Менталист в классе превосходства. Второй сезон.

Эпизод 1. «Второй семестр»

Снег на территории кампуса растаял быстрее, чем ожидалось, оставив после себя влажные, потемневшие газоны и то особое, слегка тревожное ощущение начала, которое всегда сопровождает первый день после долгого перерыва. Джейн, вернувшийся на два дня раньше официального начала занятий, застал школу почти опустевшей — редкие фигуры учеников, спешащих оформить документы в администрации, да неизменный, деловитый гул с хозяйственного двора, где рабочие готовили территорию к новому семестру.

Он использовал эти два дня так, как привык использовать любое затишье: не отдыхом, а методичным просмотром собственных заметок, накопившихся за первый семестр. Блокнот заметно потолстел — десятки страниц, исписанных убористым почерком, каждая из которых представляла собой отдельный, пока не до конца сложившийся кусочек мозаики. Он перечитал их все заново, начиная с самой первой записи, сделанной ещё в автобусе по дороге в школу, и остановился на короткой строке, сделанной в первый же день его появления здесь.

«Группа господина Хосино отменена, теперь у вас группа под руководством меня лично», — сказала тогда Чабашира, и он тогда отметил эту фразу лишь как любопытную оговорку, короткую паузу перед именем, будто она сама не ожидала произнести его вслух. За минувший семестр он ни разу не вернулся к этой детали — слишком много других, более неотложных загадок отвлекало внимание. Теперь же, перечитывая записи заново, он поймал себя на мысли, что имя это так и осталось непрояснённым, а вопрос — незаданным.

Он сделал пометку рядом с этой строкой — маленький, но выразительный вопросительный знак — и решил, что новый семестр стоит начать именно с него.

Ученики начали съезжаться на следующий день, и общежитие класса Д быстро наполнилось привычным гулом голосов, обменом впечатлениями о зимних каникулах и той особой смесью облегчения и лёгкой тревоги, с которой подростки обычно возвращаются к учебной рутине после долгого перерыва.

— С возвращением, мистер Джейн, — поприветствовал его Хирата с обычной вежливой улыбкой. — Как каникулы?

— Продуктивно, — уклончиво отозвался Джейн. — А твои?

— Обычно, — пожал плечами Хирата. — Хотя, признаться, немного странно возвращаться сюда после дома. Успеваешь забыть, насколько здесь всё… устроено иначе.

Замечание, брошенное вскользь, показалось Джейну достаточно любопытным, чтобы задержаться на нём взглядом чуть дольше положенного, но Хирата, не дожидаясь дальнейших расспросов, уже спешил дальше — помогать младшекурсникам с размещением вещей, верный своей репутации самого отзывчивого старосты класса.

Хорикита, которую он застал чуть позже в библиотеке — на её привычном месте у окна, — выглядела заметно иначе, чем в начале прошлого семестра: та же прямая осанка, тот же холодный, оценивающий взгляд, но что-то в самой манере держаться стало увереннее, свободнее, будто зимние каникулы дали ей время осмыслить собственный, неожиданно успешный первый семестр.

— Как настроение перед новым семестром? — поинтересовался Джейн, устраиваясь напротив.

— Настороженное, — коротко ответила она. — Мы улучшили позиции класса за первый семестр, но это означает лишь то, что второй семестр будет сложнее. Никто не позволит нам продолжать расти без сопротивления.

— Мудрое наблюдение, — согласился Джейн. — Хотя позволь спросить кое-что, не связанное напрямую со стратегией: ты когда-нибудь слышала имя Хосино?

Хорикита нахмурилась, явно копаясь в памяти.

— Кажется, — сказала она наконец, — так звали одного из преподавателей, что вёл занятия у параллельного потока в прошлом году. Ушёл из школы ещё до начала учебного года, если не ошибаюсь. А почему вы спрашиваете?

— Простое любопытство, — солгал Джейн с лёгкостью, отточенной годами практики. — Услышал имя случайно и не смог вспомнить, откуда оно мне знакомо.

Хорикита, судя по всему, не нашла в этом вопросе ничего примечательного и вернулась к собственным делам, но Джейн, покидая библиотеку, унёс с собой первую, пусть и крайне скудную деталь: Хосино был не просто отменённым названием группы, а реальным человеком, покинувшим школу при обстоятельствах, о которых, похоже, никто не спешил распространяться.

Официальное начало семестра ознаменовалось общим собранием всего первого курса, куда, к некоторому удивлению Джейна, на этот раз пригласили не только самого директора, но и незнакомую ему прежде женщину средних лет, представившуюся членом попечительского совета школы — фигуру, чьё присутствие, судя по перешёптываниям среди преподавателей, было редкостью для подобных мероприятий.

— В этом семестре, — объявил директор с трибуны, — система оценки классов претерпит некоторые изменения. Помимо стандартных экзаменов, будет введена новая категория — оценка персональных лидерских качеств представителя каждого класса. Отныне часть общего рейтинга класса будет напрямую зависеть от способности выбранного лидера принимать решения под давлением, отстаивать интересы класса на переговорах с другими группами и демонстрировать устойчивость к психологическому давлению.

Зал отреагировал привычным гулом, в котором на этот раз куда отчётливее слышалась не столько тревога, сколько напряжённое любопытство: система, прежде опиравшаяся на коллективные усилия, теперь возлагала куда больше персональной ответственности на плечи одного конкретного человека от каждого класса.

Джейн, наблюдавший за реакцией зала со своего привычного места, отметил, с каким пристальным вниманием странная женщина с попечительского совета разглядывала не сцену, а именно зрительские ряды — скользя взглядом по лицам учеников с методичностью человека, оценивающего не реакцию толпы в целом, а конкретных, заранее выбранных индивидуумов.

Её взгляд на мгновение задержался на ряду, где сидел класс Д, — и Джейн, проследив направление этого взгляда с профессиональной тщательностью, обнаружил, что он останавливается вовсе не на Хориките, уже негласно признанной лидером класса, а на неизменно спокойном, ничем не выделяющемся Аянокоджи.

Занятно, — подумал он, ощущая знакомый холодок узнавания. — Слишком занятно для случайного скольжения взгляда по толпе.

После собрания он предпринял попытку выяснить личность этой женщины напрямую, обратившись к первому же встреченному преподавателю с невинным вопросом о госте попечительского совета, но получил лишь уклончивый, явно заученный ответ о «регулярной инспекции образовательного процесса» — формулировку, за которой отчётливо угадывалось нежелание распространяться дальше.

Вечером того же дня он нашёл Чабашира в её кабинете, воспользовавшись тем же предлогом обсуждения новой системы оценки, что и в начале прошлого семестра.

— Новая категория оценки — интересное нововведение, — заметил он, усаживаясь напротив её стола. — Особенно учитывая, насколько удачно она возлагает дополнительное давление именно на тех, кто уже показал себя способным лидером в прошлом семестре.

— Администрация считает подобное давление образовательно оправданным, — сухо отозвалась Чабашира, не отрываясь от документов.

— А кто была та женщина на собрании? — спросил он напрямую, наблюдая за её реакцией с профессиональным вниманием.

Чабашира на мгновение замерла — короткая, но достаточно выразительная пауза, — прежде чем ответить с прежней, тщательно контролируемой невозмутимостью.

— Представитель попечительского совета, — сказала она. — Подобные визиты случаются регулярно, хотя и не афишируются широко.

— Регулярно, — повторил Джейн задумчиво. — Значит, она уже бывала здесь прежде?

— Возможно, — уклончиво ответила Чабашира.

— В таком случае, — сказал Джейн, решив зайти с другой стороны, — быть может, вы также припомните господина Хосино? Насколько я понимаю, он вёл класс, впоследствии переданный вам лично, перед самым началом учебного года.

На этот раз пауза оказалась заметно длиннее, а взгляд Чабашира, обращённый на него, приобрёл нечто похожее на настороженную остроту, которой Джейн прежде не замечал в их предыдущих разговорах.

— Мистер Джейн, — произнесла она наконец медленно, тщательно подбирая слова, — я уже однажды советовала вам ограничить любопытство рамками вашей официальной должности. Повторю это ещё раз, но в этот раз куда серьёзнее: вопросы о персонале, покинувшем школу до вашего появления здесь, находятся строго за пределами вашей компетенции. Настоятельно рекомендую оставить эту тему.

— Настоятельная рекомендация, — заметил Джейн с лёгкой, нарочито невинной улыбкой, — обычно означает, что тема куда более чувствительная, чем хотелось бы показать.

— Или, — парировала Чабашира с прежней сухостью, — что некоторые темы действительно не предназначены для посторонних глаз, вне зависимости от того, насколько интересными они вам кажутся.

Она вернулась к документам, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен, и Джейн, поднимаясь, чтобы покинуть кабинет, унёс с собой не столько ответы, сколько подтверждение собственных подозрений: за отменённой группой и покинувшим школу преподавателем действительно скрывалась история, которую администрация тщательно оберегала от посторонних — и первым же уроком нового семестра для самого Джейна стало ясное понимание того, что его собственное любопытство на этот раз рискует привлечь куда более пристальное внимание, чем он рассчитывал изначально.

Он нашёл Аянокоджи тем же вечером в их привычном месте у автомата с напитками — юноша, казалось, ничуть не изменился за время каникул, разве что взгляд его, обращённый на Джейна при встрече, показался чуть более внимательным, чем обычно.

— Хорошо провёл каникулы? — спросил Джейн вместо приветствия.

— Спокойно, — коротко ответил тот. — А вы, судя по всему, уже успели ввязаться в очередное расследование.

— Есть немного, — признал Джейн без особого смущения. — Тебе знакомо имя Хосино?

Он внимательно наблюдал за реакцией юноши, отмечая каждую мельчайшую деталь — движение глаз, положение плеч, скорость ответа, — и на этот раз, вопреки прежней невозмутимости, уловил нечто новое: короткую, почти незаметную паузу перед ответом, паузу человека, взвешивающего не столько содержание ответа, сколько степень безопасности его озвучивания вслух.

— Нет, — сказал наконец Аянокоджи, и в этом единственном слове, произнесённом с чуть большей, чем обычно, тщательностью, Джейн отчётливо расслышал первую, пусть крошечную, но несомненную ложь за всё время их знакомства.

Вот оно, — подумал он, ощущая знакомое, азартное предвкушение человека, поймавшего первую нить в клубке, который прежде казался неразрешимым. — Второй семестр обещает быть куда интереснее первого.

Он не стал развивать тему дальше, отметив про себя, что прямое давление в подобных случаях обычно лишь укрепляет собеседника в решимости молчать, а не ослабляет её. Вместо этого он сменил разговор на нейтральную почву — новую систему оценки лидерских качеств, объявленную сегодня утром.

— Тебя не тревожит новая система? — спросил он. — Насколько я понимаю, она возлагает куда больше персональной ответственности на лидера класса, чем прежние коллективные экзамены.

— Хорикита справится, — коротко отозвался Аянокоджи, явно предпочитая эту тему предыдущей.

— Не сомневаюсь, — согласился Джейн. — Хотя любопытно, что подобная система удобно ставит именно лидеров классов в центр внимания школьной администрации. Всех, кто уже проявил себя достаточно ярко в прошлом семестре.

— Возможно, в этом и заключается смысл, — заметил Аянокоджи. — Школа предпочитает изучать тех, кто выделяется, а не тех, кто остаётся в тени.

— Значит, тебе повезло, — с лёгкой иронией заметил Джейн. — Раз уж ты так усердно избегаешь выделяться.

Аянокоджи не ответил на это замечание прямо, лишь одарил его коротким, ничего не выражающим взглядом, прежде чем попрощаться и направиться в сторону общежития — и Джейн, оставшись в одиночестве у автомата, вновь вернулся мыслями к странной женщине с попечительского совета, чей внимательный взгляд на собрании был направлен вовсе не на новоиспечённых лидеров классов, а на одного конкретного, тщательно избегающего внимания ученика.

На следующий день, воспользовавшись перерывом между занятиями, он предпринял более осторожную попытку разузнать о Хосино — на этот раз не через официальные каналы администрации, а через куда менее формальный источник: пожилого смотрителя школьной библиотеки, проработавшего здесь, судя по глубоким морщинам и неспешной обстоятельности речи, значительно дольше большинства нынешних преподавателей.

— Хосино-сэнсэй, — задумчиво протянул старик, когда Джейн как бы невзначай упомянул это имя за разговором о прежних учителях школы. — Да, помню такого. Молодой был, амбициозный. Полгода проработал, не больше, а потом — как отрезало. Уволился в один день, без предупреждения, без прощального собрания с классом. Странно это было, врать не буду.

— Не знаете, почему? — осторожно уточнил Джейн.

— Слухи разные ходили, — старик понизил голос, явно наслаждаясь редкой возможностью посудачить с внимательным слушателем. — Кто говорил, будто он с кем-то из учеников слишком уж сблизился — не в дурном смысле, а вроде как заинтересовался чрезмерно чьей-то биографией. А администрация подобного не любит. У нас тут, знаете ли, не принято совать нос в личные дела учеников глубже положенного.

— А в чьей биографии, не припомните?

Старик задумчиво почесал затылок, явно пытаясь вспомнить детали давно минувших событий.

— Не поручусь за точность, — сказал он наконец, — но, кажется, речь шла о ком-то из новеньких того года. Из тех, кого зачислили с не совсем обычными документами, если вы понимаете, о чём я.

Джейн внимательно выслушал это уклончивое, но многозначительное замечание, отметив про себя, что «не совсем обычные документы» вкупе с внезапным, необъяснённым увольнением заинтересовавшегося ими преподавателя складывались в картину, слишком похожую на прежние подозрения насчёт Аянокоджи, чтобы считать это простым совпадением.

Он поблагодарил старика за беседу и покинул библиотеку с новой, куда более весомой записью в своём блокноте: кто-то в этой школе уже пытался прежде докопаться до истории тихого юноши из класса Д — и поплатился за это собственной работой, если не чем-то большим.

Вечером того же дня, вернувшись в свою комнату, он застал у двери короткую записку, оставленную без подписи, — простой белый конверт с единственной отпечатанной строкой внутри: «Некоторые вопросы лучше оставлять без ответа, мистер Джейн. Ради вашего же блага».

Он долго разглядывал эту записку, отмечая профессиональным взглядом отсутствие каких-либо отпечатков, характерных особенностей почерка или иных зацепок, способных указать на автора, — чистая, безупречно анонимная угроза, составленная человеком, явно привыкшим к подобной осторожности.

Что ж, — подумал он, откладывая записку в тот же блокнот, где хранились все его наблюдения за минувший семестр, с лёгкой, ничуть не встревоженной улыбкой человека, для которого подобные предупреждения служили не сдерживающим фактором, а лишь дополнительным подтверждением того, что он движется в верном направлении. — Вот теперь действительно стало интересно.

За окном его комнаты кампус постепенно погружался в вечернюю тишину — обычный, ничем не примечательный вечер первого дня нового семестра для всех, кроме, пожалуй, одного человека, который теперь точно знал: правила игры, в которую он ввязался полгода назад, сам того не подозревая, изменились куда серьёзнее, чем можно было предположить по спокойному, ленивому течению школьных будней.

Эпизод 2. «Досье»

Анонимная записка не отпугнула Джейна от дальнейших расспросов — напротив, следующие несколько дней он посвятил куда более осторожному, куда более методичному сбору информации, тщательно избегая прямых вопросов, способных насторожить администрацию сильнее, чем уже насторожили его прежние попытки.

Он начал с самого очевидного источника: официального реестра сотрудников школы, доступ к которому, по счастливой случайности его двусмысленной должности, формально был у него открыт наравне с остальным преподавательским составом. Личное дело Хосино, впрочем, обнаружилось лишь частично — базовые сведения о найме, дата увольнения, отметка «по собственному желанию», лишённая каких-либо дополнительных комментариев, — но графа, обычно содержащая причину и подробности увольнения, оказалась попросту пустой, будто вычищенной намеренно, а не забытой по недосмотру.

Аккуратно вычищенное досье, — отметил он про себя, разглядывая пустую графу с профессиональным вниманием человека, повидавшего немало подобных «случайных» пробелов в самых разных архивах. — Люди редко удаляют информацию настолько избирательно, если она действительно ничего не значит.

Куда более красноречивым оказалось косвенное свидетельство: сверяя даты, он обнаружил, что увольнение Хосино пришлось на середину марта — за считаные недели до официального зачисления первого курса, включая, разумеется, самого Аянокоджи. Совпадение, слишком точное по времени, чтобы списать его на случайность.

Он поделился этим наблюдением с Хорикитой на следующий день, воспользовавшись предлогом обсуждения предстоящей лидерской оценки, — не потому что рассчитывал на её прямую помощь в расследовании, а потому что давно научился ценить её острый, аналитический ум как своеобразный оселок для проверки собственных версий.

— Учитель, уволенный за несколько недель до начала учебного года, — задумчиво повторила она, выслушав его рассказ в сокращённом, тщательно отредактированном виде, без прямого упоминания Аянокоджи. — Возможно, простое совпадение. Люди увольняются перед началом семестра сплошь и рядом.

— Возможно, — согласился Джейн. — Но обычно подобные увольнения сопровождаются хотя бы формальным объяснением в личном деле. А в данном случае графа причины оказалась пустой.

Хорикита нахмурилась, явно оценивая эту деталь с той же профессиональной тщательностью, что и любую другую информацию, попадавшую в поле её внимания.

— Вы полагаете, — сказала она осторожно, — что его увольнение связано с кем-то из нынешних учеников?

— Не исключаю такой возможности, — уклончиво ответил Джейн, не желая раскрывать все карты раньше времени даже перед столь проницательной собеседницей.

Хорикита долго молчала, взвешивая услышанное, прежде чем произнести фразу, показавшуюся Джейну куда более значимой, чем простое любопытство:

— Если вы правы, и подобное действительно случалось прежде, — сказала она тихо, — возможно, стоит быть куда осторожнее в собственных расспросах, мистер Джейн. Школа умеет избавляться от людей, задающих неудобные вопросы, куда изящнее простого увольнения.

Замечание, произнесённое с несвойственной ей прежде тревогой, заставило Джейна пристальнее присмотреться к собственной собеседнице — и он с удивлением обнаружил в её глазах не просто отвлечённую озабоченность чужой судьбой, а нечто куда более личное, будто сама мысль о произволе администрации задевала в ней какую-то давнюю, тщательно скрываемую струну.

— Ты говоришь так, будто знаешь об этом не понаслышке, — заметил он осторожно.

— Мой брат, — коротко ответила она, явно взвешивая, стоит ли развивать эту тему дальше, — работает в тесном контакте с администрацией школы уже не первый год. Некоторые вещи, которые я слышала от него мельком, заставляют меня относиться к подобным «случайностям» с изрядной долей скептицизма.

Она не стала уточнять дальше, а Джейн, за годы практики научившийся ценить недосказанность не меньше прямых признаний, решил не давить — лишь отметил про себя ещё одну нить, потенциально способную привести его к дальнейшим ответам через куда более неожиданный источник, чем он рассчитывал прежде.

Тем временем в самом классе Д назревала собственная, куда более приземлённая драма: объявленная накануне система лидерской оценки требовала от каждого класса официально зарегистрировать своего представителя, и хотя кандидатура Хорикиты казалась очевидной практически всем, включая её саму, нашёлся неожиданный источник сопротивления.

— Я тоже могла бы попробовать, — заявила Кушида на общем собрании класса, вызвав удивлённые взгляды большинства присутствующих. — Не в качестве соперничества с Хорикитой-сан, конечно, а просто… разве плохо, если у класса будет выбор?

Предложение, произнесённое с обычной обезоруживающей лёгкостью, застало класс врасплох — большинство, судя по повисшей неловкой паузе, явно не ожидало подобной инициативы от неизменно доброжелательной, но никогда прежде не стремившейся к лидерству одноклассницы.

— Разумная идея, — неожиданно поддержал Хирата, всегда ценивший демократичность процесса. — Может, стоит устроить внутреннее голосование?

Хорикита, услышав это предложение, отреагировала с куда меньшим раздражением, чем ожидал Джейн, — скорее с холодным, расчётливым любопытством человека, оценивающего неожиданного соперника.

— Я не против голосования, — сказала она спокойно. — Если класс сочтёт Кушиду более подходящей кандидатурой, я приму это решение.

Джейн, наблюдавший за этим обменом со своего привычного места, отметил про себя целый ряд деталей, ускользнувших, судя по всему, от внимания большинства присутствующих: то, с какой готовностью Кушида выдвинула свою кандидатуру именно сейчас, в момент, когда позиции Хорикиты казались наиболее прочными; то, каким внимательным, оценивающим взглядом она окинула комнату, прежде чем озвучить своё предложение, — взглядом, куда более похожим на расчёт, чем на простую, спонтанную инициативу.

Интересный ход, — подумал он. — Либо искреннее желание попробовать себя в новой роли, либо тщательно просчитанная попытка получить официальную власть в классе, прикрытая маской скромной инициативы.

Голосование, состоявшееся тем же вечером, завершилось убедительной победой Хорикиты — большинство класса, судя по всему, всё ещё помнило её решающую роль в успехах прошлого семестра, — но сам факт того, что Кушида решилась на подобную попытку, а затем приняла поражение с прежней безупречной улыбкой, будто ничуть не расстроившись, показался Джейну куда более красноречивым, чем итоговый результат голосования.

— Ты не выглядишь разочарованной, — заметил он ей позже тем же вечером, застав в коридоре общежития.

— А чему тут расстраиваться? — легко пожала плечами Кушида. — Хорикита-сан прекрасно справляется с этой ролью. Я просто хотела показать, что готова помогать классу разными способами, а не только тем, к которому все привыкли.

Ответ, безупречный по форме и содержанию, тем не менее не рассеял, а лишь укрепил подозрения Джейна: подобная готовность претендовать на лидерство, а затем с лёгкостью отступить, больше напоминала проверку — своеобразную разведку боем, призванную оценить реальный уровень поддержки Хорикиты внутри класса, нежели искреннее желание взять на себя ответственность.

Куда более неожиданное развитие событий произошло спустя два дня, когда к Джейну во время обеденного перерыва подошёл сам Рюэн — впервые за всё время их шапочного знакомства инициировавший разговор напрямую, минуя привычную дистанцию между лидером соперничающего класса и посторонним наблюдателем.

— Мистер Джейн, — произнёс он с прежней хищной, ленивой улыбкой, устраиваясь напротив за столиком столовой без всякого приглашения. — Наслышан о вашей репутации внимательного наблюдателя. Хотел бы предложить небольшой обмен информацией, взаимовыгодный для нас обоих.

— Любопытное предложение, — заметил Джейн, ничем не выдавая насторожённости. — Что именно ты предлагаешь обменять?

— Скажем так, — Рюэн откинулся на спинку стула с прежней ленивой небрежностью, — меня давно интересует один конкретный ученик вашего класса. Не буду называть имён — уверен, вы и сами понимаете, о ком речь. А у меня, в свою очередь, есть информация, которая может оказаться весьма любопытной для человека, задающего вопросы об исчезнувших преподавателях.

Джейн внимательно изучил его лицо, пытаясь определить, насколько серьёзно стоит воспринимать это предложение, а насколько — считать очередной попыткой манипуляции со стороны человека, чья репутация мастера психологических игр была ему уже достаточно хорошо известна.

— Откуда тебе известно про мои расспросы об учителях? — прямо спросил он.

— В этой школе слухи разлетаются быстрее, чем вам кажется, мистер Джейн, — уклончиво ответил Рюэн с прежней хищной улыбкой. — Особенно если знать, у кого спрашивать. Подумайте над моим предложением. Не тороплю с ответом — сам понимаю, спешка в подобных делах до добра не доводит.

Он поднялся из-за стола с прежней ленивой небрежностью и удалился, оставив Джейна наедине с новым, тревожным осознанием: круг людей, заинтересованных в тайне, окружавшей тихого юношу из класса Д, оказался куда шире, чем он предполагал изначально, а собственное расследование Джейна, судя по всему, уже давно перестало быть его личным, приватным делом.

Он нашёл Аянокоджи тем же вечером на привычном месте — крыше общежития, — куда тот, несмотря на прохладную погоду начала весны, по-прежнему предпочитал уединяться в поисках тишины.

— Рюэн подходил ко мне сегодня, — сказал Джейн без предисловий, устраиваясь рядом. — Предложил обмен информацией. Судя по всему, ты интересуешь его куда сильнее, чем простая репутация неприметного одноклассника способна объяснить.

Аянокоджи ничем не выдал удивления, хотя пауза перед ответом оказалась чуть длиннее обычной.

— И что вы ему ответили? — спросил он ровно.

— Ничего пока, — сказал Джейн. — Хотел сначала узнать твоё мнение. Стоит ли мне соглашаться на подобный обмен?

— Зависит от того, что именно он готов предложить взамен, — заметил Аянокоджи. — Рюэн редко делится информацией бескорыстно. Если он предлагает обмен, значит, рассчитывает получить нечто более ценное, чем то, что готов отдать сам.

— Разумное замечание, — согласился Джейн. — Хотя меня больше интересует не столько его расчёт, сколько твоя собственная реакция на саму возможность подобного обмена. Ты выглядишь обеспокоенным.

— Я выгляжу настороженным, — поправил Аянокоджи. — Это не одно и то же.

— Согласен, — кивнул Джейн. — Хотя настороженность подобного рода обычно возникает лишь тогда, когда есть что скрывать по-настоящему серьёзное.

Аянокоджи не ответил на это замечание прямо, вместо этого сменив тему с ловкостью, которую Джейн уже успел выучить за полгода их знакомства как характерный признак нежелания развивать разговор дальше.

— Как продвигается ваше собственное расследование насчёт Хосино? — спросил он.

— Медленно, — честно признал Джейн, решив на этот раз не скрывать подробностей. — Личное дело оказалось подчищенным, а сроки его увольнения подозрительно совпадают с зачислением твоего курса. Есть также информация, что он «слишком заинтересовался» биографией одного из новых учеников с не совсем обычными документами при зачислении.

На этот раз реакция Аянокоджи оказалась куда более выразительной, чем прежде: короткое, почти неразличимое напряжение в плечах, мгновенно скрытое за прежней невозмутимостью, но не настолько быстро, чтобы ускользнуть от внимательного взгляда Джейна.

— Занятная теория, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Хотя, полагаю, подобных учеников с необычными документами могло набраться немало за годы существования школы. Не обязательно речь идёт именно обо мне.

— Не обязательно, — согласился Джейн, ничуть не убеждённый этим ответом. — Хотя ты второй раз за сегодняшний вечер отвечаешь мне чуть более осторожно, чем обычно. Обычно ты либо отвечаешь прямо, либо демонстративно уклоняешься от ответа. А сейчас ты пытаешься убедить меня в чём-то, во что, подозреваю, не веришь и сам.

Аянокоджи долго молчал, глядя на освещённые окна общежития внизу, прежде чем произнести фразу, которая, при всей своей внешней уклончивости, показалась Джейну куда более честной, чем всё, что он слышал от него прежде за этот вечер.

— Некоторые истории, мистер Джейн, — сказал он тихо, — становятся опаснее не для того, кто их скрывает, а для тех, кто пытается их раскрыть. Хосино узнал это на собственном опыте. Я бы не хотел, чтобы вы повторили его судьбу.

Это было первое прямое, пусть и завуалированное предупреждение, которое Джейн услышал от самого Аянокоджи за всё время их знакомства, — предупреждение, прозвучавшее не с угрозой, а с чем-то куда более похожим на искреннюю, пусть и тщательно скрываемую тревогу за судьбу собеседника.

— Ценю заботу, — сказал Джейн с лёгкой улыбкой, — но, боюсь, слишком поздно просить меня остановиться. Любопытство — не та вещь, которую легко выключить по собственному желанию, особенно когда оно подкреплено анонимными записками с угрозами и внезапным интересом со стороны лидера соперничающего класса.

— Тогда, — сказал Аянокоджи, впервые за вечер посмотрев на него прямо, с чем-то похожим на смесь смирения и невольного уважения, — постарайтесь хотя бы быть осторожнее в собственных методах. Не все в этой школе играют по тем же правилам вежливого любопытства, что и вы.

Он поднялся и направился к лестнице вниз, оставив Джейна в одиночестве размышлять над услышанным — размышлять не столько над содержанием предупреждения, сколько над самим фактом того, что оно вообще прозвучало: юноша, месяцами тщательно избегавший любых личных откровений, впервые продемонстрировал нечто похожее на искреннюю заботу о безопасности человека, всё это время пытавшегося раскрыть его тайну.

Может быть, — подумал Джейн, глядя на удаляющуюся фигуру, — я всё-таки начинаю значить для тебя чуть больше, чем просто назойливый наблюдатель. И, возможно, именно поэтому ты так упорно пытаешься меня остановить — не потому что боишься разоблачения, а потому что действительно опасаешься за то, что может случиться со мной, если я подберусь слишком близко к правде.

Эта мысль, пусть и не подкреплённая ничем, кроме интуиции, показалась ему на удивление обнадёживающей — куда более обнадёживающей, чем стоило бы ожидать от человека, только что получившего два независимых предупреждения за одну неделю от двух совершенно разных источников, каждый из которых, судя по всему, знал о происходящем в этой школе куда больше, чем готов был признать вслух.

Он ещё долго сидел на опустевшей крыше в одиночестве, обдумывая события прошедшего дня и постепенно складывающуюся картину: подчищенное досье уволенного преподавателя, неожиданный интерес Рюэна, странную гостью с попечительского совета, чей взгляд на общем собрании был устремлён именно туда, где не полагалось искать ничего примечательного, и, наконец, первое за весь семестр искреннее предупреждение от самого Аянокоджи — предупреждение, которое, вопреки собственному замыслу, лишь укрепило Джейна в решимости довести начатое расследование до конца, чего бы это ему ни стоило.

Эпизод 3. «Смена стратегии»

Первый раунд лидерской оценки состоялся спустя неделю в формате, показавшемся Джейну особенно изощрённым даже по меркам этой школы: представителей всех четырёх классов первого курса собрали в закрытом помещении для серии переговоров с представителями старших курсов, выступавшими в роли внешних оценщиков, — переговоров, темы которых объявлялись без предупреждения, за считаные минуты до начала, лишая участников возможности заранее подготовить продуманную стратегию.

Хорикита, выбранная представлять класс Д, восприняла эту новость с обычной холодной решимостью, но Джейн, наблюдавший за ней в те минуты, что предшествовали началу первого раунда, отметил в её глазах непривычную тень напряжения — тень человека, осознающего, что на этот раз результат зависит исключительно от его собственных, необученных заранее реакций, а не от тщательно выстроенной коллективной стратегии.

— Волнуетесь? — тихо спросил Джейн, устроившись рядом с ней в ожидании начала раунда.

— Просчитываю варианты, — коротко отозвалась она, хотя лёгкое подрагивание пальцев, сжимающих край рукава, выдавало её куда красноречивее любых слов.

— Иногда лучшая стратегия против непредсказуемости — не пытаться просчитать всё заранее, — заметил Джейн. — А довериться собственной интуиции в момент, когда придётся действовать без подготовки.

Хорикита посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, явно взвешивая эти слова с той же тщательностью, с какой взвешивала бы любую новую тактическую информацию.

— Легко советовать со стороны, — сказала она наконец, впрочем, без прежней резкости.

— Согласен, — кивнул Джейн с лёгкой улыбкой. — Но иногда совет со стороны звучит именно потому, что изнутри ситуации его труднее разглядеть самому.

Тема первого раунда, объявленная за пять минут до начала, оказалась откровенно провокационной: участникам предстояло защитить позицию собственного класса в гипотетическом споре о справедливости распределения школьных ресурсов между классами разного ранга — тема, задевавшая за живое любого представителя класса Д, вынужденного мириться с меньшими привилегиями на протяжении всего прошлого семестра.

Хорикита, к некоторому облегчению Джейна, справилась с этим испытанием достойно: избежав как излишней агрессии, так и удобной покорности, она выстроила аргументацию вокруг принципа заслуженного, а не наследуемого статуса, заслужив сдержанное, но заметное одобрение со стороны оценщиков.

Куда более напряжённым оказался второй раунд, состоявшийся спустя два дня и сведший Хорикиту в прямом словесном противостоянии с самим Рюэном — противостоянии, которое тот, судя по всему, воспринимал не столько как экзамен, сколько как личную возможность продемонстрировать собственное интеллектуальное превосходство перед внимательной аудиторией.

Джейн, наблюдавший за этим раундом из зрительских рядов, отметил, с каким расчётливым коварством Рюэн строил свою тактику: не столько опровергая аргументы Хорикиты по существу, сколько методично провоцируя её на эмоциональные реакции, способные пошатнуть хладнокровие, обычно служившее её главным оружием.

— Твой брат ведь возглавляет студенческий совет, не так ли, Хорикита-сан? — как бы невзначай заметил он в середине дебатов, явно рассчитывая на эффект внезапности. — Любопытно, сколько из твоих нынешних успехов на самом деле принадлежит тебе, а сколько — его негласному покровительству?

Замечание, произнесённое с явным расчётом задеть самое уязвимое место собеседницы, на мгновение действительно заставило Хорикиту сбиться с мысли — короткая, едва заметная заминка, тут же скрытая за прежней невозмутимостью, но не настолько быстро, чтобы ускользнуть от внимательных глаз в зале.

— Мой брат, — ответила она наконец, вновь обретя прежнее самообладание, — никогда не оказывал мне никакого покровительства. Скорее наоборот — его безразличие ко мне было для меня лучшим стимулом добиваться всего самостоятельно.

Ответ, произнесённый с холодной, тщательно контролируемой прямотой, впрочем, содержал в себе куда больше личной боли, чем Хорикита, судя по всему, готова была показать перед посторонней аудиторией, — деталь, не укрывшаяся от внимания Джейна, отметившего эту редкую трещину в привычной броне девушки с профессиональным сочувствием человека, слишком хорошо знакомого с механизмом подобных семейных ран.

Раунд завершился с минимальным перевесом в пользу Хорикиты — судьи, судя по всему, оценили её выдержку в куда более сложных обстоятельствах, чем изначально предполагал формат дебатов, — но сама Хорикита, покидая помещение, выглядела куда менее удовлетворённой результатом, чем ожидал Джейн.

— Он специально бил по больному месту, — сказала она мрачно, когда Джейн догнал её в коридоре. — И у него получилось. Пусть я и выиграла формально, но он добился своего — заставил меня показать слабость перед всем залом.

— Он показал собственную слабость куда красноречивее, — заметил Джейн. — Человек, вынужденный прибегать к личным нападкам вместо аргументов по существу, обычно делает это потому, что аргументов по существу у него попросту не осталось.

Хорикита ничего не ответила, но по тому, как чуть распрямились её плечи, Джейн понял, что это наблюдение, пусть и не рассеявшее полностью её досаду, всё же попало в цель достаточно точно, чтобы принести некоторое утешение.

Именно в эти дни, наблюдая за нарастающим психологическим давлением на Хорикиту, Джейн осознал: его собственная стратегия расследования, построенная до сих пор на прямых, пусть и завуалированных вопросах, начала давать сбои, привлекая куда больше внимания, чем приносила реальных ответов. Анонимная записка, предложение Рюэна, предупреждение самого Аянокоджи — всё это складывалось в картину человека, чьё любопытство уже давно перестало быть незаметным для тех, кто предпочитал держать свои секреты в тени.

Он решил сменить тактику — не отказываться от расследования, но перевести его в куда более скрытую, куда менее прямолинейную плоскость, полагаясь отныне не на прямые вопросы, а на терпеливое, почти незаметное наблюдение, способное принести плоды без риска спугнуть тех, кто уже насторожился.

Первым шагом в новой стратегии стало куда более пристальное изучение самой Чабашира — не через прямые расспросы, неизменно натыкавшиеся на профессиональную броню опытного администратора, а через незаметное наблюдение за её собственным поведением в моменты, когда она полагала, что за ней никто не следит.

Он заметил, что она регулярно, почти ежедневно, задерживается в учительской допоздна, разбирая документы в одиночестве, — деталь, показавшаяся ему достаточно любопытной, чтобы однажды вечером, воспользовавшись предлогом забытой в кабинете вещи, застать её врасплох за этим уединённым занятием.

Она сидела за столом, окружённая стопками старых, судя по потрёпанным обложкам, документов — куда более древних, чем текущая административная рутина, — и Джейн, войдя в кабинет с извиняющейся улыбкой, успел заметить, прежде чем она поспешно убрала бумаги в ящик стола, часть заголовка на верхнем листе: что-то похожее на официальный отчёт с грифом ограниченного доступа, датированный несколькими годами ранее.

— Что-то забыли, мистер Джейн? — спросила она с прежней профессиональной невозмутимостью, хотя лёгкая поспешность, с которой она убрала документы, выдавала её куда красноречивее любых слов.

— Ежедневник, — солгал он без малейшего колебания. — Кажется, оставил его здесь утром.

Он сделал вид, что ищет несуществующий предмет, пользуясь возможностью незаметно оценить обстановку кабинета: помимо убранных документов, на краю стола обнаружилась забытая, судя по всему, папка с выцветшей надписью на корешке — несколько цифр и букв, складывающихся, при ближайшем рассмотрении, в нечто похожее на архивный номер личного дела, слишком старого, чтобы относиться к текущему учебному году.

Он не рискнул задерживаться дольше необходимого, чтобы не вызвать лишних подозрений, но унёс с собой достаточно новой информации, чтобы окончательно убедиться: Чабашира знала о прошлом Аянокоджи куда больше, чем готова была признать, и хранила связанные с этим документы куда ближе, чем предполагала официальная административная процедура.

Она не враг, — подумал он, покидая учительскую тем вечером с новым, куда более взвешенным пониманием ситуации. — Она хранительница чужой тайны, разрывающаяся между служебным долгом и чем-то похожим на личную ответственность за судьбу конкретного ученика. А это значит, что при правильном подходе она может стать не противником в этом расследовании, а неожиданным союзником.

Эта мысль, пусть пока и не подкреплённая ничем, кроме интуиции, показалась ему первым по-настоящему многообещающим прорывом за всю неделю поисков — прорывом, требовавшим, впрочем, куда более деликатного и терпеливого подхода, чем все его предыдущие, слишком прямолинейные попытки получить ответы напрямую.

Новую стратегию Джейн опробовал уже на следующий день, вновь застав Чабашира в учительской, но на этот раз не с прямыми вопросами о прошлом конкретного ученика, а с куда более отвлечённой, на первый взгляд безобидной темой.

— Знаете, — сказал он, устроившись у её стола с чашкой принесённого специально для этого разговора чая, — за годы своей прежней практики мне доводилось встречать немало людей, вынужденных хранить чужие секреты не по злому умыслу, а из искреннего желания защитить того, кому эти секреты принадлежат. Это тяжёлая ноша — быть единственным, кто знает правду, и не иметь возможности ни с кем ею поделиться.

Чабашира подняла на него взгляд, в котором на этот раз промелькнуло нечто похожее на настороженное любопытство, лишённое привычной профессиональной брони.

— К чему вы клоните, мистер Джейн? — спросила она осторожно.

— Ни к чему конкретному, — легко отозвался он. — Просто размышляю вслух о природе подобной ответственности. Полагаю, быть учителем в школе вроде этой означает иногда узнавать о своих учениках куда больше, чем полагается по официальной должностной инструкции, и куда больше, чем хотелось бы держать в себе в одиночку.

Она долго молчала, разглядывая чашку чая перед собой с задумчивостью человека, взвешивающего, насколько далеко можно зайти в подобном разговоре, не нарушая при этом собственных, тщательно установленных границ.

— Некоторые ученики, — произнесла она наконец медленно, тщательно подбирая слова, — действительно нуждаются в защите куда большей, чем способна предоставить стандартная образовательная система. Не потому что они опасны или проблемны в обычном смысле, а потому что обстоятельства, приведшие их в эту школу, были… непростыми.

— И учитель, взявший на себя ответственность разобраться в подобных обстоятельствах слишком глубоко, — тихо продолжил Джейн, — рискует не только собственной карьерой, но и, возможно, безопасностью самого ученика, если правда всплывёт не в то время и не перед теми людьми.

Чабашира резко подняла на него взгляд, и в этот раз в её глазах читалось неприкрытое удивление, смешанное с чем-то похожим на невольное уважение.

— Вы понимаете куда больше, чем я готова была предположить, мистер Джейн, — сказала она тихо.

— Я лишь предполагаю, — мягко возразил он. — Основываясь на обрывках информации и профессиональной интуиции. Но если моё предположение хотя бы отчасти верно, поверьте: я не намерен раскрывать эту тайну ради праздного любопытства или сенсации. Меня интересует лишь то, чтобы человек, о котором идёт речь, был в безопасности — и, возможно, чтобы он сам, когда придёт время, смог довериться кому-то ещё, помимо вас одной.

Чабашира долго молчала, обдумывая его слова с той же тщательностью, с какой оценивала бы любое серьёзное административное решение.

— Я не могу рассказать вам того, что вы хотите узнать, — сказала она наконец. — Не потому что не доверяю вам, а потому что это не только моя тайна, чтобы её раскрывать. Но я скажу вам одно: продолжайте наблюдать за ним так же терпеливо, как делали это весь прошлый семестр. И когда придёт время — а оно придёт, я в этом уверена, — он сам решит, готов ли довериться вам полностью.

Это было куда больше, чем Джейн рассчитывал получить от этого разговора, — не прямой ответ, но недвусмысленное подтверждение того, что его инстинкты не подвели: за спокойствием тихого юноши из класса Д действительно скрывалась история, о которой знал по меньшей мере ещё один человек в этой школе, и человек этот, вопреки первоначальным опасениям Джейна, оказался вовсе не противником, а невольным, осторожным союзником в его затянувшемся расследовании.

Он покинул учительскую в тот вечер с новым, куда более терпеливым настроем, чем прежде, — настроем человека, наконец осознавшего, что некоторые тайны раскрываются не благодаря напору, а благодаря терпению и доверию, заслуженному постепенно, шаг за шагом, вместо того чтобы быть взятым штурмом.

По пути в общежитие он столкнулся с Судо, возвращавшимся с вечерней тренировки, — тот выглядел непривычно задумчивым для человека, обычно предпочитавшего действовать, а не размышлять.

— Что-то случилось? — спросил Джейн, приостановившись рядом.

— Да так, — пробурчал Судо, явно смущённый собственной задумчивостью. — Просто смотрел, как Хорикита сегодня на дебатах с этим уродом из класса Це билась. Он же откровенно бил ниже пояса, а она всё равно держалась.

— Ты переживаешь за неё, — заметил Джейн без всякого вопроса в интонации.

— Ну… — Судо замялся, явно подбирая слова с непривычной для себя осторожностью. — Просто не люблю, когда с кем-то из наших поступают нечестно. Особенно с ней.

— Особенно с ней, — повторил Джейн с лёгкой, доброжелательной улыбкой. — Занятное уточнение.

Судо покраснел до кончиков ушей, пробормотал нечто невнятное о необходимости выспаться перед завтрашней тренировкой и поспешно скрылся в направлении общежития, оставив Джейна в одиночестве с тёплым, хотя и мимолётным чувством удовлетворения от наблюдения за медленным, неуклюжим, но вполне искренним взрослением одного из самых проблемных учеников класса Д в начале учебного года.

Возвращаясь к себе, он ещё раз обдумал события минувшей недели: смена собственной стратегии расследования с прямого давления на терпеливое, деликатное выстраивание доверия; неожиданное признание Чабашира, приоткрывшее дверь к правде, не раскрыв её полностью; растущее психологическое давление на Хорикиту, закаляющее её характер вопреки, а не благодаря жестоким методам противника; и собственное, всё более отчётливое понимание того, что расследование, начатое из простого профессионального любопытства, давно превратилось для него в нечто куда более личное — в искреннюю заботу о судьбе людей, ставших ему за один-единственный учебный год куда ближе, чем он готов был признать вслух даже самому себе.

Засыпая в тот вечер, он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время предвкушает не разгадку тайны как таковую, а сам процесс постепенного, терпеливого сближения с человеком, чью историю он всё ещё пытался понять — сближения, которое, он теперь отчётливо это чувствовал, значило для него ничуть не меньше, чем сама разгадка, ради которой он изначально ввязался в это затянувшееся расследование.

Эпизод 4. «Приглашение»

Финальный, решающий раунд лидерской оценки был назначен на пятницу — формат, объявленный заранее, на этот раз предполагал не словесные дебаты, а совместное принятие решения в условиях искусственно смоделированного кризиса: всем четырём представителям классов предстояло, работая единой группой, распределить ограниченный ресурс между вымышленными, но эмоционально нагруженными сценариями, каждый из которых требовал компромисса, невыгодного хотя бы одной из сторон.

Джейн, наблюдавший за подготовкой Хорикиты к этому испытанию, отметил, с каким возросшим спокойствием она воспринимала предстоящий раунд — то ли благодаря их недавнему разговору, то ли благодаря собственному, стремительно крепнущему опыту противостояния психологическому давлению.

— На этот раз я не позволю ему застать себя врасплох, — сказала она накануне вечером с прежней холодной решимостью, впрочем, куда более уверенной, чем в начале недели.

— Уверен, не позволишь, — согласился Джейн. — Хотя позволь дать один совет: иногда лучшая защита от чужой провокации — не броня, а готовность признать уязвимость открыто, лишив противника самого оружия внезапности.

Хорикита задумчиво нахмурилась, обдумывая эти слова с обычной тщательностью, но не успела ответить — их разговор прервало появление Аянокоджи, до этого момента державшегося на почтительном расстоянии от подобных стратегических обсуждений.

— Не помешаю? — спросил он, что само по себе было редкостью — обычно он предпочитал появляться незаметно, а не спрашивать разрешения.

— Вовсе нет, — ответила Хорикита с лёгким удивлением. — Есть что добавить к нашей подготовке?

— Скорее вопрос, — сказал Аянокоджи, и в его голосе Джейн уловил нечто необычное — крошечную, почти незаметную нотку колебания, которой прежде никогда не замечал за этим неизменно уверенным в себе юношей. — Мистер Джейн, вы не могли бы уделить мне немного времени? Наедине.

Просьба, произнесённая с несвойственной ему прямотой, застала Джейна врасплох куда сильнее, чем он готов был показать: за весь семестр их знакомства Аянокоджи ни разу не инициировал разговор подобным образом, предпочитая случайные, как бы невзначай возникающие встречи их привычным беседам.

— Разумеется, — сказал он, поднимаясь и оставляя Хорикиту наедине с её конспектами.

Они вышли на улицу, в прохладный вечерний воздух начала весны, и некоторое время шли молча, прежде чем Аянокоджи наконец заговорил, тщательно подбирая слова с той же осторожностью, с какой строил бы сложное логическое доказательство.

— Помните, — сказал он, — вы спрашивали меня о Хосино-сэнсэе в начале семестра?

— Помню, — осторожно подтвердил Джейн, ощущая, как внутри него нарастает знакомое, азартное предчувствие приближающегося прорыва.

— Я солгал тогда, — сказал Аянокоджи ровно, без малейшего намёка на извинение в голосе, лишь с констатацией факта. — Я знал это имя. Хосино-сэнсэй действительно пытался узнать обо мне больше, чем я готов был позволить кому-либо в первые месяцы моего пребывания здесь.

Джейн ничего не ответил, лишь молча кивнул, поощряя его продолжать — терпение, отточенное годами практики, подсказывало ему, что любое преждевременное вмешательство сейчас способно спугнуть это редкое, хрупкое откровение.

— Он был слишком настойчив, — продолжал Аянокоджи, глядя прямо перед собой, избегая встречаться взглядом с собеседником. — Задавал вопросы, на которые я не был готов отвечать. А затем внезапно исчез — я так и не узнал доподлинно, что именно с ним случилось, хотя догадки у меня, разумеется, были.

— Какие догадки? — тихо спросил Джейн.

— Что он подошёл слишком близко к правде, которую определённые люди предпочли бы сохранить в тайне, — сказал Аянокоджи, и в этих словах Джейн наконец расслышал не привычную уклончивость, а нечто похожее на искреннюю, тщательно контролируемую тревогу. — Я не хочу, чтобы то же самое случилось с вами, мистер Джейн. Именно поэтому пытался отговорить вас все эти недели.

— Ценю заботу, — мягко сказал Джейн, — но, полагаю, ты понимаешь, что подобные предупреждения обычно лишь укрепляют мою решимость, а не ослабляют её.

Аянокоджи впервые за весь разговор позволил себе едва заметную, невольную улыбку — улыбку человека, признающего очевидное поражение перед упрямством собеседника.

— Понимаю, — сказал он. — Именно поэтому решил рассказать вам кое-что ещё, вместо того чтобы продолжать бесплодные попытки вас остановить.

Он замолчал на несколько долгих секунд, явно взвешивая, насколько далеко готов зайти в этом откровении, прежде чем продолжить — и Джейн, ощущая нарастающее напряжение момента, терпеливо ждал, ничем не выдавая охватившего его нетерпения.

— Моё зачисление в эту школу, — сказал наконец Аянокоджи, — было организовано не совсем обычным образом. Существуют люди за пределами школы, заинтересованные в том, как я здесь развиваюсь. Люди, чьё внимание я предпочёл бы не привлекать без необходимости. Хосино-сэнсэй, полагаю, случайно наткнулся на след их интереса — и поплатился за это собственной карьерой, если не чем-то большим.

— А ваша должность, мистер Джейн, — продолжил он, впервые за разговор посмотрев ему прямо в глаза, — тоже не была случайностью. Помните, Чабашира-сэнсэй в первый же день упомянула отменённую группу господина Хосино? Полагаю, вы уже успели связать эти факты воедино самостоятельно.

Джейн замер, ощущая, как разрозненные фрагменты головоломки, собираемые им на протяжении полугода, наконец начинают складываться в единую, куда более тревожную картину, чем он предполагал изначально.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что моё назначение в класс Д было устроено специально? Кем-то, кто хотел заменить прежнего наблюдателя на нового — возможно, менее опасного, или, наоборот, более подходящего для каких-то иных целей?

— Я не знаю точного ответа на этот вопрос, — честно признал Аянокоджи. — Но одно могу сказать с уверенностью: ваше появление здесь совпало по времени с исчезновением Хосино-сэнсэя не случайно. Кто-то счёл нужным, чтобы за мной продолжали наблюдать — просто предпочёл, чтобы этим наблюдателем стали именно вы, а не случайный, неопытный преемник.

Это откровение, произнесённое с обычной для Аянокоджи ровной, будничной интонацией, тем не менее прозвучало для Джейна громче любого крика: за все месяцы, проведённые в этой странной школе, он ни разу всерьёз не задумывался о собственной роли во всей этой истории иначе, как о случайном стороннем наблюдателе, волей случая оказавшемся в нужном месте в нужное время. Теперь же эта уверенность дала первую, но глубокую трещину.

— Кто мог устроить подобное назначение? — тихо спросил он, ощущая, как внутри него медленно закипает не тревога, а куда более сложное, азартное чувство — смесь профессионального негодования от осознания собственной манипулируемости с искренним, неослабевающим любопытством к тому, кто именно и с какой целью решил использовать его подобным образом.

— Не знаю наверняка, — сказал Аянокоджи. — Но подозреваю, что тот же человек, который счёл нужным зачислить меня в эту школу в принципе. И, полагаю, если вы продолжите копать в этом направлении, вы рано или поздно встретитесь с этим человеком лицом к лицу — вопрос лишь в том, будет ли эта встреча происходить на ваших условиях, или на его.

Они дошли до развилки дорожек, ведущих к разным корпусам общежития, и Аянокоджи, коротко попрощавшись, свернул в сторону мужского корпуса, оставив Джейна в одиночестве посреди темнеющего кампуса — в одиночестве, наполненном, впрочем, куда более насыщенными мыслями, чем когда-либо прежде за весь этот учебный год.

Значит, я никогда не был просто наблюдателем, — подумал он, медленно шагая в сторону собственной комнаты сквозь прохладный весенний воздух. — Меня самого выбрали для этой роли, как фигуру на шахматной доске, даже не потрудившись спросить моего мнения. Занятно. За все годы моей практики я привык быть тем, кто расставляет фигуры, а не тем, кого расставляют.

Эта мысль, вопреки естественному ожиданию тревоги или задетой гордости, вызвала у него скорее нечто похожее на азартное, почти детское любопытство — то самое чувство, что неизменно сопровождало его на протяжении всей карьеры в моменты, когда дело переставало быть простой рутинной работой и превращалось в настоящий, полноценный вызов его профессиональному мастерству.

Вернувшись в свою комнату, он достал блокнот и, вместо привычной короткой пометки, вывел на чистой странице целую новую страницу заметок — пометки, начинавшейся не с вопроса о личности Аянокоджи, как прежде, а с куда более неожиданного, личного вопроса, обращённого к самому себе.

«Кто, — написал он, — счёл нужным пригласить меня сюда, зная заранее, что из всех возможных кандидатов именно я окажусь способен заметить то, что другие предпочли бы оставить незамеченным? И что этот человек — или эти люди — рассчитывают получить от меня в конечном итоге, помимо простого продолжения наблюдения за одним конкретным учеником?»

Он закрыл блокнот, погасил свет и лёг спать с отчётливым, крепнущим с каждой минутой пониманием того, что расследование, начатое им полгода назад из простого профессионального любопытства к необычной школьной системе, только что превратилось в нечто куда более личное и куда более опасное: в расследование, объектом которого, сам того не подозревая, всё это время был не только тихий юноша из класса Д, но и он сам.

Финальный раунд лидерской оценки состоялся, как и было запланировано, в пятницу — и Джейн, всё ещё погружённый в собственные, куда более личные размышления после вчерашнего откровения, тем не менее заставил себя сосредоточиться на происходящем, отдавая должное важности момента для Хорикиты.

Сценарий кризиса, предложенный организаторами, оказался куда изощрённее предыдущих раундов: четырём представителям классов предстояло совместно решить судьбу ограниченного гуманитарного груза в вымышленной ситуации бедствия, где каждый вариант распределения ресурсов неизбежно означал, что кто-то из вымышленных пострадавших останется без необходимой помощи — задача, не имевшая справедливого решения в принципе, но требовавшая от участников продемонстрировать способность принимать трудные решения под давлением времени и чужих эмоций.

Рюэн, верный себе, немедленно попытался занять доминирующую позицию, предложив вариант распределения, выгодный прежде всего его собственному гипотетическому сценарию, но на этот раз Хорикита, вопреки его ожиданиям, не стала защищаться от нападок, а сама перешла в неожиданное наступление.

— Ты предлагаешь распределение, которое оставляет наименее защищённую группу вовсе без помощи, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Это не стратегия, а простое перекладывание проблемы на тех, кто не может её оспорить. Если ты действительно хочешь показать лидерские качества, докажи, что способен найти решение, не жертвуя самыми слабыми ради удобства сильных.

Рюэн, явно не ожидавший подобного прямого вызова вместо привычной обороны, на мгновение растерялся — растерянность, длившаяся не более секунды, но достаточно заметную, чтобы Джейн, внимательно наблюдавший за этим противостоянием, отметил её с профессиональным удовлетворением.

— А ты, значит, нашла идеальное решение? — парировал он, впрочем, уже с меньшей уверенностью в голосе.

— Идеального решения нет, — согласилась Хорикита. — Но есть разница между честным признанием невозможности всех спасти и попыткой спрятать эту невозможность за удобной для себя формулировкой. Я предлагаю распределить ресурсы пропорционально степени риска, а не пропорционально удобству сильнейшего.

Ичиносэ, представлявшая класс Б, поддержала это предложение почти сразу же, а даже представитель класса А, обычно предпочитавший сохранять нейтралитет в подобных спорах, выразил сдержанное согласие, оставив Рюэна в редкой для него позиции меньшинства.

Финальное решение, принятое большинством голосов, оказалось куда ближе к варианту Хорикиты, чем к первоначальному предложению Рюэна, — и хотя формально раунд не предполагал явного победителя, реакция судей, куда более благосклонная к аргументации Хорикиты, недвусмысленно дала понять, кто вышел из этого противостояния с большим политическим капиталом.

— Неплохо, Хорикита-сан, — процедил Рюэн после завершения раунда, впрочем, без прежней хищной насмешливости в голосе — скорее с неохотным, но искренним уважением человека, впервые встретившего достойного противника там, где рассчитывал на лёгкую победу. — Может, твой класс не так уж безнадёжен, как я предполагал изначально.

— Мы никогда не были безнадёжны, — коротко отозвалась Хорикита. — Просто предпочитали не привлекать лишнего внимания, пока не были готовы его выдержать.

Джейн, наблюдавший за этим финальным обменом репликами, отметил про себя с искренним удовлетворением, как далеко продвинулась эта некогда холодная, замкнутая девушка за один-единственный учебный год — от демонстративного равнодушия к судьбе одноклассников до уверенного, зрелого лидерства, способного противостоять даже такому изощрённому противнику, как Рюэн.

Итоговые результаты лидерской оценки, объявленные тем же вечером, поставили класс Д на неожиданно высокое второе место среди четырёх классов первого курса — результат, значительно превысивший все первоначальные ожидания и вызвавший в общежитии класса Д волну искреннего, заслуженного ликования.

Джейн, впрочем, присоединился к этому празднику лишь отчасти, всё ещё погружённый в куда более личные размышления над откровением прошлого вечера — размышления, которые, он теперь отчётливо это понимал, изменят направление всего его дальнейшего пребывания в этой странной, полной скрытых интриг школе куда значительнее, чем любые итоги очередного экзамена.

Поздно вечером, когда шум празднования в общей комнате общежития наконец стих, он в последний раз за этот день столкнулся с Аянокоджи — на этот раз не на крыше, а в опустевшем коридоре, где тот, судя по всему, специально дожидался его возвращения.

— Не передумали продолжать? — спросил юноша без всяких предисловий, явно имея в виду вчерашний разговор.

— Ни в малейшей степени, — ответил Джейн с прежней лёгкой улыбкой. — Хотя, признаться, ты дал мне пищу для размышлений, которую я не ожидал получить. Оказывается, я всё это время расследовал не только твою историю, но и, в некотором смысле, собственную роль в ней.

— И как вам новая перспектива? — с едва уловимым любопытством уточнил Аянокоджи.

— Освежающе, — честно признался Джейн. — Не каждый день узнаёшь, что твоё собственное присутствие где-либо было частью чужого замысла. Обычно это я замечаю подобные нити в чужих историях, а не в своей собственной.

Аянокоджи позволил себе едва заметную тень улыбки — тень, показавшуюся Джейну куда более тёплой, чем всё, что он видел на его лице прежде.

— Полагаю, — сказал юноша, — это делает нас чем-то вроде товарищей по несчастью. Оба используемые кем-то в игре, правил которой до конца не понимаем ни один из нас.

— Занятная формулировка для начала настоящего партнёрства, — заметил Джейн.

— Возможно, — согласился Аянокоджи, — если вы готовы называть это партнёрством, а не очередным этапом вашего расследования.

— Почему бы не назвать это и тем, и другим одновременно? — с лёгкой улыбкой предложил Джейн.

Аянокоджи ничего не ответил, лишь коротко кивнул — жест, показавшийся Джейну куда более многозначительным согласием, чем любые слова, — и направился в сторону своей комнаты, оставив его в пустом коридоре наедине с отчётливым, крепнущим предвкушением того, что второй семестр этого необычного учебного года, только что начавшийся с неожиданного откровения, обещает стать куда более насыщенным настоящими открытиями, чем весь предыдущий семестр вместе взятый.

Эпизод 5. «Бумажный след»

Утро после разговора с Аянокоджи Джейн начал не с завтрака, а с собственного трудового договора — документа, который он подписал полгода назад, не читая внимательнее, чем требовалось для формальности, и который теперь, после вчерашнего откровения, приобрёл для него совершенно иное значение.

Он нашёл копию в ящике письменного стола, куда убрал её в первый же день по привычке хранить бумаги подальше от глаз, и перечитал каждую строку с той же дотошностью, с какой в прежние годы изучал бы контракт, вызывающий подозрения в мошенничестве.

Большая часть документа оказалась стандартной канцелярской формальностью: обязанности, оплата, условия проживания на территории кампуса. Но в разделе, посвящённом стороне, инициировавшей его найм, значилось не имя конкретного человека, а обезличенная формулировка — «попечительский совет образовательного учреждения по рекомендации консультационной группы развития талантливой молодёжи».

Консультационная группа развития талантливой молодёжи, — повторил он про себя, разглядывая эту фразу с профессиональным прищуром человека, повидавшего немало подобных нарочито расплывчатых формулировок. — Название, придуманное человеком, который хотел, чтобы оно ничего не значило для случайного читателя, но при этом оставалось узнаваемым для тех, кому положено его узнать.

Он позвонил в кадровое агентство, через которое изначально получил предложение о работе, — телефон, сохранившийся в его записях ещё с зимы, — и после недолгого ожидания дозвонился до сотрудницы, представившейся координатором.

— Добрый день, — начал он с обычной непринуждённой доброжелательностью. — Хотел уточнить один момент в моём контракте. В разделе о стороне, инициировавшей найм, указана некая консультационная группа. Не могли бы вы подсказать, как с ними связаться напрямую?

— Одну минуту, — отозвалась сотрудница, и Джейн услышал характерный стук клавиш поиска в базе данных. — Мистер Джейн… да, вот ваш файл. Хм. Странно.

— Что странно? — тут же уточнил он.

— Обычно у нас указан прямой контакт стороны-инициатора, — сказала она с лёгким недоумением. — А в вашем случае поле просто помечено как «конфиденциально, доступ ограничен уровнем директора учреждения». Мне жаль, но я не могу предоставить вам эту информацию.

— А кто устанавливает подобные ограничения доступа? — спросил Джейн, ощущая, как разговор, начавшийся с формальной вежливости, приобретает куда более тревожный оттенок.

— Обычно сам заказчик, — сказала сотрудница уже с явной осторожностью в голосе. — Простите, мистер Джейн, но мне, пожалуй, стоит закончить этот разговор. Если у вас есть вопросы по контракту, обратитесь, пожалуйста, напрямую к администрации учреждения.

Связь оборвалась прежде, чем он успел задать следующий вопрос, — обрыв, слишком резкий и слишком удобный, чтобы счесть его случайным техническим сбоем.

Значит, дело не только в школьной администрации, — подумал он, откладывая телефон с задумчивым прищуром. — Кто бы ни стоял за всем этим, у него хватает влияния, чтобы контролировать не только внутреннюю документацию школы, но и внешнее кадровое агентство. Куда более серьёзный масштаб, чем я предполагал изначально.

Он поделился этим наблюдением с Аянокоджи тем же вечером, вновь застав его на привычном месте у автомата с напитками, — и на этот раз юноша выслушал рассказ о звонке в агентство с непривычным для себя вниманием, явно оценивая новую информацию куда серьёзнее, чем прежние отвлечённые разговоры.

— «Консультационная группа развития талантливой молодёжи», — задумчиво повторил он, услышав формулировку из контракта Джейна. — Обтекаемое название. Впрочем, вполне в духе тех, кто предпочитает оставаться в тени.

— Тебе знакомо что-то похожее? — тут же уточнил Джейн.

Аянокоджи ответил не сразу, тщательно взвешивая, судя по всему, степень допустимой откровенности в этом конкретном разговоре.

— Не под этим названием, — сказал он наконец. — Но подобных организаций, занимающихся, как они сами это формулируют, «развитием потенциала», в мире куда больше, чем принято думать. Обычно они предпочитают не привлекать к себе излишнего внимания со стороны тех, кого развивают.

— Звучит как эвфемизм для чего-то куда менее благородного, чем «развитие потенциала», — заметил Джейн.

— Возможно, — уклончиво согласился Аянокоджи, явно не готовый развивать эту тему дальше в этот вечер.

Джейн не стал давить, отметив про себя, что подобная новая, куда более настороженная откровенность юноши требовала терпеливого, постепенного культивирования, а не резких, прямолинейных вопросов, способных заставить его вновь замкнуться в привычную непроницаемую скорлупу.

Тем временем в самом классе Д назревала собственная, куда более приземлённая драма, отвлёкшая на следующий день внимание Джейна от его личного расследования: Кушида, вопреки прежнему поражению на внутренних выборах представителя, вновь оказалась в центре неожиданного конфликта — на этот раз не с Хорикитой напрямую, а с одной из младших учениц класса, застигнутой в слезах в коридоре общежития.

— Что случилось? — спросил Джейн, наткнувшись на эту сцену по пути в столовую.

— Ничего, — поспешно пробормотала девушка, торопливо вытирая слёзы рукавом. — Простите, мистер Джейн, мне нужно идти.

Она поспешно скрылась, оставив его в некотором недоумении, но чуть позже тем же днём он случайно подслушал обрывок разговора двух других учениц, обсуждавших произошедшее с той же приглушённой тревогой, с какой в этой школе обычно обсуждали любые деликатные конфликты.

— Кушида-сан сказала ей, что если она не прекратит распространять слухи про группу для подготовки к экзаменам, ей придётся искать себе новую компанию для занятий, — шептала одна из девушек. — По-моему, это было довольно жёстко, учитывая, что она вроде как ничего плохого не говорила, просто спросила, почему Кушида-сан так много времени проводит с представителями других классов.

Джейн, услышавший это краем уха, замедлил шаг, пытаясь сложить услышанное с собственными, ещё не до конца оформившимися подозрениями насчёт истинной природы неизменной доброжелательности Кушиды.

Значит, кто-то заметил её контакты с другими классами и решился спросить об этом вслух, — подумал он. — А в ответ получил не объяснение, а угрозу социальной изоляции. Занятный способ реагировать на невинное любопытство для человека, которому, по идее, нечего скрывать.

Он нашёл саму Кушиду тем же вечером в общей комнате общежития, окружённую, как обычно, компанией одноклассниц, безмятежно обсуждающих предстоящие выходные, — и решил воспользоваться случаем, чтобы аккуратно, без прямого обвинения, затронуть услышанную историю.

— Слышал, у одной из младших учениц сегодня выдался непростой день, — заметил он, устроившись неподалёку с чашкой чая.

Кушида на мгновение замерла — едва уловимая, профессионально скрытая заминка, — прежде чем ответить с прежней тёплой, ничуть не смутившейся улыбкой.

— Ах, вы об этом, — сказала она легко. — Небольшое недоразумение. Иногда людям кажется, что дружба означает право задавать любые личные вопросы, а мне не всегда хочется обсуждать со всеми подряд, с кем и почему я общаюсь. Мне жаль, если это прозвучало резче, чем я хотела.

Ответ, безупречный по форме, не содержал в себе ни капли настоящего извинения, лишь искусно упакованное объяснение, перекладывающее ответственность за конфликт на излишнее любопытство пострадавшей стороны, — и Джейн, внимательно наблюдавший за её лицом всё это время, отметил про себя очередную, куда более весомую запись в своём растущем досье на эту неизменно улыбчивую, но всё более загадочную одноклассницу.

Ты защищаешь что-то конкретное, — подумал он, глядя, как она с прежней лёгкостью возвращается к прерванному разговору с подругами. — И реагируешь на угрозу этому чему-то куда резче, чем позволила бы себе обычная скрытность.

Он записал это наблюдение в блокнот тем же вечером, добавив его к растущему списку заметок о Кушиде, — список, который, он теперь был уверен, рано или поздно пересечётся с куда более масштабной загадкой, окружавшей само его пребывание в этой школе, хотя пока и не мог с уверенностью сказать, каким именно образом эти две нити в конечном итоге сойдутся воедино.

На следующее утро, воспользовавшись коротким перерывом между занятиями, Джейн решился на разговор, который откладывал вот уже несколько дней, — разговор с самой пострадавшей ученицей, чьё имя, как удалось выяснить через Хирату, было Сато.

Он нашёл её в библиотеке, вновь погружённую в учебник с тем же несчастным видом, что и накануне, хотя следы недавних слёз уже успели исчезнуть под слоем привычной подростковой невозмутимости.

— Не возражаешь, если присяду? — спросил он мягко, устраиваясь напротив.

— Вы ведь тот самый консультант, — отозвалась она настороженно. — Вы что-то знаете о вчерашнем?

— Слышал обрывки, — честно признал он. — Не хочу давить, но если тебе нужно с кем-то поговорить о случившемся — не обязательно с одноклассниками — я готов выслушать.

Сато долго молчала, разглядывая раскрытую страницу учебника, прежде чем заговорить с осторожностью человека, привыкшего держать подобные вещи при себе.

— Я просто спросила её, почему она так часто общается с девочками из класса Б, — сказала она наконец. — Ничего такого, честное слово. Мне просто было любопытно, вот и всё. А она вдруг стала совсем другой — холодной, резкой. Как будто я застукала её на чём-то.

— Ты испугалась её реакции, — заметил Джейн, — но не поняла, чем именно был вызван подобный испуг с её стороны.

— Именно, — с облегчением подтвердила Сато, явно обрадованная тем, что кто-то наконец сформулировал её собственные, не до конца осознанные ощущения. — Она словно на секунду перестала быть собой. А потом снова заулыбалась, будто ничего не случилось, и предупредила, чтобы я не болтала об этом с остальными.

Джейн понимающе кивнул, отметив про себя, что этот рассказ лишь подтвердил его собственные наблюдения: Кушида действительно тщательно охраняла некую тайну, связанную с её общением с представителями других классов, и реагировала на любое проявление постороннего любопытства куда острее, чем позволяла бы обычная скромность.

— Спасибо, что рассказала, — сказал он мягко. — Постарайся не принимать её реакцию слишком близко к сердцу. Иногда люди срываются на тех, кто рядом, вовсе не из-за них самих, а из-за собственных, куда более сложных проблем.

Сато слабо улыбнулась, явно немного успокоенная этим разговором, и Джейн, покидая библиотеку, унёс с собой не только подтверждение собственных подозрений насчёт Кушиды, но и лёгкое, тёплое удовлетворение от того, что сумел хоть немного облегчить состояние растерянного подростка, случайно оказавшегося не в то время не в том месте.

Вечером того же дня, воспользовавшись относительным затишьем в общежитии, он вновь взялся за собственное расследование, на этот раз обратившись к куда менее очевидному источнику информации — школьному бухгалтеру, чей кабинет располагался в дальнем крыле административного корпуса и куда редко заглядывали посторонние.

Пожилая женщина, представившаяся госпожой Ино, встретила его с той же профессиональной сдержанностью, что и большинство административного персонала школы, но оказалась куда словоохотливее, стоило Джейну завести разговор о финансировании образовательных программ в целом, избегая прямых вопросов о собственном контракте.

— Школа финансируется из нескольких источников, — охотно пояснила она, явно довольная редкой возможностью обсудить свою работу с внимательным слушателем. — Основной бюджет — государственный, разумеется. Но есть и частные пожертвования — гранты на развитие отдельных образовательных программ, стипендии для особо одарённых учеников.

— А эти частные пожертвования, — осторожно уточнил Джейн, — как правило, анонимны, или жертвователи предпочитают афишировать своё участие?

— По-разному, — пожала плечами госпожа Ино. — Некоторые компании любят покрасоваться благотворительностью на публике. А некоторые фонды, — она понизила голос с заговорщицким видом, — предпочитают полную анонимность. У нас есть один такой — переводит средства уже который год, а название фонда в документах указано лишь кодовым обозначением. Бухгалтерия, разумеется, знает получателя средств, но подробностей о самом фонде нам не разглашают.

— Кодовое обозначение? — тут же уточнил Джейн, ощущая нарастающее внутреннее волнение.

— «Проект Горизонт», — сказала госпожа Ино, явно не видя ничего секретного в самом названии, раз уж оно фигурировало в открытых бухгалтерских документах. — Странное имя для благотворительного фонда, если хотите знать моё мнение. Звучит скорее как военная операция, чем как программа поддержки образования.

Джейн поблагодарил её за разговор и покинул кабинет с новым, куда более весомым фрагментом головоломки: анонимный фонд под кодовым названием «Проект Горизонт», годами финансирующий определённые образовательные программы этой школы, — деталь, которая, он теперь не сомневался, была напрямую связана как с его собственным загадочным назначением, так и с историей одного конкретного, тщательно скрывающего собственное прошлое ученика класса Д.

«Проект Горизонт», — повторил он про себя, шагая обратно в сторону общежития сквозь сгущающиеся сумерки. — Первое настоящее имя во всей этой истории, пусть и кодовое. Осталось лишь выяснить, что скрывается за этим красивым, но зловещим названием.

Он не стал в тот же вечер делиться этим открытием с Аянокоджи, решив сначала собрать чуть больше информации самостоятельно, прежде чем вновь испытывать терпение юноши очередными прямыми вопросами. Вместо этого он устроился у окна собственной комнаты с блокнотом и чашкой давно остывшего чая, методично выстраивая цепочку известных фактов в единую, пусть пока и неполную схему.

Хосино, заинтересовавшийся прошлым Аянокоджи и внезапно исчезнувший незадолго до начала учебного года. Собственное назначение Джейна, организованное через анонимную «консультационную группу развития талантливой молодёжи» с ограниченным уровнем доступа к информации. И теперь — анонимный благотворительный фонд под кодовым названием «Проект Горизонт», годами вливающий средства в образовательные программы этой самой школы.

Три нити, — подумал он, разглядывая собственные записи с профессиональным удовлетворением человека, наконец различившего очертания целостной картины там, где прежде были лишь разрозненные фрагменты. — Возможно, даже одна нить, если приглядеться внимательнее. Кто-то финансирует эту школу, кто-то нанимает наблюдателей для конкретных учеников, и кто-то же убирает с дороги тех наблюдателей, которые становятся слишком любопытными не в то время. Слишком много совпадений для случайной, разрозненной благотворительности.

Он закрыл блокнот с твёрдым намерением на следующий же день продолжить копать глубже — теперь уже не через прямые расспросы у самого Аянокоджи, а через куда более осторожный, кружной путь официальных документов, способный, при должной настойчивости, привести его гораздо ближе к истинному источнику всей этой тщательно оберегаемой тайны, чем любые разговоры на крыше общежития.

Эпизод 6. «Горизонт»

Название «Проект Горизонт» не давало Джейну покоя всю следующую неделю — не столько само по себе, сколько тем упорным молчанием, с которым сталкивалась любая попытка разузнать о нём хоть что-то определённое. Официальный реестр благотворительных организаций страны, к которому он получил доступ через публичную библиотеку соседнего города во время короткой самовольной отлучки с территории кампуса, не содержал ни единого упоминания подобного фонда — ни под этим названием, ни под каким-либо разумно похожим вариантом.

Фонд, не существующий официально, но исправно переводящий деньги школе на протяжении нескольких лет, — размышлял он, возвращаясь в кампус тем же вечером. — Либо блестяще замаскированная структура, либо нечто, действующее вовсе за пределами обычного правового поля.

Он решил зайти с другой стороны и вновь обратился к Чабашира — на этот раз не с прямым вопросом, способным вновь натолкнуться на профессиональную стену молчания, а с тщательно продуманной, кажущейся невинной формулировкой.

— Любопытствую, — сказал он, устроившись в её кабинете под предлогом обсуждения текущей успеваемости класса, — часто ли школе приходится взаимодействовать с частными донорами напрямую? Полагаю, подобное финансирование предполагает хотя бы минимальную отчётность перед жертвователями.

Чабашира подняла на него взгляд, в котором на этот раз читалась не столько настороженность, сколько усталое понимание того, что он не намерен останавливаться в своих расспросах, какую бы форму они ни принимали.

— Некоторые доноры предпочитают минимальное взаимодействие, — сказала она осторожно. — Ограничиваются финансированием и периодическими, весьма общими отчётами об успеваемости конкретных учеников, в чьё развитие они вложились.

— Конкретных учеников, — тут же уточнил Джейн, ощущая, как разговор приближается к куда более значимой территории, чем предыдущие попытки. — Значит, подобное финансирование адресное, а не общее для всей школы?

Чабашира долго молчала, явно взвешивая, насколько далеко она готова зайти в этом разговоре, прежде чем произнести фразу, показавшуюся Джейну одним из самых весомых признаний за всё время их знакомства.

— Мистер Джейн, — сказала она тихо, — я скажу вам это один раз, и рассчитываю, что вы примете это со всей серьёзностью, которой заслуживает подобная информация. Некоторые ученики поступают в эту школу не по результатам обычного вступительного отбора, а по индивидуальной рекомендации внешних организаций, заинтересованных в их дальнейшем развитии. Подобные организации оплачивают не только их обучение, но и — в некоторых случаях — работу специально подобранного персонала, приставленного для наблюдения за их адаптацией.

Джейн замер, ощущая, как последние сомнения относительно собственной роли во всей этой истории окончательно рассеиваются перед лицом прямого, пусть и осторожно сформулированного подтверждения.

— То есть меня наняли не просто по рекомендации абстрактной консультационной группы, — медленно произнёс он, — а конкретно для наблюдения за одним определённым учеником, чьё обучение в этой школе оплачивает организация под названием «Проект Горизонт».

Чабашира не подтвердила и не опровергла эту догадку напрямую, но её молчание, куда более красноречивое любых слов, послужило для Джейна достаточным подтверждением.

— Я не могу сказать вам больше, — произнесла она наконец. — Не потому что не хочу, а потому что искренне не знаю больше того, что вам уже известно. Моя роль ограничивается административным взаимодействием с подобными организациями, а не доступом к их внутренним мотивам.

— Тогда позвольте один последний вопрос, — тихо сказал Джейн. — Эта организация — она заботится о развитии способностей своих подопечных, или о чём-то ином?

Чабашира долго молчала, глядя куда-то мимо него, в окно кабинета, прежде чем ответить с непривычной для себя тенью сомнения в голосе.

— Я предпочитаю верить, что о развитии, — сказала она. — Хотя, признаться, некоторые детали их методов вызывали у меня достаточно вопросов, чтобы порекомендовать вам быть осторожнее в собственных изысканиях.

Это признание, произнесённое с искренней, пусть и тщательно сдерживаемой тревогой, стало для Джейна первым прямым подтверждением того, что даже сама школьная администрация относилась к деятельности этой загадочной организации с определённой долей настороженности — деталь, значительно менявшая его собственное представление о балансе сил во всей этой истории.

Он покинул кабинет с новым, куда более сложным пониманием ситуации: «Проект Горизонт» оказался не просто анонимным источником финансирования, а организацией, чьи методы вызывали вопросы даже у людей, формально сотрудничавших с ней на протяжении долгого времени, — и сам факт подобного скепсиса со стороны обычно сдержанной, профессионально невозмутимой Чабашира тревожил его куда сильнее, чем любые прежние, более абстрактные подозрения.

Тем же вечером он поделился частью этой информации с Аянокоджи, тщательно опустив источник, чтобы не подставлять Чабашира под удар за проявленную откровенность.

— «Проект Горизонт», — повторил юноша, услышав название, и Джейн, внимательно наблюдавший за его реакцией, впервые за весь семестр заметил на его лице неприкрытое, неконтролируемое удивление, тут же, впрочем, спрятанное за привычной маской равнодушия.

— Тебе знакомо это название, — не спросил, а констатировал Джейн.

Аянокоджи долго молчал, явно застигнутый врасплох куда сильнее, чем готов был признать вслух.

— Я слышал похожее название прежде, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Хотя не в связи со школой напрямую. Скорее — в связи с местом, откуда я родом.

— Что за место? — тихо спросил Джейн, ощущая, что впервые за весь семестр действительно приблизился к самому сердцу тайны, вокруг которой строилось всё их сложное, осторожное знакомство.

Аянокоджи не ответил сразу, глядя куда-то в темноту вечернего кампуса с выражением, куда более уязвимым, чем Джейн когда-либо видел на его лице прежде.

— Не сегодня, мистер Джейн, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала не привычная уклончивость, а нечто похожее на искреннюю, тщательно контролируемую боль. — Прошу простить меня, но некоторые вещи мне до сих пор тяжело произносить вслух, даже спустя годы. Дайте мне немного времени.

Джейн, вопреки собственному нетерпению, молча кивнул, признавая границы, которые юноша, пусть и с явным трудом, всё же попытался обозначить в этот момент, — и оба они некоторое время молча стояли в темноте, каждый погружённый в собственные, не до конца произнесённые мысли, пока Аянокоджи наконец не попрощался и не направился в сторону общежития, оставив Джейна наедине с новым, куда более личным пониманием масштаба той истории, в которую он оказался вовлечён.

Не место работы, а место, откуда он родом, — подумал Джейн, глядя ему вслед. — Значит, «Проект Горизонт» — это не просто спонсор образования. Это нечто куда более фундаментальное в его прошлом, нечто, определившее саму суть того, кем он стал. И, судя по его реакции, воспоминания об этом месте до сих пор причиняют ему настоящую боль.

Он вернулся в свою комнату этим вечером с отчётливым осознанием того, что подошёл к самому краю чего-то значительно более серьёзного, чем простое школьное расследование, — и что дальнейшее продвижение вперёд потребует от него не столько профессиональной проницательности, сколько куда более редкого качества: терпеливого, искреннего сострадания к человеку, чью историю он всё это время пытался разгадать, забывая порой, что за каждой тайной стоит живой человек, а не просто интересная головоломка.

На следующий день, воспользовавшись относительным затишьем перед началом уроков, Джейн застал неожиданную сцену в коридоре общежития: Хорикита и Кушида, обычно поддерживавшие ровные, хотя и не особенно тёплые отношения, о чём-то разговаривали приглушёнными голосами у окна — разговор, который, судя по напряжённым позам обеих девушек, никак нельзя было назвать дружеской беседой.

— Я лишь спросила, помогаешь ли ты по-прежнему Сато-сан с занятиями, — донеслись до него слова Хорикиты, произнесённые с обычной холодной прямотой. — Мне показалось странным, что она вдруг перестала посещать ваши совместные встречи.

— Она решила заниматься самостоятельно, — легко отозвалась Кушида с прежней безупречной улыбкой. — Не вижу в этом ничего странного. Не все нуждаются в постоянной поддержке, Хорикита-сан.

— Возможно, — согласилась Хорикита, впрочем, без малейшего намёка на то, что удовлетворена этим ответом. — Хотя мне казалось, что забота о благополучии одноклассников — как раз то, чем ты особенно гордишься.

Замечание, произнесённое с обманчивой лёгкостью, содержало в себе куда более острый подтекст, чем простое дружеское любопытство, — и Джейн, задержавшийся неподалёку под предлогом изучения доски объявлений, отметил, как на долю секунды идеальная улыбка Кушиды дрогнула, обнажив под собой нечто куда более холодное и настороженное.

— На что ты намекаешь? — тихо спросила Кушида, и в её голосе, впервые за весь разговор, прозвучала нотка, лишённая привычной теплоты.

— Ни на что конкретное, — невозмутимо ответила Хорикита, встретив её взгляд без малейшего колебания. — Просто отмечаю закономерность. Обычно люди, задающие тебе слишком много личных вопросов, почему-то со временем предпочитают держаться от тебя подальше. Любопытное совпадение, не находишь?

Кушида долго молчала, разглядывая собеседницу с выражением, которое Джейн, при всём своём опыте, затруднился бы однозначно классифицировать — то ли предупреждение, то ли неохотное, вынужденное уважение к проницательности противника, впервые осмелившегося озвучить нечто, о чём прежде предпочитали молчать все остальные.

— Ты слишком много думаешь, Хорикита-сан, — сказала она наконец с прежней, тщательно восстановленной улыбкой. — Иногда простое совпадение — это просто совпадение.

Она удалилась, оставив Хорикиту в одиночестве у окна, и Джейн, воспользовавшись случаем, подошёл ближе, не скрывая, что стал невольным свидетелем этого напряжённого обмена репликами.

— Интересное наблюдение ты только что высказала, — заметил он.

Хорикита вздрогнула, явно не ожидавшая, что за разговором наблюдали, но быстро взяла себя в руки, вернув привычную холодную сдержанность.

— Простое совпадение, как она и сказала, — произнесла она сухо, впрочем, без особой убеждённости в собственных словах.

— Не думаю, что ты действительно в это веришь, — мягко возразил Джейн. — Иначе не стала бы озвучивать подобное наблюдение вслух, рискуя испортить отношения с одной из самых влиятельных одноклассниц.

Хорикита долго молчала, взвешивая, судя по всему, степень доверия, которую готова была оказать этому разговору.

— Мне не нравится, — сказала она наконец, — когда кто-то настолько тщательно контролирует собственный образ, что даже случайные, невинные вопросы вызывают у него подобную реакцию. Это заставляет задуматься, что именно скрывается за столь безупречным фасадом.

— Разделяю твоё любопытство, — признал Джейн. — Хотя посоветовал бы проявлять осторожность в дальнейших расспросах. Люди, тщательно охраняющие подобные тайны, порой реагируют на разоблачение куда серьёзнее, чем простое ухудшение дружеских отношений.

Хорикита посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, явно уловив в его словах нечто большее, чем простое предостережение общего характера.

— Вы говорите так, будто знаете больше, чем готовы озвучить, — заметила она.

— Возможно, — уклончиво ответил Джейн с лёгкой улыбкой. — Но, полагаю, всему своё время. А пока — постарайся не наживать себе лишних врагов раньше срока. У тебя и без того достаточно забот с предстоящими экзаменами и не в меру амбициозным соперником из класса Це.

Хорикита кивнула, явно принимая этот совет к сведению, хотя по решительному блеску в её глазах Джейн понял: она не из тех, кто легко отступает от собственных подозрений, однажды поселившихся в её методичном, аналитическом уме, — и эта решимость, он подозревал, рано или поздно приведёт её к куда более прямому столкновению с тщательно охраняемой тайной Кушиды, чем ему самому хотелось бы допустить в разгар собственного, куда более масштабного расследования.

Возвращаясь в свою комнату тем вечером, он поймал себя на мысли, что второй семестр этого учебного года, начавшийся с одной-единственной, забытой в начале года оговорки о неизвестном учителе, стремительно превращался в сплетение сразу нескольких, всё более взаимосвязанных тайн: судьба Хосино и происхождение самого Аянокоджи; истинная природа отношений Кушиды с представителями других классов; и, наконец, загадочная организация под названием «Проект Горизонт», чьё влияние, судя по всему, простиралось куда дальше простого финансирования одной отдельно взятой образовательной программы.

Три нити, туго переплетённые в один узел, — подумал он, доставая блокнот, чтобы зафиксировать события минувшего дня прежде, чем лечь спать. — И где-то в центре этого узла — тихий, неприметный юноша, который, кажется, впервые за весь семестр готов хотя бы отчасти довериться мне в собственном темпе, если я только найду в себе достаточно терпения, чтобы дождаться этого момента, вместо того чтобы продолжать давить на него собственным нетерпеливым любопытством.

Он ещё раз перечитал сделанные за день записи, останавливаясь взглядом на короткой, но выразительной фразе Аянокоджи — «место, откуда я родом» — фразе, произнесённой с такой нехарактерной для него уязвимостью, что она, пожалуй, значила для Джейна больше, чем любое прямое признание могло бы значить, будь оно произнесено с прежней невозмутимой лёгкостью.

Он впервые показал мне не факт, а чувство, — подумал Джейн, откладывая блокнот на прикроватный столик. — И, быть может, именно в этом и заключается настоящий прогресс наших с ним отношений — не в количестве добытой информации, а в готовности хотя бы на мгновение снять привычную маску, пусть даже ради одной-единственной, короткой фразы, полной боли, которую он предпочитает не показывать никому другому в этой школе.

Засыпая в тот вечер, он подумал, что второй семестр, начавшийся для него с холодного, профессионального расследования собственного назначения, постепенно превращался в нечто куда более человечное и куда более значимое — в историю двух людей, каждый из которых, сам того не подозревая, оказался вовлечён в чужой замысел значительно раньше, чем успел это осознать, и теперь пытался разобраться в правилах игры вместе, а не порознь, как в самом начале их непростого, осторожного знакомства.

За окном по-прежнему шумел прохладный весенний ветер, а где-то в темноте общежития, он не сомневался, тот самый тихий юноша тоже ещё не спал, обдумывая собственное, куда более раннее и куда более болезненное прошлое, которое он, впервые за долгое время, позволил себе хотя бы отчасти показать человеку, изначально видевшему в нём лишь интересную загадку для профессионального любопытства, а теперь, кажется, видевшему в нём куда больше, чем простую загадку, — видевшему в нём кого-то, о ком стоит по-настоящему, искренне беспокоиться, а не просто изучать издалека.

Эпизод 7. «Гость»

Человек, представившийся как господин Сакаки, появился в школе спустя четыре дня — без предупреждения, без объявления на общем собрании, лишь коротким уведомлением от администрации о том, что «представитель попечительского совета проведёт плановую беседу с отдельными учениками первого курса» в течение недели.

Джейн узнал о его визите случайно, застав в коридоре административного корпуса аккуратно одетого мужчину средних лет, чья безупречная, отутюженная до последней складки одежда и неспешная, экономная манера двигаться выдавали профессионала, привыкшего производить строго рассчитанное впечатление на окружающих.

— Прошу прощения, — обратился к нему Джейн с обычной непринуждённой доброжелательностью. — Не подскажете, где найти кабинет заместителя директора?

Мужчина обернулся, и на короткое мгновение, прежде чем на его лице возникла безупречно вежливая, ничего не выражающая улыбка, Джейн уловил быстрый, оценивающий взгляд — взгляд человека, привыкшего мгновенно классифицировать каждого встречного по невидимой шкале потенциальной значимости или опасности.

— Третья дверь налево, — ответил он с приятным, хорошо поставленным голосом. — Вы, полагаю, мистер Джейн? Наслышан о вашей репутации внимательного наблюдателя.

Замечание, произнесённое с обманчивой лёгкостью, застало Джейна врасплох сильнее, чем он готов был показать: этот человек явно знал о нём заранее, а значит, его появление в школе едва ли было случайным совпадением с недавними открытиями Джейна о «Проекте Горизонт».

— А вы, полагаю, тот самый представитель попечительского совета, — заметил он в тон, ничем не выдавая внутреннего напряжения. — Приятно познакомиться с человеком, чьё имя фигурирует в моём контракте лишь в виде обезличенной формулировки.

Сакаки на мгновение приподнял бровь — единственный, крошечный признак того, что прямота этого замечания застала его врасплох, — прежде чем ответить с прежней безупречной невозмутимостью.

— Проницательно, — сказал он. — Впрочем, ожидаемо от человека с вашим послужным списком. Не хотите ли выпить со мной чаю, мистер Джейн? Полагаю, у нас найдётся, что обсудить.

Они устроились в тихом уголке школьного кафе, вдали от любопытных ушей случайных учеников, и Сакаки, дождавшись, пока принесут заказ, заговорил первым — с прежней размеренной, хорошо просчитанной неторопливостью.

— Позвольте быть откровенным, мистер Джейн, — сказал он. — Ваше любопытство относительно источника вашего найма и некоторых учеников этой школы дошло до определённых людей, включая меня лично. Обычно подобное любопытство мы предпочитаем гасить в зародыше — тихо, без лишнего шума. Однако ваш случай оказался несколько сложнее стандартного.

— Чем же я заслужил подобное исключение? — с лёгкой иронией уточнил Джейн.

— Вашей репутацией, — просто ответил Сакаки. — Люди с вашими способностями к чтению собеседников встречаются нечасто, а те, что встречаются, редко соглашаются на подобную скромную должность без веских личных причин. Мы навели справки о вашем прошлом, разумеется. Впечатляющий послужной список консультанта по расследованиям. Куда более впечатляющий, чем требовала бы простая должность школьного наблюдателя.

Джейн внимательно изучал собеседника, отмечая профессиональным взглядом каждую деталь его поведения: ровное дыхание, полное отсутствие нервозности, характерной для большинства людей в подобных деликатных разговорах, и, что было куда важнее, полное отсутствие какой-либо попытки скрыть собственную осведомлённость о прошлом Джейна — деталь, говорившая либо о крайней самоуверенности, либо о том, что подобная откровенность была частью тщательно просчитанной стратегии.

— Значит, вы навели справки обо мне так же тщательно, как я пытался навести справки о вашей организации, — заметил Джейн. — Занятное совпадение интересов.

— Не совпадение, — поправил Сакаки с прежней лёгкой улыбкой. — Закономерность. Люди вроде нас с вами обычно предпочитают знать, с кем имеют дело, прежде чем вступать в игру всерьёз.

— И что же входит в правила этой игры, по-вашему? — прямо спросил Джейн, решив воспользоваться его нехарактерной для подобных ситуаций откровенностью.

Сакаки на мгновение задумался, аккуратно поднося чашку чая к губам с той же выверенной неторопливостью, что и всё остальное в его манере держаться.

— Правило первое, — сказал он наконец, — вы вольны продолжать наблюдать за развитием вверенного вам ученика. Это, собственно, и есть содержание вашей работы, хотя формулировка контракта, признаю, была намеренно расплывчатой. Правило второе — вы не имеете права раскрывать источник финансирования его обучения ни ему самому, ни кому-либо ещё в этой школе. И правило третье, пожалуй, самое важное: любые попытки самостоятельно связаться с представителями нашей организации в обход официальных каналов будут рассматриваться как серьёзное нарушение условий вашего контракта.

— А если я откажусь принимать подобные правила? — спокойно уточнил Джейн.

Сакаки улыбнулся — впервые за весь разговор с чем-то похожим на искреннее, а не профессионально отточенное веселье.

— Тогда, полагаю, — сказал он, — вам придётся покинуть эту должность значительно раньше запланированного срока, а вашему подопечному будет назначен новый наблюдатель — куда менее склонный к самостоятельным изысканиям, чем вы, мистер Джейн. Уверяю вас, подобная замена не пойдёт на пользу никому, включая, в первую очередь, самого мальчика.

Угроза, произнесённая с прежней безупречной вежливостью, содержала в себе куда более серьёзный подтекст, чем простое административное неудовольствие, — и Джейн, привыкший распознавать истинную степень опасности за самыми учтивыми формулировками, отчётливо понял: этот человек не блефовал, а его организация действительно располагала достаточным влиянием, чтобы без труда осуществить подобную замену, если сочтёт это необходимым.

— Позвольте встречный вопрос, — сказал он, решив сменить тактику прямого сопротивления на куда более тонкую, психологическую игру, в которой чувствовал себя значительно увереннее. — Ваша организация действительно заботится о развитии его способностей, или использует школу лишь как удобную площадку для наблюдения за экспериментом, результат которого вас интересует значительно больше, чем благополучие самого испытуемого?

Вопрос, заданный с обманчивой лёгкостью, тем не менее заставил Сакаки на мгновение замереть — первая, пусть и крошечная трещина в его прежде безупречном самообладании, которую Джейн отметил с профессиональным удовлетворением человека, наконец нащупавшего слабое место противника.

— Осторожнее с подобными формулировками, мистер Джейн, — произнёс он тихо, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на неподдельное предупреждение, лишённое привычной светской любезности. — Некоторые вопросы опаснее для того, кто их задаёт, чем для того, кому они адресованы.

— Занятно, — заметил Джейн с прежней лёгкой улыбкой, — вы почти дословно повторили предупреждение, которое я уже слышал от самого мальчика несколько недель назад. Полагаю, это говорит о многом — либо о вашей общей манере выражаться, либо о том, что вы оба одинаково хорошо знаете, насколько опасна правда, которую вы оба пытаетесь от меня скрыть.

Сакаки долго молчал, изучая его с новым, куда более настороженным вниманием, прежде чем подняться из-за стола с прежней безупречной неторопливостью.

— Вы куда проницательнее, чем я ожидал, мистер Джейн, — сказал он наконец. — Это одновременно и комплимент, и предупреждение. Учтите это на будущее.

Он удалился, оставив Джейна в одиночестве за столиком опустевшего кафе, — и Джейн, глядя ему вслед, ощутил уже знакомое, азартное предчувствие того, что этот безупречно вежливый, тщательно контролируемый противник окажется куда более серьёзным испытанием для его профессиональных навыков, чем любой из прежних, куда менее искушённых собеседников этой школы.

Он нашёл Аянокоджи тем же вечером у автомата с напитками, воспользовавшись случаем немедленно сообщить о произошедшей встрече, прежде чем сам мальчик мог бы узнать о визите Сакаки из иных, куда менее контролируемых источников.

— К тебе, полагаю, тоже планируют визит, — сказал Джейн вместо приветствия.

Реакция Аянокоджи оказалась куда более выразительной, чем обычно: короткое, почти незаметное напряжение во всём теле, тут же спрятанное за привычной невозмутимостью, но не настолько быстро, чтобы ускользнуть от внимательного взгляда Джейна.

— Сакаки, — произнёс он тихо, не спрашивая, а констатируя факт.

— Значит, ты его знаешь, — заметил Джейн.

— Знаю, — коротко подтвердил Аянокоджи, и в его голосе на этот раз прозвучало нечто похожее на плохо скрываемую неприязнь, лишённую привычной ровной беспристрастности. — Он был одним из тех, кто курировал моё… развитие, если пользоваться его собственной терминологией, до поступления в эту школу.

— Он предупредил меня держаться подальше от расспросов о вашей организации, — сказал Джейн. — Пригрозил, что в противном случае меня заменят кем-то менее любопытным.

Аянокоджи долго молчал, обдумывая услышанное с той же тщательностью, с какой обдумывал бы сложную тактическую задачу.

— Он не блефует, — сказал он наконец. — У них действительно достаточно влияния для подобной замены. Я бы предпочёл, чтобы вы восприняли эту угрозу серьёзно, мистер Джейн.

— Ты предлагаешь мне отступить? — прямо спросил Джейн.

— Я предлагаю вам быть осторожнее в выборе методов, — уклончиво ответил Аянокоджи. — Прямая конфронтация с Сакаки — не лучшая стратегия. Он слишком опытен, чтобы поддаться на простое психологическое давление, и слишком влиятелен, чтобы бояться последствий подобной конфронтации.

— Тогда какую стратегию ты бы предложил? — тихо уточнил Джейн, ощущая, что впервые за весь семестр действительно нуждается в тактическом совете, а не просто в подтверждении собственных догадок.

Аянокоджи долго молчал, взвешивая, судя по всему, степень готовности поделиться подобной информацией.

— Люди вроде Сакаки, — сказал он наконец, — привыкли контролировать ситуацию через информацию и предсказуемость. Если вы хотите получить от него нечто полезное, не пытайтесь давить напрямую — это лишь укрепит его оборону. Вместо этого дайте ему почувствовать, что он контролирует беседу, пока на самом деле он раскрывает вам именно то, что вы хотите узнать.

Джейн задумчиво кивнул, отмечая про себя нечто вроде невольного профессионального уважения к тактическому мышлению юноши, за долю секунды предложившему стратегию, весьма схожую с теми методами, которыми сам Джейн пользовался на протяжении всей своей прежней карьеры.

— Похоже, — заметил он с лёгкой улыбкой, — тебя действительно неплохо подготовили в этом твоём загадочном месте происхождения, раз уж ты способен давать подобные советы столь уверенно.

Аянокоджи ничего не ответил на это замечание, лишь одарил его коротким, ничего не выражающим взглядом, но Джейн, внимательно наблюдавший за его лицом, отметил в этом молчании нечто похожее на невольное, тщательно скрываемое смущение — редкую эмоцию для человека, обычно настолько уверенно контролирующего собственные реакции.

На следующий день Джейн предпринял новую попытку разговора с Сакаки, на этот раз воспользовавшись именно той стратегией, которую предложил Аянокоджи: вместо прямых вопросов о «Проекте Горизонт» он завёл разговор о собственной прежней карьере, позволив собеседнику почувствовать себя не объектом расследования, а заинтересованным, уважительным слушателем.

— Признаться, — сказал он, устроившись напротив Сакаки в том же тихом уголке кафе, — меня искренне восхищает масштаб организации, способной настолько тщательно контролировать развитие отдельных талантливых учеников по всей стране. Должно быть, это требует невероятной методичности.

Сакаки, явно польщённый подобным признанием, позволил себе куда более расслабленную, менее настороженную манеру беседы, чем накануне.

— Вы правы, — сказал он с нескрываемой гордостью. — Немногие способны оценить истинный масштаб подобной работы. Мы отслеживаем потенциал детей буквально с раннего возраста, выявляя тех, чьи способности выходят за рамки обычного статистического распределения.

— И как же вы поступаете с подобными выдающимися детьми? — как бы невзначай уточнил Джейн, тщательно скрывая истинную заинтересованность за маской вежливого любопытства.

— По-разному, — уклончиво ответил Сакаки, впрочем, уже с меньшей настороженностью, чем в начале разговора. — Некоторых обучают в специализированных программах, готовя к самым разным будущим ролям. Некоторых, как вашего подопечного, впоследствии интегрируют в обычную образовательную среду — своего рода контрольный эксперимент, позволяющий оценить, насколько успешно приобретённые навыки адаптируются к нормальным социальным условиям.

Джейн внимательно выслушал это объяснение, отмечая про себя каждое слово с профессиональной тщательностью человека, наконец получившего доступ к информации, за которой охотился вот уже несколько недель.

— Контрольный эксперимент, — медленно повторил он. — Значит, само его пребывание в этой школе — часть более масштабного исследования?

Сакаки, судя по всему, лишь в этот момент осознал, насколько далеко зашёл в своей неожиданной откровенности, и его лицо вновь приобрело прежнюю профессиональную непроницаемость.

— Полагаю, — сказал он, поднимаясь из-за стола с заметной поспешностью, — на сегодня мы достаточно наговорились, мистер Джейн. Ценю вашу компанию, но, боюсь, дальнейшие подробности выходят за пределы того, чем я готов делиться даже с столь приятным собеседником.

Он удалился с прежней элегантной неторопливостью, но заметно быстрее, чем накануне, — и Джейн, глядя ему вслед с удовлетворённой улыбкой человека, успешно применившего чужой тактический совет на практике, понял, что только что получил самое важное подтверждение за весь семестр: Аянокоджи действительно был частью некоего масштабного эксперимента, а сама его учёба в этой школе служила не просто образованием, а тщательно контролируемым испытанием куда более серьёзного и куда более пугающего масштаба, чем Джейн предполагал изначально.

Он нашёл Аянокоджи тем же вечером, чтобы поделиться результатом их совместной стратегии, — и на этот раз, вопреки обыкновению, застал его не на привычной крыше, а в собственной комнате, куда тот, вопреки всем правилам общежития, пригласил его войти без малейшего колебания.

— Судя по вашему лицу, разговор прошёл успешно, — заметил Аянокоджи, откладывая в сторону учебник, над которым, судя по всему, работал до его прихода.

— Твой совет оказался весьма действенным, — признал Джейн, устраиваясь на предложенном стуле. — Сакаки подтвердил, пусть и невольно, что твоё пребывание здесь — часть некоего контрольного эксперимента. Проверки того, насколько успешно приобретённые тобой навыки адаптируются к обычной социальной среде.

Аянокоджи долго молчал, глядя куда-то в сторону окна с выражением, которое Джейн, при всём своём богатом опыте, затруднился бы описать одним словом — смесь горечи, смирения и чего-то похожего на давно подавленный, тщательно контролируемый гнев.

— Значит, теперь вы знаете почти столько же, сколько знаю я сам, — сказал он наконец тихо. — Хотя, признаться, мне до сих пор нелегко признавать вслух, что моя собственная жизнь на протяжении стольких лет была, по сути, чужим экспериментом, а не моим собственным выбором.

— Понимаю, — мягко сказал Джейн, — насколько тяжело осознавать подобное. Но, полагаю, ты уже успел заметить, что эксперимент — не единственное, что здесь происходит. За эти месяцы ты обзавёлся друзьями, которым ты небезразличен не как объект исследования, а как живой человек. Это ведь тоже реальность, а не просто побочный продукт чужого замысла.

Аянокоджи посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом, в котором Джейн впервые за весь семестр разглядел нечто похожее на неохотную, но искреннюю благодарность.

— Возможно, вы правы, — сказал он тихо. — Хотя мне до сих пор трудно до конца поверить в это самому.

— Времени у нас достаточно, — сказал Джейн с ободряющей улыбкой. — Не обязательно верить в это сразу и полностью. Достаточно позволить себе хотя бы немного открыться тем, кто рядом, и посмотреть, что из этого выйдет.

Он покинул комнату Аянокоджи тем вечером с отчётливым ощущением, что их отношения, начавшиеся полгода назад с осторожного, взаимного изучения, постепенно перерастали в нечто куда более глубокое — не просто партнёрство в общем расследовании, а настоящую, хотя пока ещё хрупкую дружбу между двумя людьми, каждый из которых слишком долго привык полагаться исключительно на самого себя.

Эпизод 8. «Отчёт»

Спустя три дня после разговора с Сакаки Джейн обнаружил у себя в почтовом ящике официальный конверт с эмблемой попечительского совета — первое прямое письменное обращение от организации, стоявшей за его назначением, с тех пор как он подписал изначальный контракт полгода назад.

Внутри оказалась короткая, сухо составленная записка: «В связи с приближением промежуточной оценки успеваемости первого курса просим вас предоставить развёрнутый отчёт о психологическом и социальном развитии вверенного вам ученика. Отчёт необходим к пятнице. Обращаем внимание, что отчёт должен содержать объективную оценку прогресса, включая любые отклонения от ожидаемой траектории развития».

Джейн перечитал записку дважды, отмечая профессиональным взглядом каждую деталь формулировки: обезличенное «вверенного вам ученика» вместо имени, канцелярская сухость тона, и, что было куда важнее, требование указать «любые отклонения от ожидаемой траектории развития» — фраза, подразумевавшая существование некоего заранее установленного, детально просчитанного стандарта, которому Аянокоджи полагалось соответствовать.

Значит, вот в чём заключалась истинная цель моего назначения, — подумал он, откладывая записку на стол с задумчивым прищуром. — Не просто наблюдать, а составлять отчёты, по которым кто-то другой будет судить, насколько успешно продвигается их эксперимент. И теперь мне предстоит решить, что именно написать в этом отчёте.

Он нашёл Хорикиту тем же вечером в библиотеке, воспользовавшись предлогом обсуждения предстоящих экзаменов, чтобы окольным путём прощупать её мнение по вопросу, тревожившему его куда сильнее, чем он готов был признать даже самому себе.

— Позволь гипотетический вопрос, — сказал он, устраиваясь напротив. — Если бы тебе пришлось составить объективный отчёт о ком-то из близких тебе людей для организации, чьи истинные намерения тебе неизвестны, чувствовала бы ты себя обязанной писать полную правду, или предпочла бы скрыть некоторые детали ради защиты этого человека?

Хорикита подняла на него удивлённый взгляд, явно не ожидавшая подобного абстрактного вопроса посреди обсуждения учебных материалов.

— Странный вопрос, — заметила она. — Хотя, полагаю, ответ зависит от того, что именно эта организация собирается делать с подобной информацией.

— А если бы ты не знала наверняка? — уточнил Джейн.

Хорикита задумалась, обдумывая вопрос с той же тщательностью, с какой обдумывала бы любую сложную тактическую задачу.

— Тогда, — сказала она наконец, — я бы, пожалуй, предпочла осторожность излишней откровенности. Правда важна, но не любой ценой, особенно если цена эта — благополучие человека, который мне дорог.

Ответ, произнесённый с обычной для неё прямотой, оказался куда более полезным для Джейна, чем она сама могла предположить, — не потому что дал ему готовое решение, а потому что подтвердил его собственные, ещё не до конца оформившиеся размышления.

Он вернулся в свою комнату тем вечером и, вместо того чтобы немедленно приступить к написанию требуемого отчёта, отправился на поиски самого Аянокоджи — разговор, который, он теперь понимал, был необходим прежде, чем он решится написать хоть одно слово в документ, способный повлиять на дальнейшую судьбу юноши куда серьёзнее, чем любой школьный экзамен.

Он нашёл его на привычной крыше общежития и без лишних предисловий рассказал о полученном требовании.

— Они хотят знать о любых отклонениях от «ожидаемой траектории развития», — сказал Джейн, наблюдая за реакцией собеседника с профессиональным вниманием. — Формулировка, подразумевающая, что у них есть чёткое представление о том, каким именно должен становиться человек в твоём положении.

Аянокоджи долго молчал, глядя на освещённые окна кампуса внизу, прежде чем ответить с непривычной для себя горечью в голосе.

— У них действительно есть подобное представление, — сказал он. — Оптимальная эффективность при минимальной эмоциональной привязанности. Способность добиваться результата без лишних сантиментов, мешающих принятию рациональных решений. Именно этому меня учили с раннего детства, и именно это они рассчитывают увидеть в вашем отчёте — подтверждение того, что подобные качества сохраняются даже в обычной социальной среде.

— А что, если я напишу правду о том, что вижу на самом деле? — тихо спросил Джейн. — О том, как ты рискуешь собственной безопасностью ради Хорикиты во время шторма на острове. О том, как ты защищаешь класс, хотя мог бы легко остаться в стороне. О том, как сегодня вечером ты впервые за весь семестр позволил себе искреннюю, неконтролируемую эмоцию в разговоре со мной.

Аянокоджи резко повернулся к нему, и в его глазах Джейн увидел неподдельную тревогу, лишённую привычной сдержанности.

— Если вы напишете подобное, — сказал он, — они сочтут это отклонением от плана. Нежелательной переменной, требующей коррекции.

— Что значит «коррекции»? — насторожённо уточнил Джейн.

— Не знаю точно, — честно признался Аянокоджи. — Но подозреваю, что ничего хорошего это не сулит ни мне, ни тем, к кому я, по их мнению, проявляю излишнюю привязанность.

Это признание, произнесённое с искренним страхом, обычно совершенно чуждым этому неизменно спокойному юноше, заставило Джейна осознать всю тяжесть решения, которое ему предстояло принять: правдивый отчёт о подлинном, человеческом развитии Аянокоджи мог быть воспринят организацией не как успех эксперимента, а как угроза, требующая немедленного вмешательства — вмешательства, последствия которого оставались пугающе неопределёнными.

— Тогда я напишу тот отчёт, который им нужно увидеть, — сказал наконец Джейн с твёрдой решимостью, прежде тщательно скрываемой за профессиональной невозмутимостью. — Достаточно правдоподобный, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно осторожный, чтобы защитить то настоящее, что происходит между тобой и остальными.

Аянокоджи посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором смешались облегчение и нечто похожее на глубокую, невысказанную благодарность.

— Вы готовы солгать организации, обладающей достаточным влиянием, чтобы разрушить вашу карьеру одним звонком? — тихо спросил он.

— Я готов защитить человека, который мне небезразличен, — просто ответил Джейн. — А ложь ради защиты невиновного — не такая уж редкая практика в моей прежней профессии, уверяю тебя.

Он вернулся в свою комнату той же ночью и составил отчёт с тщательностью, отточенной годами практики манипулирования словами: документ, формально удовлетворявший все требования организации, содержавший достаточно технических деталей об академических успехах и социальной адаптации, чтобы выглядеть убедительно объективным, но тщательно избегавший любых упоминаний о настоящих, глубоких переменах, происходивших в характере юноши на протяжении последних месяцев.

Он отправил отчёт утром следующего дня, ощущая непривычную для себя смесь тревоги и решимости — тревоги человека, только что бросившего вызов организации, чьи истинные возможности и намерения оставались для него загадкой, и решимости человека, окончательно определившегося на чьей стороне он находится в этом сложном, многослойном противостоянии.

Ответ пришёл значительно быстрее, чем он ожидал, — короткое электронное письмо, полученное тем же вечером, содержавшее лишь одну строку, лишённую подписи: «Отчёт принят. Продолжайте наблюдение. Помните об условиях нашего соглашения, мистер Джейн — мы внимательно следим за развитием ситуации».

Он перечитал эту короткую, обманчиво нейтральную фразу несколько раз, отмечая профессиональным взглядом её двойной подтекст: формальное принятие отчёта, сопровождённое недвусмысленным напоминанием о том, что его собственная деятельность находится под пристальным наблюдением, — напоминанием, окончательно развеявшим последние иллюзии Джейна относительно истинного баланса сил в этой затянувшейся игре.

Значит, они не поверили полностью, — подумал он, закрывая ноутбук с задумчивым, но отнюдь не испуганным выражением лица. — Или поверили, но решили подстраховаться. В любом случае, теперь я точно знаю: это не просто наблюдение за одним талантливым учеником. Это противостояние, в котором я, сам того не желая, стал полноценным участником, а не сторонним свидетелем.

Он отложил ноутбук и подошёл к окну, глядя на притихший вечерний кампус с новым, куда более серьёзным пониманием масштаба той истории, в которую оказался вовлечён, — истории, которая, он теперь не сомневался, далеко не закончится составлением одного-единственного отчёта, а лишь начинает разворачиваться в направлении, куда более значительном и куда более опасном, чем простое школьное расследование, с которого начинался этот учебный год.

На следующее утро, воспользовавшись коротким перерывом между занятиями, он поделился результатом переписки с Аянокоджи, застав его в коридоре по дороге на очередной урок.

— Отчёт приняли, — сказал он тихо, чтобы не привлекать внимания проходящих мимо одноклассников. — Хотя ответ содержал недвусмысленное напоминание о том, что они продолжают следить за развитием ситуации.

Аянокоджи ничем не выдал внешней реакции, но по едва заметному облегчению в его плечах Джейн понял, что новость была воспринята с искренним, хотя и тщательно скрываемым облегчением.

— Спасибо, — сказал он тихо, и это короткое слово, произнесённое с непривычной для него прямотой, показалось Джейну куда более весомым, чем любые развёрнутые изъявления благодарности.

— Не благодари раньше времени, — заметил Джейн. — Подозреваю, это далеко не последний подобный отчёт, который мне придётся составлять. И не факт, что каждый раз удастся столь же успешно скрыть правду за убедительной технической формулировкой.

— Понимаю, — кивнул Аянокоджи. — Но, полагаю, теперь мы оба знаем, на что каждый из нас готов пойти ради другого. Это уже само по себе немало.

Он поспешил на урок, оставив Джейна в коридоре с тёплым, хотя и приправленным изрядной долей тревоги чувством: партнёрство, начавшееся полгода назад как одностороннее профессиональное любопытство, превратилось в нечто куда более взаимное и куда более значимое для них обоих.

Вечером того же дня, воспользовавшись относительным затишьем, Джейн вновь взялся за собственные записи, пытаясь методично разложить по полочкам всё, что удалось узнать за последние недели. Организация под кодовым названием «Проект Горизонт», нанявшая его для наблюдения за конкретным учеником под видом абстрактной консультационной группы. Сакаки, куратор развития талантливых детей, чья откровенность приоткрыла истинную природу эксперимента, частью которого являлась учёба Аянокоджи в этой школе. И, наконец, собственное решение Джейна солгать в официальном отчёте, впервые за долгие годы поставив личную привязанность выше профессиональной объективности.

Занятный поворот судьбы, — подумал он, перечитывая собственные записи с ироничной полуулыбкой. — Начинал этот год как беспристрастный наблюдатель, а заканчиваю первый семестр вовлечённым в заговор ради защиты человека, которого шесть месяцев назад считал лишь интересным объектом изучения. Полагаю, это говорит обо мне куда больше, чем я готов был признать самому себе изначально.

Он отложил блокнот и вышел на балкон собственной комнаты, вглядываясь в темнеющий горизонт над кампусом — горизонт, чьё название теперь ассоциировалось у него не с надеждой на новый день, а с организацией, чьи истинные цели и возможности оставались пугающе неопределёнными.

«Проект Горизонт», — подумал он, разглядывая последние отблески заката за силуэтами школьных зданий. — Занятное название для организации, столь тщательно скрывающей собственные границы. Хотел бы я знать, что находится там, за этим самым горизонтом, к которому они так упорно готовят своих подопечных, — и готов ли я, оставшись их случайным свидетелем, узнать это прежде, чем они сами решат раскрыть мне правду.

Он ещё долго стоял на балконе, обдумывая события минувших недель и постепенно крепнущее осознание собственной новой роли в этой истории: не стороннего наблюдателя, каким он привык себя считать всю прежнюю карьеру, а полноценного, пусть и невольного участника противостояния, чьи истинные масштабы и правила, он теперь отчётливо это понимал, ему только предстояло разгадать в оставшиеся месяцы учебного года — противостояния, в котором ставки, впервые за долгое время, оказались для него не просто профессиональными, а глубоко личными.

На следующий день, встретив Хорикиту в коридоре по дороге на утренние занятия, он поймал себя на мысли, что смотрит на привычную суету класса Д совершенно другими глазами, чем шесть месяцев назад. Судо, что-то оживлённо доказывающий Ике насчёт предстоящего матча. Кушида, окружённая привычной компанией одноклассниц, с безупречной улыбкой, за которой, как он теперь знал наверняка, скрывалось нечто куда более сложное. Хирата, терпеливо разбирающий чей-то конспект. И сама Хорикита, шагающая рядом с ним с прежней уверенной, но уже куда более мягкой, чем в начале года, осанкой человека, нашедшего наконец собственное место среди тех, кого прежде считала недостойными своего внимания.

— Вы сегодня необычно задумчивы, мистер Джейн, — заметила она, поймав его взгляд, устремлённый куда-то вдаль поверх привычной утренней суеты.

— Просто размышляю, — уклончиво отозвался он, — насколько сильно может измениться человек за один учебный год, если дать ему достаточно времени и хотя бы немного искреннего участия со стороны окружающих.

Хорикита ничего не ответила прямо, но по едва заметной, тёплой полуулыбке, скользнувшей по её лицу, Джейн понял: она прекрасно поняла, о ком именно шла речь в этом отвлечённом, на первый взгляд, замечании, — и эта молчаливая, взаимная понятливость показалась ему одним из самых обнадёживающих открытий за весь этот беспокойный, но неизменно насыщенный смыслом учебный год.

Занятия в тот день прошли для Джейна словно в лёгком тумане отвлечённого внимания — большая часть его мыслей по-прежнему кружила вокруг короткого, обманчиво нейтрального письма от Сакаки, вокруг вопроса, который он всё ещё не решался задать самому себе прямо: насколько далеко он готов зайти в этом молчаливом противостоянии с организацией, обладающей ресурсами и влиянием, значительно превосходящими его собственные, и что именно он рискует потерять, если однажды его тщательно выверенная ложь всё же будет раскрыта.

Он не знал ответа на этот вопрос с полной уверенностью, но, наблюдая тем вечером за очередным, ничем не примечательным закатом над кампусом, поймал себя на мысли, что подобная неопределённость, вопреки ожиданиям, ничуть не пугала его так сильно, как следовало бы, — скорее, напротив, придавала всей этой затянувшейся истории тот самый азарт настоящего, полноценного вызова, ради которого он, в сущности, и продолжал заниматься своим прежним ремеслом на протяжении стольких лет — вызова, в котором на кону теперь стояла не абстрактная профессиональная репутация, а судьба конкретных, ставших ему небезразличными людей — и именно эта личная, а не профессиональная ставка, он теперь ясно это понимал, делала происходящее значимее всего, чем он занимался на протяжении долгих лет своей прежней карьеры.

Эпизод 9. «Проверка»

Адрес нашёлся неожиданно легко, и это Джейну не понравилось.

Старый библиотекарь не пришёл ни на следующий день, ни через день, а на третий его место занял молодой практикант с наушниками на шее. Практикант ничего не знал ни о Хосино, ни о том, где работал прежний смотритель. Зато на столе выдачи лежал забытый бумажный конверт, а на конверте, поверх аккуратной надписи «Для мистера Джейна», было выведено несколько слов карандашом: название вечерней школы в соседнем городе и день недели.

Никакой подписи. Никакого объяснения. Джейн повертел конверт в руках и положил в карман пиджака. Слишком удобная подсказка вызывала у него то же чувство, что и слишком гладкая улыбка: хочется проверить, что находится с обратной стороны.

Он всё равно поехал. Иногда самый надёжный способ узнать, кто расставил приманку, — съесть её на глазах у наблюдателя, а потом посмотреть, кто занервничает.

Город оказался тихим, промышленным и серым, из тех, где вечерние школы работают в бывших конторах. Хосино нашёлся на втором этаже в кабинете с облупленной доской: невысокий худой человек в мятой рубашке, который проверял стопку работ с выражением человека, давно привыкшего не ждать от жизни ничего хорошего. Он поднял голову, увидел Джейна в дверях и на секунду перестал дышать.

— Я закончил, — сказал он вместо приветствия. — Договор подписан, деньги получены. Больше мне нечего вам сказать.

— Я не из них, — мягко ответил Джейн.

— Именно так и сказал бы человек, который из них.

Возразить на это было нечем, и Джейн не стал. Он сел на парту в первом ряду, положил конверт на колени и стал разглядывать кабинет. Он умел ждать. Любой допрос, который он проводил за свою жизнь, выигрывался не вопросами, а тем, как долго собеседник выдерживал молчание.

Хосино выдержал минуты три.

— Кто вам дал адрес? — спросил он наконец.

— Никто. Он оказался в конверте на библиотечном столе.

Хосино побледнел ещё сильнее и тихо выругался.

— Значит, они знают, что вы ищете меня, — сказал он. — И хотят знать, что я вам скажу. Или хотят, чтобы вы решили, будто я что-то скажу.

— Возможно, — согласился Джейн. — Но я уже приехал. Так что давайте считать этот разговор их подарком нам обоим.

Хосино нервно рассмеялся, встал, запер дверь кабинета и повернулся к окну, спиной к Джейну.

— Я писал отчёты, — сказал он глухо. — Как и вы, полагаю. Раз в месяц, по форме. Успеваемость, круг общения, реакции на стрессовые ситуации. Они не любят слов вроде «привязался» или «заботится». Им нужны слова вроде «стабилен» и «эффективен».

— И вы написали неправильное слово.

— Я написал правду. — Хосино криво улыбнулся. — Что мальчик начал помогать одноклассникам без видимой выгоды. Что однажды он отдал свои баллы человеку, который не смог бы вернуть их никогда. Что он смеялся. Один раз. Я записал точную дату.

Джейн промолчал. Он вспомнил, как Аянокоджи однажды у автомата с напитками сказал: «Ярлыки ничего не меняют», и как перед словом «ничего» была крошечная заминка.

— Через неделю позвонили, — продолжал Хосино. — Вежливо. Сказали, что моя оценка расходится с оценками других источников, и что мне стоит отдохнуть. Через десять дней я уже подписывал бумаги. Никаких угроз, мистер Джейн. Вы поймите: никаких угроз. Они не наказывают. Они корректируют. Компенсация, хорошая рекомендация, новое место. Как будто ничего и не было.

— Других источников, — повторил Джейн. — Вы сказали «других».

Хосино повернулся. Впервые он смотрел прямо.

— Вы думаете, наблюдатель у них один? Они сравнивают. Они всегда сравнивают. Чтобы понять, врёт ли один источник, им нужен второй. И, — он замялся, — не только среди людей.

— Что вы имеете в виду?

— Почту. Телефоны. Всё, что выдано школой. Я понял это слишком поздно. Одна из моих заметок, которую я никому не показывал, была процитирована мне по телефону слово в слово. — Он замолчал, потом добавил тише: — Они проверяют наблюдателя так же, как наблюдаемого. Ищите, где вы сами предсказуемы. Там они вас и держат.

Джейн медленно кивнул. В голове у него уже выстраивался список: служебный ноутбук, школьный телефон, комната в общежитии, в которую по договору имел право входить обслуживающий персонал. Он вдруг понял, как много раз за этот год говорил вслух то, что предпочёл бы оставить при себе.

— Вы боитесь за него? — спросил он.

— Я боюсь за всех, кто окажется рядом с ним, когда они решат, что он отклонился от траектории, — ответил Хосино. — Он не виноват. Это самое страшное. Он не виноват ни в чём, и всё равно его будут исправлять.

Он проводил Джейна до двери и на прощание сказал странную вещь:

— Если решите с ними бороться, не пытайтесь быть умнее. Они умнее вас. Пытайтесь быть непредсказуемее.

Обратный путь занял два часа. Джейн просидел их у окна электрички, глядя, как серые городские окраины сменяются полями. Он думал не о самом Хосино, а о конверте с надписью карандашом. Кто-то хотел, чтобы этот разговор состоялся. Кто-то хотел знать, что из него получится. Возможно, тот же самый человек, который потом прочитает его следующий отчёт.

Значит, приманка. И я её проглотил. Вопрос только в том, кому я этим показал, что клюю на такие вещи.

Он вернулся в кампус к вечеру, и первое, что увидел в общежитии, было объявление на доске у входа. Экзаменационная комиссия собирала первый курс на внеочередное собрание в главном зале в понедельник.

В понедельник в зале было душно и тихо. Директор снова не пришёл, и это удивило Джейна больше, чем следовало бы. На сцену вышла Чабашира, аккуратная, как всегда, но с чуть менее прямой спиной, чем обычно. Она держала в руках тонкую папку и не сразу открыла её.

— В этом месяце, — сказала она, — вам предстоит специальный экзамен «Цена одного балла».

Джейн отметил про себя название. Школа всегда называла экзамены так, чтобы название содержало половину подсказки и половину ловушки.

— Правила просты. Каждый класс получает сто классовых баллов. Их можно сохранить, и тогда они войдут в итоговый рейтинг. Их можно потратить на поддержку конкретных учеников во время экзамена: каждый потраченный балл добавляет ученику один балл к итоговому результату. Порог сдачи для каждого ученика будет объявлен в день экзамена. Ученик, не преодолевший порог, будет отчислен.

По залу прокатился ропот. Джейн услышал, как кто-то в третьем ряду прошептал: «Опять отчислять». Кто-то другой ответил: «Раньше можно было пересдать».

— Пересдач не будет, — сказала Чабашира, ни к кому не обращаясь. — Вы сами решите, что для вас важнее: сохранить баллы класса или сохранить одноклассника.

В глубине зала, у самой стены, стоял человек в безупречном тёмном костюме. Джейн заметил его не сразу, потому что тот не двигался. Сакаки наблюдал за залом так, как наблюдает за витриной покупатель, уже решивший, что именно он купит.

Джейн проследил, куда направлен его взгляд. Как и ожидалось: не на сцену и не на классы А или Б. На ряд, где сидел класс Д. Точнее, на его крайний угол, где Аянокоджи, откинувшись на спинку кресла, изучал потолок с выражением абсолютной скуки.

Класс Д собрался в общей комнате общежития через час после собрания, и Джейн снова занял своё привычное место у окна.

Цифры выглядели плохо. Хорикита положила на стол лист бумаги с расчётами, аккуратными и безжалостными, как всё, что она делала.

— Ямаучи не сдаст, — сказала она, не повышая голоса. — Его прогнозируемый результат ниже порога на двадцать семь баллов даже при максимальной подготовке. Чтобы вытянуть его, нам придётся потратить двадцать семь классовых баллов. Это четверть всего запаса.

Ямаучи, сидевший в углу, стал серым, как стена за его спиной.

— Я подтянусь, — пробормотал он. — Я буду заниматься каждую ночь.

— Ты будешь заниматься каждую ночь, — согласилась Хорикита. — И всё равно не сдашь.

Она сказала это без злости, и потому слова прозвучали хуже любой издёвки. Джейн заметил, как побелели костяшки пальцев у Судо, сжимавшего подлокотник.

— Мы можем не тратить баллы, — продолжала Хорикита. — Тогда рейтинг класса вырастет. Это разумный выбор. Я не говорю, что я его одобряю. Я говорю, что он разумный.

— Разумный, — повторил Ике тихо. Он смотрел не на Хорикиту, а на свои руки. — А если завтра такой расчёт сделают про меня?

Никто ему не ответил. Джейн отметил, как многие в комнате вдруг перестали смотреть друг на друга. Страх перед чужим отчислением на секунду сменился страхом перед своим собственным, и эта смена была куда громче любых слов.

— Мы не будем никого сдавать, — твёрдо сказал Хирата. — Есть другие способы.

— Например? — спросила Хорикита.

Хирата открыл рот и замолчал. Выхода, который годился бы для всех, не было.

Кушида, сидевшая рядом с Ямаучи, мягко положила руку ему на плечо.

— Давайте все вместе поможем ему, — сказала она, и в комнате словно стало немного теплее. — Каждый вечер будем заниматься по очереди. Мы справимся.

Слова были правильными, тёплыми, безупречными. Джейн заметил только одно: она первой сказала «мы», раньше, чем кто-либо успел предложить иной выход. Как будто предложение лежало у неё в кармане заранее.

Может быть, это просто хороший инстинкт, — подумал он. — Может быть, я слишком давно ищу в ней трещину.

Он заставил себя отвести от неё взгляд и посмотрел на Аянокоджи.

Аянокоджи сидел в дальнем углу и молчал. Молчал так, как молчат люди, уже решившие, что скажут, но ещё не решившие, когда. Правая рука лежала на колене, пальцы едва заметно постукивали по ткани, один, два, три, пауза. Джейн видел этот ритм прежде: когда юноша считал.

Он считает, — понял Джейн. — Не баллы. Он считает варианты. И один из вариантов — тот, который от него ждут.

Совещание закончилось ничем. Хорикита сказала, что решение нужно принять до пятницы, и класс разошёлся неровно, кучками, вполголоса.

Джейн шёл по коридору административного корпуса, чтобы забрать бумаги для Чабашира, когда из-за поворота вышла Кушида. Она несла синюю папку и улыбалась так, будто утро только начиналось.

— Мистер Джейн! — сказала она весело. — Как хорошо, что вы здесь. Я относила в администрацию опросник для студсовета, они просили собрать мнение класса о питании в столовой. Представляете, до сих пор не обновили меню!

Джейн улыбнулся ей в ответ и отметил две вещи. Первое: она заговорила раньше, чем он успел задать вопрос. Второе: из коридора, где она стояла, только что вышел Сакаки и неторопливо прошёл к лестнице, не оглянувшись.

Совпадение, может быть. В административном корпусе на каждом этаже по одному коридору.

— Меню — вопрос серьёзный, — сказал Джейн. — Надеюсь, вас услышат.

— Надеюсь! — Кушида легко тряхнула головой и побежала дальше.

Он проводил её взглядом, потом достал блокнот и записал одну короткую строку: «Объяснила раньше, чем спросили». Вторую строку писать не стал. Он был почти уверен, что не хочет видеть её на бумаге.

Вечером в кармане пиджака зазвонил телефон. Номер был скрыт.

— Мистер Джейн, — сказал вежливый голос Сакаки. — Я рад, что вы сегодня присутствовали на собрании. Надеюсь, вы внимательно следили за реакциями.

— Стараюсь, — ответил Джейн ровно.

— Тогда вы, вероятно, заметили, как быстро все ищут очевидный выход. Очевидный выход всегда самый удобный, вы согласны? — Пауза была ровно настолько длинной, чтобы стать намёком. — Смотрите внимательно. Иногда самое интересное происходит в тишине.

Связь оборвалась. Джейн долго сидел с телефоном в руке. Потом, вместо того чтобы убрать его в карман, выключил и положил на подоконник экраном вниз.

Второй канал. Хосино прав, они сравнивают. И, кажется, я всё это время сам пересказывал им свои разговоры.

Поздно ночью он поднялся на крышу. Аянокоджи стоял у ограждения, засунув руки в карманы, и смотрел на огни спортивного корпуса. Он не обернулся.

— Вы были у Хосино-сэнсэя, — сказал он.

Джейн не удивился. Он давно перестал удивляться тому, что юноша знает больше, чем показывает.

— Как ты узнал?

— Вы вернулись с тем же выражением, с которым возвращаются с похорон, где никто не умер. — Аянокоджи наконец повернулся. — Он рассказал вам про отчёты.

— Про то, что происходит с теми, кто пишет правду. И про второй канал.

— Второй канал, — тихо повторил Аянокоджи. Он не спросил, что это значит. Значит, знал.

Они постояли молча. Ветер шевелил край его пиджака.

— Завтра они ждут, что я выберу, — сказал он. — Все варианты по-своему очевидны. Тот, который от меня ждут, — самый удобный.

— И самый рациональный, — добавил Джейн.

— Я знаю, чего от меня ждут. — Юноша помолчал. — Я только не знаю, смогу ли я не оправдать их ожиданий. Это оказалось труднее, чем я думал.

Он произнёс это очень ровно, без дрожи в голосе. Но Джейн, который слышал столько признаний в столько разных комнатах, понял, что услышал самое искреннее слово за весь год.

— Тогда давай подумаем вместе, — сказал он. — Только, пожалуй, не здесь.

Аянокоджи едва заметно кивнул. Внизу, на территории кампуса, погасла последняя лампа, и школа осталась в темноте, где что-то большее, чем экзамен, уже начинало отсчёт.

Разговор они перенесли на рассвет. Джейн оставил в комнате и телефон, и служебный ноутбук, надел старую куртку и в половине шестого вышел на пустое футбольное поле за спортивным корпусом. Аянокоджи уже ждал там, сидя на нижней ступеньке трибуны. На траве лежала роса, изо рта шёл пар.

— Вы оставили телефон? — спросил юноша.

— Он лежит на подоконнике и рассказывает пустой комнате о том, как крепко я сплю.

Уголок рта Аянокоджи чуть дрогнул. Для него это была почти улыбка.

— Тогда слушайте, — сказал он. — В условиях экзамена есть деталь, которую Хорикита пока не учла. Классовые баллы можно тратить на поддержку, но личные баллы, которые каждый получает на карту в начале месяца, школа не упоминала. Ни как запрещённые, ни как разрешённые.

— Ты хочешь сказать, что ученики могут делиться личными баллами?

— Я хочу сказать, что в правилах об этом не сказано, — осторожно ответил Аянокоджи. — Пробел может быть недосмотром. А может быть частью проверки.

Джейн подумал о конверте на библиотечном столе. Слишком удобная подсказка. Слишком аккуратно оставленный пробел.

— Или ловушкой, — сказал он.

— Или ловушкой, — согласился Аянокоджи. — Если я им воспользуюсь, они узнают, что я нашёл слабое место в правилах и применил его ради кого-то другого. Для них это будет отклонением. Если я не воспользуюсь, Ямаучи вылетит, и они увидят, что я ничего не сделал. Для них это будет подтверждением.

— Значит, вариантов два, и оба проигрышные.

— Если играть по их правилам, — кивнул юноша.

Джейн некоторое время смотрел на поле, на далёкий силуэт спортивного корпуса, на светлеющее небо, на котором ещё держалась бледная звезда. Слова Хосино вернулись сами: не пытайтесь быть умнее, пытайтесь быть непредсказуемее.

— Тогда давай поступим иначе, — сказал он. — Не будем выбирать между двумя вариантами. Дадим им третий, о котором они не подумали. Но для этого мне нужно, чтобы ты ничего не объяснял Хориките. Совсем ничего.

— Она будет злиться.

— Она будет злиться, — согласился Джейн. — Но злая Хорикита лучше, чем Хорикита, которую допросят.

Аянокоджи долго смотрел на него, и в этом взгляде Джейн увидел то, чего раньше не видел никогда: не расчёт и не осторожность, а доверие. Осторожное, скупое, но доверие.

— Хорошо, — сказал он.

Они разошлись с интервалом в десять минут, как двое людей, которым нечего скрывать друг от друга и вместе с тем нужно скрыть всё от остальных.

Эпизод 10. «Выбор»

К четвергу Хорикита довела свой расчёт до совершенства и, как всякий совершенный расчёт, он выглядел приговором.

Она разложила на столе три листа. На первом была таблица: сумма классовых баллов, вероятный результат каждого ученика, порог. На втором — два сценария, аккуратно пронумерованные. На третьем не было ничего, кроме короткой строки: «Решение принимается голосованием».

— Вариант первый, — сказала она. — Мы тратим двадцать семь баллов и спасаем Ямаучи. Класс теряет в рейтинге. Вариант второй — мы не тратим баллы и приобретаем запас на будущие экзамены. Я обязана указать, что второй вариант статистически выгоднее.

— Ты обязана? — переспросил Судо. Он не повышал голоса, и это было хуже крика. — Или ты хочешь, чтобы мы за него проголосовали?

— Я хочу, чтобы решение было осознанным. — Хорикита посмотрела на него без обычной резкости. — Мне это тоже даётся нелегко, Судо. Но выбирать всё равно придётся.

Джейн стоял у стены и наблюдал за комнатой. Хирата качал головой. Ике смотрел в пол. Кушида держала за руку девушку по имени Сато, ту самую, которую когда-то довела до слёз, и на лице у неё было выражение искреннего сочувствия. Ямаучи сидел, уткнувшись подбородком в грудь. Он не плакал. Он просто ждал, пока пройдёт время.

Аянокоджи, как обычно, не смотрел ни на кого.

— Голосование отложим до пятницы, — сказала Хорикита. — Если у кого-то есть третий вариант, у вас есть двадцать четыре часа, чтобы его предложить.

Класс начал расходиться. Когда комната почти опустела, Джейн подошёл к Ямаучи и присел рядом на корточки.

— Можно задать странный вопрос?

Ямаучи поднял покрасневшие глаза.

— Когда ты сдаёшь тест один, дома, без чужих глаз, сколько баллов набираешь?

— Не знаю, — пробормотал тот. — Я не сдавал дома.

— Тогда давай узнаем, — сказал Джейн. — Сегодня ночью. Без Хорикиты, без комиссии, без баллов. Я принесу тесты за прошлые годы. Пять штук. Ты будешь решать в тишине, а я буду читать книгу.

— Зачем?

— Затем, что мне кажется, ты боишься не математики, — ответил Джейн. — Ты боишься того, что кто-то смотрит, как ты ошибаешься.

Ямаучи открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Он ничего не сказал, но выпрямился, и Джейн понял, что попал.

Ночью в пустой комнате для самостоятельных занятий горела одна лампа. Ямаучи решал первый тест, потом второй, потом третий. Джейн сидел в углу с раскрытой книгой и не читал, а слушал, как скрипит карандаш. Когда Ямаучи ошибался, Джейн не поднимал головы. Когда Ямаучи ловил свою ошибку сам и исправлял, Джейн переворачивал страницу и шёл заваривать чай.

К третьему часу ночи в дверях появился Аянокоджи. Он ничего не сказал. Он просто сел за соседний стол и открыл тетрадь.

— Что ты делаешь? — прошептал Ямаучи.

— Ничего, — ответил Аянокоджи. — Учусь.

Через полчаса Ямаучи задал ему вопрос о формуле. Аянокоджи ответил коротко, тихо, одним предложением, без подсказки в интонации. Через час Ямаучи задал второй вопрос. Потом третий. Он уже не оглядывался на дверь.

В четыре утра Джейн проверил результаты. Первый тест — сорок один. Второй — сорок восемь. Третий — пятьдесят пять.

— Порог был бы шестьдесят, — тихо сказал Ямаучи, глядя на цифры так, будто они принадлежали не ему. — Я никогда не набирал больше тридцати.

— Ты никогда не решал в тишине, — ответил Джейн.

Он не стал добавлять, что тишина была лишь половиной эксперимента. Второй половиной сидела в другом конце комнаты и деловито исправляла чужие ошибки красной ручкой.

Утром Хорикита встретила его в коридоре.

— Ты проводишь занятия без моего ведома, — сказала она. Лицо у неё было спокойным, а голос — таким, каким бывает лёд, если по нему уже пошла трещина.

— Провожу, — согласился Джейн.

— Ты и Аянокоджи. Всю ночь. Я узнала от Сато.

— Сато спит очень чутко, — заметил Джейн.

— Не шути. — Хорикита сделала шаг вперёд. — Я лидер класса. Я должна знать всё, что происходит. Вы двое ведёте какую-то игру за моей спиной и не объясняете правил. Это не ошибка. Это неуважение.

Слово было жёстким и справедливым, и Джейн решил, что отвечать на него нужно так же.

— Ты права, — сказал он. — Это неуважение. Но я прошу тебя подождать до вечера.

— Почему?

— Потому что если я расскажу тебе сейчас, ты начнёшь смотреть на Ямаучи глазами человека, который знает, что его тренируют. А он должен думать, что просто занимается. — Джейн помолчал. — Твой расчёт прогнозировал его результат по прошлым тестам, а прошлые тесты он сдавал в ужасе. Ты измеряла испуганного человека. Мне кажется, он лучше, чем испуганный.

Хорикита молчала. Он видел, как в ней борются два человека: тот, кто ненавидит, когда от неё что-то скрывают, и тот, кто ненавидит не меньше, когда цифры не сходятся.

— Двадцать четыре часа, — сказала она наконец. — Ровно двадцать четыре. Потом я всё узнаю сама.

— Спасибо.

— Это не одолжение, — сказала Хорикита и ушла.

Днём Джейн нашёл Аянокоджи у автомата с напитками. Тот стоял с банкой кофе в руке и не пил.

— Пробел в правилах, — сказал Джейн вполголоса. — Личные баллы. Мы не воспользуемся им.

— Не воспользуемся, — подтвердил Аянокоджи. — Я хотел убедиться, что вы тоже так решили.

— Если это ловушка, мы в неё не попадём. Если недосмотр, никто не пострадает. — Джейн посмотрел на банку в его руке. — Ты не выглядишь довольным.

— Я думал о том, что раньше решил бы иначе. — Юноша повертел банку. — Без обсуждения. Быстро. Правильно, если считать только цифры. — Он помолчал. — Странно, как много времени уходит, когда пытаешься поступить неправильно.

— Неправильно с точки зрения расчёта, — поправил Джейн. — С точки зрения человека это называется «поступить».

Аянокоджи ничего не ответил, но допил кофе.

К ним подошла Кушида. Она несла стопку тетрадей, и улыбка на её лице была той самой, идеальной, без единой трещины.

— Вы двое опять шепчетесь, — заметила она весело. — Не буду мешать. Я только хотела сказать Аянокоджи-куну, что мы все очень благодарны за помощь с Ямаучи-куном. Я слышала, ты стал заниматься с ним по ночам.

— Я тоже там был, — сказал Джейн.

— Конечно, мистер Джейн! — Кушида повернулась к Аянокоджи. — Просто раньше ты никогда не участвовал в чужих проблемах. Что изменилось?

Вопрос прозвучал дружелюбно. Ответа на него от Аянокоджи, кажется, не ждали.

— Ничего, — сказал юноша. — Он просто не сдавал тесты дома.

Кушида рассмеялась, будто услышала лучшую шутку недели, взмахнула тетрадями и ушла по коридору. Джейн проводил её взглядом. Смех был идеальным, а глаза остались спокойными и цепкими.

— Она знает про ночные занятия, — тихо сказал он.

— Половина этажа знает, — ответил Аянокоджи.

— Половина этажа не спрашивает о том, что изменилось.

Юноша не ответил, но Джейн заметил, как он посмотрел вслед Кушиде. Не с подозрением. С вниманием, которое он редко дарил кому-либо.

Голосование не понадобилось. К пятнице Ямаучи стабильно набирал пятьдесят пять-пятьдесят восемь, и Хорикита, вычерчивая новый график, сама заговорила о том, что вместо двадцати семи баллов, по-видимому, потребуется не больше шести.

— Шесть баллов, — повторила она, глядя на цифры. — Ты хочешь сказать, что мы исправили прогноз не тратой ресурсов, а изменением условий?

— Я хочу сказать, что мы задали другой вопрос, — сказал Джейн.

Хорикита посмотрела на него долгим взглядом, в котором раздражение уступало место чему-то более сложному.

— Ты мог бы сказать мне раньше, — произнесла она.

— Мог бы. Тогда бы ты сомневалась. А сомнение — единственное, чего Ямаучи боится больше, чем провала.

Она чуть заметно кивнула. Это была не капитуляция, а признание того, что метод сработал, и она, прежде чем решить, нравится ли он ей, хочет проверить, работает ли он на самом деле.

Накануне экзамена, около полуночи, в дверь Джейна постучали. На пороге стояла Хорикита, в домашней кофте, с непривычно распущенными волосами и с тем же листом расчётов в руке.

— Двадцать четыре часа давно прошли, — сказала она. — Объясни мне всё. Полностью.

Джейн впустил её и рассказал. Про ночь в пустой комнате, про тишину, про красную ручку Аянокоджи. Про то, как неожиданно легко Ямаучи начал решать, когда перестал оглядываться. Хорикита слушала стоя, не садясь, и лист в её руке медленно сминался.

— Я не понимаю, — сказала она, когда он закончил. — Не метод. Я понимаю метод. Я не понимаю, почему вы не доверили это мне.

— Потому что ты бы всё проверила, — ответил Джейн. — Это не упрёк, Хорикита. Это твоя сила. Но Ямаучи почувствовал бы проверку, и тишина исчезла бы.

— Значит, я мешала.

— Значит, ты защищала его так, как умеешь. Слишком хорошо.

Хорикита прислонилась к косяку. Долго молчала.

— Я боялась не за Ямаучи, — сказала она наконец. — Я боялась, что вы оба решили: на меня нельзя положиться в трудный момент. Что я слишком холодная, слишком точная. Что если придёт выбор, я выберу цифры.

— Ты бы выбрала цифры, — мягко согласился Джейн. — И потом бы не спала неделю.

Она подняла на него удивлённые глаза, и он увидел, что попал в такое место, которое она не показывала никому.

— Это не слабость, — добавил он. — Просто иногда рядом должен стоять человек, который выберет не цифры. Хорошо, что у тебя таких двое.

Хорикита отвернулась, коротко кивнула и вышла, не попрощавшись. Но в дверях остановилась.

— В следующий раз скажи первым, — произнесла она. — Даже если придётся молчать до конца разговора.

— Договорились, — сказал Джейн.

В день экзамена в зале было слышно, как гудят лампы.

Чабашира прошла между рядами, положила на каждую парту закрытый конверт и вернулась к кафедре. Сакаки сидел в дальнем углу, скрестив ноги, на вид совершенно отрешённый.

Порог оказался шестьдесят один.

Джейн, стоявший у стены, увидел, как Ямаучи, прочитав это число на листе задания, на секунду замер. Потом положил карандаш, глубоко вдохнул и начал писать.

Через два часа Чабашира собрала работы. Через три объявила результаты. Ямаучи набрал пятьдесят семь. Класс потратил четыре балла на поддержку и ещё два дополнительных — этого хватило. Он прошёл порог с запасом в три балла.

В зале кто-то выдохнул слишком громко. Сато заплакала. Судо, не таясь, хлопнул Ямаучи по плечу так, что тот покачнулся. Хорикита стояла у окна, не меняя выражения лица, но Джейн заметил, что она держит в руках тот самый лист с двумя сценариями, и что пальцы её мелко подрагивают.

Не обошлось без потерь. Пока в классе Д праздновали, из класса Це вывели ученика, не преодолевшего порог. Джейн узнал его: одного из тех, кто ходил в свите Рюэна. Рюэн даже не обернулся, когда его вывели. Он стоял, засунув руки в карманы, и слегка улыбался, будто смотрел скучный фильм.

Вечером того же дня Джейн задержался в опустевшем зале, помогая Чабашира собирать разложенные по партам конверты. Она не возражала, что само по себе было необычно. Они работали молча, и только когда последняя стопка легла в папку, она заговорила, не поднимая головы:

— Директор не пришёл на экзамен не случайно.

— Я заметил, — ответил Джейн.

— Совет ограничил его участие в делах первого курса. Теперь решения принимает комиссия, а комиссия слушает попечительский совет. — Она аккуратно выровняла края бумаг. — Заседание в последний день учебного года не формальность, мистер Джейн. Оно решает не только судьбы учеников.

— Что ещё оно решает?

— Продолжится ли наблюдение. И в каком виде. И кто будет его вести.

Она закрыла папку, помедлила и достала из-под неё тонкий листок с печатным текстом.

— Форма протокола заседания, — сказала она ровно. — Порядок выступлений, регламент вопросов, положение о свидетелях. Это открытый документ. Я имею право выдать его любому сотруднику школы.

Джейн взял листок и пробежал глазами первые строки. Среди сухих пунктов ему бросилось в глаза одно: «Свидетель вправе ходатайствовать о заслушивании письменных показаний третьих лиц».

— Вы могли бы сказать мне это раньше, — заметил он.

— Мог бы сказать и раньше любой другой человек, — ответила Чабашира. — Я лишь выдала документ. Больше я ничего не сделала, и ничего не сделаю. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал он.

Она кивнула, взяла папку и пошла к дверям. У самого порога остановилась.

— Хорошо, что он нашёл третий путь, — произнесла она негромко, будто разговаривая с пустым залом. — Я боялась, что не найдёт.

Она вышла, не оглянувшись. Джейн долго стоял с листком в руках, а потом убрал его в карман. Впервые за долгие недели у него появился документ, который не был ловушкой.

Вечером в коридоре Рюэн догнал Аянокоджи и Джейна.

— Спасаете балласт, — заметил он лениво. — Дорого получилось?

— Не так дорого, как ты думаешь, — ответил Аянокоджи.

— Мой человек стоил бы мне шестнадцать баллов, — сказал Рюэн. — Я не стал платить. Знаешь, почему? Потому что в следующий раз он не побежал бы за мной в огонь. Слабые не бегут. Они тянут. — Он говорил без злости, как человек, объясняющий очевидное. — А ты потратил шесть баллов и, судя по лицу, почти ничего не потерял. Любопытно.

— Возможно, — сказал Аянокоджи, — ты просто считаешь не то.

Рюэн задержал на нём взгляд чуть дольше, чем требовалось для ответа, потом посмотрел на Джейна.

— Ваш костюм, — сказал он. — Он из тех же мест, что и костюм того типа в тёмном пиджаке, который ходит по школе. Я таких видел. Они улыбаются, пока считают.

— Ценю наблюдательность, — ответил Джейн.

— Не ценьте. — Рюэн двинулся дальше по коридору, не оглядываясь. — Просто следите, кого считают.

Сакаки поймал Джейна на лестнице, когда тот шёл к себе. Он двигался бесшумно, как человек, привыкший приходить незаметно.

— Интересный выбор, — сказал он. — Из двух ожидаемых вы выбрали ни один.

— Я не знал, что вам нужен выбор, — ответил Джейн.

— Нам нужно понимать, кто выбирает. — Сакаки улыбнулся вежливо и тонко. — Ночные занятия в пустой комнате — очень трогательная деталь. Особенно то, что мальчик сам пришёл и сел за соседний стол. Вам, вероятно, показалось это невинным.

Джейн не пошевелился. Он заметил только, что рука, лежавшая на перилах, сжалась чуть сильнее, чем следовало.

— Откуда вам известно про ночные занятия?

— Мы всегда знаем, — ответил Сакаки просто. — В этом наша работа. — Он сделал паузу, достаточную, чтобы Джейн почувствовал в ней и предупреждение, и удовольствие. — Итоговая оценка состоится в последний день учебного года, на заседании попечительского совета. Ваш отчёт будет заслушан лично. Подготовьтесь как следует, мистер Джейн. Я бы не хотел, чтобы вы говорили что-то, о чём потом пожалеете.

Он развернулся и пошёл вниз. Джейн смотрел ему в спину, пока шаги не смолкли.

О ночных занятиях знали пятеро: он, Аянокоджи, Ямаучи, Сато и, судя по Сато, ещё половина этажа, которая слышала, как открывалась дверь. Четверо были людьми, которым он доверял. Про пятого он подумал с неприятным холодом: по крайней мере один человек из тех, кто был в коридоре в ту ночь, мог уже рассказать всё, что видел, вежливо и без всякой злобы. Например, потому что его спросили прямо.

Он не хотел произносить это имя даже про себя. Но оно упорно стояло рядом с фразой, записанной в блокноте: «Объяснила раньше, чем спросили».

Слишком легко, — предупредил он сам себя. — Слишком удобная цель. Когда всё указывает в одну сторону, стоит проверить, кто именно расставил указатели.

Он всё равно записал имя на чистой странице и подчеркнул его. Потом закрыл блокнот и лёг, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит первый весенний дождь.

Эпизод 11. «Ошибка»

Джейн всегда любил простые ловушки. Сложные ломаются в самый неудобный момент, а простые работают столько лет, что успевают стать поговорками. Ловушка, которую он придумал на следующее утро, была настолько проста, что ему даже стало неловко.

Он собирался сказать одну и ту же неправду четверым разным людям.

Каждому из них — свой вариант. Хирате он собирался сообщить, что заседание совета перенесли на вторую половину дня. Ике — что на заседание пригласят учеников. Сато — что на нём будет присутствовать директор. И Кушиде — что Чабашира уже одобрила его ходатайство о письменных показаниях третьих лиц.

Последнее было ближе всего к правде. Именно потому оно годилось лучше остальных: ложь, сшитая по краю правды, держится дольше.

Идея была старой, как ремесло допросов. Если у человека утечка, достаточно дать каждому подозреваемому разную версию и подождать, чья версия вернётся к тебе назад. Он использовал этот приём дважды в прежней жизни и оба раза остался доволен собой. Сейчас он не чувствовал ничего, кроме лёгкой тошноты.

Кушида тоже человек, — подумал он. — Тоже подросток. Первокурсница, которая вчера смеялась над шуткой Аянокоджи.

Он всё равно отправился в общую комнату.

Хирате он сказал про перенос заседания за завтраком, вполголоса, как бы между делом. Хирата кивнул, поблагодарил, спросил, чем помочь. Ике услышал версию про учеников и сразу превратил её в шутку: «Хоть бы нас там кормили». Сато выслушала про директора и кивнула, погружённая в конспект.

Кушиде он написал.

Это была первая ошибка, и он не заметил её сразу. Он написал ей короткое сообщение со школьного телефона: «Кушида, забыл сказать: Чабашира уже одобрила моё ходатайство о заслушивании письменных показаний третьих лиц на заседании. Не говори никому, пожалуйста, пока всё не оформлено». Он нажал «отправить» и убрал телефон в карман с чувством человека, закончившего неприятную работу.

Ответ пришёл через минуту: «Конечно, мистер Джейн! Спасибо, что доверили мне».

Он перечитал эти слова дважды. В них не было ничего, кроме вежливости. И всё же он на секунду почувствовал, что смотрит на закрытую дверь, за которой ходят люди.

До вечера ничего не происходило. Он вёл занятие по адаптации у первогодок, потом проверял отчёты по успеваемости для Чабашира, потом сидел на скамейке у корпуса и пил остывший кофе. Кампус жил обычной жизнью: где-то кричали баскетболисты, где-то смеялись девушки, и всё это казалось ему сейчас чем-то очень далёким.

Сакаки поймал его в дверях столовой, когда Джейн уже собирался уходить.

— Мистер Джейн, — сказал он приветливо. — Не хотите ли чаю?

— Не сегодня, — ответил Джейн.

— Жаль. — Сакаки задержал руку на дверной ручке. — Я хотел лишь сказать, что вы напрасно рассчитываете на одобрение вашего ходатайства. Заместитель директора не вправе его одобрять. Совет рассматривает заявки о письменных показаниях третьих лиц только при наличии особых оснований.

Он улыбнулся, вежливо кивнул и ушёл.

Джейн стоял неподвижно. Что-то холодное прошло по нему от затылка вниз, и он понял, что не чувствует ничего, кроме удовлетворения. Ловушка сработала. Из четырёх версий вернулась одна, и вернулась именно та, которую он отправил Кушиде.

Ему потребовалось секунд десять, чтобы понять, что это не радость.

Она сказала ему. Она или кто-то, кто читает её сообщения.

Он тут же прогнал вторую половину мысли. Она не подходила: сообщение было отправлено с его школьного телефона на её школьный телефон, и он не думал о том, кто ещё может видеть этот канал. Он думал о ней. О папке, о коридоре, о фразе «объяснила раньше, чем спросили».

Он ошибся дважды: не разделил каналы связи и не задумался, что ловушка, которая срабатывает слишком чисто, может быть просто хорошо освещённой сценой.

Классная комната опустела к шести. Кушида осталась одна, собирала тетради и напевала что-то себе под нос. Джейн закрыл за собой дверь. Она обернулась.

— Мистер Джейн! Вы что-то хотели?

— Поговорить, — сказал он. — Присядь, пожалуйста.

Она села, аккуратно сложив руки на парте. Улыбка не сходила с лица.

— Сегодня утром я написал тебе про моё ходатайство, — начал он. — Про письменные показания третьих лиц. И попросил никому не говорить.

— Я никому не говорила.

— Сакаки-сан знает об этом пункте. И знает, что я о нём спрашивал Чабашира.

— Вот как. — Кушида чуть склонила голову. — Странно. Может быть, Чабашира-сэнсэй сама рассказала?

— Я сказал тебе то, чего не было. Я придумал деталь. Про то, что Чабашира одобрила моё ходатайство. Она его не одобряла.

Он увидел, как в глазах Кушиды что-то изменилось. Не испуг. Скорее, тихая, почти спокойная концентрация.

— Понятно, — сказала она. — Вы проверяли меня.

— Да.

— И считаете, что я работаю на этого человека в тёмном пиджаке.

Она больше не улыбалась. Голос её стал ниже, суше и намного взрослее. Джейн узнал его сразу. Это был тот самый голос, который он слышал в пустой комнате для самостоятельных занятий осенью.

— Я не считаю, — осторожно сказал он. — Я хочу понять.

— Тогда слушайте очень внимательно, мистер Джейн. — Кушида поднялась и обошла парту. — Я не работаю ни на кого. Никогда. Ни на этого вашего Сакаки, ни на Рюэна, ни на класс Б. Мне никто не нужен. Мне нужно только, чтобы меня не трогали.

— Ты передавала информацию другим классам.

— Я обменивалась информацией. Это разные вещи. — Она пожала плечами. — Каждый в этой школе чем-нибудь торгует. Вы торгуете советами. Хорикита — принципами. Аянокоджи — молчанием. Я торгую знанием о том, кто что думает. Мне это ничего не стоит.

Она подошла ближе и остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Я подошла к вашему Сакаки в коридоре, — продолжала она. — Потому что заметила, как вы бегаете по кампусу, задаёте вопросы про Хосино и делаете вид, что просто скучаете. Мне захотелось узнать, кто ещё интересуется тем, что вас интересует. Я спросила его про опросник. Он ответил вежливо и ничего не сказал. — Она усмехнулась. — Вы не заметили, что он тоже пытался понять, зачем я стою в коридоре?

Джейн промолчал.

— Вы думаете, что нашли шпиона, — тихо сказала Кушида. — Но вы не нашли шпиона. Вы нашли человека, который вам не доверяет. Это не одно и то же.

Слова прозвучали спокойно, почти учтиво, и от этого стали страшнее. В них не было ни угрозы, ни кокетства. Была уверенность человека, который давно научился беречь то, что считает своим.

— Если вы напишете обо мне в отчёт, — добавила она так же ровно, — вы можете обнаружить, что вашего отчёта читать некому. Я не шучу. Я не хочу вам зла, мистер Джейн. Но я никому не позволю решать за меня, кем мне быть.

— Я не собираюсь писать о тебе, — ответил Джейн.

— Хорошо. — Она отступила на шаг. — Тогда позвольте одну подсказку. Бесплатно.

— Слушаю.

— Вы написали мне это сообщение со школьного телефона. — Кушида чуть приподняла бровь. — Как будто хотели, чтобы кто-то ещё его прочёл.

Она взяла свою сумку и вышла. Дверь закрылась мягко, без стука. Джейн остался в пустой комнате, чувствуя, как по спине медленно стекает холод.

Как будто хотели, чтобы кто-то ещё его прочёл.

Он достал из кармана школьный телефон и долго смотрел на экран. Гладкий, чёрный, безликий. Он вспомнил слова Хосино: почта, телефоны, всё, что выдано школой. Вспомнил, как всё это время говорил Сакаки правду и ложь, не разделяя, потому что верил, что разделяет.

Он ошибся не в Кушиде. Он ошибся в способе, которым спрашивал.

Аянокоджи нашёлся на крыше. Стоял у ограждения в лёгкой рубашке, несмотря на прохладный вечер.

— Я совершил ошибку, — сказал Джейн без предисловий.

— Знаю, — ответил Аянокоджи. — Вы разговаривали с Кушидой.

— Откуда?

— Она прошла мимо меня в коридоре. Вы редко видите, как она ходит, когда не улыбается.

Джейн сел на бетонный выступ рядом.

— Она сказала, что я послал сообщение со школьного телефона, — произнёс он. — Как будто хотел, чтобы его прочитали.

— Так и было. — Аянокоджи не смотрел на него. — Ваш телефон синхронизирован с системой управления кампусом. Все школьные устройства связаны через единый сервер. Администрация видит то, что видят преподаватели: маршруты, сообщения, время использования. Организация, финансирующая школу, имеет доступ на тех же условиях.

— Ты знал.

— Я подозревал. Проверил на прошлой неделе.

— Почему не сказал?

Юноша чуть заметно улыбнулся.

— Я хотел, чтобы вы сами дошли. Люди лучше запоминают то, что открыли сами.

Джейн рассмеялся, коротко и невесело. Потом вытащил телефон и положил его на выступ между ними.

— Значит, всё это время они читали каждое моё слово. Про Хосино. Про отчёт. Про ночные занятия. — Он помолчал. — Про то, как я лгал ради тебя.

— Не про всё, — сказал Аянокоджи. — Они читали то, что вы писали в системе. Про то, что вы говорили вслух там, где не было устройств, они знают только то, что я или вы им дали.

— Значит, ночные занятия они увидели по камере?

— Прошли в комнате с камерой в коридоре. Общежитие не оборудовано скрытыми устройствами, но общие камеры работают. Они не слушают. Они смотрят.

Джейн потёр лицо ладонями и впервые за весь год ощутил себя не наблюдателем, а человеком, которого использовали, и не всегда с умыслом. Просто потому, что он был удобным.

— Тогда у нас есть возможность, — сказал он медленно. — Если они читают всё, что я пишу в системе, значит, я могу рассказывать им то, что хочу, чтобы они знали. А то, что хочу скрыть, говорить только там, где нет ни телефонов, ни камер.

— Это называется контролируемая утечка, — ответил Аянокоджи. — Работает, пока противник считает канал нейтральным.

— Он не считает. Он знает, что это его канал. — Джейн посмотрел на юношу. — Именно поэтому нельзя скрывать, что мы знаем. Нужно писать им как раньше, но так, чтобы каждая фраза работала на нас.

Некоторое время они молчали. Внизу зажглись фонари, и вдоль дорожек выстроилась цепочка жёлтых огней. Издалека доносился приглушённый смех баскетболистов.

— Вы правда думали, что это она? — спросил Аянокоджи.

— Хотел, чтобы это была она, — признался Джейн. — Ей проще всего не доверять. Это оказалось самым неприятным открытием: я искал шпиона, потому что легче искать человека, чем систему.

— Она не шпион, — сказал юноша. — Но она не так проста, как кажется. Она заметила то, что заметили вы, и раньше вас.

— Что именно?

— Что вы слишком старались быть незаметным.

Это было справедливо и неприятно. Джейн усмехнулся, покачал головой и подумал, что у Кушиды и Аянокоджи, возможно, гораздо больше общего, чем каждый из них готов признать.

Вернувшись в комнату, Джейн сел за стол, включил служебный ноутбук и впервые за много месяцев печатал, не думая о том, что пишет. Он думал о том, кто прочитает.

Сообщение для Чабашира вышло коротким и скучным, как и положено сообщению, которое никому не хочется перечитывать: «Уважаемая Чабашира-сэнсэй, готовлю итоговый отчёт по наблюдению за классом Д. Динамика стабильная, отклонений от нормы не наблюдаю. Прошу прощения за излишние вопросы о процедуре заседания, они были вызваны исключительно формальным любопытством». Он перечитал, убрал одно лишнее слово и отправил.

Никакой лжи в этих строчках не было. Только правильно расставленные акценты. Если кто-то сравнивал его слова с событиями, то видел человека, который прикусил язык и вернулся в стойло.

Потом он выключил ноутбук, оставил телефон на подоконнике и вышел в ночь.

Футбольное поле в час ночи выглядело так, будто на нём никогда не играли. Трава серебрилась, вдали одиноко горела лампа над входом в спортивный корпус. Аянокоджи сидел на той же трибуне, что и утром неделю назад.

— Я оставил всё дома, — сказал Джейн, опускаясь рядом.

— Я тоже, — ответил юноша. — Хотя мне кажется, эту привычку вы будете вспоминать дольше, чем я.

— Согласен. — Джейн вытянул ноги. — Расскажи, что ты думаешь о заседании.

Аянокоджи помолчал.

— Им нужно, чтобы эксперимент был признан успешным, — сказал он наконец. — Организация вкладывала в него много лет. Если совет решит, что я отклонился от траектории, эксперимент придётся объявить неудачей. Для них это удар по репутации, которую они строили на других детях.

— На других детях, — повторил Джейн.

— Я не единственный, — сказал Аянокоджи так буднично, что фраза едва не растворилась в ночном воздухе. — Но об остальных я говорить не могу. Не потому что не хочу. Потому что не знаю.

Джейн долго не находил, что ответить. Он привык, что каждая новая деталь проясняет картину. Эта — только сделала её больше.

— Значит, Сакаки пришёл не просто оценить тебя, — медленно сказал он. — Он пришёл защитить программу.

— Да.

— И если он ошибётся в оценке, пострадает не только программа. Он сам.

Аянокоджи кивнул.

— Тогда у нас есть рычаг, — сказал Джейн. — Не тот, который мы искали. Не доказательство, не разоблачение. Страх. Каждый человек, который защищает то, что построил, боится одного: что кто-то задаст вопрос, на который нет красивого ответа.

— Какой вопрос?

— Пока не знаю, — признался Джейн. — Но я знаю, что задать его должен человек, у которого нет причин лгать, и которого нельзя назвать заинтересованным. — Он посмотрел на ночное небо, на то, как в нём медленно гаснет облако. — Кажется, я знаю, кто мог бы стать таким свидетелем. Если он согласится.

— Хосино-сэнсэй?

Джейн повернул голову.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, — тихо ответил Аянокоджи. — Я догадался. Он был единственным, кто пытался говорить правду про меня и остался жив.

Они посидели молча ещё несколько минут, потом разошлись поодиночке, как и в прошлый раз. У поворота на дорожку к общежитию Джейн обернулся. Юноша всё ещё сидел на трибуне, глядя на пустое поле. Джейну показалось, что он не смотрит, а слушает, как в тишине что-то медленно и осторожно меняется.

На следующий день Кушида остановила его в коридоре. Она была в обычной форме, с обычной улыбкой, с обычной стопкой тетрадей в руках.

— Мистер Джейн, у вас есть минутка?

— Конечно.

Она понизила голос ровно настолько, чтобы слова остались между ними.

— Я не скажу Хориките, что вы меня подозревали. — Она улыбалась так тепло, что со стороны они выглядели как учитель и любимая ученица. — А вы не скажете, что видели.

— Видел что?

— Ничего, — сказала Кушида весело. — Именно об этом я и прошу.

Она повернулась и ушла вприпрыжку, помахав кому-то из подруг. Джейн проводил её взглядом. Он вдруг подумал, что каждый человек в этом кампусе носит свою маску, но эта носит её лучше всех, потому что уже не отличает маску от лица.

Вечером в его дверь просунули письмо. Обычный белый конверт, обычная бумага. Он ожидал угрозу и вскрыл его осторожно.

Почерк был мелкий, неровный, знакомый по нескольким строчкам, которые он видел на доске в вечерней школе.

«Мистер Джейн. Я много думал после вашего визита. Я приеду на заседание. Если вам понадобится свидетель, я готов говорить. Х.»

Он перечитал записку дважды. Потом достал из ящика протокол заседания, разгладил его на столе и подчеркнул карандашом строку: «Свидетель вправе ходатайствовать о заслушивании письменных показаний третьих лиц».

Хосино не прислал письменных показаний. Он прислал себя. И в положении о свидетелях, как выяснил Джейн, перечитав документ в третий раз, было ещё одно предложение, которое он раньше пропустил: «Лицо, ранее состоявшее в трудовых отношениях с учреждением, вправе выступать без предварительного согласования».

Он положил карандаш и впервые за много дней улыбнулся без всякой иронии.

Эпизод 12. «Обращение»

Ответ Хосино Джейн отправил бумажным письмом.

Он написал его от руки, короткими фразами, без имён и без дат, и сложил втрое. Слова были самыми простыми: «Заседание в последний день учебного года. Начало в десять. Вход через восточную дверь старого крыла. Скажите секретарю, что вы по ходатайству. Больше ничего не говорите». Внизу он поставил одну букву, как делал сам Хосино.

Отправить письмо из кампуса он не мог. Всё, что уходило через школьный почтовый ящик, проходило через ту же систему, о которой он теперь знал слишком много. Поэтому в четверг, отпросившись у Чабашира под предлогом визита к стоматологу, он сел в утреннюю электричку и поехал в город. Он рассчитал, что стоматолог достаточно скучный предлог: на него никто не проверяет.

На перроне соседней станции было пусто. Джейн опустил письмо в красный ящик у кассы и уже собирался идти обратно, когда услышал за спиной ленивый голос:

— Стоматолог, значит.

Рюэн сидел на скамейке у автомата с напитками, вытянув ноги, в расстёгнутой форменной куртке. Рядом стояла банка кофе, а рядом с ней лежал чей-то школьный пропуск.

— Ты прогуливаешь, — заметил Джейн.

— Меняю расписание. — Рюэн хмыкнул. — Присаживайтесь, мистер Джейн. Я давно хотел с вами поговорить, но вы всё время ходите с телефоном.

Джейн сел на другой край скамейки. Электричка в сторону кампуса отходила через двадцать минут. Двадцать минут можно было слушать.

— Один мой человек, — начал Рюэн, не глядя на него, — подрабатывает в сервисной компании, которая обслуживает вашу школу. Возит кабели, чинит розетки. Скучная работа. Три недели назад его отправили в подвальное помещение под общежитием. Там стоит серверная стойка. Ничего удивительного, в любой школе есть стойка. — Он сделал глоток кофе. — Удивительно другое. Рядом с ней стоял человек в тёмном костюме и следил, чтобы мой человек не заглядывал внутрь. А потом ещё подписал акт, что работы выполнены в его присутствии.

— Фамилию помнишь?

— Не фамилию. Бланк. — Рюэн достал из внутреннего кармана сложенный листок. — Сфотографировал через плечо. Он не сильно старался прятать.

Джейн взял снимок. Кадр был нечётким, но читаемым: типовой сервисный акт с датой, подписью принимающего и кодом организации. Код он узнал сразу. Тот самый, что видел в собственном договоре, где вместо имени значилось обезличенное «консультационная группа».

— Зачем ты мне это показываешь? — спросил он.

— Не показываю. Продаю. — Рюэн усмехнулся. — У всего есть цена.

— Какая?

— Один вопрос. — Рюэн наконец повернул голову. Глаза у него были ленивые и цепкие. — Не сегодня. Когда-нибудь. Я задам его, и вы ответите честно. Не обманете, не уйдёте от ответа. Один раз.

Джейн смотрел на снимок и думал, что это, вероятно, самая плохая сделка за всю его жизнь. Он не знал, каким будет вопрос. Не знал, когда его зададут. И понимал, что с человеком вроде Рюэна нельзя договариваться, не зная условий.

Он также понимал, что без этой бумаги на заседании у него будет меньше, чем нужно.

— Один вопрос, — сказал он. — Я отвечу на него по правде. Но не обязан отвечать на то, что касается чужих жизней.

— Справедливо. — Рюэн протянул руку, не вставая. Джейн пожал её. Пожатие было сухое и короткое.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил Джейн уже на перроне.

— Не помогаю, — лениво ответил Рюэн. — Я не люблю, когда кто-то в моей школе считает, что может смотреть на людей через замочную скважину. — Он посмотрел на подходящую электричку. — И мне любопытно, что будет, если вы выиграете.

Электричка пришла. Они сели в разные вагоны.

К вечеру Джейн держал в руках три бумаги: протокол заседания, фотографию акта и распечатку собственного ложного сообщения Кушиде. Он не рассчитывал, что этого достаточно. Он рассчитывал, что хватит на то, чтобы задать нужный вопрос в нужном месте, а всё остальное сделают люди, которые слушают.

Оставалось решить, что делать с Аянокоджи.

Хорикита поймала его в тот же вечер у входа в библиотеку. Она шла быстро, ровным шагом человека, не собирающегося тратить время на приветствия. В руке у неё был сложенный вдвое лист.

— Ты обещал говорить первым, — сказала она.

— Обещал.

— Не сказал.

— О чём?

Хорикита протянула ему лист.

Бумага была помята и потёрта, будто её долго носили в кармане. Джейн развернул её. Стандартный бланк с гербом школы. Внизу печать, которую он узнал по прошлым документам. «Рекомендация о переводе ученика по окончании учебного года в учебное учреждение специализированного профиля. Основание: завершение адаптационного периода. Согласие ученика не требуется».

— Где ты это нашла? — спросил он.

— В урне у кафе. Не в его комнате. — Хорикита говорила очень ровно. — Он выронил её из учебника и не заметил. Я подняла.

Джейн перечитал строку про «согласие ученика не требуется». В груди что-то медленно и тяжело опустилось.

Значит, Сакаки не ждёт заседания. Он поверил в мой послушный отчёт и действует раньше, чем совет успеет что-то спросить.

— Он показал тебе это? — спросил он.

— Нет. — Хорикита отвернулась. — Он ничего мне не сказал. Весь вечер сидел в общей комнате и объяснял Ямаучи теорему. Ты понимаешь, что это значит? Он получил бумагу, из которой следует, что его могут забрать, и продолжал объяснять теорему.

— Понимаю, — тихо сказал Джейн.

— Я хочу знать, что происходит. Всё. Не половину. — Она посмотрела на него прямо. — И хочу знать, почему я узнаю об этом из урны.

Джейн долго молчал. Он обещал говорить первым и не сдержал слова, потому что не мог. Теперь у него был выбор: соврать красиво или сказать неудобное.

— Выйдем, — сказал он.

Они вышли на футбольное поле. Было десять вечера, воздух пах мокрой травой. Он рассказал ей всё. Про организацию. Про Сакаки. Про наблюдателей и отчёты. Про то, что Аянокоджи был частью программы задолго до школы. Про Хосино и про ложь в собственном отчёте. Про то, что совет заслушает дело через несколько дней и что бумага, которую она нашла, попытка обойти заседание.

Хорикита слушала стоя. Пальцы её медленно сжимались на краю рукава.

— Значит, он был экспериментом, — сказала она наконец.

— Он был ребёнком, которого воспитывали для эксперимента. Разница есть.

— Есть, — сказала Хорикита. — А вы всё это время знали. Ходили рядом и улыбались.

— Не всё время.

— Достаточно долго.

Он не стал оправдываться. Она сказала правду.

— Я злюсь на вас, — продолжала она ровным голосом. — Очень. Не отрицаю. Но злость мне не поможет. Сколько времени осталось?

— До заседания шесть дней.

— Что нужно, чтобы совет не подписал перевод?

Он посмотрел на неё и понял, что ждал именно этого вопроса. Не «как это возможно» и не «почему», а этого.

— Голоса, — сказал он. — Мои показания и показания Хосино совет выслушает. Но совет состоит из людей в костюмах. Им нужно понять, что на другой стороне стоят не только принципы, но и живые ученики. По положению класс вправе подать коллективное обращение. Письменное, с подписями.

— Об обращениях я знаю, — сказала Хорикита. — Их подписывают, когда хотят изменить учебный план или пересмотреть оценки. Я никогда не видела, чтобы ими просили за человека.

— Значит, будет впервые.

Она молчала минуты две. Он не торопил. Наконец она кивнула.

— Я соберу подписи. Всего класса.

— Без объяснений, — предупредил он. — Ни слова о программе. Ни слова о причине. Только «сохранить состав класса».

— Я умею просить без объяснений, — сухо ответила Хорикита. — Это мой единственный талант.

— Не единственный.

Она бросила на него быстрый взгляд, в котором раздражение боролось с чем-то другим.

— Если Аянокоджи спросит, скажу, что это была моя идея.

— Это и есть твоя идея. Я только назвал форму.

Обращение она составила к утру. Джейн видел листок мельком: три абзаца, ни одного лишнего слова. «Мы, учащиеся класса Д, просим совет сохранить состав нашего класса до окончания обучения. Каждый из нас считает, что состав класса является важной частью его развития. Просим учесть наше мнение при принятии решения о любом переводе».

Ни одной фамилии. Ни одного намёка.

Подписи собирал Хирата. Он справился за один вечер, и Джейн впервые видел его в роли, где мягкость была инструментом. Он не убеждал, не давил, не читал лекций. Просто подходил и говорил: «Это важно. Подпишешь?» И люди подписывали. Судо поставил закорючку, не читая. Ике подписал молча, с непривычно серьёзным лицом. Ямаучи выводил фамилию медленно, с нажимом, и Джейн видел, как у него дрожит рука. Сато расплакалась и долго не могла найти, где нужно расписаться.

Кушида подписала первой.

Она сидела на подоконнике в коридоре с телефоном в руке. Когда Хирата подошёл, она взяла ручку, не спрашивая, что это и зачем, и поставила подпись с таким видом, будто расписывалась в получении посылки.

Хорикита стояла рядом с листом. Кушида вернула ей ручку и посмотрела без улыбки.

— Не думай, что я делаю это ради тебя, — сказала она тихо.

— Я и не думаю, — ответила Хорикита.

— Хорошо. — Кушида соскользнула с подоконника. — Значит, договорились.

Она ушла. Хорикита провела пальцем по подписи и нахмурилась. Джейн, стоявший в конце коридора, видел, как она разглядывает строчку: подпись была ровной, чёткой, ни разу не дрогнувшей. Он подумал, что именно так подписывают документы, в которых уверены.

Один лист остался чистым.

Аянокоджи вошёл в общую комнату, когда обращение уже лежало на столе. Он остановился в дверях, посмотрел на бумагу, потом на Хорикиту, потом на Джейна.

— Что это? — спросил он.

— Обращение, — сказала Хорикита. — Коллективное. Мы просим совет сохранить состав нашего класса.

— Я не просил.

— Тебя и не спрашивали. — Она пододвинула к нему ручку. — Подпишешь?

Он долго смотрел на листок. Джейн видел, как тот считает: по глазам, по тому, как дважды дёрнулась щека. Он читал строки и искал подвох, как всегда, и не находил.

— Не подпишу, — сказал он.

В комнате повисла тишина. Судо что-то начал говорить, но Хирата положил ему руку на плечо.

— Это обращение о моей судьбе, — продолжал Аянокоджи. — Если я подпишу, оно станет просьбой человека, который просит за себя. Совет учтёт это как заинтересованность. Если я не подпишу, это останется просьбой других людей. Она весит больше.

Он произнёс это ровно, без обиды, как будто выстраивал очередную рациональную схему. Но Хорикита смотрела на него, и лицо её медленно менялось.

— Логично, — сказала она наконец. — Хотя странно слышать такую логику от человека, которому это выгодно.

— Мне не выгодно, — сказал Аянокоджи. — Мне просто хочется, чтобы сработало.

Судо вдруг фыркнул, шумно и коротко, и Ямаучи не выдержал и засмеялся. Через секунду смеялась вся комната, тем нервным смехом, которым люди смеются, когда очень напуганы и очень рады. Аянокоджи стоял в дверях, растерянно глядя на них. Джейн впервые видел, как у него розовеют уши.

Позже в тот же вечер Хорикита нашла Джейна в коридоре и молча протянула ему листок с подписями. Он пересчитал. Не хватало одной.

— Так и должно быть, — сказала она. — Он прав.

— Он часто бывает прав, — согласился Джейн.

— Это раздражает, — заметила Хорикита и ушла.

Аянокоджи догнал Джейна у выхода на лестницу. Он шёл без обычной лёгкости, и Джейн сразу понял, что разговор будет неудобным.

— Она рассказала вам про бумагу, — сказал юноша. — Или вы ей.

— Мы оба друг другу, — ответил Джейн. — Ты мог сказать мне первым.

— Мог. — Аянокоджи смотрел не на него, а на перила. — Я хотел решить сам. Мне казалось, что так безопаснее для всех.

— Для всех, кроме тебя.

— Для меня это привычно.

Джейн остановился.

— Послушай, — сказал он. — Ты только что сказал, что подпись не поставишь, чтобы обращение весило больше. Это очень умно. И очень одиноко. Ты продумал, как помочь себе так, чтобы никого не просить.

Аянокоджи помолчал.

— Другого способа я не знаю, — сказал он наконец.

— Тогда учись, — просто ответил Джейн. — Это тоже навык. Только ему учатся не по книгам.

Юноша ничего не ответил, но на верхней ступеньке задержался на секунду, будто хотел сказать ещё что-то, и не сказал.

Утром Джейна остановил в коридоре административного корпуса Хорикита Манабу. Председатель студенческого совета стоял у окна в идеально отглаженной форме и смотрел на двор так, будто считал там дорожки.

— Мистер Джейн, — сказал он. — Уделите две минуты.

— Конечно.

— Обращение класса Д поступит на рассмотрение совета в день заседания. Оно будет принято в порядке очереди, вместе с прочими обращениями. — Он говорил ровно, без интонаций. — Хочу сообщить вам одну процедурную деталь. Женщина, сидящая в центре стола, не пропускает ни одной строки. Если в тексте есть слово, которое можно прочитать двумя способами, она спросит, что имелось в виду.

— Учту, — сказал Джейн.

— Вы могли бы спросить, зачем я вам это говорю.

— Не стал бы.

— Разумно. — Манабу помолчал. — Моя сестра впервые в жизни попросила меня не вмешиваться. Не приказала, не потребовала. Попросила. Я привык к другому её тону.

Джейн хотел что-то ответить, но председатель уже повернулся к нему полностью.

— Я не вмешаюсь, — сказал он. — Но я буду присутствовать. Как положено по регламенту.

Он слегка наклонил голову и ушёл. Джейн смотрел ему вслед и думал, что в этой семье, кажется, привыкли разговаривать не словами, а расстоянием, и что расстояние сегодня чуть сократилось.

Вечером Сакаки позвонил на школьный телефон.

Джейн ответил на четвёртом гудке, включил громкую связь и положил аппарат на стол.

— Мистер Джейн, — мягко сказал Сакаки. — Простите за поздний звонок. Хочу поблагодарить за вашу последнюю переписку с заместителем директора. Отчёт по наблюдению за классом Д получился безупречным. Мне приятно видеть, что вы наконец приняли правильное решение.

— Я старался, — ответил Джейн.

— Заметно. — Пауза. — Совет утвердит ходатайство о переводе в последний день. Ученик будет переведён в специализированную программу, где ему обеспечат условия, соответствующие его уровню. Вам предложат вознаграждение за вашу работу. Возможно, значительное.

— Ценю это, — сказал Джейн. Он смотрел на лежащий перед ним лист с подписями. — Только позвольте вопрос. Вам не кажется, что у мальчика есть право выбирать, где учиться?

— Нет, — просто ответил Сакаки. — Не в его положении.

— В каком именно?

Пауза стала длиннее.

— Спокойной ночи, мистер Джейн, — сказал Сакаки. — Выспитесь как следует. Завтра вам предстоит подписать несколько документов.

Связь оборвалась. Джейн выключил громкую связь, взял фотографию сервисного акта, перевернул и записал на обороте: «Он не спросил, как мальчик к этому относится. Значит, для них вопрос не стоит».

Потом выключил свет и лёг.

До заседания оставалось пять дней. Он не мог решить, что беспокоит его больше: то, что Сакаки говорит с ним как с человеком, который уже сдался, или то, что подписи класса на белом листе выглядят слишком ненадёжной опорой для чужой судьбы.

Он лежал и слушал, как за стеной кто-то тихо поёт. Голос был высокий и немного фальшивил. Через минуту он узнал мелодию: одну из тех песен, которые подростки поют в душе, когда думают, что никто не слышит.

Ставки в этой игре уже никогда не будут только профессиональными, — подумал он.

Он заснул раньше, чем успел додумать эту мысль до конца.

Эпизод 13. «Заседание»

В последний день учебного года вишни за административным корпусом зацвели, как по команде. Ночью прошёл короткий дождь, и по дорожкам кампуса тянулись мокрые розовые полосы, будто кто-то провёл кистью по асфальту.

Джейн встал в шесть. Он надел единственный тёмный костюм, который привёз с собой из прежней жизни, и завязал галстук так медленно, словно шнуровал ботинки перед долгой дорогой. Потом сел за стол, разложил четыре документа, перечитал каждый и убрал в портфель три. Четвёртый, настоящий отчёт, который он писал для себя, он оставил на столе.

Это тоже было частью плана.

На выходе из общежития его ждала Хорикита. Она стояла у стены, скрестив руки, и была так аккуратна, что рядом с ней вишни казались небрежными.

— Ты не сказал, что делаешь, — заметила она.

— Обещал говорить первым.

— И?

— Сегодня не получится. — Джейн улыбнулся. — Но вечером расскажу всё. Даже то, что вам не понравится.

Хорикита смотрела на него ровно столько, сколько нужно, чтобы решить, выдержит ли он этот взгляд. Он выдержал.

— Я хотела сказать, — произнесла она наконец, чуть тише, — что в прошлый раз я была не права. Насчёт метода. Насчёт того, что вы скрывали.

— Ты была права насчёт неуважения.

— Была. И всё равно не права. Так бывает. — Она отвернулась к вишням. — Удачи.

— Спасибо, — сказал он. — Она мне понадобится.

У восточной двери старого крыла Джейн остановился. На каменной ступеньке, засунув руки в карманы плаща, стоял Хосино. Он приехал первой электричкой и, кажется, простоял здесь не меньше часа.

— Письмо дошло, — сказал он вместо приветствия.

— Я рад.

— Я тоже. — Хосино попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Знаете, я всю дорогу репетировал. А сейчас забыл всё.

— Начнёте с первого отчёта, — сказал Джейн. — С того, в котором вы написали, что мальчик смеялся. Остальное вспомнится.

— А если не вспомнится?

— Тогда скажете то, что помните. Совет не ждёт ораторского искусства. Он ждёт человека, которому нечего выиграть.

Хосино кивнул, поправил воротник и вошёл первым. Джейн подождал десять секунд, как договорились, и пошёл следом.

Зал заседаний находился в старом крыле, которое Джейн до этого видел только на плане. Тяжёлые двери, панели тёмного дерева, длинный стол, за которым уже сидели пятеро в одинаковых серых костюмах. Он узнал женщину, которую впервые увидел на весеннем собрании. Она сидела ближе всех к центру и держала в руках блокнот, а не планшет, что само по себе говорило о многом.

Директор находился сбоку, на отдельном стуле, как гость. Он не смотрел на Джейна. Смотрел на свои сложенные руки.

Сакаки занимал место справа. Он ничем не выдал волнения, но Джейн заметил, что его чай остыл, а к нему никто не притронулся.

Чабашира вела протокол. Она стояла у боковой кафедры в строгом тёмном платье и с тем неподвижным лицом, которое Джейн уже научился читать. Сейчас на нём было написано: «Я ничего не знаю и ничего не видела».

— Слушается отчёт внешнего консультанта по адаптации о наблюдении за учеником класса Д, — объявила она. — Мистер Джейн, у вас есть слово.

Он поднялся и раскрыл портфель.

Первый документ он зачитал полностью: короткий, ровный, аккуратный отчёт о стабильном развитии и предсказуемой траектории. Никаких эмоций. Никаких отклонений. Каждая фраза была правдой, пока её не складывали вместе. Сакаки слушал, откинувшись на спинку кресла, и с каждым абзацем в его лице что-то отпускало.

Когда Джейн закончил, в зале повисло молчание. Потом Сакаки чуть приподнял руку.

— Позвольте выразить удовлетворение работой мистера Джейна, — сказал он мягко. — Отчёт полностью соответствует ожиданиям организации. Полагаю, вопрос можно считать исчерпанным.

— Не совсем, — сказал Джейн.

Сакаки повернул голову.

— Согласно положению о заседаниях, — продолжал Джейн, доставая из портфеля второй лист, — свидетель вправе ходатайствовать о заслушивании письменных показаний третьих лиц. И лицо, ранее состоявшее в трудовых отношениях с учреждением, вправе выступать без предварительного согласования. Я прошу пригласить такого человека.

Женщина в центре подняла глаза. Остальные переглянулись.

— Кого именно? — спросила она.

— Господина Хосино. Бывшего преподавателя первого курса.

Сакаки сохранил лицо, но Джейн увидел, как у него дрогнул угол рта. Всего на долю секунды. Но Джейн смотрел именно на этот угол.

Дверь открылась. Хосино вошёл, сутулясь, с потёртым портфелем под мышкой. Он был бледен и, кажется, не спал ночь. Но шёл ровно и, остановившись перед столом, впервые за всё время, что Джейн его знал, посмотрел не в пол.

— Я готов говорить, — сказал он.

Хосино говорил семь минут. Не длиннее. Голос у него был тихий, но чёткий, как у человека, репетировавшего каждую фразу в электричке.

Он рассказал про отчёты. Про то, как написал, что мальчик начал помогать одноклассникам. Про звонок, в котором ему предложили отдохнуть. Про компенсацию, про подписанные бумаги, про то, как в его собственном рабочем телефоне обнаружились пометки, которых он не делал.

— Они не угрожали, — сказал он. — Они корректировали. И я подписал. Потому что не мог доказать, что был прав.

— Возражение, — вежливо сказал Сакаки. — Свидетель получал компенсацию за расторжение контракта и обязался хранить молчание. Его показания нарушают условия соглашения.

— Соглашение, — тихо сказала женщина в центре, — заключалось с организацией, а не с попечительским советом. У совета к свидетелю претензий нет.

Она произнесла это спокойно, без нажима, и Джейн почувствовал, как в зале что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Как на льду, когда слышишь первый треск.

— Мистер Джейн, — сказала она. — У вас есть вопросы к представителю организации?

— Один, — ответил он. — Простой.

Он обернулся к Сакаки. Тот сидел прямо, аккуратно сложив руки, как на витрине.

— Господин Сакаки, по какому основанию организация имеет доступ к служебной переписке сотрудников школы?

В зале стало тихо.

— Это стандартный мониторинг безопасности, — ответил Сакаки после короткой паузы. — В интересах учреждения.

— Без уведомления сотрудников?

— Подобные меры оговорены в общем соглашении о сотрудничестве.

— С кем заключённом? — уточнила женщина.

Сакаки замялся. Совсем ненадолго. Но Джейн, который много лет вёл допросы, слышал эту паузу, как слышат звон разбитой чашки в соседней комнате.

— Я могу предоставить документ, — произнёс Сакаки.

— Пожалуйста. Сегодня же, — сказала женщина. — А пока позвольте мистеру Джейну закончить.

Джейн достал из портфеля третий лист. Тот самый, что не был отчётом.

— Утром одного из последних дней, — сказал он, — я отправил через школьную систему сообщение, содержавшее заведомо ложную деталь: будто заместитель директора уже одобрила моё ходатайство о заслушивании письменных показаний третьих лиц. Это была неправда. Я придумал её сам и отправил одному получателю по школьному каналу. Вечером того же дня господин Сакаки упомянул эту деталь в личной беседе со мной. Я никому больше её не сообщал.

Он положил лист на стол.

— У меня есть распечатка сообщения. У совета есть право запросить журналы серверов. Тогда станет ясно, кто и когда читал моё сообщение.

Джейн выложил на стол ещё один снимок.

— Три недели назад, — сказал он, — в подвале под общежитием сервисный техник работал у серверной стойки в присутствии представителя организации. Вот акт. Код на бланке совпадает с кодом в моём договоре. Я не утверждаю, что эти двое действовали незаконно. Я утверждаю, что совет о них не знал.

Женщина взяла снимок, посмотрела на код, потом на Сакаки.

— Это безосновательное обвинение, — сказал Сакаки, но голос его уже потерял прежнюю мягкость. — Мистер Джейн проводил собственное расследование вопреки условиям контракта.

— Верно, — согласился Джейн. — Я нарушил условия. И готов понести ответственность. Но я хочу, чтобы совет понимал, что именно я нарушил и что именно ему пытались не показать.

Женщина в центре медленно опустила блокнот.

— Господин Сакаки, — сказала она. — Совет не был уведомлён о доступе организации к системам школы. Прошу вас передать все журналы и доказательства авторизации до конца дня.

— Совет, — начал Сакаки.

— До конца дня, — повторила она.

Джейн смотрел, как исчезает вежливость, которую Сакаки носил как отглаженный костюм. Под ней оказался обычный человек, усталый и напуганный. Джейну на секунду стало его жаль. Всего на секунду.

— Совет также получил коллективное обращение учащихся класса Д, — сказала женщина, беря в руки лист. — Подписано всеми учениками, кроме одного. Мне любопытно, почему подпись отсутствует.

— Потому что речь идёт о нём, — ответила Чабашира. — Ученик счёл, что обращение будет весомее без его подписи.

Женщина помолчала. Джейн заметил, как она перечитывает строку, потом смотрит на сидящего у стены председателя студенческого совета, и тот едва заметно кивает.

— Занятно, — произнесла она. — Обычно просят о своём.

— Есть ли у совета вопросы к самому ученику? — спросила женщина, обращаясь к Чабашира.

Чабашира открыла дверь.

Аянокоджи вошёл в школьной форме, аккуратной и безупречно отутюженной, с тем же ровным лицом, с каким входил в любой класс. Он остановился в центре зала и чуть склонил голову.

— Вы понимаете, что здесь обсуждается ваше дальнейшее пребывание в школе? — спросила женщина.

— Да.

— У вас есть что сказать?

Аянокоджи помолчал. Джейн видел, как у него слегка сжались пальцы правой руки, потом разжались.

— Мне нечего скрывать, — сказал он. — Именно поэтому я почти ничего не говорил.

В зале кто-то тихо вздохнул.

— Я хочу остаться в классе Д, — продолжил он. — Не потому что этого от меня ждут. И не потому что мне это разрешили. — Он на мгновение поднял взгляд на Джейна и тут же отвёл его. — Просто там у меня есть люди, о которых я хочу заботиться.

Он сказал это без пафоса, так же ровно, как называл свою фамилию. Но Чабашира у кафедры на секунду закрыла глаза. Хосино у стены опустил голову. А Сакаки, сидевший с прямой спиной, вдруг показался Джейну очень старым.

Заседание закончилось в три часа.

Совет принял три решения, о которых Чабашира объявила сухо, как прогноз погоды. Организации предписывалось передать все журналы доступа и провести внутренний аудит. Доступ к системам школы до завершения аудита приостанавливался. Контракт мистера Джейна продлевался на следующий учебный год по ходатайству заместителя директора, с формулировкой «внешний консультант по адаптации первого курса».

О «Проекте Горизонт» в решениях не говорилось ничего. Финансирование продолжалось.

— Это не победа, — сказал Джейн Чабашира в коридоре, когда зал опустел.

— Нет, — согласилась она. — Это отсрочка. Хорошая. Лучшая из возможных.

Она достала из сумки платок и вытерла ладони, тщательно, как хирург.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За третий лист.

— Я ошибся, когда его писал. Я подумал на другого человека.

— Вы ошиблись, и ошибка оказалась полезной. — Она чуть заметно улыбнулась. — В этой школе такое случается чаще, чем принято думать.

Сакаки догнал Джейна у выхода на террасу. Он двигался медленнее обычного, но костюм по-прежнему сидел на нём безупречно.

— Поздравляю, — сказал он ровно. — Вы сыграли хорошо.

— Не играл, — ответил Джейн. — Просто перестал быть предсказуемым.

— Это тоже игра. — Сакаки посмотрел на вишни за стеклянной дверью. — Программа адаптируется, мистер Джейн. Она всегда адаптируется. Следующий наблюдатель будет не таким человечным, как вы. Я об этом позабочусь лично.

— Я не сомневался, — сказал Джейн.

— И ещё. — Сакаки достал из внутреннего кармана тонкий конверт и протянул ему. — Формальность. В следующем году первый курс примет ещё одного ученика по рекомендации организации. Вам передадут документы сегодня вечером.

Джейн взял конверт, но не открыл.

— Вы же понимаете, что я откажусь? — спросил он.

— Не откажетесь, — сказал Сакаки. — Вы слишком любопытны.

Он поклонился, коротко и вежливо, и ушёл по коридору. Шаги его звучали ровно и мерно, как метроном.

На лестнице общежития его ждала Кушида. Она стояла на нижней ступеньке, прислонившись спиной к перилам, и разглядывала свои ногти с видом человека, которому совершенно нечем заняться.

— Вы правда не написали обо мне ни строчки? — спросила она, не поднимая головы.

— Правда.

— Даже в блокноте?

— В блокноте есть одна строка, — честно ответил Джейн. — Она не о том, о чём ты думаешь.

Кушида подняла глаза. На мгновение он увидел то, чего не видел раньше: не холод и не расчёт, а обычную усталость подростка, слишком долго державшего лицо.

— Тогда будем считать, что мы квиты, — сказала она и улыбнулась. Улыбка была прежней, ровной, безупречной, но задержалась на полсекунды дольше, чем нужно. — Спокойной ночи, мистер Джейн.

Она пошла вверх по лестнице, не оборачиваясь.

Вечером Джейн поднялся на крышу общежития.

Закат окрасил кампус в цвета розового чая. Ветер приносил с деревьев лепестки, и они легко оседали на бетонные плиты. Аянокоджи стоял у ограждения, засунув руки в карманы, и смотрел вниз.

— Вы всё ещё носите пиджак, — заметил он.

— Не успел переодеться.

— Он вам идёт.

Джейн усмехнулся.

— Ты сегодня сказал, что хочешь остаться, — начал он. — И что у тебя есть люди, о которых хочешь заботиться. Ты сказал это перед советом. Для тебя это было опасно.

— Да.

— Зачем?

Аянокоджи долго молчал. Потом повернулся и посмотрел на Джейна прямо, без обычной защиты, какую носил со дня приезда.

— Потому что это правда, — сказал он. — Я не знал, что можно сказать её вслух. Вы показали.

Джейн не ответил. Иногда лучший ответ — оставить слова там, где они упали.

— У меня никогда не было друзей, — тихо добавил Аянокоджи. — Я не знаю, как это делается. Но, думаю, это называется так.

— Так, — подтвердил Джейн. — Ты справляешься лучше, чем кажется.

Они постояли молча, глядя, как гаснет закат. Где-то внизу послышался смех, кто-то из класса Д запускал бумажные самолётики с балкона. Хорикита стояла рядом и, судя по жестам, давала указания по аэродинамике. Судо пытался её слушать. Ике хохотал. Кушида смотрела на них с той самой идеальной улыбкой, и Джейну показалось, что впервые за весь год эта улыбка выглядела чуть усталой.

Когда Аянокоджи ушёл, Джейн достал блокнот. Долго смотрел на первую страницу, на слова «наблюдаемый объект», выведенные его собственным почерком девять месяцев назад. Потом перечеркнул их одной линией и написал сверху имя: «Киётака».

Ниже, на новой строке, добавил: «К. — не тронуть. Пока. Она знает, что я знаю. Это делает нас равными».

И ещё ниже: «Рюэн — купил один вопрос. Зададут позже. Отвечу честно».

Он закрыл блокнот, открыл конверт, который вручил ему Сакаки, и достал единственный лист. Обычная анкета: графа за графой, ровный шрифт, печать «Проекта Горизонт». В графе «ФИО» чёрным маркером было закрашено имя. Оставалась только пометка, сделанная от руки: «Прибытие в апреле. Особое внимание».

Джейн сложил лист вчетверо и убрал в карман пиджака. За окном темнело. На лужайке кто-то включил фонарь, и белые лепестки в его свете казались снегом, которого больше не будет.

Он подумал, что впереди ещё целый год, и что этот год будет совсем не похож на прошедший. И что на этот раз он, кажется, знает, куда смотреть.