изумрудные очки, то каждый «особенный путь» превратится в одну единственную дорогу - к продаже своего труда и жизненной силы. Человек вынужден тратить свою жизнь, чтобы дать заработать на себе другим. Обогатить тех, кому и так всё принадлежит. Собственников. Сказочников.

И колоссальная энергия человеческой стихии уходит в никуда.

Энергия, способная засадить яблонями Марс. Способная дать кров каждому бездомному и накормить каждого голодного. Способная подчинить законы физики и покорить пространство.

Энергия миллионов людей, могущая создать новое общество, решить мировые проблемы и повсеместно обустроить жизнь, эта мощь разбивается на миллиарды потоков, питающих бесчисленные болота. Топи прозябания, запруженные продажами и покупкой барахла. Небывалый потенциал, спущенный в трубу. Потенциал каждого.

Валера мог бы реализовать свои таланты, будь то аналитический склад ума или литературное дарование, умение выстраивать логистические схемы или склонность к языкам, знание зерновых культур или понимание ремёсел. Развивая свои навыки, интересуясь, перенимая и открывая новое, Валера мог бы не только принести обществу пользу, но и вместе с этим развить собственную личность, стать чем-то большим, чем был вчера. Но вместо этого Валеру одевают в ростовой костюм и ставят на угол улицы раздавать листовки с рекламой ломбарда. Руслана запирают в тесном офисе, где он гниёт годами. Матвея отправляют за прилавок раз за разом совершать однотипные операции. Жору садят на телефон и вынуждают пятнать совесть, врать людям, обманом вытягивать деньги. Как и Рината заставляют забыть о своих талантах, понуждают заниматься ненавистными и противными душе вещами.

Всем этим ребятам не дают развить личность, но, экономически закабаляя, заставляют совершать несвойственные им поступки, деформируют и ломают их характеры. Парней и девушек вместо лучшей версии самих себя превращают в мрачные тени себя былых. И всё это ради возможности поесть немного пищи (которой в мире так много, что треть всех запасов еды просто выбрасывают[5]). Или ради того, чтобы оплатить аренду жилья (которое сотнями тысяч квартир пустует, никому не проданное[6]). Или ради того, чтобы заработать себе немножко денег, попутно солидно обогатив хозяев[7][8].

Не нужно быть человеком из стали, чтобы понять – это неравноценный обмен.

И даже если кому-то посчастливится устроиться на желанную работу, то ему всё равно не повезёт. Порча тронула каждую профессию. Фотографам не дают искать прекрасные формы, вместо этого они забивают карты памяти снимками товаров и свадеб. Художники рисуют баннеры и клипают дизайны для мерча. Операторы, забыв об авторских короткометражках, часами за куцый гонорар снимают в душных комнатках видео для взрослых. Журналист вместо освящения событий и вскрытия проблем, читает ТЗ, чтобы после из подлогов и вымысла скроить картину реальности, которую затребовало начальство, получившее от доброхотов скромненький бюджет. И даже режиссёру некогда хлопотать о раскрытии художественного замысла, ведь он занят подсчётом рекламных интеграций на одну монтажную склейку.

Некоторым профессиям досталось больше. Точнее, меньше.

Филолог, как и реставратор средневековых полотен, энтомолог, специализирующийся на бабочках, а также инженер луноходов, историк малых народностей и хореограф якутских танцев – все эти специальности, и множество им подобных, имеют малую доходность. Если они не приносят денег, значит, не сильно-то нужны. Поэтому ставки упраздняются. Поэтому музей не получит исправленной гравюры Дюрера, а читатели не увидят исследований о художественных архетипах в произведениях Стругацких. Как и наука не узнает об изменениях в ареале обитания винного бражника. О танцах с луноходами и говорить нечего.

Эти люди, желавшие заниматься реставрацией, наукой и космолётами - все они, как один, встанут в бесконечную очередь юристов, коллекторов, продавцов, риелторов, кассиров, менеджеров. Правда, при условии, что соискатели живут в большом городе. У жителей регионов выбор чуть иной: вахты, переезды или прозябание.

А потом… человек сидит в пространстве два на два, рисует отчёты, графики, схемы, нормативные акты. И ненавидит работу. Если на чистоту, то он понимает, что чёртова работа не имеет смысла. Эта работа отнимает силы, черпает ресурсы, она часто вредна для природы, ещё чаще - для общества и самого человека.

Работник и десятки миллионов, таких как он по всей стране, миллиардов по всему миру, занимаются ровно тем же – бессмысленной тратой сил. Выжигают свои дни, тратят материалы, ресурсы, истощают руды, оставляя огромные дыры в земле, вырубают леса, стачивают целые горы, истребляют пачками виды животных. Складывают свои годы и жизни, чтобы опустошить себя и природу. Подтачивая попутно и планету.

По итогу всё выбрасывается: океаны заполняет мусор, реки буреют от токсинов, поля становятся свалками на радость обеспокоенным экологией банкам. И людская участь ничем не лучше. Выбрасываются годы. Смятыми и брошенными остаются жизни. Некогда амбициозное поколение превращается в подавленных людей с глубокой депрессией и экзистенциальным кризисом.

Солнечные протуберанцы, сменянные на корешки квитанций.

Люди продают себя. Каждый проклятый день они от безысходности встают и идут в место, которое терпеть не могут, матеря работу и заодно весь мир. И молятся, чтобы быстрей всё закончилось. Утром ждут обеда. В обед мечтают, чтобы поскорее настал вечер. Вечером грезят о выходных. Так пятьдесят две недели в году. Под вздохи «быстрей бы кончилось» пролетают десятки лет. И только когда всё уходит безвозвратно, человек, наконец, спохватывается: оказывается, жизнь прожита и ничего не исправишь. Тогда-то к человеку и приходит осознание, что все эти годы он молился не о скором окончании работы, а о приближении своей смерти[9].

Всё могло быть иначе.

Материалы могли пустить на постройку вечно недостающих школ и больниц. Могли обновить все давно изношенные инфраструктуры. Людские усилия могли направить на важные задачи, обучение или творчество. Могли бы. Но не в обществе, где всё сводятся не к рациональному использованию ресурсов, а к извлечению прибыли.

Планета продолжает опустошаться - от ресурсов, от животных, от людей. Целые поколения губят своё будущее за копейки. Чтобы не умереть с голоду сейчас, люди соглашаются обратить жизни в пепел, но потом.

Ради чего приносятся эти жертвы? Ради чего люди терпят несправедливость? Ради якобы единственно возможного способа существования? Ради «неисправимой» человеческой натуры? Ради чего из миллиардов выжимают жизненные силы, пытаясь ими утолить жажду трухлявых монстров из высоких башен, будто по сюжету не из Адама Смита, а Брэма Стокера?

Увы, логика капитала сколь жестока, столь и безумна.

Эта система вынуждает сородичей вставать на горло друг другу, вместо того, чтобы сообща обустроить жизнь. Как царь Мидас, она отравляет всё, чего касается. Система экспансивна, ненасытна и не пощадит никого. По своей природе погубит всех и саму себя в придачу, выбрав нам в палачи экологическую катастрофу или хворь мировую или вой...

- Ну, куда тебя понесло?

Мужчина с рябым лицом глядел исподлобья. Костя, едва не снёсший прохожего, извиняясь, кивнул и убрал телефон с заметками в карман.

- Виноват.

Монументальная стена мэрии бросает непроглядную тень, в которой тонет площадь, филармония, остановка и сад с каменными амёбами, укрытыми снегом. В глубине, в закромах тени неприметная калитка, отрывающая ход в проулок. Там длинная аллея, укрытая ветвями. За ней малый парк, в центре которого высокий холм и пятиметровая каменная рука с факелом.

Факел был знаком многим. Не потому, что полвека был на городском гербе (до того, как его заменили соболями), а потому, что в этом факеле заключена история о великих днях. О боях, бушевавших на этих землях, о жестокости белой гвардии и пролитой ею крестьянской крови, о народе, отвоевавшем этот край. Но теперь единственное, что помнят про этот факел - перестроечную байку: мол, решили построить копию статуи свободы, но то ли денег не хватило, то ли скульптора-западника расстреляли, вот и осталась статуя не достроенной, потому решили закопать по самую руку.

Что сказать, милая история, придуманная потомками о памятнике, стоящем на могиле ста четырёх сибиряков, убитых Колчаком. Люди забыли о том, что за земля вокруг.

«Жизнь безымянных – подвиг

Факел свободы и правды»

Напоминание прямо за скульптурой; в двадцати шагах от факела на стене филармонии сорокаметровое панно. Но. Два десятка шагов – это далеко. Расстояние, которое не каждый одолеет. Тайланд и Бали порой оказываются ближе.

- Что здесь написано?

Крохотная дочка тянет за рукав тридцатилетнего отца.

На стене широкая художественная композиция, на ней запечатлён результат баталий и в скорбном взгляде предков напутствие потомкам. Панно, стоящее в самом центре города, оставлено без ухода – это видно по слою серой грязи осевшей за десятилетия. Но сколько грязи бы не пролилось, правду не скрыть. Над мужественными лицами видна надпись.

Отец маленькой девочки читает по слогам: "…солдаты Ленина и октября…".

Костя пришёл раньше договорённого и, от нечего делать, стоял в сторонке, навострив уши.

«… Сибири необъятной сыновья,

Шли в смертный бой вы

С верой и мечтой в Новый Мир»

- А! - восклицает отец. - Это памятник ленинградцам! - радуется своей догадке тридцатилетний мужчина.

Отец и дочь: два поколения и один уровень знаний.

Со стен немо кричат слова о решительных боях, о жертвах ради сброшенного ярма и во имя перемен. Высеченные буквы славят героизм, но глаза тридцатилетнего читают и не понимают прочитанного. Мужчина наизусть знает английские идиомы, но не понимает русской речи начала прошлого века.

- А там что, пап? – дочь тянет отца в другой край парка, где вдоль сада два ряда белых бюстов на постаментах с гранитными табличками.

Мужчина подходит, начинает читать и его лицо мрачнеет. Он сам не вполне понимает кто такой "руководитель группы РСДРП", и тем более не знает, как объяснить ребёнку, за что этот «организатор советской власти» был «расстрелян белоэссерами». Отец только смотрит на лицо совсем ещё молодого человека, запечатлённого в камне, на чьих светлых щеках чёрные потёки.

- Идём, - говорит мужчина.

Неподалёку стоит парень, уткнувшись в маленький экран. Через парк доносится детское «ну паааап!», но парень не слышит, потому что через наушник слушает подкаст. Коротает время, ожидая опаздывающего друга.

- Не подскажете? – спрашивает девушка.

Миловидное личико ловит взгляд юноши, но глаза его уставлены в телефон.

Звучит рекламный джингл, парень поднимает голову, видит рядом расстроенную девушку, отпрыгивает и роняет наушники. Спустя тройку неуклюжих фраз и один неловкий смех, парень объясняет девушке, что она заплутала, и через сквер в искомый театр не пройти, поднимает руку и указывает на белую стену, за которой высится нужное здание. «Придётся выйти и обогнуть парк по периметру».

Юноша провожает взглядом девушку и видит, как из-за угла появляется опаздывающий приятель - в его руках два дымящихся американо. Кофе, из-за которого задержался, кофе, которым погасит возмущение. Принцип самосогласованности Альфонса Алле.

Хлопок ладоней, приветствие. Вместо ругани - ироничные выпады и смех. Оба одеты в яркие куртки, потому что не любят, когда кругом серо. Оба ценят свободу и порой даже чужое мнение. Они добрые парни. Опоздавший, например, всегда помогает соседским бабушкам занести авоськи и тележку по лестнице. А тот, который ждал, периодически жертвует в фонд актёра, сыгравшего в «Адмирале» Колчака. Оба они грустят о положении дел в стране. Смотрят «Колыму» футбольного журналиста и слушают запутывающее «Переплетено».

Хорошие парни, невольно испившие из отравленного колодца. Колодца беспамятства.

Снаружи парка на калитке, укрытой в тени, висит табличка. Она на двух языках информирует о том, что ныне исторический памятник называется не «Сквер имени Героев Революции», а «Memory park of Civil War victims». Нет тут Героев, есть только жертвы – говорит табличка.

Мэрия не только знает об этом переименовании, но и принимала активное участие. На сайте администрации ссылка на труд историка. Историк, родившийся через два года после великой войны в семье фронтовика, выученный и выпестованный советской системой, доучился до доцента, стал членом райкома КПСС и продолжил публиковаться, несмотря на его любовь к «демократу и морально честному человеку» - Колчаку[10]. Историк к концу советской системы пропитался духом областничества и сепара… краевой автономности. В первые годы нового государства историк вывел теорию о переходе революционного демократизма в либерализм, что пришлось по вкусу новой администрации. Он был назначен заведующим кафедрой истории в главном университете города и всего Сибирского региона, а также членом института истории академии наук. Получил под контроль несколько грантов, был зачислен членом комиссии по переименованиям при мэрии города и областной администрации.

Честный историк говорит, что большевики врали все семьдесят лет. Правдивый историк пишет, что не было героев-коммунистов. Логичный историк утверждает, что сто четыре упокоенных тела – это белые офицеры, убитые другими белыми офицерами во время восстания в декабре 1919ого. Объективный историк умалчивает об опровергающем его массиве исторических свидетельств. Внимательный историк опускает имена убитых, игнорируя аллею с бюстами замученных героев. Беспристрастный историк уличает большевиков в том, что они в идеологических целях выдали белых мятежников за красных героев, обвиняет коммунистов, что они неполный век пудрили населению мозги революционной патетикой. Демократический историк называет гражданскую войну трагедией и призывает всеми силами давить зачатки оной, не давая ей вызреть вновь.

«Мужество ваше и доблесть

Чтут благородно потомки»

Отравленный колодец. Оплёванный колодец.

Дедушка со свёртком приподнимает руку. Ему на встречу идёт мужчина в кепочке, сверяющийся с телефоном. Они обходятся без хлопков в ладоши. Разворачивают свёрток, появляется книга. В кепочке листает, удовлетворяется и передает купюру номиналом в сто рублей. Кивнув, расходятся по сторонам.

Товар отгружен, счёт оплачен, сделка совершена.

Чтобы оценить положение, не обязательно мотать головой. Достаточно подметить детали. Посчитать по мелочи.

Продажа книги за сто рублей. Предварительно потраченные полчаса на переписку, час на дорогу и час на обратный ход. Попутная трата пятидесяти рублей на проезд или пятисот килокалорий на ходьбу. Не считая самой стоимости книги, условно доставшейся бесплатно. Выходит, товарная операция совершена ради 50 рублей прибытка заработанного за 2,5 часа. Двадцать рублей в час или тридцать центов. Немногим больше, чем получали «оки» и семейство Джоудов в Калифорнии конца 1920ых. Но там была Великая депрессия, а тут стабильная экономика. Там миллионы жителей Оклахомы вынуждены были распродать всё имущество и уехать в другой конец страны, чтобы быть обманутыми тамошними плантаторами, получить дубинками и, избитыми и голодными навсегда лечь в землю, удобрив почву[11]. Но это там. А тут жители продают добро, очищая закрома от ненужного хлама, тут люди едут в мегаполисы от огромной любви к урбании, тут ежегодно сокращается демография на миллион человек, потому что местные жители обленились от сытой жизни и не хотят плодиться. Ну, так говорят.

Есть ли основания не верить?

В тени факела останавливается женщина в шубе. Костя украдкой поглядывает на неё и на шубу цвета пламени. Нерешительно делает шаг, но замечает у женских ног мешок, и шагает назад.

Наперерез через весь сквер навстречу женщине решительно ступает молодая девушка. В мешке оказываются детские ходунки. Расчёт. Теперь китайское изделие будет учить нового человека делать первые шаги.

Девушка уходит, женщина остаётся. Женщина, совсем не похожая на роженицу. Она тянется в сумочку и достаёт какую-то пачку документов. Подходит молодой человек, забирает у женщины бумаги, чем подтверждает предположение: женщина-делец. Пока одни распродают добро, чтобы поесть, эта дама перекупает и зарабатывает. В принципе, можно было понять по аляповатой шубе.

Дельцы зарабатывают на всём.

Справки, земельные участки, породистые лошади, книги с заклеенными пожеланиями, б/у купальник, коляски, гаражи, деревянный нужник, удочки мужа, банкноты с красивыми номерами, камень, выдаваемый за метеорит, канализационные люки, положительные тесты на беременность, двухметровый бронзовый памятник, ношенные протезы, предметы старины, бирки с роддома, дедовские ордена, воинское знамя, отцовские часы.

Эти люди бесценному знают цену.

У них есть умозрительный каталог, в котором напротив любого предмета - от конского ворса до жизненно важного инсулина - стоят цифры.

В конце аллеи из-за ветвей выглянули скособоченные двое: один с шапкой набекрень, второй в чёрном. У каждого сбоку по мешку, похожему на раздутую рыбу фугу. Дотащив, бросили к подолу красной шубы. Деловитая дама деловито отпрыгнула, прижав губами вылетающие словеса.

- Здесь всё? – спрашивает она.

Парни растягивают мешочные горловины. Рукав красной шубы исчезает во внутренностях мешка. Пошерудив, женщина достаёт руку с зажатой монографией. Дама недовольна, от прищура складываются морщинки. Потирает большим пальцем потрепанную обложку. На корешке имя местного академик Павла Исааковича, публиковавшего свои труды полвека назад. А полвека спустя…

Мы живём в стане обломков.

Разруха кругом. Но и на каждом углу артефакты.

Неисчислимые фонды библиотек. Мастерство разрядницы-швеи, оставшейся без работы. Коллекция научных трудов по сопромату. Неповторимый ансамбль авангардной архитектуры в центре города. Пылящийся двигатель токарного станка, который готовы сменять на эквивалент бутылки коньяка. Уникальная коллекция археологических экспонатов. Тысячи километров коммуникаций, готовых для размещения на них тысяч производств. Военные комплексы, брошенные в лесах и покрытые пылью. Пустые капониры. Гений инженерной мысли, никому не передавший свои знания и спивающийся в комнатушке. Труды учёного, лежащие под рассадой на балконе.

Люди не понимают, что живут среди сокровищ.

Красношубая бросает потрёпанную монографию обратно в мешок. Женщина заявляет о снижении цены. Средь книг закладкой торчит кроссворд: «Развитое товарное производство - десять букв».

Парень с шапкой набекрень потирает лоб и рубит рукой. Кивает, улыбаясь. Второй парень, одетый в чёрное, угрюм и молчалив. Набекрень легко пихает его в бок: «ты чего?». В чёрном мотает головой и уводит взгляд под облака, будто стараясь разглядеть птиц в зимнем небе. Когда компаньон отстаёт, парень в чёрном тихо отвечает, будто бы сам себе: «Жаль дед Пашу».

Получив расчёт, парни разворачиваются, уходят. Женщина не совсем по-женски кричит им в спины: «Я сама, что ли, тащить должна?». Втроём они покидают памятный сквер.

Проводив тройку взглядом, Костя посматривает на часы. Должна была прийти ещё двадцать минут назад. Опаздывает. Или, может быть, она была, но он её не узнал? Может, разминулись?

Лыков выбирал место встречи, рассчитывая на безлюдность и укромность. Он не ожидал, что на геройской могиле разведут базар. Неожиданность была неприятной. Не только из-за этической стороны. Но и потому, что он мог проглядеть нужного ему человека. Или, что хуже, с этим человеком его мог бы увидеть кто-нибудь нежелаемый…

- Костя?

«Твою мать»

Куртка, болтающаяся на худом теле, как на вешалке, джинсы с вытянутыми коленками, не прикрытые шапкой жидкие пряди, мокасины, утопающие в снегу и стаканчик с отвратно пахнущей жижей - однозначно пуэром.

Костя часто заморгал. Он не знал, откликнуться или сорваться с места. Его закоротило. На этот эпилептический припадок смотрел Андрей, пожимая плечами и потягивая отвратную жидкость.

Лыков не видел Андрея с того самого злосчастного застолья, после которого Семён получил назначение, а Костя гипс. Когда он мог увидеться с Андреем после этого? Разумеется, в тот момент, когда этого больше всего не хотелось.

- Ты чего не на работе? – протянул руку Костя.

Во взгляде его собеседника прищур. Андрей не понял: это был подкол или обыкновенная глупость. Потому что иначе как глупостью такой вопрос назвать нельзя. Какая может быть работа у сына владельца фото-холдинга, у сына человека, который прибрал к рукам все студии проявки, а после, перепродав, сделался главным городским ресейлером фототехники? Сынок своё отработал, просто родясь в нужной семье.

- Жду знакомых. Мы в кофейню собирались.

Разумеется. Куда ещё может направляться двадцатилетний парень с его друзьями в три часа буднего дня?

- А ты сам что здесь…

Андреевская фраза оборвалась. В конце аллеи появилась рыжеволосая девушка в поношенном пуховике. Она достала предмет, сделала несколько движений, после чего у Кости завибрировал карман. Костины руки сжали Андреев локоть.

- Уходи.

Мокасины упёрлись в снег, оставляя борозды.

- Что делаешь, отпусти! - голосит юноша, к которому последний раз применяли силу в седьмом классе.

Рыжеволосая оборачивается на крик, присматривается и делает шаг в их сторону.

- Не ори, чтоб тебя. Ты… тут… ммм… - мысли мечутся одна за другой, не поспевая за языком, который, нащупав слово, толкает его изо рта - м…митинг.

- А?

- В пабликах писали, тут будет митинг. Сейчас приедет ОМОН всех скручивать.

Борозды пропали, мокасины зашагали по направлению усилия.

- Кто организовал?

- Тебе ли не всё равно?

- Ну, я…

- Иди Андрюх, иди.

Андрей подбирал слова, оттеняющие политическую зрелость и, в то же время, приглушающие малодушие. Не найдя подходящих слов, продолжил тянуть гласную. В этот момент они поравнялись с рыжей девушкой.

- Извини. А ты не… - спрашивает девушка у человека в тёмно-синей куртке с трафаретом – с приметами из высланного ей описания.

У приметного человека со лба сходит Ниагара, он на пятках выворачивает вольт, помещая меж собой и девушкой зависшего интеллигента. Оставшись без ответа, девушка озадаченно наблюдает, как белый полукруг на синем фоне растворяется в дебрях аллеи.

- И своих предупреди, - Костя энергично вытолкнул Андрея за калитку.

- А ты?

- Других предупрежу.

Андрей стоит нерешительно, всматриваясь в раскрасневшееся лицо, сопящее с отдышкой.

- Если хочешь, можешь остаться, - бурчит Костя.

- Не-не, я уже пошёл. Давай, успехов, - уходит, не пожав руку, интеллигентный юноша, сочувствующий оппозиционерам.

Длинный выдох, глубокий вдох.

- Так это ты?

Раздаётся женский голос за спиной.

- Да, - резковато отвечает Костя, - принесла?

Кивнула. Порывшись в кармане, достала предмет. Костя протянул ей купюры. Обменялись.

Она хотела что-то спросить, но не решилась. Кивнув ещё раз, рыжая девушка ушла.

Порой вопросы бывают лишними.

Костя молчал. Где-то вдалеке визжали сирены и сигналили машины. Тихо взвыл ветер, качая зелёные ветки и роняя снежную навись. Костины пальцы крутили холодный предмет. Стряхнул белые крупицы, поднял стекляшку к лучам света, изучая густую жижу на просвет. Тёмная жидкость объяла солнце и проглотила одним всплеском, утопив в алой бездне падающий свет.

__________

[1] 329,6 миллионов рублей.

[2] Зато есть союз писателей России, в чьей коллегии состоит вдова племянника Николая II - русская княгиня Романова (урождённая Пупынина), рождённая беглым казаком в Югославии и работавшая чиновником в Канаде, которая пишет книги и призывает: «Мы должны пожалеть о том, что было сделано колоссальное преступление... И это простить нельзя, это нельзя забыть, мы должны каяться и чувствовать себя виновными».

За сим опусом Романова подразумевает не своё покаяние за отца-коллаборациониста, воевавшего на стороне немцев против соотечественников (а раскается ей стоило бы). Нет, член союза писателей и почётный академик академии художеств Романова призывает граждан каяться за их предков, которые вначале выгнали её папочку из страны, а потом ещё и побили батьку-казака и его сослуживцев-карателей.

[3] Так исторически сложилось, что страны с передовой наукой или ремеслом, не только создают невиданные прежде вещи, но вместе с предметами передают миру и слова, эти предметы обозначающие. Так кусочки и фрагменты одних культур уносит течением прогресса на далёкие берега.

Греция с её развитой философией и естествознанием подарила миру общенародные слова: космос, атом, эфир, этика, грамматика, логика, демократия, эпос, ямб, эпилог.

Римляне развили математические науки, из-за чего теперь мы вместе с ними говорим на латыни, произнося: центр, линия, овал, минус, радиус, синус, абсцисса, координата, сектор, функция, пропорция, нумерация, процент, формула, нуль.

Франция имела гастрономические новшества – ресторан, кафе, омлет, котлета, пюре, рагу и соус; и так же галлы блистали модой – гардероб, костюм, пальто, багаж, пудра, винтаж, сама мода и фасон.

Новаторами в архитектуре (что видно по одной Флоренции) стали итальянцы – балкон, барокко, ротонда, купол, колонна, фонтан, фасад; так же генуэзцы развили банковское дело - банк, банкрот, сальдо, ломбард, авизо, инкассо, фирма.

Испанцы грезили музыкой - серенада, десима, фламенко, кастаньеты, сегидилья и болеро.

Стихию покоряли голландские мореплаватели – ватерлиния, штуран, боцман, шкипер, мачта, каюта, штиль, матрос, камбуз, шторм.

Германия была передовиком в инженерии - рашпиль, надфиль, лобзик, роба, кнопка, клапан, фанера, слесарь, штепсель, фартук, шланг, рубанок, дрель, стамеска, шуруп, верстак, шифер, винт; в горном деле - висмут, цинк, вольфрам, гнейс, поташ, кварц, никель, селитра, горн, сталь, марганец, цемент, грунт, маркшейдер, шахта, шлак; и военном деле - ефрейтор, вахта, компас, лагерь, маршал, лозунг, ранг, фейерверк, ракета, маршрут, блицкриг, форпост, бундесвер, фельдшер, штурм и штаб.

Даже Советская Россия за её короткий срок успела подарить миру слова - Bolshevik, soviet, sputnik.

[4] 25 февраля 1956 года

[5] Отчёт «Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН» говорит, что ежегодно уничтожается 1,3 млрд. тонн пригодной к употреблению пищи. Четверти этих выбрасываемых продуктов хватило бы, чтобы решить проблему голода на всей планете.

[6] По официальным данным РФ за разные годы, при ежегодно вводимых крупных объёмах строящегося жилья (порядка 100 млн. квадратных метров), процент нераспроданной недвижимости огромен. За последние 5 лет вырос с 40 до 70%. Т.е. ежегодно нераспроданными остаются 70 млн. новых жилых квадратных метров.

[7] По данным Forbes за 2016 год, 1% самых богатых людей в мире владеет состоянием (125 трлн. долларов), превышающим общее состояние всего остального (99%) населения. Т.е. у 72 миллионов богачей больше денег, чем у остальных вместе взятых 7 миллиардов 361 миллиона людей.

[8] По результатам исследований Внешэкономбанка в 2018 году в России 3% наиболее богатых россиян владеют 89,3% от всех финансовых активов в стране.

[9] Эту мысль сотней лет ранее более удачно высказал в своём романе «Филантропы в рваных штанах» ирландец Роберт Нунан, известный также, как Роберт Трессел (R. Tressell - The Ragged-Trousered Philanthropists).

[10] Бывший адмирал, который летом 1917 года (т.е. после Февральской революции, но до Октябрьской) был выгнан своими же матросами. В июле 1917 г. уплыл в Штаты, после чего был направлен американцами в Токио и Харбин для сбора интервентских сил (т.е. иностранного контингента, направленного против соотечественников).

В 1918 Колчак прибыл в Омск на поезде генерала Нокса при содействии английского представительства. Также бывшему адмиралу активно способствовали Соединённые штаты, планировавшие силами Колчака создать сибирский плацдарм для нападения на Советскую Россию с востока.

18 ноября 1918 года по поручению стран Антанты (США, Англии, Франции) Колчак инициировал военный переворот и объявил себя верховным правителем России, установил открытую военную диктатуру.

3 декабря 1918 выпустил постановление "в целях сохранения существующего государственного строя и власти верховного правителя", введя смертную казнь за отказ подчиниться власти Колчака, каторгу за оскорбления Колчака в письменной или устной форме, и отправку на каторгу от 15 до 20 лет за неисполнение приказов служащими. При этом большая часть расправ проходила без суда.

Колчак совершал налёты и карал недовольные деревни. Одни деревни истреблялись наполовину, другие зачищались полностью. Выступал Колчак под бело-сине-красным триколором.

Посредством насильственной мобилизации на 1918 год в армии Колчака было 300 тысяч человек и 150 тысяч иностранцев, «охраняющих тыл».

Военные поставки из Америки, Англии, Франции, Японии оплачивались взятыми Колчаком кредитами, а также за счёт вывезенного белогвардейцами из России золота (свыше 150 тонн).

Расплачиваясь за помощь иностранцев, Колчак установил на занятой территории колониальный режим с полным подчинением внутренней и внешней политики интересам иностранных монополий. Под лозунгом «Единая и неделимая Россия» Колчак передал иностранцам все железные дороги, металлургию, русские недра и финансы. Сибирь кишела иностранными агентами, расхищавшими русские богатства.

Ещё больший урон бывший адмирал нанёс населению в ходе его бесчинств на Урале, Сибири и Дальнем Востоке. В одной только бывшей Екатеринбургской губернии колчаковцы расстреляли 25 тысяч человек. Порке были подвергнуты 250 тысяч человек (мужчины, женщины и дети). Тюрьмы были заполнены.

По примерной оценке от внесудебных расправ погибло 111 тысяч человек.

7 февраля 1920 года Колчак был арестован, признан военным преступником и по приговору Иркутского военно-революционного комитета расстрелян. Весь объём бесконечного числа заявлений пострадавших граждан и родственников убитых, как и бесчисленные материалы преступлений не исследованы до сих пор.

В 1990ые на волне политических реабилитаций, была произведена попытка пересмотра решения и по Колчаку. Однако даже ангажированная комиссия не смогла оправдать зверства, учинённые "верховным правителем".

Статус военного преступника с Колчака поныне не снят.

[11] Иронично или скорее цинично выглядит обращение с жертвами голода.

В 1920ые годы наиболее доходной культурой в сельском хозяйстве США был хлопок. Притом хлопок - агрессивная культура, быстрее остальных истощающая почву. В лучшие времена хлопок выращивали не чаще 1 раза в 4 года, чтобы дать почве напитаться и «отдохнуть». Однако, в 1920ых американские фермеры, набравшие под закладные денег у банков в годы неурожая, не могли позволить себе выращивать полезные, но дешёвые культуры. Чтобы платить по кредитам, фермеры из года в год выращивали хлопок. Это иссушило поля и вызвало аграрную катастрофу – запустынивание, длительную засуху и пылевые бури.

В таких условиях фермеры не смогли выплачивать долги по закладным. Что привело к американскому огораживанию (или «дефармингу»). Земля мелких собственников - фермеров, перешла в руки к крупным хозяевам - банкам и агробизнесу.

Разорённые и обездоленные фермеры продавали пожитки и «налегке» семьями колесили по стране в поисках работы (безработными остались 17 миллионов американцев). Возле городов вырастали убогие «посёлки Гувера» - землянки и лачуги из консервных банок, заполненные голодающими женщинами, измождёнными мужчинами и больными детьми (данный эпизод отражён в «Гроздьях гнева» Стейнбека).

Из-за возросшей безработицы упала покупательная способность, люди не могли позволить себе покупать продукты. Случился кризис перепроизводства. Тогда производители стали уничтожать сотни тысяч тонн еды, чтобы не допустить снижения продуктовых цен. Спелые апельсины обливали керосином и жгли на глазах у толпы голодных бедняков.

Данные обстоятельства вызвали волну недовольств, подъём протестных настроений и популярность социалистических идей в США. На что оперативно отреагировало американское правительство, развернуло жёсткие репрессивные меры и уголовное преследование за политические взгляды.

По некоторым оценкам с 1931 по 1934 год из-за голода в США погибло до 7 млн. человек.

Ужасная трагедия, которую невозможно забыть… если не приложить усилий.

С дальнейшей историей американского голода связана одна личность - Гарет Джонс.

Гарет Джонс - британский журналист, писавший критические статьи об СССР и параллельно исполнявший обязанности консультанта по международным делам в команде некогда премьер-министра Великобритании, а тогда уже лидера Либеральной партии - Ллойда Джорджа (Ллойд Джордж был известен тем, что в свою бытность премьер-министром поддержал интервенцию и блокаду против Советской России, попутно выделив финансы и вооружение белогвардейцам, в т.ч. снабжал непосредственно Колчака; а так же был неравнодушен одному австрийскому художнику).

Гарет по поручению Ллойда Джорджа был направлен в СССР для сбора сведений о индустриализации. Пробыв в Советском Союзе несколько недель, Гарет напечатал впоследствии ряд критических статей про первую пятилетку и советскую индустриализацию. Другой политик Лорд Лотиан посодействовал и выдел в газете Times места под статьи Гарета.

В дальнейшем Гарет Джонс был приглашён в США, где он имел возможность наблюдать разгар экономического кризиса и масштабный голод, унесший миллионы жизней.

Однако уже в 1932 году Гарета из-за этой же Великой депрессии уволили, после чего тот вернулся в Англию обратно на работу к экс премьер-министру. Следующую пару лет Гарет был занят подготовкой военных мемуаров Ллойда Джорджа.

В 1933 году, закончив мемуары, Гарет получил новое задание. На фоне дипломатического конфликта между Великобританией и СССР из-за ареста британских инженеров, ему доверили написать статьи о продовольственном кризисе в СССР на фоне неурожая.

В дальнейшем Гарет утверждал, что в том же 1933 году ещё раз съездил в СССР, где ускользнул от властей и сумел провести собственное расследование (однако кроме его слов этому подтверждений нет – ни билетов, ни свидетелей, ни записей в журналах учёта).

Имея опыт увиденного голода в США, а также свои старые советские записи и отдельные статьи журналистов с мест, Гарет написал текст и выпустил пресс-релиз в Берлине, в котором назвал происходящее в СССР ужасным голодом.

Большинство СМИ проигнорировали такого качества публикации, наполненные «преувеличением и пропагандой». Другой британский журналист и лауреат Пулитцеровской премии - Уолтер Дюранти, работавший в СССР и видевший происходящее на местах своими глазами написал статью «Русские недоедают, но не голодают», опровергающую написанное Гаретом.

Всё в том же 1933 году Гарет переехал в Берлин, где писал про будущих вождей рейха (приятелей Ллойда Джорджа), освещал работу фюрера и сопровождал его в поездках. Оттуда же - из Германии - в 1935 году Гарет (не имея фактов, кроме личного мнения) писал уже о том, что Сталин убил Кирова.

В том же 1935 году Гарет отправился в путешествие с немцами и японцами по оккупированной Манчжурии, где попал в плен и был убит.

Дело Гарета продолжили в немецком рейхе, однако, осознавая зыбкость фактажа, выпустили лишь несколько книг о «голоде в России».

В 1942 году тему голода педалировали коллаборационисты. После чего попытки инсинуаций стихли на сорок лет.

Только в 1984ом году - в момент обострения Холодной войны - Рональд Рейган подписал указ о создании комиссии, нацеленной на изучение «голода» в 1932-33г. в СССР.

Этим «научным исследователям» предстояло на базе гаретовских и немецких заметок подтянуть выводы о «намеренном инициировании голода руководством СССР».

Так в Америке стали исследовать «советский голод», в основу которого легли переделанные Гаротом данные о голоде Великой депрессии (который, в свою очередь, американцы изучать, как и просто упоминать не стремились).

Так за 50 лет память о жертвах Великой депрессии была вытравлена.

Так был создан миф о «Голодомере».

53. Доли чести

Деньги любят тишину. И уж тем более они не терпят, когда их выводят из тени на свет. Однако, 65 миллионов долларов - сумма внушительная. Именно столько заплатил отступными Марк Цукерберг в 2009 году своим однокашникам по Гарварду, братьям Уинклвосс. Договорённость вышла полюбовной, и подробности остались в стороне. Оттого многомиллионный акт великодушия можно трактовать по-разному. Вероятно, Марк всегда был неравнодушен к гребцам и близнецам. Возможно, накапала приличная пеня с того раза, когда братья купили Марку обед в столовой. Или может быть у Марка просто не нашлось подходящего бумажника под лишние 65 миллионов. Как видим, есть много одинаково достоверных причин платежа. В то же время, было бы слишком банально предполагать, что сооснователь главной соцсети мира просто не захотел, чтобы люди узнали, что его детище основано на воровстве, что величайший техно-холдинг построен на краже идей, совершённой в далёком 2003ем.

Но если так, то почему расплата растянулась на шесть лет (с 2003 г. по 2009 г.)? Долго доставляли извещение? В кассе не было размена?

Кто-то скажет, что дело в судебном бюрократизме. Бывалый предположит, что братцы, хоть и не фермеры, но ждали, когда созреет урожай. А вот режиссёр Финчер утверждает, что причина в высоких принципах: выходцам из Гарварда не пристало, публично выясняя отношения, пятнать честь альма-матер.

В мире есть множество загадок: Откуда в вокабуляре Шекспира 20 000 слов? Почему капитал Банка Англии в 1694 г. внесён досками, но деревянным называют рубль? Кого в жёны взяли сыновья Ноя? Как предприниматель создаёт прибыль из воздуха? Откуда у основателей НАСА баварский акцент? И миллион других вопросов.

Хвала богам, что средь всех тайн и загадок, мистерий и откровенной лжи, остались две доподлинно известные вещи: во-первых, аристократия не любит пятнать честь и руки; и, во-вторых, творческая интеллигенция ненавидит врать. А если всё так, тогда получается, что цена коллективной чести лучшего учебного заведения мира составляет 65 миллионов долларов. Благополучно размещённых на счетах двух близнецов Уинклвосс.

Сумма действительно внушительная. Если не учитывать пайщиков. А если всё-таки учесть?

Информацию о таковых, как и подобает учреждениям цивилизованного открытого общества, Гарвард обнародовать не спешит и списки своих выпускников принципиально не публикует. Но там где нет статистики, там есть подсчёты. ВУЗ основан в колониальную эпоху - в 1636 году. Зная лишь, что в первых выпусках было не больше полусотни студентов, и учитывая сегодняшний поток, можно сделать грубое допущение о линейной прогрессии прироста, и тогда, на коленке посчитав, можно вывести общее число студентов. 3 475 480. Три с половиной миллиона причастных к лучшему университету и его идеалам. Делим цену коллективной чести на число пайщиков и получаем - 18 долларов 70 центов на брата. Такова цена персональной чести гарвардца и сумма, на которую близнецы кинули каждого из трёх с половиной миллионов однокашников. В пересчёте по курсу, получается 1,2к рублей. Не сказать, что это смешная сумма, но по факту, Денис брюнетке и блондинке с маслянистыми улыбками в прошлый раз оставил чаевыми больше.

Именно к таким высоким стандартам мечтал причислить себя Семён. Хотя, если быть честней, то ему были нужны не столько честь и гордость, сколько выходы и связи. Одним словом – перспективы. А если уж быть предельно честным, то перспективы были нужны не младшему Гарнису, а старшему. Младший же ни на что не претендовал, окромя надежды. Надежды на то, что он наконец-то, не стараниями отца, а благодаря диплому, кем-то станет. Сёмка искренне верил, что регалии формируют личность.

Не можешь выковать себя поступками, так сотвори себя корочкой или постановлением.

Беда Семёна была в том, что он частенько путал. Лево и право. Полседьмого и 7:30. Фуксию с сиренью. Стрит с флешем. Залог с подлогом. Необходимое и пустяк. Реальность и грёзы.

Так Сёма искренне считал, что успех в бизнесе ему принесут знания и квалификация. Которых ему по-прежнему не хватало.

Младший Гарнис, вечерами сидя у панорамного окна в укромных углах шикарной квартиры, ронял горючие слёзы и сокрушался от того, что нет нужного аттестата.

Вот и сейчас.

Будь на руках нужная корочка, может быть, он заранее понял бы, что происходит. Будь корочка, может быть, сейчас в дверь бы не звонили. Может быть, сегодня Семён перед сном читал бы совсем другие строки. Может быть, младший Гарнис знал бы что делать. Может быть, тогда бы такого не допустил.

Увы, но это пост-мудрость. Запоздавшее знание.

А сейчас Семён закрывал дверь за курьером и мокрыми пальцами разрывал скользящую упаковку, доставая цветные листы. Странные бумаги с печатями, рифлёными штампами и большими цифрами – кадастровыми номерами. С подписями на итальянском языке.

Одышка.

Сёма не понимал, но догадывался о значении произошедшего. Не головой, а хребтом чуял нехорошее.

Дядя Миша сбросил входящий телефонный звонок - кинул шаблонное СМС о том, что занят. Занят он был, по всей видимости, все последние двенадцать часов. Но Семёну этого времени хватило, чтобы найденный в агрегаторе переводчик получил фотографию итальянской тарабарщины и переложил её на русский язык.

Смартфон пикнул. Младший Гарнис открыл письмо, глазами побежал по переведённым строчкам. Взгляд споткнулся об «объект недвижимости».

Так Семён узнал, что он (читай «его отец») стал не долевым собственником итальянского бизнес-центра, а единоличным и полноправным хозяином насосной станции с трансформаторной будкой.

54. Театральщина

Из труб тянутся вверх ядовитые столбы облаков и опухолями врастают в небо.

Горький смог. Запах торфа и гари. На сугробах чёрная корка налёта. Доносится чеканка вагонов по рельсам. Это антрацит уезжает поездом заграницу. Жерлам местных котельных достается только бурый уголь – он обращается коптящим пламенем в печи. Тепло растекается по ржавым венам и добегает до миллионов горбатых батарей. Душно.

Приоткрытое окно – приглашение для сквозняка. Он заглядывает, качает сохнущую одежду, разгоняет стоялый воздух. Шелестит листами рисунков на стене, сдувает бугры простыни, колышет женские чёрные волосы.

Кажется, будто жар её кожи плавит воздух. Тело покрыто испариной и россыпью маленьких капель, те выглядят горячими, но коснись и обнаружишь, что они холодны, как осенняя пойма. Липкие росинки кисло пахнут.

Раздаётся скрежет. Точно сношенный венец маховика. Это трутся зубы. Скулы сведены в напряжении. Звук повторяется вновь и вновь.

Дева не пьёт крови, но у неё бруксизм.

У соседей шумит телевизор. Колокольный перезвон пробивается через четырнадцатисантиметровые панели и открывает утренний телемагазин. Голос, звучащий за стеной, учит пожилого зрителя, как оплачивать резную деревяшку через приложение. После настоятель учит сдержанности, тому, что стяжательство есть зло, а страдания – это благостные испытания.

Нравоучения нагоняют скуку и душат всякий интерес. Чтобы удержать прихожан у экрана, воцерковлённый телеканал забивает сетку вещания бесплатно доставшимися советскими фильмами. По окончании телекартин люди в рясе не забывают напомнить, что атеистам и нехристям уготовано адское пламя. Чтобы сгладить негодование, под конец батюшки научают настраивать автоплатёж.

Внезапно громкий хоровой напев пугает Костю, и тот едва не роняет на пол Юлин телефон. Делает глубокий вдох и, дочитав чужие заметки и письма подругам, не забыв вернуть прежний уровень яркости, кладёт мобильник на место.

*

Белый цвет омывает прозрачные стенки.

- Расстегнув три пуговицы на сером, он сказал: «Выходи за меня!». И я согласилась.

Чёрные глаза наполнены блеском и направлены вдаль ушедших лет.

- …и его посадили. Моего солдата. Я стояла рядом и ждала, когда же дойдёт мой черёд, - моменты ушедших дней живы в Юлиной памяти, светлые и чистые. Она касается их нежно, стараясь не обронить и капли, не запятнать. Хочет сохранить воспоминания для себя и поделиться с любимым человеком. Костя учтиво слушает, не перебивая. Поглядывает на женские губы, руки и бокал.

- У меня был красивый розовый парик. Мне накрасили лицо. Все смотрели только на меня.

Бледная влага касается девичьих губ. Молоко растекается по стенкам бокала.

- Солдат вызвал своих чёрных псов. Они вызволили его и свергли короля. Так он получил меня - свою принцессу и новый титул.

- Тебе понравилось?

- Это был мой первый раз. Он запоминается, - сказала Юля про свой дебютный детский спектакль по старой-старой сказке.

- Потом родители повезли нас в парк. Я до сих пор помню вкус пряной булочки, которую кушала, когда родители сказали: «Молодец!». Они впервые меня похвалили: «Ты не струсила, как твоя сестра».

Тихая семейная поездка, ставшая лучшим днём.

Юля утирает губы. Тянется, ставя бокал, но под руку попадается Костя.

Белый всплеск. И молоко разливается по полу.

- Я всё уберу, - говорит Юля.

Когда она возвращается с тряпкой, Кости уже нет в комнате, как и её бокала. Только кот, лакающий молоко.

- Иди давай, - командует девушка коту.

Грязная половая тряпка впитывает белую влагу и та становится серой.

- Держи, - вернувшись, Костя протягивает бокал.

Бледное смешивается с красным в розовом водовороте.

- Молока больше нет? - спрашивает Юля.

- Только вино. Девушка вздыхает, делая глоток.

*

- Роль не моя, но знаешь, неловко было отказать.

Закипающий чайник вынуждает Юлю прикрикивать. Женский повышенный тон звучит странно и неровно. Вперившись в телефон, Костя не улавливает этих перепадов.

- Ага, - говорит он.

- Но признаю, было интересно. Ты слышал когда-нибудь про эвменид? Я была одной из них... Как бы одной, но не совсем. Понимаешь, малышка эвменида растёт от сцены к сцене. Получается не роль, а как бы целых три: дитя, девица, женщина… Ты слушаешь?

- Ага.

В руках у Кости определённо его телефон, но вот у сим-карты неизвестный номер, и сама она зарегистрирована на незнакомца. При помощи неё Костя создал учётную запись с именем, которое тоже ему не принадлежит. Под этим именем он собрал список старых, но чужих друзей. И разослал им всем часть тела. Разумеется, не свою. Скачанную с интернета.

Девушка продолжает сказ.

За окном ещё темно. В тысячах и тысячах квартир зажигается свет. И в это же время шесть сотен человек получают сообщение от персонажа, по фотографии похожего на Канева Дениса. Внутри сообщения изображение со спущенными штанами и непотребством напоказ. Ничего серьёзного, лишь небольшая шалость.

- Ага, - улыбается Костя.

- И будто мало тройной роли, так на меня сложили ещё двух героинь. И ладно та - молодая жёнушка судьи – эту повесу было весело примерить. Но вот вторая – мать главной героини – это были муки.

Во время рассказа широкая, но короткая бровка прыгает, то вверх, то вниз. Аккуратный носик раз за разом шмыгает. Юля складывает руки, переплетает пальцы, но те непослушно вырываются и рисуют в воздухе фигуры. Вдруг фигура оборвалась. И девушка замолкла, будто что-то вспомнила. И обронила нить.

Тык-тык-тык

Нетронутая Костина кружка остывает.

Вздохнув, Юля тянет ленту памяти и вновь с упоением продолжает сказ. Она не говорит вслух о том, что была незаменима. Возможно, так оно и было. Возможно, ей не везло. Но ей точно доверяли и поэтому обряжали в бессчётное количество второстепенных ролей... А может, режиссёр просто знал, что Юля не откажется... Юля не говорит об этом. Не говорит и о том, что роли предназначались других актрисам, которых подкосила болезнь. Она многого и многого не говорит, но, при этом, говорит не преставая.

- Страшная особа эта мать. Королева... Убила тирана-мужа в первый же день, как тот вернулся спустя десять лет разлуки. Убила не одна, а на пару со своим любовником, ставшим новым царём... Знаешь, я всё пыталась понять - она сделала это из ненависти? Или от любви? Если по любви, то какой? К молодой плоти… к богатству… или к самой себе? Как думаешь?

- Надо ли выбирать?

Уголки Юлиных губ приподнимаются. У улыбки горький привкус. Редкое пламя девичьей искренности молодой человек не поддержал, но задул холодным риторическим вопросом. Дурак. Лучше бы дальше как попугай агакал.

Отправив очередное сообщение, Костя увидел всплывшее уведомление о блокировке аккаунта. И отложил, наконец, телефон. Удовлетворённо потянувшись, обнял девушку, помял ей плечи. Пригнулся и чмокнул воздух возле щеки.

- А какая роль была самой сложной?

Искра упала на тлеющее кострище. Вновь поднявшаяся волна тепла прогнала холод, и слабый огонёк неуверенно заплясал.

Юля долго боролась с проступающей улыбкой, но всё же покорилась.

Не дала прямой ответ. Но с воодушевлением вспоминала, как пришлось наспех переодеваться, как выкручивались, когда ей нужно было быть на сцене одновременно в трёх ролях. Вспоминала казусы и труппу. По достоинству оценивала чужую игру. Кратко изложила сюжет. Рассказала про нищего провидца, который был то ли богом, то ли пьяницей. Описала брата главной героини, что несведущ был и, выращенный на чужбине, преисполнился пустой любви и такого же пустого гнева. Рассказала о судье, который отвергал правду и пестовал покой подлейших за счёт молчания убитых. Также поведала о цареубийце, умершем под грузом объятий ненавидимой любовницы-королевы. В красках обрисовала финал спектакля, то, как город полыхает пламенем, и его грабят, как виновные лежат убитыми, а солнце, как ни в чём не бывало, встаёт, и всё это обращается зарёй нового дня.

Много рассказала. Но о чём не рассказывала, так о главной роли. Вероятно потому, что это были болезненные воспоминания. Юле больно вспоминать, как претендовала на роль, мерила образ, готовилась, но была отвергнута. Может, не рассказывала, потому что хоть тогда и готова была сыграть ту роль, но сейчас не готова изображать безразличие. Возможно, Юля боялась, что спустя годы невольно выдаст наизусть строчки не доставшейся ей роли. Может, умалчивала, потому что в той героине признавала много своих черт.

Прошло три года, но обида до сих пор свежа. Не желая признавать, Юля корила Костю за упущенную роль главной героини. За это. Скручивала слова в тонкое шило и колола свою половинку. Это вызывало странную смесь чувств: сладости наказания, которую портил солёный привкус вины. Ведь. Если быть честной, то, возможно, роль ей не досталась не из-за испорченного костюма. Возможно, дело было всё же… в плохой игре. Может поэтому её больше никуда не позвали. Ведь не мог же актёрский талант раствориться в одной чашке кофе?

- Кость, открой страницу?

- Зачем?

- Покажи друзей.

- Зачем?

- Ну, покажи.

- Хм. Ладно, смотри.

- Ц… Почему я у тебя на втором месте?

- Без понятия.

- Ты мало мне пишешь.

- Мы же вместе всегда.

- Это отговорки.

Но. Признать истинную причину конца карьеры Юля не могла. Потому что тогда пришлось бы признаться самой себе в бездарности и навсегда отбросить грёзы. Пришлось бы признать, что все эти годы она корила и колола Костю зря. Пришлось бы признать, что она плохой человек. Но… Проще было просто продолжить.

- Всё ты…

Между тем Юле стало так горько и обидно. Почему ей всю жизнь приходится бороться, закусывая губу, преодолевать себя, многим жертвовать и усердно стараться? И ничего за это не получать. Только неуверенность в себе да терзания совести. В то самое время, как всякие бездари получают всё и сразу просто по праву рождения, просто потому, что родились в правильной семье. Разве это справедливо?

А ещё были другие. Загадочные люди, что у многих на слуху, появившиеся из ниоткуда и ставшие успешными. У которых нет ни графской фамилии, ни отцов директоров. Они не кончали институтов, и их за руку не вели кураторы. Они сами прокладывали себе путь, видели перспективы и сразу знали, куда надо двигаться и всеми способами изыскивали средства, чтобы реализовать задуманное. И вот, ещё вчера парня никто не знал, а сегодня он выходит из тонированной машины, влиятельный и с прикупом в руках, положим итальянской недвижимости. Как у них такое получалось?

- Ты знаешь?

- Что?

- У меня бы были главные роли, если бы не ты.

Юлины речи Костю не тронули, но он крепко задумался. Он тоже думал о роли. Но не театральной. А о роли веществ в метаболизме. Чем ближе стоял к девушке, чем больше вдыхал, тем больше думал. Результат дум вылит, перемешан и подан Юле в бокале с пряным ароматом.

Девушка смешно фыркнула и зашевелила носом.

*унитразепам, смешанный с алкоголем вызывает провалы в памяти.

*федрон вызывает короткую эйфорию, за которую платишь бессонницей, паническими атаками, деградацией ЦНС и уничтоженной кратковременной памятью.

*фа-пвп низводит человека до животного состояния, нагоняет видений, манию преследования, паранойю, немотивированную агрессию, психозы и самоповреждения.

*бом разгоняет мысли и превращает речь, не успевающую за их потоком, в словесную колбасу. Вещество насылает мощные визуалы и острую жажду. Вызывает потерю концентрации, дезориентацию, психозы, распад личности. Способно безвозвратно изменить психику.

*ротивофосфорный *арен путает сознание и циклит мысли. Провоцирует провалы в памяти и галлюцинации. Может заставить спутать событие годичной давности с сегодняшним днём.

И целая вереница других названий, запретных, но продающихся в аптеках. *омедрол, *гипнол, *пнодорм, *пноседон, *ркоцеп, *аймам, *декс, *льсер, *уфайс.

Много веществ. Ещё больше симптомов.

Костю посетили три мысли.

Одной рукой упёршись в бок, второй изобразив подобие посейдонова трезубца, он сказал, что мальчишкой любил читать исторические книжки и всерьёз мечтал изучать древнюю Грецию, когда вырастет. Костя рассмеялся со своей наивности. Трезубцем подцепил бутыль и подлил вина.

- Но знаешь, ныряя в красные потоки, на вечерок-другой мы можем ощутить себя эллинами.

Трезубец рассыпался на пальцы, те растёрли щёку. Третью свою мысль о том, что эриний сегодня звали бы именами сильнодействующих веществ, он вслух не произнёс.

Акт спектакля завершается недосказанностью.

*

Коричный запах.

Совершенно точно Костя не идеален. Как и его память. И всё же он помнит мелочи, которые она так любит. Он протягивает Юле пряно пахнущий пакет из крафтовой бумаги с кофейным логотипом – результат трёх пешком пройденных остановок и потраченного часа.

Улыбка Юле даётся с трудом. Последние дни девушка хмурая. Она плохо спит. Плохо ест. У неё бледный цвет кожи. Она какая-то никлая. Будто расплескала всю витальность.

- Малышок, ты не выспалась?

Она качает головой. Нельзя недоспать, если вовсе не ложился спать.

Тяжело на неё смотреть. Горько. И отвратительно. Будто наблюдаешь, как от токсинов вянет цветок.

Но.

Под горечью скрывается едва различимый привкус торжества. Костя смакует, водит языком по дёснам, пробует тошнотворную сладость. Прячет восторг за зубами. Удовлетворение разносится по крови, нагнетает её, та всходит оттенком кожного пигмента.

Чуя красноту, Костя отворяет окно.

Сквозняк влетает старым гостем.

- Миши, ты кого поймал?

Кот возится у щели за шкафом, разгоняет пыль лапой, пытается что-то достать. В тени шелестит хитин и перебирают десятки ножек, невидимые глазу.

*

За окном неустанно растут сугробы. Зима укрепляет хватку на горле дня – тот, испуская вздох, становится короче. Ранняя ночь засасывает оставшиеся крохи тепла и света. Жизнь застывает.

Самое досадное - работать во вторую смену. Тогда тебе достаются только холод и тьма. Дни мрачные и их не отличить, как капли в бочке с застывшим дёгтем. Программа на день однообразная, как программа передач. Выходные длиной в щелчок. Одна и та же еда. Одни и те же лица. Одинаковые разговоры. Одинаковый подъездный шум. Одинаковый лай. Одинаковый соседский бубнёж.

Неизвестно, спят ли люди за стеной, но их телевизор работает 24 на 7.

Сквозь панель ведущая говорит: «Какой завидный жених!».

- Юль, ты не видела мои наброски?

- Нет.

- Может, убрала куда-то?

- Говорю, не видела. Зачем мне их трогать?

- Не знаю. Прибиралась, может?

- Я ничего не трогала. Сам смотри куда клал.

«Вы - без пап, без мам – и всё сам? Как похвально! Что и стоило ожидать от сына главы администрации!»

- Они лежали на столе у розового квитка.

- Я. Не. Брала.

- Ага, как когда мои работы в окно улетели?

- Повтори?

- Говорю, постарайся вспомнить.

- Не-бра-ла.

«Я не понимаю, чего другие боятся. Я вот решил и рискнул. Первые полгода работал в минус. Но потом я быстро отбился и ушёл в плюс. Стал вкладывать в недвижимость. Отец, конечно, советовал, но решения принимал я сам»

- Пфф. Ладно.

Костя перебирает бумаги на столе, по одной перелистывает содержимое папок. В шкафу, за одеждой, на полках, в коробе снизу – нигде нет. Ушёл на кухню. Оттуда донёсся грохот ящиков. Лыков проверил подоконники, заглянул на балкон. Вернувшись, доложил: «Нет нигде».

- На резинку в следующий раз привязывай.

- Посмотрим в твоём ящичке?

- Что твоим наброскам делать в моём ящике?

- Не знаю. А куда им ещё деться?

- Их там не может быть.

- Давай проверим. Пожалуйста.

- Нет.

- Bella, where’s the picture?

- Что?

- Где, чёрт их дери, мои наброски?

- Я откуда знаю? Это обыск?

- Тебе трудно?

«И какие у такого завидного жениха планы на будущую жизнь?»

- Зачем меня кошмаришь? Хочешь скандала? Хочешь вывести меня? Зачем? Тебе приятно, когда я злюсь?

- Я просто пытаюсь найти свои…

- НА! НА! Смотри! Доволен?!

Она тянет за ручку. Ящик вылетает, опрокидывается, вываливая содержимое. На пол падают значки и пуговки, помада, лента, кулончик, лак для ногтей, старые записки. И… Костины наброски.

Две капли бегут по женскому лицу.

- Гад…

- Спасибо, что вернула.

- Какой же ты мерзкий гад…

- Зачем только весь этот цирк?

- Ты сам подложил.

- Ага. Хобби у меня такое. Жизнь усложнять.

- ЭТО ТЫ ПОДЛОЖИЛ!

- Как скажешь...

Над головой парня пролетел предмет. Деревянная расческа угодила в книжный шкаф. Произведения классиков и переоценённых выскочек полетели на пол.

- ЧЕГО ТЫ ДОБИВАЕШЬСЯ? – кричит, не сдерживаясь, Юля.

- Забудь.

- Ты специально, да?

«Хочется сказать, просто замечательно, что у нас в стране есть такие талантливые юноши. И их замечательные родители»

- Ну-ну, тише, крох. Иди сюда.

- Не трогай меня!

Град горячих капель падает на ковёр.

- Да, да. Кажется, я вспомнил. Места не было, и это я в твой ящик свои листки убрал. Прости, крох, я не хотел.

- Сволочь!

Представитель семейства кошачьих мало что понимает, но украдкой из-за дивана наблюдает за хозяевами.

- Так и есть. Только не расстраивайся. Ну, право. Проклятые бумажки не стоят твоих слёз. Вот, смотри.

Рука к руке, палец к пальцу. Ритмичный танец кистей завершается, они взмывают вверх. Сверху падают белые хлопья.

- Это всё не важно. Только ты важна.

Юля смотрит на него снизу вверх. На мокрое красное лицо падают и прилипают клочки бумаги. Белые обрывки на плечах, на лице, на полу, на ковре у шкафа, под столом.

- Ой.

- …

- Извини, я не подумал. Я сейчас уберу.

Она вытягивает к нему руку, но не касается.

- Не нужно.

- Как скажешь, крох.

Сидя на полу, она водит рукой по ворсу ковра по обрывкам рисунков, ставших одним калейдоскопом.

- Подышать не хочешь? – спрашивает он.

Она молчит. Красное опухшее лицо ничего не отвечает. Но за окном уже темно. Кто что увидит? И она нерешительно кивает.

- Пошли. Только утри щёки, а то льдинками покроются.

- Угу.

«Храните себя и своих близких»

*

Они вернулись к полуночи.

На фоне тёмного неба высились чёрные силуэты домов, усыпанные огоньками, будто стразы на телах божеств-гигантов. Огоньки по одному гасли.

Но за стеной всё также бубнят. Про дефицит бюджета. Про сбежавшего чиновника. Про медаль труда олигарху. Про многодетную мать и подаренный ей чайник. Про церковные уроки в школе.

За другой стеной лает пёс.

Костя, вешая одежду на стул, украдкой поглядывает на Юлю. Она снимает свитер. Расстёгивает брюки. Обнажает кожу. В полумраке проглядывают очертания форм. Костин пульс учащается.

Она услышала шаги, когда он был в метре от неё. Вздрогнула.

Вдалеке за окном мерцают огоньки.

Беспорядок в комнате. Вещи раскиданы по полу. Сброшенное покрывало растянулось у ложа. Рядом лежит одежда девушки, пропитанная кислым ароматом. В лунном свете блестят кусочки бумаги на ковре. Тяжёлое дыхание в комнате.

Двое растворились друг в друге. Весь окружающий мир для них исчез. Они не слышали происходящего рядом, не обращали внимания на шум. А вот до соседей отчётливо доносились громкие звуки, не прекращавшиеся до трёх часов ночи.

Она, отвернувшись к стене, пытается уснуть – с утра вставать. Но он про это не знает. Он не спросил, она и не сказала. Он лежит на боку, укрывшись одеялом, скролит бесконечную ленту. И не может уснуть.

В твиттере тысячи историй в полторы сотни символов. Татары обижаются на то, что кто-то не знает, кто такие татары. В соседнем треде белёсый, как ножка гриба, паренёк уличает лицемеров, которым не понять страданий чёрных. Паренёк поясняет за культурную апроприацию, наизусть пересказывает историю африканских выходцев. Это важная тема. Тема задевает паренька, которому 32, который живёт в Купчино, у которого Тупак Шакур на аватаре. Этот парень помнит все узловые даты истории Бронкса, знает в лица африканских активистов второй половины 20 века, помнит наизусть хронологию войны побережий. Объём знаний поражает глубиной и широтой. Как же рационально использован мнемонический ресурс.

Чернокожие рэперы заняли всю голову, не оставив места для вещей второстепенных. Потому купчинский паренёк не в курсе кто такие раскольники. Он не слышал про южное и северное общество, как и причин, почему те были тайными. Паренёк без понятия кто такие народники и не в курсе за их помпезные мероприятия. Он не встречал упоминаний толстовцев. Не знает Герцена. Не знает, чему учили бородачи, чьими именами названы площади каждого города. Он не читал Юлиуса Фучика и не слышал о тех, в честь кого назван парк Интернационалистов. И даже понятия не имеет, в каком году и как появилось Купчино.

Пареньку это не интересно. Ему это не нужно. Он хочет другого, ему знакомого. Он вырос на программе «Стоп! Снято!» и «Wekkend-каприз». Он слал письма в «Бодрое утро» и, заготовив карандаш, сидел, дожидаясь титров с названием в конце клипа, чтобы после пойти в магазин «Мелодия» и спросить скучающего продавца альбом большого парня из Бруклина.

Вот это близко пареньку из Купчино. Поэтому он под каждым твитом стареющих звёзд пишет слова поддержки. Пытается коснуться недостижимого. Волшебного мира, увиденного в детстве по МТВ.

Лучи от экрана вычерчивают отвращение на Костином лице. Паренёк кажется Косте жалким. Косте, который в темноте, укрывшись одеялом, читает твиттер, пока его девушка, к которой у него пылкие чувства, спит. Читает в комнате, где шелестят листы на стенах и где ловит лучи лунного света книжная полка, а под батареей сопит кот. Там, где на полке Кизи, Керуак, Паланик. А не Седых, Полевой, Гладков.

Но Косте всё равно противно читать паренька с кашей в голове. Поэтому Костя тратит ещё два часа, чтобы дочитать всё, что тот написал.

Так лучше.

Мусор в голове не даёт просочиться мыслям. О том, что Костя сорвался и сделал то, чего делать не должен был.

*

- Говорят, народы, кушающие рис, по натуре коллективисты.

- А что едят эгоисты?

- Чёрт знает. Чужой хлеб?

- Или сникерсы.

- Хм…

Микроволновая печь отсчитывает секунды. За стеклом в крапинку кружится под жёлтыми лучами миска риса.

- Ты знал, что заграницей не купишь гречи?

- Всю раскупили?

- Просто не водится. Её не завозят и не выращивают.

- Дорого, что ли?

- Совсем нет. Просто если человек с детства не ел гречу, то потом ему вкус кажется горьким.

- А мы к горечи приучены и даже её полюбили...

Микроволновая печь натужно гудит.

У Кости в руке телефон, там тред твиттера. Чирикают о важном. О трёх десятках квиров. Что их нужно знать, и каждый необходимо признать.

Монотонно гудит, кружится и закипает.

Как-то незаметно в мире за десятилетия сменился центр дискуссий. Вместо обсуждений убеждений, вместо отстаивания идей, только и разговоров, что про сношения. Кто, чем, с кем, куда и как. Таковы приоритетные вопросы.

Песни про секс, фильмы про секс, книги про секс, разговоры про секс.

Зачем говорить о том, чему хочешь посвятить жизнь, что считаешь важным и что задевает за живое? Зачем делиться тем, что хочешь изучить, сделать, построить, с кем хочешь подружиться? Зачем показывать, что считаешь справедливым или что надо менять? Зачем отстаивать вещи, влияющие на твою жизнь? Всё это скучно и не важно. Важно только одно. Форма плоти, которой ты стимулируешь эрогенные зоны. Это новый основной философский вопрос.

*Дзинь* Огонь за стеклом гаснет, микроволновка умолкает. Но тишина не наступает.

В другой комнате звонит её телефон. Юля убегает.

Костя потягивает кофе и скролит ленту. Кот ожидающе сидит у миски. Два навострённых уха ловят каждый звук. Ловит и Костя.

«Да, Лер, узнала. Как твои дела?.. нет, всё нормально… нет, занята… не знаю, надо посмотреть… а почему спрашиваешь?.. что?.. правда?.. меня?.. что ты! конечно, интересно!.. там вначале пробы?.. сразу репетиции?.. ох… просто это так внезапно… дай мне секундочку, я ручку возьму… ага… куда? му-гу, записала… когда?.. ага, хорошо… записала!.. Ох, спасибо тебе большое!.. спасибо, Лерочка!.. до встречи!».

Шаги в коридоре. Костя снова зажигает экран телефона, делает непринуждённый вид. В дверях возникает Юля. Её лицо сияет.

- Что такое, лапк? Почему довольная такая? Хорошие новости?

- Давай прогуляемся? – улыбается она. - И вина купим на обратном пути?

- Есть повод?

Милая девица щурит глазки, те сливаются в полоски, которые кончаются чёрными стрелочками. Ответ не нужен, всё видно по лицу. Довольный лисёнок фыркает и воодушевлённо крутится. Накидывая на плечи свой жёлтый покров.

55. В багряном закате. Дева и звёзды

Средь шума волн незримых, средь пустоты и непостижимых бездн, средь ставших океаном мировых чернил и в самой гуще небытия, вдали от берегов, ударила белая струя.

Единственный источник света на всю Вселенную, один очаг проникновенной белизны. И тот собой залил пространство, высветил глубины, окрасил бури и воронки, омыл недостижимые берега. Окропил белым всякий угол, мазнул каждый бесконечности изгиб, любое из мыслимых пространств отметил пятнышком. И смолк. Преобразив весь космос, оставил напоминанием лишь эхо.

Снег хрустнул под носочком сапожка. Женские руки гладили поручень балкона, за которым белое поле и исполинская бездна, высящаяся над ним. Заворожённая девушка дивилась открывшемуся таинству, спрятанному у всех на виду.

Как жемчужины, рассыпанные на чёрном шёлке, как сахаринки, брошенные в ночи. Картина мятежных дней вся прямо перед ней. Зрелище, не только неописуемо красивое, не лишь потрясающее вселенским размахом, но и содержащее в себе бесконечную пропасть знаний.

Каждая белая крупица - это целый мир, это непостижимое количество вещей, мест, историй, судеб, событий и воплощений. В одном белом едва приметном пятнышке объектов больше, чем может сосчитать компьютер, событий больше, чем может запомнить голова. Каждая бледная точка на чёрном полотне – это то, что было и то, что стало, то, чем могло быть и ещё будет. Каждая из крупиц и каждая её частица, её житель отличны и не похожи, но вместе с тем они едины и сплетены в грандиозное одно. Всякий из белых мазков - это все мы, и то, чем мы никогда не станем, и вместе с этим - это бледная пустота.

Люди привыкли смотреть под ноги, но вдруг стали забывать вверх поднимать глаза. А там... Всё величие мира прямо над головой, вся его история и все подробности событий. История звёзд, рассказанная с задержкой, но предсказывающая всё наперёд. Бесценный дар, доступный всякому и каждому.

Дива млела и созерцала. Тянула руку, мечтая, коснуться космоса. Коснуться и постигнуть тайны с тем, чтобы всем их рассказать.

Девушка была увлечена. Околдована вселенской красотой. Оттого не заметила, что прямо здесь, не там, а вот сейчас, за её спиной открылась дверь и другая чернота пролилась в комнату. На пороге возникла противоположная белому фигура. Оборотень. Не человек, но демон и лиса.

Лисица не видела вселенского гобелена, врат Тангейзера и естества реальности. Виной тому не дихроматическое зрение и протанопия. Просто зверю чужды возвышенные концепции. Взор лисицы улавливал лишь жертву. Открытую и беззащитную.

Зверь хотел расправы. Чтобы не чувствовать приближения своей гибели, лиса хочет погубить другого. Прервать чужое время, свести пространство до небытия.

Половицы скрипнули. Когти оставили след. Средь белого и чёрного появился новый цвет.

56. No pain, more gain

По красным стенам проносятся тени лопастей вентилятора, свисающего с ажурных конструкций. Кажется, от тепла плавиться воздух.

- Кха! – кричит рыжий мускулистый мужчина и бросает на резиновый пол тридцатикилограммовые гантели. Вместе с криком вылетает россыпь слюны и падает на зеркало подтекающим узором.

Рядом девушка в шортах прогибает максимально поясницу и, рискуя получить гиперлордоз, подбирает лучший ракурс в окроплённом зеркале.

У тренажёра «жим ног» стоит мужчина с тонкими бедрами, но с наливными бицепсами, чей объём на пару сантиметров превышает объём головы. Мужчина нависает над фигуристой женщиной, капая потом на её полотенце, и галантно предлагает принести блины.

За спиной у рукастого тяжело дышит, изогнувшись, другая женщина - в фартуке и платке. Этой женщине около пятидесяти, у неё карие глаза, загорелая кожа, волнистые волосы и отсутствующая прописка. Женщина одной рукой держит полное ведро, плечом поджимает швабру, другой рукой перекладывает разбросанные двадцатикилограммовые блины. Мужчина, раскидавший инвентарь, не замечает женщину в платке, будто та пустее место.

В другом конце зала воцарилась тишина. Полтора десятка мужчин оборвали разговоры, затаив дыхание. Посматривают в сторону кроссовера и украдкой ловят движения занимающейся дамы в топе. Ниже топа открытая талия и легкая дефиниция мышц живота. С тонкой талией контрастируют сочные бёдра, напрягающиеся при каждом отведении ноги и прекрасно прорисованные выкройкой лосин. При девушке так же загар, татуаж бровей, скорректированные линии подбородка, носа, созданная пухлость губ. А растянутый топ прикрывает главную гордость и рукотворную метаморфозу.

Наблюдатели-мужчины с этой дамой не знакомы, но каждый из них твёрдо уверен, что она потрясающая, одна из лучших. Такой вывод возникает посредством калькуляции по внешним признакам.

Дама в топе знает о и калькуляции и о выводах. Казалось, такая оценка могла бы даму оскорбить. Кому будет приятно, если его рассмотрят как шмат мяса, разложат на составляющие телесные качества, проигнорировав саму личность? Какой человек захочет быть уподобленным предмету и оцененным как вещь? Но, как раз, даму оценка не оскорбляет. Наоборот, она ею гордится. Дама в топе рада, что её считают премиальным товаром. Ведь она очень постаралась, что бы увеличить свою оценочную стоимость. Отчего и улыбается, вновь отводя ногу.

Накинув полотенца на плечи, двое мужичков за сорок у жимовой скамьи демонстративно игнорируют происходящее в кроссовере. Им абсолютно не интересно. Эти дядьки слишком самодостаточны, что бы гоняться за молодой дичью. Они игнорируют, потому что они горды. А не потому, что под гордостью два охотника прячут признание того, что дичь им уже не поймать. Признаниям вразрез звучат реляции. Дядьки без лишней скромности хвастают былыми триумфами на Венерином поле. Не сдерживаясь, будто промеж собой, но во всеуслышание вываливают скабрезные подробности интимных свершений.

Два старых охотника непримечательны, но из-за своей топорности лишь более выпукло отражают общую перемену. Секс больше не сакрален. Теперь он стал осевым предметом разговоров. Пикантным развлечением, инструментом манипуляций, товаром и атрибутом успеха. Он показатель статуса, он смысл жизни. Доподлинно известно: у неудачников секса нет. Поэтому хороший секс, как и дорогой пиджак - хочешь, не хочешь, а если себя уважаешь, то должен быть. Так не особо стойкие и не слишком честные, кривя душой, добавляют в свои разговоры коитус и грязь.

Таков тренд. Тот, про кого писали - «венец природы» – Человек – в итоге предпочел не господствовать и преображать природу, а сам подчинился животному началу. Кому нужны протуберанцы и сверхновые, когда можно выстроить жизнь вокруг физиологических потребностей? Ведь можно неокортекс поставить во служение лимбической системе. И сделать высшей целью низкую потребность.

К чему рационализм, когда можно культивировать дикость?

- Она закрывает за мной дверь, я вызывают лифт. Он гудит, и тут я понимаю: «чёрт, я даже имени у неё не спросил» - звучит с соседней скамьи.

Трое молодцов. Смеются. Хвастают. Показывают маскулинность, демонстрируют доминантность. Так и не заметишь, что за громким смехом скрыта неуверенность. Неуверенность, зудящая и требующая доказательств. Что бы доказать остальным. И саму себе.

- Это ерунда. Вот у меня был случай. Я в баре сразу двоих приболтал, вместе.

Для доказательств нужны поступки и достижения. Поэтому парни монотонно отсчитывают часы до выходных, что бы уже на автомате прийти в осточертевший клуб и выискать пьяненьких девиц. Пропустив натянутые смешки и парочку коктейлей, поехать на квартиру к женщинам со следами-полосками на безымянных пальцах.

Парни втираются в женское доверие, врут, получают, исчезают. Иногда, набивая количество побед, платят за близость. И раз за разом повторяют процесс, к которому, если по-честному, уже давно потеряли всякий интерес из-за его однообразия и всегда одинаковой развязки. Но молодые парни продолжают искать близость. Продолжают отдавать жизнь охоте, дабы изловить всю дичь. Которая им на самом-то деле не нужна. Ведь по правде, они и не охотники. Но. Хочешь – не хочешь, а в свободном обществе провозглашенного дарвинизма охотником ты быть обязан.

- Давай по пятёрке накинем, - говорит светловолосый парень с веснушками под глазами, придавая мужественности веса.

- Сам хотел предложить, - отвечает Денис Канев, вешая блин.

Третий парень с жидкой бородёнкой поглядывает на часы.

Из них троих он самый здоровый. Бородёнка про это знает и нарочно носит майки-безрукавки, демонстрируя набранные килограммы. Бородёнка сёрьёзно сосредоточен на занятиях спортом: он ведёт дневник тренировок, блюдёт режим сна и питания, читает статьи и смотрит мотивационные ролики, сидит на сайтах, выискивая дешёвые спортивные добавки. Бородёнка волевой. Что бы выложится на занятиях, он отказался от работы. Безработный, но целеустремлённый. Его преданность залу слегка утратила рациональные черты и напоминает фанатизм. Об этом бородёнке часто говорит его девушка. Она беспокоится за него. Беспокоится и за их отношения. Но она всё равно поддерживает своего парня. Тот, обещает, что всё будет хорошо. Обещает и просит дать ему немного денег в долг. Девушка неловко улыбается и тянется за сумочкой. Она надеется, что парень вспомнил, об их третьей годовщине на следующей неделе. Девушка надеется, что её ждёт какой-никакой подарок, даже купленный на её же деньги. Но жидкая бородёнка не забивает голову памятными датами - его мысли заняты сайтами с масляными флакончиками.

И вот, сегодня день годовщины. Жидкая бородёнка не возле своей девушки, а в зале у жимовой скамьи. Смотрит на часы, весящие над кроссовером.

Светловолосый начинает подход. Штанга идёт туго. Страхующий Денис считает повторения, но на четвертом отвлекается, когда мимо проходит девушка в лосинах. Денис, поигрывая мышцами под рашгардом, провожает мадмуазель взглядом. Он касается своего носа, принюхивается.

- Пмги! – кряхтит светловолосый, придавленный штангой.

Двое зазевавшихся приятелей стаскивают снаряд.

Светловолосый огорчён. Так сильно, что не оборачивается на лосинную особу. Ему не до этого. У него застой. И он не понимает, что с этим делать. Пока что. Это только впереди у него покупка гормональных препаратов. Курс инъекций. Три месяца интенсивного тренинга и набор мышечной массы. Перемены в балансе нейромедиаторов. Изменения физические, изменения ментальные. Выросшее либидо. Два десятка случайных связей. Курс лечения от венерических заболеваний. Симптомы у жены. Вскрытый адюльтер. Скандал. Развод. Бывшая супруга. Брошенная маленькая дочка. Другие стероиды. Другие телесные связи. Другие вещи ждут впереди.

На Балканах уже разлили по ампулам масло… Это грядёт и это неизбежно. А пока что у светловолосого парня огорчение и вставший прогресс. Пока что он страхует Дениса.

Пять повторений вылетают легко. Шестое идёт медленней. Седьмое в натяг. На восьмом повторении штанга стопорится посреди амплитуды. Страхующий тянет руки, но грозный крик Дениса его останавливает: «Сам!». Пыхтя, Канев выталкивает штангу.

Чем прекрасен спорт, так своей наглядностью. Ты видишь усилия и их результат. Знаешь, что и для чего делаешь. В отличие от работы, где шеф скупиться объяснить смысл задания и цель всей цепочки действий. В отличие от работы, где у тебя отбирают конечный результат и вместе с ним возможность понять, ради чего ты часами корпел на сменах.

В зале же результат полностью принадлежит тебе. Окрепшими руками сжимаешь вдруг полегчавший гриф и играючи делаешь невесомой штангу, которая ещё полгода назад внушала первобытный ужас. Это преображение замечаешь ты, замечают и твои знакомые, которые оценивают и хвалят тебя за проделанную работу. Признают твой труд.

Чем ещё прекрасен спорт, так объективностью. Результат не обманет. Результат покажет, кто был прав и делал всё правильно. У истины есть числительное выражение, и оно в килограммах. Эта определённость дарит спокойствие и несёт уверенность.

Что иронично, твёрдая уверенность оказывается зыбким фундаментом.

«Я тренируюсь и становлюсь сильнее». «Я сильнее, значит, делаю всё правильно». «Я прав, значит, я лучше и умнее». «Если я лучше других, значит, другие хуже меня». «Я лучше, потому что я особенный, а они ничтожества».

«Особенному можно то, что ничтожествам нельзя».

Так правда сильных обращается сильным заблуждением. И маленькими шажочками приводит к культу тела, нарциссизму, гнилым душам.

Металл звучно ударяется о стойки. Денис с залитыми глазами поднимется, расстегивая трещащие напульсники. Смеется.

Звонок.

Канев негнущимися руками поднимает телефон, принимает вызов.

- Кто это? - спрашивает звонящий на том конце с едва заметным акцентом, - У меня пропущенный. Кто мне звонил?

Денис держит трубку и улыбается. В его телефоне два разъёма под сим-карты. Первый номер знают все, а второй номер он обычно никому не даёт. Звонок поступает на второй.

- Чё ты, долго бегать будешь? – дерзко поддевает Денис.

На том конце тишина. Звонящий узнал Денисов голос. Проходит десяток секунд, пока голос собеседника не звучит вновь. Звучит вызывающе.

- Это я бегаю? Если хочешь что-то сказать, можем встретиться.

Когда Денис был маленьким, он много не понимал. Например, о чём говорят лоснящиеся лица в телевизоре. А те обещали перемены, и сделать всех миллионерами. Стоит отдать должное, реформаторы не обманули. Каждый стал миллионером, и заработки выросли в тысячу раз. Правда, стоимость товаров выросла десятки тысяч раз. Булка хлеба за 6’000 рублей, водка за 40’000, шапка за 160’000, пенсия в 76’000 рублей. Годовая инфляция в 900% и 2’508,8% - это не сказка, это реальность. Реальность, сделавшая Дениса миллионером.

Маленькому Дениске родственники каждый год дарили денежку. Тот не тратил, а откладывал разноцветные бумажки в стопочку, которая обесценивались быстрее, чем росла. Но маленький Денис не знал азов рыночной экономики и потому был счастливым. А ещё Денис рос счастливым благодаря семье. Малютка Канев узнал, что если стянуть бумажки из родительского шкафа, то вместо взбучки он увидит ссору родителей, думающих друг на друга, но не на ребёнка. Благодаря этой предприимчивости Денис к шести годам скопил сумму, пересчитав которую, обнаружил себя миллионером. Это был счастливый момент.

Замечтавшись о приставке, десятках катриджей и наборах лего, малыш Денис не услышал шагов за спиной. Надзорный орган - маму привлёк подозрительный шелест. Мать искренне удивилась накоплениям сына. Попросила малютку дать посмотреть бумажки. Денис неохотно отдал. Пересчитав, мама предложила: "давай спрячем в кошелечек?". Предложила настойчиво. Сказала, что денежки пропадут, а в кошельке точно сохранятся. Шестилетний вкладчик не имел опыта использования сберкасс и потому неохотно, но согласился.

Прошёл месяц, прежде чем закрались подозрения. Дениска аккуратно напомнил маме про свой вклад. Мать, удивлённая тем, что сынок помнит о деньгах, предложила тому проверить и другие уголки его памяти: «А ты помнишь, сколько тебе всего покупали? Колбаску помнишь? Курточку?».

Поджатая мальчишечья губа означала, что всё он помнит. И всё понимает. Как подобает маленькому мужчине, молча ушел в свою комнату. Его плач никто не услышал.

Так в свои шесть лет Дениска повзрослел и прекратил верить сказкам. Ещё он сделал выводы. Пронес их с собой до сегодняшнего дня. Выводы сложили его таким, какой он есть теперь. Выводы простые, как один миллион рублей. Укладывающиеся в одну фразу.

«Своё не отдам».

- Записывай, - говорит Денис в телефон и называет время и место.

Убирает телефон. Его похлопывают по спине.

- Нормально прибавил, - скалится светловолосый.

- Ага, - говорит Денис, - давить нужно конца.

57. Номинальные перестановки

За стойкой пусто. Гость заглядывает за брусок и обнаруживает спящего администратора.

*Тэньк-тэньк* глухо отвечает на стук пластик, казавшийся деревом. Администратор, щурясь, смотрит вверх. На визитёра, на протянутые деньги, на медицинскую маску. Админ хочет спросить о состоянии здоровья, бросить пару уточняющих слов, но он не спал с ночи, и слова не вяжутся. Равнодушно забирает деньги.

- Какой стол? – приглушает вопрос маска.

Из-за стойки махают рукой.

Гость в маске идёт в закуток у стенки, мимо школьников, подальше от шума. С низкого потолка у бело-зелёной стены что-то капает. Стоит ли этому удивляться, сидя в подвале у батареи?

Мониторы жёлтые под слоем никотина. Кресло заваливается, экран стробит. Неудобно, но вызывает ностальгию. Хотя человек в маске пришёл не за этим.

Взял мышь… Раритет – шариковая. Не работает. Перевернул. Шарика нет. Отсоединил, подключил лазерную с соседнего ПК.

Будний день. Маленький зал на 16 компьютеров почти пуст. Четыре ученика, прогуливающие школу. Один сорокалетний бедолага, точащий пуху перед озером через отмену на +16.

Не хватает разве что двух гопников, кричащих о положении противника на Б. И не хватает одного странного тихони в углу… а… ну да.

Курсор оживляет экран. Болотного цвета рабочий стол, три десятка игровых иконок. Браузера нет.

«Пуск-помощь-джамп_ту_диск _С»

Запустил. Раскрылся веер вкладок. Через плечо посматривает на стойку – админ спит.

Десятиминутная почта, vpn. На корпусе системного блока только один usb-порт. Рухлядь. Убрал звук, отключил клавиатуру, подсоединил флэшку.

«Ну, с богом»

Сайт прокуратуры. «Обратная связь». «Без авторизации». Выбор органа, ведомства. Открыл документ с заготовленным текстом, ctrl+c/ctrl+v. Загрузил архив.

Серая полоска лениво заливается синим.

У школьников погас экран. Поскребли по карманам и побежали к стойке доплачивать. Проснулся администратор. На его мониторе выскочило тревожное окно с предупреждением. Приподнялся с кресла, глянул в зал. Место у батареи пусто.

*

Человек шёл и не понимал, почему на него косятся люди. Наконец-то дошло. Дима Лыков снял маску.

Через два двора припаркована машина. Вишнёвая шестерка. Следующая точка на маршруте в другом конце города. Но есть ещё одно дело. Что б потом не возвращаться, решил дать крюка и выехал за город.

*

Частные сектора слабо ассоциируются с прогрессом, но и до них дотянулся 21 век, раскинув над крышами чёрные паутины проводов, натыкав тут и там спутниковые блюдца, и растянув вдоль худых дорожек пёстрый сайдинг. Правда, дух старины не желает отпускать, и Сусанин тянет из 17 века свои руки. Эпохи смешиваются. Неживой голос навигатора ведёт путешественника через двухметровую траншею и бросает его посреди снежного поля.

Диме пришлось останавливаться и по старинке спрашивать людей. Подзывать и вживую разговаривать. Забытые навыки, притупившиеся умения.

Дедушка, заросший, как йети, вместе с ним и дети, адреса не знали. Не знали и таксисты. А вот спешащая переполошенная женщина быстро смекнула.

- Вам зачем?

Услышав причину, окинула Диму и его шестёрку оценивающим взглядом. Недоверчиво прищурилась. И всё же сказала.

*

Мягкое основание кулака болит от ударов о мёрзлую жесть. На кованых воротах ни звонка, ни молотка. Середина рабочего дня - хозяева могут быть на работе. Но, судя по справочнику, этот дом и есть работа.

Крики длиною в четверть часа всё же нащупали жизнь за забором. С той стороны ответно крикнули: «Чё надо?».

- Я за Джоем.

- За кем?

- За трёхлетним спаниелем, которому нужен дом. Из объявления.

- Хочешь помочь - в группе есть номер карты. Домик пёсику мы сами найдём.

- Вот и хочу забрать.

- Мы собираем помощь, а не раздаём, - отвечает волонтёр.

- Я и помогу.

- Джоя здесь нет! В приюте он.

- «Дарим добро»? Там телефоны скрыты, адрес ваш указан.

- В другом приюте! - кричит женщина из-за трёхметрового забора.

- А в этом кто?

- Никого!

- Так это ж приют?

- Это частная территория!

- И что дальше?

- Я вызову полицию! – Кричит женщина.

- Вызывай, - отвечает Дима, зная, что преступники не умеют звонить по 02.

Секунды затишья прерывает краткий вопрос.

- Что тебе надо?

Дима хотел было сказать - «Честности», но сказал…

- Собаку.

На той стороне запыхтели.

- Это мы щас...

Шаги невидимого собеседника стали стихать.

Огорчённо Дима махнул рукой, развернулся и пошёл. Оставшись без потраченных двух часов жизни. Без пяти литров бензина. И, что самое обидное, без спаниеля.

Уже отдалившись, за спиной скрипнула жесть. В щели забора показалась белая морда с малюсенькими глазками и огромной пастью. Бультерьер.

«Лови его» - прокричала хозяйка, непонятно кому адресуя фразу - Лыкову или псу. Дима не стал разбираться. Он побежал.

*

Ягуар взревел. Обогнав газель, подрезал и метнулся влево - в вечно опаздывающий ряд. Британец итальянского вида на русских номерах. И водитель под стать. У ягуара мятая дверь и резная полоса до задней арки. Премиальный дизайн, дорогостоящие правки.

Ягуар подкрадывается к коптящему нисану «сафари» и сигналит. Старый джип бросается в сторону, влетает в колодец и отстреливает щебеночной шрапнелью прямо в ягуара. Трещины расползаются по лобовому стеклу.

Порой кажется, будто богатство притягивает беды. Словно бы есть кармические нити, увязывающие счастье и несчастье промеж собой. Благо, вопрос не нов и уже давно даны ответы. Метафизические интенции с психологических позиций.

По уверению авторов бестселлеров, людские массы состоят из бездарей. Это железно подтверждает тонна эмпирики и сотни листов статистики, с указанием успешных единиц и нищих миллионов.

Отсюда авторы выводят, что нищие - суть глупцы. «Да вы и сами посмотрите: в лучших университетах нет ни одного бедняка». Глупые и малодушные бедняки не способны признать себя причиной своих же неудач и потому не находят ничего лучше, как бессовестно отыгрываться на успешных людях. Они несправедливо корят богатых. Проклинают и злословят за их спиной, завидуют и желают худшего. И страшно то, что так думает не один человек, не два, а сотни-сотни миллионов.

Мысль, «как известно», материальна. У неё есть свой энергетический заряд. Кулоны копятся, нагатив аккумулируется. Набрав критическую массу, негативный поток прорывается и бьёт по мишени. В металлический громоотвод с кошачьим логотипом.

Такая интерпретация растиражирована, популярна, а потому конвенционально правдива. Логична, к тому же. Так что, всё сходится, и нет альтернатив.

В конце концов не признавать же, что хозяева дорогих авто попросту привыкли нарушать правила и закон? Не говорить же, что у физических последствий есть вполне материальные предпосылки? Сказать такое было бы неудобно. Это было бы надуманно и к тому же примитивно.

Потому, отрицая примитив и найдя изысканное решение, хозяин ягуара вдавил гашетку и пошёл на обгон с твёрдым намерением подрезать, остановить и телесно выбить всю энергию из водителя джипа.

Вишневая шестёрка моргнула жёлтым поворотником. Дима Лыков пропустил самосвал и, перестроившись в правый ряд, вышел на магистральный съезд. Дима сосредоточен и внимателен, но даже так случившееся осталось незамеченным. Дима не увидел, как самосвал, проехав три сотни метров, не смог остановиться и снёс нарядный ягуар, запаркованный на скоростной полосе. Как и не увидел кармических гримас. Грандиозный выплеск кинетической энергии ускользнул от глаз.

*

В центре города проблемно найти свободное место. На окраинах же сложно найти место не погребённое снегом. Улицы занесены белым покровом, будто сошла лавина. Где-то торчат верхушки деревцев, где-то цветные шпилёчки занесённых детских площадок. Снег перекроил ландшафт, замёл под белый ковёр бесконечные акры парковок. Средь полян сугробов одни машины уснули до весны, другие навсегда.

Массив зовётся Расточкой. Этимология названия исходит от расточных станков, ставших ядром здешнего производства, вокруг которого построили дома.

Осталось только название.

Первыми исчезли станки. Потом стали пропадать люди. Теперь, рассыпаясь, кончаются дома. Как и сама Расточка уходит вслед за станками, давшими ей название. Под ногами рассыпаны обломки архитектурного феномена.

Ансамбли трёхэтажных строений с беседками под самой крышей и колоннами балконов, смешно именуемых «балясинами». Перекинутые арки смыкают дома и укрывают от глаз дворовую жизнь.

Вначале это была уютная гавань с садами, щебетом птиц и трелями детского смеха. Полвека спустя, пережив катастрофу, гавань изменилась. Обратилась глухими дворами, куда лучше не ходить, потому что твой крик никто не услышит. Теперь это угрюмые задворки, исполненные невыразимой тоски.

«Возможно, небольшой бюджет, направленный на ремонт, облагородил бы массив», «Вероятно, немного выделенных денег помогло бы сохранить уникальный образчик архитектурного стиля» - так думает профан, ничего не смыслящий в рентабельности.

Пятиминутка маржинального ликбеза.

Получив средства, выделенные на содержание доверенного объекта, можно пустить их по назначению, но так поступит лишь бездарь, лишённый всякого творческого начинания. Человек же с предприимчивой жилкой перераспределит деньги по счетам фиктивных фирм, тем самым не только получив возможность годами выводить суммы на личные цели, но и заложит фундамент под освоение новых бюджетов в будущем. Спустя какой-то десяток лет подобных выкроек исторический памятник обветшает и станет аварийным. Что станет весовым поводом для выделения новых сумм на демонтаж архитектурной рухляди. Бонусом достанется земля – подправив категорию, в дальнейшем её можно будет задорого передать под застройку многоэтажек и бизнес-центров.

Очевидно, неправы говорящие, что культурное наследие бесценно. Доказано, что с одного исторического объекта можно наварить три раза.

«Скока-скока?» - переспросят партнёры.

Всё верно. Прибыль, помноженная на три. Метод назван «СКК».

Белый дом на углу. Сюда иногда приезжают отчаянные люди - туристы с журналами в руках. На страницах истории архитектуры написано, что в доме на углу можно наблюдать зримые черты флорентийского ренессанса. На деле последние три десятка лет можно наблюдать только старую краску. Дом клочьями белый там, где держатся остатки штукатурки. Коричневый там, где ржавчина и грязь. Тёмно-серый, где всё обсыпалось. Такой неподдельный триколор.

Дима обошёл дом. Потом ещё раз. Только на третий нашёл то, что искал - бугорок в сугробе. Шагнул и утоп в снегу по пояс. Зарываясь глубже и загребая белую стихию, набил полные ботинки льда, но всё-таки добрался. Отряхнул бугорок. Показался облупившийся корпус синего почтового ящика.

Отчего-то кажется, что письма здесь забирают нечасто.

Зато никому нет дела и нет лишних глаз - то, что надо.

Молния кутки вжикнула. Толстый сверток нехотя пролез в щель и растворился в нутре ящика. За пазухой остался ещё один.

Малое чувство удовлетворения прервал окрик.

- Эй!

Один слог, направленный на человека, увязшего посреди сугроба. Дима обернулся. Ему наперерез шли две фигуры в осовремененных мундирах.

- Почту отправляю – наклонился Дима, указывая на проржавевший ящик.

- Пройдёмте, - ответили двое.

Юношеский и женский стан пыхали удалью, но отнюдь не желанием хапнуть ботинками застывшей влаги. В этот момент опергруппа в составе двух патрульных вдруг обнаружила ряд просчётов в своем наступлении. Именно: а) слишком рано дали себя обнаружить; б) пренебрегли рекогносцировкой; в) не учли отсутствие у берцовой обуви функций снегоступов. И самый фатальный недосмотр – г) забыли, что фигуры из двух человек имеют скудную способность окружать.

Дима же, прочитавший уйму командирских мемуаров о маневрах кавалерии, на лету уловил конъюнктуру момента и стал быстро отступать в противоположную сторону патрульным. За его спиной осталась парочка преследователей, брошенные вишневые «жигули» и дом с раскрыты окном. Из этого самого окна, встав на табуретку, наблюдала одинокая, но от того более бдительная старушка-кухарка, которая, увидав копошащегося в снегу парня, недолго думая, опознала в нём преступника. О чём молниеносно сообщила в службу правопорядка.

Спустя двадцать минут, один километровый крюк, три пары ботинок полных снега и десяток выкриков "Лови солёного!", Дима громко хлопнул дверью шестерки, утопил ключ в замке зажигания, вжал сцепление и уронил стрелку на край тахометра. Из-под колес брызнули два фонтана снега. Дедушкина ласточка, впервые испытав экспрессивное вождение, выбросила чадящее облако, заслонившее от глаз преследователей госномера.

*

Три провора в тугом замке запирают шершня. От гаража до дома далеко идти, но Дима не вызывает такси. Хочет прогуляться и подумать. О прошедшем дне. О совершённом. И о том, что предстоит.

Накануне его мучили сомнения. А сейчас же, удивительно, но нет тревог. Диме легко. Будто бы его несёт на гребне им же поднятой волны. Но не стоит забываться. Нужно сосредоточиться, чтобы не оказаться погребенным под валом. Или подвалом.

Шаги слипались в сотни и ложились тысячами. Средний Лыков в уме прикидывал дальнейшие пути. Прежде он ради баловства занимался комбинаторикой. Может эти навыки помогли, а может само дело оказалось не таким и сложным, но, чёрт возьми, складывалась довольно ясная картина.

Прогнозируемое будущее распадалось на четыре вектора развития событий. В первом и во втором случае Дима знал, что делать. Знал и какие контрмеры принять при третьем. Четвёртый вовсе не требовал участия.

Дима Лыков не был отличником, но у него готовы ответы на все варианты. Это-то и пугало. Как-то всё гладко складывалось. Отчего было тревожно на душе.

Но ещё больше переживал Дима не за правдивость расчётов, а за верность самих действий. Ведь, по существу, поступки эти очень напоминали то, что Дима Лыков ненавидел.

Получив затворничеством пяток лет форы, Лыков успел освоить не только юриспруденцию, но и разные категории. Теперь Дима умел различить субъективный и объективный фактор, понимал, чем отличается сущность от явления. Мог разглядеть восходящие и нисходящие тенденции. И даже усматривал причины и связи происходящего вокруг. Потому-то Дима понимал закономерность событий и осознавал, что они – лишь проявление коренных противоречий. Сознавал, что те противоречия снимаются творчеством масс, а не тщетными поступками одиночек.

Всё он понимал.

Лыков так же прекрасно знал, что на улице, чай, не Америка и даже не Франция. И от прецедентов здесь никакого проку нет.

Лыков не признавал ни методы либералов, ни народников и давно уяснил вывод, что ни петиции, ни персональные удары не решают ничего. Знал и то, что если реакция развернула историю вспять, то и ожидать не стоит Горьковского реализма, когда кругом дремучая достоевщина.

Дима это понимал.

Понимал и тщетность «малых дел» и всей душой ненавидел всех «начинателей с себя», сидящих у людей на шее. Чиновников и коучей, депутатов и инфлюенсеров – всех тех, кто произносит «дело в тебе» людям, выживающим на обломках инфраструктуры, без еды и средств, средь пустырей, да прогнивших труб.

Диме очень хотелось каждого такого начинателя схватить за мясистый нос и силком затащить в регион, швырнуть на разбитую дорогу, ведущую к разоренному хозяйству у развалин дома и рявкнуть: «начинай». Бросить умника в разграбленном моногороде на выжженной земле средь останков цивилизации. Где ни финансов, ни образования, ни работы, ни возможностей. Где есть только пятёрочка, авторазбор, пустой торговый центр и тюрьма. Сюда вот - сюда закинуть мотиваторов и умников, обожающих малые дела и начинания с себя, но те почему-то предпочитающих столицу и сытые мегаполисы. Сложно объяснимое совпадение.

Всё это Дима знал и понимал.

Но. Но. Но.

Он просто не мог мириться. Не было уже больше сил молчать и чего-то ждать. Он хотел выбить искру. Поднять всполох и осветить мрак. Зажечь умы.

Так думал Дима, шагая по тёмным улицам бывших промзон.

Мимо проносились с громкой музыкой машины. Кто-то беззаботно нёсся по шоссе. Кто-то грел голову в поисках недостающих пяти сотен на полку. Кто-то встречался с друзьями и был счастлив.

Дима всё шагал.

Фланёрство забивало ноги и разгоняло мысли.

*

Тени оплетают, будто плющ, дома и дороги. Мрак поглощает силуэты. Оставляя лишь эхо шагов. Нерешительно загораются огни. Тени отступают. По улицам льётся жёлтый свет, как карамель. Дома молчат.

Тихое увядание нарушает отзвук крика, доносящийся со двора. На драку сбегаются люди и молчаливо наблюдают. Трещит одежда, летят слюни, брызжет кровь.

Двор углового дома пересечён забором, делящим детскую площадку пополам: качелька на одной стороне и горка на другой.

Пятилетний ребёнок не знает кадастров. Он не хочет отрицать чужих притязаний. Он просто перелез на другую часть двора.

Личностно состоявшийся сорокапятилетний мужчина продемонстрировал свою состоятельность и сделал ребёнку замечание, пнув в живот. По его мнению, наказание справедливо, ведь сорванец мог сломать металлическую качель, которая уверенно простояла здесь пятьдесят лет до сегодняшнего дня. К тому, же из-за мелкого наглеца дочке миротворца пришлось ждать очереди.

Увы, такую справедливость не разделил папа наглеца. Один папа сделал замечание другому папе. Покраснели казанки.

Льётся кровь, лопаются губы, трясутся чубы. Двое чеканят по лицам монотонно и негромко, будто переживая за покой соседей. Побивают друг друга, лишь шипя и ухая.

Говорят, так и должно быть в обществе. Это заложено в человеческом устройстве, и прописано дензнаками в геноме. Так эволюционно обусловлено - отстаивать своё и бить в кровь чужаков, живущих в соседнем подъезде твоего дома.

Только странно.

Как же эти два чужака в их детстве качались вместе на одной качели до появления заборов?

Эхо глухих ударов гуляет двору и глохнет в объятиях шершавых стен. Эхо доживает последний миг, падая на футбольную коробку с трухлявыми бортами. Желтые рефлексы вычерчивают силуэты машин, брошенных на бывших грядках. Ниже цветёт зелёным опухоль гаражей, осыпающейся рыжей гнилью. На бугристой стенке наспех выведены баллончиком телефонные номера, продающие отраву. Аккурат за гаражами здание бывшего детсада, ставшее отделением полиции. Отделение ждёт своего ночного дежурства – дозорного часа.

Благодаря ли полиции или размеренному вымиранию, но по ночам здесь тихо. Так тихо, что слышен стук колёс поезда, проезжающего в полутора километрах отсюда, ближе к мосту и реке. За замёрзшей рекой мерцают огни, словно пойманные в банке флуоресцентные рыбки. Там правый берег, там теплится жизнь.

*

Новый день ложится мутным налётом, крася синие тени пастельными тонами. Правый берег общепризнано, хоть и номинально, высококультурен. Его культуры хватает на то, что бы точечно застроить каждый метр, взгромоздить вдоль дорог стеклянные каланчи и забетонировать каждую пядь по недоразумению оставшейся живой природы.

Стиль глянцевых коробок - это смесь примитива с утилитаризмом и щепоткой позднего Юймина. В стеклянных замках селятся люди со стеклянными глазами и их детьми со стеклянными сердцами. Отцы этих детей отличаются от левобережных отцов - но не уровнем культуры и не временем, проводимым с семьей. Просто правобережные одеты дороже и в карманах их пиджаков больше купюр. Оттого территориально-имущественные вопросы делегируются консьержу - властительнице заборов и цепей. Ей вверяют связку ключей и оклад, как у научного сотрудника высшей категории.

Однако, коммунальный вопрос не граничит двором, он распух и лезет наружу.

Виноваты люди. Они из упрямства не хотят покупать за полмиллиона бесплатные уличные парковки. Поэтому застройщику ничего не остаётся, кроме как ликвидировать предложение, не имеющее спроса. Люди, оставшись без парковок, бросают машины, где придётся, чем вызывают транспортный тромбоз. Незамедлительно спешат на выручку депутаты-хозяева штрафстоянок: выбив бюджет на закупку сотен эвакуаторов, они насылают желтый рой на городские улицы.

Пережив одну из казней египетских, спасение не приходит. Тромб усиливается, но растут и прибыли. Другие люди из администрации не остаются безучастными и вводят платные парковки, попутно выкорчевав под это дело аллеи и сады. Инициатива закупоривает дороги пуще прежнего, и тогда вмешиваются уже федеральные власти и выдают бюджет борцам с автохамами.

Активисты, слегка стукнутые головой о поребрик, слегка увлекаются оплаченной инициативой и забывают о первоначальной цели – разгрузить дороги. В процессе борьбы антихамы начинают разжигать ненависть и чинить мордобои с гражданами ради просмотров в интернете. Чем, бесспорно, вносят вклад в развитие культуры. Машины же, как стояли в заторах, так и стоят.

Мимо бредут люди и не находят слов – бесспорно, им интересно зрелище, только они никак не вспомнят, когда же улицы превратились в одно сплошное шоу с треш-контентом.

Да, город не узнать. Он совсем уже не тот, каким ты его помнишь. Это не ты изменился, это он стал другим. И неба невидно – оно занято блестящими шпилями и перегорожено сотней рекламных щитов. Невидно земли – на каждом клочке стоят колёса кредитных машин. Не видно людей – вместо них безликая толпа, от усталости не помнящих себя. А сами улицы - некогда свободные улицы, по которым в детве ты свободно гулял и мог тропинками пройти через любой двор, у яблонь и веранд сквозь сады и спортивные площадки – этих улиц больше нет, есть только оцепленные проезды и тупики.

Город, который ты любил, тебя отторг: ты - лишняя деталь в этой системе, ты нежелателен. Любимый город похищен, перекроен, изменён. В нём мало чего осталось – он выпотрошен и присыпан стеклянными блёстками. Обезображен и умерщвлён. Город мёртв. Его приводят в движение ржавые шестерни, пару пружин, да натянутая проволока.

Город, в котором ты вырос, остался лишь в памяти. Место его занял кукольный город, мёртвый город-манекен.

*

Но. Ракурсы меняют впечатление. На другой высоте, под иным углом всё видится иначе. С полсотни метров не различить сколов и трещин, текстур ржавчин, не разглядеть мусора и баллонных надписей. Высота ослепляет и туманит разум. Сужает мнение, до точки зрения.

Где-то под облаками в панорамное окно вглядывался Гарнис и видел мир совсем другим. Олимпийские пейзажи умиротворяют. Но не Сёму – его разум, лишенный спокойствия, терзал вопрос: «Такой необъятный и прекрасный мир, но почему вселенские неприятности достаются непременно мне?».

Вилочка ударила в бокал. Звук сообщения. Прислали Сёме - больше некому.

Женя пропала. Сказала, что ненадолго отъедет к маме, но так и не позвонила.

Тишина поселилась в квартире. Казалось, даже пыль застыла в воздухе. В своих ста двадцати квадратах младший Гарнис был совсем один. Правда. Эти квадраты были «своими» весьма условно, по документам. По факту же, всё здесь принадлежало отцу.

Квартира отца, паркет отца, эбеновый стол, чучела животных, студенческая зачётка, визитки, рабочее место и личная машина – всё куплено на деньги старшего Гарниса и принадлежало ему. Сёмиными были только прожитые годы и страх пролить вино на бельгийский ковёр.

Проверил телефон.

Не сразу понял написанное. Поняв, об этом пожалел.

Сёма наивно полагал, что когда терять нечего, то хуже уже быть не может. Но жизнь нашла, чем его удивить.

Волны побежали по лицу.

Семёну стоило бы собрать вещи. А он припал и стёк по стенке, вжавшись в угол. Глазами лил горячую обиду. И не понимал, почему всё это происходит.

Теории с корочками и компетенциями повалились. Не работала ни визуализация, ни вера в отклики вселенной. Сёма был опустошён – его миросозерцательные теории потерпели крах. Будь рядом Женя, она могла бы объяснить происходящее исходом звёзд. А если бы забраковали звёздный вариант, Женя следом бы предположила, что дело в «слабой вере». И была бы близка к истине. Действительно, дело в слабой вере.

Отец слабо верил в своего сына.

Виктор Геннадьевич – это латинская победа и греческое благородство. Человек, привыкший брать и добиваться. Тысячи раз отчеканенная фраза - «важен результат». Оправдания он оставляет у собеседников в горле. Чего бы он добился, если бы сам прикрывался отговорками? Виктор Геннадьевич не признавал условий и обстоятельств. Причину он всегда искал в личности и воле.

Вот он сам. Стал таким не по тому, что вырос во дворах Октябрьского района, не потому, что его отдали в спорт и выучили в институтах, и не потому, что попал под влияние людей. Нет. Всё не так.

Виктор Геннадьевич таков, каков есть, потому что ему имманентно присущи качества. Амбиции, расчётливость, беспринципность, пробивная наглость. Эти качества неотделимы от него, они вывели его в люди. Эти черты были с ним всегда, они даны ему кровью. Или незримой силой. Без разницы. Гены, веды, боги, звёзды, да хоть сам чёрт – источник не важен, названия ничего не меняют. Главное, что Виктору Геннадьевичу дарованы особые свойства, которых не может быть у других. Их наличие даёт старшему Гарнису право ставить себя выше прочих. И отнимать у слабых.

Так и должно быть. Это право сильного. Таков уклад мироздания, такова судьба, воля всемогущих сил. Таково естество победителя. Места для сомнений нет.

Но вот Семён…

Сызмальства вокруг отца были матерые люди, тренера, мастера, фронтовики - те знали жизнь и учили ей Витюшу. Ему объясняли мир, прививали работу руками. Витю отвели в секцию, там научили бить, держать удар и воспитали волю. Познакомили с коллективом и показали, как самому держаться. Виктору встречались удивительные люди – умные и жуткие, упорные и подлые - он многое перенял от них. Через это на практике ощупал выступы фигуристой реальности. Возмужал и завел сына.

И теперь Виктор Геннадьевич искренне удивляется, почему у него такое чадо. Младший на старшего ни капли не похож. Сын, выросший в квартире у телевизора, средь мультиков и книг. Брошенный сын, до которого никому не было дела. Выращенный кабельным и репетиторами. Сын, у которого вместо воспитания остались только стопки чеков. Этот сын так не похож на отца.

«Почему?!»

«Я сам всего достиг! Почему он не может?»

Ясно. Жена виновата. Она подпортила кровь. Это в её роду были бесхребетные ничтожества. Поэтому сын другой - противоположность отца. Неприспособленный, не умеющий выжить, не борец. Слабак.

Сёма неугоден. Сёма – неудача. Сёма – наказание. Этот сын – испытание, посланное сильному отцу. Всё чего касается этот ребёнок обречено на крах.

«Он - чёрня метка»

Даже этот случай с итальянской недвижимостью. Дело не в обстоятельствах. Не в том, что Хмелёвский, т.е. заплаточный Михаил, подружившись с губернатором, вписался в новую областную команду, набрал веса и только ждал случая, что бы устроить передел. Нет. Дело именно в Семёне и в его слабости. Семён – тряпка. Семён виноват. Он - гнилое семя.

Решение Виктора Геннадьевича справедливо и потому не обсуждается. Он опрокидывает стопку, следом ещё одну и ещё. Осушая литровую бутылку люксового коньяка, садится за руль чёрного автомобиля – это его старая привычка. Это средство от мыслей и тревог. Когда останки человечности не дают покоя, бередя изнутри.

Звонок в дверь. Открыть некому и Сёма шоркает в прихожей. Звонок раздаётся в седьмой раз, когда Гарнис отпирает дверь.

На пороге человек в чёрном. Человек отца. Заглядывает за Сёмино плечо: «Ты один?». Не дождавшись ответа, проходит, пачкая обувью ковры.

«Собирайся», - велит чёрный человек.

Один одевается, второй широкими шагами ходит по комнатам, отпирает ящики и что-то достаёт. Надо бы крикнуть, обозначить недовольство, но Сёма устал. А если честно, то это просто не про него. Ведь ведомый не кричит, ведомый следует. Например, на выход.

Человек отца держит в руках Сёмины портмоне и карты. Зачем-то взял и его загран. Командует: «Бери уставные и печати».

- Мы куда? – Спрашивает Семён, хоть и знает ответ.

- К нотариусу.

58. Звонит дважды

Она стоит в дверях вся в слезах.

«Что случилось?» - бросая листы, спрашивает Костя.

Юля отмахивается. Потёки туши на её лице, будто высохшие русла рек. Она проносится мимо, как вчерашний день.

Он следует за ней, трогает девичью руку. Она отдёргивает. В съёмной квартирке тесно и это к худшему. Всё, чего касается Юля, теряет вес и разлетается в стороны. Орбита меняется и девушку уносит на кухню. Кружка, лишаясь внутренней связи, распадается на осколки. Костя падает на колени. Белые края режут ладони, но он собирает кусочки, чтобы целыми остались девичьи пяты и лапки кота.

Звучит глухой удар и по стеклу бегут переливающиеся полоски. Прозрачный кусок падает и распадается, оставляя зиять пробоину в окне.

Костя тянет ручку балконной двери на себя, но она закрыта. Он не видит, что происходит. Только знает, что на улице зима и минус двадцать семь.

- Малыш, замёрзнешь!

Молчит.

- Ты заболеешь!

- И пусть.

- С ума сошла?

Что-то звякнуло. Не похоже на окно, наверно…. да, точно - пепельница.

Костя не стал выговаривать за разбитую утварь. Потому, что понимал. Глубину девичьей обиды, разочарования, тревог.

Честно, он даже представить не мог, как бы сам себя повёл.

Позвонила старая знакомая с театра, обрадовала вестью. Назвала точную дату, место и время. В оговорённый час Юля пришла в театр. Что бы получить обещанную роль, утверждённую в обход собеседований и смотров. Которые оказались не нужны, ведь Юлю заметили, рекомендовали и заочно приняли. «Ты нужна!» - так ей сказали. Ну, сказала по телефону Лера – Юлина знакомая. Которую знал и Костя.

Охрану не заинтересовали фамилии и озвученные договорённости. Пускать девушку они не желали. Извернувшись и обманув мужчин, Юля просочилась мимо турникетов и пошла по залам в поисках нужного лица. Переворошив десяток лиц ненужных, нашла, наконец-то, режиссёра. Переполошенный постановщик, бормоча, ходил вдоль фойе в окружении галдящих молодых актеров и чуть менее молодого реквизитора с техником.

Режиссёр изрядно удивился, услыхав, что он самолично утвердил неизвестную ему девушку на неизвестную роль в таком же неизвестном ему спектакле - «Бассариды? Нет, впервые слышу».

Размеры Юлиниго изумления были ничуть не меньше. В фойе стали скапливаться люди, сверкали десятки любопытствующих глаз. Актёры шуршали шёпотом, от стен отскакивали едкие смешки.

Юля поняла, что зря пришла. Но гордость не дала отступить и вынудила отбиваться. Набрала телефонный номер на громкой связи.

- Лер?

- Кто это?

- Юля.

- Ээ… Какая?

Перекрикивая шушуканье зевак, Юля назвала фамилию.

- А-а. Привет. Что-то случилось? – безразличие сочилось из вопроса.

- Я сейчас в театре…. мы вместе с режиссером. У нас недопонимание из-за роли.

- Какой ещё роли?

- Ты шутишь? – дрогнул Юлин голос.

- Я тебя не понимаю.

- Роль! В спектакле! Про которую ты мне рассказала!

- Юль, ты что-то путаешь.

- Да как я могу путать?! Ты же сама на днях звонила, ты говорила…

- Ладно, Юль. Позже позвони, как придёшь в себя.

Падает вуаль. Накрывает, запечатает глаза и уши. Телефонные гудки раздаются где-то в стороне, пищат комариным писком и тонут в омуте.

Всё смазалось. Взмахи рук, жесты, пляска. Мельтешили люди, роняли фразы. Чужие пальцы касались Юлиного тела. Кто-то тянул за руки, толкнул в спину, больно сжал плечо. Невидимки хватали платье, оно трещало, швы едва держались. Юлю качало в стороны, будто выдохшийся волчок, готовый обессилено упасть. При десятках блестящих глаз на загримированных лицах.

Персты, ухмылки, маскарад слились в каплях горячих слёз.

Кошмар. Страшное наваждение. Хотелось вырваться, что бы весь этот ужас кончился. Но пробудиться не получалось.

В прошлый раз Юлю поддержал Костя. Он не стал расспрашивать причин, а ответил сразу, что режиссер, не разглядевший Юлиного таланта, просто слеп, а, значит, не способен поставить годного спектакля. «Хорошо, что ты не попала в этот проходняк» - подбадривал тогда Костя. Говорил: «Они не стоят твоей печали». Произносил, будто бы искренне. Юля верила своему парню, хоть и умела отличить притворство. Тем временем «проходняк» вполне успешно проходил, копя хвалебные статьи, чем только множил Юлины печали.

Былые неудачи не ранили так больно. Потому что Юля понимала, что отказы не связаны с удачей. Юля знала стоящие за отказом объективные причины. Знала, что она не была ничьей протеже. В гримёрках она не разводила сплетен, не подсиживала конкуренток, не злословила расчётливо на перекурах, плетя клубок интриг. Не сближалась с бомондом. Не оставляла на чужой шее мазок помады, не забывала серьги у режиссёра дома. Юля лишь отдавала всю себя и играла роли. И искренне любила актерское дело. Только этого оказалось мало. Может быть, это и вовсе было лишним. Добросовестность мешает осваивать карьеры.

Но сейчас всё было иначе.

Произошло что-то страшное, рана ушла глубоко. Юля пока не понимала, что же именно в ней пострадало, какая часть внутреннего «я» была поражена. Но предчувствовала роковые последствия.

Жизненная энергия, пульсируя, выливалась из раны, оставляя тёплые разводы. На сладкие капли слетался рой тревожных мыслей и те больно жалили, жужжа. Страшно было остановиться, замереть. Ещё страшней обернутся и посмотреть. Юля съёжилась, укуталась в шарф, спряталась за воротник песочной куртки. Она чувствовала, что рассыпается. Ощущала, как внутри остаётся пустота.

Костя не особо прозорлив, но с самого начала знал, чем кончится Юлин поход. Поэтому он репетировал. Заранее подобрал и заучил слова. И теперь не актёру надлежит исполнить роль утешителя для актрисы, не получившей роли.

Но. Вся подготовка покатилась к чёрту.

Дева бурей пронеслась, роняя слёзы, утварь, мебель и закрылась на балконе. А, значит, Костя, как будто бы причины горя и не знал.

Театральные условности.

В ногах мяукает кот. Бедолага хромает, у него что-то с лапой. Жалостно мявкает и ложится у ног хозяина. Неужели Костя пропустил осколок, и зверёк рассёк лапку? Осмотрел конечность, та покраснела и опухла. Но сечёной раны нет.

Позабыв о своей снежной королеве, Костя одной рукой схватил питомца, второй обработал и обеззаразил лапу, третьей запросил в интернете причины оттеков, четвёртой схватился за голову, прочтя полдесятка пугающих статей. В суматохе не услышав за спиной щелчка щеколды, не заметил открывающуюся балконную дверью.

За плечом возникла банши бледная, как снег. Костя едва не залил зелёнкой всего себя и заодно бедного кота. Юля с инеем на волосах, не обращая на них внимания, шла по комнате, словно в трансе. Пролетела мимо, будто стылый ветер.

«Нужно тепло» - подумал Костя.

И щёлкнул чайником.

*

Пыхая под чёлку, смахнул стружку ластика с рисунка. Там огонь. И на фоне усыпанного звёздами неба стоит нагая дева. Пламя в её руках. И руки чёрные от мазута. Вокруг языков огня порхают пять мотыльков. Белые капли падают сверху, похожие на всполохи.

Он закрыл скетчбук.

В этот вечер Юля не ответила о причине слёз. Костя и не спрашивал. Ведь в доме всего один актёр. Котейка с зелёной лапой спал в ногах, шевеля ушами.

Изображая, будто ничего не произошло, сели смотреть фильм.

- Что скачать?

Простой вопрос растянулся часом споров. Поклонница «Куда приводят мечты» категорично возражала фанату Скотта Пилигрима. Перебрав сюжетные и философские аспекты, ушли в дебри эстетики, сделали крюк и поспорили о субъективности красоты. Исчерпав все аргументы и забыв причину прений, всё же нашли компромисс на востоке. Выбрали фильм Акиры Куросавы 1957ого года и скачали за 12 минут.

В темноте на лица падают рефлексы черно-белого японского кино. Звук приглушён. Она тихо посапывает у него на груди. Он громко дышит в сторону, опершись на руку. Оба спят.

Остроконечные кошачьи уши тревожно двигаются, выхватывая из темноты неуловимый цокот парных ног и шелест хитиновых пластинок.

*

Снилось, будто бы они штурмовали горный пик, как вдруг на них обрушился камнепад – тот не прекращал стучать и грохотал всё громче, множа силы в каждом новом раскате. Сыпал и сыпал, адски стуча.

Пробуждение было болезненным.

Костя открыл глаза, но стук не прекратился. Постель справа у стены пуста. Костя на цыпочках пересёк комнату, коридор, вывернул на кухню и наткнулся на Юлю с котом. На часах три ночи.

В дверь снова постучали. Костя шёпотом спросил у девушки.

- Кто это?

- Я не знаю.

- Смотрела в глазок?

- Там темно.

Снова раздался стук. Костя схватил табурет.

- Ты чего?

- Дам присесть.

Берёт его за руки, - «Кабы сам не присел» - говорит ему, - «Положи».

Он опускает руки, но мебель остаётся в них. Оба на носочках крадутся в коридор. Грохот не прекращался.

За стеной проснулась собака. Зазвучал лай.

- Кто т… - хотела спросить Юля, но Костя прервал её жестом.

- ВСЁ ЗАБЕРУ! – пронёсся ор в чёрноте подъезда.

Крик за дверью раз за разом рикошетил, обрастая эхом, как лавина. Хорошо, что темно. Потому что не видно Костиного глупого лица. Глупое оно оттого, что услышав крик, Костя окончательно проснулся и понял, что происходит.

Он опустил табурет. Юля ткнула Костю в плечо. Он повернулся: «Иди в комнату. Я разберусь». Девушка хотела возразить, но парень шикнул.

Топнув ногой, ушла.

Хромоножка-кот остался с хозяином. Подсунув под себя табурет, Костя взял на руки питомца. Гладил кота и слушал, как за дверью стучат его бумажки. Костя вначале решил, что визитёр отбивает кулаки, не жалея себя, но, вслушавшись понял, что тот долбит чем-то твердым о дверной металл.

«Захар, сволочь, дверь испортишь!»

- ВСЁ ОТДАШЬ!

Вслед за псом стали просыпаться люди. В коридоре, преломляясь, зазвучали голоса.

Вспышка света за спиной. Костя обернулся. Юля махнула телефоном: «Я вызываю полицию».

Костя снова зашипел.

- ВСЁ ВЕРНЁШЬ! – проорали за дверью.

- Ты хочешь всё утро в отделении провести? – спросил Костя у Юли, - Вон, соседи уже проснулись. Сейчас и этот уйдет.

Словно бы провидец, Лыков окончанием фразы ухватил последний стук. Донеслись удаляющиеся шаги по плитке, дверной хлопок. И тишина. Если не считать проклятого лая пса.

Костя отнёс табуретку и вместе с котом вернулся к Юле.

- Кто это всё-таки был? – спросила она.

- Кавински?

Шутка повисла в воздухе.

- Ладно, спи малышок. Всё уже кончилось, - гладил Юлю по щеке, лаская ложью.

59. Угнетённая успехом

- Ой, девочки, как вы похорошели!

Звучат трели девичьих смешков, звенит квинтет скрещенных бокалов.

- Вино во вторник? Кто-нибудь, остановите меня!

Меж диванчиков бурлит вода под табачной тягой. Воздух стягивает ароматная дымка, вибрируя от густых басов. Серебряные диски, исписанные синим маркером, искрятся в руках, окантованных манжетами с запонками. Резидент за пультом играет мелодичный диско-хаус.

Кому помешает маленький праздник в начале недели?

За уютным столиком в пол оборота сидят нарядные девушки, потрясая локонами, поблескивают украшениями. Дамы собрались без парней посидеть приятной компанией, поднять настроение, да посмеяться.

Постукивая по столу цветными коготками трёхдневной давности, тоскливо жалуются, что некогда заглянуть к косметологам. Нанизывая лист салата на вилку, вспоминают, что ещё не ругали лишний вес. За блоком жалоб следует рубрика новостей.

Неспешно обсудили перемены, чего случилось нового. Условились не говорить про работу, поэтому поболтали о ней всего лишь час. Когда очередь дошла до Жени, она уклончиво отвечала - «да, так, веду один медиа-проект», подразумевая под этим крохотный паблик в соцсети. Темы ранжировались. Фразой: «Мой вообще меня не понимает» свернули на долину отношений. И тут-то хохотунчик Женя немного сникла, уткнувшись в бокал.Тихо наблюдала за пузырьками, бегущими по прозрачным стенкам.

Как поделиться с подругами тем, с чем сама ещё не разобралась?

А разбираться было с чем. Женя чувствовала, что её жизнь и отношения идут не туда. Но кто виноват, куда всё катится и что делать, она не знала. Думала обвинить астрологиню, но та всё правильно сказала. Себя винить Женя не хотела. А почему виноват именно Семён она ещё не решила. Выяснить это предстояло самостоятельно, тут подруги не помогут. Ведь у подруг всё хорошо, они твёрдо стоят на ногах.

Пригубив бокал, первая подруга скривила лицо и раскритиковала букет вина. Хотя, говорит она, чему удивляться – отечественные сорта не чета европейским ароматам. Как бы между делом припомнила случай полгода назад в Париже, когда испив вина на крыше ресторана ЛаГранж, ненароком пропустила экскурсию в Лувр.

У первой подруги были не только задатки сомелье, но она ещё умела рисовать. С детства её рисунки получали грамоты и отмечались на конкурсах. Потому, послушав друзей, она поступила в художественный ВУЗ, а там, махнув рукой на диплом, отчислилась с пятого курса и открыла кружок для маленьких, но одарённых художников. Одарённых в основном деньгами обеспеченных родителей (на одни материалы в «традишке» ежемесячных трат на 40к).

Помимо талантов и личного бизнеса у первой подруги был парень, который так же не сидел без дела. Тот, к слову, работал неподалёку – в новостройке по соседству, похожей на стеклянное яйцо. Аренда в яичке была на уровне столичных, чем отпугивала потенциальных арендаторов. Но не парня подруги, которому хватало денег. Он состоял в коллегии адвокатов – номинальных юристов с признаками полосатых пиджаков. Они обзванивали пенсионеров, рассказывали о выдуманной мэрской квоте на бесплатную консультацию, заманивая доверчивых стариков. Уже на месте клюнувшего пожилого простака склоняли к подписанию договора. Поставив закорючки, слеповатый клиент натыкался на позиции астрономического прайса: составить договор – 65 тысяч, заявление – 35 тысяч, сделать запрос – 25 тысяч. Обыкновенно старики начинали махать руками и отказываться, после чего юрист указывали на строчку подписанного договора, согласно которой пенсионер в любом случае уже должен коллегии 100 тысяч. Разумеется, у пожилых людей таких сумм с собой не имелось (ведь им пообещали бесплатную консультацию). Тогда стариков под ручки сопровождали до банка на первом этаже, где юристы за руки здоровались с местными сотрудниками. Те без лишних вопросов выдавали за пять минут пенсионеру кредит на необходимую сумму. И следующие три года со старика списывали деньги за его минутную наивность. Тем временем на эти деньги член коллегии юристов попивал вино в ЛаГранже.

- Я давно хочу попасть в Париж! И посетить места, где снимали «Пену дней», - вздохнула Женя.

Евгения часто упоминала фильм Гондри. Чаще этого она разве что рассуждала о романе Бориса Виана. Определённо потому что ей нравился модернизм и слоёный символизм. А не потому что, прочтённый по ошибке роман должен был хоть чем-то полезен и непременно стократ обсужден.

Так же Женя любила Бегбедера, о чём учтиво старалась не говорить молодому человеку, с которым встречалась четвертый год.

Можно было бы подумать, что два французских автора были любимыми и заодно единственными прочитанными Евгенией, но это совсем не так. На первых курсах университета Женя активно продвигала тогда ещё ультрамодного Минаева - того самого таланта и духа поколения, автора нетленок, которого сегодня вспомнит разве что провинциальный ноунейм в качестве второсортного примера[1]. В те же времена девушки зачитывались премированной и премиальной Оксаной Робски, но об этой незабываемой авторше сегодня даже Женя стыдилась вспоминать[2].

Вторая подруга пожала плечами. Она не читала книги - она была модельером. Закончив дизайнерский, прошла практику в Москве. Теперь она шьёт дома. Раз в пару лет в каком-нибудь малом зале экспо проходит выставка её именного кроя. Говорят, одну работу лично похвалил Юдашкин. Увы, парень второй подруги был несведущ и потому не мог понять гордости и оценить изысков. Этот светловолосый парень с веснушками под глазами до недавнего времени гонял машины из столицы. Накопив некоторую сумму, он крепко подумал, после чего сделал девушку женой, тем самым из простого парня превратившись в супруга при начальном капитале.

- Кстати, Женечка, - шепчет вторая подруга, - спасибо за астролога. Сходили к ней и сделали расклад. Мой был впечатлен. Потом расспрашивал меня, где я взяла такого классного спеца.

Женя собиралась галантно улыбнуться, но получилось лишь довольно раскраснеться.

Накопленных денег вместе с приданным хватило для взноса за лизинг трёх машин. Новобрачные справедливо рассудили, что пятых точек у них всего две, и потому решили сдать три машины таксомоторной фирме. Четыре месяца стабильных дивидендов расслабили супругов, даже избаловали. Оттого плохие новости застали их врасплох, ухватив за мягкое брюшко. Две машины оказались сломаны и требовали денег с половину полной стоимости. Третья вовсе попала в аварию и была невосстановима. Казалось бы, тупик, но как раз третья машина и подсказала выход. А точнее - страховая выплата.

Смекнув, что к чему, веснушчатый супруг второй подруги нашёл приятелей, с которыми разыграл страховой случай. Потом ещё один. И ещё. Лизинговые красотки, на которые хозяин некогда молился, теперь напоминали металлический фарш. Но фарш окупился троекратно. Не сразу, конечно. Приходилось делать перерывы, выжидать по месяцу. Иначе в страховой могли бы удивиться: «Какая-то дурная карма у хозяев машин». Благо в страховой работал знакомый Канев, удивляться не привыкший. И теперь молодожёны ждут уже по третьей выплате с каждого авто. Меж тем высчитывают проценты. Подумывают взять в лизинг ещё штук пять иномарок.

Женя украдкой посматривала в экран. Там тоже написаны проценты, но не денежные, а охвата аудитории.

- Я считаю, Европа – это пошло. Только ленивый не фотографировался под Эйфелем. Да и кормят там паршиво. А мы вот, например, с парнем присматриваем путёвки в Доминикану, - говорит третья подруга, не уточняя, что парень оплачивает путёвки, а полетит подруга и её родители.

Женя с большой украдкой вписала в поиск географическое положение Доминиканской республики.

Третья подруга работала на манер секретарши в малюсеньком отделении крупной компании. Утопая в рутине платежей, она белизной однотипных документов окрашивала свои дни в серый цвет. Так бы и работала, если бы не встретила в кафе будущего парня. Вступив в отношения, она оценила возможности, после чего уволилась, оставив на бывшей работе трудовую книжку, а при себе маленькие секреты большой компании.

Теперь она воплощала мечту и проводила время с лошадками на ипподроме. Выросла из ассистентки в помощницы, сдружилась с хозяйкой конного клуба и сейчас учит езде детишек, приезжающих на занятия не на лошадках, но на подкованных джипах.

Парень третьей подруги не разделял её увлечения. Или разделял. Он не помнил - он был занят. Государство с каждым годом удушало его деятельность. И потому, пока был движняк, парень спешил конкурировать с персонажем на рыжем инфинити. Иными словами он, как Королёв, отправлял людей в космос. Не забывая и самому на этом деле приподняться. Подъёмных хватало. Их становилось так много, что те уже не вмещались в коробки из-под кроссовок.

Американские фильмы учат, что деньги должны работать. И не только фильмы, но и сериалы про крепкие семьи с певчими названиями. Согласившись с такой наукой, парень третьей подруги протоптал дорожку до букмекейрских контор. Топтал тропинку, а протёр дыру в смартфоне. В третьем за полгода. Предыдущие гаджеты вышли из строя, не выдержав напора негодования. И кафеля.

Память штука интересная. Парень в деталях помнил каждый из семи выигрышей (по двадцать/пятьдесят/восемьдесят тысяч). А вот десятки проигрышей как-то из памяти стирались. Это делало балансовый расчёт слегка нерепрезентативным. Благо, текущий доход позволял пренебречь статистикой и подальше отложить учебник арифметики за пятый класс.

Рядом захлопали в ладоши. Пять подруг одновременно обернулись. Меж столиков под лёгкий хаусок пританцовывали молодые парни, трясли кучерявыми головами и игриво подмигивали соседкам.

Первая подруга с безразличием отвернулась, вторая сконфуженно отвела глаза, третья, хмыкнув, продолжила поглядывать на самцов. Женя же нырнула в телефон. Четвёртая подруга пристально глядела, но не на парней, а на их движения, и, скривив губы, ухмылялась.

Для четвёртой подруги танец был профессией. Ритмичными движениями она зарабатывала деньги. Танцевала сама и преподавала групповой твёрк, парный локинг.

Успешно выступала с твёрком, брала первые места по городу и ездила по области. Их группу показывали по региональным новостям. И без такой огласки детишки стояли очередями на запись для обучения.

Вопреки признанию, старшее поколение густо порицало танцевальное творчество. Четвёртую это не сильно обижало – больше огорчало то, что не хватало времени на локинг. Пущих обид добавлял парень. Он потешался над «танцульками» и высмеивал партнёров своей девушки, клеймя их геями. Что было зря. Ведь у четвертой был не только музыкальный слух, но и тонкое чувство юмора. В ответ на грубые шутки молодого человека она привносила иронии, спя с «геями». Пока девушка «задерживалась на репетиции», её парень пересекался с кентами, меж делом вопрошая: «Откуда столько оленей?», не забывая похвалить себя за разборчивость в человеческих натурах.

Но парень четвёртой и вправду хорошо ладил с людьми разных поколений и статусов. Знал подходы к седоватым городским управленцам и молодым подрядчикам, работающим на ворованной технике.

Правда, без опыта и образования работу он делал отвратительно. Но компенсировал эти недостатки пухлыми конвертами. Парень стал рукопожатным, получил покровительство матёрых старожилов. Вышел на первые госконтракты, успешно провалил на муниципальных объектах два благоустройства, но прилично заработал. Познакомился с людьми из ведомств. Купил первого немца, положил в бардачок списанный ПМ. Былые приятели лишь подшучивали: «Когда про тебя снимут ролик Ф/БК?».

Намастырившись и упрочив связи, парень принялся за лес. Оказалось, что сажать деревца не так выгодно, как много больше деревцев валить. Под кураторским надзором и с дозволения погонного начальства, он руками чернорубов вклинился в реликтовые гектары, обращая их в бумагу с отметками банка (увы, отечественного).

Со сменой профиля сменилось и отношение друзей. Вместо шуток, те стали спрашивать, не мудак ли он. С таких интенций парень негодовал и парировал искренним вопросом: «А в чём разница, если лес вырубит кто-то другой вместо меня?». Друзья от такого парадокса впадали в ступор. Эти прения парень разрешал, перенося в личные отношения производственный опыт: выкорчёвывал старых друзей и подыскивал новых. Но осадок оставался. Благо подсчёты отвлекали от неприятных мыслей.

В столбик парень сосчитал, что с одного дерева ему перепадает 20 центов. Центы – это для упрощения вычислений, по факту расчёт шёл в юанях и через Москву. Кто именно и как рассчитывался, парень не знал, и знать не должен был. Зато понимал, что даже при ежедневном повале тысячи стволов, 20 центов так и остаются сущим смехом. Не нужно быть экономистом, что бы понять, что подобные суммы стыдно назвать «прибылью». И ещё парень знал, что его проявленный интерес к схеме сбыта, мог затронуть интересы вышестоящих лиц. Получалась вилка.

Если хочешь увеличить произведение, то нужно изменить множитель или множимое. Множитель – цены на лес, который ему не принадлежит, парень менять не мог. Значит, оставалось только валить больше деревьев. Загвоздка была в том, что для увеличения повала требовался валочный экскаватор (а лучше новый харвестер и форвардер). ДжонДир и Тайгеркэт, - это, конечно, хорошо, но выгодней взять у китайцев. Лучше всего было выменять технику на лес. Доход, в отличие от реликта, заметно бы подрос. Таков первый вариант.

Второй вариант подразумевал добавку к начальному уравнению новой суммы в скобочках – неучтённого леса, уходящего параллельно влево. Естественно, без ведома куратора. Расклад сколь рисковый, столь соблазнительный. Правда, там помимо смелости требовалось знание путей сбыта в Китай.

Третий вариант был самым лучшим – он объединял первый и второй.

Увы, для каждого из вариантов требовался русско-китайский разговорник. Оттого парень даже начинал жалеть, что отчислился с третьего курса, так и не застав лекций по китайским диалектам. Без этого «вилка» больше походила на вилы, которыми водили по воде.

- Мне мой предложил в Китай скататься, - сказала танцовщица, - Секретничает, пока не говорит куда, -

- О! – оживилась Женя, гася телефон, - Поля с Таней недавно в Пекине были. Поговори с ними, - сказала про пятую и шестую подругу, отсутствующую на встрече.

Пятая подруга – Лазуркина Полина. Дочь депутата и невеста молодого бизнесмена - сына генпрокурора. Полина замечательна со всех сторон и всеми любима. Она немногословна и потому признанна очень умной. Следит за собой и всегда изысканно одета, будто бы во служении у неё сидит стилист. Полина любит отечественную эстраду, дорогую косметику и оригинальные бренды. В общем, всем хороша и есть у неё всего два недостатка: первый – у нее никогда не бывает при себе разменных денег; второй – у нее так же не бывает времени на встречи.

Шестой подруге – Тане времени как раз хватало, но она пропускала девичьи собрания по причине того, что уже год как переехала в Москву со своим парнем – талантливым тимлидом.

- Точно, точно! Надо вместе обсудить, - зачирикали подружки.

Выпав из телефонного пространства, Женя, будто со стороны оглядела девушек, с которыми дружила не первый год. Стало невыносимо горько.

Такие красивые и хорошие. Молодые и преуспевающие. Их жизни так прекрасны и писаны красками яркими без тёмных пятен. Почему только на её долю выпадает столько бед? Почему позитивный настрой не помогает и не работает вишлист, а только множатся напасти? Разве о таком она просила вселенную? За что Фортуна её невзлюбила? Или дело в карме? Как всё исправить и долго ли ещё терпеть? Когда чёрная полоса закончится? И, самый болезненный вопрос - как смотреть в глаза подругам? Как ей говорить на равных с ними, как искренне открыться перед теми, кто судьбой целован и покрыт лучами благосостояния? Смогут подруги её принять? Не спугнёт ли она их своими неудачами?

- Кстати, Жень, а как твой Сёма? … ой!… тише Жень, ты чего? … Кристин, похлопай её по спинке.

- Кхм, - простите. Хм.… Знаете, всё так сумбурно, целый водоворот событий. Проект отнимает уйму сил. В общем.… Я решила сделать перерыв. Поставить нас с Семёном на паузу. Так нам будет лучше.

__________

[1] Автор книги лукавит: Минаева часто вспоминают благодаря мемам с Козловским.

[2] Оксане можно отдать должное: писательница сделала охоту циничных мадам за лакомыми кусочками, перекрученную с бытовой грязью, чем-то "повседневным". Тем самым дав почву всем современным женским романам, коими забиты самиздаты.

60. Звери в стенке

Зёв волчьей пасти смотрит ей в лицо. Корона белоснежных клыков на чёрном бархате зависла над головой, готовясь оборвать прежние устои.

Крик разносится по комнате, бьётся о стены и окна, резонируя. Чаша со стола взлетает, остывший чай выплёскивается хвостом кометы. Полоса жидкости растекается на стене, фаянс обращается в пыль и град. Пробудившаяся Юля крутит головой и со всех сторон, скаля зубы на добычу, на неё взирают звери. Одна из пастей отклеилась и слетела вниз к Костиным ногам. Тот осматривал руку, задетую фаянсовой шрапнелью.

- Что это?

- Где?

- Что ЭТО?! – кричит Юля, тыча пальцами на фотографии зверей.

- Это? Референсы к новому заказу.

- …

- Они тебе мешают?

Юля спрыгнула с постели.

- Мне их убрать?

Хлопок двери в ванной вместо ответа. Костя пожал плечами. Кот не понял, что произошло, но на всякий случай упал на бок, подставил брюшко.

*

«…В связи с развивающимся кризисом борьба за рынки сбыта, за сырьё, за вывоз капитала будет усиливаться с каждым месяцем, с каждым днём…» - цитата на странице старшего брата. Свайп влево. Роллы со скидкой. Свайп. Новость о выпавшем студенте из окна. Свайп. Фотография девушки в ч/б. Лайк.

Щелчок в основании чайника, струя пара бьющая вверх. Костя тянет ручку шкафчика. Гранулы кофе ссыпаются в кружку, льётся кипяток. За спиной из разбитого окна тянет холодом. Пар из кружки поднимается столбом. Мерно стучит ложка. Отворяется ящик, пальцы цепляют бокал за ножку. Открывается холодильник. Пусто.

«А где?»

Вина нигде нет. Проверил ещё раз. Она пила без него. Одна.

Хмыкнул.

Там в спальне на полке книга «Лесные культуры». За ней у стенки бумажный конверт: в нём сим-карты, оформленные на незнакомцев. За картами марки, отправляющие в другие миры. Под конвертом пакетик веществ, из которых Костя сделал секретный ингредиент для напитка. Пухлый пакет ждёт опустошения, но вино закончилось быстрей.

Руки проскальзывают в куртку. Звук молнии. Два оборота в дверном замке.

Спустя двадцать минут ключ бьётся в скважину, дверь со скрежетом открывается. На пороге Костя с пакетами. Руки достают из целлофана две бутылки. Пробковая стружка осыпается, алый ручеек бежит в бокал. Костин кофе на столе остыл. Прихватив два сосуда, он идёт к ней. Протягивает красное.

- Не рано? – спрашивает она.

- У тебя были планы?

Сомневается, но принимает вино. Два пальца бьют по пробелу – оживает музыка. Стеклянную кромку обнимают пухлые губы, их омывает багряный сок. Игривые нотки растекаются по теплу, наполняя члены энергией. Скинув с себя простынь, Юля притопывает ногой. Подчиняясь импульсу, срывается с места и порхает по квартире, словно лист на ветру. Снуёт по комнатам, оставляя за собой рубиновые капли. Костя сбрасывает уличное. Идёт к полке, проверить томик лесных культур. В коридоре тень меняет очертания, обретает форму. Безразмерная майка, голые коленки, вязаные носочки.

- Спасибо, что сходил.

- Да ладно.

С коридора от самой кухни по полу тянет сквозняком. Кот запрыгивает на постель, прячась в складках одеяла. Стены опустели. Но на столе появился новый рисунок – наскоро углём уложенные сосны.

- И спасибо, что снял.

- М?

В глазах цвета нефти разгорается пожар.

- Ты про волков, что ли? Тут не тебе благодарить, а мне извиниться нужно. Я не подумал. Забыл, какой ты у меня впечатлительный ребёнок, - двумя пальцами нежно тычет её в бочок.

Она, не совладав со щекоткой, окропляет красным и ковёр.

Тусклая улыбка на её губах. Грусть на угольках потухших глаз. Беспорядочные локоны прячут лицо. Чёрный цвет вымылся, корни отросли и показали обычный каштановый цвет. Мягко говоря, не самое гармоничное цветовое сочетание. Пуще расстраивают хроматическую гармонию синяки под глазами. И… фиолетовые рубцы на коже.

Пересекши черту, нанесла новую.

Цвета жёлтого отвращения и страха, пурпурного злорадства, синей вины и чёрной страсти смешиваются в бурном месиве.

Мужские руки обнимают женские плечи.

- Эй, дружок? Чего не весел, нос повесил?

Дружок не ответил. Дружок опустил взор и рассматривал носочки.

Костя порой звал её мужским родом. Объяснял Юле почему: так он подчёркивал первостепенность личности, а не пола. Ему она прежде всего интересна, как человек. Юле такая позиция не нравилась, но она её принимала.

Казалось бы. Как-то раз Костя в шутку назвал Юлю «подругой». После чего они до половины второго ночи на повышенных тонах выясняли отношения, и кто кому кем приходится. Стоило бы Юле вспомнить эти случаи и провести между ними линию, то она бы поняла, что «дружки» появились в качестве издёвки. Тогда принятию не нашлось бы места.

- Любимка, ты чего раскисла?

Её глаза блестят налитой влагой. Приглядись и увидишь отражение.

- Устала... ещё и ночь эта.

- А что было ночью?

- Да ты, бл…ть, издеваешься?

Влага упала и растоптана ногами.

- Что я опять не так сказал?

- Полоумную из меня не делай!

- Да ёп... О чём ты вообще?

- Ты знаешь!

- Ага. Поэтому стоим тут и орём.

- Да.

- На… - выпалили смачным залпом, попутно выдав жест ладонью от кадыка к подбородку.

Напряжение такое, что сейчас начнёт трещать. Юля наэлектризована, как грозовая туча. Костя не пытается коснуться её в этом состоянии. Он глубоко вздыхает.

- Давай успокоимся и поговорим.

- Не о чем!

Улетает в комнату.

- Обсудим по порядку.

Пользуя компактность однушек, он следует, не отставая, за ней по пятам. Заходят в спальню.

- Расскажи, что тебя тревожит? Почему так себя ведёшь? Если я виноват, то я исправлюсь. Но как мне это сделать, если ты не говоришь?

- Выйди! - орёт она, замахнувшись лампой.

- Юль, скажи…. А не может быть, что ты всё сама надумала? Не может такого быть, что ты специально себе внушила, что бы чувствовать себя несчастной? Что бы довольствоваться ролью великой мученицы? Может, у тебя скучная жизнь? Может быть, актрисе нужна вечная драма?

- Ненавижу тебя!

Котейка уловил интонацию и резкий жест, быстро на трёх лапах ухромал прочь.

Костя капитулировал. Прихватив новую картину с рощей, смещается на кухню. Сидит недвижно, боясь скрипнуть половицей. За его спиной рукописные сосны прикрывают разбитое окно. А перед ним в дверном проеме мелькает девичья фигура. Жёлтой молнией проносится по коридору. Взмах подола песочной куртки предваряет дверной грохот. Наступает звенящая тишина.

Костя вернулся в комнату, осмотрел стол. Беспорядок и разбросанные вещи. Капли красного на ковре. И пустота там, где лежал квиток розового цвета.

*

Два часа спустя ему позвонили. Номер, что был написан на пропавшем квитке.

- Приходила девушка

- Всё, как договаривались?

- Да… результаты ей сразу отдать?

- Отдавайте сразу.

- Понял.

Время такое. Врачевание перестало быть нравственным долгом, став платной услугой. Вопрос времени, когда новаторы монетизируют безумие.

*

Идут гудки. У красного исходящего добавляется цифра 17. Она не отвечает.

Темень за окном. В тишине доносятся отзвуки хмельных криков. Двенадцатый час. Костя взаправду начал волноваться. Снял с колен кота, отложил альбом. Придерживая ухом телефон, оделся. Гудки. Лифт не спешит. Зажёг сигарету. Восемь этажей и шестнадцать маршей. Сто девяносто две ступени мелькают под ногами. Вышел через задний ход во двор. Понесся к остановке, прошагал три десятка метров. Что-то мелькнуло сбоку. Остановился и вгляделся в тени. Средь мрака обнаружил Юлю, сидящую на качели. Выдохнул. Подсел на соседнюю.

- А Юля выйдет?

- Нет её.

- Жаль. Если увидите, передайте, что её Костя потерял.

- Она сама потерялась.

Он делает долгую затяжку, красит чёрное небо серыми мазками. Она тянет руку к сигарете. Он знает, что она не курит, но не отказывает.

- …

- …

Две струи тянутся к небосводу, переплетаются и, пойманные ветром, растворяются.

Молчат. Окружены гигантскими плитами в восемнадцать этажей. Две сотни зажженных окон смотрят на них сверху. А над головой пустое небо. Здесь не бывает звёзд.

- Не буду спрашивать. Захочешь - расскажешь.

Она затягивается. Делает это неумеючи, но ей идёт. Завораживающее сочетание: миловидное личико и пагубная привычка.

- Всё сплелось в клубок.

- Думаешь, я сам не запутался?

- В том и дело, что я-то знаю, как есть на самом деле.

- Как скажешь.

- А вот ты постоянно путаешь.

- Э-э? Что, например?

- Да всё. Улицы, фамилии, наши даты.

Выдыхает обвинения, мешая их с дымом.

- Каюсь, виноват. Нечего возразить.

- Не можешь Сайкса от Воловица отличить.

- Аллё? Ты шэдоу мозес видела вообще?

Хвостик сигареты давит желтый тимбирленд, искорки чернеют на снегу.

- Пошли домой, - говорит она.

- Я в магазин зайду. Взять тебе красного?

Она жмёт плечами. Говорит, что пойдёт с ним. Она хочет пройтись. Умалчивая о том, что боится остаться одна.

Закатный цвет заливает комнату алым. Свечение очерчивает Юлино лицо, тени придают гротеска.

- Ты как?

- Душно. Включи музыку.

- Какую?

- Не знаю. Хотя уже не надо.

- Так надо?

- Нет. Лучше убери кофту со стула.

- Сейчас…

У него горит проект. У него расписан весь вечер. Заготовлен план. Но у него приоритет.

- Почему так ярко. Откуда свет?

- Задёрнуть шторы?

- Оставь.

- Выключить свет?

Она лежит в постели. В комнате приглушен свет, только в мониторе логотип ТЭДа. Иностранный докладчик вещает о бессознательном.

- Как себя чувствуешь? Не простыла?

- Бесят эти пятна.

- Ээ…понятно.

- Можешь поддержать меня за руку?

- Я и обнять могу.

- Не надо. Просто держи за руку.

Девичье лицо в сумерках казалось бледным. Бугорок ярёмной вены часто вздрагивал.

- Дай-ка лоб. Хм… Странно, температуры нет.

- Со мной всё нормально.

Под кожей её лица миллионы маленьких людей. Литлпипл дергают мускулы и топчут ткань - по ней во все стороны расползается дрожь. На Юлином лице смешиваются эмоции: губы и глаза не поспевают за фигурами мимики. Одна секунда меж испугом и тошнотой. Юля закрывает глаза. И тогда её трясёт ещё сильней.

- Ты ничего такого не ела?

- Со мной всё хорошо.

- Как скажешь.

- Не говори так.

- Хорошо.

- Молчи!

- Может врача вызвать?

- Ничего не надо. Просто молчи и держи за руку.

Вдруг подскакивает, будто обожглась. И тогда больше не смыкает глаз. Не моргая, плавает взглядом по комнате, пока не находит что-то в пустоте. Безотрывно смотрит в стену, за которой ей открываются таинственные миры. Так сидит минутами, покуда не устают глаза - те наливаются тяжестью, смыкаясь вновь. Юлю опять трясёт, она подскакивает и цикл повторяется.

Костя молчит. Смотрит на девушку. На погашенную люстру. На отсветы огней окна. На неосязаемую пустоту. На пустой фужер, который следовало бы хорошенечко промыть.

- Я хочу маленькую татуировку.

- Зачем она тебе?

- Что бы помнить, - с грустью улыбается Юля.

Она хочет поймать воспоминание. Хочет, что бы память чернилами въелась в кожу. Желает вырезать в дерме неизменную мысль. Но вот какую именно она, увы, уже не помнит.

Проходят минуты, и Юля вздрагивает вновь.

- Боже, почему так ярко? Откуда столько света?

61. Сферы фининтерна

Загорается зелёный. Старушка озирается по сторонам и неспешно ступает на дорогу. С юга, со стороны реки, где лежат ж/д пути и перекинут горбатый путепровод, доносится рёв мотора. Секундой позже появляется иномарка, подлетает на горбу моста и лихо катится вниз на перекрёсток. Люди, услышав шум, прыгают на тротуары. На дороге остается глухонькая старушка. Заметив взмахи рук прохожих, бабушка оглядывается на противоположную сторону дороги, на остановку и в последний миг смотрит на юг.

Иномарка вместо тормоза выжала полный газ и на запрещающий сигнал проскочила перекрёсток, выкатив на встречную полосу. Два водителя, стоявшие у светофора, схватились кто за сердце, кто за голову; другой шофёр, совершавший поворот, проехал сотню метров, остановился и закурил. Перед ним только что пронеслась иномарка и вместе с ней вся жизнь перед глазами. Зато старушка осталась живой. Чего не скажешь о её тележке, лежавшей искореженной у бордюра с раскатанными по дороге продуктами.

«Чёрт проклятый!» - кричит бабушка в спину удаляющейся машины.

Старушка хоть и прожила в стране последние десятки лет, но всё же не могла привыкнуть к изменившимся устоям. Она помнила былое, и то былое с современностью ей никак не удавалось совместить.

Этот перекрёсток назывался остановкой ДК им. Павлова. Именованный в честь автора теории отражения, этот дом культуры наглядно отражал перемены. Там где некогда звучал оркестр, где учили детей и учились сами, там, где танцевали балет и ставили спектакли по Шекспиру, средь былой науки, там сегодня калейдоскоп выцветших вывесок.

На ризалите под портиком меж филёнок и пилястр разместились юридическое бюро, тренажерка, азербайджанский дом, два банка и банкетный зал в котором справляют свадьбы с похоронами.

Массив брезгливо называют промзоной, хоть промышленности почти не осталось. Лишь мусор, пар из люков и временные бараки, ждущие сноса семьдесят лет. Бабушки в протёртых платках, мигранты, харкающие чёрным на землю и высохшие мужики, отдавшие последние силы борьбе с зелёным змеем.

Некогда цветущие сады похерены. Фонтаны пересохли, чаши разбиты. Стройные дома, занесённые в архитектурные каталоги, выглядят жертвами артобстрела. Во дворах захваченные цеха и самострой. Ниже по дороге пёстрые ларьки, палатки, фанерные коробки и картонки с намалёванными ошибками. Старушки, продающие вязаные носки и выдыхающие паром на окоченелые руки.

Зимой мороз, а летом забитые канавы и потопы. Круглый год колеи. Под ногами труха, обломки. Люди смотрят под ноги. Потому не видят колосьев на вершинах домов. Монументы высятся и взирают сверху на пигмеев. Не с укоризной, но тоской и сожалением.

Не выдержав укора камня, люди сносят старые здания и памятники. Громоздят на их местах пятиметровые баннеры, торговые павильоны и очередные бизнес центры. «Business» с английского – «занятость». Поэтому две третий помещений пусты. «Business» так же переводится, как «дело». Остальная треть делом и занята - перепродают произведённое в Азии (само здание обшито китайскими панелями по цене соломы, да и горящими не хуже). Те люди, кто остались не у дел, уходят вниз по улице в отечественный аналог бизнес центра - в центр занятости.

Из местной колоритной серости выбивается чудной фасад - пирамида из шестнадцати шаров и надпись «luxury» . Солнечные лучи ложатся на декоративную фигуру, рисуя чёрный треугольник на земле. Колёса проворачиваются, и аккурат на треугольной тени тормозит злосчастная иномарка.

*

Рубашка трещит на неповоротливых плечах. Сотрудник, следя за дверью, поигрывает пальцами. Заходят люди, он спрашивает «куда?», получив ответ, указывает на дальнюю дверь на втором этаже.

За дверью просторная комната, бильярд, диванчики, миниатюрный столик. VIP зал стоимостью 4’000 в час, предоставленный бесплатно по знакомству с владельцем. В зале сидят двое. Рослый мужчина в водолазке и брюках поигрывает золотым браслетом. Увидев пришедших он, кажется, потерял всякий интерес.

Два загорелых человека идут к ним. Компаньон рослого нервничает, излишне суетится. Человек в водолазке спокоен. Казалось, его лицо впитало всю вселенскую безмятежность, достигнув вершины дзена. Будто преисполнился познанием и обрёл единение с миром. На деле нирвана оказалась обыкновенной скукой. Человека в водолазке мало занимали качели и обыкновенные подсчёты. Поэтому он поехал один, никого не взяв с конторы. Он уверен в себе. А ещё он соскучился по лёгкому оцепенению в руках.

Двое загорелых встали у столика.

- Это мой старший брат, - говорит пухлый Ванек про тёмного мужчину, в котором 110 килограмм веса.

Другая сторона кивнула, приняв к сведению. Никто не тянет рук.

Тёмный мужчина оценивающе смотрит, подмечая позы, жесты и одежду. Молодому - лет 25, зовут Денисом. Одет в дизайнерскую рубашку, разводит плечи, закидывает подбородок, поддергивается, нервничает. Второму лет 38, а может 45. Строго и просто одет, стрижен коротко, лицо собранно и не выражает ничего. Спокоен, будто наблюдает брызги волн на берегу.

- Я присмотрю за братом, что б порядок был - говорит тёмный.

Двое ничего не отвечают.

Шар бьёт в борт, загоняя свояка. На зелёном сукне осталось ещё пять.

Человек в водолазке представился коллегой Дениса - сотрудником страховой компании. Конкретную должность уточнять не стал. Денис не успел подсказать. Потому что виделись они впервые в жизни.

Человек в водолазке - знакомый безопасника, который предпочёл на встречу не идти. Безмятежный знакомый хоть и был легче тёмного мужчины, но у него вместо ста десяти килограмм был свой килограмм медалей. В юности он выступал на области. В молодости недолго сидел. Некоторое время работал с положенцем. Всегда умело пользовался не только руками, но и головой. Не военный, но его давно называют разводящим. А недавно он открыл свой ЧОП.

У жизни особое чувство юмора. Бывало бывшему уголовнику в форме охраны приходилось винтить головорезов на точке наркотрафика, прибранного к рукам отставными полковниками.

Человек в водолазке не смеялся, он был спокоен.

Вошла девушка в фартуке, предложила чай. Ощутив тяжёлые взгляды, растворилась, оставив поднос с посудой.

Разговор вели тёмный и безмятежный. Ванек и Денис говорили, когда им давали слово. Факт совместной работы был принят обеими сторонами, как и факт наличествующей задолженности. Загвоздка была в величине долга. Довод в одну сторону и встречный в другую. Хорошо, что обошлось без качелей, а то слабеньких Ванека и Дениса могло бы укачать.

Для вычленения цифр дали слово ребятам при слабых вестибулярных. Те достали тетрадки. Пока они исписывали арифметику в столбик, тёмный и безмятежный распивали горячий чай. Простенькая задачка с парой неизвестных растянулась на четыре часа. Пришлось звать фартучную девицу обновлять чай.

Ванек говорил часто и много. Тараторил складно, но считал он паршиво: принимаясь за новое действие, уже не помнил, что делал в предыдущем. Денис, при тройке в аттестате по математике, считал на два порядка ловчей. Сказывалась практика в страховой. Вот только мешали навязчивые мысли. О том, что безопасник, гад, своё уже выбрал и сейчас идут подсчеты за Денисову долю. Если его качнут, то вместо прибытка придётся искать деньги за представительские услуги. Неприятно осознавать, что бывший мент оказался прав, и надо было брать расписку.

Тёмный спросил девушку, наливающую чай: «В ночь работаете?». Та округлила глаза. Не сразу поняла, что вопрос не о заведении, а адресован ей.

На часы поглядывал и Денис. На вечер запланирована ещё одна встреча с особенными людьми. С теми, кого придыхатели называют «золотой молодежью», а остальные кличут «мажорами» - юноши при перманентной занятости со слоем неотложных дел, по факту занятые лишь одним: поиском развлечений в опостылевшем провинциальном мегаполисе.

Денису приходилось развлекаться по-другому.

Армянин протянул бумажку. Он считал хуже, но цифра почему-то всё равно получалась в его пользу. На седьмом заходе пересчётов терпение даже у безмятежного стало иссякать. Думая сохранить лицо, Денис решил остановиться на крайней отметке - на трети от полагаемой суммы. Человек в водолазке косо глянул на Дениса.

Стороны обменялись реквизитами. На этот раз пожали руки. После развеялись, так туман поутру у речки.

«Всего лишь треть, да?»

Отдаст оговоренное ЧОПовцу. Закроет остаток безопаснику. Ещё 15% возьмёт персонаж на рыжей инфинити. И останется… ровным счётом ни-хре-на.

Несмотря на «нихрена» и капитальную усталость, Денис был доволен и приподнят духом. Он скинул ношу и закончил старое дело. Если быть честным, то нельзя сказать, что он остался ни с чем. Канев не из тех, кто работает на голом энтузиазме. Здесь, хоть он и прибеднялся последние четыре часа, всё же выкружил солидный профит. Ведь если бы не Ванек, то Дениса не свел бы случай с Гарнисом. Если бы не армянин, Канев не узнал бы про страну северян – Гиперборею. Не открыл бы ячейку в банке и не уложил бы в неё пару шелестящих стопочек. Не получил бы за пару месяцев столько, сколько не заработать за пять лет.

Малый проигрыш стал частью большого выигрыша. Причина ли в масштабе или в угле обзора, в субъективности или в релятивизме - Дениса не волновало. Вместо рефлексии его голову занимали прагматичные вопросы. Надо было придумать для Алины причину, по которой он не приедет ночью.

Переполняло чувство удовлетворения. И предвкушение, когда заканчивается одно и начинается другое. А что касается противоречий…

«Где-то меня, а где-то я»

62. АУ - значит «Антикризисное управление»

«Меня за что?» - гуляет эхом во дворе, дробясь на отзвуки.

Пустой массив. Тропинки, мусор и гудящий трансформатор. По соседству детский сад, где детский смех. Кому пустырь унылый, кому весёлое раздолье.

«Суки!» - рвётся крик, растворяясь в выси.

Сотни чёрных телец взмывают вверх, сливаются в огромную тучу и заслоняют солнце. Тёмное пятно меняет формы, превращаясь в парящие фигуры. Словно внеземной организм. Не живые пятна Роршаха, не инопланетяне Лема, это - городские птицы. Стая пульсирует в небе, взлетая, то опадая, исполняет чарующий и таинственный танец.

Увы, на земле нет ни зрителей, ни орнитологов. И авгуры давно перевелись. Потому завораживающее явление «мурмутацию» никто не увидел, как и будущего, спрятанного во взмахах крыльев.

Тени внеземного танца ложатся на выстроенные в ряд стометровые домино. Белые решетки на первых этажах изображают лучи солнца. Облупленные двери подъездов, потёртые кнопки домофонов. Там синие стены, расписанные баллончиком и слова в потёках: «верни долг». Из-за испорченных вандалами дверей доносятся громкая музыка. Играет что-то старомодное. Шифутинский, Любэ, Газманов. Первый приехал из штатов, что бы петь про русскую тюрьму. Вторые, нацепив портупеи РККА, призывали грести, грести к господу и демократии. Третий в роковые дни пел про офицеров. А сейчас эти воспетые офицеры в чёрных беретах с исполнительным и автоматами в руках выбивали дверь должника. Сквозь музыку раздался крик, не попадая в строки песен.

На синей стене чёрным маркером столбец из слов:

«Эй, Боже! Меня ненавидишь? Я тебя тоже»

В 1993ем говорили, что нельзя допустить возвращения красных. Иначе начнётся гражданская война. Тогда брат пойдёт на брата, отец на сына и польётся русская кровь.

Время шло. В результате одни посинели. Другие накопили зелени. А красные так и не пришли. Гражданской войны удалось избежать.

Но города разрушены. И дома в труху.

Сын ради доли в бизнесе нанимает отморозков кончить родного отца за гаражами. Брат бьёт молотком брата за невозвращённый долг. Отец, уводя фирму от налогов, подставляет сына под тюремный срок. Внук травит бабушку-тыловика ради квадратов.

Гражданской избежали. А люди мрут от родных рук.

- Твари!

Семён вздрогнул. Электронная сигарета отщёлкнула, подмешав в клубок вкусного дыма нотку горелой сажи. Окружённый кирпичными монолитами, Гарнис чувствовал себя никчёмным, подобным сору. Ему было неуютно и чуждо. Вдалеке высыпалась горсть людей и занялась сутолока. Фигуры удалились и крики стихли. Хотелось скорей со всем закончить и вернуться домой. Но приходилось ждать. Поэтому он терпеливо тянул горькую жижу.

- Семён Викторович?» - на крыльце появилась молодая девушка в пиджаке, - Готово!

Над головой у девушки вывеска «Нотариус». Правее график работы, больше похожий на список праздничных дней. На входе очередь мрачных людей. Толкая плечами и извиняясь, Семён пробирался к кабинету. У дверей сидели четверо сорокалетних и одна хилая старушка. Перешагнул через них и все четверо начали возмущаться, а старушка, подтянув клюку, поднялась. Четверо опомнились и схватили бабушку за руки: «Куда же ты, мам, сиди».

- Дверь закрой, - скомандовала деловая женщина, хмуря брови.

Семён замялся и потянулся к двери, но помощница опередила.

Сёму усадили на дешёвый стул, приставленный к широченному роскошному столу. Во главе стола сидела женщина лет пятидесяти с пёстрыми румянами на щеках и завивкой на голове. На плечах серый растянутый пиджак, украшенный золотыми брошками.

- Здесь и здесь при мне подписи поставьте.

Семён послушно расчертил синим рифлёные бумаги.

- Я сама передам документы новым участникам.

Помощница открыла перед Семёном дверь. В проёме возникли четыре пыхтящие головы. Извиняясь и расталкивая, свежеиспечённый безработный Гарнис побрёл на выход.

*

Старая жизнь закончилась.

Это Семён понял, когда обнаружил свою квартиру выставленной на авито.

Предстояло серьёзно подумать над новой жизнью. Где снимать квартиру, на какие деньги. Человеку, привыкшему мыслить философскими категориями такие примитивные, но прагматичные парадигмы были чужды. Натренированный схоластикой учёный ум старался заглянуть наперёд и просчитать варианты. Но, глядя вдаль, лишь сильнее зарывался в настоящем. Дальнозоркость землеройки.

Ах. Как же ему не везёт. И все капли неудач сливаются в одно чёрное пятно. Мошенники на базе, проблемы в инстанциях и банке, беды с итальянской недвижимостью, а сейчас вот, коснулось близких - дурная аура задела Женю. Семён догадался бы и раньше, но был занят работой. Вчера Женя сама позвонила и сказала, что уезжает к матери, которой нездоровится. Сказала, что будет занята уходом, пока больная не оправится. Хлопот, по всей видимости, хватало - Сёма судил по тому, что Жене некогда было даже ответить на звонок. И на письма в месенджере. Не смотря на горящий онлайн.

И огни когда-то гаснут. А полосы кончаются за горизонтом. За чёрной придёт белая. Значит, нужно держаться. Терпеть.

Семён шаркал по отцовскому ковру. Оказалось в квартире не так и много его личных вещей, которые предстояло перевезти. В основном одежда, книги и таблетки. Продукты тоже стоило бы забрать, но желания, как и аппетита не было. Стоя в брюках перед холодильником Гарнис думал, странно ли будет позвонить соседям и предложить забрать сыры и яйца перепела в полтретьего ночи. Тут на дверце холодильника он обнаружил подаренную флягу. Внутри что-то плескалось.

Есть утверждение: тобой управляет то, чего не осознаёшь. Не зная психологии, ты будешь ведом неосознанными желаниями и нереализованными напряжениями, сам не понимая, почему так поступил. Проигнорировав биохимию с физиологией, тебе останутся неведомы нейромедиаторы и химические процессы в теле, а перепады настроения для тебя останутся загадкой. Не читавши теории управления, ты не поймёшь, почему всё валится из рук и будешь грешить на случай там, где есть закономерность.

Знания дают контроль, а вместе с ним свободу.

Воодушевившись это мыслью, отнял фляжку от губ и метнулся в комнату. На пыльных полках пальцы перебирают цветные корешки, пока не натыкаются на толстый талмуд по менеджменту. Зашелестел страницами, замелькали схемы.

Чем выше понимание, тем сильнее субъектность. В этом фокус. Знания и личность. Гносео и самость. Фишка не способна выбирать цвет клетки, она лишь двигается по чужой воле.

*

Семён стоял перед зеркалом, капли текли по лицу и падали на пол, на чёрно-белую плитку. Прополоскав рот, смыл привкус, вернулся за стол. В ноутбуке открыт тестовый файл, рядом опорожнённый бокал. На ковре управленческая книга.

«Если не можешь изменить обстоятельства, измени своё отношение к ним». Не этому ли учат на тренингах? Не про это ли оригинальный Евангелион?

Если так разобраться, то всё случившееся - это ценный урок. Мало кто прошёл подобное. Это уникальный опыт. То, что выделяет Семёна из ряда обывателей. Значит, это можно монетизировать.

Хмелея от открывающихся перспектив, Гарнис увлекся и раскусил губу. С приподнятых уголков побежала тонкая струйка и капнула на клавиатуру, когда Семён в третий раз пропечатал слово «незаурядный».

Капли покидали тело, и это дело нужно было восполнять.

Стоя на кухне с пустым бокалом, Семён отметил, что прежде не замечал, как интересно играют светом бутылки в баре. Коротая вечер размышлениями о других упущенных деталях, Гарнис не заметил, как уснул.

*

С утра голова звенела медным колоколом.

Веки налиты тяжёлым металлом. Морщась на один глаз, окинул взглядом перестановки в доме. Семён не помнил минувшего вечера и сути произошёдшего. Как ферзь после рокировки.

Лишь когда налил кофе в грязный бокал и сел за ноутбук, обнаружил разбросанные рядом рукописки и своё резюме, выложенное в сеть. Соискатель на должность «Управленец».

63. В багряном закате. Лисий коготь

Следы босых пят рябят на снегу. Лиса замирает, напрягая слух.

Ветви шелестят, подгоняемые ветром. Вдали едва слышно что-то треснуло.

Демоническая лиса прыгнула в сторону и растворилась в снежных дебрях леса.

*

Деревья мелькают, за кроной выступает крона. Тропинка петляет, путает, предательски проваливается под ногами, они топнут по колено в снегу.

Дыхание девушки сбито. Она задыхается. Сердце бешено стучит о грудную клетку, ноги и руки невыносимо жжёт. Капли на ресницах застилают взор. Мокрые пряди липнут, замерзая на лице. Лихорадочно оборачивается и видит, как движется тень. Укрытый ею жёлтый зверь всё ближе. Он за спиной, уже приготовил когти.

Забыв про боль и про усталость, девушка собирает остатки сил. Одной лишь волей гонит свои окоченелые члены. Звук за спиной всё ближе. Она боится обернуться посмотреть. Это может стать последним, что она увидит.

Кажется, она уже чувствует дыхание зверя на своей спине.

И тогда она бросается в сторону. В гущу непролазных кустов.

Сбоку юркнула бесшумная, как полёт совы, тень.

По телу разбегаются десятки борозд. Алые полосы рубцуют белое тело.

Это лисий коготь настиг жертву?

С лёгкостью вонзился в плоть.

Хищник жесток, он не знает жалости. Ни вопли, ни крик, не отнимают у него холодной решимости. Его коготь скользит по ткани, деля на части.

Багряная россыпь капель плавит снег. Потёки на груди. На лице. На животе.

Ноги оступаются. И девушка падает.

Живительная сила вытекает красным, рисуя на снегу страшный силуэт. Льётся и льётся. Бордовое пятно разрастется вширь, будто хочет затопить округу. Заливает багряным мир.

Жертва не кричит. Она не произносит звука. Голос утек вместе с силами и жизнью.

Сверху на неё немо смотрят тысячи огней.

Так давно не видела настоящих звёзд. Забыла, как они прекрасны. Почему она раньше не жила, подняв голову?

Жёлтый зверь стоит рядом. Наклонив голову, внимательно следит, не шевеля ни мускулом, ни усом. Одна эмоция на его ехидной морде.

Наблюдает за актом малой энтропии. За тем, как вселенная, молча, пожинает жизнь.

64. Vivaldi

Треск. Белое полотно тянется до горизонта. По нему бегут трещины, из них льётся чёрная вода. Смывает белый налёт. Прозрачные пласты крошатся в шугу. Лёд уходит под воду. Река оживает.

Звук глухого удара. Шум несётся по улице. Следом звучит новый удар. Рыжие искры летят на синий металл, изъеденный ржавчиной. Человек в робе откладывает болгарку, пинает полутораметровую «Т». Грохоча, с высоты падают железные буквы.

На снегу серо-чёрная каша из бумажных журналов и целлулоида. Ящики, коробки, бобины. Полные мешки и полые кожухи. Покрытые лаком стенки мебели, обломанные ножки. Это всё, что осталось от ведущей киностудии за Уралом. Хрустит под ботинками «Сибирь на экране». Горка железа в кузове блестит на солнце. Гружёные самосвалы пыхтят копотью и уезжают за горизонт.

Группа людей провожает грузовик взглядом. В руках они держат шапки, на лицах скорбь. Десяток чёрных голов – это малая кучка от тех, кто сюда ходил на работу. Один назывался редактором-монтажёром, второй оператором, другие - композитором и сценаристом. Теперь у них общая приставка – «бывшие». Дожидаются последнего грузовика. Оглянувшись, надевают шапки. Они не верят в чудо, но будто чего-то ждут.

Дует ветер, задирает воротники. Мёрзнут руки и в них зажатая надежда.

Не дождавшись, расходятся.

Тень от онемевшего постамента падает на пустырь.

Зубатый ковш впивается в чистый покров, разрывает его, обнажает землю. Замерзшая почва не поддаётся. Тогда бульдозер опускает клык и раздирает полотно. Беззвучный стон не услышан. Экскаватор вычёрпывает чёрнозём. Дыра становится больше и больше. Рядом ширится вторая дыра.

Поднимается влажный ветер. Бежит по району, срывая шляпы и подбрасывая полы одежд. Чёрные пряди вздымаются волнами и опадают без брызг. У девушки нет влаги на глазах. У неё есть свёрток. Там росток. Она пересадит его на свободное место. Тёмное деревце пустит там корни.

В дыры, как копья, бросают прутья металла. Дно испещряет чёрная сеть. Сверху её заливают серым бетоном.

Из чёрных дыр бегут крысы. Ими запружен подвал немого дома, лишившегося букв.

На крыльце человек в кепке перед камерами даёт слово. Он обещает и заверяет. Просит не беспокоиться. Весь архив киностудии - 300 картин, 5000 съёмок и кинолетописей - всё богатство, добытое от Крайнего Севера до южных границ, будет сохранено, оцифровано, обнародовано. Он клянётся. Но просит дать время.

Там где была чёрная земля теперь рыжая глина. Ей замазаны склоны. Уступы скользкие после дождя.

Ствол дерева блестит, как чёрный оникс. Из него пробиваются ветви, распускаются в стороны. Будто застывший фонтан нефти.

На сайте киностудии абзацы о том, что всё живо. Не остывает творческая кузница именитых режиссёров и сценаристов. Хвалятся о том, что смогли выжить в жёстких рыночных условиях. Пишут, что студия единственная в регионе имеет всё необходимое оборудование и специалистов, для производства фильмов.

Средь глины, металла и бетона вырастают два холма. Жадно тянутся вверх, словно страждут откусить часть от солнца. С каждым днём всё выше. От них ложится тень.

Табличку киностудии, созданной в 1930 году, демонтируют. Так распорядился новый собственник - столичный издатель порнофильмов.

Поток разгоняет шугу. Трогается вода. Течением уносит обломки белого.

Чёрный ствол точит соком. Пятно медленно растёт. Всё рядом становится красным.

Зелень обвивает немое и безликое здание. В её тени прорастают два юридических белена. Так появляется табличка «Кино - бизнес центр». На пустыре больше нет места, впритык стоят машины. Люди с вещами расходятся по этажам, у них под ногами резвятся крысы. Кипит офисная жизнь.

Холмы обратились двумя свечами. Они тянутся выше и задевают свет. Две длинные тени разливаются по земле и растут пуще. Просторы становятся темны и тесны.

Человека в кепке больше не видать. Напор дней смыл его клятвы. Память города канула в небытие, вместе с воспоминаниями о крупнейшей киностудии за Уралом.

Чёрное древо расцветает. Сотни ветвей раскинуты в стороны, на каждой распускаются мрачные листья. Те сочатся кровью. Красные капли сворачиваются. Дерево застывает. Ему больше некуда расти. Оно завершено. Девушка с волнами в волосах приходит в последний раз.

Тёмные воды покрываются прозрачной коркой. Невидимые цепи сковывают поток. И движение замирает вновь. Белый налет скрывает трещины.

65. Сохраняя прошлое

Звук металла стучал набатом, звал за собой, уводя из долины снов.

Костя открыл глаза. Потолок едва заметно кружился. Цветастые мыслеобразы, обрывки ощущений отслаивались и с каждой секундой глубже утопали в пучине забвения – в том бесконечное море, чьё дно усеяно миллиардами выцветших воспоминаний.

Явь отряхнула с себя остатки сна. Мистические просторы сузились до размеров спальни. Комната стала будничной и скучной.

«Что я здесь вообще делаю?»

Снова зазвенел металл. За ним слышен плеск воды. Кто-то хозяйничал на кухне.

*

Вкусно пахнет печёным хлебом. В кастрюльке что-то булькает. Из кружки пышет паром чай.

Юля фыркает, переступает с ног на ногу, зверьком вьётся на кухонном пятачке. Подняв крышку гриля, выложила на тарелку поджаренные до румяных полосок бутерброды с тунцом.

Она рукодельничает, он молчаливо наблюдает. Следит за Юлей, за её маневрами, за тем как движет тонкими до болезненности руками.

- Штось? – улыбаясь, спрашивает она.

Юля с аристократической манерностью отделяет ножом часть бутерброда, насаживает на вилку. Неспешно пробует на вкус, напевая незатейливый мотивчик.

- М? – дает попробовать кусочек Косте. Тот отказывается.

В женскую ладонь ложится сталь. Одним движением разделяет цитрус пополам, выжимает сок на румяные ломтики рыбы. Посыпает ароматными травами.

В комнате задернуты шторы. За спиной на микроволновой печи початый блистер аналгетика.

За стеной не унимается соседский телевизор.

- Тебе точно нужно идти на смену? – спрашивает Костя.

«Это поколение не хочет работать. Им всё здесь и сейчас подавай" - возмущаются те, кто сами никогда не работали.

- Что за вопрос?

- Я беспокоюсь.

- Это лишнее. Чай зелёный будешь? С рыбкой хорошо.

«Наберитесь терпения, поработайте на будущее» - говорят хриплые голоса.

- Тебе же нездоровилось?

- Уже лучше.

«Не будьте эгоистами» - из телевизора упрекают молодое поколение. Поколение, которое видело, как разоряли их родителей, как кидали их старших братьев, как грабили стариков. Упрекают молодых и называют лентяями за то, что те не верят словам и не хотят отдавать безвозвратно свои годы.

- Может, подменишься?

- Когда за арендой придут, тоже отгул возьму? – спокойно спрашивает Юля с долей неподдельного любопытства.

Костя не отвечает, он молчит.

С опустевшими карманами иссякли и доводы. У того, кто вместо содержания может предложить только складчину, шаткое положение. Хоть его голос мало весит, но одна фраза может всё обрушить.

«Интернет виноват – поэтому молодёжь аморфная».

Кусочки рыбы касаются девичьих губ. Смакуя, вкушает кусочек за кусочком. Фокус на приятных мелочах сглаживает быт. Счастливые моменты стёсываются углы и острые вопросы.

Сосредоточенная на румяной корочке багета, Юля за хрустом не замечает вопросов: «А почему Костя не ест? Почему он после возвращения ни разу не разделил с ней трапезу?».

Возможно, это к лучшему. Некоторые вопросы портят аппетит.

*

Экран ноутбука залит синим. В сцене два человека. Мрачный мужчина и женщина с разбитым лицом. Он говорит ей уезжать в маленький городок, где ещё чтут законы. Говорит ей: «Здесь ты не выживешь, ты не волк. Это теперь земля волков».

Костя нажимает пробел.

Юля собирается на работу. Сумка, зарядка, два контейнера, свёрток целлофана - в целлофане три пакетика чая. Взятые из пачки. С запахом корицы. Будто бы немного отличные от остальных. Их ярлычки странно загнулись, словно бы что-то обозначая.

- Я пошла.

Застёгивает песочную аляску, натягивает шапочку. Рука касается замка двери. Замирает. Нерешительность в пару секунд длится вечность. Девушка оборачивается, смотрит на парня. Стрелочки в уголках глаз сужаются. Чёрные очи блестят в прищуре.

Она смущенно опускает голову. Губы движутся беззвучно. Они, уронив слова, скользнули вверх, коснулись Костиной щеки.

Он замер, соображая, что только что произошло. Пытаясь увязать движения губ, их смысл.

Меж тем она исчезла за дверью во мраке.

До Кости, наконец, дошло.

«Люблю»

Её силуэт мелькнул в редкой ряби света.

- Я тоже, - тихо сказал он, где-то обронив глагол.

Костя уже не видел Юлю. Только слышал скрежет лифта.

*

Цвета и линии рассыпались мозаикой. На месте домов и дорог выросла стена из пёстрых пикселей. От муара кружилась голова, но Костя терпел и всматривался. Продолжал работать через силу, по наитию, на ощупь.

Может дело в том, что за последние полутора суток он спал всего три часа. Или дело в небывалом погружении в материал. В любом случае, Костя был готов поклясться, что плоское изображение вдруг обрело глубину, и он буквально провалился в двумерное пространство. Там, среди фигур и форм, он, не жалея сил, выстраивал их в гармоничные порядки. Костя не знал прописных законов компоновки, в его голове не были отпечатаны учебные формулы, но он доверялся ощущениям, и композиция выстраивалась сама собой. Завороженный этой магией, Костя утратил счёт часам. Время словно бы остановилось. Только росла горка сигарет, и множились смятые банки энергетиков под столом. Костя не замечал хлама, потому что тот копился в далёкой комнате, а Костя обитал здесь – в пространстве рисунка. Сознание и графика слились, спаялись. Вырвать Костю из рисунка, считай, что отделить от плоти. Немыслимо. И жестоко.

Но.

Звонок в два часа, что нож - режет ночь пополам. На «до» и «после».

В трубке голос девушки. Представляется, кажется, Ирой. Говорит, что работает вместе с Юлей. Костя не помнит, знаком ли он с Ириной очно. Уточнять некогда.

- Срочно приезжай!

- Что стряслось?

- Юле плохо!

- Что с ней?

- Некогда объяснять, быстрее приезжай! - повторяет, будто заведённая.

Ира - коллега по общепиту, а не по лицедейству. Её тревога неподдельная, в ней не стоит сомневаться. Поэтому.

Четыре минуты спустя, когда он докуривает вторую сигарету, наконец, подъезжает такси. Костя запрыгивает, называет адрес ресторана.

*

Скрежет в ночи. Ничего не видно, звук повторяется снова и снова. Долго царапают замок, наконец, попадают ключом. Дверь открывается.

Двое парней и девушка на их руках. Сгорбившись, как гномы, заносят её в покои. Не разуваясь, идут в комнату, оставляя снег и грязь на ковре. Некогда раздеваться и убирать вещи от взора чужака.

Кот крутится под ногами.

«Кышшш»

Двое кладут одетую девушку на постель. Она покойна, как Белоснежка в хрустале. Хочется колыхнуть её, позвать по имени. Но не делают этого, потому как боятся разбудить.

Не Юлю, но фурию.

Оставили и тихо вышли в подъезд. Чиркнули кремнем. Закурили.

- Спасибо тебе… - Костя сообразил, что не знает имени человека, помогавшего ему последний час.

- …Лёша.

- Правда, спасибо. Я бы один не справился.

Тот набирает грудью дыма, кивает. Пуховик расстёгнут, из-за темноты не видно красных пятен на его груди. Нет, это не кровь, всего лишь сок.

- На работе, пожалуйста, извинись за нас перед всеми, - просит Костя.

Алексей кивает без слов.

- И сам извини. Тебе, поди, влетит за то, что ушёл со смены?

- Что поделать? – говорит тот, пожимая плечами.

Шорохи в подъезде едва слышны, в темноте видны только два уголька и отсветы на подбородках. Этого хватает, что бы проснулся соседский пёс и начал лаять.

- Бывало такое прежде? – спрашивает Лёша.

- Юля, конечно, вспыльчивая…. Нет, такое впервые.

За окном в тенях прожектора, не преставая, падает снег.

- Из-за стресса?

- Она температурила с утра. Говорил ей, зря на работу пошла.

- Мм, - протягивает Лёша, выдувая струйку дыма.

- Как думаешь, её оставят?

Лёша прислонился к окну, дёрнул раму. Лунный свет обнажил думы на лице. Со скрипом отворилась форточка. Щелчком отправляет бычок на улицу, тот исчезает в снегопаде.

- Сказал бы, что не знаю, но…. Эх. За меньшее увольняли.

- Н-да, - второй бычок улетает в темноту.

Повисла тишина. Замешкались.

Не каждый день проживаешь потрясения из-за близкого. Не каждый вечер после этого стоишь в подъезде с едва знакомым человеком, которому неподдельно благодарен. Как быть? Что там нужно по этикету? Кофе дать? Такси ему вызвать? Подарить любимую книгу? Завести собаку и назвать его именем? Пообещать: «Сочтёмся после»?

- Я пойду.

- Спасибо ещё раз, - протягивает руку.

Едва знакомый протягивает в ответ. Уже уходит, но замирает. Подумав, разворачивается и всё же говорит.

- Не моё дело.… Но, может, к специалисту её сводишь?

Лифт, скрипя, смыкает двери. Лает сосёдский пёс. Костя смотрит, как хороший человек прокладывает след по нетронутому снегу.

*

Не смолкает телевизор за стеной.

На федеральном канале праздник. Приглашены неприметные «заметные» персоны. Утирая платком рот, самоназванный историк пересказывает события XX века, отпуская скабрёзности по адресу прошлых поколений. «Народ не тот». Следующий дилетант с плашкой эксперта, оттопырив мясистые губы, цедит хулу на людей, отдававших силы во имя общей пользы. «Не благодаря, а вопреки». Им со значительным видом поддакивает человек в рясе. «С крестиком на шее» - добавляет он. Потом эксперты в унисон едко шутят, пользуясь тем, что их оппоненты давно мертвы.

Наконец, программа подходит к главной части. Добрались до личности усатого секретаря ВКП(б). Критически мыслящие историки ни секунды думая выдают по пачке ярлыков, осознано или нет, вторя старым брошюрами, написанным фрактурой. Эксперты общего покроя, как в клиросе распевают хором апокалиптические мотивы. В их толках вся первая половина XX века умещается в пяти существительных: «репрессии, убийства, ужас, зависть, тиран».

- Шизофреник, которому везде мерещились контрреволюционеры.

Говорят персонажи, поздравляя друг друга с годовщиной контрреволюции.

*

В четыре утра, наконец, всё утихает. Тишина и покой.

Утробно урчит ТЭЦ в открытом окне. Приглушённо хрустят снежинки под чьей-то поступью шагов.

Занавески колышутся на ветру, луч света проберется и падает на сопящий клубок. Мохнатое брюшко приподнимается каждую шестую секунду. Перебирая лапами, кот смотрит сны.

Кошачье ухо отзывается на шорох в углу. Тонкая рука смахивает с лица прядь и замирает.

Девушка с ангельским лицом безмятежно спит. Скрылась от дневных тревог в долине снов. Там, где у неё всё хорошо, где светит солнце и зелень за окном, а близкие исполнены любви. А тут в реальности белая простыня и бурые пятна йода.

Лоб ангела исцарапан, рука, покрытая чёрным орнаментом, ободрана. Этот ангел где-то упал. Ниже подбородка белая полоса – пластырь, прикрывающий порез.

Костя, разумеется, падений не видел. Ему пересказали пересказанное.

Сказали, что на смену Юля вышла как обычно, не подавая виду. Была даже веселей обычного. Только отчего-то говорила невпопад.

Злоключения начались с разбитой чашки.

В ресторан пришли трое. Громко шутили, обсуждали фильм. Подошла Юля и один из них, смеясь, спросил: «Знакомое лицо. Вы, случайно, не актриса?».

Пустая чашка выскользнула, упала на пол.

Юля извинилась и собрала осколки. Ушла в подсобку упокоиться и выпить чая. Не показывалась четверть часа. Вернулась с красным припухшим лицом. С кем не бывает. Коллеги подумали, на этом всё кончилось. И ошиблись.

Час спустя, когда казалось, всё вернулось на круги своя, Юля понесла заказ клиенту. И принесла человеку чужое блюдо. Будто бы ошиблась столиком.

«Я не заказывал» - морщась, прошипел клиент и отодвинул тарелку.

Юля достала банкнот, показала записи. Четыре строчки, надиктованные клиентом четвертью часа ранее. Тот, глядя мимо листка и прожигая Юлю пристальным взглядом, бросил в лицо: «Ты перепутала».

Не пристало персоналу спорить с живым источником денег. Скрипя зубной эмалью, Юля забрала тарелку на поднос. Покорно поклонилась. Произнесла бесцветные извинения.

Клиент вернулся к разговору со своими подружками - те шушукаясь за столом, косились на Юлю и приглушённо смеялись. Казалось, инцидент исчерпан. И тут на секунду ехидный шёпот смолк и в тишине за спиной у Юли, прозвучало.

«Как эту незабудку ещё не уволили?»

Юля слетела с катушек.

Швырнула тарелку говяжьих щёчек в клиента. Как позже выяснилось, кинула удачно – на четыре шва.

Сорвала с себя фартук и бросила в ноги администратору. Кинулась прочь из ресторана. Зацепила и разбила стеклянную дверь (вот порез на подбородке). И скрылась на улице.

После показания путаются.

Потому, как зрителей поубавилось.

Вслед за Юлей выбежали трое: Алексей, охранник ТЦ и девочка-официант. Шли по каплям крови, размазанным на кафеле, что вывели к наружной двери. Оттуда пошли на шум. За домом свистели колёса, гудела канонада сигналов. Трое преследователей завернули за угол и, увидев картину, обомлели: проезжая часть в восемь полос, сверху россыпь снегопада, десятки фар и в их лучах девушка. Бегущая навстречу потому машин.

Зрителей сильно прибавилось.

Со слов охранника, они с официанткой кричали Юле с обочины. Лёша же кинулся на дорогу, как-то проскочил мимо автомобилей и, повалив обезумевшую девушку, чудом дотащил её до бордюра. Тащил, но та упиралась. Отсюда ободранные руки.

Машины останавливались. Кто-то куда-то звонил, вызывал по телефону, но не дожидались и уезжали.

Охранник сказал, что Юля шаталась, будто пьяная. Лёша сказал, если дословно: «Юлю било, как в грозу птицу. Её швыряло, как в бурю буй». Девочка-официант сказала, что Юля бежала, словно бы, ища конца.

Компания к приезду Кости ушла во дворы, подальше от глаз. Охранника с ними уже не было. Как и девочки-официантки Иры – она в самом начале ушла звонить Лыкову, а после так и не вернулась. У лавочки стоял молодой мужчина – один из поваров. Пока Лёша держал Юлю, повар водил у неё под носом бутылочкой с нашатырём. Юля вырывалась, брыкалась, царапалась. Укусила повара за руку, в три слоя наложила проклятий, ругалась, выкрикивала невнятное. И истекала кровью.

Руку промыли, перемотали тряпкой. Накинули какое-то тряпьё, чтобы не смёрзлась. Приехавший Костя не стал панацеей, Юля не успокоилась. По виду, в ближайшее время этого делать она не собиралась. Хотели остановить попутку, но проезжающие машины, озирая компанию, прибавляли ходу.

Кто-то вызвал такси. Пока Костя удерживал возлюбленную, Лёша сбегал за вещами. Вместе с ним вышла Ира, передала Юлин телефон и сумку.

- Ей легче? Она сказала что-нибудь? – спросила официантка.

Костя покачал головой.

- Береги её.

Костя с Лёшей под руки унесли Юлю, успокаивая, как её саму, так и водителя, чрезмерно пекущегося за целостность салона. Лёша шёпотом пересказывал минувшие события, водитель шипел, через каждую сотню метров оборачивался и грозился высадить. После того, как ему пообещали оплатить химчистку, водитель умолк. Вслед за ним утихомирилась и Юля, истратив остатки сил. Пнув Лёшу по спине и расцарапав щёку Косте, она успокоилась и, провалившись в беспамятство, мирно уснула.

Проснулась вечером следующего дня.

*

Темно.

Рука потянулась к столу, что-то задела. Что-то упало. Нащупав стену, рука ищет выключатель. Моргнули лампы. Меж вспышек света, сквозь тьму проступил образ. Животное, стоящие посреди комнаты.

Ещё вспышка и зверь исчез, оставив жёлто-красный послеобраз.

- Подожди, сейчас, - сказал Костя, подобрав опрокинутый стакан.

Вернулся, протянул кружку воды. Не взяла. Юля не реагировала на жесты любимого человека. Он отложил сосуд.

У неё нездоровый цвет лица. Во взгляде пустота. Грудь не колышется, словно и не дышит.

Сумерки за окном. Со стола капает вода. В матовом свете от бумажного торшера у кровати лежит аляска. Разбросанные по углам тимберленды. Серые следы растаявшего снега. Куски красно-белой ваты, кинутые там и тут.

Костя разговаривал с Юлей. Задавал вопросы. Успокаивал. Но она, будто не слышала. Смотрела куда-то вдаль мимо него. Водила руками по одеялу, по своей одежде, ощупывая каждую складочку. Всматриваясь в пальцы, сжимала их, раз, два.

Странные движения. И ломанная поза – одновременно нелепая и жуткая. Будто она марионетка. Тело, обронившее душу.

Юля упёрлась лбом в колени. Хрусталём блестя, по щеке сбежала слеза.

- Может, хватит?

- Что?

- Прекрати, - говорит она тихо.

- …

- Это всё из-за тебя.

Костя наклонился посмотреть в её глаза, но отпрянул.

В двух чёрных угольках неладное. Там бездна. В её глазах жуть.

Покачнувшись, Юля опала. Тонкие руки сжали край стола с такой силой, что пальцы побледнели. Страх на её лице, словно она видела, как надвигается что-то страшное. Будто бы её сносило в воронку. Юля отчаянно цеплялась, чтобы невидимая волна её не унесла.

С трудом Костя разжимает Юлины руки.

Он говорит. Бесконечно говорит. Держит девушку за руки, не давая ухватиться за реальный мир. Отдаёт её волне.

Забрав телесную опору, отнимает и ментальную. Заполняет девичий разум абстракциями. Он говорит ей пустые вещи. И среди них, будто бы шипы, притаились острые слова. Те царапают ум и ранят сердце.

«Страх» и «боль».

«Кошмар». «Мёртвый».

«Пасть».

«Струпья».

«Паранойя». «Гангрена»

«Бездна». «Рвёт». «Язва».

«Тревога». «Голод».

«Рана». «Яд».

«Зверь».

«Смерть».

- Перестань.

- Что?

- Зачем ты это делаешь?

- Да я же ничего…

- Я не вынесу.… Ты мстишь мне?

Юлина рука резко скользнула в карман парки. Костя неосознанно пригнулся. Рука вытащила яркое, кинула в него.

Что-то ударилось о небритую щёку, отскочило в сторону. С пола на него смотрел квиток. Розовый цвет, чёрные буквы. Нет, не тот. Но точно такой же новый. Результаты крови неизвестной девушки, под именем той, кто мечтала менять облики и роли.

- Ответь честно, ты меня ненавидишь? – спрашивает она.

- Я испытываю что угодно кроме ненависти.

- Тошноту?

- …Нежность.

- Пошёл ты.

- Да, так нежность испытывать сложней.

- Призираешь меня?

- Нет. Но…

- «Но» что?

Он ничего не ответил. Был немногословен, как Марсель Марсо.

- Если ты сейчас не скажешь, я с тобой больше никогда не заговорю.

- Я не хочу говорить то, о чём пожалею.

- Обещаю, если ты не скажешь, то пожалеешь ещё больше.

- Ты вынуждаешь. Но я не хотел.

- Гад.

- Я… испытываю жалость.

- За что меня жалеть?

- Ты права, не за что.

Косте пришлось себя сдержать, наблюдая за тем, как Юля направилась к окну. Лыков кожей чувствовал недоброе.

У приоткрытой створки на подоконнике сигареты. Девушка взяла зажигалку. Пальцы вызвали огонёк. В бликах пламени масляно блестело чёрное дерево – слива Умэ, ниспадающая от женской шеи вниз на плечо, оплетая руку. Юля присела на ковёр, глядя на Костю снизу вверх. Движение руки и бумажную лампу объял огонь.

- Йоб***рот, Юля!

Он бросил бумажный факел на пол. Схватив со стула кофту, ею хлопал по огниву, давил рыжие языки.

- Ты скажешь? – спокойно спросила Юля.

- А ты не помнишь? Почему мы вместе? – выпалил, комкая слова, из-за сбитого дыхания.

- … причём тут это?

- Как мы начали встречаться?

- Что за тупость?

- Ты помнишь?

- Я, по-твоему, дура?

- Просто скажи. Помнишь?

- Иди к чёрту!

- Ответь!

Маленький Герострат чувствовал себя неловко. Преодолев смущение, она пересказала, как Костя налетел на неё, про визиты на спектакли и прогулки. О том, как вместе стали жить.

- Что тут такого?

Костя откинул кофту. Та угодила в напуганного кота. Хозяин подозвал, но кот спрятался. Костя перебрался поближе. Погладил зверька и тут заметил свои чёрные руки. Следы от сажи.

- Ты опять молчишь?

Костя поморщился. Забылся и потёр глаза. На лицо легли театральные тени.

- Причём тут наше начало? – спросила она.

- Не причём. Всё хорошо.

- Ответь.

- Не буду. Просто не буду.

Тонкие пальцы высекли искры.

- Валяй, мне всё равно, - в его голосе слышалась усталость.

- Тогда можешь собирать вещи.

Он пожал плечами. Пошёл к шкафу. Из раскрытых ящиков бросал свои вещи в кучу к тлеющей кофте.

Юля сидела на полу и глазами прыгала то на него, то летящие по воздуху вещи.

- Отвечай или я с собой что-нибудь сделаю, - сказала она всё так же спокойно.

Рука замерла. Очередная майка не полетела.

- Ты же врёшь?

- Увидишь.

- Не хочу.

- Тогда отвечай.

Оба молчали.

Из окна доносился размеренный стук. Первый трамвай сегодняшнего дня.

- Ладно…

Он подошёл, коснулся её руки. Юля пыталась сохранить хладнокровие, но от прикосновений вздрогнула. Он забрал из её руки зажигалку и сел у окна. Кремень чиркнул. Струйка дыма царапнула комнату.

- Это был не я.

- В смысле?

- Там на улице. Ты всё перепутала.

- То есть?

- Я не ходил у твоего театра. Не со мной ты столкнулась. Не я посещал твои спектакли. Это был другой человек. А вот познакомились мы с тобой… через него.

Юля побледнела. От ужаса ли. Или от злости.

- Что это значит?

- Ты всё слышала. Но Юль. Это было три года назад. Спутала и спутала. На что это влияет? Ведь важно только то, что здесь и сейчас - ты и я.

- И кто, по-твоему, был этот человек?

- Да какая разница?

- Ты не ответишь?

Голос девушки спокоен, но в чёрных глазах пляшут недобрые огни.

- Это был Денис.

Весь её запал мигом стух. Секунду назад готовая идти в наступление, сейчас она стояла ошарашенная. Опомнившись, открыла, было, рот, но голос дрожал.

Смолкла. Попробовала опять. То же самое. Теряя терпение и силы, через дрожь спросила.

- Он-т ут пр-чём?

- Он тот, кто нас связал. Тот, с кем ты столкнулась. С кем ты гуляла. С кем жила…

- …

- …

- …

- Юль. Зачем ты мучаешь себя? И меня? Давай оставим это. И не будем больше возвращаться. Начнём новое, отбросив старое?

- Как у нас с тобой завязалось?

- Хочешь знать?

- Да.

Он зажигает новую сигарету. Передаёт ей. Она затягивается.

Глядя на занимающийся рассвет, Костя извлекает отрывки из памяти. Об их первой встрече и то, какой она была надломленной. Он не знает почему. Вспоминает, как их дружба с Денисом чуть не пошатнулась из-за того, как тот обошёлся с Юлей. Как во второй раз дружба чуть не оборвалась, из-за того, что Костя начал встречаться с брошенной Денисовой бывшей...

Костя с придыханием говорит о том, какой Юля была хрупкой. Опустошённой. Как всё отдала ради этого козла. Отказалась от актёрства, ушла с работы, устроилась в проклятый общепит. Она верила Денису. И как тот отплатил? Бросил под ноги её дары, сорвал мечты и растоптал.

Сигарета касается жести и распадается на искры.

Костя берёт Юлю за руки, обнимает её. Вдыхает запах её волос, смешанный с дымом. Гладит кожу, покрытую пупырышками. Крепко-крепко обнимает эти худые плечи. Будто желая раствориться в этом человеке.

Костя спрашивает: «Как я мог на это спокойно смотреть?».

Говорит, что узнав её и увидев, как та закрывается в себе, как утопает в депрессии, горстями ест таблетки и чахнет день ото дня, говорит, что принять этого не смог. И не смог остаться в стороне. Говорит, он не знает правильно это или нет, но у него не было выбора. Он должен был быть рядом. Должен был быть с ней. Чтобы вместе залечить нанесённые ей раны. Вместе преодолеть тот ужас. Исцелить её. Он признаётся, что делал это из самых меркантильных и эгоистичных соображений. Для себя. Что бы обновлённая она была с ним рядом.

А теперь, когда видит, как всё повторяется, «это рвёт мне душу» - говорит Костя. Он и сам испытывает физическую боль, наблюдая, как точат её старые раны. Когда видит, как Юля рвёт на себе мясо, пытаясь докопаться. «Мне очень, очень тебя жаль».

Табачный дым под потолком. Тихо в комнате. Она, накинув простыню на плечи, смотрит на высотки вдали.

- Какая чушь.

- …

- Разве такое могло быть?

- Ты права, не могло.

Он мог бы предложить ей проверить историю сообщений, ведь знает, что там всё на три раза вычищено. Мог бы, но не предлагает.

- Ты же врёшь.

- Да, вру. Вру. Только оставь всё это. И… Иди ко мне.

- Не трогай меня. Ты врёшь!

- Не мучай ни меня, ни себя. Подойди. Пожалуйста.

- Отстань, - она опала на пол, подпёрлась стенкой, подобрав коленки, головой уткнулась в них.

Послышались всхлипы.

- Ты всё врёшь.

- Вру, вру. Единственная правда в том, что я очень сильно люблю. Несмотря ни на что. И мне больно от того, что тебе плохо. Я всей душой хочу, что бы была счастлива.

- Прекрати!

- Не могу. Я буду с тобой, даже если захочешь прогнать.

- Зачем ты со мной так? Я больше не вынесу.

- Я помогу. Я буду рядом. Мы всё переживём, слышишь? Хоть бей, хоть матери, но буду рядом. Я не отпущу тебя!

- Дрянь. Будь ты проклят.

- Буду. Но не отпущу.

- Ты и я. Мы обречены.

- Пусть. Главное, что вместе.

- Чёртов дурак.

- Отрекусь от ума, но буду с тобой.

- Какой же ты дурак.

- Твой дурак.

- Мой дурак.

- Иди сюда.

- Иду.

66. Вяжущая нить

На стук никто не ответил.

Кнопка утонула под пальцем. Звонок монотонно, будто делая одолжение, звякнул за дверью, перетянутой капроновыми ромбами.

«Оглох что ли?»

- Не открывают? – раздалось за спиной.

Костя подскочил от неожиданности. Ниже на ступенях стоял старший брат. Куртка расстегнута, из-под рубашки пыхал жар, грудь колыхалась от мягкого смеха.

- Где тебя носит? – спросил Костя.

- С самого начала пересказать? – Дима переложил свёртки и достал ключ, - Утром нужно было зайти в районную администрацию. Прислали отписку, но я решил…

- Да-да, очень интересно. Открывай.

Дверь отворена. За ней всё та же квартира, но…. что-то изменилось. Что-то большее, чем уборка. Мебель переместилась, и шкафы расступились, дали простора. Пропали разбросанные листы и папки. С открытых окон тянуло свежим воздухом. Стало будто бы чище и…уютнее?

«Старший затеял перестановки?»

Рука скользнула по лакированной столешнице - ни пылинки.

Проскользнув дальше, пальцы коснулись предмета. Книга – нарядная, толстая. Костя глянул на обложку, открыл, полистал. Шелест шуршащих страниц был приятен слуху и успокаивал. Уносил куда-то в прошлое.

- О, заметил?

Костя, как обожженный, отпрянул от талмуда. Но старшему брату хватило увиденного, чтобы инициировать рассказ.

- Занятная вещица, а? Навеивает воспоминания.

Младший брат обречённо вздохнул. Старший принялся за вступительную часть.

- Ты помоложе был и, наверное, не помнишь. Раньше «китайский» означало «до нелепости плохой». Как позорное клеймо. Только отчаянные открыто носили ярлычки «made in china». Этот символ подделки. «Фу, это же Китай», «палёнка», «ха-ха, лох, костюм китайский купил». Знакомо, а? Фразы, звучавшие на рынках, в разговорах, во дворах. И по телевизору.

Костя улёгся на диван, закинул голову.

- Был конец 90ых. Совсем немного оставалось до дефолта 98ого. Упитанные лица с экранов заверяли, что нужно потерпеть и всё обойдётся. Обрубали возражения вопросом: «Или хотите, как в Китае?», намекая на красные флаги Пекинского правительства. В печати потешались над «рисоедами», оставивших политруков вместо того, что бы развернуться к демократии. Улюлюкали над бедолагами, шьющими по подвалам найки. «Чего добьются-то?» - хохотали российские экономисты.

Костя представлял, что слова – это капли водопада. Речь обращалась потоком. И уносила из Сибири куда-то на берега Янцзы.

- Минуло двадцать лет. Из подвальных мастерских выросла колоссальная экономика. Сегодня у Китая индустрия, гигантские инженерные проекты, научный комплекс и технологии. У наших же упитанных лиц только устаревшие шутки, да неработающие реформы. Снова просят подождать и привычно рубят: «Или хотите как…», называя другую страну.

Костя отстранённо пробежал взглядом по комнате, мимо стен, шкафов и полок, задержавшись на часах.

- Конъюнктура плохо вяжется с принципами и памятью. Упитанным шутникам пришлось отказаться от них, ведь созрели дружить с азиатским братом. Но дружба строится на равенстве, а без него получается лишь лизоблюдство. Однако кого волнуют такие мелочи, когда на кону стоят торговые обороты?

Костя пожал плечами. Дима не унимался.

- Но только глупец и хам стает трясти перед публикой кошельком, демонстрируя барыш. Изысканные же персоны привыкли денежный интерес покрывать пудрой замысловатых сентенций, напуская высокопарной пыли. Примерно так и появилась программа культурного обмена. Россия и Китай достали с полок наследие торгового партнера, что бы проникнутся чужой культурой. Книга на столе – овеществлённый результат деловой дружбы.

Младший брат вновь посмотрел на обычную книгу и заметил. Приобретя историю, она изменилась и стала выглядеть иначе.

«Ни один предмет не свободен от противоречий» - добавляет Дима. Говорит, что даже гнусный хмырь, ухлёстывая за девушкой, может, по случайности, принести полезный подарок.

На обложке название: «Рассказы о необычном». И едва заметная на красном строчка с именем китайского классика «Пу Сунлин». Свежее оформление и старинные тексты.

«Рассказы о необычном», написанные в конце XVII века, стали феноменом литературы. Изложены столь изящно на высоком языке, не доступном даже китайским соотечественникам. Задача перевода казалась нереальной. Хотя даже невозможное покоряется упорству. Что и доказал советский учёный: в двадцатых годах двадцатого века непереводимый труд с китайского на русский переложил друг известного япониста Конрада – филолог-китаист В.М. Алексеев.

Переводы Алексеева издавались при его жизни и посмертно - в последний раз печатались в 1988ом году. После этого книга не видела свет (не считая крохотного переизданий). Сейчас, тридцать лет спустя, книга вновь появилась на полках.

Занятно, хоть рассказы остались прежними, но книги отличаются. Речь не про обложку и бумагу, а про смыслы. В каждом издании есть предисловие переводчика Алексеева.

В издании 1988ого приведена последняя прижизненная версия предисловия (от 1937ого года). Там говорится, что Пу Сунлин был сыном эпохи, продуктом китайской феодальной системы. Раз за разом экзаменующийся мелкий чиновник видел изнутри порочность политического устройства страны. Прогнившие устои, стяжательство бюрократов и компрадоры в руководстве грозили катастрофой. Это осознание обременяло молодого чиновника, но он не мог и не смел высказать тревоги прямо, опасаясь кары. Любой намёк на действительное положение в стране тотчас называли преступлением и карали смертью. Потому Пу Сунлин гибким языком метафор, через изысканные фигуры слов и мистический сюжет изложил правду о родине - империи Цин. Спрятал за лисьими чарами корысть и пороки правящих кругов.

Современникам оценить таланты писателя не удалось. В скором времени продажное правительство сдало страну иностранным захватчикам. И рассказы остались рукописями на долгие десятки лет. Таково поучительное предисловие 1988ого года.

Совсем иное настроение у нового издания. В свежем предисловии покойной рукой Алексеев пишет, что китайцы средневековой эпохи были народом тёмным и искренне верили в чертовщину и сверхъестественное. Потому рассказы Пу Сунлина - это не больше, чем сборник смешных предрассудков ушедших веков. Внутри рассказов кроме красивых литературных форм не на что смотреть.

Справедливое замечание. Однако предки оказались правы и чертовщина в самом деле существует. Иначе, как объяснить то, что филолог Алексеев спустя семьдесят лет после своей смерти продолжает энергично править тексты?

- Как тебе, старый, а?

«Старый» который младший, ничего не ответил. Он не сильно понял, к чему был рассказ. Да и самого брата понимал не больше.

В детстве, когда Костя был жаден до историй, старший брат был не сильно разговорчив. Со временем характер Димы стал меняться, а Костин интерес иссякать. Прошли годы. Теперь младший чаще слушал старшего из сентиментальной ностальгии. Услужливо подставлял уши, дабы не обидеть родственника. Иногда Дима действительно интересно рассказывал. И всё же чаще его истории нагоняли скуку.

Что поделать? Кому ещё выслушивать старшего брата, если не младшему? Ведь с материю Дима коммуницировал исключительно сообщениями. А с отцом…. у того были свои истории.

Бывало, отец нальёт чая, пригубит, и не с того ни сего скажет: «Красивый был у соседей конь». Вспоминал деревенские годы, рассказывал звучно, но в глазах стояла горечь. Как правило, история заканчивалась тем, что кого-то обманули, обокрали или поймали и высекли. Отец не умел жаловаться, поэтому каждый рассказ завершал интонированным подъемом, будто занятную басню.

В тот злополучный раз начиналось так же. На кухне в воскресный вечер, опрокидывая стопки, отец предавался воспоминаниям. Рассказывал о дедовских трудоднях, о палках, приписанных за бутылку. О том, как славно у деда выходило дурить парторга. Завершил отец сказ моралью: «Зря раскулачили. Крепкие хозяева раньше были», растягивая «были» на тоскливо-мечтательный лад.

Дима Лыков старался закусить язык и промолчать, но выдержки не хватило, и прозвучал несчастный вопрос: «Если так любишь кулаков, то почему от коллекторов трубки не берёшь?». Вместо ответа прозвучали маты. Дима тоже молчать не стал. Тогда в старшего сына полетела мебель, за ней и кулаки. Сын ответил отцу. Так начался отсчёт четырёх лет молчания.

Костя не третейский судья и не рефери, но он понимал, как отца, так и Диму. По-своему жалел их. По-своему корил.

Однако было кое-что одинаково бесившее Костю в старшей речи. Это проклятое…

«Раньше»

Окаянное словечко. Затёртое, приевшееся до тошноты. Как крючок, проткнувший мочку. Как бумажная хлопушка возле уха. Щелчок по носу. Тычок в мокрое.

Каждое «раньше» - это щепотка талька, распылённая в глаза. Это запах нафталина. Высыпавшийся хлам из двери в чулане. Куча компоста, вываленная посреди двора.

Сколько можно?

Время прошло. Безвозвратно изменилось многое. Жизнь - это не застывший момент. Ничего с этим не поделать. Как не скули и на стену не лезь.

Но нет. Раз за разом. Тянут назад в своё…

«Раньше»

В одном слове слилось сравнение и упрёк. Ретро-идеал и разочаровывающее настоящее. Укоризна и обвинение в неполноценности.

Хваля прошлое, негласно осуждается настоящее и назначается вина. Ведь не просто так всё скисло. Значит, виновато неправильное поколение. Опозорившиеся наследники.

Разве это справедливо? Разве, допустим, Костя хотел жить в эпоху забвенья и прокрастинации? Разве он выбирал себе в воспитатели МТВ? Разве не болела у него душа за бесцельно прожитые дни? Разве его алкогольная тяга – это одна лишь дурость, а не обезболивающие от осознания никчёмности? Будто бы Костя не хотел посвятить себя чему-то большему? И не мечтал он о настоящих поступках? О том, как, сгорая, добудет другим счастье? Разве это Костина вина, что у него эту возможность отняли? Это справедливо? Обвинять ограбленного в нищете?

«Нихрена»

Костя закинул ногу на ногу, спел руки.

Слова нематериальны, но имеют заряд. Неудачная фраза может вызвать замыкание. Тогда накал альтруизма исчезнет. Гаснет внутренний свет. И человек погружается в темноту безразличия.

- Старый, ты сам сравни. Что сейчас, а что писали раньше.

«…»

Есть неписанное вселенское правило. Если в семье больше одного ребёнка, то рано или поздно прозвучат шутки о приёмыше. Шутки шуткам. Но порой к Косте закрадывались мысли о поддельном родстве. Не может же одна кровь так сильно отличаться.

Один, не глядя, шагает в туманное будущее. Другой рассматривает, согнувшись, обломки под ногами, оборачиваясь на эхо каждый раз.

Один взахлёб читает битников, проникаясь нонконформизмом джанки и забродившим дзеном, прилипшим к потным ляжкам. Второй в одиночестве листает прозу лейтенантов, после чего живёт с болью в груди, помня, как люди, разорванные войной, латали дыры, свыкаясь с тем, что любимых рядом нет, и как находили в себе силы отстраивать порушенные жизни.

Одна кровь. Но две памяти и два ответа. Два разных пути.

- Я к тебе по делу, - сказал Костя.

Последние дни он размышлял, как бы изложить обстоятельства визита. Не заходя за рамки но, не упустив детали. Костя аккуратно подбирал фразы, делил рассказ на акты. Будто бы вернулся за школьную парту и снова пишет изложение. С тем отличием, что на подготовку был дан не час, а пару суток.

- Что за дело?

Отведённое время не потрачено зря. Костя готов рассказать невыдуманную историю о летающих тарелках.

Дима внимательно слушал, не перебивая. Лишь присвистнул пару раз. И назвал Юлю «девой горькой участи». Дослушав, уточнил детали. Резюмировал.

- Люди просто так посудой не бросаются.

Костя откинулся на кресле. Свет из окна, падая на фикус, соскользнул с листков и рефлексом лёг на лицо молодого человека. Костя буквально позеленел.

- Что касается юридической плоскости, то по обстоятельству событий могу сказать, всё не так уж скверно. Разбитую посуду, дверь, испорченную одежду и нервы автолюбителей можно подвести разве что под хулиганство. Вот если бы бегунья спровоцировала аварию, или если бы тарелка прилетела в голову, или же, упаси вселенная, клиент с дырявой памятью оказался при исполнении, тогда бы номера статьей значительно потяжелели…. Юля, кстати, была официально устроена?... В серую, так и думал. Рассчитывались вовремя?

- Что это меняет?

- Многое. Ведь остался рикошет осколками на четыре шва. Будь Юля на полном окладе, тогда бы ресторанная конторка выставила бы это несчастным случаем и постаралась бы скинуть с себя ответственность[1].

- А если в серую?

- Эти четыре шва, при доказательстве умысла и отсутствие аффекта, смогут подтянуть под 115[2]. То есть штраф.

- Всё не так страшно?

- Как сказать. Потерпевшему в принципе выгодней заявлять на ресторан. А это уже 238ая[3]. Юлины работодатели побоятся, что попутно вскроются щекотливые детали: конверты, условия, переработки, а может даже измененные состояния у персонала. Думаю, те захотят избежать разбирательств и попробуют решить полюбовно без суда.

- И Юлю не коснётся?

- Если повезёт, пострадает только кошелёк. Её заработком подмаслят хамоватого клиента. Считай, последние три месяца она отработала за так.

- Мг.

- Трудовую придётся новую завести.

Минутная и часовая стрелка улеглась в горизонт, указав Косте путь.

*

Домофон запищал, из подъезда вышли двое. Костя провернул кремневый барабан. Стряхивая пепел, заметил за клубами дыма вишнёвую шестёрку.

- Похорошела.

Чуть поодаль четверо хмурых мужчин толкали в горку заглохший ГАЗ-24. Сидевший на лавочке мужчина в дырявой вязанной шапочке и бывший некогда краевым искусствоведом глухонько присвистнул. Не ожидал увидать бурлаков на волге.

Дима поднял ворот.

- Кстати, Кость. Звонили с малой родины. Не нашли тебя, но передали боевой привет.

- А?

- Твой военник готов. Надо бы съездить забрать.

- Прям надо? Завтра война что ли?

- Когда придёт повестка, будет некогда бумаги собрать.

«Кто же меня найдёт на съёмной?» - подумал Костя, но вслух сказал: «Окей».

- Езжай. Родню повидаешь заодно.

Костя повторил: «Ок». В мыслях же подумал, что хлопотное вырисовывается предприятие. Подумал, что, возможно, зря зашёл. Подумал, что ему уже пора. Протянул руку.

Свет заливал снежные дворы и те искрились побежалостью. Солнце весело низко, березки бросали длинные тени. Пролеты меж краснокирпичных стен заливало синим. Там на горизонте небо и одного с ним цвета снежные просторы соединялись воедино.

Дима сжал братскую ладонь, сказав: «Ты запомни это время. Эти дни и наши разговоры». Сказал: «Возможно, сейчас для тебя это пустяки, но ценность этих моментов ты позже поймёшь».

Костя кивнул.

- У тебя есть близкие люди. Ты и не заметишь, как время пройдёт и всё изменится.

Ценные советы хиккана.

- Ты-то никуда не денешься, – возразил Костя.

Фраза будто пронеслась мимо Димы. Словно не слыша брата, он стоял, разглядывая блестящую машину на солнце.

- Я могу переехать.

*

Хараре. Это имя носит столица Зимбабве (бывшей Родезии, названной когда-то в честь британского колонизатора Сесила Родса). Её прославило не столько диковинное название, сколько титул «худшего города мира». Убитое здравоохранение и транспорт, не работающие светофоры, перебои с водой и электричеством, безработица под 90-95%, приправленные криминалом и беспорядками. Всё это итоги «освобождения» - политики англо-африканского националиста Яна Смита, решившего покончить с колонизацией, передав страну под управление маленькой белой общины, которая под предлогом борьбы с марксизмом, отказала в правах чёрному населению и учинила сегрегацию. Результаты дальновидной политики можно наблюдать сейчас.

У Хараре есть достойный соперник. Индийский город Вапи называют «самым грязным в мире». Его улицы - коричневая каша из мусора, мути и отходов. Его воздух – это убийственные испарения химикатов и ртути.

При этом, что в Хараре, что в Вапи живёт множество людей. Там идёт торговля, жители в тесноте работают и растят детишек средь миазмов и с жарким солнцем, повисшим над головой.

Под ботинком хрустнул лёд.

Этому району повезло меньше. У него не было звонких регалий, но были безлюдные дворы и холодное небо.

Двое брели по узкой улочке, затерянной среди выцветших панелей. Раскрашенные тускло-синим детские качели, обломанные саженцы и чебурашка из покрышек. По стенам змеящиеся чёрные кабели. Чей-то рваный ботинок, вмёрзший в лёд. И газеты, целый двор летающих газет.

Семён брезгливо уклонялся от периодики, настырно лезущей в лицо. Костя закуривал уже третью сигарету.

- Нет, ну нормальный район, - подбодрил Лыков.

Сёма кисло улыбнулся. Косте он успел рассказать немного, лишь обрывки сводок за последние месяцы. Но Лыкову хватило. Что бы смекнуть о причине переезда и понять через что прошёл его друг.

Гарнис шёл рядом, тупя взор о снежную бровку. Его лицо осунулось, на месте былых улыбок остались морщинки. Блондинистый цвет будто потускнел.

Сложно поверить, но неподалёку в припорошенных снегом теплицах когда-то зеленели цветы со всех континентов. Их выращивали местные учёные, выводя полиплоидные сорта. Каждый год академия наук отряжала ботанические экспедиции на исследование Сибири. Они искали редкие виды…. Теперь эти изумрудные богатства исследуют чернорубы.

Город стал природе под стать. В широких дворах нет зелени, лишь гектары, занятые пастбищем гнилых машин в тени цементных блоков. Сквозняк продувает площадки, поднимая дрянь и грязь. Не уходит только вонь от мусорных пакетов, брошенных в спешке за углом. Реагируя на испарения, панельные высотки покрываются россыпью чирей повылазивших кондиционеров, от которых опадают метровые следы живописных потёков.

В цоколях мутным цветом блестят стёкла пивных и продуктовых. Средь невзрачных вывесок за сотню метров светит красным логотип получающей господдержку системообразующей компании - букмекерской конторы.

Сам жилмассив строили для молодых семей. Тут двадцать домов условно доступной недвижимости, каждый по шестнадцать этажей и 380 квартир, стоящих от 3 миллионов. Расчётный доход застройщика - 23 миллиарда. На территории есть пять детских садов: один муниципальный на 480 мест и четыре частных садика на 15 деток в каждом. В сумме: 540 детских мест на 7599 молодых семей и одного Семёна.

- Добро пожаловать на землю грешную.

Гарнис не оценил библейского мотива.

- Сам чего приехал? Дел нет?

- Смотрю, освоился. Хамишь, - посмеялся Костя, - За местного сойдёшь.

- Ну и?

- Понимаешь, мне тут напомнил, что за друзей нужно держаться.

- Поэтому ты полгода на звонки не отвечал?

- Как видишь, исправляюсь.

Из-под раскрытой Сёминой куртки выглядывает пиджак не по размеру, брюки, будто шаровары, раздувает ветер. Натуральный зут-сьют.

- Угости, - сказал Семён, указав на пачку, - Зарядку от вейпа посеял на какой-то из съёмок, - пояснил Гарнис, имея в виду, увы, не кинофильмы.

Костя протянул никотиновую палочку, поймав себя на мысли, что незаметно для себя стал табачным амбассадором.

А вот Сёма… Досталось же парню. Рухнул с таких высот, но держится. Другой бы уже рыл бы сугробы, закапываясь на самое дно. Но только не Сёма. Он не такой. Он – ферритный мальчик. А такие не окисляются.

Семён затянулся и пискляво закашлял, как маленький котёнок.

С другой стороны, феррит невозможно закалить.

- У Дениса всё нормально? – спросил Гарнис.

- Наверно. - Костя помял фильтр, - А что?

- По работе хотел узнать. Давно его видел?

- Дольше, чем тебя.

- Я звонил ему. Он не ответил. Как и ты. Я подумал вы вместе.

- У меня Юля есть, - неловко бросил Костя.

Но Гарнис не засмеялся.

- Вы же были не разлей вода. Вместе зависали чаще, чем с девушками, с которыми живёте.

- Было, было.

- А теперь полгода врозь? Что произошло?

Костя пожал плечами.

- Ладно. Не хотел говорить, но если настаиваешь…

Семён даже развернулся, отставив сигарету.

- Я долго терпел, но больше не мог… Запах от Дениса был просто жуть! Это стало невыносимо и, наверно, не вполне законно.

- Ц, - спрятал разочарование Семён за единственным звуком.

Бтум-бтум. Зазвучали барабаны. Из-за угла выехала лада - чёрная, как Исландский пляж. За тонированным лобовым виднелись красные угольки, в открытые окна валили снопы дыма, дрожавшие от басов. В окна полетели бычки. Парни внутри салона, как гребцы драккаров, налегли на весла стеклоподъёмников.

- А что ты хотел услышать?

- Допустим, правду.

- А, - Костя махнул рукой, - Банально всё. У каждого свои заботы. В жизни так бывает. Быт растаскивает людей по норам… только запах и остаётся.

- Мне кажется, что это не самые твои искренние слова.

- Смотри-ка. Как тебя в институтах научили тактично человека в лицо треплом называть. А ты хорош!

- Извини.

- Да ладно.

- …

- …

Семён достал из кармана медный футляр, открыл щелчком. Солнечный зайчик прыгнул с острой стали на Костину щёку.

- Всё это ерунда?

- Ты зачем его с собой таскаешь, полоумный? Убери!

- Это были пустые слова?

- Сэмми, Сэм, Семёнок. Не дури! Всё нормально. Правда. Я пока с подработками вошкаюсь, скребу на аренду. Ещё тут Юлька разболелась. То одно, то другое. Кручусь целым днями, пухнет голова. Денис, поди, тоже зашился со страховыми. А ты… Тебе ли за других переживать? Сам должен понимать, что бывает не до пивка и весёлых баек.

- Кажется, будто это никогда не кончиться, - обречённо сказал Сэм.

Костя обернулся, глядя куда-то в заснеженное небо.

- Слушай, тебя никогда не забавляла фраза "после дождика в четверг"?

- Что в ней такого?

- Эта присказка подразумевает маловероятность события. Но, если знать, что день четверг назван в честь громоверца[4], то по иронии, несбыточное вдруг становится неминуемым.

Гарнис сощурился, словно силясь разглядеть зачатки молнии в снежных небесах.

- У Женьки как дела? – спросил Костя.

Лицо Сёмы на пять оттенков помрачнело.

- У неё тоже… времени не хватает, - слова падали неспешно, - Пробует себя в косметическом сфере, - так Гарнис учтиво прикрыл эвфемизмом Женин маникюр на дому.

Семён умолчал о том, что про домашний маникюр узнал из карусели в фотосети. Как и не сказал того, что с Женей они не виделись с капели.

- Ясно. На дорожку чая бахнем? – кивнул Костя на кофейню.

- А моргентау у них есть?

- Хотя, знаешь… давай, в другой раз.

__________

[1] Юрист-самоучка говорит о статье трудового кодекса № 227 и порядке проведения расследования в соответствии со статьей того же кодекса № 229, в частности пункта №2, определяющего перечень оснований, по которым несчастные случаи могут квалифицироваться, как не связанные с производством.

[2] Умышленное причинение лёгкого вреда здоровью.

[3] Производство, хранение, перевозка либо сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности.

[4] Древние греки посвящали четвёртый день недели Зевсу; римляне называли четверг днём Юпитера (итал. Giovedì); у скандинавов (англ. Torsdag) и немцев четверг (нем. Donnerstag), как и английское «Thursday» происходит от древнеисландского Ƿórsdagr, буквально переводимое «день Тора»; ранее и у славян четвёртый день именовался Peräunedån «Перунов день»; не говоря уже о связях с богами индоевропейских народов - Индрой, Таранисом, Перкунасом и др.

67. Родные края

Зажатые двумя линиями вагонов, на путях стоят люди. Румяных лиц не счесть. Шутки удалые, недосказанность за улыбками, клубы паров изо рта. Блестят глаза, нестройными рядами ложатся на слух прощальные слова. Сумки опускаются в грязный снег. Провожатые снимают рукавицы, жмут руки. Объятия, смех. Целуют щёки, ободряют: "Ещё увидимся".

Машинист махает флажком, кричит - "трогаемся". Люди вскидывают сумки, бегут к подножке вагона. Прощающиеся бросают в след добрые слова. Через стекло за расставаниями лениво наблюдают пассажиры с верхних полок. Их горячие проводы прошли двумя днями ранее.

Каждое расставание – это конец главы и начало новой. Книга жизни заполняется и становится толще. Но прежде чем будут вписаны другие истории, их участникам предстоит прозябать дни в пути.

С полок протяжно вздыхают.

Даже обладая синестезией и видя тонкие миры, писатель Набоков так и не смог разглядеть, как перевести на английский язык русскую «тоску». Двадцати идиом, передающих синие оттенки грусти, билингву не хватило, что бы обрисовать одну единственную тоску.

Однако не нужно быть поэтом, что бы углядеть прагматичное решение. Существует простой способ, как сделать тоску понятной любому иностранцу. Достаточно купить ему билет и дать проехать из конца в конец по Транссибирской магистрали.

На любую трансцендентность найдётся свой поезд дальнего следования.

- Слушай, а это не Максим?

Парень в трафаретной куртке указал пальцем на человека с поджатой головой на другом конце перрона. Ответа нет. Трафаретный обернулся.

Девушка в песочной аляске застыла в двух десятках метров у вагонного окна. Через стекло на неё смотрел карапуз, прикладывая мягкие ладошки к прозрачной грани.

Кто-то сжал девичью ладонь и повел за собой, оставляя окно с ребёнком позади.

- Юль, не отставай.

Длинные ресницы взмахнули инеем. Перед Юлиными глазами проплыли синие вагоны, их рифленые узоры распускались мандалами. В воздухе струились частицы, как помехи, будто в старом телевизоре.

Когда Костя в своей трафаретной куртке вернулся на пятачок, фигура поджатого человека уже растворилась в толпе. На электронном табло горели красные цифры, они совпадали с цифрами на билете.

Пара добежала до состава. Обычный поезд, только вокруг него никого не было: ни очередей провожающих, ни островков отбывающих со слезами на щеках.

Электрички лишены торжества. Они скупы на дары, потому не стоит ждать от них новых глав. Электрички могут дать лишь расписание на годы вперёд. Чем и довольствуются изнурённые люди, следующие по неизменным маршрутам.

Костя запрыгнул на ступеньки. Притянул к себе Юлю, обхватив рукой за стан.

Состав фыркнул и створки закрылись.

*

Белое море за окном плавно раскачивается верх и вниз.

Зрелище завораживает. Необъятная белизна напоминает бесконечность – всю широту русской сансары. Состав мерно углубляется в пустоту застывшего мгновения. И одна лишь вагонная капсула сохраняет кусочек времени-пространства. За стеклом такие категории прекращают существовать: там лишь пространство без координат. Изнанка мира. Там нет шума, звонков, людей и вопросов. Никаких обязательств, никаких сожалений. Там лишь покой и бездна природной красоты…. А ещё столбцы. Те мелькают в монотонном ритме, гоня волну чёрных проводов.

Вверх и вниз.

Верх и вниз.

Верх и вниз.

- Это Макс на перроне был?

- …кто? – спросила Юля безучастно.

Она сидела рядом, рыхля взором даль. Стеклянный блеск отражался в её глазах. Из-за снежных рефлексов кожу будто покрыли белила.

Костя спросил, не хочет ли она поспать. Сказала «нет».

Последние ночи он засыпал и просыпался один. Её сторона постели оставалась холодной. Костя не понимал, когда Юля успевала выспаться. Он украдкой разглядывал профиль девушки, ища ответ. Вместо этого вставали новые вопросы.

В памяти ещё был свеж Юлин прошлогодний образ – девушка с картинки, взглянув на которую перехватывает дыхание. Сейчас её было не узнать. Лицо осунулось, утратив цвет и соки. Каштановые корни вытеснили былую синеву и черноту. На лице нет косметики кроме пары стрелок, но есть синие пятна под глазами. И разбитый вид.

Все эти дни она больно кроткая. Закрылась в себе. Та, кто каждый вечер тянула Костю на прогулки, теперь сама боялась выйти наружу. Будто забившийся зверёк.

- Я в тамбур, - сказал Костя.

Вагон электрички почти пуст. Ни шантрапы, ни пьяни. Только компания студентов, спящий мужчина после смены, дед в ушанке, женщина в синтепоновом пуховике и старушка с кульком.

Дверь с приятной тяжестью скользит в полозьях.

Резко становится холодно и шумно. Полосой от дверной щели спускается наледь. Стоит сквозняк и грохот. Зажигалка прячется в ладонный колодец.

Когда дверь тамбура открывается вновь, от огня остается только всполох.

Мужчина с обвисшим лицом чиркает спичкой и прикуривает. Поднимая взгляд, протягивает Косте спрятанное в лодочке пламя.

Закуривают.

Комнатку заполняют струи дыма, но не слова. Молчат не потому, что нет общих тем – их можно найти. Просто зачем? И так всё ясно.

Костя ощупывает глазами пространство тамбура: красный стопкран, потёртые ручки, хлопья краски, резиновый шов дверей, мутное стекло плафона. Мужчина, уперев взор меж «не прислоняться», бороздит степь. Его рука исчезает в закромах куртки. Появляется с наполовину початым четком. Не глядя, протягивает Косте.

В мутном окошке отражается предложение фасттревела. Костя отклоняет.

Мужчина жмет плечами, делает глоток. Четок исчез, вместо него в руке овеществился мешочек с кусочком бородинского.

*

Юля не сдвинулась на миллиметр и сидит в той же позе, в которой её оставил Костя. Смотрит на безбрежные поля, укрывавшие когда-то пеленой урожай…. Там под снегом вместо пашни солнца ждёт бурьян.

Юля не хотела ехать. Костя тоже не хотел, что бы она ехала. Но. Она не хотела оставаться. И он не хотел бросать её одну. Поэтому они здесь, поэтому вместе.

- Покажу тебе улицы, где я рос.

Она отпускает бледные просторы, наклоняет голову. Поглаживает взглядом его щёку и губы. Улыбаясь, кивает.

*

Абсолютно пусто. На перронах мегаполиса были тысячи лиц, слитых в шумную толпу. Здесь же совсем безлюдно. Хочется спросить: «Там ли мы сошли?», да не у кого.

Вдалеке покатые фигурки людей с сумками, да одинокий ларёк с облезлой «корреспонденцией». Сбоку мигает фонарь. На соседних путях бесконечная цепочка цистерн.

Советское здание пятидесятых годов лет пятьдесят и не ремонтировалось – обсыпается то тут, то там. Дощатый пол скрипит под шагом, ноги цепляются о бугры линолеума. За зданием был сад, теперь пустая площадь. На другой её стороне крутая лестница на сотню ступеней. Снизу остановка и полоса из десятка ларьков. Ларьки и остановки брошены. На пятаке стоит одинокое такси, в котором спит таксист.

Приложение не видит вокзала и показывает тут пустырь. Поэтому приходится нарушить сон мужчины. Тот, не успев проснуться, спрашивает: «Куда?». Костя по бумажке называет адрес.

- На углы?

Костя улыбается. Он не понял топонима.

- Ну, где пожарка на Ленинградской? – уточняет таксист.

Улыбка становится ещё глупей. Костя ни подтверждает, ни опровергает.

- Ладно, поехали, - говорит сонный таксист.

Лыков спрашивает цену и водитель называет. Костя переспрашивает, та же сумма звучит во второй раз. Сумма кратная паре жетонов метро. Костя и Юля садятся в волгу, как в машину времени.

*

Полдень, но дороги пустые. На перекрёстках с низкими светофорами нет пешеходов. Словно не декабрь, а первые числа января.

- Выходной что ли?

- А?

- Говорю, праздник был?

- …Ты про флажки? – прислоняясь к лобовому, водитель задирает голову верх, - Это в прошлом году у области юбилей был.

*

Тётушка перекрывает пивной кран, снимает фартук, просит её подменить. Мягкие руки обнимают крепко, голос радостно звенит под самым ухом. За тридцать шесть секунд высыпаются шесть вопросов и два коротких рассказа. Тетушкин голос звучит непринуждённо. Только глаза налиты усталостью, и невысказанная боль стягивает лицо.

- Так вы же…, - тянется пауза.

Тётушка подбирает слова по адрес девушки с остатками чёрноты волос.

- Верно, мы, - Костина рука ложится на девичье плечо, - Я и она.

По сторонам позвякивают кружки. Басистый шёпот перемешивается с горловыми звуками, харканьем.

- Что же ты стоишь и не знакомишь, если так?

Костя начинает формальную часть, но тётушка не даёт закончить. Хватает пару под руки - «пойдёмте» и ведёт в дальний кабинет в конце пивбара.

Услышав имя спутницы, узнав как в мегаполисе дела у родственников, рассказав про Костиных двоюродных братьев и сестёр, упрекнув его за то, что он, в отличие от старшего брата, звонит реже нужного, и, установив, наконец, сколько же лет Костя не был в родном городе, тётушка спрашивает:

- Приехали по делам?

- Повидаться. И по всяким мелочам.

Тётушка кивает. Осматривает спутницу племяша, пристальней всматривается в лицо. С больших городов люди сюда приезжают за пропиской или за дешевым лечением зубов. Юля ловит взгляд и кутается в шарф, поджимая подбородок.

- Нужно бумажки всякие забрать, - говорит Костя.

- Не военный ли билет? Да, папка твой сказал.

Папка, бойкотирующий сына, но разговаривающий о нём с сестрой. Папка, выбравшийся с деревни и толкающий своих сыновей в люди. Папка, договаривающийся со старыми знакомыми из секции о снятии с младшего ноши. Папка, укоряющий отпрыска за слабость, но дающий деньги на военник. Папка, приносящий дары. Но не за просто так, а с тем, что бы сделать обязанным.

- Зайдите к нам обязательно! – говорит тётушка, - я через вас варенье передам!

«Началось»

*

Небо залито молоток. На белоснежных ветвях красные ветви рябины.

- Тут растворились три моих года – ладонь указывает на здание бассейна.

В детстве оно казалось огромным, геометрия исполинских окон сходилась где-то под самым небом, наподобие арок Реймсского собора. Будто монумент неизвестной цивилизации, где теперь плещутся дети.

Когда-то длинные тени тянулись и ложились узором на эти стены. Возле бассейна стояли фигуры из металла - высоченные конструкции то ли памятного, то ли художественного значения. Теперь здесь площадка значения парковочного. О былых художественных формах напоминают торчащие куски арматур.

Правый край бассейна обнимает подлесок. В его густых объятиях что-то скрыто. Несколько шагов и выступает белый прямоугольник. Высокая бетонная арка и большие буквы: «ТЕМП». Снег вокруг не тронут и порос сугробом. За железными прутьями ворот чёрная пустота. Только едва заметные силуэты огромных мачт.

Лёд лопается под ногами. Кажется, будто бы едва доносятся отзвуки мелодий. Обрывки эха, кусочки нот. Так сознание заполняет пустоту. Не фантазиями, но воспоминаниями о былой эпохе. Воспоминаниями о том, чего не видел, но только слышал по чужим рассказам.

Разуму сложно сплести несовместимое, оттого пространство заполняется странным чувством нереальности. Костя слышал, что когда-то на месте чёрного небытия были тысячи человек, прожектора, шары и флаги, живые речи. Не верится, что в городе на 80’000 человек проходили крупные соревнования, что на местный стадион привозили всесоюзных звёзд и живых легенд. Это ведь смешно. Не могли на этом пустыре мелькать сотни ножек, хлопать тысяч рук и реять стяги. Под этим небом не мог разноситься голос настоящего Высоцкого… Вздорные выдумки. Тут всегда были мрак и тишина.

- Идём.

Кирпичные пятиэтажки уходят в горизонт рыжими рядами. Вдоль домов две серые нитки дорог, утопших в снегу. Они разделены широкой снежной полосой, где расправляют ветви пушистые ели. К молочному небу тянутся тысячи ветвей, в их тени свет падает на землю тонкими лучами.

Непривычное ощущение. Точней сказать привычное, но забытое. Утерянное. Словно воспоминание из детства. В воздухе царит нечто сказочное и таинственное.

- Как много деревьев, - говорит Юля.

И точно. Здесь деревья никто не оздоровлял, потому они стоят целые и живые. Кроны через каждые два метра сливаются в зелёную стену, упирающуюся в самое небо. В иголках размашистых ветвей растворяются все будничные несовершенства. Хвоя скрывает сколы и ямы, мусор и рекламы, обломки и разруху. Природа выталкивает лишнее, всё ненужное. И дарит то самое волшебное ощущение. Переносит в место, где не нужно бежать и прятаться. Где хочется быть искренним и верить людям. Где поступки совершаются ради чего-то доброго. Беззаботное место. Сказочное место.

- А давай-ка…

Костя держит Юлю за руку. Они режут через двор.

Удивительно….

Как он и думал. Широкие дворы покрыты сугробами, из них проступают формы клумб, скамеек, ваз. Среди деревьев тянутся ниточки троп. В тени горок застывшие фигуры снеговиков. Но нет оград, нет шлагбаумов и цепей.

Костя замер, растянув на лице улыбку.

«Милый город, наивный город. Мимолётное безвременье»

На углу перекрёстка трёхэтажный дом с наличниками, незатейливыми пилястрами и антаблементом, фризом, арочным окном под косым карнизом. Это не обитель купца и не архитектурное достояние. Обычный дом, построенный в 50ых для обычных людей. Таких домов здесь сотни и тысячи. Тихо рассыпаются, но держатся. Упрямо противятся току времени.

Украдкой Юля поглядывала на Костю, увлечённого изучением осыпающихся балконных балюстрад, рядом с которым когда-то весела вывеска «Весна». Он был взволнован и, кажется, не слышал доносящейся откуда-то музыки. Её замечала только Юля. Она подняла голову. На лазурно-молочной глади зависло кольцо света.

- Смотри, - сказала она.

- Пойдём, - ответил он.

*

Отслаивающаяся штукатурка навеивает привычную грусть. Ступени и четыре квадратные колонны, над ними архитектурный орден, широкий прямоугольник с бугристой известью. Три вдавленных круга, в них массивные буквы: «Т Ю З».

Со сцены под этой крышей читали когда-то дошколятам «Муху-цокотуху», «Бармалея», «Мойдодыра», «Усатого-полосатого», «Деток в клетке», «Дядю Стёпу», «Вот такого рассеянного», «Каменный цветок» и «Краденое солнце».

Ныне изменился репертуар.

Снизу, заехав на ступени колесами, брошены машины дорогих марок, вряд ли принадлежащих юным зрителям. Автомобили, стоящие как пятнадцать лет ремонтных работ, куплены руководителям театра. Кузова блестят в лучах зимнего солнца.

Люди не ценят того, что достаётся без усилий. Будь то червонец, оставленный кем-то на прилавке, найденные в углу квартиры сочинения Фета, списанные завхозом две банки краски. Или народное достояние, упавшее кому-то в карман.

За театром вдоль улицы тянется ряд домов с белыми фасадами, средь них выбитым зубом стоит чёрная пустота. Там был парк - теперь пустырь. За парком был цех – теперь второй пустырь. Некогда такие разные участки теперь сведены под одну высоту в районе пят. Истинная уравниловка.

Места, наполненные человеческой волей. Плоды труда сплоченными усилиями поднятые из небытия. То, ради чего люди напрягали мускулы и отдавали годы жизни, теперь лежит ровным слоем обломков, складываясь в серую мозаику. Мозаике не хватает кусков, и никто уже не помнит ни узора, ни пропавших частей, ни смысла.

Поросли руин.

- Дюба-дюба...

Детский голосок отскакивает от колонн, отражаясь звонким эхом. Старушка ведёт девочку за ручку по тропинке вдоль театра. Дитё послушно ступает в бабушкины следы и с какой-то взрослой грустью напевает где-то услышанный мотив.

На пути старушки с девочкой встают обломки кирпича, бывшие когда-то аркой. Обходят стороной.

- Бабушка? А если война давно закончилась, почему не чинят? – спрашивает ребёнок.

Старушка, вздыхая, отвечает: «Идём».

Кто-то потянул Костю за рукав, и он от неожиданности охнул. Короткое междометие рвет морозную тишину. Юля, не нарочно испугавшая парня, виновато улыбается. Тот испытующе смотрит на неё, стараясь разглядеть причину озорства. Замечает, что у девушки нет рукавичек.

Замерзших тонких рук касаются горячие шершавые ладони.

Растирая на ходу девичью ручку, Костя сыпал ремарками, кивая в разные стороны.

Вот там работала его двоюродная сестра и бесплатно угощала молочными коктейлями. А этот парк зовётся Пушкинским - там они с бабушкой каждой осенью гуляли по золотой листве в тени застывшего колеса обозрения близ пустующего лебединого пруда. В тех дворах старшую из Костиных тёть принимали в комсомол. А те четыре дома выложил кирпичом его крёстный.

Ниже за парком улицу Строителей пересекает Московская. На углу «стекляшка» - когда-то модное городское место. Там работали мамины приятельницы, а в доме напротив, жили и, наверно, до сих пор живут друзья отца.

Только сейчас, пересказывая Юле обстоятельства минувших дней, Костя понял одну вещь. Оказывается, каждый уголок маленького городка таил в себе историю. Каждый событийный клочок был частью общего полотна. Все они: места, родственники, земляки и сам Костя переплетены невидимыми связями. Нитями событий, поступков и памяти. В большом клубке сношений, чувств и общих дел. Узы, связывающие Костю с другими людьми и вяжущие их с Костей. Узы, накрепко переплетающие всех местных жителей. Родная ткань. Прохудившаяся, проеденная, протёртая. Но всё ещё целая. Как и сама...

…Родина.

Сакральное слово. Когда-то произносимое с придыханием. Или выкрикиваемое раскатом нараспев. Слово, в котором тяжесть и долг, гордость и решительность, любовь и услада. Слово, означающее то, за что жизнь отдать не жалко. И отдавали.

Одно слово, но весящее больше чем всё у чего есть вес.

Так было.

Но многое изменилось.

«Родину» превратили в абстракцию, в засаленный стяг. Витиеватые золотые буквы на прохудившейся тряпке. Ею махали перед носом, крича в уши цветастые слова. Не с тем, что бы повести за собой. А что бы порвать на части: ткань, судьбы, людей, прошлое и будущее. Само слово. Саму Родину.

Сегодня «Родина» - табуированное слово. Строчка из пыльной книги, которую достают или сентиментальные старики, или бесталанные пропагандисты. Родина пахнет нафталином и манипуляциями. Это изумруд, украденный и подменённый мутной стекляшкой.

«Что такое Родина?»

Родина – мать. Она женщина. А, значит, слаба. Потому ей на замену выдвигают мужественное «Отечество».

В ТВ программах, журналах и новых учебниках пустотелое «Отечество» наполняют экзальтацией. В разговорах и курилках начинают звучать проклятия в адрес тех, кто отечество не любит. Простой вопрос: «А что это?» конфузит.

Ответы пространные, перемешанные с дымом: Отечество - это природа, это культура и история.

Получается, что берёзки - это отечество, вышиванка и песнь замерзающего ямщика - это отечество, и любовь к мёртвой династии накрахмаленных лиц - отечество.

А мусор, гонимый ветром во дворе - это тоже отечество? Счёт за отечественный газ? Брошенные беспризорники? Утренний стук фискалов? Фразы «держитесь» жертвам паводков, оставшихся без жилья? Погибшие девушки, на чей вызов не приехала полиция? Врач, беспомощно разводящий руками? Человек в телевизоре, призывающий зрителя презирать родного деда? Это всё тоже отечество?

Единое отечество не очень-то едино.

На этом неоднородность отечества не кончается. Выясняется, что отечество и ведет себя по-разному. С одних оно тянет пот и кровь, лупит палками, пинает сапогами, другим же дарит слова благодарности и медали. Одних требует ехать в горячую точку и умирать, а другим оно отдаёт целые горы с залежами минералов. Одних оно не просит рожать и ничего им не должно, другим вручает преференции, поблажки, бюджеты. Одним всё запрещает, других освобождает. Одним отечество говорит: «народ не тот», в лицо упрекает и унижает, а другими отечество гордится, славит их заслуги, и заискивающе называет «лучшими людьми страны».

Отечество больно? У него биполярное расстройство? Или отечества на самом деле два? Одно для тех на ком мятая рубашка и роба, второе для тех, кто в итальянском пиджаке? Одно для тех, кто подчиняется и работает, второе для тех, кто присваивает и принуждает? Хотя, возможно, сегодня у рабочих нет отечества, а есть ярмо, которое они тянут за других.

Необъятная ширь лугов зелёных, богатство гор, золотых полей, дубрав гущи и чистые реки.

Поделены.

У каждого рудника, у каждого поля, у каждой скважины появился собственник. Их имена можно прочесть в журнале «Форбс» или в государственном наградном листе.

Березки, костерки у тихой реки, запах дыма, вкус ухи.

Забыты.

Ехать к ним некогда, не с кем, не на что.

Запах сена, холодная колодезная вода, кусты ягоды за кольями забора, бельё на ветру. Резной наличник, сады и реки, деревянные ставни, тёплое молоко и корка свежего хлеба. Красные руки от малинового сока. Улыбка бабушки.

Стёрты.

Их давно нет. От них остались выцветшие образы.

Твой дом. Стены, которые видишь, когда просыпаешься. Дорога к походной, проулки во дворе. Улицы, ложащиеся одна на другую, переплетающиеся в районы, соединяющиеся в город. Приземистые домики пригорода, необозримые трассы, бабушки с корзинками вдоль дорог. Тысячи километров полей, миллионы крон, зелёные просторы лесов. И другие города. И другие поля. Реки, горы, тундры, моря, степи. Страна. Бесчисленные составные части, объединённые в одно большое общее. Целое.

Разорваны.

Разведены, разграничены, поделены.

Что осталось? Что не поделено и не продано?

Грязные стены домов, ржавые углы, разбитые дороги. Лампы с тусклым жёлтым светом, толстый слой оборванных объявлений на гаражах. Новостройки, обшитые пластиковым сайдингом. Рваный картон на асфальте, протекшие трубы в подъездах. Ворчливые очереди в магазинах. Разбросанные доски и рваные шины. Уставшие хамящие люди. Пустые бутылки там и тут. Ларёк с бумажными иконками по семьсот рублей. Хлюпающие в лужах газеты, пустые пакеты, летящие в лицо. Вытоптанная грязь там, где была лужайка, вбитые столбики с цепочками. Засилье аптек, виноводочных, быстрых займов и игровых автоматов. Люди с синими лицами и с синими пальцами на лавочках возле закрытого клуба науки и техники. Пробки из кредитных таратаек и длинные картежи господ, выпущенных под залог. Автосервис и засаленные харчевни вдоль трасс. Белые пластиковые стулья на трёх ножках. Вырубленный лес и взрытая земля с проданным налево чернозёмом. Новость об убитом однокласснике. Друзья, которым некуда устроится. Пустые баяны у детского сада и торчки с закинутыми головами. Весящие над всем этим холёные лица на баннерах, зовущие такого-то числа на концерт или голосовать. За них, за это вот всё, за отечество. Единое и неделимое. Неделимое, потому что давно поделено.

Как, глядя следующему поколению в глаза, объяснить почему «Родину» пишут с большой буквы?

- Ты о чём там? – тянет Юля за руку.

- Да так…

*

- Приходите через два часа.

Приняв сказанное, Костя и Юля намерились убить время прогулкой. Прошли город с одного конца в другой, в бок, наискосок. И ещё осталось полчаса. Это особенность малых городов – они стройны, подтянуты и потому не едят твоё время. Что, конечно же, хорошо, но из-за этого сейчас пара стояла на морозе, кутаясь в складки ткани. Дрожа, высматривали по сторонам источники тепла.

Окна первых этажей закованы в решётку. Не видно, что там творится, но, должно быть, тепло. За одним из окон рука сдвигает штору. В раме возникает женщина и машет им. Исчезает и через секунды появляется в дверях учреждения. Окрикивает, зовёт пройти.

- Уже наша очередь?

- Ещё нет.

Костя хлопает глазами, не понимая, что от него хотят. Он начинает злиться наперёд, представляя поборы, справки, пошлины. Скрипит зубами. Но скрежет перебивает женский голос.

- Вы же смерзнитесь!

*

*Дзынь*

Юля смущалась каждый раз, когда ложечка стукалась о бортик чаши. Костя менее стеснительно громко хлюпал горячий чай. Замёрзшие губы плохо слушались. Постепенно возвращалась чувствительность лица и пальцев. Согревающая влага наливала жизнь в два замёрзших тела.

Коридор оббит жёлтыми лакированными панелями. Кожаные сидения кресел облезли. Принесённый чай в кружках и блюдечках, расписанных синим под гжель.

Пару усадили в коридоре у окна с батареей. Кружки поставлены на подоконник, руки лежат на эмали, скрывающей тёплый чугун. В учреждении спокойно. Никакой суеты. Из-за мороза ли, или из-за демографических тенденций. Так тихо, что слышны настенные часы.

На табличках кабинетов написаны цифры: с 9 до 17. Они же и на уличных вывесках заведений и магазинов. Этот цифровой диапазон не заслуга местных профсоюзов. Дольше банально незачем работать. Откровенно говоря, рабочий день можно было бы сократить вовсе до 4ёх часов. Но эта радикальная инновация вызвала бы ненужные вопросы.

«Кто за это заплатит?». «Что станет с зарплатой?». «Расчёт за сокращённую смену будет как за полную?».

Выяснилось, что работодатели решительно не готовы отдавать прежние деньги, но за меньшее время. Однако, они так же не готовы будить гнев в рабочих, лишая их половины заработка. Поэтому было принято наиболее рациональное решение: оставить всё как есть. Люди каждый день сидят лишние часы и тратят свои жизни, лишь бы нанимателю не казалось, что он переплатил.

Время продолжало неспешно течь.

В половину четвертого пришёл мужчина. Услышав, кто его ожидает в коридоре, он оживился и позвал Костю в кабинет. Мужчина порылся в ящике стола, достал несколько голубых книжечек, отсчитал третью, сверил фамилии. Следом достал красную. Постукивая, мужчина раскладывал пачки, попутно расспрашивая про семью. Отдал долгожданный документ, подмигнул.

- Сам не женился?

Костя, улыбаясь, развел руками. По этим рукам и ударили. Когда Костя был в дверях, мужчина окрикнул: «Папке привет».

Костя вздохнул.

Всё это было непривычно. Можно подумать, дело в одном знакомом. Но нет, причина в самом месте – в этом чахлом моногородке. В маленьких городишках мало возможностей, но много людского. Формальности остаются формальными. А из-за стоек и столов на тебя смотрят тёплым взглядом. В здешних лицах больше человечности, а не холодных функций. Здесь сопереживание ещё не стало атавизмом.

Юля поставила пустую чашу. Костя улыбнулся: «Спасибо, что согрели. Ну, нам пора». Женщина за стойкой улыбнулась в ответ.

Уже на улице Костя говорит:

- Погоди.

Он стучит в окошечко ларька, просовывая в щель две цветные бумажки.

- Я щас, - просит подождать Юлю.

Девушка стоит одна и смотрит в сторону заиндевевшего стекла. За окном добрая женщина встаёт, отмахивается и смеётся. Но настойчивый визитер передаёт ей коробочку конфет.

- Ц – падает одинокий звук с Юлиных губ.

*

«Мы домой?» с надеждой спрашивает Юля. Наивный вопрос, если знать регулярность маршрутов в провинциальные города. Но Юля не знает. Костя кисло улыбается, приступая к неприятному моменту, который долго откладывал. Перебирает в голове у кого можно переночевать.

*

- Э. Костя?

- А?

- Ты же Лёнькин сын?

На фоне застывшего фонтана огромная пушистая ель и высоченная ледяная горка. В живую цепочку растянулись десятки семьей. Детвора в чепчиках бегает, визжа, карабкается по прозрачным ступенькам, подсвеченным огоньками, и, подсунув ледянку под себя, цветастой стрелой проносятся по ледяной лазури.

Мужчина в куртке на пуговицах трясёт Костину руку, заодно трясутся щёки, свисающие над кучерявым воротником.

- Мировой мужик у тебя батя! – хлопая по плечу, говорит мужчина, которого Костя не знает, но который давно знаком с Костиным отцом.

Лицо замёрзло, но Костя упорно тянет улыбку. Юля, стоя рядом, безучастно наблюдает за тем, как лампочки гирлянд, мигая, средь тенистых снегов подсвечивают маленькие фигурки, которые бегают врассыпную. Будто снимок из старого фотоальбома. С дальнего конца, со стороны выцветшей галереи «Детского мира» подходят новые люди. А здесь, средь огней вольфрамовых светлячков родители берут детишек за руки и, будто на святки, распевая песню, вместе скрываются за пушистыми ветвями.

- Давай, Леонидыч.

Костя пытался сохранить достойный вид. Но проступило выражение, как у человека, лизнувшего «Планету» на 4,5 вольта.

Юля же стояла недвижно, на её щеке блестели хрусталики стылой влаги.

- Идём, - взял её за руку.

Сколько Костя себя помнил, всю жизнь он слышал эти похвалы. На каждом углу маленького города, в кафе и коридорах, на улицах подходили люди, которых Костя не знал, и жали Костину руку, приговаривая - "О, сынок Лёньки!".

Как на свадьбах всегда желают "счастья-здоровья", так и Костю всегда наставляли одними и теми же фразами: "У тебя потрясающий отец. Слушайся батьку".

Каждый раз Костя натягивал ухмылку и фыркал в ответ.

Косте говорили, как отец много для него сделал, поучали почитать старших и повторяли: "не будь неблагодарным". Натянутым голосом Костя вопрошал: «Может быть, со стороны многого не видно?». На что ему всё так же шаблоном отвечали: "Не понимаешь, поумнеешь, подрастешь".

Костя рос. Когда ему было 3 года, отец доставал деньги, после чего пил по кабакам и не ночевал дома. Днем отца или не было, или он отсыпался. Когда появлялся, подсовывал сыновьям деньги и снова пропадал.

Когда Косте исполнилось 9 лет, отец надолго пропал. Не было два года. Он ушёл в другую семью. Потом вернулся. Потому ли что одумался, или потому ли что не сложилось - кто знает? Но уходил он при деньгах, а вернулся поиздержавшись.

Косте стукнуло 13 лет, и отец снова занялся бизнесом. Он организовал грузоперевозки и подтянул к себе родственника - молодого мужа племянницы. Они набрали в лизинг 40 китайских самосвалов. Отец стал видным человеком в маленьком городке. Шушукался с генералами и выпивал с прокурором. Вокруг старшего Лыкова собралась свита подпевал и приживал. Отца понесло. Напившись, он поднимал целый милицейский полк в поисках его "угнанного джипа", который он просто забыл по пьяни где припарковал. Подпитым отец кричал окружающим "Вы все примитивные! Насекомые!". Такой вот венец человеческого развития.

А потом родственничек кинул Костиного отца. Часть самосвалов угнал, часть разукомплектовал на запчасти. Повесил долги на старшего Лыкова и натравил грозных мужчин. Горцы выкрали Костю и мать, после чего старший Лыков подписался под долгами. На этом родственник не успокоился и начал писать заявления во все инстанции. "Я его уничтожу" - говорил уже бывший компаньон.

Отец продолжал, как заведенный повторять "Всё будет нормально". Ходил по кабинетам, давал объяснения, принимал на себя новые суммы, но продолжал оправдывать родственника. Так на Костином отце повис восьмизначный долг.

Косте стукнуло 15. Отец был в депрессии.

Косте стукнуло 16. Отец оставался в депрессии.

Косте стукнуло 17. Отец жил в депрессии.

Косте исполнилось 19. Отец в третий раз взялся за бизнес. Его телефон разрывался от звонков приставов, кредиторов и жуликов. Не мог сам вести дела, ему нужна была помощь. Димы не было в городе, да и тот не общался с отцом. Мать попросила Костю выручить отца. Так младший Лыков зарегистрировал на себя фирму. Костя бросил учебу и уехал с отцом работать на рудник близ Казахстана.

На протяжении трех лет, работая и питаясь в поле гнилой гороховой кашей, на алтайском руднике отец и сын не оставляли надежду. Им должны были заплатить. Но вдруг на мировом рынке упали котировки меди. Екатеринбургские олигархи, которым принадлежал рудник, решили его законсервировать. Сын с отцом остались без работы.

Без расчёта остались оба Лыкова и их контрагенты. Долги повисли на фирме, то есть на Косте. Начались вызовы в налоговую. По итогу в свой 21 год Костя стал обладателем долга в 7 миллионов.

После чего отец сказал Косте: «Ну ладно, вот тебе сто тысяч, а дальше я буду работать сам через знакомых».

Косте исполнилось 22. Его оставил отец. При встрече тот делал вид, будто ничего не произошло. Стоило Косте завести разговор о прошлом, как отец принимался орать. Белки наливались красным, слюни летели во все стороны. Отец обижаться - "я всё сделал для тебя, а ты...".

Говорил, будто бы забывая про семимиллионный долг. Забывая о том, что из-за отца сын будет вынужден всю жизнь работать в серую, не имея ни образования, ни нормальной работы, ни своего жилья. Забывая, как обрёк на жизнь, где младший до скончания лет станет отдавать чужим дядям деньги или бесконечно скрываться. И не сможет быть с людьми, которых по-настоящему любит.

На этом общение отца и сына иссякло.

Про всё это знакомые и родственники ни слухом, ни духом. Потому что старшему стыдно признаться, а младшему неохота позорить родича. Костя лишь морщил лицо и фыркал, чем со стороны заслужил характеристику "неблагодарного сына".

Если бы даже и рассказал, стал ли бы он счастливее?

*

Юля заказала чай с корицей. Вместо пряного чайничка ей принесли кипяток в чашке с плавающим пакетиком. Чёрные бровки поползли вверх. Изумлённая Юля хотела поделиться с Костей соображениями о характере сервиса, но парень стоял у кассы, выспрашивая пароль вай-фая, который «чужим мы не даём».

Минута препираний прорвала информационную блокаду. Лыков ввёл восемь цифр и, наконец, слился с глобальным обществом, вдохнув полную грудь социального воздуха. Чистого, не в пример тому, что витает у коптящей котельной на побережье и после разносится по городу к стенам обветшалого горисполкома и к облысевшим опушкам Пушкинского парка. Каждый вдох полон новых событий. В отличие от затхлой стабильности за окном, что не меняется уже треть века.

В кафе немноголюдно. Сидевшие мужчины и женщины были заняты своими делами, но Юле всё равно было дискомфортно. Ей казалось, на неё косятся.

Юля потянула Костю, усадив за столик. Не поднимая глаз, она негромко заговорила. О том, как этот городок напомнил ей её родной город. Приговаривая, она водила пальцами по Костиной руке. Тот согласно кивал, проверяя социалки.

Что ни говори, а технологии сближают.

Ранее недостижимые кумиры теперь на расстоянии вытянутой руки. Чуваку из твиттера – тридцатитрёхлетнему защитнику чёрнокожих и теоретику апроприации из Купчино - лично ответил человек с двумя миллионами подписчиков и по совместительству легенда рэпа. Мог ли теоретик представить себе двадцать лет назад, когда в «Мелодии» покупал кассету, что её автор снизойдёт до него. Напишет ему персональное сообщение. Это связь кумира и поклонника, у которого в комнате родительской квартиры до сих пор висит плакат артиста. Легендарный рэпер пишет теоретику: «Ты - траханный р*сист, если не признаёшь белой привилегии в Карабаше. Не слушай мою музыку – она не для тебя».

Костя поднял взгляд. За окном не Карабаш, но белой привилегии рассмотреть не получалось. Видимо, та спряталась за серым горисполком.

Лыков вздохнул.

Первая заповедь поклонников: «Не читай блог кумира, дабы не приуныть».

Всё же социальные сети - важное изобретение. Благодаря им мы прочли мысли звезд. И узнали, какие они мудаки.

- ….оставили одну. Мне было семь, я прошла 15 километров до дома.

Юля доставала одно за другим воспоминания из детства. Казалось, доныне застывшие внутренние механизмы пришли в движение. Бережно извлекала из памяти важные фрагменты. Сокровенные мысли и детские переживания. Зарисовки о жизни в городе, что в трёхстах километрах на юго-востоке отсюда. Кусочки, сформировавшие Юлину личность. Она делилась ими с дорогим человеком. А человек, хоть и сидел рядом, но её не слышал. Словно между ними так и остались разделяющие три сотни.

Недопитый чай остывает. В телефоне отмечены пять адресов и проложен маршрут. Компактность городка играет на руку, маршрут получается коротким.

Трое из списка не берут трубку.

Четвёртый отвечает и даёт добро на встречу, называя адрес. Спустя пятнадцать минут он пропадает.

Местное непостоянство начинает раздражать. Но остаётся пятый адрес.

Мягкие персиковые тона с фотографий обратились жёлтыми прокуренными стенами. Вместо уютной квартиры на картинке предстали полупустые комнаты с убитой мебелью и сбитыми углами. Обсыпавшиеся куски штукатурки замазаны мокрым мелом, битые двери подкрашены лаком. За стеной орёт ребёнок. В комнатах стоит прелый запах – пахнет, как и в подъезде, но с добавлением тошной кислой нотки. В принципе, типичный аромат хрущёвки. В принципе, типичная хрущёвка и есть.

«Это всего лишь на день….»

В конце коридора стоит парень в грязных ботинках. Чёрный снег ползет по подошве и растекается чёрными лужами по линолеуму. Выражение на лице у парня, будто он делает одолжение. Он и не скрывает, что куда-то спешит, как и то, что ждать ему в тягость. Каждые 90 секунд достаёт телефон, поглядывая на время.

Средняя зарплата в городе тысяч четырнадцать, и то, если поискать. Однако у раньте доход нетрудовой и его мало заботит уровень медианных зарплат. Рантье знает себе цену. Точней, цену своей недвижимости. И потому он твёрдо уверен, что услуги гида не входят в заявленную полторашку/сутки. Поэтому не разувается. Поэтому пара осматривалась самостоятельно.

Осмотр тридцати посуточных квадратов, казалось, был формальным и лишним. Пока пара не дошла до постели. Та оказалась раздвижным диваном с бежевой обивкой испещренной контурами пятен всех возможных форм. Костя поднял глаза на Юлю. Та замотала головой.

- Извините, - сказал Костя.

Рантье оскорблено сплюнул в подъезд.

*

В новости говорят о закрытии моногородов. Государственные мужи норовят упразднить каждый второй моногород, то есть из 319 (каждый с населением порядка 50’000 человек) оставить не больше 159.

Таким образом планируют сэкономить 500 миллионов рублей на развитии[1]. Сэкономленные деньги обещают передать выжившей половине моногородов.

Правительственные законотворцы, подпустившие коммерсантов к градообразующим предприятиям, которые те успешно ликвидировали, теперь нашли выход из положения – предлагают забить половину разорившихся городков, что бы их плотью накормить вторую половину.

Эту инициативу называют «оптимизацией», но игра слов не меняет каннибальского содержания. Эту урбанистическую аутофагию без стеснений транслируют по федеральному каналу.

«Ведь денег нет» - звучит аргумент.

В следующей новости рассказывают о трёх квартирах, принадлежащих начальнику безопасности банковского отдела ФСБ. В четырёх стенах трёх квартир нашли наличностью 12 миллиардов рублей. Начальника и его двух коллег-полковников взяли под арест.

Третья новость сообщает о полковнике, руководившем в главном подразделении управлении экономической безопасности. Офицер проявил себя доблестно, и эта доблесть растиражирована газетами. У борца с коррупцией нашли дома и на счетах сумму в 27 миллиардов рулей.

Сотни моногородов, спрятанных в антресолях.

Топчутся на месте. Юля укладывает петельку следов на ровно такую же петельку. Юля и Костя снова вдвоём в зимнем дворе. Будто событий ход повторился. Незаметно водя недетский хоровод. Увы, уже темнело, оттого кругов не разглядеть.

Костя перебирал остатки объявлений. Позвонил по номерам, но там гудки. Он написал, письма остались без ответов.

Юля продолжала шагать, её всю била дрожь.

На экране телефона последний номер, по которому не хотелось звонить.

Костя вздохнул ещё раз.

*

Пяточки в разноцветных колготах мельтешат в коридоре. Трель тонких голосков звонко разносится по комнатам. В зале три стола составлены в один, на его горб накинута белая кружевная скатерть, усыпанная следами былых застолий. Выставлены тарелки, пиалы, фрукты, стаканы. Сыры и копченья. Самодельная настойка, разлитая по стопкам. Сбоку переливается коричнево-чёрным, будто краснокнижный тигр, лакированный шкаф из ГДР. За стеклянными дверцами хрусталь, так и нетронутый со времен, когда небо Гусь-Хрустального было стянуто промышленным дымом, а не копотью пожаров после передела собственности ОПГ.

Завод, изобретший гранёный стакан, закрыли, но нужды выпить стало только больше.

*Дзинь*

Стопки сходятся в кучку, мутные капли падают на скатерть. За столом много женских лиц. Пёстрые оттенки помад, странные цвета волос. Золотой блеск во рту.

- И скоро свадьба?

Смех, что горох, рассыпается по столу. Подхватываю и дети: смеются, не понимая, но вторя взрослым. Взрослые, не дожидаясь ответа, меняют тему.

Костю заливает румянец. Юля, средь карусели лиц, отстранённо улыбается. Связь с реальностью истончается. Под конец дня, после всех переездов и подъездов, аляповатое застолье напоминает сюрреалистичный сон. Оставив попытки запомнить все имена и положения в родовой иерархии, Юля беззаботно дует на чашечку с кипятком. Какой-то доброхот отнимает у неё чашку, заменяя рюмкой.

Звенят бабьи голоса, звучит посуда. Беленькая исчезает меж губ, но сочится из уголочков глаз. Блеск заливает очи, улыбки теряют стройность и кривеют. Голоса переходят на третью октаву. Но движения рук и запрокинутых посуд остаются ровными и точными, что выдаёт в них отлаженность обряда. Обряд, в котором нет ни святости, ни радости. Но есть в застолье что-то одинаково нужное всем этим женщинам, что раз за разом их собирает вместе.

- А на праздники приедете?

Что у этих женщин общего, кроме кровных уз?

Сын первой женщины - безработный пьяница, спаливший дом и едва не угоревший сам. У второй дети ставят геру. У третьей невестка-наркоманка и внуки, брошенные на произвол. У четвёртой зять (бывший бизнесмен-грузоперевозчик) тронулся умом и неустанно пишет на родню заявления прокурору. У той же четвёртой сын пропал в петле. У той же четвёртой дочь бросила детей ради молодого альфонса. Четвертая работает в пивбаре. У пятой умерла любимая собака, после от рака скончался муж. У шестой сын развозит путан по адресам, что бы накормить шестую жену и четверо детей от пяти предыдущих браков.

Общая у женщин провинциальная судьба. Общее у них горе. За столом не праздник, а поминки по загубленным жизням.

*Звенят стопки*

*

К полуночи родственники стали расходиться.

Юля в ванной. Осмысляя исход необычного дня, пыталась за испариной зеркала в отражении различить привычное лицо.

Костя, стоя в тёмном коридоре, предлагал помощь тёте – той, которую днём навещал в пивбаре. Той, которая четвёртая. Тётушка деланно бурчала, переставляя короткими ножками и шустро носясь по комнатам с бельём в руках. Застыла вдруг.

- Вам… в одной комнате стелить?

Костя очередной раз вздохнул. Тётя уловила суть.

- Держи, сам постелешь.

«Два десятка разменяла, и жизнь ощупала за разные места. Ножками по дну ходила, да исшагала под сотню вёрст. И ты, наивный, думаешь, осилишь меня чем-то удивить?» - бравировала Юля в былые времена.

Бравада позабылась. Потому, плюхнувшись на кровать и резко отпружинив вверх, девушка всё же изрядно удивилась. Должно быть, испуг в глазах и надутые губы означали: «Я не специально, оно само!».

На изголовье кровати блестят никелированные шарики, прикрученные в ряд. Под матрасом поскрипывают пружины.

Про панцирные кровати Юля не слышала.

- Балдень, - Костя нежно ткнул в лобик.

Перина и подушка на пере мягкие, как объятия матери. Сколько себя помнил, на них Костя всегда проваливался в радужное забытье. Тут он всегда высыпался и видел самые ярки и запоминающиеся сны.

«А сработает на Юле?»

Огни погасли. За стенкой стихли голоса.

Он ощутил её руку. На своей ноге. Её пальцы касались кожи, плавно поднимались выше и выше. И уперлись в материю. Он слышал частое дыхание. Горячий воздух у шеи. Чувствовал вязкую нерешительность. Настенные часы громко отсчитывают секунды. Устав ждать ответного шага, она отправила кончики пальцев под ткань. Костя развернулся, выскользнув и по руки.

- Дурёха, - тихо сказал он.

Низенький морозильник «бирюса» громко тарахтел у изголовья. Узорчатый ковёр на стене не только собирал пыль, но держал тепло и звуки. И всё равно этого было мало. Костя знал, как может шуметь панцирная кровать. На это Кентервильское приведение сбегутся все домочадцы. Но Юля не знала. И потому обида жгла её изнутри.

«Зато выспимся» - говорит Костя. Говорит Юле, уткнувшейся взором в залитую серо-синей тенью известь потолка. Пьяное головокружение накладывалось на постельную качку и обращалось мутью. Под девушкой скрипела сетка. Стены сотрясал храп родственников, аккомпанементом урчали трубы. Счёт времени утерян, ночь превратилась в бесконечную муку.

Юля сбросила одеяло. Из щелей окна сквозило холодным. За стеклом тусклые фонари и мирно спящий город. Красивый и покойный, будто застывший в стеклянном снежном шаре.

За ледяным безразличием, за хрустальной иллюзорностью сонный глаз не углядел хрупкости момента. Тонкие трещинки бежали из глубины. То, что казалось вечным, утрачивало целостность. И должно было закончиться уже скоро.

Но все ещё спали. Пока.

Предчувствие недоброго исчезло так же скоро, как и появилось.

Линолеум обжёг пяты. Невесомыми скачками Юля вернулась в постель. Костя посапывал, не замечая женских объятий. Бормотал сквозь сон про каких-то птиц. После долго дня к рассвету набираясь сил.

За окном падал снег неспешно, ему вслед фонарь светил.

__________

[1] Для субсидирования моногородов создан «Фонд развития моногородов». В 2016ом году государство выделило в фонд 5 млрд. 254 млн. рублей (на все 319 моногородов), из которых городам достались 2 млрд. 894млн., остальные 2млд. 360млн. ушли чиновникам, обеспечивающим подготовку проектов, кадров и администрирование фонда.

В 2021ом году число городов осталось прежним, но сумма перечислений в фонд сократилась почти вдвое - до 2 млрд. 800млн.

68. Пусть говорят

«Ускоряла бег влага дней ушедших, когда, Утекши, обронила цветность позади. Где устья рек, краёв усохших, В паскудном баре Я навсегда …один»

Слог слетает с губ и тонет в дыму.

Слушатели молчат. Молчит чтец. Спохватившись, организатор дёргает за ниточку. Аудитория начинает робко хлопать, высыпая аплодисменты вместо конфетти.

Слушатели рукоплещут, растелившись на пуфиках. Хлопки бегут по студии, со звоном отскакивают от окна. Свет ламп рисует желтые столбы в комнате, заполненной глицериновыми парами. В воздухе вальсирует пыль.

Уличные прохожие бросают через витрину взгляды на людей, занятых делом культуры. За спинами уличных прохожих ржавые трамвайные пути, брошенный парк, плиты бетонного забора, покорежённая будка, строительный мусор, пустые кабельные бобины, разбросанные вдоль высоких серых стен. Сквозь смурое небо пробивается поток лучей и озаряет светом монументальный силуэт оперного театра.

Соседство с архитектурным памятником не только дарит ощущение эпохальности, но и столь же эпохально вздымает аренную плату.

Однако собравшихся ценителей культуры, любителей слога и поэзии высоты плат не смущают, они расслаблено потягивают напитки. На стенах мелом выведен прейскурант на латте и круассаны. Напротив кофейной стойки застыли книжные стеллажи с сотней пёстрых корешков. Тут и паранаука и переводная публицистика, парад книг по эзотерике, пару книг про экономику, сценарные рецепты, откровения CEO эпистолярного формата, мемуары ветеранов торговых войн и автобиографии ловцов денежного дождя. Здесь же дутый маркетинг на прессованной бумаге. И незыблемые формулы успеха, меняющиеся в зависимости от конъюнктуры.

Сокровищница эксклюзивных знаний. И ценники троекратно выше рыночных. Связанно ли это с дефицитом или же с высокой арендой – пояснений ни на ценниках, ни и в самих книгах нет. Так же, как нет книг на тему: «Сколько мы переплачиваем за неумение отличить редкое от хорошего?».

- Извините?

Девичий голос выводит из транса мэтра поэтического слова, застывшего в созерцании бесконечности. Поэт опускает взор на вопрошающую.

- Скажите, а как к Вам пришёл образ… той дамы?

Мэтр в своём растянутом свитере похож на маляра. Творческий переполох на голове укрепляет подозрение. Кашне, повязанное чудным узлом на шее, грубо намекает на тонкую природу штукатура.

- Речь об одноногой фемм фатали?

Спросившая девушка тупит взор. Краснеет и кивает.

Поэт скрещивает руки на груди.

- Видите ли… По своей натуре я агностик. Моё внутреннее мироустройство сколочено уютно и потому нет в нём лишних углов для пыльных идолов. В кладовую мне не уместить замшелых бессмертных душ. Потому, боюсь, незримому демиургу, что ниспускает наваждения и чарующие образы, в моём сознании места нет…. Однако, тогда вы непременно меня спросите: «Если же творчество не есть дар божий то, как соизволите озарение толковать?». Спросите же?

Девушка смущённо пожала плечами. Мастер продолжил.

- Вы спросите: «Где же исток идей и правды мира, что открывается творцу?». И тогда я ответно вопрошу: «А, быть может, существует тонкий мир, где обитают нагие озарения, куда обычному человеку заказан ход, куда пускают только отрешённый ум творца?» Там идеи без всякого стыда обнажают своё непорочное естество, иными словами, свою правду. Обнажают, но не перед каждым. Лишь перед рассудком чистым и достойным. Незамутненным ядовитым бытом будней. Перед воспаряющим умом, которого не тянут к земле якоря мирских тревог. Лишь с незапятнанным разумом идеи вступают в чуткую, почти интимную связь. И тогда идеи ласкают слух творцу певчими глиссандо. Нашёптывают дурманящие смыслы в неприкрытые уши перед сном. Намазывают цветные образы на изнанки век. Манят и обольщают, отбросив лишнее, оставив самую суть. Тогда случается акт соития, итог которому – рождение творчества…. Таковой мне представляется природа озарения…. Вы спросите меня, всем ли сердцем я безнадёжно в это верю. На что отвечу я: «Верить нет нужды».… Очевидному вера не нужна.

Кофейные чаши касаются губ. Пристальные очи следят за каждым движением поэта. Бежевые капли падают на чистые листы блокнотов.

- Помню как сейчас, был конец зяблой осени. Та дама, что об одной ноге, стала навещать меня. Захаживала в мой разум каждый божий вечер и немо наблюдала. Словно бы силилась мне сказать, да позабыла земную речью. Визитёр, что не желает быть бременем, но вынужден искать помощи. Взирая, глазами просит избавления…. Это наваждение длилось долгие месяцы. Оно копилось, крепло, прорастало. Пускало корни мне под кожу, по самую душу, оплетая чахлое моё сердце. Я тем временем неустанно искал место, куда бы мог пересадить мою навязчивую гостью. И когда, казалось избавлению не бывать, внезапно, как удар волны о берег, этот миг настал. Счастливой ли случайностью, или проведением судьбы.

Поэт вскинул руки, изображая всплеск.

- В книге у старинного приятеля я краем глаза увидал миниатюру с моряком. Не успел опомниться, как мне залило все глаза. Озарение! Чистое откровение, стекшее солёными каплями с моих щёк. И всё сложилось в одночасье. Без потуг открылась череда сюжетов, словно бы вживую увиденных картин. Этот бар на краю усохшей топи, покинутый моряк и его робкая любовь к одноногой даме. Их необъявленный роман.

Мэтр слова, будто бы алхимик, пытался витиеватыми формулами обратить сокровенное в явь. Вероятно, было бы лучше, обрати он себя маляром.

- А символизм? – прозвучал вопрос.

Перед началом встречи организатор объявила, что сегодня придёт гость - известный городской поэт.

- Что не так с моим символизмом?

Известный в городе поэт, про которого никто из гостей не слышал.

- Извините, я в том смысле, а что стоит за Вашими символами? Ну… что означает этот камень, который носит моряк с собой? Или что означает брошенный бар, посреди болота? Почему у женщины только одна нога?

«Стихи поэта печатали крупные издательства» - сказала перед встречей дама-организатор.

- Понимаю, понимаю. Видите ли, какое дело: идеи - это прихотливые мамзели. Мимолётного флирта едва ли достаточно, что бы они отдались и выложили все свои секреты. Правда не в этом. Точней, не вся. Неоднозначность символов - это не столько результат незнания, сколь инструмент интеракции. Понимаете, о чём я?

Никто не видел ни тиражей стихов, ни самих названных издательств.

- Я твёрдо убеждён, что творец не только несёт моральное бремя добывать идеи, но так же он обязан приобщать к ним людей. Только, прошу-прошу. Боже, не припоминайте эту опостылевшую фразу «автор мёртв». Гадость. Нет и ещё раз нет! Автор, конечно же, жив! И живёт в каждом кусочке творчества. Он через прикосновения строк передаёт читателю свою частичку. Так единятся разумы творца и слушателя, сплетаются их души. Должно быть, это одна из форм подлинного бессмертия. Мифическая амброзия, ставшая явью. Так автор побеждает смерть, продолжая жить идеями в людских сердцах.

Поэт взвёл палец.

- Но погодите-погодите. Ведь и адресат вкладывает часть себя в читаемую книгу, песню или фильм. Вложенные смыслы множатся. Истина становится многогранной. И написанные чернилами строчки, в которые автор вложил свой дух, по окончании оборачиваются долиной жизни и оргией смыслов.

Слушатели понимающе кивают. Так они себе и представляли одержимость искусством.

- Открытый мною образ каждый волен интерпретировать по-своему. И каждая интерпретация рождает уникальный опыт…. Зачем творчество загонять в рамки? – Спрашивает поэт, – это равносильно тому, как обречь на утопление всех отличных от рыжего котят. Но ведь прекрасны все цвета! И каждое из чудесных созданий имеет право жить! Потому узкие рамки определённости аморальны и лишь отбирают широту у смыслов! – утверждает мэтр, - Сколько читателей, столько и толкований. Тем оно объёмней, тем богаче и для каждого своё!

Поэт льёт на слушателей концентрат восторга. Забывая сказать, что это работа автора и его ответственность – создать законченное произведение. Конечно, автор вполне может переложить свои обязанности на других, но это чревато возникновением вопросов. Например, таких: «Если читатели наравне с автором достраивают произведение, имеют ли они резон претендовать на славу, гонорар и авторское право?»

Забывает поэт озвучить и такую банальную вещь: «Сплошная многозначность – признак пустословия».

А вот дама-организатор не забывает хлопать. Она хвалит гостя нараспев, благодарит за уделённое время. Не упускает шанса похвалить и слушателей, называя их «интереснейшими персонами». Ласкает их самолюбие, говоря, как те умудрены, хоть не разменяли и трёх десятков. Организатор предлагает слушателям представиться и рассказать о своих пристрастиях, а после задать вопросы мэтру.

Полноватая девушка с милированными кончиками и брошью-бабочкой на белой блузке говорит, что работает юристом. Вспоминает, как ещё в школе писала стихи. Признаётся, что хочет вернуться к брошенной мечте и написать роман. О чём роман она пока не знает.

Девушка с загоревшим лицом и синими переливами свитшота говорит, что ведёт блог. Рамки постов давят её слог. Ей очень нужно выйти за границы и взглянуть на текст под новыми углами.

Особа с причёской Лисбет Саландер, выдыхая дым, называет себя копирайтером. С нажимом добавляет, как её утомил канцелярит. Выстреливает очередью проклятий в коллег, редакторов и обывателей. Расстреляв, добавляет, что сто лет не слышала живого языка.

Две девушки, в серой и красной кофте, о себе ничего не говорят. Но поддакивают: «Всё верно сказано до нас».

Светская львица в кежуал пиджаке и со свежеуложенными кудрями, не вставая с кресла, представляется директором федерации фитнесса. Словно отточенную речь декларирует, что телесному строительству должно сопутствовать духовное развитие. Подумав, резонно добавляет, что навык грамотного уложения слов и предпринимателю не будет лишним.

У окна на подоконнике шушукается парочка. Устроив маленький междусобойчик, не спешат рассказывать о себе, больше перешёптываются, хихикают. Но очередь доходит и до них. Парень становится серьёзным. С безразличием отвечает, что он сценарист. Оторачиваясь к окну, вспоминает, что по его скриптам в Москве сняли два сериала. На вопрос, почему он здесь, он жмёт плечами, спрашивая: «А почему бы нет?».

Его девушка говорит, что она его девушка.

Черёд доходит до Алины. Привстает, окидывая взглядом присутствующих. Подбирает слова и робко достаёт по кусочкам предложение из себя.

- Можно погромче? – спрашивают слушатели.

Точённый лик наливается алым. Алина с запинками рассказывает о себе. Говорит, что безбрежная монотонность дней засасывает её и не даёт дышать. Рутина сковывает члены, и, сжимая грудь, выдавливает всю жизнь. Лишь творчество даёт вздохнуть. Только оно наполняет изнутри. Толкает вверх, даря радость от каждого нового дня. «Не описать того упоения, которое испытываешь смотря на новых пять абзацев, которых часом ранее не существовало».

Написав сотню свежих строк, Алина осознаёт, что день прожит не зря. Пальцы, набивания фразы, будто бы помогают стучать и сердцу. Лишь оставляя зримый след, Алина ощущает, что в ней теплится жизнь и сама она жива.

Ребята нескладно хлопают. Так завершается перекличка клуба любителей мёда поэзии.

Организаторша рада. Скромно улыбается тридцатью двумя. Признаётся, что с детства любит истории и книги. Потому отучилась на филолога и связала жизнь с культурой. Патетично уверяет, что литература – это космический феномен, ради которого бог создал разумную жизнь. Называет книги нетленной формой знания, могущественней самого Хроноса.

Ребятам нравятся такие мысли. Им нравится ментор. Кивая, чиркают цитаты в блокноты.

Организаторша признаётся, что и не думала создавать тренинг, но не смогла устоять перед искренними просьбами.

Будто оригами, губы молодых писателей уголками складываются в улыбки. А у организаторши пылают щёки. Кофе ли подняло давление. Или же ментору приятно осознавать значимость. Здесь её авторитет незыблем и каждое слово весит, как трёхтомник классика.

Посреди комнаты россыпь стульев, кресел окружила два низких столика. Те заставлены стаканами с тарелками. Ребята пишут на коленках.

За спиной у ментора стена с гроздью непохожих друг на друга лиц. Полсотни кадров разной крупности, но исключительно в ч/б, складываются в общий коллаж. Тематика снимков кажется неоднородной, но всё же прослеживается общий лейтмотив. Волна и сёрфер, дреды Боба Марли, песня о женских слезах. Чёрные джазмены, Ахматова и Фрэнк Синатра. Постаревший Нил Гейман, нестареющий Блок. Два снимка Бродского, один с лапками. По центру крупноформатный кадр курящего Булгакова.

Собравшиеся писатели, как один любят Мастера и Маргариту. В унисон поют разноцветные оды Набокову и преисполнены ленного восторга от поэзии Бродского. Каждый зачитывался Кингом. Любой, как подобает нонконфомисту, листал битников. И протестовал против системы, покупая Оруэлла и Хаксли. Все собравшиеся знакомы с Ницше, хоть к нему не прикасались.

Начинающие авторы дружно иронизируют: «Концовка Кафкинского Замка - это нечто, но затянуто», или «Ничто так не согревает, как продолжение Мёртвых душ». Шутники ходят лесом одного Мураками, смакуют кислое амбре Мураками другого. Присутствующие элитарии стоят на рельсах почитания Айн Рэнд[1]. Прогуливаясь на литературных опушках, они гортанно извлекают имя Умберто.

Новые авторы наслышаны о многом. Ещё о большем имеют мнение. Читали, правда, они гораздо меньше. Подлинно же понимают совсем немногое.

Знания их скромны. Но самомнение лишено недостатка скромности. Готовы долго спорить и громко отстаивать свою точку зрения на литературу. Но при этом они не знают, какое место в теории литературы занимает типизация или образ.

Каждый из этих начинающих писателей готов клясться в любви к книгам и расписать признание на 5 тысяч символов. Но за высокими словами и клятвами прячется маленькая деталь: размер не равен силе.

Бывают бумажные кирпичи с помпезными заглавиями, в которых на 1’400 страницах нет ничего кроме старых предрассудков. А бывают истории, написанные тайком, урывками, на клочках бумаги и наперекор. Такая сложенная из 90 страниц история отрывает стократ больше о людях и их поступках, о человеческой натуре и идеях, что натуру эту двигали.

Новые энтузиасты от пера не догадываются о значительном отличии количества и качества. Возможно потому, что они никогда не слышал славного имени Юлиуса Фучика. И не встречали живой литературы, а попадались им одни лишь ремесленные поделки. Не читали настоящих научных работ, а только научпоп. И не знают фамилий Луначарского, Волькенштейна, Томашевского, Цейтлина и многих других.

Хихикают, услыхав про Нору Галь и Кашкинцев.

Зато новые литераторы знают Достоевского. Совершенно, при этом, не понимая, кто такие черносотенцы. Собравшиеся интеллигентные личности листали Толстого. В кратком изложении. И развернуто высмеивали сцену с дубом. Так и не поняв исторического контекста и замысла, обозвали «Войну и мир» графоманией.

Эти чистые умы обязательно клеймят Пушкина переоценённым, имея вместо аргументов лишь голое желание идти наперекор. А вот Шекспира считают олицетворением гения. И потому на шекспировский вопрос неуверенно отвечают: «Ээ… да?».

Слышали про Шолохова, но дальше слухов не ушло. На Горького вешают ярлыки, называя пропагандистом. Потому что так в видео-лекции сказал мужчина двадцать лет отработавший ведущим «Эха».

Начинающие писатели не читали ни «Мать», ни «Детство», ни «Клима Самгина», но воротят нос при упоминании. Что не мешает им ехидно потешаться над предшествующими поколениями, за то, что те «не читали, но осуждали». К слову, начинающие авторы и самого Пастернака не читали, но заочно уважают.

При этом не на один раз ими читан Снайдер с его котиком. Все книги Роберта Макки (в их ужасном переводе) и единственная книга Воглера. Другие сценарные учебники читали в виде аннотаций, длинными постами и скриншотами из самих книг. Парень-сценарист, сидящий у окна, от корки до корки прочёл на три раза Митту.

«Необходимым условие для всякого большого художественного произведения является наличие в нем ответа на запросы современности, ибо истинный художник в основе своих произведений всегда кладет идеи современные» - примечал Чернышевский (со слов Богословского).

Собравшиеся любят поговорить о прекрасном и возвышенном, но не знают предмета эстетики. С трудами Чернышевского знакома только дама-организатор и то по институту. О том знакомстве она жалеет и считает впустую потраченным временем. Помимо сожалений у организаторши имеется странная неприязнь к Ильфу и Петрову. Вместо огласки аргументов дама делает ход конём и переводит тему. Не потому ли, что писательские мастер-классы напоминают гроссмейстерские турниры?

Под шум речений о ликах литературы, под оды по адрес мировых имён, гости не заметили, как не менее именитый поэт покинул их по-английски. Заметила лишь Алина, но чувство такта не дало ей прервать говорящих и окрикнуть уходящего. Собравшимся писателям было не до того, между ними занялся спор о сущности искусства.

- Извините, а много ли нужно ума, что бы считать слога?

- Чуть больше, чем для рисования трёхактных схемок.

- Вы будто тот лесник, что за ёлками не видит сюжета.

- Ох, оставьте метафоры, это явно не ваше.

Ничего не читавши об искусстве, литераторы были обречены тратить силы на выведение мыслей, озвученных века назад. При этом. Ничего не читавши об искусстве, они не подозревали о вторичности своих открытий и потому каждое изречение рядили в наряд новаций.

- О чём и говорю! Искусство - это что-то неземное!

Начинающие писатели, усевшись в круг, почти шёпотом, повторяли с придыханием: «Искусство». В этом вдохе мистический трепет, таинство, экзальтация. «Искусство» для них трансцендентно и сакрально. Это венец величия на челе автора. Констатация признания, но не читателями, а самим временем. Творец для них – это человек с божьей отметиной.

Собравшиеся эстеты определяли искусство, как духовную субстанцию. Продуктом гения, отлившим в полотно нечто прекрасное, содержащее частичку непостижимого абсолюта. Самодовлеющей красотой, подсмотренной в замочную скважину озарения. Толкование мудрёное, но приятно тешащее самолюбие.

Увы, эти писатели не слышали про основной вопрос философии. И не задумывались об идеалистическом и материальном толковании явлений. Не читали критику Гегелевской эстетики. И не знают аргументов Чернышевского о сущности искусства, написанных сто пятьдесят лет назад.

Зато творцы видели ролик TED’а, где дизайнер из Сан-Диего объяснял, как воздействовать на эмоции, что бы лучше продавать картины.

- Погодите! Эсхил для вас, что, пустой звук?[2]

Завиточки фраз кружили в задымлённой комнате. Обсуждение, исполненное словес, разлилось и сменило русло. Новая линия раздела пролегла по вопросу генезиса и истоков писательского искусства.

- Опять вы со своим Эсхилом.

- Трагедия! Трагедия!

Первые говорят, что писательство выросло из драматургии, а та берёт начало в традиции, преемственности и архетипах. Стоит на плечах предшественников, давным-давно всё придумавших. Тысячи лет назад были выведены категории, определены катарсис с гамартией, указаны характеры по Аристотелю, установлены три акта и перипетии. Уже даже обозначили исчерпывающие 36 драматических ситуаций. Из этого выходит, что сколь лоб в борозды не укладывай, но нового ничего не изобрести. В тёмном лесу все углы изучены и тропы хожены. Потому остаётся бесконечно ссылается на предшественников, деконструировать, да переосмыслять. А, значит. Творчество в целом и писательство в частности – это не более чем комбинаторика. Способ из уже известного складывать случайные сочетания.

Вторые кивают. Мол, да, преемственность есть. Но решающее значение за индивидом. Не покойные классики, а живой автор вкладывает в уста героев фразы, толкает их к борьбе. Именно писатель осмысляет сюжетную канву, а не Жорж Польти. От прихоти автора художественное произведение становится или бессмертной классикой, или скоротечным пустяком, что сгинет за две недели. Потому, искусство и литература в частности - это плод родовых мук, а его мать с отцом – ум и воля автора.

Третьи фыркают и снисходительно замечают остальным, мол, за своими рассуждениями, дорогие коллеги, вы упустили такую малую деталь, как сущность самого писателя. Автор, к случаю сказать, это всего лишь высокоразвитый гоминид. Приспособившееся животное, хоть оно того и не любит признавать. Потому, за каждой им написанной буквой, за каждым придуманным образом и описанным поступком прячется пошленький биологический мотивчик. Будь то позыв пустого живота или следствие горячки. Его страдания - это результат дисбаланса нейромедиаторов. Его страхи - лишь реакция на внешний раздражитель. Или же сублимация, истекшая из фрустраций от неснятых напряжений. Гениальность автора сидит на коротком поводке у плоти. Поэтому, творчество – сиречь дремучие крики павианов, лишь запечатлённые чернилами.

Так спорили три стороны, аргументы были их равны.

Увы, в задымлённой комнате не нашлось глотка свежего воздуха.

Никто не поднялся и возразил, что литература – это не потешные фантазии больных приматов. Никто не припомнил свойства эмерджентности. И не прозвучало слов о взаимосвязи искусства с объективным миром.

Ведь как оно бывает.

Малютка, в мир прибыв, открывает очи и видит окружающую картину. Лицо матери, врачей, санитарки или старушки повивальной. Синие стены больницы, или древко хибарки, али чистое поле. Ребёнок слышит непонятные звуки, которым только предстоит стать родною речью. Кроху несут домой.

Вместе с тёплым молоком дитё впитывает мораль: это делать хорошо, а вот так поступать плохо. Маленький человечек усваивает язык, который складывался тысячи лет и хранит в себе результаты миллиардов мыслей других людей. Ребёнок учится складывать слова и переставлять ножками. Он нескладно бегает по улочкам, вымощенным каменщиками, вдоль строений, возведённых сотнями рук, мимо торговых лавочек и жилых домов, качелек и зелёной изгороди. Солнце ласкает кожу, кончики пальчиков касаются травы и щекочущего кузнечика. Глаза смотрят на бесконечное синее небо и изумрудную речку вдалеке, вьющуюся по золотым песчаным берегам. Дитё, жадно поглощая впечатления, обойдёт весь край и городок, а вечером, придя домой и, покушав кашки, ляжет спать и перед сном ему споют песенку и расскажут сказку, сложенную устами неизвестных старцев.

Этот опыт, впечатления, образы, кусочки природы и народного наследия лягут тонкими слоями на маленькую песчинку личности, которая с годами сможет стать жемчужиной.

Пройдёт время и, повзрослевший человек узнает, что вынужден себя кормить. Он станет работать. Безразлично к его желанию, он будет втянут в общественные отношения.

Каменщик, торговец-лавочник, иконный живописец, солдат, крестьянин, учёный, бард, проститут, банкир или вор – все включены в общественное производство, никто не существует сам по себе. И то, как человек живет, чем кормится, что делает, формирует его быт. И вместе с ним особый угол зрения на жизнь.

Так человек видит отдельные стороны жизни, соприкасается с разными людьми, вступает в связи. Познает одну из граней истины и формирует взгляды. Те проникают прочно, пускают корни. Впоследствии правда жизни человека становится совокупностью из воспитания и личного опыта, условий жизни и окружения в котором рос, людей с которыми общался, услышанных идей и полученных знаний. Если человеку повезёт и он станет автором, то его правда жизни, переосмысленная и переработанная посредством творческого акта, обратится произведением.

Так искусство вбирает в себя дух эпохи, её ритм, нравы, уровень прогресса, и отражает материальные обстоятельства, противоречия и ими рождённые трудности, переживания и мысли.

Искусство - это не пустопорожняя головоломка, не калейдоскоп красивостей, не отстранённая созерцательность. А, наряду с наукой, одна из форм познания мира. Искусство призвано отражать реальность и осмыслять её, да не просто так, а побуждая к преображению.

Однако. Искусство отражает окружающий мир. И если в нём царит прогрессивный уклад, то искусство живо и идеи движутся вперёд. Но если на дворе эпоха реакции и отката вспять… то и в искусстве эпигонство, декаденс, формализм, застой и мракобесие.

- Можете тише?

Слово берёт организаторша. Окинув взглядом устремленные к ней глаза, она неспешно разворачивает мысль.

«Мы живём в особенный век», - цедит дама трюизм.

Особенность века, с её слов, не в компьютерах, глобальных сетях и массивах доступной информации. Век этот отличает стремительная динамика. «Взять тот же твиттер».

Организаторша хвалит гений иностранных разработчиков и поёт оды лимиту публикаций в сто сорок символов. Говорит, что в этом вся лаконичная суть эпохи: стремительные события требуют таких же мгновенных и коротких соображений. Вспышка смыслов! Пора быстрых идей и спешных действий!

Так филолог по образованию, презирающая рамки и ограничения цензоров, призывает учиться краткости и мыслить ёмкими огрызками в сто сорок букв. Так женщина, назвавшаяся за вечер шесть раз философом, призывает «реагировать, а не мудрствовать».

Грифель шуршит по бумаге, оставляя серые следы. Алина переносит речи в блокнот, зарисовывая чирикающую птичку на полях.

Ребята кивают. Они любят книги, соцсети и своего наставника.

Организаторша поднимает руку, обрывая разговор.

- Извините, мне звонят.

В одной кофте выбегает на мороз. Подносит к уху обжигающий телефон и выдыхает паровые тучки. Через стекло смотрят ребята и умиляются женщине и её самоотверженности. Ведь та мёрзнет из-за чувства такта, а не от недостатка доверия к окружающим. Снежинки падают на плечи, прикрытые кофтой. За спиной у дамы проносится, мерцая синим, кортеж.

- Кстати, слышали? – спрашивает загорелая девушка-блогер, - Чем там всё закончилось? – отводит руку в сторону мэрии, притаившейся в тени оперного театра.

- Чем? – пучит глазки девушка с брошью.

- Заявили, что на момент ДТП машина была в угоне, и чиновника за рулём не было. Поэтому вся ответственность…

- Можно хоть здесь без треша? – фыркает девушка с причёской под Саландер.

«Писатель должен быть в гуще жизни, его не могут не волновать вопросы, порожденные действительностью, и тогда в его произведениях сознательно или бессознательно выразится стремление дать свою оценку, свой живой приговор о явлениях, интересующих его (и его современников, потому что мыслящий человек не может мыслить над ничтожными вопросами, никому, кроме него не интересными)» - писал Богословский.

Ребята сидят в тёплой комнатке, уткнув взоры в пыльные углы или телефоны. На улице дама разминает сапогами серый снег, придерживая трубку, рассматривает разводы реагентов на коричневой коже. За спиной проплывают тени прохожих. Вдали раздаётся противный скрип. Скрюченная старушка тянет за собой пустую искореженную тележку. Шум становится всё ближе и неприятней. Дама организует на лице недовольную гримасу и свободной рукой затыкает ухо.

- Зачем мне обыденность? Я о таком писать не буду, - произносит девушка, похожая на Лисбет.

В её представлении успешность связана с оригинальностью. Она считает, что цель автора - искать новое и занятное, что сможет привлечь внимание. Людям интересно яркое и незаурядное. А не то, что они видят каждый день.

- В стране сто сорок миллионов. У каждого своя история и своя трагедия. Такая же жалкая, как вся их рутина. Мне такое не интересно. Этим я себе голову не засоряю. Держу ум чистым в ожидании по-настоящему ценных замыслов.

Когда-то говорили, что автор должен стать проводником неподдельной жизни на страницы книг. Своим зорким глазом он должен был подмечать противоречия и вскрывать их историями. Должен был быть человеком из народа, знающим и понимающим чем живут люди.

Но. Не поднимая взора выше блюдца, сложно разглядеть лица людей.

- Беда в том, что я пока не нашла подходящего сюжета. Не вижу вокруг ничего стоящего.

Слепые творцы, слепое искусство.

Миллионы трагедий за углом, десятки миллионов сломанных судеб прямо перед носом. Несправедливость, которая просит о ней сказать. Предательства, о которых нельзя забыть. Миллиарды событий оставшихся не проанализированными и не осмысленными. Тысячи и тысячи вопросов оставшиеся без ответов.

Не замечены.

«Литература была для нашего общества живым источником даже практических нравственных идей... все наши нравственные интересы, вся духовная жизнь наша сосредоточивалась до сих пор и ещё долго будет сосредоточиваться исключительно в литературе: она живой источник, из которого просачиваются в общество все человеческие чувства и понятия» - записал в свои «Мысли и заметки о русской литературе» Белинский.

По комнате томно опадает пыль.

- Вы читали Ферранте? Она так сладко пишет! – говорит девушка в красной кофте.

- О, да. Что не строчка, то десерт, - подтверждает серая кофточка.

- Хах, и калории считать не нужно, - смеётся брошка-бабочка.

Свирель девичьего смеха сотрясает воздух.

Должно быть, гастрономические разговоры намекают, что собрание затянулось и все проголодались. Чашки на столах говорят об обратном. Разговоры о лакомствах отражают не содержание желудка, а ума. Их связь. И подлинное отношение к книгам.

Для большинства присутствующих текст – лишь услада. Источник наслаждения и только. Отсюда гастрономический подход. Книги должны быть «вкусными». Идеи свежими. Слог сочным. Язык сладким. Сюжет с долгим послевкусием. Темы и описания всех оттенков аромата.

Так жанры из системы композиций превращаются в строчки из меню. Книжные стеллажи укладываются шведскими столами.

Новое поступление хрустящего сай-фая, легкого слайс-оф-лайфса, дарк фэнтези и хард фантастики с твёрдой корочкой, толчённого символизма и воздушного абстракционизма. Один лонг-эскапизм с мягким привкусом романтизма. Два мидл экзистенционализма. А на любителей есть кислый киберпанк.

Подать с сухим реализмом. Посыпать стружкой перифразов. Три доли красочного на одно пустое. Угощайтесь потрошками архетипов. Усладите косный язык, требовательный на вкусы. Не нужно усваивать, нужно потреблять. Выплёвывайте содержание, если его сложно раскусить. И не поглощайте ничего тяжёлого, чтобы не схлопотать несварения. Познайте мир кончиком языка.

Рукописи, разложенные на подносе. Холодные сентенции, проколотые зубочисткой при сервировке. Если литератор не идёт к горе, то Манарага сама приходит в его жизнь.

Но не одним брюхом гносеология едина. Некоторые искушённые ценители поднимают полёт мыслей до высоты чресл. Оголяются на публику посредством текста, распахивая перед наблюдающими глазами всякое. Вербуя читателей в вауйеристы. Обращая кладезь мудрости в странички со скабрезными фантазиями.

Демонстрация сокровенного. Эксцентричного. Эпатажного.

На этом список изобретательных дельцов не кончается. Средь гедонистов от живота и паха появляется ещё одна страта авторов. Бледнолицые с облезшими губами. Их руки поджаты, в их пальцах тремор. Озноб, учащённое сердцебиение, туманный взгляд. С ними их неразлучный компаньон - тошнота. Назвать токсичными их можно не только за характер.

Их раздражает окружающий мир, его проблемы встают кислой отрыжкой в горле. Внутренняя пустота чешет изнутри, бытовая неустроенность пухнет зобом.

Если эскаписты убегают от проблем в фантазии, то эти мутные ребята бродят по другим дорожкам. И по возвращению садятся писать трип-отчёты.

Лизергином тупят рецепторы, спутывают сигналы сенсорных систем, очищают когнитивную структуру от выработанных за тысячелетия категорий. И это опустошённое сознание, залитое сбившимися сигналами восприятий и проснувшимися психическими расстройствами, выдают за истину, за правильное понимание окружающего мира.

Реальность, отражённая сквозь призму синих луж.

Наркотическое восприятие проникает на страницы под росчерками Кастанед, Хантеров Томпсонов и неисчислимых Бегбедеров и Пелевиных, ложатся строчками параноида на партитуру. Это мутное месиво впитывается массовой культурой, становится менстримом. Широкие массы потребляют, не подозревая о начинке. Эту культуру поглощают подрастающие дети.

Ловцы во ржи осыпали поля спорынью.

В это превратили литературу.

Из искусства, которое должно было рассказать человеку о нём самом и окружающем мире, научить, как преображать себя и всю жизнь, из этого духовного ориентира сделали лакомства, возбудители и галлюциногены.

Пуст ныне алтарь Афины. Все дары у ног Тантала, Несса, Бахуса.

Эстетика растерзана. Ликвидированы философские изыскания. Убито нравственное воспитание. Мертва и сама литература. О её кончине говорит хотя бы уничтоженная литературная критика. Судебные лингвистические экспертизы – вот единственная критика, которая сегодня осталась.

Нет критики, но есть обзоры. Нет литературы, но есть развлекающий товар.

Есть очевидное преступление. Но сложно выявить виновника.

Сложно винить читателей в таком положении дел. Нельзя корить их за поддержку рублём и вниманием низкосортных продуктов. Никто не станет ведь упрекать ученика за содержание школьной программы? Без правильного подсказчика, предоставленный сам себе читатель возьмёт из того, что перед ним раскладывают на полках. Хотя чаще ему и вовсе не до чтения из-за длинных рабочих смен.

Несправедливо обвинять в упадке литературы и начинающих авторов. Те не успели собрать вокруг себя и сотни читателей, не то, что навредить. На их руках нет типографской грязи, их умы ещё не пропитаны пороком. Ведь не виноват стажер на пищевой фабрике за то, что та травила граждан последние десятки лет?

Поиск виновных в литературном кризисе смещается на маститых тружеников пера. Многие из них приложили руку к отравлению людских душ. Этих вредителей можно корить сполна. Тех, кто писал лживые пассажи за гонорар. Предавших искусство, которому присягали служить, предавших своих читателей и самих себя. Но даже при всей их порочности, при всём к ним презрении, не получится взвалить всю вину на их хилые плечи. Ведь палач не по своему разумению отнимет жизни?

«Искусство производит приговор над жизнью, то есть вызывает с нашей стороны эмоциональную реакцию на изображаемое. Художник является моральным деятелем, принимающим участие в культурном строительстве» - написал, когда-то Луначарский.

Литература - это общественный продукт. Литература – это форма искусства. Литература – это отражение эпохи. Но и часть надстройки.

Изменилось экономическое основание - преобразилась и литература. Когда-то ковала идеи и характеры, показывала и призывала менять мир. Теперь призывает лишь к покупке. Превратившись в продукт ремесла, стала товаром.

Кадуцей о двух змеях из рук Аполлона был передан Гермесу.

Литература, отравленная товарностью, получила новое качественное состояние и измененную сущность. А вот конкретное содержание поменялось по другой причине.

Ведь книги отражают жизнь.

Если семейные ужины заканчиваются криками и разбитой на осколки посудой, если булят в школе, прессуют в университете, шикают соседи, ругаются в очередях, дерутся во дворах, если новости забиты снаффом то стоит ли удивляться, что литература впитала в себя чернуху и жестокость?

Если разруха за окном, если каждый день переплетён с безразличием и нуждой, если нежеланные дозвоны заменяют будильник, то откуда в книгах взяться восторженным стихам о высоком? С чего вдруг появляться оптимистичным историям о покорениях планет?

Если образ успешного человека складывается из наглости и беспринципности, если жизнью правят аферисты, хамы и обманщики, стоит ли тогда удивляться, что новая литература и культура воспевают именно эти черты в людях? Если самоотверженный человек обманут и использован изворотливым проходимцем, то стоит ли удивляться, что книги нравственные, зовущие на подвиги и призывающие к достойной жизни, вдруг оказались лишними? Стоит ли тогда удивляться смене образцов для подражания? Стоит ли изумляться приходу новой нравственности?

Если жизнь полна невыносимой боли, если каждая смена изнуряет, а каждый новый день полон тревог и страхов, то стоит ли удивляться спросу на эскапизм? Если дни неотличимы от бесконечного ужаса, то чего удивительного в том, что люди бегут от такой жизни, хотя бы в мир фантазий?

Если проданы все дома культуры, образование стало роскошью, а академия наук превратилась в рантье, если театры и художественные мастерские прибраны к рукам и обслуживают богачей, если типографии обанкрочены, а издательства приватизированы, то откуда в таких условиях взяться подъёму культуры?

Если страна три за три десятка лет сравняла с землёй всю промышленность. Если выдворила учёных за границу, а оставшихся заставила торговать гомеопатическими средствами, если за треть века не изобрела ничего своего, а только импортирует товары и технологии из стран, над которыми вчера потешалась, стоит ли тогда недоумевать, откуда сошла лавина иностранных слов? Стоит ли пучить глаза от мха на отечественных культуре, науке, идеях?

Виноваты ли в таком положении писатели? Виноваты ли в этом читатели? Виноваты разве только в том, что их апатия смазывает этот ужасный механизм.

«В известные исторические периоды вопросы литературы приобретают в жизни той или иной нации первостепенное значение. С особой сильной это сказывается тогда, когда литературные вопросы за невозможностью политических становятся вопросами жизни» - писал Герцен.

Громко хлопает двёрь.

- Всё – кричит организаторша с порога – можете продолжать.

- Может тогда кофебрейк? – спрашивает львица в пиджаке.

*

По комнате расходится аромат печённого. По углам хрустят круассаны. Кипучий напиток обтягивает глазурь кружек, плещется тёмным, топя на дне воронки горстку сахара.

Кассир разносит подарочный шоколад.

«Оу», - восклицают довольно девушки.

Кладут на стол блокноты с чистыми листами, на них начатые французские булочки.

Перерыв в разгаре, но этого не ощущается. Сложно расслабиться, будучи уже расслабленным. Загорелая девушка в синем сладко потягивается. Говорит, что эти писательские курсы единственное спокойное место, где ей не приходится бегать. На неё украдкой поглядывает Алина, отрываясь от своих записей. Ей тоже здесь нравилось. На фоне привычной атмосферы в финансовом отделе, сложившаяся на курсах творческая обстановка очень располагала.

«Прошу» - говорят за спиной. За Алиным плечом бариста протягивает шоколад. Нерешительная улыбка на лице Алины. Принимает дар, отламывает кусочек, откладывая лакомство.

Алина была в семье единственным ребёнком. Любимым дитём. Хорошая одежда, дорогие подарки, сладости в холодильнике. Но обилие любви и угощений не мешали держать девочку в строгости. Чувство порядка было усвоено хорошо, вплоть до легкой нервозности. Вероятно, оттого незатейливый кусочек шоколада был так приятен на вкус. Потому что никто не говорил: «Вначале закончи дело!». Потому что можно было рукой отломить кусочек, и положить оставшееся без тарелочки на стол, рядом с десятком недопитых кружек. Творческий беспорядок отдавался трепетом в душе. Так приятно оставлять вольные росчерки на полях заметок. Легкость своеволия опьяняла.

- Вам, между прочим, сильно повезло, хоть вы того не осознаете.

Неофиты от пера обернулись на организаторшу. Запивая кофеем, та растягивала мысль, как нугу.

- Раньше не было накрытых столов. По молодости помню, как всё тогда было невзрачно, - говорит дама-организатор 1968 года рождения.

На этом её замечания не кончаются. - Чего хватало, так очередей. А ещё дефицита и цензуры.

Хая советскую цензуру и превознося федеративную вольность, организаторша забывает упомянуть о том, как недавно издатели провернули, как они это назвали, "идеалогичечкое купирование", вырезав из собрания сочинений Стругацких все упоминания о социализме. Не упоминает и как переписали советские учебники, что бы дать людям "чистые знания". Теперь эти книжки лежат в магазинах в исторических отделах, соседствуя с антисоветчиной и мемуарами военных преступников.

- Вы только вдумайтесь: судьбу поэтов и стихов решали обкомщики! Эх, вам и представить сложно, сейчас - в эпоху свободы слова.

Впервые за вечер неофиты не кивают своему ментору. Они только вчера читали новости об очередных сроках за репост. Но и не решаются возразить.

Нелюбовь организаторши к обкомовцам по своей сути противоречива. Учитывая то обстоятельство, что уважаемая дама сама полтора десятка лет обслуживала правящую партию и совсем недавно получала деньги на проекты политического маркетинга.

По социалогическим законам (неизвестно, насколько правдивым) группам людей присуще внутренне делиться на малые подгруппы, доходя до наиболее устойчивых ячеек в 3-4 человека. Деление наиболее наглядно в неформальные моменты, когда снимется задача, например, во время отдыха. Или в момент кофейных перерывов. Так и сейчас дюжина писателей побилась на группки: часть людей продолжила слушать мемуары ментора, восхваляющие свободу, другая часть расспрашивала парня-сценариста о насущных проблемах в драматургической практике. А две подружки продолжали шушукаться в уголке.

- Начала я «Зелёные холмы Африки»…. Ох.

- Я тебе говорила, что Хэм переоценён, - опередила красная кофточка.

- Ну, я не думала, что настолько всё плохо, - сокрушалась серенькая, - Невозможно читать.

Серенькая кофточка не знала, что её мучает не столько сам Хемингуэй, сколько его перевод, а это большая разница. Ведь переводы бывают всякими, существуют разные методы и школы.

Есть смысловой перевод, который отходит от буквальной трактовки и, перенося слова с чужого языка, стремится сохранить содержание, а не форму.

Лингвистический перевод, напротив, игнорируя завихрения смыслов, пытается подружить правила и структуры двух языков, что бы сохранить стиль оригинала.

Чаще же всего встречается калькированный перевод, т.е. дословный, когда из экономии средств и сил слова и фазы переносятся точь-в-точь, как в первоисточнике, напрочь убивая его дух[3].

С великим стилистом Хемингуэем русский читатель познакомился в особенном изложении и очень талантливом.

В 1930ые годы, идя вразрез с формалистскими подходами, Иван Александрович Кашкин создал новую школу художественного перевода. Её отличал творческий, впоследствии, общепризнанный метод. Мастера кашкинской школы не болели дотошной буквальностью и не стремились машинально перекладывать слова. Вместо этого они старались прожить самого автора - осознать его идеи, стиль и цели, которые тот ставил, когда писал произведение. Переводчики изучали контекст создания произведения, его социальную среду и личную историю писателя. Проникались психологией каждого его героя, слушали их голоса.

Если автор хотел задать строчкой нарастающий ритм, то этот же ритм нужно было перенести и в перевод; если фраза должна звучать резко, как пощечина, то к черту буквальный перенос в семнадцать слов, нужно сохранить исходное авторское чувство.

Мастера помогали иностранному автору подчинить стихию чужого языка и пустить в ней вольно корабли идей.

Нора Галь – ученица кашкинцев, прозванная "мамой маленького принца" за чувственный и тонкий перевод Экзюпери, писала о своих учителях: «Они – основатели той переводческой школы, что верна духу, а не букве подлинника».

Благодаря им для советских людей по-новому зазвучали Диккенс, Ги де Мопассан, Томас Манн, Эдгар По, Брет Грат, О.Генри, Марк Твен и Джек Лондон. Поимо работы с классиками, мастера Кашкина открыли множество мировых авторов, до этого никогда не печатавшихся на русском, таких как Стейнбек, Колдуэлл, Голсуорси, Бернард Шоу (того переводили в бревенчатом домике при свете коптилки в разгар Великой Отечественной Войны), Джеймс Олдридж, Стефан Гейм, непереводимый Джойс. И, конечно же, сам Хемингуэй.

Сложно переоценить этот вклад.

В начале XX века западное искусство всё больше замыкалось в себе, устав и боясь трогать опасные темы, оно ногами модернистов убегало от действительности в мир абстрактной красоты. Казалось, реализм был приговорён. Но появился провинциальный журналист, умевший запечатлеть на бумаге события в особенной манере. Хемингуэй стал феноменом литературы, показавшим, как можно сочетать лаконичность формы с неизменно честным и глубоким содержанием. Как можно между трех строчек диалога поместить так много невыразимой истины.

Единицы соотечественников Хемингуэя смогли бы повторить эту магию на английском языке. Каково же было переводчикам? Нужно было иметь особую чуткость и понимание, возведённые в талант, чтобы без превратностей передать авторскую мысль.

Кашкину с его мастерами это удалось. Об этом говорят восторги миллионов советских людей, прочитавших книгу. Об этом говорят и эстетические приемы американца, которые эхом зазвучали в произведениях уже русских писателей, став общим достоянием. Но самый говорящий факт – это письма.

Хемингуэй лично писал Кашкину письма[4], в которых Эрнест благодарил Ивана Александровича за блестящий перевод и за самые поучительные статьи из всех, которые он когда-либо читал. Хемингуэй замечал, что, Кашкин, возможно, знает о произведения американца даже больше, чем он сам. После чего Эрнест велел своим издателям пересылать корректуры книг напрямую Кашкину (но они не пересылали), и дал ему право на независимую переработку произведений – что в переводе с писательского означало: «Я тебя чертовски уважаю и доверяю, старина».

Это не какие-то случайные переводы. Это история литературы и эпохи. Культурное достояние, которым стоило бы гордиться и изучать. Но вместо этого….

Книжные полки магазинов забиты переизданиями с пёстрыми заглавиями «Впервые! Новый и полный перевод!». Где вместо предисловия три страницы приторного издательского восторга от свежей версии книги и две строчки кислых щей нового переводчика, пытающегося обосновать целесообразность переделки.

Покупателей уверяют, что слог былых переводов устарел и требует обновления под современность (странно, что заодно не предлагают переписать «устаревших» Пушкина и Гоголя). Уверяют, что у предшественников не было интернет-поисковиков и они не представляли как выглядят джинсы Levi’s. Говорят, что нынешний переводчик лучше знает автора (очевидно, что современный парень в кафешке с рафом в руке лучше понимает журналиста из прошлого века, которому пришлось в трёх войнах браться за винтовку[5] – куда уж лучше, чем современник писателя, прошедший через те же тяготы). Добавляют, что поменялось время, тем более, сменился строй, а, значит, настало время «посмотреть на произведения другие глазами». Обещают донести произведения в подлинном «чистом» виде.

Толкуя о «чистых» помыслах, настойчиво умалчивают о правовых аспектах. В частности, касающихся авторских прав. Вышло так, что в СССР считали, что деньги за произведения должен получать автор. С этим не соглашалась Женевская конвенция, считавшая, что деньги обязаны получать правообладатели (в 99% случаев – это издательство или агентство, наложившее руки на произведение), для которых купленные авторские права, всё равно, что финансовый актив, т.е. инструмент заработка. Увы, с такой точкой зрения СССР с их идеологией «не кормить паразитов» согласиться не могли, потому отказались подписать Женевскую конвенцию, из-за чего гонорары за публиковавшиеся в союзе книги либо лежали до востребования автором, или же шли на народное хозяйство.

Учитывая, что «правообладатели» обычно продают право на публикацию на 5 лет; учитывая, что Хемингуэя печатали в союзе на протяжении 62 лет; учитывая, что один лишь «Старик и море» был издан тиражом в 10 миллионов (не говоря о десятках других произведений и сборниках), то, вероятно, по оценке «правообладателей», накапала солиднейшая невыплаченная сумма.

Наличествуют и более мелкие, но не менее зудящие моментики. Так называемые «правопреемники» - допустим, родственники тех самых переводчиков. Удивительно, но они тоже не против претендовать на брызги отчислений за труды почившего предка. Бывает же, что правопреемников вовсе не получается найти и договорится. Конечно, можно порадоваться, а потом, пустив тираж, вдруг обнаружить у себя под дверью обратившегося из пыли внучка переводчика, который машет решением суда и требует денег.

Потому крупным русским издательствам (которые, как один, выросли из приватизированных остатков советских издательств и типографий) проще прикинутся независимой конторкой и с нового листа купить печатные права. И вместе с ними заказать свежий перевод.

Было бы дуростью заявить, что каждый новый перевод плох. При такой постановке вопроса мы бы не увидели переложений Шекспира от Лозинского и Пастернака. И даже сегодня не перевелись талантливые мастера, способные превратить перевод в искусство - на всю страну их найдётся, может быть, с целый десяток. Однако, часто дело не в таланте. Часто губят книги не бездарность, а цель перевода.

Если таковою ставится обогащение читательских душ, приобщение кусочка чужой культуры, иноземного самородка к сокровищнице достояний, то, считай, всем нам очень повезло. Но везенье штука редкая. Для альтруизма не находится материальных оснований. Оттого чаще цель перевода - это самый скучный, самый убогий и опостылевший, тривиальный, надоевший и трижды проклятый прибыток.

Содержать целую школу переводчиков, выделять ставки, давать мастерам годы на изучение текса и осмысление автора – всё это к чёрту не рентабельно. Кругом джунгли и борьба за выживание. Нужно спешить, хватать нетронутые эксклюзивы, урывать у иностранцев согласие на публикацию, перебивать на торгах чужие ставки пока этого не сделал кто-то другой. Надо крутиться, иначе отстанешь и тебя сожрут.

Поэтому проекты расписаны в графиках на три год вперед, а заказ на тираж в типографию отдан за два месяца до того, как подлинник попал переводчику в руки. Некогда размусоливать с редакторами и беспокоится о сохранении «богатого внутреннего мира» книги. Надо брать первого попавшегося свободного кустаря (чаще всего дешёвого, а ещё чаще бездарного), подписать с ним кабальный контракт и, погоняя «сделай за месяц, или ты труп», бросить его переводить. Что бы после без какой-либо корректуры, вычитки и правок, сырым куском бросить перевод под печатный пресс в самый разгар дедлайна.

Читатель, поверив плашке «дополненное издание», покупает книгу, открывает и видит. Машинный перевод без исправлений, засилье вспомогательных «был» и «имел», отглагольные существительные и шелест причастных оборотов со всех щелей. Средь этой халатности шматы отсебятины, вроде той, где нанятый переводчиком выпускник МНЭПУ переводит песенку «Irony and Pity. When you’re feeling… Oh, Give them Irony and Give them Pity» вот так: «Юмор и моральные основы выручат, когда тебе хреново. Положись на юмор и основы, обращаясь к тем, кому хреново». Ниже МНЭПУшник критикует Кашкина за непонимание автора и поясняет в примечаниях: на самом деле сила стилистики Хемингуэя не в коротких, но содержательных строках, а…. в том, что Хемингуэй писал, заплетаясь, как пьяный и повторяя, постоянно повторяя одни и те же, повторяя слова.

Покупатель читает это и тут же закрывает книжку навсегда.

Вместо перевода книги великого стилиста XX века в руки покупателей попадает какая-то тарабарщина, нелепый пересказ, лишь уродующий произведение. Читателям не просто подсовывают мусор за тысячу рублей, у читателей крадут гораздо большее - самого Хемингуэя. И это касается не одного Эрнеста - та же участь у Сэлинджера, Кинга, Кизи, Герберта и многих других.

У молодых читателей отнимают великих писателей. Целые поколения оказываются культурно ограбленными. И всё это ради того, что бы акционеры издательств смогли купить себе новые поколения RangeRover'ов.

Профит побеждает мысль.

- Фух.

Сидя в кафешечке и не ведая напастей, девушки в серой и красной кофточке сдували пенку с какао и продолжали, как ни в чём не бывало, шушукать о своём.

Где-то у окна звучал единственный в аудитории мужской голос.

Сценарист, закинув голову, рассказывал памятные случаи из практики. Быстро исчерпал желание делиться подробностями своей работы с малознакомыми людьми и потому перешёл к рассказу об опыте его друзей.

«Один приятель уже года четыре печатается на самиздате. Второй начал с позапрошлого года…. Нда, заморочно у них». На примере популярных площадок сценарист зарисовал картинку «Почём нынче писательский хлеб».

Расклад таков: писатель может безвозмездно потчевать своими рукописями площадки, мирясь с той данностью, что их мало кто прочтёт. Но если же пишущий человек имеет такую наглость и хочет множества прочтений, а может даже какую-то монетку за свои текста, тогда ему без «коммерческого статуса» никак не обойтись. Площадки готовы выдать статус автору и даже продвигать его произведения, но при условии, что автор уже выдаёт хорошую статистику прочтений. А такой она бывает лишь у тех (не беря в счёт именитых авторов), кто пишет в трендовых жанрах - литРПГ, боярке, женских романах - и не жалеет денег на рекламу.

Конечно, автор волен писать на любые темы и в любых жанрах[6]. Вот только авторский "неформат" не подпишет ни одно издательство, реклама обойдется дороже, и автора не будет продвигать площадка. Как итог - книга затеряется в потоке тысяч более трендовых произведений.

К этому добавляется ещё одно условие: писать нужно много и часто. Желательно как можно больше, не считаясь с жертвами. Доходит до того, что известные авторы хвастаются, как могут ежедневно печатать по 35к знаков и без правок на следующий день сдавать в публикацию. Печатая в день по авторскому листу запас свежих мыслей быстро иссякнет, зато резерв благосостояния растёт.

Никто писателю условий не ставит: он может держаться качества - оттачивать слог, обдумывать драматургию и вложенный смысл. Но в таком случае автор не сможет написать больше 5к знаков в день. Так он проиграет в конкурентной борьбе ремесленниками, льющим по 35к знаков. Литературный ремесленник интересен площадке: каждодневные продолжения в авторский лист - это товар, продажи которого приносят деньги. Ремесленник любим и читателями, приученными к неиссякаемому потоку продолжений. Красивых, но пустых.

«Они (творцы) становятся жертвой ремесленного шаблона или рабами конъюнктуры. Капризные законы ярмарки буржуазного искусства все время гонят их вперед. Язва конкуренции уничтожает внешние и внутренние предпосылки для вынашивания значительных произведений. В лихорадочной спешке выпускают свою продукцию художники — лишь бы не опоздать на рынок искусства, называемый выставкой; с той же поспешностью создает композитор "гвоздь" нового сезона; писатель работает до изнеможения, чтобы не опоздать к рождественскому базару. Превращаясь в предприимчивого дельца и торговца художественным товаром, творец гибнет, а сокровищница его искусства скоро иссякает: создатель культуры становится ее фальсификатором» - писала Клара Цеткин сотню лет назад.

С другой стороны читатель не будет рыться в писанине тысяч неизвестных авторов. Не станет листать сотни произведений, что бы выбрать одно, которое в результате автор отложит на год или вовсе не закончит. Не закончит не из-за лени, а потому что не сумеет сделать книги источником дохода. Потому что у него не останется свободного от работы времени для написания книг. Читателю эти проблемы не интересны – ему интересно прийти после своей работы или учёбы и за сотню рублей гарантированно получить продолжение истории и провалится в фантазийный мир.

Иронично. Сегодня существует очень много авторов с оригинальными и продуманными текстами, но вот шансов у них мало. У таких авторов не будет ни аудитории, ни издателей, ни продвижения. А значит, и возможности сделать литературу своей профессией и кормиться ею. Зато такая возможность будет у людей, готовых наскоро генерировать на заданные темы десятки страниц.

Конкуренция вытесняет всё хоть сколько-то самобытное, качественное и трудозатратное, вместо этого продвигая халтурные штамповки. Сегодня самиздат за редким исключением выглядит, как конвейер низкосортных развлечений: затёртых, вторичных, пустых. Нацеленных только на подсаживание читателей на платную подписку.

- Кстати, о деньгах, - перекочёвывает из одной дискуссионной группки в другую девушка в пиджаке, услыхав окончание монолога сценариста, - Мне говорили о конкурсе с призовыми.

Она рассказывает про группу в социальной сети, где в обмен на взнос людям выдают задание: написать малую литературную форму к обозначенной дате. Люди, собирающие деньги, уверены в успехе такого подхода.

«Ограничение по времени не даст автору отложить написание на потом»; «Потраченные деньги не позволят отступиться и впустую потратить шанс»; «Читка и публичная критика работ вынудят авторов стараться». При этом все участвующие, не смотря на азарт, будут друг друга поддерживать (в группе даже вывесят побудительные слоганы). Прозапас есть самая действенная мотивация - денежный приз за лучший текст.

«В обмен на скромный взнос Вы получите шанс выиграть приз, и гарантировано испытаете незабываемый опыт и готовое произведение на руки» – заверяют сборщики денег.

- Это правда, - говорит загорелая девушка в синем, которая уже участвовала в двух подобных конкурсах, - Так уж устроено: жизнь трепещущая, рвущаяся из груди, и самые важные слова не находят себе времени и места.

- Дни забиты сухими цифрами и отчетами – никому не нужными, нечитаемыми, бестолковыми, которые иссушают твоё желание говорить, делится, чувствовать, мыслить. Но без которых ты не оплатишь счета – говорит девушка со стрижкой под Саландер.

Девушка в пиджаке, та, которая директор федерации, кивает.

- Тренируя подопечных, я сотню раз видела такое. Многим не хватает тычка. Им нужен человек рядом, который будет кричать в ухо: «Делай, давай!». И морковка перед носом.

Девушка к пиджаке, привыкшая к позированию, парой предложений выставила своё отношение напоказ. К своим подопечным. К мотивации и целям. К мыслям за вещественный резон.

- К слову. Ведь сегодня мы прошли половину курса, - объявляет дама-организатор.

Она признаётся, что с трепетом ждёт результатов от ребят. Обещает, что в конце каждый на деле увидит свой прогресс. Благодаря курсу. И благодаря участникам, с которыми они успели породниться.

Пауза.

Правда, - говорит организатор, - не все ещё оплатили занятия. Фамилии должников она не называет, но их можно определить по яркому румянцу. Остальные зевают. Кто-то ухмыляется. Кожа Алины остаётся бледной, но девушка смущенно отводит взгляд.

- Но это лирика, - говорит организатор.

Река искренности выходит за берега и растекается благодарностью, которой дама омывает всех собравшихся. Улыбаясь, говорит, что привязалась и прониклась чувствами к каждому. Под хлопки она признаётся, что многому научилась у учеников, и чувствует себя больше, чем была вчера. Говорит, что словами не передать этих приятных ощущений и благодарности за них.

Словами не передать гораздо большего.

«Спасибо, что даёте мне быть самой собой» - говорит дама.

О том, как дама была советником у бывшего губернатора, она не говорит. Не говорит и том, почему у неё с экс-губернатором одна фамилия на двоих. Не упоминает и того, что на ныне опального губернатора завели уголовное дело за превышение полномочий и за махинациями с ценами на недвижимость под выкуп московским олигархом. Забывает рассказать о том, что и на саму даму завели уголовное дело за обналичивание и растрату бюджетных денег, выделенных на развитие знаний и молодёжной культуры.

Мелкие детали биографии. Типичные, банальные, пошлые. Не нуждающиеся в огласке. И не имеющие отношения к искренности. Потому дама о них и не говорит.

А может, не говорит из-за того, что тут единственное место, где работает принцип «автор мёртв». Где важна сама сказанная мысль, а не то кто, как, в каком контексте, и с какой целью эту мысль произнёс.

- Запишите задание, - просит организатор.

Ребята достают разноцветные скечбуки на резинке. Теснение складывается в слово, созвучное с веществом из кактуса, намекая на колючую цену тетрадки[7]. Оно того стоит, ведь всем известно: чем дороже носитель, тем ценнее и мысли.

В белые листки писатели выводят под диктовку чёрными полосками: «Написать историю о зверьке. Про лисёнка». Ребята пожимаю плечами, но не возражают. Критический настрой остался по ту сторону транзакций. После оплаты приходится верить. Надо, значит надо.

Поднимающиеся от кружек клубы пара, похожие на клочья ваты вдруг теряют объём, становясь прозрачными. За окном солнце заходит за остов исполинского театра, кладя на землю гигантскую тень. Последние лучи иссякают и тёплую комнату заливает сумрак.

__________

[1] Но почитают не за нечитанных атлантов, а за «Искусство беллетристики».

[2] Милая девушка, говоря, что Эсхил стоял у истоков трагического жанра, конечно же, права, но, правда, не до конца. Ведь Эсхил – один из известных ранних трагиков. Однако быть известным и первым - не одно и то же.

На деле отцами трагедии (в переводе с греческого – «песни козлов») были почитатели Диониса. В древности каждую весну, перед возделыванием винограда, и каждый декабрь, когда поспеет вино, греческие города заполняли люди в козлиных шкурах. Претворяясь сатирами, празднующие распевали истории о боге виноделия: зимой это были исполненные грусти сказы о кончине Диониса, и вместе с ним погибели природы; а весной звучали вести о чудесном воскрешении.

Из песен, полных скорби, сложился трагический жанр. А из веселых рассказов образовалась комедия. Сам же миф о гибели и воскрешении был вдохновлён цикличностью природы, и краешком глаза подсмотрен у египтян с их историей об Осирисе. И что бы никому не было обидно за авторские права, впоследствии этот миф ждала ещё одна наиболее популярная версия.

[3] Редко дословный перевод может быть осознанным решением переводчика. Например, автор хочет упомянуть строчку известной песни, и намеренно жертвует благозвучием с выразительностью, ради подмигивания читателю, что бы тот с пары слов понял о каком произведении речь.

[4] Ки-Уэст, Флорида 19.08.1935г., Ки-Уэст 23.03.1939г.

[5] Эрнест Хемингуэй участвовал в Первой мировой, Испанской гражданской и Второй мировой войне.

[6] При условии, что автор не касается крамольных тем и тем более не называет конкретных мест и фамилий, иначе произведение без объяснения причин пропадёт с площадок. В особо тяжёлых случаях вместе с произведениями пропадают и авторы.

[7] Французское «moleskine», составленное из «mole» (крот) и«skin»(кожа), употреблялось в значении ежедневника для туреских кухарок, обтянутого кротовьей кожей. Ныне же это название бренда (выкупленного банком Societe Generale) делающего чёрные записные книжки из искусственной кожи для претенциозных натур. Благо, живодёрские времена остались позади. Как и метафоричность глубокого рытья.

69. Конец скитаний

Солнечный диск выглядывает из-за горизонта, окрашивая небо нежно розовым. Брызги света падают на город и отражаются в мириадах окон пустых квартир. Лучи пробиваются через колючий иней стёкол и ложатся в пустые постели. Сотни тысяч людей встречают новый день в холодных креслах машин, заставших на перекрестках. Белого снега не видно под миллионами топчущих ног. Поверх улиц макушки голов похожи на упаковку чёрных ватных палочек.

Сигналят со всех сторон. Гудки улетают, бьются о барьер и опадают тихими отголосками. Как в заводи безвременья, в своей отгороженной экосистеме покоится микрорайон. Стена высотою в 24 этажа отрезает двор от внешнего мира, вырывая из общей городской жизни. Тут царит затхлая праздность. Эхо одиночных шагов отражается от гигантских стен, где-то вдали выкрикивают дразнилки дети. Яркие цвета стен давно побледнели. Под кромками окон разводы, будто потёкшая тушь. Подножия домов скрыты россыпью баннеров.

Витает сладкая дымка. На крыльце между бухгалтерской конторой и студией ногтей вывеска «Imperial». Лестница, ведущая в цокольный этаж. За дверью предбанник, перекошенное компьютерное кресло, стопки кафеля, безколёсый велосипед. Вторая дверь закрыта не до конца, через нее сочится сизое облако. Сёма тянет дверь, и душистый пар закручивается вихрями. За стеной из дыма стоит фигура – парень с бородою колдуна, клетчатой рубашкой лесоруба и рунными знаками на коже. На барной стойке разложен ремнабор и раскалённые детали.

В дальнем углу комнаты, раскинувшись на диване, парень в чёрном бомбере листает телефон.

- Братик, да ты угараешь? – раскатывает басом бородатый кудесник.

Плотная рука тянется через стойку. Звучит хлопок.

- Ты где пропадал? – спрашивает клетчатый бородач.

Неловкая улыбка тянется по Сёминому лицу.

- Поглядь, какие ништяки я для тебя отложил, - басит рунный человек.

Ремнабор с отвертками исчезает за ребром стойки. Появляются стеклянные бутыльки разных форм. Татуированная рука под засученной клеткой раскладывает их в ряд.

- Зацени, братик - эта премка играет вкусом на весь кэш, прям советую. Как тебе? Ещё есть рыжик, тоже пушка-бомба! Пыхаю вторую неделю и кайфую. Чекни фруктовый микс - дай руку, капну…. А, а? Как в детстве «мамба», да? Есть лютый ментол, хоть он и на любителя. И контидетрка, но мне она надоела. Короче, по деньгам. Рыжик – тыща двести, остальное новьё по девять сотенок, премка - четыре восемьсот.

Бородач раскладывает товар, пыхая серыми клубами. Дым струится через усы, будто через шерстяное сито.

Сёма кивает, растягивая вежливую улыбку. Дождавшись паузы, поднимает руку, будто школьник.

- Спасибо, я, наверно, позже посмотрю.

Магия закончилась. Энтузиазм бородача вмиг погас, как спираль без напряжения.

- Ну, корешок, смотри сам. Потом не будет.

Бутыльки, позвякивая, исчезают, вновь появляются инструменты.

- Юр, извини. А братья сегодня будут?

Крепкие руки замерли. Бородач щурил глаз, изучая вопрошающего. В углу бомбер на секунду оторвал взгляд от телефона, и, не увидев ничего интересного, вернулся к свайпам.

Окутанный дымом Семён не заметил перемен в атмосфере. Элитные гимназии привили Сёме чувство такта, но не научили по-человечески сопереживать. Лицеист читал Монтеське в оригинале, улавливая философские намёки. И при этом не понимал банальных реакций. Не подозревал, что некоторые вопросы собеседник может принять на свой счёт.

Сплюнув в баночку, бородач заговорил безразлично.

- У Коли вчера была смена. Игорь вечером может заедет.

Бородач недолюбливал братьев, так же как и любой подчинённый своих начальников. Он приехал из моногорода, пару лет занимался всяким легальным и не очень, пока не прибился продавцом в вейпшоп.

Братья же – молодые предприниматели. Родились с золотыми ложками во рту, хоть и в ещё более глухой провинции. Переехали в мегаполис, что бы поступить в институт. Старший выучился на инженера сетей, младший на биолога-генетика. По окончанию вуза и обретению первоначального капитала с неустановленным генетическим происхождением, они открыли вейпшоп. Вкусив сладкой маржи с ретейла, братья сменяли ученья Винера и Вавилова на Адама Смита. На этом трансформация взглядов не закончилась: ренегат от кибернетики добавил в экономическую теорию немного дарвинизма и пришёл к выводу: «Закон и мораль мешают адаптации, не дают развиваться».

- Я хотел спросить, - начал Сёма, доставая из сумки бумажный конверт - Не по работе. Ну, то есть, да, по работе. Но не совсем.

- Чёта ты, братик, ребусами посыпал.

Уголки конверта под пальцами сгибаются. Мнется и сам Семён. Всё же кладёт бумаги на стол.

- У братьев много знакомых. Может и работа найдётся.

Бородач читает «резюме» в заглавии. Три секунды и бородатое лицо меняет выражения с пассивной злобы на усмешку и безразличие.

В углу комнаты бомбер убирает телефон и, не скрываясь, наблюдает за Семёном.

- Ба-аля, даже не знаю. Ладно, передам, конечно, - обещает Юра.

В институте не учили, как вести себя в подобных случаях. Сёма нерешительно благодарит, бородач отмахивается: «да ладно».

Молчание заполняет комнату, вытесняя пар.

- Юр, подай вон тот медовый замес, - подсаживаясь за стойку, говорит бомбер.

Семён отводит глаза.

- А чего дыма так мало?

Гарнис не сразу понял, что вопрос адресован ему.

- Что?

- Дыма, говорю у тебя совсем нет. Юр, что у него за жижа?

Бородатый Юра сказал название.

- А, так значит, мод[1] не тянет. Дай посмотреть…. Ну, конечно. Много ли на двух аккумах выдашь? Вот смотри, у моего их три. Плата прошита. На, попробуй…. Другое дело, а?

Дым побежал по стойке, струясь вниз водопадом. Комнатку затянуло паром, как в хаммаме. Сквозь туман проступили черты Юриного лица, он наблюдал со стороны за беседой со странным выражением.

- Да и стоит не дорого, - хвастал бомбер, - Юр, сколько? 17 тысяч? Не помню, я третий мод за сезон меняю.

Сема округлил глаза. И как-то поник.

- Я пока повременю, - ответил он.

- А чего так?

Лицо Сёмена зардело. Неохотно признался, будто в преступлении, что его денежные потоки обмельчали. Незнакомец сильно удивился. Говорит, что видел Гарниса здесь прежде. Незнакомец, наклонившись, глянул в окно, ища взглядом ауди.

- Ты пешком что ли? А чего?

- Да так.

- Эх, обидно, конечно, - говорит бомбер.

Добавляет, что по Семёну видно, что он толковый парень. Просто у него чёрная полоса. Незнакомец задумался, почёсывая шею.

- Знаешь, а я могу тебе помочь.

Брови лицеиста поползли наверх. Он удивлённо захлопал глазами.

- Несложная работа. Бумажки будешь подписывать раз в неделю, по звонку на встречу приезжать и в банк ходить. И должность козырная – директор. Визитки тебе сделаем, - говорил обаятельно бомбер, выдыхая медовые клубы, будто Сидни Гринстрит.

Сёма по старой привычке растерялся и не нашёл чего сказать, потому изобразил парнокопытное и помычал. Пальцем водил по стойке, опустив глаза. Не видя, как по ту сторону стойки Юра незаметно качал головой в стороны.

Раздался звонок. Бомбер поднёс телефон к уху, выслушал несколько предложений и, не сказав ни слова, положил трубку.

- Э-эх, жаль. Надо ехать, а я бы ещё поболтал, - говорит он, протягивая бумажный прямоугольник, - Держи мой номер. Наберёшь мне.

Туман неспешно рассеивался. В комнате двое и повисшее молчание. За окном звенели детские голоса и урчали автомобили.

- Может этого на что-то хватит?

Семён выложил на стол две бумажки сотого наминала.

Юрий хмыкнул. Опустил руку в коробочку и подал три пластиковых бутылька.

- Держи.

Гарнис тронул бутылёк, удивился и положил на место.

- Тут написано по четыреста?

- Как сможешь, отдашь, - махнув рукой, сказал бородач, продающий дым. Бородач, которому когда-то Семён оставлял пятьсот рублей чаевыми.

Сёма крутит, спрашивает разрешения попробовать. Клетчатый, не мешкая, открывает все.

- Как так получилось то? – спросил бородач.

Сёма пытался отшутиться и парировать. Но чего не умеет, того не умеет. Бородач напирал. И Сёма выложил.

Про себя и образование. Про неподходящую работу и про ответственность. Немного про Италию. Аккуратно и намёком про опасных людей. Про отлучение от семьи и перепутье. Поделился про неизвестные стороны жизни. Про кашу на кипятке и доширак. Про дизайнерскую обувь, стоптанную до дыр и мозолей из-за сэкономленных денег на проезд. Про воду из-под крана и пищевое отравление. Про усталость и озноб. Про бессонницу, плачь и охи за стеной. Про десятки писем без ответа, про волнение перед собеседованием и провалы. Про пяток «мы вам перезвоним». И про инновационную фирму из наукограда, которая отказала, потому что: «Ох, как жаль, но Вы овен, а у нас в коллективе девочки раки и рыбы. Огонь и вода, сами понимаете». Но Сёма не понимал.

На месте безразличия за бородой прорастает сожаление.

Разговор прерывает звонок. Сёма отвечает и зачем-то кивает.

«Да, конечно. Да, успею. Да, буду. Спасибо, да».

- Ещё одно, - говорит Сёма, положив трубку.

- Удачи, - говорит кент в клетке, протягивая кулачок.

Сёма устало улыбается. Отбивает.

Собеседования сами по себе сплошной стресс и потому для психики нормального человека крайне не желательны. Но некоторым таки удаётся выйти невредимыми. Видимо, что бы исправить это недоразумение и что бы у ментального здоровья не осталось шансов уцелеть, его помогают сломать специально обученные люди. Типажи, которые встретишь только на собеседованиях. После общения с которыми мысли о бирже труда уже не кажутся смешными.

Первая группа - это молодые девочки с ухоженной кожей, чистой одеждой и гаджетами пастельных тонов. Они отучились на управлении персоналом и постигли тайны человеческой души. Главная тайна такова: если закончить бакалавриат на филолога, после чего помыкаться пару лет секретаршей, девочкой-заваркой, принисиподаем, олькой (OL, т.е. office lady), где успешно подглядеть быт у повелительницы безделья из кадрового отдела, после чего спешно пройти двухнедельные курсы со словосочетанием «человеческие ресурсы», то никто и не заметит маленькой подмены.

- Как, по-вашему, почему крышка люка круглая?

- Что, простите? Это же вакансия на управленца?

- Ты есть, Вы не знаете, – не спрашивает, а утверждает HRша, скребя ручкой по бумаге, - Тогда ответьте, что бы Вы сделали, если бы попали в блендер к великану?

- Какому ещё великану?

Девушка не отвечает. Молчаливо выводит ручкой «низкая креативная лабильность».

Небольшая беда в том, что у таких персон имеется синдром самозванца. Девочки успешно с ним борются, вымещая пассивную агрессию на соискателях.

Какая разница кто ты и откуда? Что за жизнь ты прожил и к чему пришёл. Ты - лишь набор черт и ты, как открытая книга. Эйчарша прочла две брошюры по соционике, узнала 16 личностных типов, и твоя приветственная фраза позволила сходу отбросить 12 неверных вариантов. Осталось отмести ещё три типажа, и всё - ты беззащитный в её руках, как Румпельштильцхен.

Возражать девочке нет смысла. Если она решила, что ты кошатник, то тебе и твоей овчарке придётся смириться. Если эйчарша примет твою вялость на фоне трёхдневного недосыпа за признак интроверсии, то так тому и быть – потом расскажешь десятку своих приятелей, вместе в баре посмеётесь.

Так же тебе не стоит выходить за пределы личных качеств в область квалификации. Молодая девочка (которая уже шестой год празднует 29-летие) послушает тебя, пропуская мимо ушей терминологию и, не совсем поняв сути сказанного, чиркнет заметку: «слабая квалификация». Приводить факты тоже без толку, потому как эйчарша что-то там когда-то слышала от коллег, и на этом основании она разбирается в предмете лучше тебя. Спорить бессмысленно.

До того момента, пока на собеседование не заглянет ведущий специалист. Представитель второй ненавистной группки.

На Руси говорили, что мужику не так страшен барин, как тот, кто сам вчера мужиком ходил. То осталось в прошлом, а сейчас перед глазами…

Мажордом.

Подкулачик.

Хауснигер.

Ведущий специалист.

Циник, лупцующий своих собратьев за интерес хозяина. Карьерист, что получил вошь власти и тут же спешит с размахом применить. Альтруист, впадающий в экстаз от прилюдных порок. Этот гражданин, не имея никакой выгоды, непременно желает рабочего принизить, будто бы боится, что, не сделав этого, сам скатится на положение обычного наёмника. А ему хотелось бы другого. Управлять…

…Помяни и он появится. Управляющий входит в кабинет.

Начальник отдела. Такие тоже бывают разных пород. Принадлежность определяется по глазам. Две бисерины, спрятанные за наплывшими щёчками, обычно говорят, что это чей-то родственник. Папка или мамка, прибрав ничейное добро к рукам, на его основе создали новенькую конторку и теперь лелеют мечту передать нажитое по наследству. Заложить династический камушек. Как Хилтоны или Ротшильды. Что бы с поколениями богатство обрастало, как снежный ком. Только вот их наследник тот ещё снежок. Обычно его били в школе и чмырили в старших классах. Надсмехались в институте и давали подзатыльники на практике. После такому затюканному карасику вручили в руки державу и всю полноту власти в рамках отдельного предприятия. Разве могло пойти что-то не так?

Однако идёт. Это судьбою балованное чадо преображается в двуликого, будто обгоревший Харви. Вначале при виде мужика даст петуха и побежит в угол прятаться за стопкой документов. После скрестит руки за столом и примется вслух рассуждать о соразмерности наказаний, заикнется про удержание денег, но увидев гримасы злости на рабочих лицах, струхнём и закончит фразой: «…в общем, будет видно».

Но бывают начальники другой породы. У тех нет бисерин. Но есть прищур, выдающий представителя отряда псовых, который бисерных ест на обед. Такому ничего не доставалось от пап и мам. У него не было ступенек, потому высоту он брал, шагая по головам. Ломал одних, подкусывал других, грызся с третьим, остальных меж собою стравливал. Такой герой мало понимает суть работы, но законы публики и естества знает лучше всякого. Знает, как понравится руководству и как съесть конкурента. Как неспешно, маленькими шажками от кляуз и интриг, соглашений и предательств, от заискиваний и припущенных штанов, переступив через чужие заслуги и остатки своей совести, попасть в желанное кресло. Сидя в нём, он чувствует себя уверенно. Говорит немного. Чаще недоговаривает. Выуживает информацию и использует против собеседника.

К Сёминому несчастью, именно такой человек сейчас сидел перед ним.

Три стервятника: HR, ведущий и начальник кружили над бледным Гарнисом.

Вонзали когти в бедолагу, рвали за живое, наблюдая, как внутри у жертвы начинают шевелиться комплексы. Семён продолжал стоически принимать мучения. Правда, уже не понимая зачем. Отвел взгляд и наблюдал, как за серым окном высотного здания безразлично плывут облака. Очевидно, он в очередной раз пролетел.

В этот самый момент в другом конце города наполовину сработала теория шести рукопожатий. Наполовину, потому что хватило трёх.

- Я сразу не допёр, - говорит в телефон бородач в клетчатой рубашке.

- Интересно, - отвечает ему его начальничек Игорь, получивший от родителей и наследство, и волчий взгляд.

Игорь заворачивает на внедорожнике через бордюр на клумбу. Придерживая ухом телефон, достаёт визитницу. Листает, листает. Вот она. Нежный желтоватый оттенок, водяные знаки. Номер телефона чёрного человека.

Гудки.

В телефоне отвечают. Фразы короткие, но исчерпывающие. Игорь не испытывает чужого терпения и вводит в курс дела. Рассказал высокому звену о визите Семёна. И о просьбе трудоустройства. Хотел спросить: «Виктор Геннадьевич знает?». Но человек отца опередил, сказав: «Принял» и повесил трубку.

Хищник не каждый день встречает более высокое звено пищевой цепи. Непривычное чувство. Но Игорь не чувствовал унижения. Наоборот. Солидарность и гордость за крупного сородича.

«Не каждому дано дорасти. Решает кровь»

Пока в одном конце города за рулём внедорожника Игорь прикидывал концепции евгеники, тем временем в другом конце из серого здания со стеклянным фасадом вышел человек без лица. Своё лицо Семён оставил на собеседовании. Обезличенным был и его план действий. Младший Гарнис не представлял, как дальше быть. Потерянный и раздавленный он поддался течению. Течение требовало уточнения. Семён достал телефон, удалил с сайта своё резюме. Вбил в навигаторе путь до ближайшего алкомаркета. В момент, когда младший Гарнис уже прикидывал, как живётся бездомным на морозе, зазвонил телефон.

«Хватит х**нёй заниматься» - донеслись из телефона слова высокого звена и одновременно доверенного человека отца.

Не знавший что делать Семён, вдруг понял. Нужно подчиниться.

__________

[1] Боксмод – часть электронного курительного устройства «вэйп» с электронной платой, отсеком под аккумуляторы и гнездом под накручивающийся атоматайзер (бачок, состоящий их отека для жижи, спирали накаливания, шахты и мундштука)

70. Край Родины

Шум не стихает, он звучит неустанно, заполняя собой всё пространство, и закладывает уши. Грохот великого коллапса обволакивает, проникает внутрь и сотрясает жилы. Эхо большого взрыва. Оно не смолкает и потому к нему привыкают. Теперь звук краха уже никто не слышат.

Когда-то здесь летали самолёты. В небе кружили спутники и поблескивали космические станции.

Потом стало просторней. Станции рухнули в океан. Взлётные полосы заросли травой, на них стали пастись коровы. Теперь уже опустели небо и земля. Ни Илов, ни Яков, ни Тушек, ни Анов. Даже бурёнки пропали. Ничего тут нет. Ничего кроме эха, да воя ветра.

- Что там? – спрашивает Юля, потирая покрасневшие глаза.

- Так, ничего – отвечает Костя.

Тёмная ширь поля заполняет собой обозримое пространство, сливаясь с пустотой. Только справа взгляд упирается в чёрную полосу – выезд федеральной трасы. Невидно, но за чёрной полосой есть синий квадрат с жёлтыми буквами. Это граница моногорода, у которого не осталось градообразующего предприятия, не осталось перспектив, но, зато появилась массовая трудовая миграция, пустые улицы и на выезде гипермаркет.

- Дома, наверно, хорошо – говорит Костя, отводя глаза.

Противный скрежет впивается в уши, обрывая ностальгию. Ветер тащит профлист, которым обтянута остановка, тот сопротивляется и протяжно скрипит. За остановкой пустое поле и снежные вихри над вершинами сугробов. Там то и были длинные разметки посадочных полос. Перед глазами тьма и всплески снега, но когда-то отсюда улетали самолёты.

Здесь была отправная точка рейсов в Челябинск, Ригу, Харьков, Талин, Днепропетровск. Сюда приземлялись гостевые самолёты и по трапам сходили уроженцы Вильнюса, жители Минвод, Адлера и Ленинграда, Минска, Одессы, Симферополя. А теперь сюда прилетает только ветер с севера.

- Продают уже, не знаете?

- Вот, стоим.

- Ясно, - говорит мужчина с отдышкой.

Здание за остановкой так же обтянуто листами сайдинга. Тошнотный оттенок выцвел и стал ещё менее естественным. Поверх него вывеска из пластиковых букв. Шрифт «Arial», капслоком: «АВТОВОКЗАЛ».

На закрытой двери график, чья целостность испорчена ножницами и следами коррекций. Цифра на клею говорит, что учреждение начинает работать в 6 утра. На стук отзывается заспанная техничка: «праздники, потому с восьми». Велит закрыть дверь - дует. Воля сонной женщины оказывается сильней решения администрации, дверь вокзала закрывается в ожидании восьми часов.

Говорят, когда-то люди интересовались жизнью. Им было любопытно, что происходит в других уголках страны. Их интересовало, куда выходят окна домов Владивостока. Они спрашивали на кого учатся студенты Калининграда. Чем торгуют на улицах Полтавы? Сложно ли работать в Воркуте? Красив ли осенний Гомель? Как живут люди Донбасса? Кто строит дома, заводы и станции? Кто в них живёт, и кто ими управляет? Как устроен быт и как налажен труд. Чем кормят на дальнем востоке. Спрашивали про футбольный клуб Абазы. Открытый парк и пансионат на берегу Терека. Про изобретения и урожай. Про достроенный Разданский мост. И пущенные линии поездов. Людям было интересно, что происходит у них дома в разных концах страны.

Со временем менялось общество и вместе с ним список интересов. Сегодня человеку не сильно интересно, что происходит в других городах. Если говорить прямо, то человека не заботит даже, что творится в его дворе. Он не знает имен соседей, как и направлений местных транспортных путей. Ему безразлично, что выпускается в городе и чем богата его агломерация. Не нужны ему фамилии управляющих компаниями, он не спрашивает, кто и зачем возводит в конце улицы строящийся объект. Как это его касается?

У человека съёмная квартира. И ничего у него нет. Чужие дороги. Чужие леса. Чужое фабрики. Море чужое. У человека нет ничего. Даже своего дома. Потому человек замыкается на себе. Фокусируясь на малых крохах, что у него остались.

- Котеич-то, поди, голодный, - вздохнул Костя.

В двадцатые годы прошлого века стояла крупная проблема. Над ней ломали голову теоретики грядущей индустриализации. Проблема состояла в том, что крестьяне не могли оторваться от земли, они были накрепко пришиты к малой родине. Связные с хозяйством, родом и местами. Крестьяне не мыслили себя в отрыве от родных углов.

Прошёл век, и проблема решилась сама собой. Новые поколения свободны. Они оторваны ото всего. Сами по себе и ничем не обременены. Ни земли, ни пожитков, ни связей, ни наследия, ни памяти. Пух, что не имеет веса, носимый ветром.

Проблема укоренения решилась. Только вот новая индустриализация пока не наступила. И потому жители оторваны от родных мест не для того, что бы построить новый мир и обрести большую Родину, а просто так. Вырваны и брошены. И путешествуют молодые семена по земле, желая прибиться, да ища лучшей жизни. Невесомые и хрупкие.

Восьмёрка неспроста похожа на бесконечность и потому время тянется мучительно долго.

Юля отпустила Костину руку и направилась к остановке. Укрылась у стенки, прячась от ветра. Кутаясь в шарф, вся сжалась, остались видны лишь острые глазёнки. Тускло-чёрные волосы танцевали на ветру.

- Ты ж мой цуцик, - ласково позвал Костя словом, чьего значения не помнил.

Приблизился, коснулся её лица. Под пальцами что-то холодное, как лёд. Юля даже не дрожит. И это страшно.

Но чёрные волосы на фоне снега вьются так красиво…

«Погоди-ка»

- Ты чего без шапки? – спохватывается он.

- Не знай, - говорит она монотонно.

- Так доставай.

- Её нет, - так же равнодушно.

- Как так нет?

- У твоих забыла, - продолжает говорить Юля интонациями Фукаэри.

«…здец»

Семь утра. Автобусы ещё не ходят. Пешком идти? Поймать такси? Успеет доехать до родни? А если вернётся, и автобуса уже нет? Или билеты раскупят? Не успеет.… Может Юлю отправить на такси? Одну в темноте с таксистом? Нет. Тогда самому поехать, а её…. Оставить одну на остановке? Тоже нет.

Перебирает замёрзшие мысли в голове. Тело без приказов двигается само. Пальцы касаются девичьей шеи, щёк, ушей. Нежно растирает. И укладывает взъерошенные волосы.

Сознание догоняет тело.

- Горе моё луковое. Нагнись.

На чёрную макушку накидывает шапку с вышивкой «гири».

Юля, молча, подчиняется. Какая-то она сегодня странно послушная… Бедняга.

Руки продолжают самовольно двигаться. Обнимает её.

- Видишь чёрную полоску трассы? За ней есть утлые домики. Туда когда-то мои дед с бабкой, с их пятью детьми и с остальными дядьями, да тётками, всей охапкой переселились. Оставили свою родную деревушку, что бы пристроится возле городишки, подающего надежды. Ища места у Христа за пазухой.

Костя смеётся.

- Суеверное семейство искало счастье и нашло его в доме под тринадцатым номером, где и прожили следующие полвека.

Костя кивает головой, указывая на описываемые места, потому как руки согревают девушку. Костя не сильно любил вспоминать о прошлом родни, и не имел привычки отбиваться болтовней от скуки. Не сказать, что его вдруг посетило сентиментальное настроение, а отъезд разбудил ностальгию по родному очагу. Но он старался отвлечь Юлю историями из детства.

- Много в этом доме с несчастливым номером счастливых воспоминаний. Каждый раз, помню, набирался полный двор родни. Каждые выходные громыхало, было шумно и весело.

Костя смеется. Говорит, что сложно запомнить по именам героев Троецарствия. Ещё сложнее выучить геральдику и девизы домов Вэстероса. Но даже это пустяки в сравнении с тем, что требуют от пятилетнего ребёнка: уложить в зелёной головёнке кем тебе приходятся ребятишки бесчисленных дядь, кто кому зять, и не перепутать снох и золовок всех сестёр отца.

Смеётся. Говорит, что дети не любили застолья, поэтому отсидев положенные полчаса, убегали во двор – туда, где улочки, трава и лужи, гуси и вдали колодец с цепью, ледяной водой. Наскучит, так убегут подальше. Туда, где неизведанное.

Детский глаз любит приукрашать. Особенно то, что ему не ясно. Обычные, но непонятные вещи вдруг престают чем-то значительным, таинственным, мистическим.

Так тогда и было. Заплутали в очередной раз, и, проскочив кусты репейника с крапивой, вдруг попали на огромную мрачную площадь. Нет никого. Только вдали какие-то башни и звон металла. А справа ряды чёрно-чёрных гор.

Страшно. Ребята чувствовали, что не должны здесь быть. Но детское любопытство пуще страха и потому вначале по одному, а потом все вместе залезли на чёрные горы. Играли на тёмной насыпи, хохоча. А над головой кружила въедливая, как мошка, мысль о вечере и том, как дадут взашей за грязную одежду. Но одежда уже чище не станет, потому обреченные дети продолжали радостно озорничать.

Подросши, Костя узнал, что их таинственная чёрная гора оказалась площадкой отгрузки кирзаводского угля. Туда привози не только уголь, но всякое снабжение, вроде фруктов для заводчан. Кирпичи же отправлялись в ближайшие городки и те прирастали новыми домами.

Теперь нет ни фруктов, ни угля. Как и самого кирпичного завода.

Говорят, жители Рима не предавали значения смене границ и названий на карте. Акведуки пересыхали, стадионы зарастали травой. Виноградники и оливковые поля выкорчевали, городскую площадь распахали для выпаса скотины. Сместились торговые пути, поменялись дорожные указатели. Сменилось и выражение лиц – одни народы перестали приезжать, другие, перестав быть гостями, стали постояльцами. Плитка в банях раскрошилась. Исчезли статуи, сгорели библиотеки. Рухнули дворцы и храмы, их растащили на камни. На улицах появились волки. Но.

«Всё это не важно. Важен только Вечный город. Рим! Он велик и незыблем. А происходящее - лишь пертурбации и временные неприятности, недостойные внимания» - так, вероятно, считали сенат и народ Рима.

Представляется, что коллапс системы - это катаклизм ужасающего размаха. Воображение рисует картины подобные последнему дню Помпеи. Но реальность прозаичней. Человек с высоты своей мимолётной жизни часто не способен заметить масштаба трагедии. Как бабочка однодневка порхает у тлеющих угольков в тени угрюмых туч, не сознавая, что это последствия извержения вулкана. Так и учённые вместе с жителями Апеннинского полуострова лишь в 18 веке, проводя анализ архивных записей и переписывая скучные статистические подсчёты, вдруг обнаружили, что Римская империя уже многие века как прекратила существовать.

«Пуф» - падает мешочек в снег.

На остановку подходят новые люди, кучкуются, машут сумками, будто бы порхая. Переговариваются и, услышав час открытия, смиренно застывают.

Живой поток, желающий покинуть город, прихватывает утренний морозом.

Хотя иногда и паре поколений удаётся застать разительные перемены.

По истечению первой половины 1917 года, благодаря распоряжениям временного правительства, у России остался только 461 город (без отпавших финских поселений, балтийских и других). Могло остаться ещё меньше, но случился октябрь 1917ого. Впоследствии с 1917 по 1991 год количество российских городов наоборот увеличилось в два с половиной раза.

За 74 года советской власти 458 деревушек обзавелись промышленностью и тысячами новых жителей, разросшись до городских размеров. Ещё 192 города вовсе выросли на пустом месте. Так в сумме у РСФСР получилось 1’115 городов (если сложить с городами остальных республик, то в Советском Союзе всего было около 2’200 городов)

К концу века замечательная арифметика кончилась. Завершился период строительств и начался новый. Завершая 2010ые, в России 1’117 городов[1]. С 1991 года по сегодняшний день - за неполные тридцать лет появились два города.

Первый - Магас, возник ввиду того, что после распада Чечено-Ингушской АССР новой главе республики Ингушетии, освобождённой от налогов, понадобился свой президентский дворец и своя столица численностью в восемь с половиной тысяч человек.

Второй город – Иннополис – это татарстанская обитель науки, инноваций и особого экономического статуса. Молодой наукоград не знает удержу и уже вырос до целых 200 человек (что, по хорошему, должно означать присвоение статуса «деревни», т.к. до городского статуса не хватает 29’800 жителей[2], но особый экономический статус влечёт и особые административные подходы).

Почти тридцать лет и появились два новых города с суммарным населением в девять тысяч человек. Почти тридцать лет и в родном Костином городе недосчитались двенадцати с половиной тысяч жителей. И это лишь один из сотен разорённых моногородов. Не говоря о тысячах стёртых деревень.

Кому-то прибыток в бухгалтерском балансе, остальным убыток в балансе демографическом.

Увы, к несчастью или радости, но нет учёта разорённых населённых пунктов[3][4]. Нет индекса схлопывания поселений и графика человеческих разживлений. Тенденция есть, а точных данных нет. Если об этом вслух не говорить и не писать, то вроде бы и вымирать не очень страшно.

Неповторимые снежинки хрустят под сапогами. В лучах фонаря снег блестит, будто бы алмазная россыпь. Единственное достояние, оставшееся народным. За ореолом фонаря лишь темнота и ветер. Не видать лучей рассвета.

Подходят новые люди. Кто-то с провожатыми – те бормочут и подшучивают, что бы стало веселей. Но шутки стынут на морозе и опадают наземь. Вот и стоят, молчаливо и угрюмо.

Увы, Костин родной город тоже обречён.

Город не крутил русскую рулетку, но проиграл. Средь бесчисленных оптимизированных предприятий оказался и местный машзавод. Созданный в 1938ом советом народных комиссаров он дублировал Сталинградский завод «Баррикады».

В 1941ом сюда эвакуировали сами «Баррикады», свезли станки и рабочих с Новокраматорского и трёх Ленинградских машиностроительных заводов. Так возник ещё один сибирский промышленный гигант с производством полного цикла: от плавки стали до сбора готовых изделий. Часть выплавленного металла шла в соседний город-миллионник (на тот самый завод, снабжавший страну снарядами, по чьей территории Костя когда-то бродил).

После Великой Отечественной часть мощностей реэвакуировали. Но машзавод остался и стал наращивать силы. В лучшие годы на нём трудились 15 тысяч человек.

Завод кормил весь город. Всё, от детской неваляшки до отцовского Киев-19 были куплены на деньги, полученные из заводской кассы. Машзавод не только давал рабочие места и наполнял бюджет средствами для постройки социальной инфраструктуры (от больниц и школ до ныне пустующего стадиона) и не только снабжал сибирскую промышленность металлом, но отсюда так же на весь Кузбасс шло горно-шахтное оборудование, на весь Союз посылались отжимные агрегаты, сельская техника, нефтедобывающее оборудование. И это только из перечня, разрешённого для огласки. Поздней вскрылись оборонные и космические заказы.

Говорили, что на машзавод изготовлял детали пусковых установок и машины обеспечения для небезызвестных «тополиных» ракетных комплексов, основной заказ на которые получил завод-побратим «Баррикады». Утверждали даже, что на машзаводе готовили узлы для легендарного «Бурана».

Подробности и правду установить сейчас проблематично. Но что точно делали – так массивные поворотные механизмы для морфлота. Морской заказ на фоне космического выглядит буднично и скучно, зато именно за выслугу перед флотом в 1980ых машзаводу предоставили участок близ верфи на побережье Николаева в каких-то 4’444 километрах от самого завода. Туда машзавод направил рабочих, что бы те построили пансионат.

Пока на берегу Чёрного моря возводили здравницу для машзаводцев, на самом заводе стали выпускать краны и экскаваторы-погрузчики (не в какой-то Японии, а в сибирском городке с населением в 90 тысяч человек). Едва закончили пансионат, как началась Перестройка. Не успев оздоровить рабочих, место отдыха безвозвратно кануло в вихре перемен. И не только оно одно.

В те годы по телевизору часто показывали трёхпалого политика. В начале 1980ых трёхпалый, будучи ещё депутатом, клялся в верности идеалам марксизма-ленинизма и с трибун призывал жить по-Ленински. В конце 1980ых незадолго до своего президентства трёхпалый обещал наполнить экономику, поборов коррупцию и пересадив партийцев с волг на трамваи.

В 1991году на своей инаугурации трёхпалый клялся защищать конституцию, суверенитет родной страны и защищать свободы граждан. Через полгода той страны не стало благодаря стараниям клятвенника, который втайне от народа подписал Беловежские соглашения и стал президентом нового государства. В том же году трёхпалый президент раздавал обещания иностранному конгрессу и МВФ в обмен на зарубежные кредиты. Называвшийся убеждённым атеистом патриот России теперь просил бога хранить Америку, клялся в преданности западной демократии и обещал, что не даст красному идолу вновь воспрять. Звал мировых дельцов не опоздать и поживится распродажей общественного благосостояния.

Потом были реформы.

Отпустив госрегулирование цен, реформаторы создали рай для спекулянтов. Люди в одночасье лишились накоплений, прокорма и работы. Результаты труда миллионов и миллионов граждан были разделены, расхищены, присвоены. Другие же сказочно обогатились. При этом даже ничего не заплатив в казну.

Люди в пиджаках и запонках ставили подписи. Росчерком пера рассекали единые и неделимые предприятия на десятки мелких бизнесов. Производства, строившиеся десятилетиями, исчезли за месяцы.

Вскоре новые собственники выяснили, что в России вообще ничего не рентабельно производить, выгодно только продавать ресурсы и реализовывать активы с уценкой. Новая эффективная модель добила и без того разорённое производство. Вторую экономику мира низвели до сырьевого придатка капиталистической системы.

Попутно трёхпалый президент разбрасывался суверенитетом регионов и продавал ядерный щит страны за доллары американцам. После того, как кредиты кончились, раздал несколько залпов из танков по белому дому в поддержку демократии. Тем самым устранив Верховный совет, мешавший распоряжаться имуществом – теперь трехпалый мог раздавать собственность родным и приближённым.

Данные «реформы» сопровождались приватизацией – разделом общественной собственности с переводом её в частные руки. Вчерашние инженеры удобрений, математики-эвмщики и старшины запаса в момент завладели миллиардами. Но частники оказались не довольны темпами и форсировали процесс.

В 1995ом году реформаторы в жуткой спешке инициировали передел ценнейших предприятий. Для этого придумали залоговые аукционы – мошенническую аферу с участием частников и высокопоставленных чиновников. Схема проста: заинтересованное лицо регистрирует банк[5], в который, вступившие в сговор с заинтересованным лицом, верховные чиновники размещают государственные денежные средства. Следом чиновники просят у этого банка занять денег на нужды государства (тех самые деньги, что они ранее и разместили на счёт банка). Чиновники и хозяин банка договариваются, что, допустим, банк займёт государству на год 333 млн. долларов, а то отдаст под залог 51% акций «Северного Никеля», стоящие на рынке 1’890 млн. долларов. Через год деньги нарочно не возвращались и заинтересованному лицу (кстати, тому самому, которое и предложило провести залоговые аукционы), не вложившему ни доллара, переходила в собственность крупнейшая добывающая компания в мире.

По той же схеме разошлись самые лакомые куски бывшей советской промышленности. Так появились олигархи. Гражданам же, во избежание массовых недовольств, реформаторы смахнули крохи и дали переписать на себя советские квартиры, тем самым сделав крохотными соучастниками приватизации.

Как результат, реформы изувечили страну сильнее, чем Великая Отечественная Война. Рыночные нововведения уничтожали предприятия интенсивней и безжалостней, чем немецкие бомбы. Миллионы граждан после распада оказались за пределами страны и были убиты. Выжившим повезло немногим больше – многие остались без работы, были ограблены и разорены. Миллионы оказались без крова и пожитков, вырваны из коллективов, выброшены на холодную улицу.

Советские люди, для которых безработица и задержка зарплаты были чем-то фантастическим, резко столкнулись с новой реальностью и многие столкновения не выдержали. Мужчины спивались и гибли от инфарктов. Миллионы стариков скитались по помойкам в поисках еды. Не сходил всплеск преступности, наркомании, нищеты. Тучи беспризорников рассеялись по вокзалам, подворотням и подвалам - десятки тысяч из них навсегда застыли с синими губами и пакетами клея у рта. В школьных туалетах появились использованные шприцы. На улицах посреди бела дня грохотали перестрелки и взрывы, по асфальту текла тёмная кровь и в траве лежали тела с пакетами на голове.

Либеральные теоретики назвали это «рыночным шоком». Известный футбольный журналист Юрий окрестил это «рождением свободы». ВШЭ именуют «неоднозначными, но успехами новой экономики».

Успехи были настолько значительные, что все последующие двадцать лет политики удерживали свой рейтинг обещанием «не дать повториться 90ым».

Успехи настолько масштабные, что не осталось ни одной семьи, у которой не сгорели бы накопления, у кого не спился бы кормилец, у кого не убили бы знакового бандиты, у кого не умер бы родственник от наркотиков.

Уцелевшие учреждения и созданные фирмы были коренным образом реформированы – очищены от внутреннего социального и политического содержания, вычищены от коллективных связей, оставив только пустую деловую форму. Сотни миллионов людей, спаянные общим делом, досугом и поддержкой, для которых опора на коллектив, право голоса, спортивные соревнования, перекуры, совместная самодеятельность, защита прав, загородные поездки компанией, митинги и неформальные разговоры по душам под пузырёк, субботники и беседы с анекдотами, торжественные премирования и чувство товарищеского плеча были чем-то повседневным и привычным, сотни миллионов людей, привыкшие к коллективной жизни и не представлявшие её иначе - все они в одночасье оказались лишены связей и гигантской семьи, оставшись совсем одни. Одни наедине с окружающим кошмаром.

Разобщённые и атомизированные люди с ропотом наблюдали, как чиновники и теневики разрушают привычное мироустройство, казавшееся непоколебимым и вечным. Рушили и тащили по кускам то, что создавалось сверхусилиями долгие годы.

Так весь морской флот, ради создания которого десятилетиями шли на подвиги и жертвы, показывали чудеса инженерной смекалки, проявляли смелость на испытаниях и доблесть, спасая боевые единицы - весь этот морфлот, с которым считался и опасался враг – был утилизирован и продан вчерашним неприятелям по цене металлолома[6]. Морской флот исчез … зато появились личные яхты.

Пик развития человеческого прогресса – орбитальный корабль-ракетоплан «Буран» ждала не менее печальная участь. Вначале он был выкуплен за бесценок частником. После брошен в одном из ангаров Казахстанской пустыни. Сегодня «Буран» доживает последние дни, пока его не распилили на части местные цветметчики.

Триумф человечества, расчленённый и сменянный на шкурки - тиыны.

Звук болгарок стоял по всей стране. Зияли дыры в металлических корпусах, брошенных в портах, на поворотах, у въездов в город. Остова машин и кранов по всей трассе из глубинок до Москвы, стояли мрачным знамением, как дорога из Капуи в Рим.

Страна свернула с курса исторического развития, встав на нисходящий путь. Поворот и падение коснулись каждого, а многие в них приняли активное участие. Костин отец не остался в стороне. Не имея ни фирмы, ни капитала, он умудрился договориться и выменять заводские экскаваторы-погрузчики. Погрузчики на масло, масло на подшипники, подшипники на проволоку. Тогда Костя не понимал, что означает «бартер». Не понимал, как меняя товар на другой товар, с каждым обменом товара становится больше. Не понимал, почему нельзя сразу продать за деньги, а нужно ждать три месяца окончания обменных цепочек. Прошли годы, Костя понял схемы и вместе с этим осознал, что его первые книжки и альбомы, кисти, фломастеры были куплены на бартерный доход. Костя понял, как отец получал деньги. Но так и не понял - «как же он мог?».

Ответ на этот вопрос хорошо знали Московские гости, приехавшие в маленький городок поправить экономическое состояние. За какие-то считанные дни они выкупили завод. Шесть десятков лет и усилия пятнадцати тысяч людей были оценены в копейки. Московские дельцы оказались не только удалыми и сговорчивыми ребятами, но и даровитыми аналитиками – им не потребовалось, ни расчётов, ни таблиц, ни приходных ведомостей и книг баланса – они с ходу и на глаз вынесли вердикт: «не рентабельно», за которым последовала распродажа комбината.

Поучаствовать в освоении нерентабельного производства загорелся кемеровский олигарх. Тот хотел перекупить у москвичей завод, весомо аргументируя «так-то он на моей земле». Но шальная жизнь не пощадила дельца и тот разбился на вертолёте.

На смену вертолётчику пришли украинские хлопчики при долларах. Дождавшись, пока столичные порезвятся сполна, приезжие с хутора выкупили остатки задарма. Другая мова, другого цвета паспорта, а дербанили завод точно так же. Пока разворачивались международные контакты, скудела списочная численность: с 15’000 рабочих мест сократилось до 300.

Только вчера говорили, что плановая экономика ущербна. Уверяли, что государство держит промышленность в тисках и нужен глоток свободы. Рассказывали, что предприниматели создадут мир изобилия с ассортиментом на любой вкус и высочайшим качеством. Конкуренция отберёт самых эффективных управленцев. Рынок рассудит кто прав. На деле же, увы, предприятию не дали даже поучаствовать в борьбе – в одночасье им завладев, его сразу выпотрошили.

От производства остались только рябые кирпичные стены. Почти погасла питающая ТЭЦ. Город стал дотационным. Пока приезжие пилил станки, местная молодежь, не строя планов на будущее, прогуливала техникум, расходилась по подъездам, гаражам, закатывала рукава и пускала по венам зелья. Бурые волны героина и ВИЧ омыли город. Кто-то губил свою молодость и себя. Кто-то гнил, кто-то грабил, а кого-то грабили и наносили увечья. Побои, ножевые, молотом разбитые черепные коробки, тихая смерть и погребение троих в одной могиле. Разрастались кладбища, церкви и особняки.

Маленьких Костю с братом спасала их неосознанность, которая хоть и не скрывала от глаз страшных картин, но не давала понять увиденного. Ребята просто шарились по ржавым баржам, ища гильзы.

«Счастье в неведении» - говорил один любитель эскапизма.

От выпотрошенного завода остались щербатые стены – он обанкрочен и сдан государству. Закрыт и ликвидирован. Примыкающие части разорены, кабеля выкопаны, железные пути распилены и проданы. Учреждения, более не питаемые градообразующим предприятием пришли в упадок: больницы рассыпаются, библиотеки закрыты, парки присвоены частниками, дом культуры опечатан за долги, театр приватизирован, пруды высохли, стадион пустует, про пансионат давно не вспоминают. На пересечении проспекта Победы и улицы Машиностроителей памятник в честь героев гражданской войны, победивших интервентов – «Три штыка» – заброшен, вечный огонь потушен.

Словно сибирская Припять. Сколько таких городов?

Ржавые бреши становятся шире. Проходные зарастают травой. Незапаханные поля теряют культурный вид, покрываясь лебедой и пыреем. Так было в годы войны, когда пахать мешали танки. И леса стоят брошенные.

Потом каждый год случается неожиданное несчастье – пожарище шагает по беспризорным лесам и полям, не ведая преград и заграждений, перебрасывается на новый участок, пожирая клочья земли и зарослей, перемалывая всё красной пастью. Скрывая попил и ряды пей. Оставляя за собою только пепел. И нет больше таинственного леса, исчезла обитель сказок. Языки огня оставляют чёрные следы, снимают с мест животных и гонят их к городам. Делая неотвратимой встречу человека и зверя.

- Болит, - говорит Юля, держась за висок.

Костя отвечает тёплым касанием.

У остановки около двух десятков укутанных силуэтов. Тихо стелятся на порошу обрывки фраз, разговоры переходят в шёпот и струятся белой ниткой пара.

Костя прервал негромкие беседы, спросив обезболивающего. Земляки захлопали заиндевевшими ресницами. Пошерудили одеждой, протянули руки – в них разноцветные блистеры. Удивлённый Костя выбрал синюю таблетку, поблагодарил и зачем-то поклонился. Земляки приспустили шарфы, показав улыбки.

- Держи, - протягивает Юле лекарство Костя, тоже улыбаясь.

Сейчас стало лучше. Если тревожно на душе, можно открыть любую соцсеть и перейти найти на аккаунт «Сделано у нас». Там чудеса учёта и словесной эквилибристики возведут перед глазами приятную картину. 80’000 закрытых фабрик и хозяйств назовут морально устаревшими и своевременно оптимизированными. Не ликвидированы, а объединены и укрупнены. Пустыри с кривым забором и разрытыми коммуникациями окрестят «законсервированными производствами». Помпезно обрисуют открытие сарая из сендвич-панелей с тремя корейскими станками, за которыми две женщины варят иностранные детали, именованными «наукоёмким промышленным узлом». С таким учётом приятней жить.

- До Томска, до Энска. До Томска, до Энска. Вам, ребят, куда ехать? – Спрашивает кряжистый мужичок в бурой дублёнке с маслянистым мехом и сигаретными ожогами на рукаве.

Юля отворачивается, вжимаясь в Костину грудь.

- Спасибо, мы автобусом, - говори Лыков.

Кряжик жмёт плечами. У пластинки новый оборот. «До Томска, до Энска. Маршрутка до Томска, до Энска».

Почему так случилось? Почему разруха разлилась по родным берегам? Костя не знал. Он плохо помнил, что происходило в прошлом тысячелетии. Какие-то обрывки воспоминаний, отдельные кадры кислотных олимпиек, грязных прилавков, угрюмых людей и сумбур ощущений. Мнемоническая брешь не сильно расстраивала Костю и ещё меньше интересовала. «Зачем это мне?»

Если бы о причинах экономических реформ спросили старшего Костиного брата Диму, он бы выдвинул несколько вариантов.

Первый. Краткосрочное извлечение. Дмитрий Лыков предположил бы, что новые собственники изначально не ставили цели развития. Они ничего не знали про машиностроение и ставили перед собой более приземлённые задачи - за короткий временной интервал увеличить личное благосостояние за счет скупки активов за бесценок с последующей перепродажей.

Второй. Вариант ироничный. Тут Дмитрий допускает, что новые владельцы действительно хотели развивать промышленность, но очень спешно обнаружили, что фабричное производство – дело очень ответственное, многосоставное и сложное. Новые хозяева - бывшие электрики и лесотехники – вдруг поняли, что они некомпетентны. Обнаружили на практике, что ¾ принятых ими решений приводят к убытку. И потому решили всё распродать.

Третий. Вероятно, собственники, получив свои мутные капиталы, прекрасно понимали, в какое смутное время живут. Видели не раз, как собственность спешно меняет владельцев и часто с применением силовой аргументации. Из этого делался неутешительный вывод: держать при себе активы неоправданно рискованно. В любую минуту ситуация может поменяться и тобой сворованное могут своровать уже у тебя. Оттого принималось меры, и пускали в реализацию не продукцию, а сам завод.

«Бух»

Хлопали двери маршруток. Новые люди занимали свободные места. С задних рядов усевшиеся кричали, чтобы не выпускали тепло. Провожающее, расцеловав родственников, натягивали шарфы на лица и растворились во всполохах метели. Народ потихоньку убывал.

Четвёртый. Похож на третий. Сидя на наворованных трубах и станках, на чужих вещах и пересчитывая нервно не свои, а чужие деньги, собственники прекрасно сознавали своё зыбкое положение. Давали отчет, что обогащаясь, совершили поступки сомнительные не только с позиции морали, но и с позиций уголовного кодекса. Оттого, доставая из резных шкафов чемоданы, приходили к простому выводу: коробки, набитые валютой, влезут в чемодан, а машзавод и 15’000 сотрудников – нет. Даже если вытащить тапочки.

«У-у-у» - выл холодный поток.

Двое так и стояли у навеса остановки. Ветер задувал противно под капюшон. Морозной струей прокатывал прямо по спине. Костя ёжился, сжимал зубы, те продолжали отбивать морзянку. Юля снизу верх смотрела на него, выглядывая чёрными бусинками из-под шапки с «гири». За этим взглядом зрела мысль.

Пятый. У молодой России были пустые карманы и проснувшиеся аппетиты. Трёхпалый президент приезжал с визитом в штаб МВФ, где клялся и выпрашивал деньги. Валютный фонд, защищающий интересы крупного капитала, предложил сделать кредитный транш, но с предварительным выполнением условий. Москве надлежало принять указанные МВФом либерально-рыночные реформы, передать крупные предприятия в частные руки и открыть внутренние рынки международным компаниям. Президент согласился, но в ходе выполнения условий вскрылись неожиданные детали. Оказалось, частникам не нужна промышленная автаркия и безопасность государства, им нужна прибыль. Москве нужен кредит и очень срочно. МВФу нужно дешёвое сырье и рынки сбыта. Американским промышленникам нужно всякое, но уж точно не новые конкуренты. А тем временем условия уже были выполнены. Так первый президент России разрушить экономику с активами в десяток триллионов долларов, но получил кредит на пару миллиардов.

Шестой. Круша плановую экономику, что бы на обломках построить рыночную, заодно сломали единую систему производства. Вместо цельного экономического механизма, возникли сотни тысяч разрозненных предприятий. А развал страны окончательно порвал промышленные цепочки. Станкостроительным заводам стало не для кого производить десятки тысяч станков, машиностроители остались без заказов на стотысячные партии техники, подшипниковому заводу стало некому отпускать миллионы изделии. Корабельные узлы - не нужны, текстильная промышленность – не нужна, на погрузчики – нет спроса, и электроника для внутреннего употребления в стране тоже - «не нужна». Разрушился товарооборот, свернулись внутренние рынки сбыта. Вместо взаимосвязанной экономики образовалась анархия конкурирующих производств.

- Отпусти, я схожу, - попросила Юля.

- Важные дела? – стуча зубами, улыбнулся Костя.

- Мне надо, - сказала она настойчиво.

Он смотрит в бездонные карие глаза, обычно такие холодные, но сейчас полные тепла. Как ей откажешь? Костя говорит: «Ладно», расцепляя руки.

Седьмой. Проблема цвета. Возможно, собственники оказались из породы белой кости и потому на дух не переносили запах окалины и терпеть не могли вид масляных разводов на синих робах. Не переносили шума включенных станков, чёрную стружку и брызги эмульсий, стопки чертежей, планов, писем профсоюзов. Чадящих труб, губящих природу. Возможно, новым владельцам был милее вид заката с кормы экологичной яхты на Канарах, чем взгляды серьезных лиц на планерке. Чем вид пятнадцати тысяч безработных. И их обездоленных семей… Но закат и вправду был красивый.

Последний вариант. Надуманный. Про злую волю.

«Устаревшая» марксисткая наука учит, что крупный производственный коллектив - это грозный революционный элемент. Один единственный комбинат - это объединённые 15’000, 30’000, 70’000 человек. Целая армия, потенциально способная заявить и отстоять свои политические цели. А что, если комбинат не один, если их сотни по стране? А если трудовым армиям не нравятся реформы и экономический курс, выбранный малой группой лиц? Что малой группке противопоставить этой мощи?

Ответ реформаторы нашли в самом учении марксизма: они ликвидировали материальную базу, остановили работы, распустили коллективы. Теорию, некогда принёсшую победу трудящимся, обратили против них самих.

Звучит надумано. Звучит невозможно. И безрассудно. Кто станет разорять свою страну, кто будет громить свою промышленность и перечеркнёт достижения исторических масштабов, откатит сверхдержаву к уровню африканской страны, обречёт на смерть миллионы сограждан – кто всё это сделает из банального страха? Разве существуют люди, готовые разбить родную страну на части, что бы прибрать к рукам осколок покрупнее? Разве есть кто-то столь циничный?

Увы.

Хочется выть и кричать «не верю», хочется обвинить говорящего в сочинительстве, закрыть книгу и посчитать, что все озвученное лишь плод разгорячённого сознания, походящего на небылицу. Кто мог такое выдумать?

Хочется, но, увы, не получится. Никто не выдумывал, а надменно признался и рассказал один из главных инициаторов описанных событий – рыжий реформатор на борту своего самолёта.

Верить, не верить – разницы нет. Результат всё равно один: кто-то мёрзнет в пустом поле, а кто-то загорает под тропическими облаками, а не мурманским полосатым небом.

- Держи, - Юля протягивает железную плошку, от которой идёт столбом пар.

- Ты же моё счастье! – говорит Костя, чмокая девушку холодный лобик.

Два глотка прогоняют из тела дрожь. Ещё два разливают приятное тепло. Чай ароматный и сильно крепкий – на зубах скрипит. Но даже так он кажется самым вкусным из всех выпитых. От наслаждения Костя закидывает голову и впервые замечает... Средь тьмы и пустоты бесконечные белые крупицы. От горизонта до горизонта белый перелив, будто бы пролитое молоко на небосводе… Стоишь под ним и удивляешься. Вселенскому масштабу и бесконечным природным формам. Своей мимолётности и крохотности. Удивляешься, какая красота таится у нас под самым носом. Там, где её совсем не ждёшь.

Плошка приятно грела руки. Шёлковым платком струился пар. Костя опустил взгляд на Юлю.

- Гляди, - сказал он, указывая пальцем вверх.

- Мгу, - согласилась она.

Парень увидел в чёрной бездне глаз мириады белых искорок.

Небо было прекрасно. И звёзды так красивы. Правда. Это только свет, который ужасно, невозможно сильно опоздал. Мы видим лучащиеся благолепие, а самих звёзд давно уже нет – они распылились после вселенского коллапса.

- Сахара у них не было? – потягивая чай, спросил Костя.

И вдруг щёлкнуло.

«Погоди… У кого - у них?»

Осмотрелся кругом. Припорошенные, как снегири, люди толклись у закрытых дверей автовокзала. Двое курили у газели. Кроме одинокого фонаря и редких фар на трассе больше никого нет.

Наконец, Костя заметил малиновый термос в Юлиных руках.

- Ты где чай взяла?

- Там, - указала смешным перчаточным пальчиком в пустоту.

Замершие веки непослушны. Костя щурил глаза, пока не выловил тусклое свечение небольшой пристройки с вывеской «автосервис».

- Старичок-сторож дал.

В незнакомом городе. Пошла сама. По темноте. Одна. Когда её никто не просил. И непонятно как уговорила незнакомца. Ради того, что бы согреть замёрзшего парня.

- Бальдень ты моя! – обнял её, переполненный эссенцией нежных чувств.

Ладонь спускает шарф с её лица. Их щёки касаются. Касаются и губы.

«Можно ли мечтать о большем?»

- Люблю тебя, - вырывается у него в чувствах.

«…»

Второй раз щёлкает в голове. И он вспоминает.

«Ах... Ну да…»

Ветер уносит улыбку.

Молчат. Приспущенный шарф трепещет на ветру. Мороз жжёт беззащитную кожу.

Времени остаётся мало. К автовокзалу подходят новые люди. Ничего не спрашивая, занимают у дверей места.

Обвинить человека просто. Сложней его понять. Понимание не поможет простить, не остудит кипящую ярость. Но даст разглядеть в чудовище остаточные человеческие черты. Тогда понявшего окатит сожаление – о себе, о человеке.

Никто не рождается подлецом. Все появляются на свет милыми детьми. И до состояния конченного ублюдка карапузу предстоит много лет расти, поглядывать на окружающих, и учиться, набираясь опыта. Окружение и учителя бывают разные: с перегаром и разбитыми костяшками; набожные с окровавленной жердочкой; несознательные, но сильно национально гордые.

Бывает, ребятёнок перенимает навязанное назидание, и как капля от капли походит на старшее поколение, разве что немножечко свежее. Бывает, бунтует дитё и отрицает закостенелые устои, не желая жить, как его воспитатели. Бывает, глотнув горечи отрок, всё же сохраняет то положительное, что было и считает, что каждый сам за себя, но при этом другого топить не станет. Или говорит, что не законник, а бог ему судья, и при этом не крадёт чужого. Не верит никому и ни во что, но всё равно старается не творить дурного.

По-разному бывает.

А бывает так.

Рождается ребёнок в бедной семье с фамилией Иванов. Живёт впроголодь и, подрастая, даёт себе обещание никогда больше не голодать. С детства чем-нибудь приторговывает, складывает рублики стопочкой. Учится в техникуме, попутно фарцуя. Годами копит, а когда не хватает, что-нибудь соображает. Так в свои неполные девятнадцать Иванов покупает свою первую машину. И почти сразу перепродаёт. Потом ещё раз и ещё. Уже засматривается на объект желания посерьёзней... На заправку у городского въезда. Свою. Личную. Хоть сам он по образованию слесарь. Личных пожитков не хватает, поэтому Иванов берёт деньги у некоторых людей. И покупает. Налаживает сбыт. Начинает таскать с соседней не разоренной базы топливо и перепродаёт с наценкой. Вначале работает сам, но, желая продавать больше, нанимает помощников.

Вроде всё хорошо и жизнь налаживается, как вдруг оказывается, что идея заправочного бизнеса, как пары, витала в воздухе, и не один Иванов её подхватил. Старый знакомый Петров подсмотрел через плечо у Иванова и так же начал торговать горюче-смазочными. Так появляется первый конкурент. Падает оборот, следом и прибыль. Нужно закупать новую партию горючки. Первое решение, что приходит на ум – демпингнуть, т.е. уронить ценник. Благо Иванов успел наесть денежный жирок, позволяющий пережить период щедрых цен. А вот у знакомого конкурента таких заначек нет. Петров разоряется и продаёт имущество, ибо тоже должен людям. Иванов восстанавливает жирок и не упускает возможности за бесценок скупить непроданную горючку, место и оборудование разорённого конкурента. Ивановский заправочный бизнес расширяется.

Вскоре у супермаркета Иванов встречает разорённого Петрова, спрашивает «Ну, как ты там?». Петров угрюм. И тогда Иванов предлагает ему работу.

Снова растёт оборот, растёт выручка, но растут и расходы. Всё чаще возникают новые конкуренты. Проныры пытаются отхватить у Иванова рынок сбыта и вместе с тем вырвать кусок прибыли из кармана. Жирка уже не хватает, приходится изыскивать средства. Первым делом Иванов начинает бадяжить товар. Качество падает, отпускная цена немного понижается, а прибыль растёт. Теперь в 1 проданном литре только 0,85 литра топлива, а, значит, топливо подорожало на 17,7%. Дешёвое топливо на деле - дорогое топливо. Так Иванов находит дополнительные деньги в клиентском кармане.

При этом Иванов может уважать клиентов. Возможно, ему не хочется обманывать, и, может даже, ему искренне жаль испорченные бодягой сотни топливных систем, но, при этом, Иванову сильно нужны деньги. Реально нужны, без допущений. Логика предельно простая. Или ты, или тебя. Тут нельзя быть хорошим и благородным. Если решишь играть в порядочного, то вмиг разоришься и пойдёшь наниматься обычным заправщиком ко вчерашнему конкуренту. Этого никак допустить нельзя. Не только потому, что тогда придётся продать дачу и три импортные машины. А потому, что должен деньги непростым людям. И ещё кредиты, лизинги и иные обязательства.

Ах, да, самое главное – ведь ещё есть ответственность перед рабочими. Ведь если Иванов закроется, то простые мужики останутся без работы. И вот, радея сердцем о трудящихся, Иванов берётся за сокращение зарплат. Следует повышение выработки и неоплаченные переработки, срез премий, серые конверты, куцые страховые отчисления, экономия на больничных и на технике безопасности. Иванов уважает и ценит каждого своего сотрудника, каждому он хочет быть, как отец. По-честному, он прекрасно понимает, что без них он ничего не сможет заработать. Понимает, что его деньги - это результат их стараний. Понимает, что рабочим достаточно просто неделю не выходить на смены и у Иванова торговля встанет колом, а потом и рухнет, и обломки его топливной империи ринутся скупать. Иванов всё это прекрасно понимает, но у него нет выбора. Ему нужны деньги. Он изыскивает их в карманах рабочих.

Список выдавленных конкурентов пополняется. Иванов больше не интересуется делами разорённых людей. «А про меня кто-то думал? Почему я должен за них переживать?». Его не касается. В конце - концов, он так же рисковал, как и конкуренты. И даже больше: он не раз всё ставил на кон, он не отступал, и потому дошёл дальше остальных. Если они разорились, значит, они не такие отчаянные, не такие умелые, и попросту нефартовые. У них нет нюха. Духа нет. Или ещё чего-нибудь такого же эфемерного, неуловимого. Читая в новостях об очередном самоубийстве разорённого торгаша, Иванов сквозь зубы цедит: «слабак».

Сеть заправок ширится, и к деньгам старых вкладчиков добавляются средства маститых инвесторов и матёрых компаньонов. На замену иссякшей базы приходит поставщик из соседней области, где есть приватизированная нефтепереработка. Это новые горизонты и огромные перспективы. Но происходит страшное. На этом горизонте вырисовывается неприятная фигура. Не привычная шелупонь, а конкретный такой местный монополист Мансуров. Такой же монополист, как и сам Иванов. Тут демпинговые фокусы не помогут – Мансуров у себя в регионе сам этим всех выдавил. На кону рынки сбыта, прибыль и в придачу будущее. Ставки как никогда высоки. Как быть?

На дворе 90ые, СММ и рекламных стратегий пока нет, как и гениев дизайна и брендирования. Но есть обязательства перед кредиторами и рукопожатными персонами. Так что прогореть в принципе недопустимо. А если недопустимо одно, то допустимо другое.

Перехватить партию, завязать на себя чужого поставщика. Анонимно сообщить в инстанции, дать свёрток человеку в погонах, позвонить крыше, невольно увидеть, как горят чужие точки. Узнать, в конце концов, что руководитель региональной монополии пропал, утонул в озере, подорвался в машине. Вариантов много. Выбор зависит от эластичности нравственности. Та хорошо поддаётся деформации, если её смазать аргументами «я не хотел, у меня не было выбора», «если бы не я, то меня», «не мы такие, жизнь такая».

Тут, не к месту, появляется журналист Копьецов. Подосланный статейщик мельтешит и разнюхивает, задаёт вопросики. «Как назойливая вошь» - думает Иванов и делает пометку в ежедневнике.

Где-то в этот момент Иванов начинает замечать. Он зарабатывает всё новые, новые суммы, вновь пускает их в оборот. Его дни наполнены проблемами и стрессом. Он не успевает тратить деньги и наслаждаться жизнью. Иванов начинает понимать, что стал заложником ситуации. Он гробит жизнь на то, что бы зарабатывать деньги, для того что бы зарабатывать деньги. Бред же. А иначе он не может – если он остановится, он обречён. И что страшно, ему приходится конкурировать с такими же отчаянными игроками, поставленными в такую же патовую ситуацию.

Эти добытчики прибыли готовы разорять края и губить чужие рода, готовы отвернуться от кровников, предать братьев и бросить жену с детьми, если то потребуется, дабы остаться на плаву и продолжить зарабатывать деньги. Которые им не нужны. Это похоже на фанатизм. Приношение жертв и служение мертвой кубышке. Не богатства, что бы жить, а жить для богатств. Иронично, но человек, способный скупать районы и движением руки стирать с карты городки, сам становится марионеткой вещи. Иванов этого не замечает, или просто не хочет видеть, ведь это очень неприятно - признаться саму себе, что ты стал рабом капитала.

Прошли годы. В центре города высокое стеклянное здание. На верхнем этаже дубовая дверь в два с половиной метра, на золотой табличке логотип фирмы «Ivoleum Development», напротив «СЕО» - фамилия Иванова. В пустом просторном кабинете массивный стол из красного дерева на двенадцать персон, но обычно за него садятся не больше двух гостей. На столе резные фигурки из мрамора, подставка с пишущими перьями - каждое стоит по две сотни тысяч, но хозяин предпочитает писать обычной авторучкой, чтобы не марать манжеты при запонках за сто двадцать тысяч. Этой ручкой Иванов выводит очередное постановление о сокращении фонда зарплат ещё на 3%, ибо ситуация в стране не лёгкая, всем нужно потерпеть.

Если не считать терпящих рабочих, всё солидно и респектабельно. Иванову порой звонят из администрации. Иногда захаживают из ведомств высокие людьми небольшого роста. Потягивая коллекционный коньяк, они вспоминают как «тогда с прокурором в сауне девок гоняли». Подвыпив, Иванов бравирует с ухмылкой, как «свозил Мансурова по грибы». На что гость в погонах ответствует откровенностями: «тормознули нас, а багажник воронёным по края». Но лихие годы кончились. Новое время - всё официально, всё кристально. Реальный бизнес.

Бизнес всегда расширяется и укрупняется. Монополизируется. И не только региональный в лице Иванова, но и федеральный. Так, в область приходит нефтяной гигант. Первое время у Иванова сохраняются иллюзии, что кабинетные гости его в обиду не дадут, что заступятся за старого проверенного компаньона, что не бросят земляка. Эти заблуждения быстро проходят. Тогда приходит гнев и отчаяние. «Костьми лягу, но не пущу», «сам пропаду и остальных утяну», «всё выжгу, ничего за собою не оставлю». Громкие слова гремят в четырёх стенах, но быстро стихают после пары звонков, ночного визита и аргументов.

И вот, в кабинете с Ивановым сидят уже не гости, а юристы. Иванов рассматривает бумаги об уступке, передаче, поглощении. Перед глазами буквы, но мыслями он в прошлом. В принципе, он неплохо жил. Вспоминает фотографии искореженных машин конкурентов и как-то с облегчением вздыхает. Рано загадывать, но может даже что-то останется в кармане. Не всё так плохо. Просто не повезло. А везение конкурента только в том, что он, проходя ровно те же этапы, находился в столице и имел федеральные ресурсы, а не муниципальные. И в покровителях у него не местные авторитеты, а силовики и правительство. «Раз так, то иначе и быть не могло» - думает Иванов.

А вот о чём не думает, так о десятках погубленных конкурентов и их семьях. О тысячах рабочих, которых обкрадывал регулярно. О десятках тысяч чужих рабочих, вытесненных с рынка. Не думает Иванов и обо всех тех омерзительных поступках, которые пришлось совершить. О подкупах, кражах, похищениях, подлогах и устранениях. Не думает о том, чем его эгоистичная попытка обогатиться обернулась для других людей. Чего это стоило. Не думает, что он попытал удачу и поставил чужие жизни на кон, дабы сыграть в безвыигрышную лотерею. Иванов прикладывает усилия, что бы об этом не думать. Потому что есть такие вещи, приняв которые, человек потеряет право жить. Поэтому о некоторых вещах недозволенно думать и тем более их принимать.

Иванов покидает свой бывший офис и едет домой. Впервые за столько лет он сладко спит. В первый и в последний раз. Потому, что со следующего дня у него в доме будут постоянные гости. Первой заглянет налоговая – посчитает на дому, все ли доходы были отражены. Следом приедут кредиторы и выяснятся какие-то непогашенные обязательства. Последним нагрянут следователи, расспрашивая об августе 97ого и некоем Мансурове. Припомнят и найденного в подъезде Копьецова. Звонки покровителям ничего не дадут, и в глубине души Иванов будет прекрасно знать, что его визитёры направлены по велению вчерашних «друзей». Последние крохи собственности будут переделены.

Будь Иванов чуть прозорливее, успел бы убежать в Лондон, Литву, Латвию, или иные места, где нет экстрадиции. Но за годы вседозволенности Иванов поверил в себя. И теперь едет с конвоем на этап. Едет за то, что устранил преграду. Едет по решению судьи – давнего приятеля прокурора, который потворствовал «устранениям». Едет Иванов, а его конкуренты федерального масштаба обустраивают филиал в его бывшем стеклянном офисе и готовят отчёты о годовых прибылях. Как и Иванов когда-то, федеральные монополисты трепыхаются, что бы их не сожрали хищные конкуренты из глобального рынка. При этом, не забывая устранять преграды.

- Открыли, открыли.

Зашумели люди. Пытаются в одночасье и разом все проникнуть в тесный проём. Костя выдыхает: «Будем умней», держа Юлю за руку. Их толкают плечами, а они стоят и смотрят, как толпа исчезает за дверью.

Переступив порог, и тут же уткнувшись в конец очереди, пара обнаруживает, что испытаний избежать не удалось. Озирая три десятка человек перед кассой, Костя говорит: «Зачем ломиться? Подождём».

У настенных часов «электроника» не хватает зелёных точек, поэтому не совсем ясно, сейчас 00:41 или 08:47. В эту двоякую минуту кассирша объявляет: «Билеты кончились».

- Как это?

- Вчера почти всё раскупили.

- Но? Но!

- Следующий.

Пухлая дама с жаркой отдышкой пихает сумкой Костин бок. Юля за спиной молчит. Переступает в песочных ботиночках с ноги на ногу.

Юля точно сегодня кроткая. Потому что в обычный день вряд ли удержалась бы от едкого уточнения у Кости: «Подождём ещё?».

- Постой здесь, - говорит он ей, сжимая крохотное плечо, - Покурю.

На улице дует ветер. Пока прикуривал, окоченели пальцы. Немая фаланга тычет в телефон «обновить». На карте ни одного попутчика. Листает список. Нет никого на все ближайшие дни. Чего и стоило ожидать от упадочного городка.

Он курит, сыпля в небо дым.

За спиной развалины, под ногами лёд, впереди лишь сумерки.

Двери шумно открываются. Кряжистый мужичок в дублёнке идёт к своей газели, расплескивая чай под ноги. Костя не успевает сообразить, как порыв обгоняет мысли и он слышит свой же голос.

- Места остались?

Кряжик сразу узнал красноухого без шапки.

- Что, передумал?

- Так есть?

- Повезло тебе. Как раз осталось два. Плати и поедем сразу.

Костя достал наличные. Кряжистый уважительно кивнул. Замерзшие пальцы неспешно переворачивали купюру за купюрой.

Кряжистый забрал деньги и так же по одной перелистал бумажки. Не потому что у кряжика тоже замёрзли руки и не потому, что у красноухого подозрительный вид, а потому что водитель газели любил этот шелест.

- Иди за подругой. Скоро выезжаем, - сказал кряжик, убирая в нагрудный карман хилую стопочку.

*

Опоздавшие места не выбирают. Когда Юле с Костей достались одинарные посадочные у входа, им ничего не осталось кроме как смиренно пожать плечами. Посадив девушку перед собой, Костя вспомнил про малиновый термос.

«Блин»

- Сиди здесь, - повторил уже дежурную фразу, освобождая её руки от алюминиевой торбы.

У Кости не было герба со львами, да и старшего брата он не звал «золоторучка», но возвращать причитаемое, считал обязательным.

Что же сам старший брат… Помимо того, что он икал всё утро, ему хотелось завершить историю абстрактного Иванова. Желательно исчерпывающим выводом.

Говорящим, например, что проблема не в плохих людях и скверных характерах, а в самой логике системы, что толкает каждого участника к беспринципной конкуренции, себе же на погибель. Виной всему мировое проклятие, что мучает народы и самих мучителей.

Эпохальное безумие и одержимость.

Юля чихнула.

*

Наконец она уснула.

Маршрутку трясло на каждой кочке, сквозняк толстой струёй тянул из щелей. Парочки пассажиров монотонно бубнили сзади; спереди, крутя затёртые кассеты, трещал магнитофон. Песочные ботиночки бились об ограждающую металлическую раму. Свернувшись калачиком, лежала Юля. Воротник упирался ей в шею и щекотал нос. Несмотря на всё это, Юля сладко спала. Обхватив руками валик из Костиной курки, заменившей ей подушку, девушка тихонько посапывала, видя цветные сны.

Ей снилась их съёмная квартира. Снился двор и почему-то лето. Они гуляли с Костей вдвоём. Солнце играло на их лицах бликами от стёкол башни. Они обошли кирпичную постройку, раскрашенную в фиолетовые цвета, за которой начинался травянистый склон. Там зелёная лужайка, на ней протянуты веревки и на прищепках белые простыни - их раздувал ветер, как паруса.

Костя с Юлей бегали друг за другом, трава приятно щекотала босые ступни. Ребята выкрикивали имена друг друга. По лужайке стелился смех.

Тут Юлю будто окрикнул кто-то. Прервав салки, отпустила Костю и обернулась на оклик. Там никого не было. Хотела спросить Костю: «Ты слышал это?», но парень пропал за бесчисленными белыми полотнами.

Она звала его, он не отвечал и только смеялся. Смеялась и она. Силилась догнать, но не могла. Слепящие простыни мельтешили слева, справа, ветер задирал их края и, казалось, было видно убегающую фигуру. Протяни лишь руку и достанешь, но та всё ускользала. Юля успевала застать лишь мелькнувший силуэт. Ей становилось всё тревожней. Не сразу, но она заметила, что Костин смех изменился. Будто бы утратив человеческие черты.

Юля застыла. Осталась последняя простыня. Костина тень легла на светлую материю чёрным силуэтом. Ткань колыхалась, меняя форму силуэта – тот принимал жуткие вытянутые очертания. Тень тяжело дышала, дыхание с каждым сипом обращалось в утробный рык. Фигура наклонилась. Показались острые уши. Из-под простыни выглянули шерсть и когти. Чёрная тень произнесла имя. Искажённое хриплым рыком «Юля-я» обожгло льдом душу. Фигура двинулась к краю. Юля отдёрнула простынь.

Громкий визг.

Всё полетело вверх тормашками. Жуткий удар и тьма залила глаза. Лоб стал липким.

Люди попадали, хватаясь за что можно. Костя бросился к Юле. Всё было странно перевёрнуто, пол под ногами лежал под углом.

Пассажиры что-то кричали, водитель орал в ответ. Кажется, кого-то проклинали, но Костя не слышал - он звал Юлю. Девушка молчала.

На левой брови раскрылась красная щель, оттуда обильно текла кровь.

- Об него, – похлопал о железный поручень седой мужчина.

Растерявшись, Костя придерживал Юлину голову, рукой прижимал её бровь. Красное заливало лицо, пятнами ложилось на шапку.

Кто-то из пассажиров увидел девичье лицо в крови и начал кричать, что бы нашли аптечку. Кто-то другой ответил, что одна должна быть в салоне - так положено - одна у водителя, вторая у пассажиров. Кто-то третий крикнул, пусть посмотрят в задних дверях.

Тут им всем в ответ проорал водитель, что ничего там нет. Крикнул, что сейчас посмотрит, что осталось.

*

Юля открыла глаза и не сразу поняла, почему над ней сгрудилась дюжина незнакомцев. К её лицу прикладывали что-то холодное, бровь жгло, плечо сильно ныло, в ушах звенело.

Одна из женщин вспомнила, что в детстве на «зарнице» была медсестрой и аккуратно бинтовала Юле голову. Зачем-то достали нашатырь, который успешно пролили Косте на рукав.

После оказания первой помощи единственному пострадавшему, всей маршруткой вышли покурить.

Выяснилось происхождение странного угла наклона салона. Газель засела в кювете, зарывшись носом в сугроб. Самые спешащие начали материться и хвататься за голову, самые предприимчивые пошли выяснять у водителя факт наличия троса, и, обнаружив таковой, кинулись на дорогу, маша попутчикам руками. Менее предприимчивые, но более любопытные стали выпытывать у водителя причину происшествия.

Кряжистый мужчина в замусоленной дублёнке указал пальцем на торчащий из арки рыжий мех.

Кто-то из пассажиров сказал: «…Не осталось дома».

Другая женщина добавила: «У меня на участке то же самое было».

Третий закончил: «Дурниной прут, под колёса лезут».

Юля с Костей не слышали обсуждений. Они единственными остались в салоне. Костя, как заведённый повторял - «ну и хорошо, ну и хорошо».

Человек как вода. Он от природы чист, но из-за пагубной среды может стать токсичным и мутным.

Юля негромко позвала Костю. Он наклонился. Сказала, что ей плохо и надо выйти. Костя ответил, что надо лежать. Она не слушала. Она хотела подышать.

Не стоит проклинать океаны и капли, не нужно сечь моря. Ведь можно оздоровить среду, очистить муть и слить токсичную воду.

Он вывел её под руку. Она неуверенно ступала. Люди оживлённо шутили и подбадривали. Юля не понимала, к ней ли обращаются и не понимала, что говорят. Она водила взглядом по лицам людей, по разметанным сугробам и перевёрнутой газели.

И тут она увидела. Разорванное лисье тело.

Юлю вырвало Косте под ноги.

__________

[1] В 2021ом по данным переписи населения 2020, количество городов составило 1’118.

[2] Ранее в некоторых нормативных документах говорилось о необходимости достижения 30’000 человек населения для присвоения поселению городского статуса. Однако впоследствии (из-за демографической убыточной динамики ли или внутренней миграции) планку опустили до 12’000 человек. При этом на сей день в 208 российских городах фактически числиться меньше 12’000 жителей.

[3] Но есть статистика уменьшения числа посёлков.

В 1989 году число посёлков городского типа составляло 2’193 и там проживало свыше 13,58 миллионов человек (согласно данным переписи населения за 1989г.).

В 2010 году, число посёлков сократилось до 1’286 и 7,78 миллионами человек (согласно данным переписи населения за 2010г.).

Т.е. за 21 год число посёлков городского типа сократилось на 907 штук и на 5’798’260 жителей.

[4] Что касается деревень, то данные переписи 2010 года и данные от Министерства регионального развития РФ, говорят, что с 1990 по 2010 года исчезли 7’600 деревень; и помимо этого ещё 19’000 деревень хоть формально и существуют, но остаются брошенными – в них не живёт ни одного человека.

[5] В начале 90ых учредить банк мог даже ленивый. Для этого требовалось только переслать в ЦБ ходатайство об открытии, да прикрепить ещё пару бумаг. Современный гражданин сталкивается с многократно большим количеством хлопот при переоформлении, например, дачного участка.

[6] В рамках постановления правительства от 24.07.1992 N 514 были массово выведены и утилизированы боевые корабли. Ключевую роль в списании кораблей играла не их «устарелость», а экономические трудности нового правительства, не желавшего содержать большой флот, множество морских баз и личный состав в 490 тысяч человек, но бывшего не прочь заработать на ликвидации оного.

Так на 1 января 1985 года корабельный состав ВМФ СССР включал 1880 боевых кораблей.

К 2021 году в составе флота значилось порядка 280 кораблей (из открытых источников).

Уникальные авианосцы и подлодки были распилены и проданы по цене 9,63 доллара за тонну.

71. Негатив на экране (Часть 1)

Сизой дымкой подёрнут лес. Небо сочится ярким светом, он опадает на густые дебри леса, и мрачные тени заливает цвет. Листья раскачиваются в неспешном такте, переливаясь сотней оттенков зелени. Приглушённый топот нарастает, едва заметный шум обретает форму, и опушку заполняет протяжный ор.

Пух дымки вздрагивает. Мутное полотно разрывает грузная фигура боевого коня. Сквозь сито ветвей проливаются лучи, окропляя изумрудами всадника и вороную броню. Свет скользит по нежной коже вдоль тонких женских черт, вырисовывая сиянием чувственный абрис всадницы. Её глаза широко раскрыты, в них одна решимость. Она обуздала страх. При ней именной герб и высокий титул. Её сердце стучит ровно, разгоняя по венам голубую смесь титулованных династий: Каролингов и Валуа. Она - дочь Доброго Рене. Она - супруга безумного короля. И мать несчастного Эдуарда. Она - роженица династической смуты и войны цветов. Она – Виола Брюниг средь белых и алых роз. И так похожа на первородную Абук. Кудрявые волосы вьются в потоках ветра, окаймляя смуглое лицо и ложась на чёрный металл. Тонкий силуэт закован в кирасу, из кольчужного капюшона выглядывает острый женский лик с горящими карими глазами. На венценосном челе блестят золотые лилии, сплетённые в зубцы короны.

Шум стоит. Гремят удары металла о металл.

Экран темнеет, выступает надпись: «Станьте свидетелями истории».

*

В зале нет пустых мест. Билеты раскуплены за месяц до показа. Три сотни зрителей, едва дыша, не отрывают взгляда от экрана. Ведь это новое прочтение бессмертного Шекспира. Настоящая история, что оживает на их глазах. Правда, для половины зала новое прочтение одновременно первое.

Гремят мечи. В груды сваливаются тела. Знамёна вязнут в грязи, утоптанные сотней ног. По чёрной земле бегут новые ручьи. Река наполняется красной мутью.

На массивном шестиметровом полотне сражение под Таутоном. При них вершится торжество справедливости. Может показаться, что речь о победе Йорков и долгожданном мире на землях окаянной Англии, но речь о более важных исторических поворотах. На экране запечатлён рассвет рационализма, оплетённого ярким гуманизмом.

Затемнение. На экране надпись: «Смотрите в следующей части».

«Нэээ», - разносится по кинотеатру слитое из множества уст разочарование.

«Простите, извините», - бубнят опоздавшие, ступая в темноте по чужим ногам и юбкам.

Тянутся в линию, похожую на леску с ярким бисером, что качая огоньками, устремилась вглубь зала, слепя зрителей.

Люди с фонариками в руках попадают под свет проектора, по экрану бегут чёрные силуэты.

*

Руки поднимают корону с красной ткани. Две руки до вчерашнего дня принадлежали герцогу Глостеру, брату короля, но отныне их хозяин - лорд-протектор. Тот отступает, оставляя позади алый саван, укрывающий тело царственного родича.

Золотой обруч в коридоре перенимает сановник. Глостера встречают три родственника-вельможи.

- Он слишком славен был, чтобы долго жить!

Наш край такого не терял монарха.[1]

Звучат патетические фразы младших братьев в адрес царственного Генриха V. Его предшественник и отец Болингброк, возможно, в боях не терял пальцы, но это ему не помешало стать узурпатором. Властным, беспринципным, не сильно любимым народом.

Шатким был его трон. Наследный сын смотрел со стороны и делал выводы.

- Мы в трауре, - зачем мы не в крови?

Ведь умер Генрих, не воскреснет вновь.

Генрих V отбросил угрюмые тона и возвысил державу, явил себя доблестным монархом, прибавив стране земель и славы. Под Азенкуром будто чудотворец добыл в неравной битве славную победу и Столетней войны ход переломил. Величественней него не было среди живых. Но теперь он почил. Не оставив после себя зрелой персоны, готовой подставить чело под вес короны. Царь ушёл, а за ним остался лишь младенческий лепет.

Подаёт голос епископ Бофорт, дядя умершего царя (и родной брат Болингброка).

- Во имя бога сражался он:

Ему успех молитвы церкви дали.

У церковника свой взгляд на успехи короля и их причины. Привычно божьим провидением объясняет изменения очертаний карт и склонённых голов. Зрит епископ незримую фигуру, притом не замечая отваги умершего царя, как и не видя военного искусства аристократов, солдатских жертв и кормящего труда крестьян.

Лорду-протектору есть чем родственному епископу возразить.

- Что церковь? Не молись попы так рьяно,

Не кончилась бы жизнь его так рано.

Безвольный государь желанен вам,

Который слушался бы вас, как школьник.

Покойный монарх оставил после себя не только края, приросшие землями. Но и династические ветви, сплетённые корыстью и неприязнью. Король мёртв, но перемены себя ещё всецело не явили. Не время им в зените вековой войны. Властные фигуры избегают открытой вражды. Прямым столкновениям покамест предпочитают тонкие интриги.

Вопрос наследства отложен, наследником номинально провозглашён младенец – Генрихов сын, именем по числу «шестой». Каждый из интересантов надеется до наступления зрелости наследника аккуратно прибрать власть и имущество к рукам, обставив конкурентов. И обойдясь без державных потрясений.

Семена междоусобицы засеяны. Корни противоречий пущены. Вскоре дадут плоды.

Но горькие новости уже созрели. Ведь прибыл гонец. Он объявил чинам высоким о потере южных земель.

*

Руки сжимают подлокотники кресел. Мебель, оббитая мягким бархатом, скрипит сверчком то в одном конце зала, то в другом. Разве что сзади на последних рядах томное затишье. Там сидят пары и чаще смотрят друг на друга, чем на экран. Выбиваясь из общей томности, средь пар на соседних креслах сидят двое. Его стан вжат в обивку кресла, его плечи напряжены. Правая пята постукивает по полу, руки путешествуют, то трогая лицо, то теребя драпировку. Бросает украдкой взгляд на сидящую рядом девушку. В глянце её очей отражение баталий. Она словно растворилась в событиях минувших дней. Или хочет, чтобы так казалось. Женя давно не была в кино, в принципе, как и Семён.

*

Ход времени ускоряется, пролетают десятки лет. Мистические образы с шелестом чередуются, будто гравюры на листах инкунабул. Смог, проглатывающий солнце, и небо цвета торфа. Ткань напитывается алым. С глаз богоматери капают красные слёзы. Голоса невидимок повторяют женское имя. Имя той, что была рождена в деревне Домреми. Той, кто услышал глас архангела. И, весь не прожив второй десяток лет, повела войска освобождать родные земли. Дева, почитаемая французами, как святая.

Жанна д’Арк.

Катастрофа. Иначе судьбу Франции не описать. Страна сильна, в ней много мощи, людей в ней больше и монет, но как гигант, не могущий собрать члены, раз за разом принимает тумаки от маленькой Англии. Горек привкус военных неудач, но сильнее горло душит предательство лучших из Французов. Под ударами неприятеля, пока гибли боевые товарищи и помирали простолюдины, феодальные клики арманьяков и бургиньонов, используя войну, едва не расчленили Францию на части. Другие достойные маркизы, почуяв веяния фортуны, цинично, но с благопристойным видом перешли под флаги Англичан.

«Милой Франции судьба предрешена», - вздохом обречённым слетает с губ горожан. Через считанные недели страну захватят и покорят. Франков край падёт. Франция станет строчкой из исторических хроник, прекратив существовать.

Но.

Народу непосильно это горе. И он противится судьбе. Агонией вопят несогласные с погибелью. И средь тысяч возмущённых криков отчетливее других слышится глас юной девы. Ретивая в своей искренней борьбе, девушка замечена простолюдинами и партизанами, и те встают за ней, называя «Дева» (la Pucelle).

Её женские персты соединяют воедино силы и дают захватчикам отпор. Внешне хрупкая девица в бою сияет мужеством и вырывает из вражьих лап победу – вершит то, что оказалось не по силам титулованным воякам. Минуя подножки от родных дворян, дева освобождает Орлеан. Чистыми ладонями из пучины поднимает Францию и дарит ей второй шанс.

Каменная стена высится на десятки метров, уходя в самое небо. Под ней простор, усеянный несчётным числом фигур солдат французских. Сверху в лучах света стоит она.

Жанна взывает к мужам, закованным в железо.

- Взгляни на плодородную страну,

Взгляни на Францию, на край богатый,

Её селенья все и города обезображены разгромом вражьим.

Крестясь, угрюмые мужчины внимают словам возвышенной девы. Пропитанные духом момента, речи несутся по простору близ Бордо, звучат всего секунды, но отпечатываются в веках, становясь историей.

Французы готовятся к решительному бою.

Меж тем поодаль, на гасконской равнине, враги французов не могут устремления вместе увязать. Храбрейший Толбот, герой английский - живое воплощение льва, отражает напор французов, вселяя ужас в недругов. Толбот принимает бой, хоть и сознаёт, что без подмоги обречён. Но двое других военноначальников - Сомерсет и Йорк - не покидают лагерей. Их войска не подняты, кавалеристы не расставлены по местам. И не звучат команды строя. Потому как командующие не могут уговориться меж собой о наступлении. Вражда и личные интересы мешают слить воедино силы и совместно сломить французов. Покуда длится их спор, доходит траурная весть до англичан: герой Толбот жестоко был убит, не получив подмоги.

- Он не вернётся в Англию живым,

Погублен он раздором роковым.

Французы пиками закололи льва. Но погубили Толбота родные аристократы. Упрямство склочных чинов отняло у Англии доблестного полководца и вместе с ним тысячу английских подданных, разбросав их тела на поле боя, что полегли в жаркий день июля 1453 года.

*

Звучит мелодия. Как инородное тело, она раздражает среду, вызывая отторжение.

- Да?.. я не могу сейчас… Я в кино.

Сотни ртов начинают шипеть так, что закладывает уши. Телефонист фыркает в ответ, снисходительно отмахивается, но отнимает телефон от уха. Белый фонтан света заливает зал. Полотно утрачивает контраст, бледнеет.

Аккомпанементом в концах зала вспыхивают малые фонтанчики, но спешно иссякают. Проверив ленту, источник света прячут в тканные закутки. Свет льётся белым из карманов. Во мраке складок материи лучится синичкина соцсеть. Там пишут на всех языках мира, но чирикают на птичьем.

Ржут кони, кричат бойцы и лязгает металл. Поделённые выгодой, но слитые воедино общей потерей, отряды англичан теснят французов, приступом беря Анжу.

*

Летят искры. Градус накаляется. Языки пламени облизывают поленья. Очертания лиц при свете костра теряют полутона, оставляя лишь контраст светлого и тёмного.

Под руки заводят лысую девицу в запятнанном рубище. Её не узнать. На лице кровоподтёки. Под ними всё тот же пылающий взгляд. Убеждённость - это не волосы и не одежда, её у Жанны д’Арк так просто не отнять. На площади близ костра выставлен стол для обвинителей, которые решат судьбу блаженной девы.

Становится жарко. Не из-за пляшущих рыжих языков. Не из-за усердия охраны, подносящей новые поленья. И не от неба, блестящего пожаром. Но из-за накала драмы. И пронизывающей лжи.

Лгут тут все.

Начинает Жанна.

- Кто вами осуждён – сперва узнайте.

…Я чистая избранница небес,

Озарена высокой благодатью,

Чтоб чудеса здесь на земле творить.

Святая дева, взращенная в средневековом хаосе и вскормленная пшеницей со спорыньёй, сама того не ведая, лжёт, называя галлюцинации откровением. Лжёт, выдавая всполохи набожного ума за божественную миссию и архангельские наказы.

Лгут и англичане, ангажированно называя девушку колдуньей. Вменяя ей дружбу с бесами и нечистой силой. Объясняя победы Франции союзом с дьяволом.

Лгут и французы. Искажая женский образ. Облагораживая бедную девицу, на чью долю выпало столько мучений. Французы нарекают её святой и возвеличивают, из обычной крестьянской девушки делая знатную особу. Обеляют Жанну, при помощи апострофа меняют биографию, превращая тёмную фамилию (Дарк) в знатное указание рода (д’Арк), приписывая связь с городом (Арк), где уроженка из деревни Домреми ни разу не бывала.

Порой христианскую любовь сложно отличить от колдовства.

Сильнее французов вместе взятых лжёт Шекспир. Лжёт обильно и искусно. Врёт о местах и датах, о действующих лицах, мотивах и годах жизни. Сочиняет события, выдумывает ласкающие англичанам слух доблестные победы армий. Густо лжёт о королях. И, разумеется, безбожно врёт о Жанне.

Шекспир силком вкладывает в девичьи уста непотребные вещи. Делает её спесивой, двуличной, корыстной, аморальной. Двигает её устами, и заставляет французскую святую призывать злых духов. Драматург велит девушке отречься и прогнать крестьянина-отца. Заставляет вымаливать помилование у судей. Вынуждает Орлеанскую девственницу кричать о беременности, называя отцом то дофина, то Алансона, то короля Неаполя Рене, словно бы запутавшись в любовниках. И будто драматургу того мало, он ставит деву в один ряд с Родопой – проституткой из Египта.

Английский классик низводит святую мученицу до лживой потаскушки. Отливает железную ложь, и гвоздь из неё куёт, им к живому телу героини прибивая позорный образ.

И всё же. Историческая хроника «Генрих VI. Часть первая», рассказывающая вопреки названию о Толботе, Жанне и Маргарите – это дебют Шекспира. Проба драматургического пера. Оттого тенденциозность образов и категоричность фраз понятна. Хоть и не вполне простительна.

Спустя века мастерскую ложь подхватывают и врут уже авторы кино. Сэр Уильям писал произведения и чернил Жанну в эпоху непрекращающихся Англо-Французских войн. Плевки и ушаты грязи в адрес неприятеля были закономерны и приветствовались. Пять веков спустя, в начале 21 века старинный неприятель стал уважаемым партнёром. Потому из бессмертной классики приходится вымарывать целые страницы. Потому на экране Жанна не кормит кровью злых духов и не плетёт интриги. Поэтому не убегает в белье из королевской палатки и на суде не признаётся в обильных прелюбодеяниях. Жанна более не колдунья и не блудница. Авторам фильма приходится многое искажать. Им приходится перекраивать первоисточник и на старинные слои лжи класть новые, покрывая мастера. Вынуждены врать о вранье Шекспира.

Впрочем, зрители довольны. Им нравятся произнесённые с экрана слова. Зрителям прекрасно понятно желание быть не дитём обычного крестьянина, а оказаться наследником высокородных дворян.

В зрительских глазах огонь и пламя. И нет вопроса в них: «Отчего святая дева оказалась на костре?» Авторы не дают ответа. А тот прост.

Причина в страхе.

Деревенская дева внушала обладателям сияющих доспехов и белых рук неподдельный ужас. В их памяти была свежа Жакерия.

На заре Войны Столетней удача не щадила франков. Подготовленная Англия застала противницу врасплох, и та терпела поражение за поражением. При Пуатье французов смололи в полевую пыль, и войско во главе с королём Иоанном позорно сдалось англичанам в плен. Цена оказалась высока. Но, как это принято в высоких башнях и палатах, плату переложили на низы.

Деньги на выкуп сеньоров и монарха, как и на содержание армии надо было где-то брать. Крестьяне, не оправившиеся от бушевавшей «чёрной смерти», а после разорённые нашествием лютующих англичан, теперь столкнулись с остервенелым зверством французской знати, решившей из деревень последние соки выжать грабежом.

«У Жака-Простака крепкая спина, которая всё вынесет», - злословили вельможи.

Как на слух заметно, «Жак-Простак» (фр. Jacques Bonhomme) – это французский побратим русского «Ивана-Дурака». Господа с презрением именовали Жаками французских мужиков, коим на роду написано пахать, платить, терпеть.

Жаки же на деле оказались не так просты.

После бесчинств армий регента (сына Иоанна), налётов на деревни объединившихся наёмников из обеих стран, после грабежей и истязаний, отрубленных рук и голов, вспыхнуло крестьянское восстание, охватившее Северную Францию. Как один, сто тысяч человек, исполненные скорби за страну, залитую кровью, не захотели дальше терпеть и страдать под гнётом знати, без разницы английской иль французской[2].

Разгневанные толпы мужиков направились к своим мучителям. Пылали замки, имения феодалов, сами феодалы, и что самое страшное – горели документы с долговыми записями. Направлял крестьян бывший солдат Гильом Каль.

Герцоги и лорды, недавно потешавшиеся над простолюдинами, теперь при имени Жака-Простака мертвенно бледнели. Аристократы бежали с безумными глазами из родных мест, спасаясь от крестьян. Земляков с вилами они боялись куда сильнее, чем потомков бриттов. Потому, чтобы усмирить бунтующую чернь, маркизы, отложив вражду, заручились помощью англичан. Сеньоры плечом к плечу с захватчиками пошли бить французских мужиков.

«Когда речь идёт о защите своего господства, угнетатели не считаются с интересами родины», - напишут о тех днях в советском учебнике.

Карательный поход возглавил выпущенный из тюрьмы Наваррский король Карл Злой (прежде Иоанном арестованный за то, что хотел сместить короля, и за договоры Карла с английским королём о разделе Франции).

Карл Злой и французские аристократы позвали Гильома Каля на переговоры, где вероломно схватили и пленили безоружного Каля, пришедшего без охраны. На голову вождя жаков натянули раскалённый железный обруч, глумливо коронуя мученика. «Смерть мужикам», - кричала знать, громя остатки крестьянских войск. Ещё два месяца рыцари безбожно мстили, сжигая деревни, творя бойню и охотясь на простолюдинов, как на зверей.

С карт исчезло множество деревень, погибли десятки тысяч человек. Восстание утопили в крови. Но в будущем феодалы стали дважды думать, прежде чем учинять гнёт. Погибшие крестьяне показали, что они и есть истинные патриоты, и что лишь народ способен защитить родину от врага.

Дни небес, покрытых копотью, вошли в историю под именем «Жакерия».

Минуло 70 лет, и новое поколение аристократов отлично знало те уроки. И без особого восторга наблюдало, как крестьянская девушка поднимала и вела народ, как в городах перед ней открывали двери, и с каждым днём похода Жаннино войско разрасталось.

Девица 18ти лет от роду спасла Францию, доведённую до гибели феодалами. Очистила любимую родину от захватчиков. Уберегла седых аристократов от позора. Вдохновила сбежавшего трусливого дофина[3] (с которого спустя века Джордж Мартин спишет Визериса), стать королём и объединить вокруг себя французов. Пробилась сквозь толпы англичан и провела дофина в Реймс, где того короновали и нарекли Карлом VII.

Дева билась в первых рядах и за недели добывала победы там, где знатные командиры годами увязали. Если бы не Жанна, от Франции остались бы куски да разграбленные области. Множество родов были бы стёрты, а выжившие всю жизнь пахали на англичан. Стоит ли удивляться, что Орлеанскую деву, не позволившую этому случиться, люди объявили святой?

Иное отношение было у знати. Вид хрупкой девушки наводил такой ужас в душах герцогов, какой не могла бы вызвать ни вражеская армия, ни монарх, ни даже император. Они прикидывали, что как только Жанна и крестьяне разберутся с англичанами, то следом настанет черёд родных феодалов. Холодным потом проступали мысли о второй Жакерии.

Почти год аристократы сдерживали Жанну, отлучая её от битв. Искренняя патриотка не могла сидеть, наблюдая, как вражьи сапоги пачкают родную землю. Как птица, выпорхнула из клетки замка и окрылённая зависла над полем боя. Там, сражаясь за освобождение Парижа, Жанна в арьергарде прикрывала отступление дружеских войск. Последней отходя к городским воротам, защитница вдруг увидела, как перед ней подняли мост. Её оставили в ловушке.

Так, всем обязанный Жанне коронованный дофин, священники и рыцари, не считаясь с совестью и честью, за спиной уговорились с врагом и избавились от Девы.

Англичане, ещё вчера разбегавшиеся, как чумные, от страха при виде Девы, теперь злорадствовали. Назвали Жанну главной ведьмой, а героизм французского народа объявили колдовством. Девушку передали инквизиции в лице парижского духовенства. Французские попы за английские шиллинги и соверены объявили Жанну нечестивой.

Месяцами палачи и духовники пытали девушку, не терявшую мужества. Обманом предлагали ей признаться, пытались подловить и заставить себя оклеветать. Мучители так и не получили никаких признаний.[4]

Непорочная и чистая дева была предана огню.

Палящие языки взлетаю всё выше. Жанна плачет и смотрит в небо. Рыжее пламя проглатывает белую женскую фигурку. Девичий крик окатывает площадь и тёмный зрительный зал.

*

Много сил положила съёмочная группа королевского британского театра, чтобы сделать драматический момент столь проникновенным. Увы, Женины и Семёновы уши наполнял лишь бубнёж, доносящийся сзади.

Женя тронула Сёмину ладонь. Одно касание, будто разряд тока. Парень понял команду. Упёршись в подлокотники, как в брусья, молодой человек приподнялся и завис над спинкой кресла.

- Чё? - повернув бычью шею, спросил мужчина средних лет, оторванный от разговора с милой спутницей.

- Могу я попросить вести себя потише?

- Попробуй.

- Вот и прошу.

- Слышь, скукожься.

- Ведь это общественное...

- Сел, бл…!

Тут подключились уже другие ряды: "Может, хватит уже, а?".

Сёма сел на место. Действие на экране убежало вперёд. Теперь там мрак и тёмные застенки. Сердце клокотало в груди. А подлокотник был пуст – пропала Женина рука.

Зал заполняет мрак. И только крохотный отблеск света трепещет в уголке.

*

История подобна свечному воску. Проливает свет, но порой коптит. Мягкая история податлива нажиму конъюнктуры - принимает то один изгиб, то полностью противоположный. Хоть не носят истфаки имени мадам Тюссо, но и там мастерят фигуры.

Свет без тепла, но полный хлада, пересекает экран: так сталь блестит в руках вельможи. Занеся клинок, бредёт он в подземных катакомбах. Лицо его знакомо – это из-за его предательства погиб славный Толбот. Пока армии бьются насмерть, алчный плут рыскает по тоннелям в поисках сокровищ. Он труслив, чванлив и сверх всякой меры двуличен (не только потому, что привык делать обратное сказанному, но отчасти оттого, что в одной его персоне авторы фильма слили двух исторических фигур – графа Сеффолка и Сомерсета[5]).

От всепоглощающей тьмы откалывается кусок и обретает форму тени. Она выходит на свет. Холодные лучи очерчивают женский лик, губы, волосы. Это та, которая кучерявой всадницей была. Тёмная, как ночь, хоть и не из Кордовского государства. Здесь у неё нет ни коня, ни короны, ни кирасы, ни оскала боевого. Всё что есть - ночнушка и речь к похитителю.

- Кто б ни был ты, зовусь я Маргаритой,

И мой отец – Неаполя король.

Граф удивлён. Он искал сокровища, но нашёл нечто более ценное. Даря смущённой девушке комплименты, целует руки ей, называет красавицей. И спешно взвешивает в уме возможные расклады.

- Какой мне выкуп за свободу дать?

Ведь я, как вижу, пленница твоя? – вопрошает неаполитанская принцесса.

Столетняя война на исходе. Англия позиции сдаёт. Но там, где не способны добыть победу армии, побеждают браки. Верный друг короны, протектор Глостер подобрал молодому английскому царю в невесты единственную дочь графа д’Арманьяка, родственного французскому королю. Это выгодная партия. Родство с арманьякским графом не только укрепит политические силы английского короля, дав поддержку французского края, но и обеспечит крупным царственным приданным. Такой брак переломит ход войны.

- Что ты молчишь? Какой мне выкуп дать?

Неаполитанская же принцесса богата лишь звонким титулом. Отец её король лишь по номиналу - он зовётся графом Мена и Анжу, но земель и власти у него едва ли больше, чем у худого лорда. Богат король Неаполитанский разве что гонором да спесью. Брачный союз с таким родом принесёт не выгоды, а одни убытки. Однако убытки получит корона и страна. А вот сват, сблизившийся с невестой и выдавший её под руку королю, сможет обрести немало выгод.

- Скажи, примешь выкуп? Да или нет?

Двуличный граф в мыслях принцессу лебедем зовёт. Чёрным ли? Упоённый авантюрой, граф решается.

- Принцесса, вы сочли бы плен счастливым,

Когда бы он доставил вам корону?

Пленница сконфужена. Молвит, что королевою быть в плену позорней, чем рабою. Государям к лицу свобода.

Граф отрадно заверяет свободу дать и многим больше.

- Хочу тебя короля супругой сделать,

Тебе дать в руки скипетр золотой,

Короной увенчать твою главу,

Коль согласишься быть моею… его любовью.

Принцесса темна, но не глупа. Блеск графских глаз проливает свет. Варианты перспектив становятся ясны. Быть обесчещенной в плену или плыть через пролив к его высочеству. Выбор есть всегда.

Анжуйская царевна мрачнеет на глазах, становясь не женщиной, но роком. Пока остывают кости святой французской девы, спасавшей родной край, другая француженка готовится стать для Англии погибелью.

*

В зале тишина. Если прислушаться, можно услышать, как три сотни пар очей хлопают ресницами. Их увлекли не страницы истории и политические интриги, а новое прочтение. Галльский дуализм, в духе инь и ян - обелённой черни и потемневшей принцессы.

«Глубоко!» - шепчутся зрители. «Очень смело!» - отвечают с соседних мест.

Кресельные критики кивают, хваля неожиданные смыслы, и называют «новаторством». Но новаторство на деле - трюк более ветхий, чем Одеон. Сам Де Сад слыл умелым траппером за то, что мастерски укладывал в западки одиозность, на неё ловя доверчивых обывателей.

Эпатажем легко прикрыть куцее мастерство.

Симфония восторгов звучна, но не завершена. Контртемой ей звучат томные вздохи и пышущие разочарованием носы. Кто добровольно не смог забыть уроки истории, и хоть и смутно, но припоминает средние века, тем чёрное пятно мозолит глаз.

- Простите, можно.

Два человека встают в зале и бредут на выход. Готовые поплатиться ценой билета, но не принципами, не желают принимать фальшь. Зрители, их провожая, хмыкают им в спины.

*

Касаясь белого экрана, пальцы оставляют чернильный след: «Оригинально». Сообщение улетает в птичью соцсеть. Щебеча с соседних веток, расхваливают картину. Воркуют комментаторы мол, отражая эпохальные сдвиги, авторы сами двигают историю. Ведь усилиями киноделов была не переписана, а перевёрнута страница истории. Огромное скопившееся историческое напряжение было изящно снято.

Заслышав дифирамбы, спускается на ветку важная птица. Чирикает: «Мы не переписываем факты. Просто некоторым людям предрассудки мешают нормально воспринимать актёров». Профиль с жирной синей галочкой принадлежит продюсеру. Тот не заканчивал актёрских курсов, но усердно лицедействует. Казусы с исторической достоверностью прикрывают концепцией: «Видим человека, а не кожу».

Ему отвечают ниже.

«Нет ничего сложного, чтобы в чернокожей даме разглядеть русскую аристократку», «Разве массивный мавр не достоин быть нордическим богом?», «И кто сказал, что средневековые европейцы непременно должны быть белыми?».

Под ответами встречные ответы.

«Крутая концепция, правда, плохо работает в обратную сторону», «Тогда почему Тимберлейку не дают сыграть Тупака?», «Слышали, как роль Кассиуса Клея предложили ирландцу? Вот и я не слышал», «Был ли каст с Джудом Лоу для байопика о Хирохито?», «Когда увидим, как Дуэйн Джонсон сыграет Покахонтас?», «И почему, наконец, уважаемые телевизионщики, ваше принципиальное «Вижу человека, а не кожу» не работает при задержании чернокожих?».

Ответов на ответы нет. Аккаунты забанены.

Но это не мешает сиять правде. На экране рассвет эпохи ролевых квот.

Так торжествует справедливость.

*

Площадь, где кострище тлеет и в воздухе витает прах, ещё вчера бывший молодой девой, пуста. Нет оживлённых толп, охраны с пиками, церковников и знати. Лишь два мужчины, два бывших обвинителя. Суровый Уорик, похожий на медведя, немногословен - на его лице утомление, но не сомнения. Йорк же, назначенный регентом Франции, взором бороздит по саже. Будто с опозданием осмысляя казнь. Миря внутри себя роль обвинителя и сочувствующего молодой девице.

Раздумью конец положен. Епископ Бофорт, ставший кардиналом, выходит на площадь. Церковник заявляет, что явился с тем, чтобы регенту вручить полномочия от короля. Используя их, Йорку надлежит окончить распри меж двух христианских держав и заключить мир с надменной Францией.

Йорк именован лучшим из живых английских полководцев неспроста. Пройдя десятки сражений, победами и кровью он звание добыл. Вот теперь, призванному к долгу матёрому полководцу, грозе французов, велят ступать на переговоры с дофином – царевичем мнимым, чей отец – предыдущий король Франции – Карл VI Безумный, передал наследные права англичанам. Искать мира с этим коронованным пустышкой. Йорк, непомерной ценой взявший, теперь дарить должен уступки вчерашнему врагу. И не ради мира даже, а ради чьих-то сиюминутных выгод (допустим, кардинала, досадует который, что средства из казны уходят коннице, а не достаются церкви).

Покрасневший Йорк шипит, как раскалённые угли.

- Так вот к чему привёл наш тяжкий труд!

Как! Потеряв так много славных пэров,

Дворян, вождей и рядовых солдат,

Погибших в этом долголетнем споре,

Отдавших жизнь за благо королевства,

Мы бабий мир постыдно заключим?

Иль мы изменой, подлостью, коварством

Не потеряли многих городов,

Что доблестно завоевали предки?

Хмурый Уорик призывает Йорка терпения набраться. И предлагает мир выдвинуть настоль суровый, чтобы французам был не всласть.

Блестят глаза Йорка, но не слёзы там, а одно разочарование.

- Ах, Уорик, Уорик! Я, скорбя, предвижу,

Что Франции лишимся мы совсем.

И сколь обильным не было бы чувство горя, им безбрежного противостояния не омыть.

Рубеж войны простирается куда дальше, чем на сотню лет. Начавшись в 1337 году и закончившись в 1453 году, война растянулась на 116 лет, что, конечно, звучит не так эпично. Но, будто зерно из худого мешка, просыпался факт, что немногим ранее Англия с Францией уже сцеплялись так же на сотню лет. С 1152 года и от Генриха 2 с Людовиком 7, по 1259 год и Парижский мирный договор.

Конфликт краёв был начат встарь. Уже бесчисленные дни и годы кони топчут поля с телами, бесконечно пылают города и урожаи. Не умолкает кузнечный звон, кующий оружие. И не пересыхают слёзы матерей - у них отнимают сыновей, обряжают в шоссы, выдав пику, дают им разлететься от артиллерийского ядра.

«Почему? Зачем? Для чего?»

Не причина, но скорее повод кроется в притязаниях династических.

Английские короли веками обосновывали своё правление Альбионом тем, что они… внуки датских захватчиков, вторгнувшихся в Англию из Франции. Бессмыслица, оформленная законом. Нелепости добавляло то, что прямых потомков «завоевателей» средь королей не осталось, лишь плоды от женской ветви, разбавленные французскими соками из Анжу. Многие века уж нет Нормандской династии, сменили её Плантагенеты.

Не лучше дела обстояли у французов. Галльскую землю в древности захватили римляне. Пав, сыны Рима уступили место варварским франкам, покорившим и смешавшимся с галлами. Самый ушлый из вождей Хлодвиг определил себя в короли, обозначив родство с Меровеем. Правя общинами несколько веков, Меровинги вскоре бразды другому роду уступили. К 800 году н.э. на обломках Западной Римской империи вождь Карл Великий воздвиг страну своего имени и учредил род Каролингов. После смерти Карла его достопочтенные сыны, недолго думая, воткнули нож в карту и разделили страну на три части, ставшие впоследствии Германией, Францией и Италией.

Праздно Каролинги продолжали править до 987 года, пока вдруг не перевелись. На замену Карловых потомков франкские феодалы избрали слабосильным королём парижского графа Гуго Капета, любившего ходить в капюшоне (фр. Capet – капюшон). Воцарился род Капетингов и правил Францией до 1328 года, покуда по линии мужской не пресёкся, уступив место побочным Валуа.

Тянулись сотни и сотни лет, проходимцы с самозванцами под гербами воды на киселе и липы продолжали ожесточённо спорить промеж себя о притязаниях на власть. Неустанно они бросали в жерло распрей мечи, коней, чужие жизни и монеты. Проливали за дорогое право «дешёвую» народную кровь.

Эти многолетние завоевания, добытые ценой кровавой, готовится английская знать врагу отдать. По соображениям личного резона.

*

Звон труб и горнов заполняет парадный зал и высокие дворцовые своды. Толпа пэров и созванных аристократов разделилась на две части, как ветхозаветное море. По обмелевшей тропе кучерявую принцессу под руку ведёт двуличный граф. Девичьи персты вручает английскому королю, а бумагу с сургучом передаёт Глостеру. От тяжести листка дрожат ладони.

«Решено между королём Французским и маркизом Сеффолком, послом Генриха, короля Английского, что вышеупомянутый Генрих вступает в брак с принцессой Маргаритой, дочерью Рене, короля Неаполя, Сицилии и Иерусалима...»

Протектору Глостеру дурно и бумага падает из рук. Листок подбирает епископ, ставший кардиналом.

«...Далее, герцогства Анжу и графство Мен будут очищены от войск и переданы королю Неаполя, отцу её, а она (Маргарита) будет доставлена за собственный счёт короля Английского, без всякого приданого».

- Согласны мы,— говорит монарх английский, повелевая.

- Маркиз, склони колени.

Отныне герцог Сеффолк будешь ты.

Счастливый взгляд Генриха VI приклеен к принцессе, обращённой в королеву. Оттого король не видит, как меняется цвет и выражения лиц у явленной в зале знати.

Новоиспечённый герцог-сват, король и королева покидают зал. Разделённая доныне знать сливается в общее клокочущее море.

Дар речи обретает подавленный протектор:

Не расточал ли брат мой Генрих V юность,

Отвагу, деньги и людей на войны?

Не спал ли он порой в открытом поле,

В суровый холод и в палящий зной,

Чтоб Францию стяжать, своё наследье?

И благородный Солсбери, и Толбот отдали жизнь,

Чтоб завоеванное сохранить?

Глостер руками водит и рыщет взглядом, ища поддержки. Обращается к пэрам, бесцветным, как воск свечи.

Вы так же, отважный Йорк,

Солсбери, Бекингем и грозный Уорик,

Не проливали ль кровь из ран глубоких,

Во Франции и на полях нормандских?

Иль слава и старанья даром сгинут?

О, пэры Англии! Союз позорный,

Брак роковой — разрушит вашу славу,

Предаст забвенью ваши имена,

Изгладит вашей доблести следы,

Завоеваний памятники свергнет,—

Исчезнет всё, как если б не бывало.

Рядом горько плачет граф Уорик. Почём он сёк мечом и проливал кровавые реки, брал города, чтоб ловкачом и интриганом они были отданы ненавистным французам с мирной речью. Mort Dieu![6]

Йорк, побледневший лицом в цвет розы, пышет негодованием, разнося слова звонким эхом в высоком зале:

- Пусть задохнётся этот герцог Сеффолк,

Страны героев помрачивший славу!

Скорей бы дал врагам я вырвать сердце,

Чем согласился б на такой союз.

Обыкновенно сдержанный Глостер срывается на крик:

- Пятнадцатую долю просит Сеффолк

За все расходы по её (Маргариты) доставке!

Да лучше уж пускай бы оставалась

Во Франции принцесса голодать.

Расстроенный герцог в печали, и не молвит, что за привоз Маргариты уплатили англичане, которых обложили десятиной.

Кардинал, следуя духу заповедей, им всем в противовес, демонстрирует неистощимую терпимость к решениям короля:

- Лорд Глостер, вы чрезмерно горячитесь.

Угодно это было государю.

Силы и терпение протектора иссякли, он демонстративно покидает зал. Но, уходя, Глостер предупреждает: «Милорды, предсказание моё: Мы скоро Францию навек утратим».

Ушедшему оппоненту в спину бросает хулу кардинал:

- Протектор наш… он враг всем вам;

И королю, боюсь, он друг плохой.

Обдумайте: он ближе всех по крови

И вправе унаследовать корону.

Не дайте же себя околдовать

Речами лести.

Шекспир вкладывает предупреждение о колдовстве в уста прелата. У самого же драматурга всё подготовлено для тёмного мистического обряда. И начинает превращать.

Англии преданный и королю верный Йорк отходит в сторону, неся в себе тяжёлые мысли. Годами Йорк ходил в тени мятежника-отца, заключённого в тюрьму под стражу. Генрих VI (чей дед Болингброк - династии Ланкастеров основатель - добыл трон мятежом) публично простил Йорка, снимая с сына груз вины отца. Король признал положение Йорка и вернул земли. За прощение, по уверению Шекспира, Йорк не благодарности полон, а корысти неуёмной, присыпанной презрением.

- Выждав миг, потребую корону.

Вот золотая цель моих стремлений!

Ланкастер не похитит прав моих,

Не сдержит скипетр детскою рукою.

Йорк, которому Генрих VI войска выдал и назначил наместником во Франции, со слов Шекспира, готовит удар монарху в спину. Тот Йорк, что власти не искал и неоднократно сам отказывался от престола. Йорк, который до последнего был верен стране и не вполне здоровому королю. Но с лёгкой руки драматурга, преданный пэр обращается в интригана.

- Подожду, пока пресытится любовью

Король в объятиях своей супруги,

Так дорого доставшейся стране,

И Хемфри с пэрами начнут раздоры,—

Тут подыму я млечно-белый розан,

Что воздух напоит благоуханьем;

Лишу венца того, кто безрассудно

Правленьем книжным губит остров чудный.

Интерпретация сколь находчива, столь недостоверна. Она противоречит историческим свидетельствам, архивным записям, человеческой психологии и банальным фактам. Но трактовка приятна правящим кругам времён Шекспира. Эпохальный Йорк (Ричард Плантагенет) становится безвольной фигурой и говорит слова, какие ему драматург определит. По иронии и сам великий Шекспир нитями оплетён от рук вельмож, и подвешенный, покорен чужой воле.

Король драматургии, подобно пешке, вынужден делать ход, подстраиваясь под чужие правила и вкусы. И на усладу достопочтенной публики, их исторического оппонента грязью обливает, чья династия Плантагенетов на время увела престол.

Сегодня искусствоведы называют Шекспировские пьесы «чистым искусством». Видимо, имея в виду, что мастер работал в перчатках.

Но в оправдание Шекспиру можно заметить, что он не первопроходец на ниве политической заказухи. На целые века его опередил Вергилий, написав «Энеиду», где поэт придумал, будто современные ему императоры Цезарь и Август ведут свой род от спасшегося защитника Трои – Энея, бывшего так же сыном богини. Росчерком пера поэт владык обожествил и придал династиям тысячелетнего веса. Вероятно, за такие трюки Вергилий в ад и угодил.

*

В кинотеатре шум. Бас доносится с задних рядов.

«Бу-бу-бу-бу-бу»

Будто барабаны из Джуманджи.

Прямо за спиной у Семёна с Женей басят в голос. Источник шума – та же хамоватая пара. Замечание им в этот раз делают соседи с ряда. Девушки в парных жилетках культурно напоминают, что мужчина со спутницей не дома у себя и что их неотложный разговор мешает окружающим смотреть кино. На что мужчина галантно предлагает девушкам: «Вот и помалкивайте». Сконфуженные оппонентки ретируются пред хамом.

Приходит осознание, что воздействие культуры переоценено.

Нога Сёмы отбивает такт. Он уставился на экран и ничего не видит. Украдкой посматривает на Женю. Она как будто ничего не замечает. Сёма пытается абстрагироваться, вернуться к просмотру. Ёрзает, точно не в кресле сидит, а на щебёнке.

*

Щебечут птицы. Не синицы это, а соколы. Английская знать вышла на охоту. Покуда птицы в небе высматривают дичь, на земле идёт своя охота. Пару взмахов крыльев и сокол Глостера взлетает выше всех. По-детски непосредственный король раздаёт хвалы, созерцая проведенье.

- Во всех творениях господь нам виден.

И человек и птица рвутся ввысь.

Сочится шёпот у королевского уха. То Сеффолк спешит заметить, что высокий полёт птицы указывает на непомерно высокие амбиции её хозяина – внешне скромного протектора. Глостер пытается возразить, говоря, что человеку подобает быть возвышенным. К спору присоединяются Маргарита и кардинал. И три персоны знатных, стервятникам подобно, заклёвывают жертву. Грани спора едва не выходят за рамки слов. Шипя, Глостер с кардиналом берутся за мечи. Набожный король, плеща руками, желает всё уладить миром.

- И ветер крепнет и ваш гнев, милорды!

Как рта музыка мне ранит сердце!

Когда такие струны дребезжат,

Возможна ль на гармонию надежда?

Не Бельгией правит Генрих, но он упорно изображает Леопольда.

Покуда слить старается король ненависть и наполнить любовью души, тёплое чувство уже растекается по венам. Но не от примирительных речей, а от флирта Маргариты и Сеффолка.

И в самом деле, это «чистое искусство». Чисто оттого, что Шекспир убрал всё лишнее. На страницах пьесы Маргарита Анжуйская искренне не любит Глостера из-за его жены. Йорк королеве противен по наитию. Сеффлок королеве мил, потому что в герцоге страсти больше, чем в мусолящем чётки короле. Между сцен и действий искать сложной правды тут не стоит, здесь упрощения одни. Выведенная штришками полуправда, утратившая глубину.

Реальность почти всегда превосходит вымысел. Рядом с настоящей жизнью тускнеет самая цветастая выдумка. Правило, справедливое и для хроник.

В жизни Маргарита была чужестранкой, нелюбимой ни народом, ни аристократами, она не имела заделов для прочной власти и положения. В знатных персонах иностранка-королева видела не только конкурентов, но и прямую угрозу для себя и её будущих детей. Снискав сторонников-интриганов, королева намерилась растормошить сложившуюся иерархию у престола, столкнув авторитетные фигуры близ царя. Высвобождая во власти место под себя.

Умалчивается в произведении и причина разделения пэров. Знать английская не монолитна и разделена на части, по отношению к сто лет ведущейся войне и названы они именами птиц – голубей и ястребов.

Пылкие аристократы, что завоеваниями кормятся и наполнены в равной мере национализмом и любовью к Англии с её достатком, намерены армией и железом до конца дела вершить, не рассматривая иных исходов – средь них Уорик, Йорк и Глостер. Их группу при дворе условно «ястребами» зовут.

В противовес им выступает партия мира и уступок – аристократы, желающие росчерками пера отдать земли в пользу Франции, чтобы поскорей прекратить траты на походы с наступлениями и начать мирно с местного народа деньги собирать. Средь приверженцев мягкого пера кардинал Бофорт, Сеффолк и Сомерсет. Господ этих за их уступчивый, хоть по большей части лишь перед внешними врагами, нрав прозваны они «голубями».

И в этой разнице зримы истоки притязаний. Не сводится всё к одной лишь ненависти да страсти. За пылкими речами отчётлив звон монет. И симпатии француженки Маргариты не столь наполнены чувствами, сколь холодным прагматизмом.

*

Шумными страстями полна чирикающая соцсеть. Не средь долин зелёных, но под полем ввода другая ведётся птичья охота. Там неравнодушные поясняют, что квоты – это суть выравнивание, а не перекос. Всем несогласным в грубой форме предлагают проверить «привилегии белых».

«Засилье белых в фильме про историческую Францию 15 века – это угнетение. В Финляндии 18 века не судили белых за их цвет кожи – это привилегия. Нет места на полках под товары для цветных в супермаркете сибирского городка – это прикрытый мерзопакостный р*сизм. Проверьте свою белую привилегию».

Строчки эти пишет чернокожий дядь, которому под сорок. За плечами у постаревшего мужчины не только предрассудки, но и пару платиновых рэп-альбомов, культовый статус и миллион подписчиков. Его фамилия «Квели» на языке суахили означает «правда». Правда, это не делает его высказывания осмысленными. Но слава и регалии дают собрать толпу из десятков тысяч человек под твиттом: «Отрицать белые привилегии – это р*сизм».

*

Простор необъятного синего неба сменяет парламентский мрамор, повисший высоко над головой. В тайне созвана сессия. Вызваны пэры и в последний момент приглашён протектор Глостер, не успевший созвать защиту.

Шумит собрание и шепчется толпа. Король на троне и близ него смуглая королева. По залу бродят с озадаченным видом Сеффолк с кардиналом, чертя фигуры на каменном полу. Все ждут протектора.

Блаженный Генрих дивится опозданью дяди Глостера: «Я знаю, не привык он быть последним. Должно быть, чем-нибудь задержан он».

Не тратя время на раздумья, вручает королева заготовленный ответ:

- Иль ты не видишь? Или ты не хочешь

В нём странную заметить перемену...

Во-первых, ближе всех он вам по крови.

Падёте вы — он тотчас вознесётся.

И, думается мне, неосторожно,

В виду вражды, что он питает в сердце,

И благ, что принесёт ему конец ваш,—

Его к особе вашей приближать.

Он лестью сердце черни покорил,

И, если вздумает поднять восстанье,

Боюсь, народ последует за ним.

Сколь искренни слова, столь в них же недомолвок. В самом деле, Глостер снискал любовь народа и, действительно, он первый претендент на трон вслед за королём. Но как плоское становится объёмным, сделав шаг в сторону, так и слова эти обретают новый смысл, если взять в расчёт, что Генрих VI слаб здоровьем и умом. За данность эту он мог бы поблагодарить деда по матери – Карла VI Безумного - французского короля, который внуку завещал корону, но передал Генриху лишь помешательство. Бывало, на целые годы Генрих терял рассудок (учтивый Шекспир, дабы потомков не смущать, данную черту за набожностью прячет). Не только смерть могла лишить престола Генриха VI, но и очередное обострение, могущее наступить в любой момент. Случись так, и у бездетной королевы Маргариты не останется никаких наследных прав, ей и её сподвижникам пришлось бы расступиться и уступить место Глостеру, который приходился братом Генриха V и дядей Генриха VI, и который намерен был решительно вести дела во Франции. Вероятно, Анжуйская Маргарита не сильно жаловала такой исход.

Но дружелюбный король привычно предлагает всем помириться.

- Убрать все тернии с дороги нашей —

Похвально. Но сказать ли мысль мою?

Наш дядя Глостер столь же неповинен

В измене нашей царственной особе,

Как голубь или безобидный агнец;

Он слишком добродетелен и кроток,