Менталист 1

Глава 1

Я очнулся от того, что сработал мой эмпатический радар. Два цветовых пятна в темноте. Одно яркое и колючее, другое тусклое и пульсирующее. Приближаются ко мне, сейчас войдут.

Я быстро открыл глаза, осмотрелся. Я лежал на жесткой кровати, укрытый грубым одеялом в маленьком комнате с бревенчатыми стенами. Странно, помещение не знакомое. Тело чувствовалось слабым, чужим, голова отдавала тупой болью.

Дверь с громким скрипом отворилась. Первым вошел пухлый молодой парень с мясистым румяным лицом и маленькими глазами. Из-за его плеча выглядывал еще один гость – худой и высокий, с торчащими в разные стороны волосами и пугливым взглядом.

Оба одеты в темно-серые кафтаны грубой фабричной ткани, сапоги с высокими голенищами. Странно, такую одежду перестали носить больше века назад.

— А, наш тупой проснулся, — громким и неприятным голосом протянул румяный, подходя к моей кровати. — Два дня валялся, как бревно. Думали, что отдал концы.

Я не ответил, а просто смотрел на него, изучая. Агрессия. Презрение. Желание самоутвердиться.

— Чего уставился, пустоголовый? — он скривился и грубо толкнул меня в бок. — С постели тебя поднять, дармоед? Барин приказал встать и явиться.

Его толчок пришелся точно в больное место и тело пронзила острая, колющая боль. Гнев вспыхнул во мне холодным, чистым пламенем, но я не двинулся с места. Эмоции — это топливо, а не руководство к действию.

— Ваня, он как будто не в себе, — неуверенно проговорил второй слуга.

— Помолчи, Петро. Он просто еще не отошел, — буркнул Иван и снова ткнул меня, уже сильнее. — Ну, поднимайся!

Повторная агрессия. Нейтрализовать. Активировать Шепот.

Я сосредоточился на его эмоциях, на его чувстве превосходства и глубинном страхе и взял его собственный страх и усилил его в сотни раз. Иван вдруг замер, его глаза округлились. Самодовольная ухмылка сползла с его лица, сменилась растерянностью, а затем и чистым, животным ужасом. Он резко отдернул руку, как от огня.

— Как? — прошептал он. — Что это?

Он смотрел на меня, и в его взгляде было непонимание. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то темное и липкое, очень и очень страшное.

— Отстань от него, — резко сказал Петро, оттягивая Ивана за рукав. — Пошли.

Но Иван не двигался. Он смотрел на меня, и по его щекам текли слезы.

— Прости, — выдавил он, и его голос сорвался на шепот. — Я не хотел.

Петр смотрел на эту сцену с растущей паникой. Он ничего не понимал, но видел, как его наглый товарищ превратился за секунду в испуганного ребенка. Я медленно, с большим усилием сел на кровать.

— За дверь, — сказал я тихо. Мой голос прозвучал хрипло и непривычно.

Петр почти выволок ошеломленного Ивана из комнаты. Дверь захлопнулась и я остался один. Руки дрожали, в висках стучало. Странно, даже такая базовая техника давалась мне сейчас слишком тяжело.

Я сидел и смотрел на свои тонкие, бледные руки. Сжал пальцы в кулак. Мышцы напряглись, но слабо. Ноги тоже слишком худые, не мои. Тело чужое?! И тут в голове потекли чужие воспоминания, которые никак не стыковались с моим собственным “я”.

Так. Меня зовут Алексей Воронцов, оперативник Центра психической безопасности, позывной Ясень, сорок три года. И в то же время как будто чужая память говорила мне, что я никакой не Алексей Воронцов, а Ярослав Нестеров, и мне восемнадцать лет.

Очень похоже на внешнее воздействие на разум. Такое в своей работе я видел каждый день. Я начал штатную очистку сознания от ментальной программы. Отделил фоновый шум воспоминаний от ядра сознания, но чужеродной программы так и не обнаружил.

Я закрыл глаза, погружаясь в чужие воспоминания. Картинки всплывали обрывками.

Унизительная встреча с отцом. Холодный взгляд. «Хоть бы женитьбой своей принес какую-то пользу, Ярослав».

Старший брат Владимир. Его насмешливый смех.

Экзамен в Академию Волеведения. Я стоял перед каким-то кристаллом, а он оставался мутным и темным. Полное отсутствие дара. Смех окружающих.

И последнее. Пьяный загул. Падение с лошади. Удар головой. Темнота.

А вот моя настоящая память говорила совершенно другое. Это была операция "Феникс" по зачистке группы телепатов-диверсантов на объекте "Зенит". Враг пытался вывести из строя стратегический командный центр через ментальный канал, а мой Центр психической безопасности при Совбезе получил приказ на нейтрализацию.

Мы почти победили в ментальном сражении, но они в последний момент задействовали самоуничтожающийся пси-конструкт, способный поглотить сознание жителей целой пятиэтажки. Команда получила приказ на отход, а я остался прикрывать, направив весь свой потенциал в эпицентр. Последнее, что я увидел и почувствовал — белый свет и распад собственного сознания.

Потом тишина и вот я здесь. И почему-то под другим именем.

Похоже, что я занял тело, которое было обречено. У нас, в Центре психической безопасности, каждому устанавливали ментальный протокол “Феникс”, который срабатывает автоматически при угрозе жизни и перекидывает сознание в ближайшее доступное тело. Похоже, что сейчас сработал именно этот протокол. Правда, меня не инструктировали, что, кроме точки в пространстве, может смениться и время.

Как бы это ни называлось, факт оставался фактом. Судя по моему внешнему виду и голосу, чужим воспоминаниям и недавним визитерам, я больше не Алексей Воронцов. Я — Ярослав Нестеров. Хорошо, работаем с тем, что есть.

В этот момент я почувствовал чужое сознание рядом и ментальный щит сомкнулся вокруг разума автоматически.

Дверь снова открылась. На пороге стоял молодой человек лет двадцати с небольшим. Хорошо одетый, с холодными, оценивающими глазами. Его лицо было мне знакомо - Владимир, старший брат. Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд.

— Ну что, братец, — произнес он. Голос был ровным, в каждом слове чувствовалась насмешка. — Ванька с Петькой выбежали отсюда, будто их гнал сам черт. Чем ты, ничтожество, сумел их так напугать?

Он сделал паузу, изучая мою реакцию и тут же я почувствовал легкое давление. Слабый, но настойчивый ментальный щуп. Он проверял меня в надежде увидеть мой страх или стыд, чтобы в очередной раз унизить, ведь мое существование бросало тень на его совершенство. Типичная примитивная психология слабого человека.

Внезапно из глубин чужой памяти поднялась волна жгучей обиды. Годы насмешек, унижений. Она была такой сильной, что я едва не поддался ей. Гнев закипел в крови.

Подавить. Дышать. Эти эмоции не мои. Это эхо старого Ярослава. Но подавить их было непривычно трудно, тело задрожало и мне потребовалось для этого сильно напрячь волю.

— Хотя чего это я, — он фыркнул и щуп исчез. — Тебя проверять, все равно что воду в ступе толочь. Пустота она и есть пустота.

Дальнейшее непротивление было тактически неверным. Позволить себя унижать — значит закрепить за собой роль жертвы. Сейчас нужно установить новые границы и продемонстрировать, что цена издевательств резко возросла.

Я сумел подняться на ноги и вонзил свой взгляд в его глаза.

— Иван и Петр внезапно осознали свое место, — произнес я ровным, бесстрастным тоном. — Тебе стоит последовать их примеру.

Реакция была мгновенной. Его ухмылка сползла с лица, сменившись ошеломленной пустотой.

— Ты что это... — начал он, но я уже действовал.

Щуп. Сканирование. Найти слабость.

Мой ментальный щуп, отточенный в тысячах операций, был на порядок тоньше. Я нашел его слабое место — глубинный, тщательно скрываемый страх не соответствовать ожиданиям отца, но именно в этот миг тело предало меня и я пошатнулся. В висках взорвалась адская боль, кровь ударила в уши и я почувствовал, как из носа потекла кровь. Концентрация была потеряна.

Владимир, почувствовав мое внезапное ослабление, воспрял духом. Его лицо исказилось неподдельной яростью.

— Ах так! — прошипел он. — Значит, ты не совсем пустой!

Его ментальная атака обрушилась на меня структурированным потоком. Передо мной возник призрачный, расплывчатый образ — он сам, но в доспехах, с огромным мечом. Иллюзия давила на восприятие, пытаясь посеять панику.

Примитивно. Не сравнить с теми пси-конструктами, которые мы громили на объекте "Зенит".

Активировать ментальную защиту «Кокон». Мой ментальный щит сработал на инстинктах.

Но Владимир не остановился, вслед за иллюзией последовал короткий, мощный ментальный удар. Он был похож на удар кувалдой по всему телу сразу. Мой щит затрещал, и я отшатнулся, едва не падая. По телу пробежала волна тошноты.

Локальный прорыв.

Ярость. Бешеная, кипящая ярость на слабое тело затопила меня. Я вгрызся в пол взглядом, сжал кулаки. Держать строй!

— Что, братец, не нравится? — Владимир ухмыльнулся, почувствовав превосходство. — Это и есть настоящая сила. Не то что твои жалкие фокусы.

Он сделал шаг вперед, и я ощутил, как на мою волю ложатся невидимые, но очень ощутимые оковы. Давление нарастало, мышцы налились свинцом, дыхание стало затрудненным.

— На колени, — скомандовал он, усиливая давление.

Глава 2

Неприятно, но не критично. У нас в Центре психической безопасности подавляли сильнее. Прямая конфронтация нецелесообразна. Его ментальный барьер энергетически плотен. Искать обходной путь.

Я перенаправил усилие. Мой «Шепот» нашел микротрещину — тщеславие и его жажду признания и я сразу усилил это чувство. Эффект был мгновенным. Владимир вдруг выпрямился, его лицо озарилось горделивой уверенностью.

— Да, отец прав, я настоящий наследник нашего рода, — пробормотал он, его взгляд стал отсутствующим.

Концентрация противника снижена, давление ослабло. Идеальный момент для контратаки.

Но в этот момент мое сознание на долю секунды сместилось. Я увидел комнату его глазами, почувствовал его мышечную память, напряжение в ногах.

Интересно. Это не просто эмпатия, это похоже на ментальный хакинг. Присвоение сенсорного опыта. Такого я до этого не умел. Хорошо, будет новый эффект в моем арсенале.

Использовать его для удара, применить «Молот».

Используя полученные данные, я обрушил удар не прямо в щит, а в точку его соединения с сознанием — ту самую опору воли, которую я только что ощутил.

Владимир ахнул и отпрянул. Его барьер затрещал, но выстоял. И я почувствовал ответный импульс, похожий на автоматическую контратаку при повреждении щита.

Слабый, но ощутимый укол прошелся по нервам. Интересный защитный механизм. Изучить.

— Довольно! — прогремел он, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

Он попытался отгородиться ледяным безразличием, но уже было поздно, момент был упущен.

И тут в ментальное пространство врезался чужеродный сигнал. Холодный, безразличный, нечеловеческий. Я напряг волю, но атаки не последовало - он просто сканировал нас с отстраненным любопытством. Я разделил сознание, как делал это сотни раз в Центре. Одна часть продолжала держать оборону, анализируя чужеродный сигнал, а другая сосредоточилась на Владимире.

Углубить сканирование. За его страхом и тщеславием я нашел нечто иное — чужую ментальную структуру, тонкую программу, вплетенную в его сознание. Она подпитывала его высокомерие, направляла его презрение именно на меня.

Интересно. Внешнее воздействие. Манипуляция, о которой он не догадывается. Мой ментальный удар "Молот" обрушился на эту самую чужеродную структуру в его сознании точечным, сфокусированным ударом.

— Ты всего лишь марионетка, — произнес я, вкладывая в слова всю холодную ярость Ясеня. — Кто дергает за твои ниточки, братец?

Владимир вздрогнул от моего вопроса. Я чувствовал, что исчезла подпитка его высокомерия, и он увидел себя таким, каким был — напуганным юношей, пытающимся соответствовать ожиданиям.

— Что ты сделал? — прошептал он, отступая к двери. — Что со мной?

В его глазах читалась паника. Чужая ментальная программа разрушена. Я еще раз просканировал его сознание и выжег остатки программы.

— Запомни, — ледяным тоном проговорил я. — Следующий раз кончится для тебя хуже.

Он выбежал из комнаты, даже не пытаясь сохранить достоинство.

Я сразу же переключил все ресурсы на анализ чужеродного сигнала. Он все еще висел в ментальном пространстве — холодный, безэмоциональный. Не человек. Не известный мне тип пси-конструкта.

Но тут сигнал внезапно исчез. Бесследно. Как будто его и не было.

Источник я не успел засечь, но одно было ясно точно: кто-то наблюдал за нашей схваткой. Так, это новая переменная в уравнении. Неизвестный игрок, которому интересен не сам я, сколько мои ментальные возможности.

Нужно действовать быстро, пока этот неизвестный не решил вмешаться снова. Нужно поговорить с отцом.

Я откинул одеяло и встал на ноги. Пол под босыми ступнями был холодным и шероховатым. Тело отзывалось слабостью, голова гудела. Приказать телу подчиниться. Я умел заставлять свое туловище выполнять мои приказы через телесные “мне больно, не хочу, устал”. Точнее, умел старое тело заставлять, но и этой оболочке придется подчиниться.

Я вышел в узкий, темный коридор на чердаке и двинулся к крутой лестнице вниз. Да, чердак явно не использовался для жилья. Но я в качестве младшего сына жил именно тут в маленькой комнате. Во мне активизировалась обида старого владельца на такую несправедливость. Чужая эмоция. Подавить.

Гася мешающие эмоции я спустился вниз, каждая ступенька жалобно скрипела под моим весом. Спуск требовал концентрации, ноги в новом теле не слушались как следует.

Внизу открылся вид на прихожую. Огромное потемневшее зеркало в золоченой раме отразило мою новую внешность — худого юношу с бледным лицом. Оболочка, не я. Слабый, требуются силовые тренировки. Высокий, правильные черты лица. Женщинам такое нравится — учесть при контактах.

Память бывшего владельца тела подсказывала дорогу обрывками ощущений. Чувство страха, исходившее от двери в конце коридора.

Я прошел по коридору, мои шаги глухо отдавались в пустоте большого дома. Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел.

Сразу в нос ударил запах — смесь старой пыли, воска для мебели и застоявшегося воздуха. Комната была погружена в полумрак, тяжелые портьеры наглухо закрывали окна. Единственный источник света — огарок сальной свечи на массивном дубовом столе, заваленном кипами пожелтевших бумаг.

За столом сидел отец моей физической оболочки. Григорий Вячеславович Нестеров. Сканировать.

Мое эмпатическое поле провалилось в болото Нестерова. Густая, вязкая апатия, под которой клокотала глухая, застарелая боль.

Он не повернулся, не поднял головы, а просто сидел, уставившись в одну точку на столе. Его мощная, некогда богатырская фигура теперь казалась застывшим изваянием. Пальцы его правой руки монотонно теребили массивный перстень с фамильным обсидиановым гербом.

— Здравствуй, отец, — произнес я. — Петр сказал, ты хотел меня видеть.

Он медленно повернул голову. Его глаза, стальные и потухшие, скользнули по мне без интереса. Оценка. Магию разума не использует.

— А, ты... — его голос был глухим и усталым. — Владимир уже был тут. Сообщил, что ты проявил несвойственную тебе стойкость. Опозорил его перед слугами.

Я почувствовал, как в груди закипает чужая обида. Годы унижений, пренебрежения, взглядов, полных разочарования. Это тело помнило все. Чужая эмоция. Подавить.

— Он попытался применить «Цепь повиновения», — сказал я ровным голосом. — Я не позволил.

Григорий Вячеславович тяжело вздохнул, словно даже это простое действие требовало от него усилий.

— Надоели вы оба. Вечные склоки. Решайте свои споры без меня.

Я стоял молча, наблюдая. Аккуратная борода. Безупречный, но архаичный кафтан. Перстень, который он бесцельно вращал на пальце.

Вдруг его пальцы замерли. Внимание, смена паттерна.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным. Он вглядывался в меня, и в глубине его глаз что-то шевельнулось. Холодный, аналитический интерес.

Я почувствовал легкое давление на границе своего сознания. Сканирование. Оценка угрозы. Он применял базовую технику ментального зондирования — не грубый взлом, а осторожное «простукивание», проверку поверхности.

Тактика: полное не сопротивление. Подставить память Ярослава. Скрыть ядро.

Я тут же ослабил все внутренние барьеры, позволив потоку его воли проникнуть внутрь. Но не к себе. Я вывел его на периферию сознания — к хаотичным воспоминаниями Ярослава, к его обидам, страхам, к той самой унизительной сцене с братом. Я стал зеркалом, отражающим лишь то, что он ожидал увидеть — слабого, запуганного юношу.

— Стоишь ровно, — произнес он тихо, и в его голосе пропала привычная усталость, сменившись ровной, безжизненной интонацией. — И смотришь не так, слишком уверенно.

Его щуп стал настойчивее. Он искал трещину, аномалию. Но нашел лишь знакомую, жалкую картину, слегка прикрытую неестественным для Ярослава спокойствием. Легенда держится. Он видит то, что хочет видеть.

Стратегия подтверждена. Мой дар — это козырь. Раскрывать только при крайней необходимости или для решающего удара. Сейчас время сбора информации и накопления сил.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы перед собой. Его лицо было бесстрастным, но в позе читалась внезапная собранность. Сканирование прекратилось, он не нашел угрозы.

— Ладно, слушай. Завтра утром поедешь к Багрецовым. Будешь у них пару дней. Они к тебе присмотрятся и если все их устроит, то ты женишься на Ладе Багрецовой.

Я мгновенно проанализировал входящие данные. Брак. Политический альянс. Возможность получить доступ к ресурсам и повысить свой статус.

Старший Нестеров замер, ожидая привычную реакцию — униженного молчания, мольбы, детского протеста, но я лишь слегка кивнул.

— Понятно, — сказал я спокойно. — Каковы условия контракта?

Григорий Вячеславович замер. Неожиданность. Сбой в шаблоне. Его бесстрастная маска на мгновение дрогнула, обнажив чистое, немое изумление. Его пальцы сжали край стола.

— Какие условия? — он произнес это медленно, растягивая слова, будто проверяя их смысл.

— Размер приданого. Мои права и обязанности как зятя в их доме. Условия возможного расторжения договора, — перечислил я без интонации. — Стандартные пункты любого соглашения. Я должен понимать, что подписываю.

В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Мое эмпатическое поле уловило сложную гамму ощущений, пришедших на смену апатии. Первоначальный шок. Затем — резкая вспышка подозрения. Он снова, уже в который раз, мысленно проверил результат своего недавнего сканирования.

Уверенность в данных. Отсутствие дара. Отсутствие угрозы. И в тоже время непреложный факт — перед ним стоял не привычный запуганный мальчик, а кто-то другой.

И тогда пришло недоумение, смешанное с профессиональным любопытством. Его разум, когда-то отточенный для анализа врагов и союзников, лихорадочно искал объяснение.

Контузия? Да, падение с лошади могло повредить рассудок, но это не объясняло холодной расчетливости. Притворство? Но столько лет изображать никчемность, чтобы сорвать куш в виде брака с Багрецовой — это сомнительная награда.

И наконец, в его взгляде родилась рабочая гипотеза. Он смотрел на меня и видел не сына, а артефакт. Странный продукт стечения обстоятельств — травмы, отчаяния, врожденного, но ранее не проявлявшегося прагматизма. Сломленный и заново собранный иным образом. Ошибочный, но логичный для него вывод: стресс и унижение последних лет, усугубленные травмой, выковали из его сына нечто новое.

Григорий Вячеславович медленно откинулся в кресле, его пальцы вновь обрели привычную монотонность, перебирая перстень.

— Условия? — он произнес с легкой насмешкой, но в глазах оставалась тень интереса. — Приданое — пять тысяч золотых. Твои обязанности — не позорить имя Нестеровых. Права — будешь жить в их доме на их содержании. О чем еще тут говорить?

Это понятно. Непонятны мотивы.

— Зачем этот брак, отец? И кому он выгоден на самом деле?

Он нахмурился, раздражение мелькнуло в его взгляде.

— Тебе что, объяснять надо? Роду выгоден! Багрецовы дают деньги, мы получаем союзников. Обычная практика.

— Союзников? — я сделал паузу, давая словам больше веса. — Или кредиторов, которые скупят наши долги за бесценок, а меня используют для законности поглощения нашего рода?

Его лицо дрогнуло. Я попал в цель, он не думал об этом, а видел лишь сиюминутное решение проблемы.

— Ты слишком многого о себе возомнил, — прошипел он. — Никчемный отпрыск, а рассуждаешь как...

— Как стратег? — я мягко закончил за него. — Тот, кто смотрит на несколько ходов вперед. Как ты когда-то.

Внезапно в сознании вспыхнуло чужое воспоминание. Яркое, как молния.

...Женский смех, легкий и звонкий. Она, Анна, стоит у камина в этом самом кабинете, ее пальцы нежно поправляют складки на его мундире. «Не горячись, Гриша, — говорит она с любовью. — Сила — это хорошо. Но настоящая победа — когда враг сам разбивается о твое терпение, как волна о скалу. Помни об этом...»

Воспоминание исчезло, оставив после себя горький привкус. Григорий Вячеславович смотрел на меня, и в его глазах читалась неподдельная боль. Он тоже это помнил.

— Не смей... — его голос сорвался на низкий шепот. — Не смей говорить о ней. Ты ничего не понимаешь!

— Я понимаю, что она была мудрее многих, — твердым голосом сказал я. — И я понимаю, что ее нет. Уже десять лет. Я хочу знать, кто ее убил.

Это было уже слишком. Он резко встал, его кресло с грохотом отъехало назад. Апатия испарилась, ее место заняла слепая, кипящая ярость.

— Молчать! — его голос громыхнул, сдирая многолетнюю пыль с книжных полок. — Ты, жалкий выродок, без капли дара, смеешь вопрошать меня? Смеешь говорить о ней? Я тебя сломаю! Я...

Опасность. Активировать “Взгляд орла”.

Он занес руку, и я почувствовал, как воздух сгущается. Его воля, дремавшая все эти годы, проснулась — грубая, неотшлифованная, но все еще могущественная. Он собирался применить «Громовой Посох» — технику прямого ментального удара, сфокусированного импульса чистой воли, предназначенный для сокрушения сознания противника. Не для устрашения, чтобы убить.

Я не отступил ни на шаг. «Взгляд орла» уже действовал. Это был мой профессиональный инструмент, техника Алексея Воронцова, оператора Центра психической безопасности. Ментальное сканирование, позволяющий в режиме реального времени видеть структуру психической защиты, узоры концентрации воли и, что самое главное, эмоциональные якоря — самые яркие и болезненно значимые воспоминания, вплетенные в ментальный профиль человека.

Мой разум молниеносно просканировал его ментальную стойку, найдя то, что искал — не слабость или страх, а якорь. В его случае — глубочайшее чувство вины и незаживающая боль, связанные с образом погибшей жены. Это был ключ, который мог перенаправить любую его агрессию, обратив ее внутрь.

— Мама бы этого не одобрила, — произнес я абсолютно спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Его воля, уже готовая обрушиться на меня, дрогнула. Якорь сработал. Образ Анны, ее слова, ее взгляд — все, что он хранил в глубине души, стало щитом.

— Она верила в силу терпения, — продолжал я, не повышая голоса. — А ты хочешь сломать собственного сына в своем же кабинете. Станешь ли ты от этого великим? Или окончательно превратишься в того, кого она бы презирала?

Он замер. Дрожь прошла по его могучей фигуре. Гнев медленно отступал, сменяясь леденящим душу осознанием. Он смотрел на свою поднятую руку, словно видя ее впервые.

Рука опустилась. Он тяжело дышал, отводя взгляд.

Угроза нейтрализована.

— Убирайся, — прохрипел он, но в его голосе уже не было силы, лишь бесконечная усталость, смешанная со стыдом. — Убирайся...

Я вышел, притворив за собой дверь. В ушах все еще стоял гул от столкновения наших сознаний, но разум работал четко, раскладывая по полочкам полученную информацию.

Эмоциональный срыв Нестерова. Стыд. Слабость. Его реакция была показательной.

Мать убита. Отец виновен. Прямо или косвенно — неважно. Его реакция — чистая, неконтролируемая ярость при вопросе — была признанием. Эта рана, эта вина — его уязвимость. Возможно, ключ к управлению им в будущем.

Брак с Багрецовой. Тактически — выход из изоляции. Доступ к новым ресурсам, связям, информации. Стратегически — потенциальная ловушка. Но любая ловушка становится возможностью, если знать ее механизм.

И тут мысль оформилась в кристально четкий вывод. Брак с Ладой — мой первый плацдарм. Чтобы возглавить систему, нужно сначала стать ее частью. Подняться на самый верх. И для этого мне нужны ресурсы, связи, легитимность. Дом Багрецовых станет моей первой опорой на пути к трону. А их архивы — ключом к пониманию того, как сломать старую элиту.

Хорошо. Тогда новая цель: использовать союз с Багрецовыми как плацдарм, чтобы получить доступ к их архивам, связям, ресурсам. Все остальное — тактические ходы на этом пути.

Чтобы выжить в этой игре и достичь цели, мне нужна информация. Без знаний об этом мире я как слепой котенок. Память Ярослава была дырявым решетом. Непригодна. Обрывки детских воспоминаний, обид, смутных образов. Ничего конкретного, нужен был системный подход.

Библиотека. В каждом таком доме должна быть библиотека.

Я нашел ее через пару поворотов. Высокий зал, заставленный темными дубовыми шкафами. Пахло кожей переплетов и пылью. Я провел здесь несколько часов. Листая военные книги, политические трактаты и подшивки газет «Имперский Вестник». По крупицам, как мозаику, я складывал картину мира.

Я узнал, что очутился в Российской Империи Разума, где основа власти Сила Разума или магия сознания, именуемая Волеведением. Грубая магия стихий здесь презирается аристократией, а высшей ценностью считается Воля. Вся эта сложная система Волеведения держится на семи Узах — энергетических центрах воли, а маги делятся на семь рангов — от Послушника, способного лишь к базовому контролю, до легендарного Вседержителя.

Столица, Москва-Град, защищена Куполом Единой Воли — артефактом, подавляющим ментальный хаос. Империей правит династия Ильиных через «Симфонию Воли» — союз с боярскими Волевыми Домами, но истинная власть принадлежит Тайной Канцелярии Психических Расследований (ТКПР), чьи Инквизиторы Разума следят за соблюдением Ментального Регламента и имеют право на «чистку» сознания.

Империя окружена врагами: на юге Османский Халифат со своей стихийной магией, на западе — враждебные элементалисты, а изнутри ей угрожают потомки изгнанных магов из Теневого Синдиката и вечная аномалия — Дикое Поле Сознания на северо-востоке, порождающая ментальные бури.

Я вышел из библиотеки. Требуется локальная информация. И, следуя смутному указующему чувству, нашел на заднем дворе человека, который чистил сбрую. Низкорослый, жилистый, с потухшим взглядом. Тихон. Легенда: амнезия.

Он медленно поднял на меня взгляд.

— Барин. Чего изволите?

— Тихон, — обратился я. — После того падения с лошади... голова не своя. Многое забыл, многое спуталось. Хочу разобраться. Расскажи про Багрецовых. И кто у нас в доме сейчас остался, кроме отца и брата.

Я почувствовал легкий, почти неосязаемый щуп. Он проверял меня. Я пропустил его, не оказывая сопротивления, демонстрируя открытость.

Конюх с ментальным щупом. Интересно. Не по рангу. Его сканирование было поверхностным, но профессиональным — он искал следы обмана или скрытой угрозы. И он нашел именно то, что я ему подставил: хаотичные обрывки воспоминаний, характерные для настоящей ментальной травмы, и полное отсутствие волевого сопротивления.

Он поверил в амнезию. Или сделал вид, что поверил.

— Багрецовы... — он начал медленно, возвращаясь к чистке и его взгляд стал еще более внимательными, будто он рассматривал новую интересную деталь. — Род старый, землями богаты, но крови в них мало. Магия слабеет. Глава — Гордей Семенович, хитрый старик. Старшие дочери удачно пристроены — Анфиса за самим наместником Уральских рудников, Марфа за главным смотрителем Тайной Канцелярии по нашему региону. Сын, Глеб, карьеру делает в канцелярии Великого Князя.

Он закончил чистку и посмотрел на меня исподлобья.

— А младшая, Лада... тихая девица, говорят, но с характером, последняя невыданная надежда их рода. В доме нашем... кто ж остался-то. Батюшка ваш, братец ваш. Ключница Арина, повар Степан, я и с десяток слуг, что верны дому.

Он говорил, а я слушал и одновременно анализировал его. Его ментальное поле было необычным. Глубоким, структурированным, с признаками серьезной тренировки. Совсем непохоже на грубую силу Владимира. Это была скрытая, отточенная мощь. Интересно.

— Спасибо, — сказал я, когда он закончил. — И еще вопрос. У тебя сильная воля. Откуда?

Его пальцы замерли на коже. Он почувствовала угрозу, его щуп исчез. Он снова посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула острая настороженность, смешанная с любопытством.

— Не твоя это забота, барин, — отрезал он.

Критический момент. Что миг и он полностью закроется.

Я почувствовал в нем что-то знакомое. Запах службы, дисциплины, секретности. Я активировал «Взгляд Орла» на минимальной мощности на тонкое сканирование и поиск якоря.

Мой разум скользнул по поверхности его сознания, не взламывая защиту, а находя микротрещины — места, где боль и страх спрессовались в кристаллы памяти. В одном таком узле я нашел ее — обрывочную фразу, заряженную таким ужасом, что даже время не стерло ее остроту.

Это код. Значение неизвестно. Использовать.

Я посмотрел ему прямо в глаза и произнес ровным, бесстрастным тоном, как констатацию факта:

— Ночной дозор не спит.

Глава 3

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Тихон буквально дернулся всем телом, его лицо побелело. Он смотрел на меня с неподдельным, животным ужасом, который через несколько секунд сменился ледяным пониманием. Он медленно выпрямился, и его поза из сгорбленной и покорной стала собранной, почти воинственной. Его взгляд из потухшего стал острым, сконцентрированным.

— Так... — прошептал он, и в его голосе не осталось и тени слуги. — Ты оттуда.

Он не спрашивал, он констатировал. Эти слова — «Ночной дозор не спит» — были для него паролем. Признаком своего. И он в самом деле признал меня за своего. Что бы это ни значило, это открывало мне двери.

Идентификация. Использовать.

Я смотрел на него — на эту новую осанку, на острый взгляд, на руку, непроизвольно сжатую в кулак, готовую к удару или защите. И все пазлы встали на свои места.

Бывший «чистильщик» Тайной Канцелярии.

Сломленный, спрятавшийся, но не сломленный до конца. Его ментальные навыки, его реакция на пароль... В Канцелярии бывших не бывает. Значит, дезертир. Беглый оперативник, нашедший убежище в имении вырождающегося рода.

Да, он увидел во мне коллегу. Вышестоящего. Присланного его же ведомством. Это была идеальная легенда, свалившаяся мне в руки. Но один неверный шаг, одна неуверенная интонация — и он поймет подлог.

Я медленно кивнул, глядя на него сверху вниз, с холодной отстраненностью начальника, оценивающего провинившегося подчиненного.

— Так и есть, — мои слова прозвучали как приговор. — И теперь ты будешь отвечать на мои вопросы. Полно и честно. Начни с себя. Что случилось? Почему ты здесь?

Тихон замер. В его глазах бушевала внутренняя борьба — страх, ненависть, а главное — привычка подчиняться. Годы дрессировки брали свое.

— Мое настоящее имя — Тихон Игнатьевич Суров, — он выдохнул, и его голос стал ровным, докладным, лишенным всякого простонародного акцента. — Сотрудник Тайной Канцелярии ментальных расследований, отдел «Молот». Специализация — зачистка нестабильных ментальных аномалий и… их носителей.

Он сделал паузу, его взгляд на мгновение стал отсутствующим.

— Последнее задание. Деревня Заречье. Ментальная эпидемия, вызванная прорывом сущности из «Дикого Поля». Приказ — полная санация. Никаких свидетелей. Я... выполнил приказ. Но среди... носителей... была девочка. Лет семи. Она смотрела на меня. И я... не смог.

Он сглотнул, сжимая и разжимая пальцы.

— Я имитировал ее смерть, стер ей память и вывез. Сдал в дальний монастырь. Но Канцелярия... они все узнают. Мне поступил приказ явиться для... психологической коррекции.

Тихон немного помолчал, переживая события заново и продолжил:

— Я понял, что это смерть. И сбежал. Твой отец, Григорий Вячеславович, когда-то давно был мне должен. Он спрятал меня здесь, под видом слуги. И вот я здесь. Уже пять лет.

Он умолк, смотря на меня с вызовом и ожиданием. Он выдал свою самую страшную тайну. Теперь все зависело от моей реакции. От моего «приговора».

Я сохранял маску полного безразличия. Внутри же мозг работал на пределе. Это была не просто исповедь. Это был тест.

Я выдержал паузу, позволяя его признанию повиснуть в воздухе.

Анализ мотивации. Не страх. Расчет. Его история была правдоподобна — слабость, раскаяние, бегство. Но мой эмпатический радар улавливал в его поле холодный, отточенный расчет. Он не просто исповедовался, он зондировал почву, пытаясь понять, с кем имеет дело.

В этот момент я почувствовал его ответный щуп. Глубокое зондирование. Не мешать, пропустить. Тонкий, почти неосязаемый, но невероятно точный и профессиональный. Он попытался проникнуть глубже, прочитать мои истинные намерения. Я не стал ему мешать, пусть пробует. Если выдержит такое.

Он коснулся края моего сознания — и мгновенно отшатнулся, как от раскаленного металла. Его лицо на миг исказилось от шока.

Он столкнулся с абсолютно чуждой для него, структурированной и непостижимо глубокой ментальной архитектурой, которую даже его навыки «чистильщика» не могли не то что взломать, но даже осмыслить.

В его глазах мелькнуло леденящее осознание. Понимание силы. Осознание беспомощности. Он понял, что я не из Канцелярии. И понял, что столкнулся с силой, против которой у него нет шансов.

Я медленно обошел его, и он замер, как под прицелом.

— Ты правильно понял, Суров. Я не из самой Канцелярии, а гораздо выше. — Я остановился, глядя на него сверху вниз. — Ты бежал от системы, которая считает людей расходным материалом.

Я сделал многозначительную паузу.

— А я представляю тех, кто считает, что старые инструменты пора менять. Или перековывать.

Я видел, как в его голове складывается пазл. Моя нечеловеческая сила воли, чуждые ментальные техники, знание его тайны... Все это для него говорило о могущественной, скрытой организации, ведущей свою игру. Для беглого оперативника такая версия была единственным шансом выжить и, возможно, искупить вину.

— Метод внедрения в угасающую кровную линию... — я продолжил понизив голос, — дает доступ к наследственным техникам. Легитимность. Платформу. Ты почувствовал мои навыки. Мы играем в более долгую игру, Суров. И в этой игре я предпочитаю, чтобы опытные люди были на нашей стороне.

Суров не шелохнулся. Он сделал свой выбор. Проглотил наживку не из-за страха, а потому что увидел в этом свой единственный стратегический выход.

Завербован. Использовать.

— Я понимаю, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала готовность к сделке. — Что вы хотите?

— Ты знаешь местные порядки. Ты сохранил навыки. Ярослав Нестеров должен возвыситься. Ты будешь моими глазами, ушами и тенью.

Я сделал паузу, впервые за этот разговор позволив себе внимательно изучить его ментальную архитектуру. До этого я чувствовал лишь общие контуры — скрытую силу, дисциплину.

Но сейчас, с близкого расстояния, мой «Взгляд орла» прочитал нечто иное.

Его воля не просто была скрыта, она отсутствовала. Как будто на его месте стоял ментальный вакуум, идеально имитирующий фон. Я не почувствовал ни единой утечки, ни малейшего всплеска, который выдавал бы тренированного оперативника.

Ничего.

— Странно, — произнес я вслух, глядя на него. — На расстоянии я считал тебя как слугу. Слабый, пульсирующий источник. Сейчас ничего, абсолютный ноль. Ты не блокируешь сканирование, ты абсолютно себя не выдаешь. Как?

Суров медленно кивнул, в его глазах мелькнуло нечто вроде профессиональной гордости.

— Это «Безмолвный шаг» в действии, господин. Не щит, который можно обнаружить, а отсутствие цели.

В голове мгновенно щелкнуло. Я вспомнил тот холодный, безэмоциональный сигнал в комнате на чердаке. Пси-конструкт, который следил за моей схваткой с Владимиром. Если бы я тогда владел этой техникой…

Я резко и глубоко осознал всю стратегическую ценность этой техники. Полная скрытность от сканирования. Невозможность определить источник атак. Свобода разведки. Защита от таких вещей, как пси-конструкт. Возможность подобраться к любой цели. Идеальная маскировка. Тактическая неожиданность. И главный щит против Тайной Канцелярии.

Это меняло все.

Мысль оформилась в кристально ясный тактический протокол. Этот навык был не просто полезен, он был мне жизненно необходим. Прямо сейчас.

— Научи меня, — мой голос прозвучал жестко, без права на отказ. — Сейчас же.

Суров кивнул, его взгляд снова стал рабочим, сосредоточенным. Он увидел в этом первое совместное задание.

— «Безмолвный шаг» — это не маскировка, а растворение, — начал он без предисловий. — Вы не создаете щит, вы понижаете собственный ментальный резонанс до фонового шума. Представьте, что ваша воля — это свет. Вам нужно не спрятать его, а сделать его тусклым. Это… ну как свет далекой звезды, неразличимой на ночном небе.

Мы проработали несколько часов. Он был строгим, безжалостным учителем. Я ловил каждое слово, каждую ментальную схему. Мой разум, отточенный в Центре, схватывал и адаптировал все на лету. Я чувствовал, как мое ментальное поле сжимается, становится плотнее, тише.

Когда солнце склонилось к горизонту, Суров внезапно замолчал. Его лицо стало напряженным.

— Довольно на сегодня, — с тревогой сказал он. — Вы быстро учитесь. Слишком быстро. Ваш прогресс... Он оставляет след. Всплеск. И мое появление здесь, моя активность...

Он мрачно посмотрел на меня.

— Канцелярия давно считает меня мертвым. Но если они почуют, что я жив и работаю... они пришлют за мной не простого инквизитора, они пришлют Тень. И тогда никакой Безмолвный шаг нам не поможет.

Я кивнул, пропуская мимо ушей его предупреждение о Тени. Спрашивать подробности сейчас было бы ошибкой — это выдало бы мое незнание.

— Скрывать следы — твоя работа. А моя — готовиться к завтрашнему визиту к Багрецовым. Отец хочет, чтобы Лада Багрецова вышла за меня замуж. Мне нужна вся информация, чтобы эти смотрины прошли в мою пользу.

Суров коротко кивнул, его взгляд снова стал собранным и аналитическим.

— Гордей Семенович ценит силу, но боится непредсказуемости. Не показывайте весь свой потенциал, но дайте понять, что вы — не тот неудачник, за которого вас считают.

Он немного задумался, оценивая какая информация мне сейчас важнее.

— Лада... Говорят, у нее свой дар, но семья его подавляет. Она внимательна, очень внимательна. Заметит фальшь сразу. Будьте с ней честны настолько, насколько это возможно. И остерегайтесь ее сестер — их мужья имеют большой вес в столице и в Канцелярии. Одна оплошность перед ними, и ваша репутация будет уничтожена.

— Хорошо, — остановил я его. — Пока достаточно. Я выйду на связь, ожидай.

У меня оставалось несколько часов до ужина. Я снова направился в библиотеку. Тихий зал с потемневшими дубовыми стеллажами был идеальным местом для анализа. Мне нужны были не общие знания, а конкретика о Багрецовых и их истинных намерениях.

И тут я вспомнил. В прошлый раз, листая подшивку «Имперского вестника», я мельком заметил небольшую заметку о браке одной из дочерей Багрецовых с наследником обедневшего рода Оболенских. Тогда я не придал этому значения, но теперь эта деталь обрела новый смысл.

В моем арсенале оперативника Центра психической безопасности был навык, который я еще не применял в этом мире — психометрия в активном режиме. Я мог настроить психометрию на поиск конкретной информации и мое восприятие начинало вычленять нужные данные из хаоса ментальных отпечатков, оставленных на предметах и в локациях.

Мне нужно было проверить одну версию. Я прошел к столу, где лежали подшивки газет, и положил ладони на пожелтевшие страницы. Я закрыл глаза, отсек все посторонние шумы и сформулировал мысленный запрос: «Брачные союзы Багрецовых. Истинные мотивы. Юридические последствия».

Сначала на меня обрушился хаос — обрывки мыслей прежних читателей, скука переплетчика, мимолетные эмоции. Но я, как опытный криптограф, начал фильтровать этот поток. И постепенно из него стали проступать ментальные следы, оставленные самими событиями, зафиксированными на бумаге.

Я видел вспышки образов. Именитый род Багрецовых породнился с семьей Оболенских. За этими официальными словами я ощутил холодный, расчетливый триумф Гордея Багрецова и отчаяние главы рода Оболенских. Я видел, как юрист Багрецовых с каменным лицом вносит пометки в брачный контракт, и в этих пометках читалась четкая юридическая ловушка.

Я переключился на другую подшивку, ведя пальцами по датам. Скоропостижная кончина молодого князя Оболенского. За этими словами стоял едва уловимый, но ясный для моего восприятия ментальный след — не горе, а удовлетворение. Цель достигнута. И следом — юридический документ о переходе земель и титула к вдове, урожденной Багрецовой.

Я проверил еще три таких случая, в них уже учувствовала не средняя дочь, а ее племянницы. Шаблон был стерильно чистым и абсолютно идентичным. Брак с ослабевшим родом. Юридически безупречный контракт. Быстрая и «естественная» смерть мужа. Поглощение активов.

Тактика Багрецовых была отлаженной машиной по легальному захвату чужих владений. И теперь эта машина была нацелена на дом Нестеровых.

Я отложил подшивки. Теперь я знал правила их игры. Предупрежденный вооружен.

Ужин проходил в главном зале. Длинный стол был накрыт белой скатертью с вышитым фамильным гербом, но сама ткань была старая, с потертостями. Подавали скромно: дымящийся борщ в глиняных мисках, запеченную дичь с кореньями, ржаной хлеб. Обслуживали нас двое слуг — ключница Арина и повар Степан.

Отец, Григорий Вячеславович, сидел во главе стола. Владимир сидел напротив, угрюмо уставившись в свою тарелку.

— Завтра, Ярослав, — произнес отец, откладывая ложку, — прямо с утра поедешь к Багрецовым. Распорядись приготовить карету. Если все сделаешь как надо, то сыграешь свадьбу с Ладой.

Слово «свадьба» повисло в воздухе. Я молча кивнул, а Владимир резко поднял голову, его лицо исказила гримаса злобы.

— Свадьба? Его? — прошипел он. — Почему он, а не я? Я старший сын! Или ты решил женить того, кого все считают выродком?

— Молчи, — холодно оборвал его отец. — Для тебя я есть невесты получше — дочь волынских князей или племянница наместника Урала. Твой брак должен укрепить наше влияние.

Старший Нестров бросил на меня короткий взгляд и продолжил:

— А Ярослав сойдет для Багрецовых. Они давно мечтают привить свою вырождающуюся кровь к сильному роду, пусть даже через младшего сына. Другие на бездарного никогда не согласятся, а Багрецовым именно такой и нужен — управляемый, без амбиций, который не будет мешать их делам. А нам — хорошее приданое и связи.

Я отпил воды из глиняного кубка, поставил его на стол с отчетливым стуком. Это привлекло их внимание, они повернули голову в мою сторону.

— Вы оба ошибаетесь в исходных данных, — произнес я ровным, лишенным эмоций голосом. — Отец, ты отправляешь на заклание не управляемого бездаря. Ты отправляешь единственного человека в этом доме, кто способен провести выгодные для нашего рода переговоры с Багрецовыми.

Я отставил кубок, не обращая внимания на их недоуменные взгляды.

— В библиотеке я проанализировал газетные заметки. Багрецовы четыре раза заключали браки своих родственников с ослабевшими родами. И все разы эти рода теряли земли и титулы в течение нескольких лет по законным основаниям.

Я внимательно посмотрел на них и продолжил вкладывая энергию Уз в свои слова:

— Они планируют не союз, а поглощение. Через слабого зятя получат доступ к нашим землям и титулу. Мой несчастный случай через пару лет — и все перейдет к ним по закону.

Я перевел взгляд на побледневшего отца.

— Но это лишь первый слой. Сопоставив даты, я выявил закономерность: каждый раз перед крупными политическими процессами в Империи они активизируют такие браки. Их главная цель — наши архивы. Старые долги, договоры с Канцелярией, компромат на другие Дома. Через меня они получат легальный доступ ко всем нашим секретам. Наш род для них — расходный материал в большой игре против их настоящих врагов.

Владимир вскочил, опрокинув стул.

— Ты?! Что ты можешь? Ты — пустота!

— Пустота, — я повторил его слово, не повышая голоса, — которую ты не смог победить. Пустота, перед которой отступил твой «Громовой Посох».

Я снова посмотрел на отца, старший брат мне был сейчас не интересен.

— Этот брак — операция по спасению нашего рода. И я единственный, способный ее провести. Запомните это оба. От исхода моей поездки завтра зависит, будет ли у нашего рода вообще какое-либо будущее. Будет ли у тебя, Владимир, хоть какая-то невеста. И сможешь ли ты, отец, смотреть в глаза предкам, не краснея от стыда.

Владимир сжал кулаки, но промолчал, лицо его побагровело. Я почувствовал, как его ненависть и зависть разгораются с новой силой, и в этом огне явно просматривался чужой, искусный след. Значит, ментальная закладка, которую я уничтожил, была не единственной. Разбираться с этим сейчас было некогда.

Отец не сказал ни слова. Он просто смотрел на меня, и в его потухших глазах что-то шевельнулось — тяжелое, неохотное осознание. Он молча взял свою ложку и снова принялся за еду. Похоже, это было его молчаливом признанием моей правоты.

Ужин завершился в гнетущем молчании. Я встал из-за стола, чувствуя на себе взгляд отца — уже без прежнего презрения, а взвешивающий, и горящий взор брата.

Я доел и вернулся в свою комнату на чердаке. До сна нужно еще кое-что сделать. Я сел на жесткую кровать, скрестив ноги, и погрузился в глубокую медитацию. Провести полную инвентаризацию.

Я закрыл глаза и обратил сознание внутрь себя. Первое, что я ощутил, это те самые семь энергетических центров, Уз, о которых читал в книгах. В моем старом мире ничего подобного не было. Наша сила была производной чистого сознания, воли и тренировки. Здесь же она была привязана к конкретным точкам в теле.

Я мысленно прошел по ним, от нижней Узы, отвечающей за волю к выживанию, до верхней, что должна была связывать с миром. Они горели тускло, как угольки. Запас энергии был невелик, что объясняло быстрое истощение в стычке с Владимиром. Но качество этой энергии... Оно было иным. Более плотным, более послушным для структурирования.

Я начал со своего навыка защиты “Кокон”. В моем исполнении это была не грубая защитная стена, а многослойная ментальная матрица. Я воссоздал ее вокруг себя, слой за слоем. Внешний «Шум» искажал любое внешнее сканирование. Среднее «Зеркало» было настроено на отражение атак. Внутренний «Абсолют» блокировал прямое внушение. Я чувствовал, как местная магия, Волеведение, идеально ложится в эту схему, делая ее даже более эффективной, чем в моем мире. Здесь, где все было построено на воле, мои техники обретали новую силу.

Затем я протестировал «Шепот». Тончайшую иглу внушения. В пустоте комнаты не было цели, но я мог ощутить саму технику. С Владимиром она сработала хорошо.

«Молот»... Сконцентрированный удар воли. Я не стал применять его в полную силу, лишь собрал сгусток энергии на ладони. Воздух над кожей затрепетал, заискрился. Да, это работало. И работало мощно.

И наконец, я попытался воссоздать «Хоровод». Технику группового сознания. Но как только я начал выстраивать сложную ментальную сеть, голова тут же отозвалась резкой болью, а Узы просигналили перегрузкой. Не хватает мощности. Пока что. Эта техника оставалась моим козырем, но разыграть его я смогу лишь в критический момент и ценой огромного напряжения.

Последним я проанализировал свои уникальные навыки. «Эмпатический радар» и «Взгляд Орла». Они не требовали отдельной активации, работая как продолжение моего восприятия. Но здесь, в этом мире, насыщенном ментальной энергией, они стали острее. В связке с «Профайлингом» это давало мгновенный психологический портрет цели: я видел не только сиюминутные эмоции, но и глубинные слабости, страхи, скрытые мотивы. Это было мощнее любого зондирования.

Я также мысленно отметил два других ключевых умения. «Санитар» — способность входить в сознание и проводить «чистку». В моем старом мире это означало работу с пси-вирусами и ментальными заражениями. Здесь же это оказалось идеальным инструментом против чужеродного влияния.

Принцип тот же: найти инородную ментальную структуру, изолировать ее и аккуратно «выжечь», минимизируя ущерб для носителя. Именно так я уничтожил первую закладку в сознании Владимира — не грубым ударом, а точечным вмешательством.

Плюс «Психометрия» в активном режиме, которую я только что применил в библиотеке для считывания ментальных следов с архивов.

Но самым ценным приобретением стал «Безмолвный Шаг», которому научил меня Тихон. Я посвятил его отработке все оставшееся время.

Техника Сурова была гениальной в своей простоте. Правильное слово для нее — растворение. Я учился понижать собственный ментальный резонанс, сводя его к фоновому шуму, к тихому шепоту, который тонул в общем гуле мира. Сначала получалось неуклюже, всплески воли выдавали меня, но с каждым разом я мог удерживать состояние тишины все дольше. Это был фундамент, на котором я должен был построить все свое пребывание в этом мире.

Когда первые лучи солнца упали на пол моей комнаты, я открыл глаза. Я был готов. Физически истощен, но ментально собран. Арсенал был проверен, слабые места изучены, тактика выстроена. Оставалось только применить все это на практике.

У входа меня ждал скромный экипаж — простая, но крепкая карета, запряженная парой выносливых лошадей.

Дорога до имения Багрецовых заняла несколько часов. Я провел их в молчаливой медитации, отрабатывая «Безмолвный шаг» до автоматизма, сводя свое ментальное присутствие к абсолютному минимуму.

Имение Багрецовых предстало перед нами как огромный комплекс из белого камня. Не постройка, а крепость. Высокие стены, остроконечные башни, массивные ворота. Оно дышало богатством и уверенностью, которая давно покинула дом Нестеровых. Здесь чувствовалась сила традиций, денег и связей.

Нас встретил ворот старший дворецкий — сухопарый высокий мужчина с холодными глазами.

— Ярослав Нестеров? — произнес он с безупречным, но безразличным поклоном. — Вас ожидают. Пожалуйте.

Я уверенным шагом зашел в приготовленную для меня ловушку.

Глава 4

Меня провели через череду строгих, богатых залов. В воздухе витал запах старого камня и воска. Каждая деталь, от массивных дубовых панелей до лаконичной бронзовой фурнитуры, говорила о силе и богатстве. Выставляют напоказ. Классическая демонстрация статуса.

Мое эмпатическое поле, сжатое в тугой клубок техники ментального скрытия «Безмолвный шаг», регистрировало фоновый ментальный гул усадьбы, уверенный и спокойный, несущий отпечаток многовекового владычества.

Дворецкий остановился перед высокими двустворчатыми дверьми из темного дерева.

— Господин Багрецов ждет вас в кабинете.

Двери бесшумно распахнулись. Кабинет оказался просторным помещением с высоким потолком, он больше походил на операционный зал, чем на личные покои.

У камина из черного мрамора стояли трое.

И первое, что обрушилось на меня — тяжелый, безмолвный зонд старшего Багрецова. Целенаправленный и плотный поток чужой воли, который проигнорировал все поверхностные слои сознания и сразу устремился вглубь, вглубь, к самому фундаменту, к тому, что было зашито в крови и клетках. Сканирует гены.

Тактика. Позволить генетическому сканированию состояться. Стратегия: показать ровно столько, сколько они хотят увидеть – спящий потенциал, пригодный для использования.

Я сделал несколько шагов, остановился на точно выверенной дистанции и ослабил «Безмолвный шаг» на глубинном, клеточном уровне. Я позволил его зонду коснуться энергетического каркаса этого тела, его врожденного потенциала Уз. Пусть он увидит спящий, но мощный фундамент. Этого хватит, чтобы признать меня годным к ассимиляции.

Решение: сыграть роль ценного актива. Дать им уверенность, что они контролируют ситуацию. Это лучшая маскировка.

Лишь после этого, отведя часть внимания на поддержание контролируемой утечки, я позволил себе оценить Багрецовых.

Гордей Семенович Багрецов. Он был чуть ниже меня ростом, но гораздо шире и массивнее. Глубоко посаженные серые глаза цвета мокрого камня смотрели на меня с холодным, безразличным любопытством ученого, рассматривающего букашку под микроскопом. На нем был темно-бордовый кафтан из плотного бархата, на его мощных пальцах я насчитал три перстня с крупными, темными камнями.

Его воля ощущалась как монолит. И сейчас этот монолит излучал тончайший, невероятно сфокусированный луч. Он не просто оценивал мою силу, он пытался прочитать саму мою наследственную память, пробудить и каталогизировать генетический потенциал, заложенный в крови Нестеровых.

Агриппина Петровна стояла рядом с мужем, ее поза была образцом аристократической выдержки. Худощавая, с ледяной, почти неестественной красотой, которую не скрывали ни легкие морщины у глаз, ни строгий пучок седеющих волос. Ее платье глубокого синего цвета было сшито из тяжелого шелка, его высокий воротник и длинные рукава скрывали все, кроме кистей рук с длинными, острыми пальцами.

Ее ментальное поле было подобно узору из ледяных шипов. Пока ее муж сканировал кровь, она сканировала мою социальную оболочку. Взгляд Агриппины Петровны, холодный и пронзительный, скользнул по моему скромному кафтану, и я буквально почувствовал, как он проводит безжалостный анализ качества сукна, аккуратности швов, всего, что могло выдать бедность или дурной вкус. Я был для нее потенциальным пятном, которое следовало либо отчистить, либо выбросить.

И Лада. Она стояла чуть поодаль, у самого камина, словно стараясь затеряться в тени родителей и в складках тяжелых портьер. Воспоминания Ярослава нарисовали образ тихой, бледной девицы, но реальность оказалась иной.

Ее платье скромного песочного цвета было простым, но мягко очерчивало стройный стан. Темные волосы, убранные в ненавязчивый узел, оттеняли белоснежную кожу. Но главное — глаза: большие, цвета весеннего неба, в которых светился живой, пронзительный ум. Осанка была безупречной, в каждом движении ощущалась скрытая грация.

Меня на мгновение пронзило что‑то острое и давно забытое — смутное осознание ее внутренней и внешней гармонии. Но я тут же опомнился. Эмоции — это уязвимость. Работаем дальше. Анализ внутреннего состояния.

А вот это интересно. Ее ментальное присутствие казалось запертым — словно родник, заключенный в гранит. Я ощутил огромный потенциал, сдавленный невидимыми оковами. И в глубине ее сознания теплился приглушенный, но подлинный интерес, направленный на меня. Однако за этим интересом таилось нечто иное — неестественное, звенящее спокойствие, за которым угадывалась опасность иного порядка. Природу этой опасности я пока не мог определить.

— Ну, вот и наш гость, — раздался низкий, нарочито медленный голос Гордея Семеновича. Он не сделал ни шага навстречу. — Подойди поближе, Ярослав Григорьевич. Давно не виделись.

— Гордей Семенович. Агриппина Петровна. Благодарю за приглашение в ваш дом, — мой голос прозвучал ровно, без подобострастия и вызова.

Собственное достоинство. Никакого страха. Я слегка склонил голову в сторону Лады.

— Лада Гордеевна, — ей отдельное приветствие. Она – не часть мебели, пусть запомнит.

В глазах Гордея Семеновича мелькнуло молчаливое удовлетворение от полученных данных. Его сканирование встретило то, что он искал. Его каменное лицо не дрогнуло, но я почувствовал, как ментальное давление его зонда ослабло. Первый тест пройден. Принят в качестве биоматериала. Пока все штатно.

— Не за что благодарить, — отозвалась Агриппина Петровна. Ее голос был тонким и мелодичным, каждое слово было похоже на отточенный кинжал. — Мы всегда рады гостям. Особенно из таких древних родов, как Нестеровы. Надеюсь, дорога не слишком утомила тебя. Выглядишь немного бледным. Не заболел ли?

Первый укол. Проверка на слабость. Стандартно.

— Благодарю за беспокойство. Дорога была спокойной, а свежий воздух лишь прояснил мысли. — Я позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

Игнорирую скрытый смысл, демонстрирую невозмутимость.

— Ваше имение производит сильное впечатление. Чувствуется рука мастера, ценящего прочность и порядок.

Возвращаю комплимент, но с акцентом на их же ценности. Показываю, что понимаю их язык.

— Порядок — основа всего, — согласился старший Багрецов. — Без порядка рухнет и самый сильный род. Как, увы, мы иногда видим на примерах других.

А это уже прямой выпад. Проверка на прочность. Ждут, что прогнусь.

— Совершенно верно, — парировал я, глядя ему прямо в глаза. Не отвожу взгляд. Контратака. — Именно поэтому так важно отличать временный упадок от необратимого вырождения. Первое можно исправить волей и умом. Со вторым уже ничего не поделаешь.

Ставлю их в тупик. Они ждали оправданий, а получили анализ и моя роль сразу поменялась с обороняющегося на оценивающего.

Агриппина Петровна едва слышно ахнула. Мой ответ был на грани дерзости, но формально безупречен. Я не защищался, я атаковал, ставя под сомнение саму возможность вырождения и намекая на их собственные страхи. Есть попадание.

Гордей Семенович медленно кивнул, его пальцы постучали по ручке кресла. Принял ответ. Перегруппировка.

— Умные слова. Неожиданно умные, — он перевел взгляд на дочь. — Лада, проводи нашего гостя в сад. Покажи розы. Пока мы с матерью обсудим хозяйственные вопросы.

Меня отстраняют. Хотят обсудить первые впечатления без меня. Ладу используют как инструмент для дальнейшего зондирования.

Лада молча подняла голову. Наши взгляды встретились. Ее глаза были проницающими, в них шла глубокая, скрытая работа мысли. Она анализирует меня так же, как я ее.

В тот миг я заметил мгновенное переключение в ее взгляде — от живой заинтересованности к абсолютной, почти механической отстраненности и обратно. Оно было такое быстрое, что я даже подумал, что мне показалось. Что это, сбой в программе? Или осознанное переключение между масками?

Это вызвало во мне профессиональную настороженность. Вывод: Лада – либо жертва, либо самый опасный игрок в этой комнате. Требуется точечное сканирование при первой возможности.

— Пожалуйста, пройдемте, Ярослав Григорьевич, — ее голос прозвучал тихо и четко, без девичьей робости. Голос контролера. Идет выполнять приказ.

Она двинулась к выходу, и я последовал за ней, чувствуя на спине два тяжелых, изучающих взгляда ее родителей. Обсудят тактику. Решат, как подступиться ко мне дальше. Первый раунд окончился. Генетическая экспертиза прошла успешно для их планов. Они убедились, что актив обладает ценностью. Теперь им предстояло выяснить, можно ли этот актив контролировать. А я тем временем изучу их главный инструмент контроля – их дочь.

Мы вышли в сад, оставив за спиной тяжелые дубовые двери. Воздух, наполненный запахом свежескошенной травы и роз, показался неестественно сладким после каменной стерильности кабинета.

Лада шла впереди, ее платье мягко шуршало по гравийной дорожке. Она не произносила ни слова, и я не торопил события, давая ей возможность проявить инициативу и одновременно обрабатывая полученные данные.

Выводы. Генетическое сканирование. Это многое объясняло. Багрецовы, с их маниакальной одержимостью чистотой крови и родовой памятью, не могли просто принять в свой род кого попало. Даже в качестве расходного материала.

Им требовалась гарантия, что моя кровь, кровь Нестеровых, обладает достаточным потенциалом, чтобы оправдать риск смешения. Они вынуждены были проверять качество генетического материала перед покупкой. Фанатики своей расы. Это делает их предсказуемыми, но и более опасными.

Мой расчет оказался верным. Позволив Гордею Семеновичу ощутить спящий, но мощный фундамент этого тела, я дал им именно то, что они хотели найти. Не угрозу, не аномалию, а ценный актив, нуждающийся лишь в правильном применении.

Теперь их интерес ко мне изменился. Из подозрительного пустоцвета я превратился для них в перспективный, хотя и непонятный, гибрид. Это открывало пространство для маневра.

Решение. Нужно управлять их ожиданиями. Не показывать всей силы, но и не выглядеть слабым. Золотая середина.

Дальше. Лада. Сейчас удобный момент, чтобы разобраться с тем эпизодом, когда ее взгляд на миллисекунду внезапно стал пустым и отстраненным, будто кто-то выключил свет внутри. Что это было? Кратковременная потеря контроля? Или переключение между режимами? Выглядело все как будто в ней было два оператора.

Под защитой “Безшумного шага” я активировал свой навык ментального сканирования “Взгляд орла”, позволяющий видеть структуру психической защиты, узоры концентрации воли и эмоциональные якоря.

Результат: сознание Лады — единое. Не было признаков ментальной закладки, чужеродного внедрения или второго оператора, который бы перехватывал управление. Не было и швов, характерных для сращивания двух разных сущностей.

Требуется более глубокое сканирование. Необходимость действовать скрытно сильно ограничивала мои возможности. Отложить.

Лада остановилась у беседки, увитой плющом, и обернулась ко мне. Ее взгляд был все так же спокоен и проницателен.

— Вам здесь тесно, — произнесла она, и это была констатация факта. — Как дикому орлу в клетке. Я понимаю это чувство.

Ее слова поразили своей точностью. Она не просто повторяла заученные фразы, она видела суть. Проницательность выше ожиданий. Либо она исключительно наблюдательна, либо чувствует совершенно иначе. Не сканирует, а считывает на другом уровне. Возможно, ее дар, как и предупреждал Тихон. Учесть.

— Клетки бывают разными, — ответил я, глядя на высокие стены имения. — Одни из камня, другие из ожиданий и условностей.

— И те, и другие одинаково прочны, — тихо сказала она. — Просто сломать каменную стену проще. От условностей нельзя отмахнуться мечом.

Верно. Но можно перепрограммировать тех, кто эти условности устанавливает. Она села на каменную скамью в беседке и жестом пригласила меня присоединиться.

— Мой отец считает вас удобным решением. Мать видит угрозу репутации. А что вы думаете о себе, Ярослав Григорьевич?

Проверка. Открытый вопрос, чтобы оценить мою самоидентификацию и амбиции.

Отвечать уклончиво, но с намеком на силу. Пусть гадает.

Я занял место напротив, сохраняя дистанцию.

— Я думаю, что удобные решения часто оказываются самыми опасными. А репутация, как тень, всегда следует за настоящей силой.

— Вы не похожи на того, о ком мне рассказывали. Не похожи на человека, который мог упасть с лошади во время пьяного загула.

— Люди меняются, Лада. Иногда для этого достаточно сильного толчка.

— Или удара по голове? — в ее голосе прозвучала легкая ирония.

— Или удара по голове. Это помогает прояснить многие вещи.

Мы помолчали несколько мгновений, слушая шелест листьев. Ее присутствие было удивительно спокойным. В отличие от других, она не пыталась сканировать мое сознание, не давила волей. Она просто наблюдала. Она исследователь. И, возможно, испытуемая.

— Вы знаете, зачем вы сюда приехали? — наконец спросила она.

— Ваш отец видит в этом браке возможность укрепить связи между нашими родами.

— А вы? — ее вопрос прозвучал тихо, но настойчиво. — Что видите вы?

Я встретился с ее взглядом. Впервые за этот разговор я позволил себе быть полностью честным. Риск. Но расчетливый. Похоже, что она предложит союз. Нужно дать ей понять, что я тоже вижу истинную игру.

— Я вижу шахматную партию, где нас обоих расставили в качестве пешек. Но я не привык быть пешкой, Лада.

В ее глазах на мгновение вспыхнуло понимание. Затем лицо вновь превратилось в маску вежливой отстраненности. Она медленно кивнула.

Реакция положительная. Контакт установлен. Она подтвердила мою догадку.

— Тогда, возможно, нам стоит научиться двигаться по доске самостоятельно. Хотя бы для начала понять ее разметку.

Она наклонилась чуть ближе, ее голос стал едва слышным.

— Мой отец ведет двойную игру. Его настоящая цель — ваши знания Волеведения. И архивы. Компромат на его союзников и врагов.

Так. Прямое предупреждение. Раскрытие тактики противника. Это уже не просто намек, это предложение коалиции.

— Почему вы говорите мне это?

— Потому что я тоже устала быть пешкой, — ее пальцы сжали складки платья. — И потому что вижу в вас человека, который может изменить правила игры.

Мотивация ясна. Отчаяние и расчет. Она ищет инструмент для своего освобождения. Я могу им стать, но на своих условиях. Я не стал отвечать. Лада поднялась со скамейки.

— Пойдемте, я покажу вам наш сад. У отца есть привычка наблюдать за гостями из окон кабинета. Лучше, чтобы он видел, что мы следуем его указаниям.

Ее слова, произнесенные с тихой, недетской грустью, отозвались во мне не только аналитическим интересом. В ее взгляде, в самой ее позе была странная, притягательная хрупкость, смешанная с неочевидной силой. На мгновение я почувствовал нечто, идущее вразрез с моим оперативным протоколом — спонтанное, чисто мужское желание быть ближе, разгадать эту загадку не как тактическую цель, а как женщину.

Я мгновенно подавил этот импульс, отсек его, как сбой в программе. Эмоциональный резонанс с памятью тела. Прежний Ярослав был молод и впечатлителен. Его неопытность и гормональный фон создают помехи. Игнорировать.

Решение. Принять ее непроизнесенное предложение о союзе. Она — мой источник информации внутри вражеского стана. Но помнить о ее двойственной природе. Доверять, но проверять. Всегда.

Я последовал за ней, и мы снова зашагали по дорожкам. Но теперь между нами возникло нечто новое — молчаливое понимание двух людей, оказавшихся в одной клетке.

Мы вернулись в дом как раз к началу обеда. Столовая встретила нас тем же подчеркнутым, лишенным души богатством. Длинный стол был накрыт с безупречно, но атмосфера оставалась ледяной. Идеальная картинка, выверенная до миллиметра. Как и они сами. Ни одной живой эмоции, только расчет.

Меня провели на место, и вскоре появились остальные члены семьи.

Вслед за Гордеем, Агриппиной и Ладой в зал вошел еще один мужчина. Он был строен и подтянут, одет в строгий кафтан с нашивками канцелярии Великого Князя. Его взгляд, упрямый и хмурый, сразу же уставился на меня с немым вызовом.

— А это наш Глеб, — голос Агриппины прозвучал сладко и горделиво, но в нем слышалось напряжение. — Сын и гордость семьи. Делает карьеру в канцелярии Великого Князя. Глебушка, это Ярослав Нестеров.

Мой эмпатический радар сработал мгновенно. Его ментальное поле было грубым, плотным, как неотшлифованный камень. Кипящая ярость от того, что его заставили присутствовать на этом смотринах. Глубинное, тщательно скрываемое чувство неполноценности на фоне отца. И главное — жгучее презрение ко мне, как к чему-то низшему, кто осмелился претендовать на внимание его семьи. Не стратег, как отец, и не интриган, как мать. Солдат. Опасный своей прямолинейной агрессией.

Глеб лишь коротко, без приветствия, кивнул, его пальцы сжались в кулаки. Да, он точно был тем, кто предпочел бы решать вопросы кулаками, а не словами. Еще одна переменная в уравнении. Более простая, но не менее опасная.

Я встретил его взгляд спокойно, не опуская глаз, и отвесил небольшой, вежливый поклон — ровно настолько, чтобы соблюсти формальность, но не выказать ни страха, ни подобострастия. Пусть кипит.

Обед начался в тягостной тишине, прерываемой лишь звоном приборов. Лада сидела напротив, она смотрела вниз не поднимая глаз. Но я чувствовал ее внимание, осторожное и непрерывное. Сканирует. Постоянно. Но не как они. Она как будто чувствует меня сразу всем сознанием – что-то вроде моего эмпатического радара, но совершенно другого качества и другой природы. Будто ищет что-то знакомое в чужом лагере.

Агриппина Петровна нарушила молчание, отложив ложку.

— Надеюсь, прогулка была приятной, — произнесла она, и ее слова повисли в воздухе, словно обледеневшие иглы. — Наш сад — гордость семьи. Мы тщательно следим за чистотой линий и сортов. Посторонние элементы у нас не приживаются.

Ее взгляд скользнул по моему кафтану, и я понял, что речь не о розах. Прямой намек. Проверка реакции. Ждут оправданий, слабости.

— В ухоженном саду даже скромный цветок может найти свое место, — парировал я. — Главное — крепкие корни.

Пусть тратят силы на расшифровку.

В этот момент Глеб, сидевший рядом со мной, фыркнул.

— Слыхал, тебя в Академии проверяли, Нестеров, — произнес он и я тут-же почувствовал грубый ментальный удар. — Говорят, кристалл так и не зажегся. Безвольный ты. Нулевого уровня. А теперь отец прочит тебя в мужья к Ладе. И мне интересно, что перевесит — воля отца или природа?

Глава 5

Его ментальный даже не удар, а толчок был был совершенно не сфокусирован, но оказался довольно силен.

Тем не менее «Безмолвный шаг» — техника, сводящая мое ментальное присутствие к фоновому шуму, — поглотил его без единой ряби. А вот это интересно. Техника беглого работника Тайной Канцелярии работает даже против прямых ударов.

— Природа редко ошибается, — ответил я, поворачиваясь к нему. — Но она часто скрывает свои дары от нетерпеливых глаз.

Глеб нахмурился, явно ожидавший другой реакции. В этот момент от Лады донесся едва уловимый всплеск — холодный, острый импульс, мгновенно погашенный. Моя внутренняя аналитика зафиксировала аномалию: это была не эмоция и не атака. Я на долю секунды замер, пытаясь классифицировать феномен.

Что это? Словно что-то дернулось изнутри против ее воли. Артефакт? Чужеродная программа? Требует изучения.

Агриппина Петровна уловила мое замешательство. Ее губы тронула легкая улыбка.

— Что-то случилось, Ярослав Григорьевич? Вы выглядите растерянным.

Попала в цель. Но признавать это нельзя.

— Просто задумался о природе вещей, — ответил я, возвращая себе полный контроль. — О том, как внешняя форма часто маскирует суть. И ваша дочь — прямое тому доказательство.

Обед продолжался в том же духе. Легкие уколы, притворная забота, постоянное испытание на прочность. Я парировал все атаки с холодной вежливостью, не давая им ни единого шанса. Лада почти не участвовала в разговоре, но я чувствовал ее взгляд на себе те странные, мгновенные всплески, которые появлялись и гасли в ее поле.

Они били по накатанной. Стандартный набор давления. Но Лада... она была как дикая карта. И поэтому — главный интерес и, возможно, главная угроза.

Когда обед подошел к концу, Гордей Семенович откинулся на спинку стула.

— Тебе нужно отдохнуть с дороги, — произнес он, и это прозвучало как приказ. — Лада, проводи гостя в его комнату.

Первая фаза завершена. Их разведка боем не дала результатов. Теперь будут наблюдать.

Комната, отведенная мне, оказалась такой же строгой и безличной, как и все в этом доме. Как только дверь закрылась, я провел быстрый визуальный и ментальный осмотр. Ничего подозрительного. Значит, пока не решаются на прямое вмешательство. Или их средства слежения тоньше.

Я позволил себе выдохнуть. Напряжение, которое я держал все это время, было колоссальным. «Безмолвный шаг» — техника для скрытия своей ментальной силы — требовала тотальной концентрации. А вчерашняя бессонная ночь, ушедшая на ее отработку, давала о себе знать тяжестью в висках. Держать Шаг постоянно было все равно, что нести на плечах невероятно тяжелый груз.

Дальнейшая эффективность зависела от способности к восстановлению. Я сел на жесткую кровать, скрестил ноги и закрыл глаза. И сразу активировал протокол мгновенного расслабления — гибрид аутогенной тренировки и техник глубокой медитации, отточенный за годы службы.

Мое сознание, как сканер, прошлось по внутренней карте тела. Лоб — расслаблен. Челюсть — разжата. Плечи — опущены. Диафрагма — дыхание ровное и глубокое. Я мысленно отключил каждую зажатую мышцу, сбросил ментальный мусор — обрывки диалогов, аналитические цепочки.

Я не спал, но мое тело и большая часть разума погрузились в состояние, близкое к анабиозу, восстанавливая ресурсы. «Безмолвный шаг» при этом я поддерживал на минимальном, фоновом уровне, достаточном для маскировки от несильного сканирования.

Ровно через десять минут по внутреннему хронометру я открыл глаза. Четкость вернулась, тяжесть отступила. Я был снова в боевой форме. Тело слушалось гораздо лучше, разум снова стал острым.

Пришло время тактического планирования. Обед подтвердил мои догадки. Багрецовы — хищники, их тактика предсказуема. Лада — аномалия, требующая изучения. Но все это было фоном для главной цели.

Подняться на самый верх Империи.

Для этого требуются ресурсы. Знания, артефакты, доступ к сложным ментальным конструкциям.

Пути поиска вырисовывались два, и оба проходили через людей.

Первый. Родовые архивы Волевых Домов. И в первую очередь Багрецовых. Старый и богатый род должен был хранить не только долговые расписки, но и эзотерические знания. Получить к ним доступ через официальные каналы — утопия. А Лада… Она может стать ключом. Ее странная двойственность, ее скрытый потенциал делали ее единственным членом семьи, который мог либо помочь изнутри, либо неосознанно раскрыть нужную информацию.

Моя задача — приблизиться, изучить и использовать этот канал. Ее предупреждение и эти ее сбои были признаком внутреннего конфликта, а конфликтующими сторонами всегда можно манипулировать.

Второй способ поиска — Тайная Канцелярия. Если где и могли сохраниться могущественные знания, так это в их засекреченных хранилищах.

Тихон мог стать билетом в эту систему. Бывший оперативник, он знал процедуры и уязвимости, а возможно, сохранил и контакты. Его нужно было вербовать глубже — превратить из испуганного дезертира в активного агента. Его страх перед Тенью был рычагом: только могущественный покровитель (каким я для него и выглядел) мог гарантировать ему безопасность.

Я встал с кровати и подошел к окну. Замок Багрецовых был не просто домом — он был крепостью, полной ловушек и секретов. Но любая крепость имеет слабые точки.

Моя стратегия осталась прежней: использовать предложенный ими брак как легальный плацдарм. Параллельно вести две операции: «Ключ» (вербовка и изучение Лады) и «Архив» (внедрение в сети Тихона для доступа к Канцелярии).

В дверь постучали. Тихий, почти неслышный стук. Не слуга, слуги стучат увереннее. Я открыл и увидел Ладу с кувшином в руках.

— Мать велела передать вам морс, — сказала она, ее голос был ровным, а взгляд пустым, будто она говорила заученные слова. — Чтобы вы чувствовали себя как дома.

Ложь. Это ее личная инициатива. Чувствую микродрожь в поле. Любопытство? Или приманка?

Она протянула кувшин. Ее пальцы едва коснулись моей руки, и в этот миг я ощутил легчайшее прикосновение чужой воли. Тончайший щуп, пытавшийся проскользнуть сквозь мою защиту. Это был не грубый нажим, каким пользовался Глеб, а изящная, почти невесомая игла.

Вот оно. Настоящий тест. Остальное было прелюдией.

«Безмолвный шаг» сработал безупречно. Ее щуп наткнулся на абсолютную пустоту и отступил. Лада не дрогнула, не изменилась в лице. Она лишь слегка наклонила голову.

Профессионально. Не подала вида. Но я почувствовал ее мгновенное разочарование. Она искала что-то конкретное.

— Спасибо, — ответил я, принимая кувшин. — Передайте вашей матери мою благодарность за заботу.

Игра продолжается. Теперь я знаю — она действует не только по приказу. У нее явно есть свой интерес.

Она молча развернулась и ушла; ее шаги беззвучно скользили по ковровой дорожке.

Я закрыл дверь и поставил кувшин на стол. Не буду пить. Риск отравления или ментального реагента минимален, но ненулевой.

Я оставался в комнате до самого ужина, поддерживая «Безмолвный шаг» и анализируя полученные данные. Их тактика была ясна — постоянное, многоуровневое давление. Ядовитые иглы Агриппины, генетическое сканирование Гордея и теперь этот тонкий зонд Лады.

Они проверяли меня со всех сторон, ища малейшую трещину. Их система не может классифицировать угрозу, поэтому бьют по всем каналам. Моя задача — оставаться черным ящиком. Непредсказуемым.

Когда слуга пришел проводить меня к ужину, я был готов. Первая часть дня закончилась вничью. Теперь предстояла главная битва.

Ужин проходил в той же столовой, но атмосфера сгущалась с каждой минутой. Я поддерживал «Безмолвный шаг», но знал, что пассивной маскировки будет недостаточно. Они переходят в наступление. Чувствую сгущение воли вокруг. Это не проверка, это штурм.

Когда Гордей Семенович отпил из фужера и посмотрел на меня, я почувствовал первый, пробный импульс. Не грубый, но невероятно плотный. Он искал не слабость, а точку входа для подчинения. Это «Печать Рода» — подсказала мне память прежнего Ярослава. Пытаются наложить ментальнвиое клеймо. Сделать вассалом в своей системе.

Активировать «Кокон» — мой основной протокол ментальной защиты, многослойный щит. Первым делом я развернул внешний слой — «Шум». Он создавал вокруг моего сознания хаотичные вибрации, искажающие и рассеивающие любые попытки сканирования.

Импульс Гордея заблудился в этом шуме, не сумев зацепиться. Но давление не ослабевало. Мой первый слой защиты его пока держит. Но это только начало. Он разогревается.

— Союз наших домов должен быть крепким, — произнес Гордей Семенович, и его слова обрели вес. — Основанным на взаимном понимании и... единстве воли.

Его атака усилилась, превратившись в штурм. «Печать рода» — техника ментального подчинения — давила на мое сознание, пытаясь найти брешь. Сильнее, чем я ожидал. Старик сохранил мощь. Нельзя держаться только на «Шуме».

Углубить «Кокон». Средний слой — «Зеркало». Переход на второй слой требовал колоссальной концентрации. «Шум» стабилизировался, а за ним возник отражающий барьер, предназначенный для отражения направленных ментальных атак обратно на атакующего.

Давление Гордея, встретив идеальную поверхность, частично развернулось и ушло в него самого. Он едва заметно вздрогнул, его пальцы сжали край стола. В его глазах мелькнуло изумление.

Попало. Хорошо.

Я сохранял маску полного спокойствия, словно гладь озера, не дрогнувшая от брошенного в нее камня. Поднес бокал к губам, сделал небольшой глоток, глядя на Гордея поверх края стекла. Ни единой мышцы на моем лице не дрогнуло, ни один мускул не выдал чудовищного напряжения, с которым мой «Кокон» парировал его штурм.

Для него эта картина должна была быть полной загадкой, и я видел, как в его глазах, поверх изумления, медленно поднимается буря недоумения и аналитической ярости.

Он не видел противника. В этом был главный секрет.

«Безмолвный шаг» делал мое ментальное присутствие призраком, фоновым шумом, в котором тонули любые попытки нащупать опору для его «Печати». Он давил не на волю, а на пустоту, которая странным образом не поддавалась и к тому же отвечала уколом отраженной силы.

Его разум, отточенный в традиционных школах Волеведения, искал знакомый почерк — грубую силу Орловых, изощренность Волынских, что-то узнаваемое. Но мой «Кокон» был чужеродной технологией, чистой, безэмоциональной механикой, лишенной родового кода. Это сбивало с толку, ломало шаблоны.

А еще на руку мне играло его предубеждение. Годы абсолютной уверенности в том, что Ярослав — пустота, бездарь, создавали в его сознании непреодолимый барьер. Проще было предположить некую причудливую, пассивную особенность моей психики, «дурную наследственность» вырождающегося рода, чем в один миг признать, что перед ним человек, чья ментальная техника превосходит его собственную.

Гордей Семенович медленно поставил бокал. Его пальцы сжали ножку так, что костяшки побелели. Его взгляд, тяжелый и пристальный, как свинец, впивался в меня, пытаясь разгадать загадку. Он анализировал.

И пока он анализировал, я видел, как в глубине его глаз растет не просто подозрение, а та самая, знакомая мне по прошлой жизни, профессиональная жадность получить этот необъяснимый феномен.

Именно в этот момент Глеб, видя замешательство отца и мою непоколебимую, как ему казалось, наглость, не выдержал. Его собственное, более грубое и прямое поле ярости, и без того клокотавшее на пределе, рванулось вперед, сметая осторожность.

Его грубая ментальная дубина обрушилась на мой средний слой защиты «Зеркало». Удар был огромной силы, но не очень концентрированным. «Зеркало» выдержало, отбросив часть энергии обратно. Глеб ахнул и откинулся на спинку стула, на мгновение ослепленный собственным натиском.

И тогда в бой вступила Агриппина Петровна. Ее атака была иной — бесчисленные тонкие щупы. Память прежнего владельца снова выдала мне название ее техники — видимо, это были теоретические знания Ярослава из Волеведения. Мать Лады применила «Цепи повиновения». Они не ломали защиту, а пытались обойти ее, чтобы опутать мою волю.

Тактика роя. Изматывать, находить слабину. Профессионально. Почти как в Центре.

И вдруг — холодный укол в периферии сознания. Снова появился тот самый следящий сигнал, пси-конструкт. Как тогда при атаке Владимира. Призрачный наблюдатель, висящий в энергетическом эфире. Его никто не заметил, кроме меня.

И кроме Лады. Она резко напряглась, ее взгляд метнулся в пустой угол выше меня, пальцы непроизвольно сжались. Интересно. Она чувствует его. А другие нет. Запомнить, расспросить позже.

Но вот что еще интереснее — следящий контур не видел меня. Безшумный шаг работал, делая мое психическое присутствие невидимой для его сенсоров. Но теперь мне пришлось отвести еще часть сознания на дополнительное постоянное экранирование от этого незваного гостя, держа его в буферной зоне, где его «взгляд» скользил мимо, не задерживаясь.

Гордей Семенович и Глеб ударили снова. Но теперь по-другому. Их атаки слились в единый, изощренный тандем, использующий саму суть их магии Крови.

Гордей не стал бить снова техникой ментального подчинения. Вместо этого я почувствовал, как его воля просочилась сквозь «Зеркало» не для подчинения, а для анализа. Он применил «Кровавое заклятье» (память Ярослава мне опять вытолкнула название техники в мое сознание), но не на меня напрямую — у него не было моей крови.

Он использовал его на... самом себе.

Он принудительно ускорил собственный метаболизм, сжег часть жизненной силы, чтобы многократно усилить следующую атаку. И этот усиленный импульс был направлен теперь не на мой щит, а в пространство вокруг меня. Он создал зону чудовищного ментального давления, сжимающую мое поле сознания, пытаясь раздавить его, как прессом.

Одновременно Глеб, видя маневр отца, он обрушил на меня технику «Резонанс». Его удар тоже был нацелен не в мое «Зеркало», а в сам воздух вокруг меня, в стол, в пол под моими ногами. Он вызвал вибрации, которые передавались на физическое тело, сотрясая кости, сбивая дыхание, нарушая кровоток.

Мое «Зеркало», идеальное против ментальных атак, было беспомощно против этой физиологической диверсии. Мое тело затряслось, концентрация дрогнула. А «Цепи» Агриппины в это время обвивались вокруг моей воли, как лианы, пользуясь малейшей слабиной.

Комбинированная атака. Гордей жертвует ресурсами, создавая область высокого давления. Глеб бьет по физическому носителю, пытаясь сорвать концентрацию. Агриппина ловит момент для захвата. Профессионально. "Зеркало" не отражает это. Оно парирует направленные ментальные импульсы, а не физические вибрации и не зональное давление.

Тройное давление становилось невыносимым.

Голова раскалывалась от боли, и сквозь это ментальное месиво до меня дошла страшная ясность.

Так. Действуют вместе. Синхронно. Это не спонтанная вспышка гнева. Это спланированная операция. Они договорились. Заранее. Сломать меня или подчинить — любой из исходов их устраивал, но оставлять меня в текущем состоянии, непознанным и неуправляемым, они не могли.

Они видят во мне угрозу своей системе контроля. Аномалию, которую нельзя предсказать. И потому — подлежащую уничтожению или переформатированию.

Ставки были запредельно высоки — я понимал это предельно ясно. Если их совместный натиск прорвет мою оборону, это будет не просто поражение. Мощь, которая в этом случает обрушится на меня будет подобна прорыву плотины — она снесет все на своем пути. И тогда мое сознание, не защищенное «Коконом», будет либо полностью стерто, превратив меня в овощ, либо необратимо повреждено. Смерть была бы милосерднее.

Этого не будет.

Максимальное углубление. Активировать внутренний слой — «Абсолют». Мой последний рубеж ментальной защиты «Кокон». Экстремально энергозатратный, он не отражал атаки, а полностью блокировал любые удары, прямое внушение и попытки подчинения воли, создавая вокруг моего ядра сознания непроницаемую сферу.

Это требовало невозможного. Я собрал всю свою волю, каждую крупицу силы, доставшейся от Ясеня, и продавил себя, заставив «Кокон» трансформироваться. «Зеркало» схлопнулось, уступив место «Абсолюту».

На какое-то время воцарилась зыбкая, хрупкая стабильность. «Абсолют» выдержал. Он был подобен идеально отполированной сфере из адаманта, внутрь которой не проникало ничего. Ни тяжесть Тени Гордея, ни ядовитые щупы Агриппины, ни физические вибрации Глеба.

Я сидел недвижимо, с бесстрастным лицом, поднося ко рту кусок дичи и пережевывая его с видимым спокойствием. Внутри же бушевал ад.

Каждая клетка моего тела кричала от перенапряжения. Семь Уз, энергетических центров, пылали ослепительным, болезненным огнем, выжигая последние резервы. Голова была раскаленным шаром, в котором пульсировала одна-единственная мысль — держать удар. Держать!

Гордей Семенович, чье лицо покрылось мелкими каплями пота от перегрузки «Кровавым Заклятьем», сузил глаза. Он понял, что полумеры не работают. Он сменил тактику. Давление его Тени исчезло, но вместо этого я почувствовал нечто иное, куда более страшное и прямое.

Он применил «Проклятье Вырождения». Это была не атака на сознание или тело, а на саму жизненную силу, на магический потенциал. Он перестал пытаться пробить «Абсолют», он стал истощать его, ускоряя мою ментальную смерть, мое выгорание. Я почувствовал, как моя воля, моя энергия начали таять с пугающей скоростью, уходя как песок через пальцы.

Глеб, видя это, перешел в состояние «Гнева титана». Его глаза налились кровью, мышцы вздулись. Он перестал быть тактиком. Он стал стихией. Его «Разрушительный Резонанс» превратился в сплошную, бешеную волну, бьющую в мою защиту с иррациональной, звериной силой.

Агриппина же, в свою очередь, усилила свои «Цепи». Они стали тоньше, острее, ядовитее. Они искали малейшую брешь в моей концентрации, любую микротрещину, чтобы впиться и довести дело до конца.

Я чувствовал, как «Абсолют» под давлением внешнего пресса стал терять свою идеальную форму. На его поверхности возникали и гасли микротрещины, которые моя воля тут же латала, тратя на это драгоценные крупицы силы. Я балансировал на лезвии бритвы. Один неверный вдох, одно мимолетное ослабление концентрации — и все рухнет.

«Абсолют» трещал на самом ментальном уровне. Он был на грани. Я видел его, свою последнюю крепость, покрывающуюся паутиной сколов. Но он держался. Они не могли понять, как я еще стою. Я и сам не понимал. Это была чистая воля. Воля Ясеня, не желавшего сдаваться.

И в этот момент я почувствовал его — тот самый холодный, безэмоциональный пси-конструкт, что наблюдал за схваткой с Владимиром. Вот теперь он заметил меня. «Безмолвный шаг» и экранирование «Кокона» ослабли под невыносимым давлением, и моя воля, пусть и искаженная, просочилась наружу достаточно для него, чтобы зафиксировать мое присутствие. Я зафиксировал этот факт отстраненно. Все ресурсы уходили на удержание щита и они таяли с каждой секундой.

Еще совсем немного и они его продавят. Я просто не выдержу энергетически осаду, если она продлится хоть еще немного.

Контратаковать. «Молот». Сейчас.

Но это конец. Я выдам себя полностью. Никакого брака, никакого доступа к архивам Багрецовых, никакого серьезного статуса для пути наверх. Они уничтожат меня как явную, неуправляемую угрозу. Ключ к возвышению моего рода зависел от того, пройду я эту проверку или нет.

Применить технику внушения «Шепот»? Бесполезно. Техника требует точечного внедрения, хирургической точности. А сейчас на меня обрушился ментальный ураган. Попытаться усилить в Гордее тщеславие или в Глебе — ярость? Это все равно что пытаться прошептать что-то человеку, стоящему в эпицентре взрыва. Их собственные атаки, их сфокусированная воля создавали непробиваемый шумовой фон. «Шепот» просто потерялся бы, не достигнув цели. Оставался только «Молот». Грубая, сокрушительная сила, которая буквально прокричит Багрецовым о моей истинной природе.

Выход один. Держаться. Я ДОЛЖЕН держаться.

И тогда это случилось.

Со стороны Лады, до сих пор бывшей лишь тихим фоном, рванула слепая ментальная волна. Не атака, не защита — рефлекс спящего хищника, хаотичный, неуправляемый выброс чудовищной силы.

Она ударила прямо в мой последний рубеж, в и без того готовый рухнуть «Абсолют».

Это был удар в спину.

Глава 6

Последний рубеж моей защиты «Абсолют», никогда раньше не подводивший меня, начал рассыпаться, получив критические повреждения от чудовищного удара.

Боль. Острая, всепоглощающая. Чувство, будто тебя вывернули наизнанку. Полное опустошение. Каждая клетка тела кричала от перегрузки.

Всё. Вчетвером они все-таки пробили мою защиту.

Почти теряя сознание и заваливаясь на бок, быстро погружаясь в накатывающую черноту, я увидел Ладу. С абсолютно белым, испуганным лицом она сидела, сгорбившись, ее пальцы судорожно вцепились в скатерть.

Отступить. Сохранить ядро. Легенда — перегрузка сознания.

Мое тело упало на пол, глаза закатись, дыхание стало прерывистым и поверхностным. Внешне — ментальный коллапс.

Внутри же — адская работа на максимальной скорости и пределе возможностей. Сквозь туман боли я перенаправил остатки энергии сломанной ментальной защиты «Абсолют», создав иллюзию перегруженной, но целой системы. И тут же выставил «Шум» и «Безмолвный шаг» на максимум. Только теперь это была не защита, а мимикрия под аномалию, которая не сломалась, а ушла в глухую защиту от перегрузки.

Я создал иллюзию заблокированного ядра. Ментальный сбой, система временно отключилась, сохраняя целостность.

И самое главное — я пропустил их удары внутрь. Давление старшего Багрецова, эту чудовищную тяжесть я каким-то непостижимым образом в последний момент сумел перенаправить, подтолкнуть не в волевую Узу, а в сеть энергетических каналов. Боль стала невыносимой. Но этот как бы жгут пережал раны каналов и замедлил утечку энергии.

Одновременно, другой частью сознания, я провалил Цепи Агреппины прямо к самым ярким, самым жалким воспоминаниям прежнего Ярослава. Унижения. Страх. Боль от падения. Смотрите. Наслаждайтесь. Вот он, мой позор. Дымовая завеса из чужих кошмаров.

Самым сложным оказалось погасить энергию Глеба. После прорыва защиты его удар оказался самым страшным.

«Разрушительный резонанс». Он бил не по разуму. По телу. По костям. По легким. Я не отразил его, лишь слегка погасил. Не смог, не хватило ресурсов. Судороги выкрутили мышцы. Хрип вырвался из горла. Мир поплыл. Хорошо, теперь физическая боль стала частью легенды по моей ментальной перегрузке.

Мой Безшумный шаг и Шум дрогнули, лишившись сознательной подпитки. Огромным усилием воли я успел всю свою физическую боль вывести вибрациями на периферию сознания, создав дополнительную маскировку.

Задыхаясь от удара Глеба, я провел, как проводник, волю Багрецовых, их сканирующие импульсы в то, что они считали моим сознанием.

Входите. Осматривайтесь. Убедитесь — система цела, но в режиме сохранения.

И они нашли именно то, что я им показал: следы моего «дара» — не как уничтоженную аномалию, а как перегруженную, но стабильную структуру, ушедшую в автономный режим. Они нашли не пустоту, а глухую защиту. Не отсутствие воли, а ее концентрацию на выживании. Угрозы для них не было, но и полного контроля — тоже.

А я, настоящее мое ядро, в этот момент перераспределился. Сконцентрировал волю в самой глубинной Узе как стабильное ядро в режиме энергосбережения.

Сквозь нарастающий гул в ушах и всепоглощающую боль донеслись обрывки их голосов, будто из другого конца длинного туннеля.

— Довольно! — громыхнул голос Гордея. — Он нам нужен живым! Целым! Ты что, не понимаешь?!

— Да я его сейчас! — это рычал Глеб, его ярость билась, как пойманная в клетку птица. — Он посмел! Я его...

— Глеб! — это был уже ледяной, режущий голос Агриппины. — Отойди! Сейчас же! Ты только все испортишь.

Их воля отступила.

Я лежал в неестественной позе, чувствуя, как по моему лицу скатываются капли. Пот? Слезы? Неважно. Важно было то, что их щупы ушли, унося с собой нужную мне картину. Картину тяжелого, но обратимого повреждения. Сложного механизма, вставшего на аварийную блокировку.

Тишина. Сначала ментальная, а потом и физическая. Ее нарушил ледяной, усталый голос Гордея Семеновича.

— Ну что, юноша, прочувствовал всю тяжесть настоящей силы? — в его голосе звучало не столько торжество, сколько глубокая, почти физическая усталость от затраченных усилий. Он тяжело дышал. — Жаль. В тебе был потенциал. Но разбитый сосуд не склеить.

— Еще как склеить, — парировала Агриппина, ее голос был сладким и ядовитым, как испорченный мед. — Главное — правильно подобрать клей. И чтобы осколки знали свое место. Теперь он наш. Окончательно.

— Надо добить эту сволочь! — прошипел Глеб. Я чувствовал, как бурлит его ярость, не находя выхода. — Он дерзил нам! Я его...

— Твоя грубость чуть все не испортила, — Гордей резко обрезал его. — Уберите его. В гостевые покои. И чтобы лекарь посмотрел. Мне нужен точный диагноз.

Прикосновения чьих-то рук. Меня подняли. Я не сопротивлялся, позволив телу безвольно повиснуть. Сквозь прищуренные ресницы я видел размытые пятна лиц. Агриппина с холодным, удовлетворенным безразличием. Глеб — все еще с пылающими от ярости щеками. Лады уже не было в комнате.

Меня понесли по бесконечным, как мне казалось, коридорам. Каждый шаг несших меня слуг отдавался в висках новой пульсацией. Физическая боль от удара Глеба была вполне реальной. Ребра ныли, в легких стоял вкус крови. В этом был свой плюс, это придавало моей легенде правдоподобия.

Меня бросили на жесткую кровать. Дверь закрылась и я остался один.

Только теперь, в тишине и одиночестве, я позволил себе по-настоящему оценить ущерб.

Это было похоже на то, как если бы после взрыва в доме остался стоять один-единственный шкаф, а вокруг — лишь груды щебня. Последний, самый мощный рубеж моей ментальной обороны «Абсолют» лежал в руинах. Восстанавливать его придется с самого начала.

Энергетические каналы, которые я сжал ударом Гордея, теперь горели огнем, требуя срочного ремонта. А воспоминания, которые я подставил под щупы Агриппины, висели в сознании оголенными проводами.

Но ядро было цело. Не тронуто. Спрятано. Операция «Выживание» завершена. Результат: они не узнали. Это хорошо.

Пришел лекарь. Старый, с мозолистыми руками, от которых пахло травами. Он повертел мою голову, приподнял веки, посветил в зрачки тусклым магическим кристаллом.

— Удар... сокрушительный, — пробормотал он, поцокивая языком. — Каналы пережаты, воля в спазме. Но ядро... цело. Странно. Очень странно. Обычно после такого...

Он ушел, что-то негромко бормоча себе под нос о «живучести Нестеровых» и «ничего похожего в книгах Волеведения». Книги Волеведения! Вот что мне нужно срочно найти. У отца они точно должны быть.

Лекарь вернулся с молчаливой женщиной в простом платье. Они вдвоем туго перевязали мне ребра, смазали виски липкой, дурно пахнущей мазью, влили в горло что-то горькое. Я проглотил, не подавая признаков сознания. Лекарство было какое-то странное, оно подействовало как слабое снотворное. Я почувствовал, как тело наливается тяжестью.

Когда они ушли, я позволил себе отключиться, выставив Шум и Шаг на автоматический минимальный режим. Требовалось хотя бы минимальное восстановление. Да и выпитое лекарство оказалось не таким уж и слабым, я провалился в сон очень быстро.

Шум сработал как внутренняя сигнализация, резким всплеском активности выдернув меня из забытья. Кто-то был рядом. Я мгновенно усилил и Шум, и Безмолвный Шаг до максимума, оставаясь неподвижным, и лишь затем медленно открыл глаза.

Надо мной, в полумраке комнаты, стояли Агриппина и Гордей. Как давно они здесь?

Мое эмпатическое поле, работавшее на пределе тонкости, уловило их состояние без малейшего сканирования. Они были довольны. Глубоко, основательно довольны. Странно, как будто актеры переигрывают. Или я чего-то не учел?

От Гордея исходило тяжелое, почти отеческое удовлетворение, смешанное с холодным любопытством. От Агриппины — сладковатая волна презрительного торжества. Они смотрели на меня как на сложный механизм, который наконец-то удалось сломать и собрать заново, в нужной им конфигурации.

Я приподнялся на кровати, изобразив слабость и дезориентацию.

— Прошу прощения... , — мой голос прозвучал тихо и хрипло. Я еще напряг мышцы и мне удалось сесть. — Похоже, я потерял сознание. Последнее, что помню... у нас был ужин.

Агриппина и Гордей переглянулись. Я не смог точно прочитать, что было за этими взглядами. Похоже на недоумение. Удивлены, что я так быстро оклемался?

Их щупы тут же облепили меня. Грубые, наглые, не встречающие сопротивления. Они скользили по поверхности, по тому, что я им позволил увидеть — по «заблокированному ядру» и хаотичным обрывкам на периферии. Я сидел с пустым, слегка растерянным выражением лица, глядя на них.

Гордей Семенович первым нарушил молчание, его губы тронула едва заметная улыбка.

— Ничего страшного. С каждым может случиться. Мы просто проводили... проверку. Ты не выдержал, но это ничего. Воля — штука коварная. Особенно когда она дремлет глубоко внутри.

Он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось непоколебимое убеждение, что он нашел и усмирил эту спящую силу. Старший Багрецов сделал паузу, давая словам нужный вес.

— Зато теперь мы уверены. Ты нам полностью подходишь.

Я выдохнул, чувствуя зашкаливающие эмоции радости. Отголоски старого хозяина. Лишнее. Погасить на три четверти, не полностью, нужно показать что я рад. Я посмотрел на Гордея Семеновича, кивнул и слегка улыбнулся.

Свадьба будет. Хорошо. Я на миг опустил взгляд, делая вид, что разглядываю складки одеяла, скрывая работу аналитического ума.

Внутренний анализ. Операция «Смотрины».

Тактический результат: Провал. Выведен из строя. Защита прорвана, получены тяжелые повреждения.

Стратегический результат: Успех. Противник уверен в своем полном контроле. Почти получен официальный статус жениха. Легальный доступ к ресурсам и архивам Багрецовых обеспечен. Платформа для дальнейших действий создана.

Если не брать в расчет мои серьезные повреждения, то все идет по плану. Вернее, план адаптирован под новые условия. Угрозы: необходимость поддерживать легенду о «подавленной воле»; непредсказуемый фактор Лады; необходимость срочного восстановления боеспособности.

Решение: Этап «Выживание» завершен. Переход к этапу «Интеграция». Задачи: играть роль покорного жениха, ускоренная реабилитация, активное изучение документов и возможностей своего рода, сканирование архива Багрецовых через Ладу, вербовка Тихона для доступа к данным Канцелярии.

Я поднял взгляд на Гордея, вложив в него тень подобострастной благодарности.

— Я понимаю. Благодарю вас за... проверку. Теперь я вижу, сколькому мне еще предстоит научиться, — я слегка наклонил голову, изображая покорного ученика, получившего урок.

Агриппина кивнула, ее тонкие пальцы поправили складки платья.

— Мы очень за тебя переживали, Ярослав Григорьевич. И Лада... — она сделала небольшую, театральную паузу, — бедная девочка, просто места себе не находила. Все плакала, не могла успокоиться. Так переживала за тебя.

Я опустил взгляд, изображая смущение и легкую неловкость.

— Прошу передать ей мои извинения, если я напугал ее своим... недомоганием. Я и сам не понимаю, что произошло. Одно мгновение — я за столом, следующее — уже здесь.

Агриппина кивнула, ее тонкие пальцы поправили складки платья.

— Завтра утром ты поедешь домой. Сообщишь отцу, что мы согласны связать наши роды, — она улыбалась, и в ее улыбке не было ни капли тепла.

Так. Информация подтверждена. Операция прошла успешно.

Дверь приоткрылась и в комнату робко вошла Лада. Она встала рядом с родителями, испуганная, с огромными глазами, в которых читалась и надежда, что я не отвернусь от нее, и животный страх, что я понял, что это она нанесла решающий удар. Ее пальцы теребили край платья.

Вот она, союзница и предательница в одном теле. Та, которая сломала мою защиту и чуть не погубила меня.

Я встретился с ней взглядом и сделал то, что должен был сделать сломленный, но благодарный жених. Я послал ей слабую, обнадеживающую улыбку. Тактический ход. Она ценный актив, ключ к архивам, и ее лояльность нужно сохранить, несмотря ни на что.

Ее лицо просветлело, страх в глазах сменился облегчением. Гордей и Агриппина обменялись довольными взглядами. В их картине мира все сложилось идеально.

— Отдыхай, — заключил Гордей, разворачиваясь к выходу и увлекая за собой жену и дочь. — Завтра тебе предстоит важный день.

Дверь закрылась. Я остался один. Боль все еще грызла тело, ментальные руины требовали внимания. Я лег на кровать и широко, победно улыбнулся. Я сделал это! Мой шеф был бы доволен.

Истощение накрыло меня черной волной. В забытьи ко мне пришли сны. Вернее, один сон. Лада стояла прямо напротив меня в саду Багрецовых, освещенная лунным светом, и смотрела на меня без тени страха. Ее пальцы коснулись моего лица, и это прикосновение было так реально, что от этого сжалось все внутри. Она что-то говорила, но я не слышал слов, лишь чувствовал манящий гул ее голоса, обещание чего-то запретного, какой-то тайны, что спрятана в ней.

Проснулся я с сухостью во рту. Ментальный шум. Отголоски дня. Игнорировать.

Утром меня позвали на завтрак. Лада сидела напротив. На ней было платье нежного лавандового оттенка, подчеркивающее бледность ее кожи и серебристый блеск волос. Она была молчалива, сидела опустив глаза, но иногда ее взгляд поднимался и встречался с моим. Посыл этих быстрых взглядов я никак не мог классифицировать.

На секунду я поймал себя на том, что смотрю на нее не как на стратегический актив или источник угрозы, а просто как на девушку. Очень привлекательную девушку. Я тут же погасил эту мысль, отсек ее как несанкционированную и тактически бесполезную.

Гордей Семенович произнес несколько напутственных слов о великом будущем наших родов. Агриппина Петровна улыбалась своей ледяной улыбкой. Глеб бросал на меня звериные взгляды, но молчал, подчиняясь воле отца. А я играл свою роль — немного ослабленного, благодарного, покорного судьбе.

Перед самым окончанием трапезы Гордей Семенович жестом подозвал дворецкого и тот подал ему небольшой конверт из плотной желтоватой бумаги, запечатанный сургучом с фамильной печатью Багрецовых.

— Передай это своему отцу, — протянул он мне письмо через стол. — Лично в руки. В нем наши условия по браку. Пусть ознакомится и даст ответ. Карета ждет тебя внизу.

Я взял конверт, почувствовав под пальцами шершавую бумагу и гладкий, твердый сургуч. Я кивнул, не задавая лишних вопросов, и положил его во внутренний карман.

Вежливо поклонившись, я вышел из столовой и спустился по лестнице вниз.

У подъезда меня ждала карета Багрецовых — закрытая, темно-зеленого цвета, с массивными колесами и фамильным гербом на дверце. Дворецкий отрыл мне дверь, я сел на мягкое кожаное сиденье и откинулся на спинку. Дверца захлопнулась и карета тронулась, увозя меня от белокаменной крепости Багрецовых.

Я прикрыл глаза. Пришло время для тактического планирования.

Этап «Выживание» завершен. Начинается этап «Интеграция».

Первое. Ускоренная реабилитация. Восстановить «Абсолют», свой энергетический и волевой потенциалы.

Второе. Активное изучение возможностей своего рода. Получить доступ к семейным архивам и, самое главное, книгам Волеведения.

Третье. Вербовка Тихона для доступа к данным Канцелярии. Его знания об их внутренней кухне бесценны. Нужно превратить его из напуганного беглеца в активного агента.

Усадьба встретила меня привычным запустением, у входа меня встретил брат Владимир. Он стоял на крыльце, прислонившись к косяку, и ухмылялся.

— Ну что, женишок вернулся? — с неприязнью сказал он, едва я ступил на ступеньки. — Рассказывай, как тебя там ломали. Надеюсь, хорошо постарались.

Опасности нет, провоцирует. Игнорировать, беречь энергию. Я прошел мимо, не удостоив его взглядом. Его ментальное поле, все еще опутанное остатками чужеродных программ, било током мелкой, беспомощной злобы.

— Отец ждет тебя в кабинете, — бросил он мне вслед с плохо скрытой досадой.

Интересно. Отец ждал. Это было ново.

Я прошел в кабинет. Григорий Вячеславович стоял у окна, спиной ко мне. Он обернулся, и я увидел в его глазах сильный интерес и нетерпение.

— Ну?

— Я все сделал как надо, — отрапортовал я ровным голосом. — Багрецовы согласны на брак.

Его лицо озарила редкая улыбка, больше похожая на гримасу удовлетворения. Он коротко кивнул, оценивающе глядя на меня.

— Наконец-то от тебя хоть какая-то польза.

Игнорировать укол. Пререкания нецелесообразны. Мне нужен доступ к архивам.

Я достал из внутреннего кармана кафтана плотный желтоватый конверт, от которого все еще тянуло слабым запахом сургуча.

— От Багрецовых, — сказал я и передал конверт отцу. — Условия брака.

Тот молча взял письмо, грубо сломал печать и развернул лист. Его глаза быстро пробежали по строчкам. Сначала его лицо было сосредоточенным, но чем дальше он читал, тем выше у него поднимались брови. Он не дочитал до конца, резко поднял на меня взгляд — удивленный, как будто увидел меня с новой стороны.

Потом, не говоря ни слова, прошел к столу, тяжело опустился в кресло и, положив локти на стол, потер пальцами лоб. Снова взял письмо и на этот раз дочитал его до конца, после чего медленно отложил листы в сторону.

Я стоял и ждал. Мой радар улавливал бурлящую смесь возмущения, отрицания и откровенного изумления. Явно, что условия, которые выдвинули Багрецовы для отца слишком…

Он наконец поднял на меня взгляд, его лицо было серьезным. Похоже, что он принял решение.

— Все отменяется. Мы не будем играть эту свадьбу.

Глава 7

Так. Отец объявил, что свадьбы не будет. Полный разворот стратегии на сто восемьдесят градусов. Все мои расчеты, вся выстроенная логика интеграции рушились одним махом. Без статуса мужа доступа к архивам Багрецовых мне не видать.

Требуются данные для анализа. Запросить.

— Обоснуй решение, отец, — спокойно сказал я.

Отец с силой швырнул письмо на стол.

— Они пишут, что ты проявил скрытый дар! Требуют, чтобы я, для защиты их дочери и укрепления союза, обучил тебя Волеведению, секретам рода, особенно настаивают на доступе к архивам предков. Я не дурак, Ярослав! Они хотят через тебя выудить наши родовые тайны! А ты...

Он вдруг сгорбился, его возмущение резко исчезло, взгляд стал отрешенным. Через несколько секунд он продолжил:

— Владимир — полная посредственность в Волеведении. Я думал, хоть один из моих сыновей... Хоть ты… Но ты еще хуже брата. Сколько я ни пытался вбить в тебя азы, ничего. Кристалл на испытаниях показал пустоту. А они пишут о мощном даре, да еще и тебя научить Воле! Смешно.

В его голосе звучало глубокое разочарование. И за ним — тень того самого горя, о котором я уже догадывался.

Взгляд Орла зафиксировал сложный клубок эмоций. Глубоко под слоями разочарования и апатии тлел крошечный уголек — не надежды, нет, а жажды избавления. Избавления от груза вины, от стыда за вырождение рода, от мучительного вопроса: ради чего он потерял ту, кого любил?

Он отчаянно хотел поверить, что хоть что-то еще можно исправить. Этому угольку не хватало лишь малой искры.

Прямое отрицание бесполезно. Нужно предложить новую стратегическую картину. И дать ту самую искру.

— Она бы не опустила руки, — произнес я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Мама верила, что сила — это не только грубая мощь. Она верила в стойкость. В волю, которая проявляется не в кристалле, а в поступках.

В этот момент я отпустил контроль. Не полностью, лишь на мгновение, сняв слой Безмолвного шага. И одновременно с этим направил ментальное внушение Шепот в тот самый тлеющий уголек. Я усилил в нем это желание избавления, эту почти забытую потребность увидеть шанс.

В воздухе между нами завибрировала энергия: твердая, незыблемая, как скала. Я не атаковал и не защищался. Я просто был. Я выпустил волю.

Григорий Вячеславович замер. Его пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались. Он почувствовал силу присутствия. То, чего не мог показать никакой кристалл. Его дыхание прервалось. Уголек, раздутый Шепотом, вспыхнул ярким пламенем в его глазах, сжигая на мгновение его разочарование и потерю веры.

— Они... они тебя проверяли, правда? — его голос был хриплым, он почти шептал. — И нашли? Нашли спящий дар?

— Да, отец, — подтвердил я. — Проверь сам.

Я ослабил щит еще на долю, позволив контролируемой части своей воли, подобно ровному, мощному течению, выйти на поверхность.

Его осторожный ментальный щуп коснулся этого потока. И я увидел, как его лицо преобразилось. Скепсис рухнул, сменяясь шоком, затем жадным, почти болезненным пониманием. Он вдруг увидел во мне потенциал. Глубинный, нерастраченный, тот самый фундамент, о котором он не мог и мечтать.

— Они хотят через тебя выудить наши родовые тайны! — повторил он.

Последнее сомнение. Подавить своей уверенностью.

— Они ничего не получат, — отсек я четко. — Я научусь контролировать свой дар, чтобы использовать его для защиты нашего рода, а не для его разграбления. Знания останутся во мне. И только я решу, как их применять.

Он замер, его взгляд метнулся от меня к письму и обратно. Я видел, как в его сознании борются годами накопленное недоверие и вспышка надежды. Он заколебался.

Почти готов. Запросить книги.

— Отец, — сказал я. — Мне нужны книги Волеведения. Мне нужно понять, как это работает. Хочу опробовать свою волю на практике.

Он замер, и я увидел в его глазах борьбу. Скепсис, въевшийся в плоть за годы разочарований, схлестнулся с тем крошечным угольком надежды, который я разжег сегодня. Его пальцы сжали край стола.

— Книги... — он произнес это слово с горькой усмешкой. — Тебе? Я даже Володе не дал. Боялся, что он, дурак, сломает себе хребет об эти знания. А ты... Ты и так едва не сломался у Багрецовых. Хоть и прошел их проверку… и они уверены, что у тебя есть дар… и я почувствовал тоже…

Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, тяжелый.

— Она бы дала, — тихо, больше самому себе, сказал он. — Анна... она всегда верила, что в вас есть стержень. Мечтала о сильных сыновьях, которые возвысят род.

Он сглотнул, и его плечи опустились под грузом воспоминаний

— А я... я видел лишь слабость. И боялся. Боялся, что вы не справитесь. Что я вас погублю, как...

Наступила напряженная тишина. Я не мешал ему, я незаметно помогал ему принять нужное мне решение. Мне НУЖНЫ эти книги, дай их мне. Это надо ТЕБЕ.

Наконец, он выдохнул, и его плечи распрямились, в глазах появилась решимость.

Старший Нестеров прошел к дальней стене, к неприметной, замаскированной под панель двери. Достал ключ, вставил в замочную скважину. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Он скрылся в темноте, а через минуту вернулся, держа в руках два тяжелых тома в потертом кожаном переплете.

Он положил их на край стола.

— Багрецовы ждут ответа до заката, — стальным голосом произнес отец. — Через пять часов. У тебя есть эти пять часов, чтобы убедить меня. Покажи, что в тебе есть хоть искра того дара, о котором они пишут. Освой хоть что-то из основ. Сможешь продемонстрировать мне действующую технику — получишь книги и мое благословение на свадьбу.

Отец немного помолчал и продолжил:

— А если не сможешь... — он тяжело вздохнул, и в его глазах снова появилась знакомая апатия. — Тогда я пошлю им отказ. И мы забудем об этой свадьбе и ты останешься здесь, на чердаке. Навсегда.

Пять часов. Или все, или ничего.

— Договорились, — сказал я.

Я забрал книги с его стола, повернулся и вышел из кабинета.

И не прошел и десятка шагов, как навстречу мне вышел старший брат. Его взгляд упал на книги в моих руках, и лицо перекосилось от неподдельной, животной зависти.

— Тебе? — прошипел он, сжимая кулаки. — Тебе, пустоте, отец отдал Волеведение? Мне не давал, а тебе...

Угроза. Готовит ментальный удар. Экономить энергию, нейтрализовать физически.

Я сделал короткий шаг вперед. Мой удар был отточенным и резким — ребро ладони точно пришлось в кадык брата.

Владимир захрипел, схватившись за горло и отступая к стене. Ментальная атака рассеялась, не успев начаться.

— Я тебя уже предупреждал, — сказал я холодным тоном. — Не лезь, будет хуже.

Оставив Владимира хрипеть у стене, я поднялся на чердак. Дверь закрыл на щеколду, отсекая внешний мир.

Тактическое достижение. Две книги Волеведения. У меня в руках. Возможность существенно усилить свою волю и возможности. Пять часов на изучение.

Я сел на кровать, бережно положил на колени первую книгу. Основательная, увеличенного формата книга в кожаном темно-коричневом переплете весила под четыре килограмма. Старинная, кожа в трещинах. Заголовок готическим шрифтом “Узы и Потоки Всеначальной Энергии”. Излучает ровное, глубокое тепло фундаментального знания. Интересно.

С некоторым трепетом я открыл книгу. Анализировать. Вводные разделы говорили о Всеначальной Энергии как основе всего сущего. Здесь Воля описывалась не как абстракция, а как одно из ее ключевых состояний. Главы об Узах и Меридианах напоминали продвинутый курс энергетической анатомии. Принципы стоицизма излагались как практическое руководство по преобразованию давления внешнего мира во внутреннюю прочность.

В моем мире мы интуитивно выходили на эти принципы через чистую волю и сильную психику. Здесь же они систематизировали энергетическую составляющую. Целая наука о воле. Системный подход.

Я закрыл первую книгу, ощущая тяжесть знания, хранящегося в ней. Система. Фундамент. Но одного фундамента было мало. Нужны инструменты.

Второй том, «Практикум Волевода», был совершенно иным. Если первая книга гудела ровным теплом, то эта вибрировала острой, отточенной силой, будто ее переплетали в оружейной мастерской.

Цветные чертежи изображали точные ментальные конструкции. Вот серия из стоек Волевода: «Скала», «Несокрушимый фундамент», «Гроза», «Поток» — каждая со своей энергетической схемой, меридианами, по которым должен был течь сгущенный поток Воли. Рядом — жестов-катализаторы: «Перст Указания», «Длань Отречения», «Кулак Гнева», другие. Подписи под ними были краткими, как команды: «Соединить Узу Земли с меридианами Рук. Выброс — через ладонь».

Без учителя, без того, кто покажет, как это чувствуется и реализуется, эти картинки оставались просто красивыми иероглифами. Но не для меня — с навыком психометрии, умения считывать энергетическую и информационную составляющие с предметов я рассчитывал справиться сам.

Я листал дальше, и мое сознание, настроенное «Взглядом орла», выхватывало знакомые узоры.

Раздел защиты. «Барьер незримой стали» — сложная решетка из переплетенных энергетических нитей. «Зеркальная пелена» — схема, показывающая, как не отражать удар, а подсунуть атакующему его же искаженное отражение. Следом шли техники атаки: «Громовая поступь», «Молот Воли», «Кинжал сомнения».

Раздел контроля был самым коварным. Я узнал «Цепи повиновения» Агриппины — опутывание воли противника энергетическими силками. «Шепот искушения» — искусное усиление уже существующих в сознании жертвы желаний. «Петля принуждения» — временное замыкание чужой воли на самой себе, создавая ментальную петлю. Это было оружие манипулятора, опасное и тонкое.

И, наконец, специальные техники. «Призыв тени стража» — создание ментального фантома, питаемого страхом самой цели. «Клинок возмездия» — автоматическая контратака, встроенная в щит. «Безмолвный шаг», которому научил меня Тихон — схема полного свертывания собственного ментального излучения.

Я закрыл книгу. Теперь я не просто увидел приемы, я стал понимать их архитектуру. Они перестали быть магией и стали технологией — сложной, но познаваемой. И что важнее, я начал видеть, как вплести в эту технологию нити моих собственных, чуждых этому миру навыков, чтобы создать нечто совершенно новое.

Но чего-то не хватало. Голая техника без глубинного понимания была лишь набором приемов. Ограниченным, чужим.

Внезапно, без всякого перехода, перед внутренним взором вспыхнул образ.

Лада. Но не та робкая девушка из сада Багрецовых. Совершенно иная. Ее серебристые волосы рассыпались по плечам, глаза вызывающе горели. Ее стройная, женственная фигура притягивала взгляд; она стояла так близко, что я чувствовал исходящее от нее тепло. Желание ударило в живот тяжелой волной. Не интеллектуальный интерес к ее тайне, не расчет на союзника. Голая, первобытная потребность. Прикоснуться. Обладать. Сделать своей.

Сердце заколотилось как бешеное, задрожали руки. Я сжал кулаки, заставляя дрожь утихнуть. Что это было? Гормональные реакции старого владельца? Мое бессознательное влечение к ней? Побочный эффект молодого тела? У меня не было ответов.

Погасить. Отставить фантазии. Я вцепился пальцами в кожаный переплет, заставляя дрожь утихнуть. Не сейчас. Сосредоточься. У тебя нет на это времени.

Я с силой тряхнул головой, отгоняя образ. Пять часов. Триста минут. Каждая на счету.

Я снова открыл первую книгу. И снова погрузился в тихий гул Всеначальной Энергии. Я искал связь. Соотношение.

И я понял. Вторая книга давала «как». Первая — «почему». Вместе они раскрывали единую картину мира, где воля была не мистикой, а высшей формой энергетической инженерии.

Я откинулся на подушку, закрыв глаза. В уме уже складывались новые схемы. Мой «Кокон», его многослойная структура могла быть не просто щитом, а активной системой, где «Зеркальная Пелена» отражала сканирование, «Шум» поглощал атаки, а «Абсолют» в основе оставался тем самым «Фундаментом». Мой «Молот» мог быть не сокрушающим ударом, а серией точечных импульсов, бьющих точно в узлы чужих меридианов, парализуя волю, а не ломая ее грубо.

Информация начала синтезироваться. Рождалось нечто новое. Гибридная система, где глубинная мощь Всеначальной Энергии и мои отточенные оперативные навыки сливались в единое целое, превосходящее и местное Волеведение, и мои прежние способности.

И теперь у меня был не просто учебник. У меня был конструктор.

Информация начала синтезироваться. Время шло.

Так теории достаточно. Пора переходить к практике. У меня не было ни минуты, чтобы тратить ее на медленный набор сил старыми методами. Насколько я понял из книги, одним из способов это сделать была дыхательная техника на тридцать пятой странице.

Я погрузился в работу, отсекая все. Через навык считывания информации с предметов Психометрию я впитывал суть дыхательного цикла.

Это была пытка. Поврежденные энергетические каналы горели, мышцы сводило судорогой. Я ломал сопротивление тела волей Алексея Воронцова, ища точку баланса в нижних Узах, где воля сливается с Всеначальной Энергией. И я нашел ее. Энергия полилась по каналам, неся с собой силу и восстановление.

Ух! Мощнейший вздох расширил мою грудную клетку и живот до предела. Энергия мощной волной полилась в меня. Каналы, еще недавно горевшие огнем повреждений, теперь наполнялись мощью Всеначальной Энергии. Она пульсировала в Узах, переливалась по меридианам, обещая неисчерпаемый ресурс.

Тактическая победа. Обнаружен источник энергии, который…

Поток резко прекратился, будто кто-то перекрыл кран и я почувствовал тончайший, едва уловимый отток энергии. Словно крошечная трещина в сосуде. Позже. Разберусь с этим позже. Сейчас каждая минута на счету. Нельзя отвлекаться.

Я снова сосредоточился, заставляя энергию циркулировать, игнорируя потерю. Мне нужна была всего одна техника. Одна демонстрация, которая точно убедит отца, что у меня есть дар.

Ровно через пять часов, гудящий от напряжения, я подошел к обеденному залу. Отец сидел за массивным дубовым столом вместе с Владимиром. Они пили чай из фамильного сервиза с гербом Нестеровых, и в воздухе витало непривычное оживление.

— ...и посыльный вручил приглашение, — говорил Владимир, его голос звенел от подобострастного возбуждения. — Бал у Его Сиятельства Великого Князя! После стольких лет забвения наш род снова удостоен такой чести! Это же шанс, отец!

Отец медленно помешивал ложечкой в чашке, его лицо оставалось каменным, но в глазах я уловил слабую искру интереса.

— Честь, говоришь? — он хмыкнул. — Может проверка? Чтобы посмотреть, не сгнил ли род Нестеровых окончательно и можно ли с нами еще иметь дело. Придется соответствовать, Владимир. Тебе особенно.

— Я готов, отец! — тотчас откликнулся Владимир, выпрямляясь. — Я...

Именно в этот момент я вошел и остановился в центре зала, нарушив их беседу. Двое пар глаз уставились на меня — холодные и оценивающие отца, полные раздражения и насмешки брата.

Получится или нет? Проверить в деле у меня возможности не было.

Нужно, чтобы получилось. Иначе свадьба не состоится и не видать мне знаний рода Багрецовых. И Лады тоже. Снова эта мысль о ней! Отставить. Сосредоточься.

Пальцы отца забарабанили по столешнице.

— Ну что, — произнес он. — Сможешь меня убедить в своем якобы вернувшемся даре? Или мне писать отказ Багрецовым?

Глава 8

Смогу. Я смогу! Сейчас ты увидишь это своими глазами.

Я напряг волю и принял стойку из второй книги Волеведения. Ноги — фундамент, позвоночник — ось, волю в нижние центры. Максимальная концентрация.

Отец замер, его пальцы сжали край стола.

— Этого... не может быть, — его голос прозвучал тихо, сдавленно. — Это же «Фундамент».

Он медленно поднялся, и подошел ко мне сбоку; его глаза выдали сильное удивление — он узнал не только стойку, но и почувствовал исходящий от меня ровный ментальный фон, который требовался для исполнения этой техники.

— Ну что же, проверим, — произнес он и с силой толкнул меня в плечо.

Я даже не дрогнул и остался стоять на месте. Мышцы напряглись, перераспределяя нагрузку. Он нахмурился, уперся сильнее, пытаясь заставить меня потерять равновесие.

Бесполезно, я не сдвинулся с места и в этот раз.

Похоже, техника работает. Я уловил ту же энергетику уходящую в пол, которую чувствовал там, в своей комнате, когда считывал технику из Волеведения.

Тогда отец взял меня под руку, толкнул вперед и тут же рванул на себя. Ага, пытается раскачать. Снова не получилось.

Ощущения были невероятные: я чувствовал себя скалой, которую пытается раскачать ветер. Я еще сильнее углубил концентрацию.

Григорий Вячеславович решил сменить тактику. Он отошел на два шага и с размаху плечом, всем весом своего могучего тела, ударил в меня.

Это был удар, способный снести дверь. Глухой звук удара отозвался тупой болью в ребрах. Он отшатнулся, а я остался неподвижен, будто врос в пол зала.

Да, техника работает. Я точно превратился в скалу. Даже сквозь боль тело сохраняет положение.

Эта техника из второй книги «Волеведения» называлась «Несокрушимый фундамент» — базовая стойка волевода, которая дает абсолютную устойчивость, делает невозможными попытки сдвинуть человека сдвинуть с места. Ее суть в полном слиянии с землей через концентрацию воли в нижних Узах. Тело становится проводником и любое воздействие — физическое или ментальное — не блокируется, а перенаправляется вглубь земли. Это требовало абсолютной ментальной стабильности, чтобы подавить инстинктивное желание сопротивляться.

Для демонстрации я выбрал эту технику, потому что именно она меньше всего позволяла списать мои способности на случайность или обман. Мне нужна бы демонстрация фундаментальных принципов, который отец поймет с первого взгляда. Понимание того, как воля сливается с землей, как тело становится проводником, как сконцентрироваться и подавить инстинкт самосохранения, чтобы позволить удару пройти насквозь себя в землю.

Владимир тоже решил меня испытать.

— Не верю, — просипел он с ненавистью.

Брат отошел к стене, разбежался и плечом врезался в меня.

Уффф. Я остался стоять как вкопанный, а его отбросило назад и он едва устоял на ногах. Мне этот удар пришелся прямиком в уже ушибленное место, и я почувствовал, как горячая волна растекается под кожей. Ментальное поле брата било током яростной, беспомощной зависти.

Отец замер. Он смотрел на меня, и в его глазах происходила метаморфоза. Скепсис и усталость таяли, сменяясь нарастающим изумлением, а затем — чем-то глубоким и давно забытым.

Сработало.

Скорость, с которой я это освоил — вот что поразило его сознание сильнее всего. Не годы тренировок, а часы с книгой. Теперь он только-только начинает осознавать, что я не просто очухался. У меня на самом деле есть способности и я учусь. Стремительно учусь.

Я вышел из стойки, потирая ушибленное плечо и проверяя не сломаны ли ребра. Отец сделал шаг ко мне, и его рука легла мне на плечо со странной, пока неуверенной отеческой гордостью.

— Неужели? — тихо выдохнул он, и в этом слове была гора сомнений, рухнувшая под тяжестью доказательства. — После всех этих лет... Неужели он... в тебе?

Владимир стоял, тяжело дыша. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались боль от удара и ядовитая зависть.

— Это обман! — выдохнул он, глядя на отца. — Он не мог! Он пустота!

Отец медленно повернулся к нему. Его взгляд, еще секунду назад наполненный изумлением, стал твердым и холодным.

— Довольно, Владимир, — его голос прозвучал тихо и с такой неоспоримой властью, что брат отшатнулся. — Ты видел то же, что и я. Твои попытки унизить брата только демонстрируют твою собственную слабость. Не мешай ему.

Владимир замер, сжав кулаки. Он посмотрел на меня, потом на отца, развернулся и молча, прихрамывая, вышел из зала. Я почувствовал, как его ментальное поле, полное бессильной ярости, удаляется.

Отец снова повернулся ко мне. Его рука все еще лежала на моем плече.

— Пойдем, Ярослав, — сказал он заметно потеплевшим голосом. — Надо о многом поговорить.

Мы сидели друг напротив друга в его кабинете. Массивный дубовый стол был завален бумагами, в камине потрескивали поленья, отбрасывая дрожащие тени на стены, уставленные книгами в потертых переплетах.

— Я не знаю, что случилось, сын. Но то, что я увидел, это дар. Тот самый, о котором мы с Анной мечтали. Я буду помогать тебе. Я сделаю все, чтобы ты раскрыл его полностью.

Я медленно кивнул, осмысливая его слова. Хорошо. Получен союзник. Учитель в Волеведении и источник данных. Использовать.

— Спасибо, отец.

— Но есть условие, — произнёс он, пристально глядя мне в глаза. — Багрецовы… Их цель — наши архивы, родовые техники защиты. Ты должен выучить одну технику, самую важную. Зеркальную Пелену. Она позволяет при сканировании подсовывать ложные, и в то же время правдоподобные образы. Если ты овладеешь ею, то сможешь скрыть истинную глубину своей силы и обмануть их сканеры. Только тогда я дам согласие на брак. Это твоя первая и главная задача. Ищи технику в Практикуме, раздел «Защита».

Приоритет: изучить «Зеркальную Пелену». Защитить информацию. Сохранить доступ к Багрецовым.

— Понял, я изучу ее.

— Хорошо. И есть еще кое-что. Через два дня бал у Великого Князя. Нас пригласили.

Это я уже слышал от Владимира. Но спросить нужно.

— Зачем?

— Формальность, — сказал Григорий Вячеславович и откинулся на спинку кресла. — Или чья-то игра. Бал в Большом Кремлевском Дворце. Приглашены все Волевые Дома, от Великих до Дворянских. Это наш шанс. Ты никогда не был в высшем свете. Тебе нужно обучение, как держаться, как говорить, как не опозорить имя Нестеровых. Я научу тебя основам. Ты должен продемонстрировать, что в нашем роду есть достойный наследник. И не только манерами, но и силой Воли.

Тактическая цель: произвести впечатление. Стратегическая: оценить расстановку сил и наладить связи.

В «Имперском Вестнике» я читал о трех Князьях, правящих от имени Вседержителя. Там они упоминались как Князь-Хранитель, Воевода, Дипломат. Нужна детализация.

— Хорошо, — сказал я. — Кто из Князей дает бал?

— Бал дает Князь-Хранитель, Оболенский Матвей Ильич, — ответил отец, и его пальцы непроизвольно сжали ручки кресел. — Он редко устраивает такие приемы. Когда это происходит, значит, у него есть серьезный интерес. Он хочет лично оценить тех, кто может представлять для него ценность... или угрозу. Все в зале будут под пристальным вниманием его людей.

Он серьезно посмотрел на меня.

— Именно поэтому твое поведение должно быть безупречным. Одно неверное слово, один неверный жест — и внимание Канцелярии может обрушиться на наш дом с такой силой, от которой мы не оправимся. Но если ты произведешь хорошее впечатление... его покровительство способно поднять нас из грязи в князи быстрее, чем что-либо еще.

Идеально. Прямой контакт с главным противником и потенциальным покровителем. Угроза и возможность в одном лице. Нужно хорошо подготовиться.

— А сама Канцелярия? Кто в ней ключевые фигуры, кроме Князя? На кого смотреть?

Отец нахмурился, удивленный вопросом.

— Формально — три Департамента. Психического Контроля, под началом Виктора Любищева. Расследований, им руководит Александр Строганов. И Подавления, там главный Сергей Волынский.

Использовать информацию, полученную от Тихона. Намекнуть отцу на то, что он приютил бывшего чистильщика Тайной Канцелярии в качестве конюха и одновременно узнать про те следящие пси-конструкты, которые следили за мной во время схваток с Владимиром и Багрецовыми.

— Я слышал, — понизив голос сказал я и прибавил в голос немного юношеского любопытства, — что в Канцелярии есть скрытые структуры и агенты работающие под прикрытием. И что они используют нечто, что следит за ментальной активностью. Это правда?

Старший Нестеров замер, его глаза сузились. Он несколько секунд молча смотрел на меня. В камине треснуло полено и отец инстинктивно повернул голову в сторону огня.

Мой эмпатический радар зафиксировал резкий всплеск внутренних переживаний: тревога, расчет, защита. Знает больше, чем говорит. Похоже, вспомнил Тихона. Решает: посвящать ли сына. Решение: рано, слишком опасно.

— Ты откуда... — он резко оборвал себя и махнул рукой. — Ладно. Да. Слухи. Говорят, что у Князя-Хранителя есть личные агенты, «Тени». Что есть некий внутренний следственный комитет, который следит за самими инквизиторами. И да, ходят слухи об артефактах, позволяющие Канцелярии следить за тем, чтобы использовалась техники Воли только из первых книг Волеведения. Но это лишь слухи.

Ложь. Знает наверняка. Но логика верна: чем меньше я знаю, тем в большей безопасности. Пока приемлемо.

— Понятно, — медленно ответил я, обдумывая полученную информацию.

Три детали: «Тени», внутренний надзор, артефакты следящие за магией — пси-конструкты. «Первые книги Волеведения» — это значит, книг Волеведения больше, чем две отцовские? Уточнить позже.

Отец посмотрел на меня с тяжелым ожиданием.

— До твоего рождения мы были графами, столбовым родом, — голос отца внезапно стал глухим и усталым. — Но это в прошлом. Сейчас мы на дне, скатились к баронам. Этот бал — наша возможность показать, что мы поднимаемся.

Он посмотрел на меня с тяжелым ожиданием.

— Выучишь “Зеркальную пелену” — свадьба будет. Если не получится самому — приходи, помогу.

— Хорошо, — кивнул я, встречая его взгляд. — Займусь Пеленой прямо сейчас.

Повернувшись, я вышел из кабинета. В голове уже выстраивался план: сначала Пелена, затем оценка обстановки через Тихона, только потом — тренировка светских манер.

Я поднялся на чердак, плотно закрыв за собой дверь. Защелкнул щеколду. Скудный свет пробивался в комнату, освещая пыль в воздухе. В нос снова пахануло деревом и затхлостью. Сейчас около четырех часов дня, времени до вечера полно.

Ситуация изменилась. Бал у Князя-Хранителя. Пелена становится критически важной, против Канцелярии одного Шума и Безшумного шага может не хватить. Да, Тихон пока подождет.

Я достал из тайника под половицей второй том Волеведения. Сел за грубый деревянный стол, положил книгу перед собой, открыл на оглавлении, нашел раздел защиты. «Зеркальная пелена».

Описание техники занимало две страницы. Сложная схема переплетения энергетических каналов. Текст гласил: «Не отражай сканирование. Прими его. Пропусти через фильтр восприятия. Считай ожидание сканера. Подставь ему образ, который он жаждет увидеть. Не сопротивление — превращение. Твоя ложь — его правда».

Я удивленно рассмотрел схему. В Центре нас учили другому — создавать шумовую завесу, уводить сканирование в сторону или в старые воспоминания. Здесь же предлагалось не уворачиваться, а встречать удар и подменять саму суть данных. Полный контроль над чужим восприятием.

Сложно. Очень сложно.

Я положил ладонь на страницу, активируя Психометрию. Холод пробежал по пальцам. В сознании мелькнули образы — чужие руки, водившие по схеме, голоса, повторяющие мантры концентрации. Я почувствовал энергетический шаблон, ритм построения иллюзии.

Начал с основ. Попытался создать простейший фильтр — образ испуганного юноши. Энергия рвалась, узлы расползались. Слишком сложная архитектура, непривычная для моего сознания.

Нужны недели тренировок. Важно успеть до свадьбы.

Я продолжал. Час за часом, в душной жаре чердака, я вплетал нити воли в сложный узор. Солнечный луч сместился, комната погрузилась в золотистые сумерки. К концу дня я мог удерживать простейшую версию Пелены несколько минут. Она была грубой, нестабильной, но работала.

Я был опустошен. Пока достаточно, отец увидит прогресс и поймет, что я могу освоить технику полностью.

Как нас учили в Центре, лучший отдых — это смена работы так чтобы стали работать другие энергетические центры или узы, как они называются в этом мире.

Я встал и сделал пятнадцать упражнений подряд волевой гимнастики Анохина, которую у нас активно использовали в Центре. Этот гибрид силовой тренировки и дыхательной практики наподобие пранаямы хорошо поднимал и тонус мышц и давал энергию. Мышцы сразу загудели наказывая нетренированное тело.

Непорядок, требуется качать тело физически. Повторять регулярно: утром и вечером.

Дальше я сделал еще одну дыхательную технику, но теперь уже из Волеведения, и тут же последовал глубочайший вздох, наполняя меня энергией. И опять — до определенного уровня, примерно такого же, как и в прошлый раз.

Энергетический потолок.

Слишком стабильный, чтобы быть естественным. Похоже на искусственный ограничитель, встроенный в саму систему Волеведения. Что это, контроль над аристократией?

Я попытался силой воли продавить невидимый барьер, протолкнуть больше энергии. Результат был мгновенным и болезненным — резкий, жгучий удар, похожий на разряд статического электричества, прошел по всем Узам, заставив меня вздрогнуть. Боль была не физической, а ментальной, ощущение короткого замыкания воли.

Интересно. Система не просто ограничивает, она наказывает за попытки выйти за рамки. Значит, обход возможен. Нужно найти способ, а не ломить напролом. Отложить пока.

И снова я ярко почувствовал утечку энергии — незаметную, исчезающую. Мне пришла на ум аналогия с воздушным шаром разной степени наполненности: в полусдутом состоянии крошечное отверстие незаметно, а когда надуваешь максимально — рука уже явно чувствует поток воздуха. Я снова не смог найти источник, куда утекает энергия, и способ заделать эту утечку.

В каждой энергии есть информационная составляющая и наоборот. Похоже, что к следящему артефакту Тайной Канцелярии добавилась еще какая-та энерго-информационная слежка. Мне вспомнился тот момент, когда Багрецовы стояли у моей кровати, когда я провалился в сон. Именно после визита к ним появилась эта утечка.

Провести сканирование на предмет ментальных закладок.

Я сосредоточился, направляя «Взгляд орла» внутрь себя. Методично просканировал каждую узу, каждый энергетический канал. Искал чужеродные структуры, ментальные крючки, следы постороннего воздействия — все, что могло бы объяснить утечку.

Ничего. Сознание чисто. Ни малейшего намека на ментальную закладку или внешнее влияние.

Не магия. Не ментальное воздействие. Что-то другое. Что именно я никак не мог понять. Если даже это и Багрецовы, то я совершенно не знал, что с этим можно сделать.

Зато с моей ментальной защитой происходило нечто неординарное. После второй, более глубокой дыхательной техники, восстановление «Кокона» пошло принципиально иным путем.

Теперь я чувствовал, как энергия Всеначального Потока сама стремится заполнить поврежденные узлы и меридианы защитной конструкции. Трещины на ментальном каркасе заживали, прямо как живая ткань, восстанавливающаяся с неестественной, ускоренной скоростью. Словно невидимый шов скользил по разрывам, оставляя после себя первозданную, упругую структуру, еще более прочную, чем была до повреждения.

Я наблюдал внутренним взором, как слои «Кокона» — «Шум», «Зеркало», «Абсолют» — не просто восстанавливаются, а перестраиваются, оптимизируя свою архитектуру. Они впитывали энергию, как пересушенная земля впитывает воду, и на глазах наливались силой. Система училась, адаптировалась и становилась крепче в своих слабых местах.

Интересно. Энергия не просто восполняет запас, она оптимизирует структуру. Делает ее более эффективной и устойчивой к предыдущему типу повреждений. Нужно запомнить этот эффект.

В животе заурчало. Я осознал, что пропустил обед, и, похоже, и ужин. Пища. Требуется восстановить силы.

Но сначала дело. Надо поговорить с Тихоном и это требовало развития уже созданной легенды. Я мысленно восстановил цепь событий.

Тихон — бывший чистильщик Тайной Канцелярии, дезертир, уже признавший во мне «своего». Его реакция на кодовую фразу «Ночной дозор не спит» была неподдельной. Он проглотил наживку о могущественной организации, стоящей над Канцелярией, в которой я якобы состоял.

Теперь требовалось конкретизировать эту легенду, дать ей имя и структуру.

Из разговора с отцом стало ясно: выше Канцелярии стоят лишь три фигуры — Князь-Воевода, Князь-Дипломат и Князь-Хранитель Матвей Ильич Оболенский.

Изображать агента Вседержителя или двух других Князей было самоубийственно — слишком высокий уровень, слишком много неизвестных в придворных процедурах. Любая ошибка стала бы фатальной.

Ключевой подсказкой стало другое — отец упомянул о "Тенях", личных агентах Князя-Хранителя. Именно это идеально ложилось на уже созданную легенду. Тихон сам служил в системе и знал о существовании таких оперативников. Мои нечеловеческие способности, скорость обучения и чуждые ментальные техники легко объяснялись эксклюзивной подготовкой "Теней".

Теперь мое положение в вырождающемся роду получало стратегический смысл — кто станет искать агента Оболенского в теле бездарного сына обедневших баронов? Это было гениальное прикрытие, объясняющее и мой внезапный "пробудившийся дар", и интерес к возрождению рода.

Хорошо, легенда проработана. Теперь оставалось заготовить правильные вопросы о…

Снизу донесся нарастающий шум: приглушенное ржание лошадей, резкие окрики. Гости. Окно моей комнаты выходило на боковую часть дома, и возможности увидеть, что происходило на входе, не было. Ладно. Проверю лично.

Я активировал «Безмолвный шаг», растворив свое ментальное присутствие в фоновом шуме усадьбы, и бесшумно двинулся вниз по лестнице. На полпути мне навстречу, сломя голову, летел тот самый Ваня с отекшим большим лицом, которого пришлось деактивировать с помощью Шепота в первый день. Увидев меня, он остановился и замер, глаза его расширились.

— Ваше благородие! — выпалил он, задыхаясь и хватая ртом воздух. — Тайная Канцелярия! За вами!

Глава 9

Я кивнул, анализируя ситуацию. Он юркнул в боковой проход, а я продолжил спускаться, замедляя шаг. Бежать нельзя. Бегство — это признание вины. Признание того, что мне есть что скрывать.

Так. Тайная Канцелярия. Инквизиторы Разума, следящие за соблюдением Ментального Регламента и имеющие право на «чистку» сознания. Что это за чистка мне пояснений не требовалось. Уж лучше умереть.

Их пси-конструкты явно зафиксировали мою чужеродную ментальную архитектуру и мои приемы, которые не вписываются в их «Волеведение». Будет допрос. Они, как охотники, почуяли дичь.

Значит, моя задача не стать дичью.

Моя задача стать серой мышью. Испуганным юнцом, который случайно разбудил в себе дар и теперь сам напуган до смерти.

Легенда должна быть безупречной. Никакой силы, никакой воли. Только страх и растерянность.

Решение принято. Тактика: полное подчинение. Маска: «Ярослав-пустота». Сохранять «Безмолвный шаг» на минимальном уровне, чтобы скрыть глубину, но не настолько, чтобы выглядеть подозрительно. Отвечать прямо, но с дрожью в голосе. Дрожь — хорошее прикрытие для ментального напряжения.

Я вошел в прихожую, намеренно ссутулив плечи и опустив взгляд. Я позволил рукам слегка дрожать. Я был идеальным изображением напуганного мальчика, столкнувшегося с непонятной и грозной силой.

В прихожей царило напряжение.

Григорий Вячеславович, бледный, но с прямой спиной, стоял лицом к лицу с тремя инквизиторами в мундирах стального цвета. Коллективное ментальное поле гостей давило на сознание своим безразличным, неумолимым порядком. От них передавалось стойкое ощущение — сопротивление бесполезно: они здесь закон, суд и палач в одном лице.

— ...совершенно не понимаю, в чем может заключаться претензия, — говорил отец, и в его голосе я уловил тщательно скрываемую тревогу. — Стычка между братьями — дело внутрисемейное.

Так. На улице минимум двое, трое здесь. Пятеро оперативников для двух дворянских отпрысков. Чрезмерно. Значит, подозревают не просто в нарушении Регламента, их пси-конструкты зафиксировали мои всплески воли.

— Нарушение Ментального Регламента не является внутрисемейным делом, барон, — холодно парировал инквизитор в центре. Его взгляд скользнул по мне, когда я появился на лестнице. — Особенно когда фиксируется нестандартная активность.

— У нас есть… родственник, который служит в Канцелярии, — попытался надавить отец, видимо, имея в виду Глеба Багрецова. — Уверен, мы можем уладить это без лишнего шума.

— Служба родственника не отменяет процедуру, — инквизитор оставался непоколебим. Его ментальное поле было гладким и непроницаемым, как лед. — Ярослав и Владимир Нестеровы должны проследовать с нами для дачи показаний. Немедленно.

Так и есть. Допрос. Снизить уровень Безшумного шага до минимума, увести ядро сознания. Играть роль.

В этот момент с верхнего этажа, едва перебирая ноги, начал спускаться Владимир. Его лицо было белым как полотно, а глаза метались от отца к инквизиторам.

Владимир... Идеальная мишень для давления. Сломают за пять минут и его показания станут основанием для полноценной чистки. Если его заберут тоже, то мое положение осложнится. Крайне осложнится.

— Что происходит? — спросил он сильно встревоженным голосом.

— Вас обоих просят явиться в Канцелярию для выяснения обстоятельств инцидента, — инквизитор посмотрел на нас по очереди. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. — Прошу проследовать.

Владимир замер, его глаза округлились от ужаса. Он беспомощно посмотрел на отца, потом на меня. В его взгляде читался немой вопрос и животный страх перед неизвестностью. Он был готов плакать, цепляться за что угодно, лишь бы не идти с ними.

Отец сжал кулаки, но понимал, что сопротивление бесполезно. Он лишь кивнул, и в его глазах читалось горькое осознание собственного бессилия.

Двое инквизиторов отвели Владимира в сторону. Ко мне подошел старший, со шрамом.

— Ты со мной, — коротко бросил он и жестом указал на дверь.

Меня вели к карете, и я чувствовал на себе тяжелый взгляд отца, стоявшего на пороге своего дома.

Карета тронулась с места, отъезжая от особняка, чей унылый фасад скрылся в темноте. Я сидел на жёстком кожаном сиденье, спиной к лошадям, и наблюдал за двумя инквизиторами. Напротив меня устроились старший и молодой, а рядом со мной, прижимаясь к стенке, сидел Владимир. От него исходила такая сильная дрожь, что ее можно было почувствовать через общее сиденье. Его дыхание было прерывистым, пальцы судорожно впились в колени.

Я закрыл глаза, делая вид, что дрожу не меньше брата, а на самом деле выстраивал защиту.

«Безмолвный шаг» работал на минимуме, делая мое ментальное присутствие призрачным, едва заметным фоном и в тоже время маскируя само применение этой техники.

Я полностью нырнул в воспоминания прежнего Ярослава и усиленно погружался в роль напуганного юноши, случайно разбудившего в себе дар и теперь горько жалеющего об этом. Роль должна была быть правдоподобной, с легкой дрожью в голосе, с неуверенными ответами.

Рядом с Владимиром, настоящая паника которого была почти осязаемой, моя наигранная тревога выглядела совершенно естественно.

Внезапно в сознании вспыхнул образ Лады. Ее серебристые волосы, спокойный взгляд, тихий голос. Если бы я был частью семьи Багрецовых, то такого не случилось бы. Я был бы с ней, их род защитил бы меня.

Стоп!

Я чуть не сжал кулаки, пытаясь выдавить из сознания эти мысли. Откуда они? Как я вообще мог прийти к таким выводам? Странно. Очень странно. Так, это позже. Не отвлекаться. Углубить легенду.

Карета выехала с Тихой улицы, и за ее маленьким зарешеченным окном поплыли убогие домишки Серебрянической слободы. Тусклый свет редких фонарей выхватывал из темноты кривые заборы, лужи и закрытие лавки.

Старший инквизитор, сидевший напротив, не сводил с меня холодных серых глаз. Его ментальное поле показывало абсолютную готовность к насилию без тени эмоций. Шрам над его бровью казался еще глубже в полумраке кареты.

Молодой, сидевший рядом, нервно постукивал пальцами по рукояти кинжала. Его щека подергивалась, а эмпатический фон выдавал смесь страха перед напарником и жгучего желания доказать свою состоятельность. Он старался выглядеть суровым, но получалось у него это плохо.

Анализ ситуации: бегство нецелесообразно и крайне рискованно. Даже если бы мне удалось нейтрализовать этих двоих... Мысль пронеслась молнией: резкий ментальный импульс техникой Молот в солнечное сплетение старшего, одновременно физический удар в гортань молодому. Захват оружия, прорыв через дверцу...

Но это самоубийство. Снаружи трое всадников, возница. Все — тренированные маги. Радиус поражения слишком велик. Даже если прорваться — меня будут разыскивать как опасного преступника. Легенда будет уничтожена. Доступ к архивам Багрецовых, к знаниям, к Ладе — особенно к Ладе... все это станет невозможным.

А значит, и моя главная цель — стать главой сильнейшего рода в Империи — обратится в прах.

Я не просто хочу власти. Мне нужна власть. Такая, чтобы никто и никогда не мог вот так прийти и увезти меня в карете для "беседы". Чтобы мое слово значило больше, чем формальный повод любого инквизитора. Чтобы сама система служила мне, а не я был ее винтиком.

Я должен возродить Дом Нестеровых не ради славного имени. Я должен сделать его сильнее Орловых, хитрее Волынских, могущественнее самого Князя-Хранителя. Чтобы наш герб вызывал не насмешку, а страх. Чтобы наш дом был неприступной крепостью, куда Тайная Канцелярия не сунется без моего разрешения.

И ради этого... ради этого я сейчас сожму зубы и сыграю свою жалкую роль. Потому что иногда, чтобы стать непобедимым, нужно сначала научиться безропотно подчиняться. Чтобы завтра диктовать условия тем, кто сегодня диктует их тебе.

Может, открытое противостояние? Еще хуже. Любое применение моих настоящих техник станет доказательством аномалии. И они сильнее меня, их слишком много. Они поймут, что я не тот, за кого себя выдаю. Последует не допрос, а полноценная "чистка" сознания.

Следовательно — только полное подчинение. Принять их правила. Играть роль. Ждать. Наблюдать. Искать слабые места в их системе.

Я подавил в себе импульс действовать, еще глубже погружаясь в роль прежнего Ярослава.

И тут из глубин чужой памяти поднялась волна животного, иррационального ужаса — того самого страха, который испытывал настоящий Ярослав при одной мысли о Тайной Канцелярии. Этот страх был липким и цепким, он парализовал волю, заставляя тело неметь.

Подавить. Это не мой страх. Чужое тело откликалось с опозданием. Ладони стали влажными, дыхание перехватило. Это была не игра, а настоящая паника, унаследованная вместе с нейронами и мышечной памятью от прежнего Ярослава.

Они сейчас увидят этот страх. Сочтут его искренним. Используют.

Эта мысль пронзила меня сильнее любого лезвия. Мой расчетливый ужас и его примитивная, животная трусость сливались воедино, создавая идеальную, но неуправляемую маску. Тело предательски задрожало по-настоящему.

И от этого меня разрывало на части. Я ненавидел страх больше всего на свете.

Молодой инквизитор фыркнул, уловив внешние проявления этой внутренней битвы.

— Смотри-ка, совсем обмяк, — пробормотал он с презрением. — Трусливая тряпка.

Есть точное попадание. Прямо в мое самое больное место. Я, который всегда боялся только одного — бояться, теперь вынужден изображать и испытывать настоящий страх.

Никогда такого не будет!

Гнев настоящего меня, Алексея Воронцова, холодный и яростный, тут же пересилил негативное чувство. Дрожь прекратилась, внутри стала подниматься энергия.

И в этот миг я почувствовал, как ментальные щупы старшего инквизитора, до этого пассивно сканировавшие фон, резко обострились и сфокусировались на мне. Он уловил внезапное изменение, всплеск воли. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять кинжала.

Он заметил. Применить «Шепот».

Мгновенно активировав «Шепот», я направил в его сознание точечный импульс крайне низкой интенсивности — усиление его собственной уверенности в правильности первоначальной оценки. «Просто испуг... обычная реакция... ничего особенного...»

Одновременно я снова погрузился в воспоминания настоящего Ярослава, вытащив на поверхность самый жалкий, самый унизительный эпизод его жизни, позволив этому чувству затопить меня.

Они не должны видеть даже тени сопротивления. Они не должны видеть того, что я не боюсь.

Не сопротивляться. Усилить страх. Терпеть. Так надо.

Мои плечи снова ссутулились, дыхание стало прерывистым. Щупы старшего поводили из стороны в сторону, затем снова стали ровными и безразличными. Угроза миновала.

Через некоторое время карета резко свернула в узкий, темный переулок и остановилась. Старший инквизитор поднялся.

— Приехали. Выходи, не задерживайся, — его голос прозвучал глухо, без эмоций.

Я вышел из кареты и оказался перед массивным зданием из темного, почти черного камня. Оно было лишено каких-либо вывесок или украшений. Лишь слабый, едва уловимый ментальный гул, исходящий от стен, и абсолютная, неестественная чистота на гранитных ступенях выдали особый статус этого места.

Это было здание Тайной Канцелярии психических расследований.

Молодой инквизитор толкнул меня в спину, направляя к массивной дубовой двери без ручки. Старший шел позади, его присутствие ощущалось как холодное пятно между лопаток. Дверь бесшумно отъехала в сторону, пропуская нас в здание. Позади слышалось сопение Владимира.

Внутри пахло старым камнем, воском и чем-то едким, напоминающим озон после грозы. Мы прошли по длинному коридору, освещенному тусклыми шарами холодного света, встроенными в высокий потолок.

Нас привели в небольшую комнату с голыми стенами и столом. Моего брата быстро увели, и один из инквизиторов сквозь зубы бросил мне:

— Пошли.

Меня провели в другую, такую же аскетичную комнату. Посередине стоял простой стол и два стула.

На стуле сидел подтянутый мужчина лет сорока в мундире стального цвета. Его волосы были коротко подстрижены, лицо — осунувшееся, с умными, пронзительными глазами, которые изучали меня с холодным любопытством.

Ментальное поле следователя ощущалось как пучок острых, колючих щупов, готовых в любой момент вонзиться в мое сознание.

Профессионал. Осторожность.

— Садись, — сказал он, указывая на стул напротив. Голос ровный, выхолощенный, будто отсканированный и лишенный эмоций. — Я дознаватель Решетов. Думаю, что мы управимся быстро.

Угроза замаскирована под формальность. "Быстро" может означать все что угодно — от скорого освобождения до ускоренной чистки.

Я сел, вжимаясь в жесткое сиденье. Вместо того чтобы создавать активный барьер «Безмолвного шага», я поступил иначе. Я свернул свое ментальное присутствие внутрь, сжал его до минимальных размеров, оставив снаружи лишь тончайшую оболочку — естественный, почти нулевой фон этого тела, который они и ожидали увидеть от «пустоты».

Это было похоже на то, как улитка прячется в раковину, оставляя снаружи лишь неприметную дверцу. Энергия не маскировалась, а просто уходила вглубь, в те слои сознания, куда их щупы не могли проникнуть без полноценного взлома.

— Начнем с твоего конфликта с братом несколько дней назад, — сказал Решетов, положив руки на стол. — Мы зафиксировали ментальные всплески необычной природы. Что скажешь?

Информация подтверждена. Следящий пси-конструкт — их артефакт. И они видят только последствия, а не сами техники. Это хорошо. Главное — не дать им просканировать мой ментал достаточно глубоко.

Я сделал вид, что сглотнул ком в горле, опустил взгляд. Внутренне я продолжал удерживать сознание свернутым, как тот самый клубок, оставляя снаружи лишь дрожащую оболочку "пустоты".

— Мы поссорились... — тихо проговорил я. — Он оскорблял меня, а я просто ответил. Не думал, что так получится.

Решетов медленно кивнул. Его ментальные щупы уперлись в мое свернутое поле. Они скользили по поверхности, натыкаясь на пассивную, почти инертную оболочку.

Ищет активное сопротивление. Не найдет. Но и поверить не может — аномалия-то была зафиксирована.

— «Просто ответил»... Интересная формулировка, — холодно произнес дознаватель.

Давление возросло. Щупы стали острее, настойчивее, пытаясь продавить пассивность. Он явно не понимает, как такое возможно: активной защиты нет, но и доступа к ядру — тоже. Это его злит и настораживает.

— Только вот скажи мне, — его голос стал тише. — Откуда у юноши, официально признанного «пустотой», столько навыков? Навыков, которые позволили не просто противостоять брату, но и пробить его защиту?

Вот он, главный вопрос. Они не могут объяснить феномен. Не могут его каталогизировать. А что нельзя каталогизировать — то подлежит уничтожению.

Я позволил внешней оболочке дрогнуть, имитируя всплеск страха.

— Я... я не понимаю, о чем вы. Я просто читал книги отца... и иногда что-то получалось. Сам не знаю как.

Слишком слабое объяснение. Он не купится. Нужно что-то еще, но что? Никаких техник Волеведения — их паттерны известны и будут распознаны. Никаких своих приемов — их сочтут враждебной аномалией. Тупик.

— Или вот еще вопрос... — Решетов наклонился вперед, и его щупы сомкнулись вокруг моей свернутой воли, словно удав. — Откуда у тебя умения, чтобы пытаться преодолеть энергетический потолок Волеведения?

Знают и об этом. Следят постоянно. Значит, любая активность будет замечена. Любая попытка защититься — раскрыта. Как выиграть, не делая ни одного хода?

— Я... не понимаю, как это сделать! — я широко раскрыл глаза, изображая панику, и позволил внешней оболочке на мгновение "порваться", показав хаотичные всплески отчаяния. — Я не умею этим управлять! Я не знаю, что вы хотите!

Это не сработает. Он видит противоречие: пассивное поле, но при этом — следы мощной активности. Он не отступит.

И, наверняка, у него ещё один козырь в рукаве — пси‑конструкт, который следил за моей схваткой с Багрецовыми. И как побить тот козырь, я совершенно не знал: там мои всплески воли были в десятки раз интенсивнее.

В этот момент дверь открылась. Вошел еще один инквизитор, наклонился к Решетову и что-то быстро прошептал.

Решетов медленно поднял брови, его взгляд стал тяжелее. В его ментальном поле вспыхнуло холодное удовлетворение. Когда его коллега вышел, он слегка наклонился ко мне.

— Твой брат, Владимир, — голос Решетова прозвучал зловеще тихо, — дает показания. Подробные. Он описывает твои техники, как не известные Волеведению.

Все. Это конец. Они получили прямое свидетельство нарушения Ментального Регламента. Теперь мое пассивное сопротивление выглядит не как беспомощность, а как упорное сокрытие.

— В Канцелярии, — Решетов откинулся на спинку стула, и в его глазах не осталось ничего, кроме ледяной уверенности, — нам даже не нужны неопровержимые доказательства. Для «чистки» нам достаточно обоснованных подозрений.

Он помолчал, давая мне прочувствовать свои слова и уверенно продолжил:

— И этих подозрений, поверь, уже более чем достаточно.

Глава 10

Чистка. Стирание. Перед самой процедурой — дать бой. Прорываться. Живым не дамся.

Но сейчас еще был шанс. Последний.

Шепот. Точечно. На минимальной мощности. Рискую, что заметят, но иного выхода нет.

Решетов наблюдал за мной с холодным, почти научным интересом. Он видел борьбу на моем лице — и был уверен, что видит страх юнца.

Я медленно поднял голову, позволив внешней оболочке сознания сомкнуться плотнее.

— Я... — мой голос прозвучал хрипло, я сделал паузу. — Я могу... попробовать показать. То, что у меня иногда получается.

Применить Шепот. Я тут же направил в его сознание настолько тонкий и незаметный импульс который только мог — легчайшее внушение: «Спонтанное проявление воли... редкий феномен... стоит изучить...»

Решетов не шевельнулся, но его щупы на мгновение замерли. Я почувствовал, как поданная мысль нашла слабый отклик в виде легкого любопытства.

Я обратился к самому примитивному упражнению из «Практикума Волевода» — созданию простейшего щита. И пропустил энергию через искаженный фильтр свернутого сознания, через обрывки памяти Ярослава.

Щит, возникший передо мной, был уродливым. Нестабильным, дрожащим, собранным из обрывков. Не «Кокон», не «Барьер», а хаотичный гибрид — точь-в-точь как у новичка, не умеющего контролировать внезапно проснувшийся дар.

Я позволил Решетову просканировать эту хлипкую, аномальную, но примитивную конструкцию. И все это время «Шепот» тихо нашептывал на заднем плане его сознания: «Интересный случай... уникальный материал... не уничтожать... наблюдать...»

— Вот... — я выдохнул, изображая истощение. — Иногда... что-то такое выходит. Я не знаю, как это работает. Просто... случается.

И в этот момент я намеренно ослабил контроль над той самой крошечной частью воли, что питала щит. Но сделал это особым образом — как непроизвольный выброс, будто спящая энергия внутри меня внезапно взбрыкнула.

Это было похоже на то, как лошадь, долго стоявшая на привязи, внезапно рванула поводья. Слабый, но яростный ментальный импульс рванулся вверх, словно пытаясь пробить невидимый барьер.

И тут же пространство передо мной сгустилось. Решетов включил ментальную защиту. Мгновенная, абсолютная реакция.

Его собственный щит — плотный, многослойный, архитектура непроницаемости которого напоминала мой собственный самый мощный уровень “Кокона” — «Абсолют». И за этим щитом — уже готовый ментальный удар, собранный, нацеленный прямо в меня.

Вот он, его настоящий уровень. Не дознаватель. Оперативник. И щит — совсем не базовая техника. Это высший пилотаж.

Мой инстинкт вырвался наружу. Каждая клетка, каждый нейрон, отточенные сотнями боев в прошлой жизни, требовали немедленно развернуть «Кокон», парировать угрозу, ответить «Молотом». Это был чистейший рефлекс, быстрее мысли. Я буквально увидел свою контратаку — мгновенную и смертоносную.

И дичайшим, запредельным усилием воли — подавил ее. Словно собственными руками перерезал себе сухожилия перед самым прыжком.

Мое лицо сохранило выражение наивного испуга и истощения. Я сделал вид, что вообще не заметил его молниеносной реакции, его щита и уже готового удара. Для меня, Ярослава-пустоты, ничего этого не существовало. Я просто продолжал демонстрировать свою слабость и ощущение дикого, необузданного потенциала, бьющегося в клетке.

Решетов на мгновение задержал свой уже готовый обрушиться на меня удар, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел перед собой не угрозу, а испуганного юнца, рядом с которым его собственная мощь выглядела избыточной.

И этот юнец только что продемонстрировал именно то, что нужно было моему «Шепоту» — дикий, неконтролируемый выброс.

Он погасил свой уже готовый удар. Его щит растворился так же мгновенно, как и появился.

Решетов молчал, его щупы скользили по дрожащему щиту, зацепившись за эхо этого странного, направленного в никуда выброса. Я чувствовал его анализ, холодный и безоценочный.

Он искал структуру, паттерн, следы школы. Но нашел лишь хаос пробуждающегося дара, который даже не понимает своих собственных пределов и инстинктивно бьется о них. И мой «Шепот», осторожно подпитывавший эту интерпретацию: «Дикий, необученный талант... сам не понимает, что делает... инстинктивные попытки пробить потолок... феномен...»

— Любопытно, — наконец произнес он.

Его щупы отступили. Решетов встал со стула, подошел к двери, открыл ее и отдал распоряжение в коридор:

— В изолятор его.

Дверь захлопнулась с глухим звуком. Щелкнул замок, потом еще один. Удаляющиеся шаги. Я остался один в полной тишине.

Камера. Примерно три на три шага. Голые стены из того же темного, почти чёрного камня, что и снаружи. Гладкие, отполированные, без единой щели.

В углу — отверстие в полу в качестве туалета. В противоположной стене — глухая металлическая дверь без ручки, с глазком. Под потолком, метров пять высотой, — крошечное зарешёченное окно, пропускавшее скудный лунный свет. Ни кровати, ни раковины.

Изоляция. Полная.

Я опустился на холодный каменный пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза, продолжая держать сознание свернутым. Мое тело изображало истощение и страх — плечи ссутулились, дыхание неровное.

Они наблюдают. Следят. Щупы. Я чувствовал их. Не такие острые, как у Решетова, а фоновые, постоянные. Сканирование на минимальном уровне. Они ждут, что я сорвусь, проявлю что-то, выдам свою истинную природу.

Вариантов два.

Первый: чистка. Ее бы уже провели. Раз не пришли — значит, решение не принято или пока не принято.

Второй: кто-то более важный, чем Решетов, проявил интерес. И теперь идет обсуждение моей судьбы на более высоком уровне.

Нужно ждать. Сохранять легенду. Изображать измученного, напуганного юношу с неуправляемым даром. Никаких признаков силы. Никакой структурированной воли.

Часы тянулись мучительно медленно. Свет в окошке гас, сменяясь тьмой, затем снова слабо серел.

Прошла ночь.

Ни еды, ни воды. Проверка на выносливость? Или просто стандартная процедура для подавления воли?

Я позволил себе дремать урывками, но даже во сне часть сознания бодрствовала, удерживая ядро воли спрятанным глубоко внутри. Тело требовало пищи, горло пересохло, но это были мелочи по сравнению с угрозой полного уничтожения.

Если бы они решили чистить, уже бы пришли. Значит, я им нужен живым. Пока. Эта мысль стала точкой опоры.

Прошел еще день. Свет снова сменился тьмой. Сутки в полной изоляции, под постоянным, хоть и пассивным, наблюдением. Я провел инвентаризацию всех своих ресурсов, всех возможных техник. Просчитал варианты прорыва из камеры, из здания. Шансы были ничтожны, но они были.

Голова кружилась от жажды, в висках стучало. В полумраке камеры перед глазами поплыли пятна, они сложились в знакомые, близкие черты. Серебристые волосы, спокойные глаза, стройная фигура.

Лада.

Она стояла передо мной, протягивая кружку с водой. Ее губы шептали слова поддержки. Я потянулся к ней, но мои пальцы встретили лишь холодный влажный камень.

Что это? Похоже, у меня начались галлюцинации.

И тут же в сознание полезли другие, навязчивые мысли. Дом Багрецовых. Прочные стены, полные запаха старых книг и воска. Сила, которая витала в воздухе их усадьбы, ощутимая, как давление перед грозой. Они могут стать мои щитом. В их рядах я могу стать не жалким бароном, а кем-то значительным.

Я с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать эти образы. Это слабость. Голод и жажда говорят во мне. Но где заканчивается слабость и начинается трезвый расчет, я уже не мог понять.

К концу первых суток жажда стала навязчивой мыслью. К исходу вторых — физической болью. Глотать было нечего, язык прилипал к небу. Без воды — три дня. Потом отказ органов. У меня в запасе меньше.

Я — Алексей Воронцов, позывной Ясень, оперативник Центра психической безопасности. И я выживал там, где другие сходили с ума или умирали. Я переживу это. Смогу и в этот раз. Держаться.

Через двое суток заточения, под утро, когда сознание уже плыло от обезвоживания и недосыпа , дверь открылась. Два тюремщика в тех же стальных мундирах жестом велели следовать за ними.

Чистка. Отсюда просто так не выходят.

Я приготовился к последнему бою в своей жизни. Когда они начнут — а я это почувствую заранее — я пойду на прорыв.

Меня привели в ту же самую комнату, где проводился допрос. За столом сидел Решетов. Он выглядел усталым, а его обычно непроницаемое ментальное поле излучало раздражение и что‑то вроде вынужденной покорности.

Я стоял, не шевелясь, сохраняя маску опустошенности и истощения. Внутри же все замерло, анализируя каждую деталь.

— Дело закрыто, — резко произнес Решетов без прежней холодной вежливости. — Основания для чистки не найдены. Твой феномен признан спонтанной манифестацией.

Что? Это было настолько неожиданно, что на миг сбило все мои расчеты. Не бой. Не чистка. Освобождение. Признание феномена.

Почему? Они не могли не понять, что я аномалия. Решетов был уверен, мой шепот, похоже, все-таки сработал. Владимир дал показания. Что изменилось? Мой эмпатический радар, работавший на пределе, уловил раздражение. Вынужденную покорность.

Ему приказали. Значит, я им нужен на свободе. Зачем?

Я медленно кивнул, опустив взгляд, изображая слабую, почти неверящую надежду. Внутри же я уже анализировал новое игровое поле. Правила изменились. Мой статус из подозреваемого превратился в нечто иное — в объект интереса. И интерес сильных мира сего — штука куда более опасная, чем прямое преследование.

Да, мое освобождение стало следующим ходом в партии, правил которой я совсем не знал.

Меня вывели в зал. И я сразу увидел их.

Отец. Григорий Нестеров стоял бледный, явно не выспавшийся.

А рядом с ним — Глеб Багрецов. Он был в парадном мундире Тайной Канцелярии, и его осанка, его уверенный взгляд буквально кричали о том, что он здесь — хозяин.

Он смотрел на меня с легким, едва уловимым презрением.

Яркий утренний свет, лившийся из высоких окон холла, резал глаза после полумрака камеры. Я остановился, прищурив глаза. Отец завидев меня, стремительно подошел, и на его лице была видна смесь облегчения и новой тревоги.

— Ярослав! Слава Богу... — он схватил меня за плечи, внимательно вглядываясь. — Я уже не знал, что и думать... Как ты?

— Жив, — с трудом сказал я. Мои губы, потрескавшиеся от жажды, с трудом разомкнулись.

В этот момент вмешался Глеб.

— Если бы не настойчивость моего отца, — сказал Глеб, глядя поверх меня, — твой феномен так и сгнил бы в карцере. Надеюсь, ты осознаешь, как ты обязан нашему Дому.

Обязан. Да, внешне все выглядело как будто это Багрецовы помогли мне выйти из Канцелярии. Но мое чутье и мой опыт оперативника угадывали в ситуации нечто неестественное. Вряд ли у Глеба хватило бы статуса и влияния, чтобы провернуть это. Это кто-то другой оказал давление. Возможно, кто-то внутри Канцелярии.

И все же... в голове снова всплыли предательские мысли: «Вот она, настоящая сила. Не жалкие потуги отца, а влияние, связи, власть. Может, и правда быть Багрецовым лучше, чем Нестеровым.»

Я даже встряхнул головой, пытаясь выбросить из нее это чуждые мне мысли. Это не я. Слабость. Последствия голода и жажды. Убрать.

Отец выпрямил спину, и в его голосе зазвучали давно забытые нотки достоинства.

— Как только инквизиторы забрали вас с братом, я отправил гонца к Гордею Семеновичу, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Мы достигли взаимопонимания. Брак с Ладой состоится, и ты получишь доступ к нашим архивам для обучения. Глеб Гордеевич использовал свое положение, чтобы ускорить твое освобождение. Союз наших домов доказал свою прочность.

Новость о свадьбе ударила меня с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.

Лада. Будет моей. Теперь это станет реальностью. Не призрак, который мне привиделся в карцере, а женщина, которая станет моей женой.

По спине пробежала горячая волна, сжимая живот приятным напряжением. Сильное желание, глубокое и личное. Обладать. Быть рядом с ней, касаться ее, видеть ее улыбку.

Я потянулся мысленно к этому образу, к этому будущему, и на мгновение все остальное — отец, Глеб, даже давящая угроза Канцелярии — отступило на второй план. Лада. Моя. Это слово отозвалось внутри глухим, ликующим эхом.

Стоп!

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Резкая боль пронзила туман в голове.

Что это было? Слабость. Похоть.

Это не мои мысли. Это говорит призрак прошлого Ярослава, его животные инстинкты, его юношеская страсть к первой красивой девушке, которая проявила к нему интерес.

Он хочет обладать. Как будто она вещь. Я не позволю этому призраку управлять мной. Лада Багрецова — стратегический актив. Потенциальный союзник. Источник знаний и влияния. И возможно, угроза, если я не смогу ее контролировать.

Я выдохнул, заставляя мышцы расслабиться. Все лишнее должно быть отброшено. Все чувства, делающим меня уязвимым — подавлены. Только холодный расчет. Только цель стать сильнейшим родом в Империи.

Справившись с собой, я кивнул отцу, сохраняя на лице маску благодарности.

Нужно узнать, где Владимир. Скорее всего, отпустили раньше.

— А Владимир? — спросил я ровным голосом. — Его тоже отпустили?

Мне нужны были данные. Если брата выпустили сразу, а меня продержали, это значило, что основное давление было направлено именно на меня.

— Владимир дома, — ответил отец, и по тому, как он отвел взгляд, я понял, что с братом все в порядке, но подробностей мне не расскажут. — Отдыхает.

— Мне нужно готовиться к сегодняшнему мероприятию, — сказал Глеб, поправляя мундир. — До вечера.

Отец почтительно склонил голову.

— Конечно, Глеб Борисович. Мы вас не задерживаем. До вечера.

Я стоял, пытаясь понять, какое еще мероприятие ждет Глеба и почему отец должен с ним увидеться сегодня вечером. Григорий Вячеславович резко встряхнулся, его лицо снова стало озабоченным.

— Поехали, — бросил он, направляясь к выходу. — У нас совсем нет времени.

Какого времени? Мне нужно хотя бы час поспать. И пить, я хочу пить. Я едва держался на ногах.

В карете я выставил технику Безшумный шаг на пассивный режим и закрыл глаза. Отец начал было мне что-то говорить, но я молниеносно провалился в сон.

И проспал всю дорогу.

— Сын, просыпайся, приехали, — сквозь сон услышал я голос отца. — Тебе нужно привести себя в порядок.

— Для чего? — спросил я, прогоняя остатки сна. А снилось мне, как старший Багрецов положил мне руку на плечо и что-то мне торжественно говорил.

— Ты забыл? Сегодня бал у Великого Князя, — отец посмотрел на меня с таким напряжением, будто от этого зависела наша жизнь. — И это не просто бал, это смотрины для нашего рода.

Он немного помолчал, мысленно прокручивая наше поведение на балу и продолжил:

— Если мы произведем впечатление вырождающихся неудачников, нас сотрут в порошок. Князь-Хранитель лично оценивает, кто достоин остаться в игре, а кто нет.

Ледяная тяжесть опустилась мне в желудок. Бал. Смотрины. Великий Князь.

Вот он, момент истины. Или все, или ничего.

Проиграю сегодня — и наш род сотрут с карты Империи. Мы станем никем. Отец отречется от меня. Ладу навсегда потеряю. А Канцелярия получит право стереть мой разум прямо на месте.

Но если выстою... Если докажу свою силу... Князь-Хранитель может взять под личное покровительство. Багрецовы станут моим ресурсом. Лада… тоже. Мои способности признают легальными. И я сделаю наш род самым сильным.

И в тоже время я провел двое суток в камере без еды и воды. Я едва стоял на ногах. Я не знал местного этикета, не помнил имен и титулов, не изучал расстановку сил при дворе. Мне нужно прятать свои способности от Тайной Канцелярии, сотрудники которой будут прямо кишеть на балу, а я истощен, дезориентирован и абсолютно не готов. Вместо подготовки к такому важному событию я двое суток провел в одиночке.

— Выезжаем через час, — произнес отец и направился в свою комнату.

Так, времени на подготовку нет вообще. Это не выход в свет, это казнь. И мне нужно идти на нее, а я даже не знаю, куда ставить ноги.

Глава 11

Я стоял посреди зала, быстро оценивая ситуацию. Времени час. Дорога даст еще минут сорок. Нужно действовать быстро.

План: сейчас минимизировать последствия голода и изолятора. Еда, питье, холодные обтирания. Потом экстренное энергетическое восстановление и сканирование техник из Волеведения, которые мне пригодятся на балу. Вперед.

Через час карета резко тронулась, ее колеса застучали по мокрому булыжнику. Накрапывал летний дождь, серые тучи низко нависли над городом, словно придавливая его к земле. За затянутым дождевыми струйками стеклом проплывали расплывчатые огни фонарей и темные силуэты домов.

Я сидел в тесной, душной карете, пытаясь сфокусироваться на дыхании, на поддержании «Безмолвного шага». Напротив, погруженный в тень, сидел отец в своем парадном, темно-зеленом камзоле с напряженным лицом.

Рядом с ним, развалившись, сидел Владимир. Брат был одет пышно и вычурно — бархатный кафтан с огромными рукавами, волосы уложены и зачесаны назад. Он бросал на меня презрительные взгляды, полные яда. Похоже, сейчас начнет.

— Скажи-ка братец, — произнес Владимир, вонзив в меня свой взгляд . — Что ты там такого на меня напустил, что нас обоих чуть не стерли в порошок в Канцелярии?

Я обратился к отцу, полностью игнорируя Владимира:

— Отец, ты уверен, что стоит брать на бал того, кто сломался при первом же допросе? — сказал я и перевел взгляд на побледневшего брата. — Это бросает тень на весь наш род. Может, ему лучше остаться?

Отец тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.

— Вы оба ведете себя как дети. Но Ярослав прав в одном - сегодня нам нужна безупречность, — устало сказал он и строго посмотрел на Владимира, — Еще одно слово - и ты вернешься в усадьбу. Понял?

Владимир побледнел еще сильнее, его пальцы впились в бархат рукавов.

— Ты слушаешь этого выродка? Он...

Я не дал ему закончить.

— Ты уже показал свою природу, — оборвал я его. — Интересно, что же так тебя испугало, что ты начал свидетельствовать против своего рода?

Воздух в карете стал густым, напряженным. Отец замер, его взгляд метнулся от моего спокойного лица к кипящему брату.

— Хватит! - громко сказал отец, выходя из себя. — На балу я ожидаю от вас обоих образцового поведения. А о твоих... показаниях, Владимир, мы поговорим позже.

Мой эмпатический радар, работавший на пределе, улавливал исходящие от брата волны раздражения и черной, удушающей зависти. Что это, обычная зависть или наведенная программа? Откуда такая ненависть?

Я еще раз быстро его просканировал. Следов ментальных закладок, которые я разрушил ранее, я в нем больше не чувствовал. Других ментальных воздействий я тоже не нашел. Может, не там ищу? Что я упускаю с ним?

Но это все потом, сейчас нужно понять диспозицию на балу.

Я посмотрел на отца, который задумчиво разглядывал улицу за окном.

— Отец, я не успел подготовиться к тонкостям этикета. Детали сейчас не важны, нужно самое главное. Кто ключевые фигуры? На что обращать внимание? Какой регламент?

Григорий Вячеславович тяжело вздохнул, его пальцы сжали рукоять трости.

— Сначала — официальное представление Князю-Хранителю, Матвею Ильичу Оболенскому. Затем — ужин, неформальное общение, где все и решается. Потом — небольшой турнир-демонстрация Волеведения. И в завершение — бал. Хоть с этим у тебя проблем не будет.

С этим у тебя проблем не будет. Хм, как сказать.

— Понял, нужны подробности.

— Сначала все соберутся в Большом зале, — отец говорил отрывисто, по-военному четко. — Князь будет на возвышении. Подходим только когда вызовут. Поклон по рангу, смотри в глаза, но не вызывающе. Первым не заговаривай.

Карета подпрыгнула на очередной колдобине и отец ненадолго умолк.

— Потом — ужин и турнир. Это не бой до смерти, — продолжил он и посмотрел на меня пристально, — а демонстрация техник Волеведения. Базовые техники: щит, ментальный толчок, создание простейшей иллюзии и тому подобное. Требуется показать контроль.

Он наклонился ко мне, акцентируя внимание на своих словах.

— Будут искать тех, кто не владеет собой. Не дай им повода. Ты не должен проявлять эмоции. Кто даст волю чувствам — тот проиграл: значит, воля очень слаба.

С турниром разберусь, чувства гасить умею. Нужно узнать, как далеко я могу зайти.

— А если спровоцируют? — уточнил я.

— Парируй. Но элегантно. — В его глазах мелькнула старая боль. — С Волынскими... не поддавайся на грубость. Их сила — в интригах. Если открыто нападут — защищайся, но без излишней жестокости. Покажи, что ты выше. Князь это ценит.

— А если... — я сделал небольшую паузу, выбирая слова. — Если придется показать что-то большее, чем базовые техники?

Отец нахмурился и внимательно посмотрел на меня, его пальцы снова сжали трость.

— Откуда у тебя возьмется большее? — удивленно спросил он, но тут же выражение его лица сменилось. — Ладно, Багрецов упоминал о том, как ты прошел их проверку… Если ты вдруг будешь что-то показывать большее, то убедись, что это выглядит как инстинкт, как неконтролируемый выброс дара, а не как выученная техника. Понимаешь разницу?

Я кивнул. Именно так я и выжил в камере у Решетова. Но можно использовать еще один способ — его я приберегу для особых случаев.

— И какова наша цель на бал?

— Показать, что род Нестеровых жизнеспособен. Что в нас еще есть сила. Что мы достойны союза с Багрецовыми. Один кивок Князя — и мы под защитой на годы. Малейшая слабина — и нас сомнут.

— Тайная Канцелярия будет?

— Обязательно. Инквизиторы будут наблюдать. Строганов, будь уверен, не пропустит такого.

— Кто еще представляет угрозу?

Отец отвел взгляд, его лицо омрачили тяжелые воспоминания.

— Орловы. Могут изящно унижать у всех на виду. Но особенно будь осторожен с Волынскими. Они будут провоцировать, выставлять нас слабыми. Твоя задача — не поддаться, но и не опуститься до грубости. Проявить волю. Достоинство.

Барон Нестеров обвел нас с Владимиром взглядом и с нажимом сказал:

— Это не просто светское мероприятие. Это смотрины. Оценка жизнеспособности рода. Нас будут оценивать все: конкуренты, союзники, Тайная Канцелярия.

Отец сделал паузу и продолжил с тревогой:

— И сам Князь-Хранитель. Он презирает слабость, ему нужно проявление силы, воли, самообладания. Еще раз повторю, один его кивок, одно слово одобрения станут щитом над нашим родом. Никто не посмеет тронуть тех, кого он заметил.

— Я покажу себя как надо, отец, — оживился Владимир. — Князь обязательно обратит внимание на меня.

Отец бросил на него особенный взгляд, но не как не прокомментировал.

— И последнее, Ярослав, — старший Нестеров понизил голос. — Багрецовы будут наблюдать. Особенно Гордей. Он будет оценивать не только тебя, но и реакцию других на тебя. Твои успехи — это плюс к их репутации. Твои провалы...

Он не договорил, но все было и так ясно. Если нас спишут как род на этом балу, то свадьбы не будет. И всего того, что эта свадьба дает.

— Значит, нельзя провалиться, — констатировал я.

— Нельзя, — коротко подтвердил отец. — И запомни, сын... Сегодня ты представляешь не только себя. Ты представляешь всех, кто носил нашу фамилию до тебя. И всех, кто, возможно, будет носить ее после.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза, словно эта речь истощила его.

Основное я узнал. Буду рядом с отцом, он подскажет, что и как. В остальном разберусь на месте. Я снова сделал дыхательную технику по набору энергии. Она мне понадобится.

Резиденция Великого Князя возникла впереди как белокаменная громада, подсвеченная факелами. Мощь чувствовалась в каждой линии — толстые стены, узкие окна, золоченые купола, напоминающие шлемы.

У массивных дубовых дверей, украшенных гербом Оболенских — вздыбленный единорог — стояли швейцары в алых ливреях. Их ментальные щупы скользили по каждому гостю, проверяя приглашения и благонадежность. Я усилил «Безмолвный шаг», растворяя свое присутствие в фоновом шуме. Щуп скользнул по мне, не зацепившись, и мы прошли.

Мы вошли в главный зал.

И тут на меня обрушился настоящий ментальный ураган. Сотни сознаний, переплетенных в оглушительный хор эмоций, амбиций, страхов и интриг. Это было похоже на вход в печь. Я едва не отшатнулся, инстинктивно усиливая «Кокон». Мой «Эмпатический радар» захлебнулся, пытаясь отфильтровать этот хаос.

Соберись. Дыши.

Зал был огромен. Паркетный пол, отполированный до зеркального блеска, отражал свет десятков хрустальных люстр с подвесками. Вдоль стен, под темными портретами предков, ломились столы от яств.

Воздух гудел приглушенным гулом голосов, звяканьем бокалов, шелестом дорогих тканей. Группы аристократов стояли, словно островки в этом море света и гула голосов — бархатные камзолы, расшитые золотом платья, блестящие драгоценности. От них волнами исходили ментальные вибрации — надменность, любопытство, скука, тревожная настороженность.

У главного входа, на невысоком помосте, замер церемониймейстер в парчовом кафтане. Рядом с ним глашатай в старинных одеждах каждый раз перед объявлением нового имени делал глубокий вдох, и его голос, громовый и поставленный, раскатывался под сводами, на мгновение заглушая весь шум:

— Граф Дмитрий Волынский с супругой!

— Граф Орлов с семьей!

— Барон Нестеров с сыновьями!

Мы двинулись вперед, в самый водоворот аристократов. Отец шел впереди, его спина была неестественно прямой, каждый шаг отдавался эхом по звенящему паркету. Я шел справа на полшага сзади, Владимир двигался рядом, то и дело прикасаясь ко мне плечом.

Воздух гудел. Десятки разговоров сливались в сплошной гул, пронизанный смехом, звяканьем бокалов, шелестом платьев. В воздухе висели тяжелым облаком запахи духов.

Прямо перед нами толпа расступилась, и я увидел Багрецовых. Гордей Багрецов с супругой, Агриппиной — ее выверенная, идеальная улыбка напомнила мне ледяной узор на окне зимой. Рядом с ними стоял Глеб в парадном мундире Канцелярии, его держала под руку жена — высокая брюнетка с острыми скулами и глазами, в которых читалась скучающая надменность.

И... Лада.

Она стояла рядом с братом, смеясь над его словами, и этот звук пробился сквозь гул зала прямо ко мне. Платье светло-фиолетового цвета, струящееся по стройной фигуре, подчеркивало каждую линию. Серебристые волосы были убраны в сложную прическу, оставляя открытой шею. Она казалась сияющей, хрупкой и невероятно красивой.

На мгновение я поплыл, в груди перехватило. После гибели Насти, после того как ее взяли в заложницы из-за моей работы в Центре, я зарекся. Никаких привязанностей, никаких слабостей. Слишком опасная профессия, слишком высокая цена. Я научился гасить в себе любое подобное чувство. Но сейчас... сейчас что-то сломалось и не мог объяснить это логически. Я видел ее всего пару дней, но ее образ по какой-то причине слишком сильно врезался в мое сознание.

Отец слегка склонил голову в почтительном поклоне. Мы с Владимиром повторили жест.

Лада заметила мой взгляд. Она чуть оторопела, ее улыбка замерла, а ее глаза встретились с моими, и в них читалось что-то сложное, глубокое, что-то, что заставило мое сердце сделать один тяжелый, ненужный удар.

Я сжал зубы. Внутренняя защита, как тяжелые ворота, встала на свое привычное место. Отрезать. Подавить.

Гордей Багрецов тем временем медленно кивнул в ответ на наш поклон, его тяжелый, оценивающий взгляд скользнул по мне, будто взвешивая на невидимых весах.

— Григорий Вячеславович, — раздался справа сладковатый, певучий голос. — Какая редкостная удача.

Я повернул голову. Перед нами стоял худощавый аристократ с лицом аскета и пронзительными голубыми глазами. Его улыбка была безупречно отточенной, холодной, как лезвие. Рядом, чуть позади, стояла женщина с неподвижным, кукольным лицом и пустым взглядом. Похоже, его супруга.

— Дмитрий Сергеевич, — отец склонил голову, и в его поклоне я почувствовал мгновенное, едва сдерживаемое напряжение. Гораздо большее, чем при встрече с Багрецовыми.

Интересно. Багрецовых он опасается. Этого — боится. Почему?

Я наклонился к Владимиру.

— Кто это? — тихо спросил я его.

— Волынский, — также тихо ответил брат глядя на собеседника во все глаза.

— Мы слышали, ваш младший сын имел... яркий эпизод в Тайной Канцелярии, — Волынский сделал искусную паузу, позволяя каждому слову повиснуть в воздухе ядовитой каплей. Его взгляд скользнул по мне, будто иглой, отмечая каждую деталь моей внешности. — Надеюсь, все улажено? Столь неординарные проявления дара всегда рождают столько... пересудов.

Его слова были облачены в форму светской любезности, но каждое слово было как острый кинжал. Он не спрашивал — он констатировал, напоминая всем окружающим о нашем потенциальном позоре.

Он проверяет не силу, а контроль. Не хочет взрыва, как грубый провокатор. Он хочет увидеть трещину: занервничаю ли я, начну ли оправдываться, покраснею. Чтобы показать всем, что мы — нестабильный элемент, с которым опасно иметь дело.

— Благодарю за участие, Дмитрий Сергеевич, — я слегка склонил голову, встречая его пронзительный взгляд. — Канцелярия сочла инцидент исчерпанным. Как вы верно заметили — простое недоразумение.

Я не отрицал, не оправдывался. Я принял его формулировку и вернул ее ему.

Его глаза сузились на долю секунды — быстрый, как вспышка, расчет, — прежде чем снова расплыться в вежливой, холодной улыбке.

— Рад это слышать. Желаю, чтобы нынешний вечер прошёл для вас менее... событийно. Удачи, — он кивнул и, взяв под руку безмолвную супругу, бесшумно отплыл в сторону, словно призрак.

Я смотрел вслед удаляющейся паре, чувствуя холодный, липкий след его ментального присутствия — острого, цепкого и безжалостного.

Отец выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал смертельной ловушки.

— Хуже чумы, — прошептал он, не глядя на меня. — Орлов ударит в лицо, а этот поднесет отравленное вино, улыбаясь. Будь с ним втрое осторожнее. Пойдем.

Мы двинулись дальше, к центру зала. Следующая группа — мужчины в строгих черных мундирах с серебряными нашивками.

— Сотрудники Тайной Канцелярии, — голос отца стал еще тише, почти неслышным. — Не смотри в глаза. Не привлекай внимания.

Я опустил взгляд, чувствуя на себе их безразличные, сканирующие взоры.

Отец сбавил шаг, взял меня за руку и сказал так тихо, что я еле его услышал:

— Вон тот, смотри. Строганов Александр Сергеевич, глава департамента расследований Тайной Канцелярии. Это ты у него был с Владимиром.

Строганов неподвижно стоял в стороне, у колонны. Строгий черный мундир Тайной Канцелярии психических расследований сидел на нем безупречно, без единой складки. Короткие темные волосы с проседью, прямая осанка, изучающий и глубокий взгляд.

Но главное — его ментальное присутствие. Вернее, отсутствие. Там, где у других клубились эмоции, амбиции, страхи, у Строганова зияла пустота. Но пустота активная, осознанная — как воронка, которая всасывала в себя весь ментальный шум зала, все эти сотни мыслей и чувств, и перемалывала их в холодную, структурированную информацию.

Он мог бы стать достойным соперником, от него за версту веяло силой. Я представил себе ментальную схватку с ним. В своем старом теле я был бы с ним на равных, а в этом я был явно слабее. Противостоять Строганову сейчас можно было только оставаясь частью хаоса, который он так стремился упорядочить. Пока я был аномалией, встроенной в систему, у меня был шанс.

Я усилил «Безмолвный шаг», стараясь стать еще незаметнее.

Отец последовал за моим взглядом и резко отвел глаза.

— Не сейчас, — его шепот был полон тревоги. — Не сейчас.

Мы продолжали идти, оставляя за спиной одни группы, приближаясь к другим.

Отец выбрал позицию у колонны — немного не доходя до центра зала. Глава рода выпрямил спину, пытаясь выглядеть достойно. Владимир нервно озирался, его воля металась, как пойманная птица. Я чувствовал, как десятки невидимых щупов скользят по нам, по нашей ментальной защите, оценивая, взвешивая, вычисляя слабину.

Нас заметили.

Они двигались сквозь толпу, как клинок, рассекающий воду. Впереди шел рыжеволосый парень лет двадцати, его шевелюра пылала под светом люстр. Следом, тяжелой поступью, шел мужчина постарше с каменным лицом. Между ними мягко ступала девушка лет двадцати двух, и мужские взгляды в зале невольно скользили по ее фигуре, вспыхивая мгновенным интересом.

— Орловы идут, — прошипел Владимир, и его пальцы судорожно сжали мой локоть.

— Старший наследник Дмитрий, его брат Кирилл и сестра Лизавета, — тихо, сквозь зубы, произнес отец. — Готовься. Идут к нам.

Они встали перед нами, отрезая от остального зала. Кирилл окинул нас пренебрежительным взглядом.

— Григорий Вячеславович, — начал он, с подчеркнутой вежливостью, но с ядом в голосе. — Всегда рад видеть представителей... древних родов. Особенно тех, чья история так богата былой славой. Жаль, настоящее редко соответствует прошлому.

Воздух застыл. Отец напрягся, его пальцы побелели, сжимая трость.

— Кирилл Борисович, — ответил он, стараясь сохранить достоинство, но его голос предательски дрогнул. — Каждая история имеет свои взлеты и падения.

— Падения, да, — подхватил Кирилл, насмешливо оглядывая наши скромные наряды. — Некоторые падения оказываются настолько глубоки, что выбраться из них... ну, вы понимаете.

Владимир, стоявший сзади, не выдержал.

— А ты сам-то что из себя представляешь? — выпалил он, краснея. — Только и умеешь, что языком молоть!

Молодец брат, что сказать. Сыграл точно по их сценарию. Показал, что у нас никудышные нервы, что мы готовы сорваться на первую же провокацию.

Гул голосов вокруг нас оборвался. Десятки пар глаз повернулись в нашу сторону, некоторые стали шептаться, глядя на нас. Кто-то из стоявших рядом аристократов отступил на шаг, освобождая пространство для назревающего конфликта. Я чувствовал, как десятки ментальных щупов тут же усилили нажим, словно стая пираний, учуявшая кровь в воде. Это уже была не просто словесная перепалка — это превращалось в пробу сил, и окружающие замерли в ожидании развязки.

Отец замер, его лицо стало маской ледяного спокойствия, но я чувствовал, как по нашей едва зародившейся ментальной связи ударила волна ярости и страха. Страха оказаться посмешищем, быть униженным и не суметь защитить честь рода.

Кирилл ухмыльнулся, он явно добился желаемого. Его старший брат Дмитрий оставался невозмутим, но я тоже увидел холодное удовлетворение в его глазах. Лизавета же внимательно изучала исключительно меня через перламутровые пластинки веера. Ищет мое слабое место или еще что-то?

В этот момент я почувствовал холодный, безразличный взгляд Строганова, упиравшийся мне в спину. Инквизитор наблюдал. Оценивал.

Надо срочно исправлять ситуацию. Я сделал шаг вперед, оттесняя взбешенного Владимира и становясь лицом к лицу с Кириллом.

— Вы так проникновенно говорите о падениях, — сказал я ровным голосом. — Это от личного опыта?

Он фыркнул, но в его глазах мелькнуло раздражение. Его перстень с рубином слабо вспыхнул.

— Я не о себе, — бросил он.

От него волной покатилась грубая ментальная атака. Давление, дикое, неструктурированное, обрушилось на мое сознание.

Глава 12

Удар его не был точечным, он просто навалился всей массой своей воли, как медведь, ломающий дерево, — грубо, примитивно и с чудовищной силой.

Первый уровень мой ментальной защиты включился на автопилоте, я лишь добавил ему окраску похожей защиты из второй книги Волеведения.

Так, Орлов атаковал. И атаковал прямо здесь, при всех. В моем мире такое было бы немыслимо. Пси-атака на официальном приеме… И он совсем не выглядел так, будто потерял контроль. Его ярость показалась мне немного неестественной, как будто излишне сфокусированной.

Мой взгляд метнулся к Строганову. Инквизитор стоял неподвижно. Никакой реакции, только холодное наблюдение.

И тогда я почувствовал это. Тончайший, почти неосязаемый резонанс, исходящий от него и вибрирующий в унисон с яростью Кирилла. Как камертон, задающий тон.

Вот как. Значит, он не просто наблюдает, он направляет. Раскачивает лодку, чтобы посмотреть, кто утонет первым. Управляемый естественный отбор.

Хорошо. Раз здесь такие правила, то я принимаю их.

Давление рыжего Орлова нарастало, оно было грубое, как таран. Я чувствовал каждую щель в своем «Коконе». Можно было усилить защиту, но я поступил по-другому.

Активировать «Несокрушимый фундамент».

Я пропустил удар сквозь себя, направив его вниз, в каменные плиты пола, в землю.

Я даже не пошатнулся, а остался стоять, глядя на рыжего Орлова с прежним спокойным выражением лица.

Его глаза расширились от изумления. Он ожидал, что я отшатнусь, согнусь, испытаю боль, но явно не ожидал, что удар полностью пройдет сквозь меня.

Воздух вокруг нас сгустился. Гул в зале стих, все внимание было приковано к нам.

Я кинул взгляд на Строганова. Сейчас я раскачаю лодку еще сильнее, господин инквизитор.

— Интересно, — сказал я тихо, так, что слышно было только Орлову. — Ты удивительно неуклюжий. Тебя кто-то учил, или ты сам додумался просто давить, как медведь?

И снова я почувствовал это — едва уловимый, но отчетливый импульс, исходящий от Строганова и несущий в себе концентрированные ярость и агрессивность. Импульс вошел в сознание Кирилла, как масло в огонь.

Его лицо исказилось от ярости, стало пунцовым. Рубиновый перстень вспыхнул так ярко, что на мгновение осветил его перекошенные черты. Воздух загудел, сгущаясь перед ним в невидимый, но ощутимый тактильный таран. Он собирался не просто атаковать — он явно хотел стереть меня в порошок.

Я почти послал «Шепот» прямо в его незащищенное сознание, но в последний момент остановил себя. Слишком рискованно. Все наблюдают, я могу выдать технику Центра, которая сильно отличается от техник Волеведения. Пусть Строганов пока думает, что держит все под контролем.

Вместо этого я вызвал из памяти образ из «Практикума» — «Зеркальный заслон». Техника, которую я лишь мельком «прочел» психометрией перед балом. Простая, базовая, но в моем исполнении она могла стать намного сильнее. По своему эффекту очень напоминала мое «Зеркало», при котором ментальные удары отражаются обратно.

Воздух перед Кириллом сгустился, загудел и выкристаллизовался в невидимый, но ощутимый таран из чистой воли.

Я стоял неподвижно, но внутри был максимально сконцентрирован. Мне нужно считать момент удара. Вибрирующий гул. Дрожь в ментальной ауре противника. Пиковое напряжение, за которым последует разряд.

За мгновение до того, как сокрушительная волна должна была достичь меня, моя рука сама собой выбросилась вперед раскрытой ладонью.

«Зеркальный заслон». Выверенная форма из «Практикума Волевода», простой, почти примитивный жест. Но в самый последний миг, в ту самую точку, где внешняя техника встречалась с моей внутренней волей, я вплел иную архитектуру — идеально отполированную поверхность моего второго уровня ментальной защиты.

Удар Орлова достиг щита и тут же, отраженный, вернулся к нему обратно.

ХЛОПОК.

Глухой, костный звук, будто лопнул натянутый барабан. Собственный ментальный щит Кирилла, не до конца сформированный в пылу атаки, разлетелся на осколки от обратного удара.

Он отшатнулся, округлил глаза, рука инстинктивно схватилась за голову. Из носа побежала кровь.

— Ты… — его голос сорвался на хрип. — Как ты…?

Его колени подкосились, и он тяжело рухнул на одно колено, упершись ладонью в паркет. Тяжелое, свистящее дыхание вырывалось из его груди.

В зале воцарилась гробовая тишина. Все взгляды были прикованы к нам: к рыжему наследнику Орловых, стоявшему на коленях, и ко мне, все так же неподвижному, с безразличным лицом и лишь слегка опущенной рукой.

Анализ. Тактический успех. Противник нейтрализован на виду у всех. Но стратегические последствия… Орловы теперь явные враги. Волынские оценивают. Багрецовы пересматривают расчеты. Строганов фиксирует данные. Я только что из статуса пустоты перешел в статус угрозы. Это дает определенные дивиденды уважения, но кратно увеличивает риски. Нужно срочно определить следующую цель…

Позади меня раздался резкий, сдавленный звук. Отец. Его пальцы сильно впились в мой локоть.

— Святые угодники… — прошептал он с отчаянием в голосе. — Что ты наделал…

Справа фыркнул Владимир. Его лицо исказила гримаса злорадства.

— Видал, отец? — выдохнул он громко, с торжеством. — Вот так ему, рыжему ублюдку!

Отец резко дернул его за рукав, пытаясь заставить замолчать. Но было поздно — его слова звучно прозвучали в установившейся тишине, приковав к нам еще больше внимания.

Я стоял неподвижно, с безразличным лицом, чувствуя на себе тяжелые взгляды отца, полные ужаса и смятения, и торжествующий взгляд брата. Мой ум работал с бешеной скоростью, просчитывая следующие ходы в этой внезапно усложнившейся партии.

В этот момент я почувствовал легкое касание. Тонкий, почти невесомый поток энергии коснулся моего истощенного «Кокона». Чистая, прохладная сила, которая залатала самые слабые места в моей обороне.

Я повернул голову. Лада. Она стояла за мной в нескольких шагах с тревогой на лице. Я встретился с ней взглядом и девушка едва заметно кивнула.

Целительница. Искренне пытается помочь. Или создает иллюзию помощи, чтобы я опустил ментальные щиты? Неважно. Сейчас это работает на меня.

— Братец, — разрезал тишину спокойный, мелодичный голос.

Лизавета Орлова возникла между нами, словно из ниоткуда. Веер в ее руке плавно опустился, открывая насмешливую, идеально отточенную улыбку.

— Кажется, ты немного перегрелся от рвения произвести впечатление, — сказала она, кладя изящную руку на плечо брата.

Ее пальцы впились в бархат его камзола с такой силой, что Кирилл замер на полуслове.

— Мы же не на арене, а в гостях у Князя, — она повернула голову ко мне, и ее зеленые глаза, холодные и живые, как у дикой кошки, изучали меня с неподдельным интересом. — Прошу прощения за моего вспыльчивого брата. Иногда горячность мешает оценить… настоящую силу.

Слова ее были обращены ко всему залу, но взгляд говорил со мной наедине: «Я все видела, я знаю, что ты сделал».

Кирилл, все еще бледный и с окровавленным лицом, позволил сестре и подошедшему Дмитрию почти силой отвести его в сторону. Старший Орлов бросил на меня через плечо короткий, стальной взгляд, полный немой, холодной ярости.

Толпа медленно пришла в движение, шепот нарастал, превращаясь в гулкий гомон. Позор Орлова стал главной темой вечера.

Лизавета подошла ко мне вплотную, меня всего обдало ее женской и жаркой энергетикой. Ее губы почти коснулись моего уха, и я почувствовал легкий запах ее духов.

— Браво, — прошептала она едва слышно. — Такой силы и смелости я давно не видела. Добро пожаловать в игру, Ярослав Нестеров.

Призывно улыбнувшись, она развернулась и пошла вслед за братьями. Ее походка была отточенным оружием — плавный, гипнотический ритм, в котором узкие, соблазнительно округлые бедра покачивались с едва уловимой, но неотразимой амплитудой. Каждое движение было выверено, словно танец, рассчитанный на то, чтобы приковать к себе мужские взгляды.

Игра. Все видят здесь игру. Я мысленно усмехнулся, следя, как стройная фигура Лизаветы Орловой теряется среди толпы. Она видит в мне пешку, которую можно переставлять в своих интересах. Строганов — инструмент. Орловы — угрозу. Даже отец видит лишь орудие для выживания рода.

Я медленно разжал пальцы, которые сами собой сжались в кулак. Адреналин еще пульсировал в крови, но разум уже остывал, возвращаясь к привычному аналитическому холоду.

Нет, Лизавета Орлова. Я не игрок за твоим столом. Я тот, кто перевернет сам стол.

Отец выдохнул с таким звуком, будто он только что избежал казни. Я заметил, как его рука дрожали, когда он поправлял складки камзола.

— Черт бы побрал этих выскочек, — прошипел Владимир, его лицо все еще было багровым от невыплеснутой ярости. — Я бы им…

— Тихо, — беззвучно, одними губами, прошептал отец. — Ты что, не понимаешь? Ты вместе с Ярославом только что подписал нам всем приговор.

Он провел рукой по лицу.

— Орловы не простят такого унижения. Никогда. До конца вечера старший брат Кирилла Дмитрий вызовет его на дуэль, — он кивнул в мою сторону. — Это вопрос чести. И они не станут церемониться. Кирилл — горячая голова, но Дмитрий… Дмитрий хладнокровен и очень-очень силен, он будет биться насмерть.

Отец мотнул головой, его взгляд метнулся по залу, выискивая знакомые лица.

— А Волынские… у них какие-то свои дела с Орловыми. Они будут точно за них. Строганов теперь будет следить за нами в оба. Один неверный шаг…

Он наклонился ко мне, его шепот стал резким и не терпящим возражений.

— Слушай меня, сын. Дуэль неизбежна. Если вызовут — принимай. Отказ хуже смерти. Но сейчас мы должны держаться как ни в чем не бывало. Уйти — признать слабость. Значит, идем ужинать. Держимся вместе, никаких лишних слов. Ты показал клыки — теперь покажи выдержку. Понял?

Я кивнул. Дуэль так дуэль. Жаль только этого Дмитрия, конечно. Пострадает за брата, хотя сам лично ничего против меня не сделал.

Я оглянулся вокруг. Багрецовы наблюдали за нами. Гордей Семенович что-то тихо говорил жене, наклонив голову, его тяжелый, аналитический взгляд был прикован ко мне. Лада стояла чуть поодаль и тоже смотрела на меня каким-то умоляюще-просящим взором. Что это значило, я понять не смог.

А правее, у колонны стоял Строганов и наши взгляды встретились на долю секунды. Никаких эмоций, никакого одобрения или порицания. Просто констатация факта. Он видел. Он записал.

В этот момент церемониймейстер у главного входа поднял резким движением белую перчатку. Глашатай, могучий старик в парче, сделал такой глубокий вдох, как будто решил собрать в легкие весь воздух зала.

— Его Сиятельство, Князь-Хранитель Матвей Ильич Оболенский! — прогремел глашатай, и его голос, громовой и торжественный, покатился под сводами, сметая все остальные звуки.

Весь зал замер. Массивные дубовые двери с гербом Оболенских распахнулись беззвучно, и в проеме возникла одинокая фигура.

Это был статный мужчина средних лет с усталым, аскетичным лицом и пронзительными серыми глазами в строгом темно-синем кафтане. Его ментальное поле было подобно давлению атмосферы, которое ощущается перед грозой. Оно не давило, не угрожало — оно просто было, заполняя собой все пространство, и любой иной волевой импульс на его фоне казался жалкой искрой.

Он медленно, не глядя по сторонам, прошел к невысокому резному трону на возвышении. Повернулся к залу, обвел нас взглядом. Его взгляд, тяжелый и размеренный, скользнул по лицам, не задерживаясь ни на ком специально, но, казалось, впитывая все.

Церемониймейстер, замерший у подножия трона, сделал почтительный поклон.

— Ваше Сиятельство, — его голос прозвучал громко в звенящей тишине. — Собрание готово к началу аудиенции.

Оболенский медленно кивнул. Он не стал садиться на трон, остался стоять.

— Благодарю всех за присутствие, — его голос был негромким, но каждое его слово обладало поразительной четкостью и доносилось до самого дальнего угла зала. — Церемония представления отменена, будет торжественный ужин. Прошу всех к столу.

Он сделал легкий жест рукой в сторону соседнего зала.

— В течение вечера я приму тех, у кого есть неотложные дела.

Отец наклонился ко мне.

— Смотри и учись, — тихо сказал он. — Это гениальная ловушка. Никакой очереди на представление Князю, только ужин. А слова «неотложные дела» — это крючок. Каждый, кто к нему подойдет сейчас, сам выставит себя на всеобщее обозрение. Все поймут, чьи дела он сочтет стоящими своего времени. Игра началась, сын.

Гул голосов возобновился, но теперь это был сдержанный, почтительный гомон.

Оболенский остался стоять, его руки были сцеплены за спиной, а взгляд был устремлен в пространство, словно он был полностью погружен в свои мысли и лишь отчасти присутствовал в зале. Было похоже на то, что он создал вокруг себя зону отчуждения, неприкосновенности, куда можно было войти, только рискуя всем.

Глашатай объявил начало ужина. Толпа аристократов плавно хлынула в соседний зал, где ломились столы от яств. Воздух наполнился ароматами жареного мяса и пряностей.

Нас с отцом и Владимиром поместили за стол по соседству с Багрецовыми. Лада сидела напротив. Каждый раз, когда я поднимал взгляд, я встречал ее быстрый, изучающий взгляд. Она почти не притрагивалась к еде, ее пальцы нервно перебирали складки скатерти.

Гордей Багрецов вел светскую беседу с моим отцом, но его внимание было приковано ко мне. Я чувствовал его ментальные щупы, скользящие по мне, как щупальца. Он оценивал последствия стычки с Орловым, взвешивал мою возросшую ценность и потенциальные риски.

Владимир, сидевший рядом, активно пил какой-то напиток большими глотками. Его щеки пылали неестественным румянцем.

Внезапно я почувствовал, как чей-то взгляд пристально изучает меня. Обернувшись, я увидел Лизу Орлову. Она стояла в нескольких шагах, в пол-оборота к нам, непринужденно опираясь о высокую спинку соседнего кресла, и в ее руке мерцал полный бокал темно-красного напитка.

Она поймала мой взгляд и, не спеша, сделав паузу, будто давая мне рассмотреть ее, сделала несколько шагов в нашу сторону и остановилась на достаточно близком расстоянии, чтобы говорить без лишних свидетелей.

— Поздравляю с удачным дебютом, Ярослав Григорьевич, — ее голос был томным и насмешливым. — Мой брат редко оказывается в таком унизительном положении. Вы заставили многих пересмотреть свое мнение о вашем роде.

Отец насторожился, его пальцы сжали нож. Владимир сглотнул, не сводя с нее завороженных глаз.

— Я просто защищался, — ответил я нейтрально, не отводя взгляда.

— О, я не сомневаюсь, — она сделала небольшой глоток, и влага на миг окрасила ее губы, а ее зеленые глаза сверкнули над краем бокала. — Но защита может быть разной. Одни прячутся за спины сильных. Другие становятся щитом сами. Вопрос в том, кем вы планируете быть.

Вопрос риторический, можно не отвечать. Что она хочет?

— Моя семья, — она кивнула в сторону, где Дмитрий хмуро беседовал с двумя аристократами, — видит в вас угрозу, которую нужно устранить. Я же… склонна видеть возможность.

Сестра против брата. Интересно. Свой интерес или двойной агент?

— Какую возможность?

— Возможность для взаимовыгодного сотрудничества, — она понизила голос до интимного шепота, предназначенного только для меня, и наклонилась чуть ближе, так что я снова почувствовал ее запах. — Дмитрий не оставит это просто так. Он вызовет вас на дуэль. Это вопрос чести. И если вы примете вызов… шансы против него, скажем так, не в вашу пользу. Он годами оттачивал свое мастерство.

Она выдержала паузу, давая мне осознать тяжесть ее слов.

— Но что, если бы у вас был союзник? Кто-то внутри их лагеря, кто мог бы предупредить о его тактике, о слабых местах его защиты?

Я внимательно смотрел на нее. В ее глазах не было ни капли лжи, только холодный, расчетливый прагматизм, словно она оценивала позицию на шахматной доске.

— И что вы хотите взамен? — спросил я так же тихо.

— Очень немногое, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное, обнажающее идеальные белые зубы. — Всего лишь благосклонность в будущем. Взаимную услугу, когда я решу, что время пришло. Пока что — просто ваше согласие на неформальный союз. Мы можем начать с малого. Обмен информацией. Например, я могу рассказать вам, почему Волынский смотрит на вас, как гончая на дичь.

Ее предложение висело в воздухе — опасное, соблазнительное, пахнущее одновременно возможностью и предательством.

Именно в этот момент к нашему столу быстрым шагом подошел Дмитрий Орлов. Его лицо было каменной маской, а суровый взгляд был направлен исключительно на меня.

— Ловкий прием, Нестеров, — произнес он тихо, но так, что слышали все за столом. — Базовая техника «Зеркальный заслон» с очень нестандартным исполнением. Поздравляю.

Его слова были формально вежливы, но глаза жаждали реванша. Он бросил на стол передо мной запечатанный конверт и объявил:

— Это вызов на дуэль.

Глава 13

Дмитрий Орлов помолчал, оценивая мою реакцию и одновременно пытаясь испепелить меня взглядом.

— Завтра на рассвете в Саду Камней, — продолжил он. — Если, конечно, у тебя хватит смелости подтвердить свою нестандартность.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел. Лиза, стоявшая рядом, лишь приподняла бровь, ее взгляд говорил: «Я же предупреждала».

Да, предупреждала. И отец тоже. За это спасибо, эту задачу я уже решил заранее и несколькими способами.

Воздух за столом застыл. Все взгляды уперлись в меня и в лежащий передо мной конверт. Отец побледнел, Владимир замер с бокалом на полпути ко рту. Даже старший Багрецов разглядывал меня с интересом, ожидая моей реакции.

Я медленно взял конверт. Выбор был сделан еще до того, как его предложили. Дуэль неизбежна, но у меня есть варианты. Я встретился взглядом с Лизой. Она едва заметно кивнула, ее глаза говорили: «Мое предложение все еще в силе».

Затем я посмотрел на Ладу. Ее лицо было бледным, а глаза — полными ужаса. Она снова едва заметно покачала головой и беззвучно, одними губами произнесла «не надо». Боится за меня. Интересно, почему?

Я достал листок из конверта. Бумага была плотной, буквы выведены каллиграфическим почерком. Я пробежался глазами по тексту.

«Я, Дмитрий Орлов, старший сын Дома Орловых, вызываю Ярослава Нестерова на поединок чести за нанесенное публичное оскорбление моему брату, Кириллу Орлову.

Правила. Бой ведется до смерти одного из участников, потери сознания или признания поражения.

Разрешено любое оружие и психические техники, кроме запрещенных Ментальным Регламентом. Секунданты назначаются по усмотрению сторон.

Отказ будет расценен как признание вины и трусость.

Да будет воля сильнейшего.»

Классическая формулировка, в которой есть две фразы, которые дают поле для маневра. Первая: «Секунданты назначаются по усмотрению сторон». По усмотрению. Значит, я могу выбрать любого.

И вторая фраза: «До смерти одного из участников, потери сознания или признания поражения» — идеально вписывается в мой предварительный план.

— Ну что, Ярослав? — раздался голос Гордея Багрецова. Все за столом замерли, ожидая моего ответа. — Каков твой ответ Дому Орловых?

Я поднял глаза.

— Передайте Дмитрию Орлову, — сказал я громко и четко, чтобы слышали все соседние столы. — Что я принимаю его вызов.

Отец громко выдохнул и откинулся на спинку стула, будто получил невидимый удар. Его взгляд стал пустым и отстраненным, он уставился в пространство где-то позади меня. Владимир посмотрел на меня с мрачным, почти животном удовлетворением. «Наконец-то», — словно говорил его взгляд, полный предвкушения зрелища. Он сделал большой глоток из фужера, не сводя с меня глаз, и на его губах застыла кривая ухмылка.

Гордей Багрецов медленно кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, холодных и оценивающих, вспыхнула искра неподдельного, хищного интереса. Он обменялся быстрым, почти незаметным взглядом с женой, Агриппиной. Ее лицо осталось каменной маской, лишь тонкие губы чуть сжались, выдавая внутреннее напряжение.

Лада, сидевшая напротив, резко вдохнула, и ее рука непроизвольно дрогнула. Ее глаза широко распахнулись и наполнились не просто страхом, а настоящим ужасом, смешанным с чем-то похожим на отчаяние. Она смотрела на меня, словно увидела призрака.

За соседним столом, где сидели молодые аристократы, прошел возбужденный шепот. Одни смотрели на меня с нескрываемым любопытством, другие — с откровенным презрением к самоубийце.

Я повернул голову в ответ на ментальное давление и почувствовал на себе взгляд Волынского. Тяжелый, изучающий взгляд, словно пересчитывающий в уме новые переменные, которые я только что внес в его уравнение.

Я снова посмотрел на Ладу. Она сидела, опустив глаза, ее бледные пальцы нервно теребили кружевной край скатерти, затягивая его в узлы. Я послал ей легкий ментальный импульс. Она вздрогнула, словно от прикосновения, и подняла на меня взгляд. Ее большие голубые глаза, были полны немого вопроса, страха и чего-то еще, чего я не мог сразу определить.

— Боитесь за мое здоровье, Лада Семеновна? — спросил я вслух, намеренно делая наш диалог публичным, и мгновенно ощутил, как внимание всего нашего стола и соседних вновь сфокусировалось на нас.

— Я… Я боюсь ненужной смерти, — ее голос дрогнул, сорвался на шепот, и она смущенно отвела взгляд, чтобы собраться с мыслями. — Любой смерти. Дуэль… это ужасно. Это варварство, прикрытое кружевами цивилизации.

— Иногда более ужасно — это жить на коленях, — заметил я, наблюдая за малейшим изменением в ее лице, за биением пульса на ее тонкой шее.

Мой эмпатический радар улавливал настоящий вихрь противоречий: искренний, почти детский страх, горькую обиду на весь этот мир, и под этим — смутную, но мощную, нарастающую волну симпатии ко мне, теплую и трепетную.

— Но можно искать другие пути! — настаивала она, и в ее глазах вспыхнул огонек отчаянной надежды. — Сила не в том, чтобы принимать каждый брошенный вызов, а в том, чтобы их избегать, когда это возможно. В мудрости, а не в грубой силе!

— Избегать? — с громким, язвительным смехом вступил Владимир. — Чтобы потом всю жизнь бегать, как затравленный заяц? Прекрасная стратегия для рода Нестеровых!

— Молчи, не вмешивайся, — бросил я брату, не отводя взгляда от Лады.

В этот момент я усилил сканирование, целенаправленно ища ту самую аномалию, мимолетную смену сознания, что видел в саду. И я вновь ощутил это — будто под тонким, прозрачным слоем льда ее обычного «я» клокотала бездонная, темная и холодная вода, чужая, не принадлежащая ей, дремлющая, но живая. Однако сейчас поверхность была абсолютно спокойна.

— Лада, вы говорите как человек, который знает истинную цену миру. Но мир в этих стенах, — я медленно обвел взглядом зал, — покупается только силой. Иногда, чтобы обрести его, нужно просто перестать бояться и сделать тот шаг, которого от тебя ждут. Или не ждут.

Она посмотрела на меня, и казалось, будто она хочет крикнуть, выплеснуть наружу что-то важное, давно скрываемое, но не может, скованная невидимыми цепями. Ее губы дрогнули, и она снова опустила взгляд, прошептав так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь общий гул.

— Иногда… чтобы перестать бояться, нужно знать, что за тебя тоже кто-то боится… и что ты не один.

И в этот миг я почувствовал это с новой, почти болезненной силой — не аномалию, не скрытую угрозу, а ее хрупкую, настоящую человечность. Ее одиночество, так похожее на мое. Это была не игра, не часть плана Багрецовых. Это было искреннее, беззащитное участие, протянутая рука через пропасть условностей, интриг и лжи.

Я задержал на ней взгляд дольше, чем следовало, и кивнул, больше не как тактик, оценивающий ресурс, а как человек, принявший ее дар.

— Тогда знайте, — сказал я тихо, чтобы это услышало как можно меньше ушей, — что вы не одна.

Я медленно отвернулся, разрывая этот миг напряженной близости, оставляя ее с этим знанием, с этим семенем, брошенным в плодородную почву. Связь ощущалась почти физически — тонкая, прочная, невидимая нить, натянутая между нами через весь шумный зал.

Лада замерла, словно получив неожиданный подарок. Ее глаза наполнились не только удивлением, но и внезапной надеждой и благодарностью. Ее губы дрогнули в едва заметной, но самой искренней улыбке за весь вечер.

Сентименты — это опасный путь. Ее эмоции — подтвержденный факт, моя ответная реакция — тактическая ошибка. Проявил слабость, ответив на эмоциональный посыл, а не сохранил дистанцию.

Она — дочь враждебного дома, ее искренность не отменяет этого факта. Ее симпатия может быть использована против меня, либо ее саму используют против меня через ее чувства. Эта связь — уязвимость. Прекрасный рычаг для давления как со стороны Багрецовых, так и для Строганова.

Нужно дистанцироваться. Любая привязанность в этом мире — оружие, направленное в мою сторону. Завтра на дуэли я буду драться за выживание, а не за чью-то улыбку. Она — объект наблюдения. Все остальное — иллюзия, которой нельзя позволить стать реальностью.

В этот момент к нашему столу бесшумно подошел человек в черном мундире Тайной Канцелярии. Младший инквизитор, судя по нашивкам. Он склонился надо мной, игнорируя остальных.

— Ярослав Григорьевич, — его голос был беззвучным шепотом, предназначенным только для моего уха. — Александр Сергеевич Строганов ожидает вас для беседы в восточной галерее. Незамедлительно.

Он выпрямился и так же бесшумно удалился. Ледяная волна пробежала по моей спине. Вызов от Строганова. Сейчас, сразу после моего согласия на дуэль.

Отец схватил меня за локоть под столом, его пальцы дрожали.

— Ярослав, не иди. Это ловушка.

Я медленно высвободил руку.

— Отказ от встречи с главой департамента расследований будет выглядеть хуже, чем сама дуэль, — так же тихо ответил я. — Я должен идти.

Поднимаясь из-за стола, я встретился взглядом с Лизой Орловой. В ее глазах читалось холодное любопытство — она оценивала, выйду ли я из этой встречи живым.

На Ладу было больно смотреть. Теперь в не был не просто страх, а ужас, она всерьез обеспокоена моей судьбой.

Я резко встал, делая сильный вдох и наполняясь до краев энергией. Выставил «Безшумный шаг» на максимум, включил одновременно первый и третий уровни ментальной защиты — «Шум» и «Абсолют». Свое ядро сознания надежна спрятал, укрыв под воспоминаниями прежнего Ярослава.

Я готов, глава Департамента расследований Тайной Канцелярии. Давай узнаем, что ты хочешь мне сказать.

Восточная галерея оказалась длинным, полутемным коридором, освещенным лишь редкими магическими сферами. Строганов стоял у высокого арочного окна, глядя на ночной сад. Его силуэт вырисовывался на фоне лунного света.

— Ярослав Григорьевич, — произнес он, не поворачиваясь. — Благодарю, что нашли время.

Его голос эхом разносился под сводами пустынной галереи.

— Вы приняли вызов Орлова, — это была констатация, а не вопрос. — Интересный выбор. Особенно для человека, чье владение даром столь спонтанно.

Он наконец повернулся ко мне. Его глаза в полумраке казались совсем черными.

— Знаете, что происходит с аномалиями, которые привлекают слишком много внимания?

Я молчал, чувствуя, как холодный ментальный щуп скользит по поверхности моего сознания, не пытаясь пробить защиту, а просто оценивая. Пусть говорит, мне нужно больше информации.

— Их либо уничтожают, — продолжил он и сделал эффектную паузу, — либо берут под контроль.

Он подошел ближе. От него не исходило угрозы, лишь абсолютная, леденящая уверенность.

— Завтра на дуэли вы проиграете, Дмитрий Орлов не станет церемониться. Он сломает вас и ваш род окончательно прекратит существование.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил я, сохраняя лицо бесстрастным.

— Потому что я предлагаю вам третий вариант, — его губы тронуло подобие улыбки. — Стать полезным. Мне.

Воздух в галерее стал еще холоднее.

— Я могу обеспечить вашу победу завтра. Незаметно. Так, что никто, даже сам Орлов, ничего не заподозрит. А взамен вы начнете сообщать мне о определенных разговорах. В доме Багрецовых, в том числе.

Так. Он предлагает стать шпионом. Предать доверие Багрецовых еще до того, как оно было получено. Это неприемлемо.

— И если я откажусь? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Тогда завтра утром, — сказал он, пожав плечами, — я буду наблюдать. Как и положено служителю закона. А может… незаметно помогу уже не вам, а Орлову. Сдвинуть камень под ногой в решающий момент. Или ослабить нить вашей концентрации. Маленькие невидимые вещи, которые решают исход. Вам ведь знаком этот принцип, не так ли?

В его глазах не было угрозы. Лишь холодная констатация факта. Он давал мне выбор между смертью и предательством, и в его предложении была безупречная логика. Он был подобен хирургу, предлагающему ампутацию как единственный способ выжить. И так же, как хирург, он не испытывал ни гнева, ни сожаления — только профессиональную уверенность в правильности своего диагноза.

Он не лжет. Он действительно видит для меня только два пути.

Но он просчитался в одном — он до сих пор считает меня пешкой, а не игроком. Он предлагает выбор между двумя формами поражения, не рассматривая возможности моего чистого выигрыша. Это его слепое пятно.

Прямой отказ сейчас — стратегическая ошибка. Это превратит Строганова в открытого врага до дуэли. Прямое согласие — еще хуже. Это добровольное надевание ошейника, путь к статусу расходного материала. Правильный ход — игра на время. Нужно дать уклончивый, но заинтересованный ответ, чтобы отложить решение.

— Понял, — ответил я. — Ваше предложение требует осмысления.

Если я одержу победу, то из аномалии, за которой охотятся, я превращусь в самостоятельного игрока, с которым придется считаться. Победа даст мне право голоса и переведет переговоры со Строгановым из плоскости «шантаж» в плоскость «возможный союз».

Строганов не ответил, он медленно прошелся вдоль окна, постукивая пальцами по каменному подоконнику. Остановился, посмотрел на меня.

И в этот момент его ментальное поле, до этого пассивное, сжалось в острие и обрушилось на меня.

Это был таран.

Целенаправленный, сокрушительный штурм, нацеленный пробить «Кокон» и добраться до самой сути моей аномалии. Давление было чудовищным, несравнимым с атакой Орлова. Строганов не просто давил силой — он искал слабые места, структуру, паттерны, чуждые этому миру.

«Кокон» затрещал. Последний уровень ментальной защиты «Абсолют» держался, но я чувствовал, как он проседает под неумолимым напором. Я не мог контратаковать — это бы сразу меня выдало. Оставалось только держать оборону, пряча свое истинное ядро за образами страха, боли и хаотичных всплесков «дикого дара».

Держись. Он не должен увидеть систему. Только хаос, только инстинкты. Я не боец, я — жертва, которая умеет выживать. Покажи ему то, что он хочет увидеть.

Я позволил ему увидеть отчаянное сопротивление, дрожь воли, граничащую с сокрушением. Я вплел в свою защиту обрывки воспоминаний Ярослава о матери, о боли, о страхе перед Волынскими. Я создал иллюзию того, что его атака достигает цели, что она вот-вот сломит меня.

Пот стекал по вискам. Ноги подкашивались. Я уперся спиной в холодную стену, чтобы не упасть.

Держать строй! Держать!

Я задействовал все свои ресурсы на максимум. А потом еще. И еще. Неожиданно я как будто пробил потолок своих возможностей. У меня как будто открылось второе дыхание и появились внутренние резервы из которых я мог подпитываться.

И вдруг давление исчезло. Строганов отступил на шаг, его дыхание стало чуть более учащенным. Он смотрел на меня теперь с новым, оценивающим выражением.

— Достаточно, — произнес он. — Ваша жизнеспособность впечатляет. Для «пустоты» она очень внушительная.

Я кивнул, восстанавливаясь после атаки. Прошло, он купился на иллюзию. Теперь он видит не угрозу, а инструмент, который можно использовать, но можно и сломать.

— Мое предложение остается в силе, — медленно сказал он. — И один совет, Ярослав Григорьевич. На дуэли вам стоит показать контроль, а не силу. Подумайте над моими словами.

Он растворился в полумраке галереи, оставив меня одного.

Так, Строганов допустил стратегическую ошибку. Сам того не ведая, он стал моим лучшим тренером. Его сокрушительная атака не просто проверила мои возможности, она расширила их. Ментальная архитектура «Кокона» стала плотнее, отзывчивее. Воля, которую я только имитировал под его напором, теперь обрела настоящую твердость, я стал чувствовать ее как внутренний стержень, холодный и несгибаемый.

И в тоже время дал совет. Почему? Ответа на этот вопрос у меня не было.

Ладно, его совет о контроле был в корне верным, но он не понимал, что только что собственными руками дал мне для этого инструмент. Я покажу и контроль, и силу.

Я двинулся обратно по галерее твердым шагом. Он увидел то, что я позволил —отчаянное сопротивление «дикого дара».

Хорошо. Пусть думает, что я — неконтролируемая аномалия, но живучая. Это даст мне время.

Я толкнул дверь и вошел в зал. Разговоры разом смолкли и все взгляды устремились на меня. Я прошел к своему месту. Все ждут, нужно прояснить ситуацию.

— Как представитель закона, — произнес я громко, на весь зал. — Александр Сергеевич выразил озабоченность предстоящей дуэлью.

По залу прошел вздох. Гордей Багрецов прищурился.

— И что же? — спросил он с насмешкой. — Дуэль отменяется?

— Нет. Она состоится. Но я внесу одно изменение в правила.

Я повернулся к Гордею, а по сути — ко всей знати, застывшей за столами.

— Я отказываюсь от права первого удара. Пусть Дмитрий Орлов атакует первым, а я буду только защищаться.

В зале воцарилась гробовая тишина. Отказаться от первого удара на дуэли магов — это либо безумие, либо высшая степень презрения.

— Если после трех его атак я останусь стоять, — продолжил я, глядя в глаза Гордею, — это будет считаться моей победой. И он публично принесет извинения моему роду за оскорбление.

Владимир фыркнул. Лиза медленно улыбнулась, поняв ход. Отец смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Ты… ты сошел с ума! — выдохнул Владимир. — Он размажет тебя по камням за одну атаку!

— Возможно, — я пожал плечами, сохраняя ледяное спокойствие. — Но это мое условие. Либо Орлов его принимает, либо он может забрать свой вызов обратно. Как трус.

Я стоял, чувствуя тяжесть десятков взглядов. Справа от меня, за полированной столешницей из темного дуба, сидел отец, вцепившись пальцами в резной подлокотник своего кресла, обитого потертым бархатом. Слева — Владимир, откинувшись на резной дубовой скамье, его бокал с недопитым рубиновым напитком стоял на столе, отражая трепещущий свет сотен свеч в огромной хрустальной люстре.

Прямо передо мной, через стол, ломившийся от яств, сидели Багрецовы: Гордей, Агриппина и бледная Лада.

На столе передо мной стояла фаянсовая тарелка с почти нетронутым жарким из кабана в соусе, серебряный нож и вилка лежали параллельно, как на параде. Я не притрагивался к еде, зная, что в таком напряжении тело не примет пищу.

Дальше, за нашим столом, в полумраке огромного зала, утопающего в позолоте и фресках, терялись десятки других столов, заставленных сверкающей посудой и яствами. Воздух был густым и тяжелым, пахло жареным мясом, дорогими пряностями, воском от свечей и легким, но стойким ароматом духов знатных дам.

Гул голосов, приглушенный сначала моим заявлением, снова набирал силу, но теперь в нем слышались нотки возбуждения, предвкушения зрелища. Где-то звенел хрусталь, где-то слышался сдержанный смех. А на самом заднем фоне, в арках, ведущих в другие галереи, застыли, как статуи, слуги в ливреях, готовые в любой момент броситься выполнять приказы.

Гордей Багрецов первым нарушил тишину, медленно хлопая в ладоши. Каждый хлопок эхом отдавался под сводами, словно отсчитывая секунды до неизбежного.

— Блестяще, юноша, — произнес он, и в его голосе сквозила неподдельная оценка, смешанная с хищным интересом. — Поставить Орлова в такую позицию… Рискованно, но расчетливо. Дмитрий никогда не откажется, его гордость не позволит. Вы загнали волка в угол, теперь посмотрим, сможет ли он оттуда вырваться.

Отец все еще смотрел на меня с нечитаемым выражением, но дрожь в его руках утихла, сменившись странным оцепенением.

Когда шум в зале вновь набрал силу, превратившись в настойчивый, жужжащий гул, отец наклонился ко мне, его голос был тихим и сдавленным, будто выходил сквозь плотную ткань.

— Ты понимаешь, на что подписался? Три атаки Орлова… это верная смерть. Он не станет бить вполсилы, он будет рвать на куски. Я не смогу этого видеть.

— Это единственный способ выиграть, не убивая его наследника, — так же тихо, но твердо парировал я. — Нам не нужна война на уничтожение с их кланом, нам нужно уважение. И они сами его нам предоставят, когда их лучший воин не сможет сломить мою защиту.

— Уважение? — с горькой усмешкой вклинился Владимир, его лицо исказила гримаса отвращения. — Они сожрут нас! Ты думаешь, они будут играть по твоим правилам? Ты хочешь прославиться? Иди и дерись как мужчина, а не прячься за щитом, как трус!

— Мужчина, — я медленно повернулся к нему, и мой взгляд заставил его отступить на полшага, — сначала думает, а потом бьет. Ты же всегда действуешь наоборот. Советую и тебе наконец научиться.

— Ты что умничаешь? — Владимир встал, с силой опираясь на стол, его лицо покраснело. — Я тебя…

— Сиди, — холодно, без единой ноты повышения, бросил я, и в голосе прозвучала такая стальная непреклонность, что он невольно, почти машинально, опустился на стул. — Твои амбиции и глупость уже чуть не сгубили нас сегодня.

— Он прав, Володя, — устало, с внезапной старческой покорностью произнес отец. — Хватит. Довольно позора.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, потухших и усталых, впервые за весь вечер появилась не растерянность, а тяжелая, мучительная дума.

— Ладно. Твой выбор. Я не могу его одобрить, но я не могу и запретить. Но если завтра… если с тобой что-то случится, я…

— Завтра все будет иначе, — мягко, но уверенно перебил я его, чувствуя странное сожаление к этому сломленному человеку. — Ты увидишь, доверься мне.

В этот момент громоподобный голос глашатая вновь заполнил зал.

— По воле его сиятельства, объявляется начало турнира по Волеведению! Участвуют все желающие показать силу своей воли Великому Князю!

Глава 14

На мгновение воцарилась тишина, а затем — одновременный звук отодвигаемых стульев. Аристократы поднимались со своих мест, их лица выражали смесь предвкушения и нервного напряжения.

Турнир Волеводов. Я совершенно не знал, что именно на нем будет — в осколках памяти прежнего Ярослава такой информации я не нашел. Просто сориентироваться на месте недостаточно, нужна помощь отца.

Я взял его за локоть и оттянул в сторону, к мраморной колонне.

— Отец, что будет на турнире? — спросил я. — На что обратить внимание?

Отец удивленно посмотрел на меня.

— Я же сто раз вам с братом рассказывал, — оглядываясь на пустеющий зал произнес старший Нестеров.

Он понизил голос, говоря быстро и четко:

— Ладно, лишним не будет. Каждый род демонстрирует одну свою технику Волеведения. Никаких дуэлей, только показ силы и контроля. Князь оценивает хлопками. Один хлопок — достойно, два — впечатляет, три — высшая оценка, такое получают раз в несколько лет. Орловы покажут «Молот» или “Волевой клинок”, Волынские — «Тревогу», Багрецовы — «Призыв воителя».

Нестеров горько усмехнулся.

— А нам нечего показывать. Ты знаешь только «Незыблемый фундамент» — вот его и показывай. Лучше безупречно исполнить базовую технику, чем позориться с недоученным сложным приемом. Владимир будет демонстрировать «Громовую поступь» — единственное, что он более-менее освоил.

Я кивнул, анализируя информацию. «Незыблемый фундамент»... Базовая стойка. В голове проносились расчеты. Да, я покажу фундамент. Но такой, какой они еще не видели.

А вот Владимир с его «Громовой поступью»... Если этот грубый, но зрелищный прием провалится у брата, то это бросит тень на весь род. Надо помочь.

Только вот непонятно, куда он будет бить, неужели в человека? Если да, то в кого именно? И кто будет проверять мой “Фундамент”? Надо узнать и в тоже время не показать своего неведения.

— Отец, на чем именно демонстрируют ударные техники у Князя? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос звучал как уточнение деталей, а не признание в незнании. — И кто сегодня будет проверять защиту?

Отец кивнул, понимающе сжав губы.

— Для атак вроде «Поступи» Князь использует Волевой Колокол — древний артефакт, который преобразует силу удара в звук. Чем громче звон, тем мощнее техника. А защиту... — он мрачно усмехнулся, — проверяет один из стражей Князя. Это сильнейший Волевод, но будет бить базовыми ударными техниками из “Волеведения”.

Я кивнул, как будто так и должно было быть, и глянул на Владимира, который стоял сразу за отцом и нервно теребил манжеты своего камзола. В голове у меня родилась одна идея, но для этого мне нужно было увидеть колокол в действии. Значит, спешить не надо, пусть сначала Орлов ударит в колокол, а уже потом Владимир.

Владимир, поймав мой взгляд, нетерпеливо дернул головой в сторону зала.

— Вы там скоро? — прошипел он, бросая тревожный взгляд на расходящихся гостей. — Уже всех вызывают, а мы еще тут толчемся! Все лучшие места сейчас разберут.

Отец тяжело вздохнул, поправил камзол и кивнул.

— Пошли, — сказал он. — И помните — любое ваше действие сейчас на виду. Никаких ошибок.

Вслед за остальными мы прошли в соседний приемный зал. Этот зал был иным — строгим, торжественным, без излишней позолоты и ярких украшений. Высокие арочные окна, темные дубовые панели на стенах и геральдические знамена великих родов, свисающие с балок под потолком. Воздух был прохладным и наполненным запахом старого дерева.

В центре зала, на невысоком резном возвышении из черного мрамора, стоял трон Князя-Хранителя. Он был сделан из темного мореного дуба, инкрустированного серебром, и выглядел довольно просто — как место судьи или полководца.

На нем восседал Матвей Ильич Оболенский, откинувшись на спинку. Его поза была расслабленной, но пальцы правой руки медленно, ритмично барабанили по подлокотнику. Его холодные и всевидящие серые глаза скользили по входящим, словно взвешивая каждого на невидимых весах.

В середине зала, вокруг импровизированной арены уже сформировался полукруг из аристократов. В центре на массивной каменной тумбе висел тот самый Волевой Колокол — древний бронзовый артефакт, покрытый сложными рунами. Рядом с ним стоял один из стражей в слегка светящихся доспехах.

Мы заняли позицию с краю, чтобы иметь хороший обзор. Сейчас все зависело от того, что покажут Орловы. Мне нужно было понять принцип работы колокола, чтобы помочь брату и попытаться оценить силу стража.

Справа от нас встали Багрецовы — Гордей Семенович с каменным лицом, Агриппина с холодной улыбкой и бледная Лада, старавшаяся не смотреть в нашу сторону. Рядом с ней стоял Глеб с женой, а слева плотной группой стояли Орловы — Дмитрий с непроницаемым взглядом, несколько поникший Кирилл и Лизавета с интересом оглядывающая участников. Чуть поодаль, в тени другой колонны, замер Строганов в черном мундире.

Гул в зале окончательно стих, сменившись напряженной, звенящей тишиной. Глашатай, стоявший у подножия трона, опустил руку, и в наступившей тишине его слова прозвучали особенно весомо, ударяясь о каменные стены.

— По воле его сиятельства, объявляется начало демонстрации техник Волеводов!

Первым шаг вперед коренастый, широкоплечий юноша с густыми рыжими волосами. Его голос прозвучал достаточно самоуверенно:

— Артем Громов, сын графа Громов! Продемонстрирую технику моего Дома — «Эхо ярости»!

Ударная техника, будет бить в колокол. Я настроился на древний артефакт, активируя «Взгляд орла» и мгновенно я ощутил тончайшую вибрацию — резонансную частоту колокола, ту идеальную ноту, на которой он откликался максимально громко и чисто. Я запомнил эту частоту и тут же сформировал сгусток энергии точно соответствующий этой частоте.

Громов вышел на свободное пространство перед массивным серебряным колоколом. Его руки сомкнулись перед грудью в ритуальном жесте и тут же от него волной покатилась ментальная буря, физически ощутимая, как удар грома. Воздух задрожал, заставляя сердца зрителей биться в унисон с его яростью. Свечи в люстрах померкли на мгновение, а колокол загудел, издавая низкий, мощный звук, заполнивший весь зал.

Церемониймейстер у трона громко объявил:

— Громкость — восемь баллов! Дальность резонанса — двадцать шагов!

Князь медленно кивнул и дважды хлопнул. Артем, красный от напряжения, отступил на место, бросая вызывающий взгляд на Орловых.

Техника действительно мощная, но исполнение грубовато — он просто выплеснул энергию, как из ведра. Полная концентрация на силе в ущерб контролю. Именно так и будет действовать Владимир, если его не направить.

Мой первоначальный замысел получил подтверждение, частота соответствовала той, которую я сохранил в себе в виде энергетического сгустка. Теперь нужно не просто усилить удар брата, а сфокусировать его.

Я повернулся к Владимиру, который нервно теребил манжеты своего камзола.

— Слушай, брат, — сказал я, опуская голос так, чтобы слышал только он. — Твоя «Громовая поступь» сегодня прозвучит так, что у всех в ушах зазвенит. Но бить нужно не просто в колокол, а вместе с его резонансной частотой.

Владимир скептически поднял бровь, но в его взгляде читалось любопытство.

— Я создал ментальный камертон, — продолжил я. — Небольшой энергетический шар, который выведет колокол на идеальную частоту колебаний. Ты раствори камертон в «Поступи» и бей точно в центр — и сила твоего удара умножится на резонанс. Колокол не просто зазвенит — он загрохочет так, что стекла задрожат.

Я видел, как в глазах Владимира скепсис постепенно сменялся азартом.

— Понял? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Не просто бей изо всех сил, а бей вместе с камертоном. Покажи им, что Нестеровы могут не только лбом стены прошибать, но и играть на энергии, как на струнах. Сделаешь все как я сказал — и твое выступление запомнят надолго.

Владимир медленно кивнул, впервые за вечер глядя на меня не с ненавистью, а как-то по-другому, по-новому.

— Ладно, — буркнул он.

— Тогда принимай и осваивай, — сказал я и послал энергетический шар брату.

Он принял его, скрыл в своем поле и кивнул. Вот и ладно, надеюсь, что у него получится.

Одни за другим, молодые волеводы выходили вперед, демонстрируя свое мастерство.

Анастасия Зернова показала безупречное «Хранилище знаний» — кристалл воли с математически точными рунами и получила два хлопка Князя. Кирилл Орлов продемонстрировал грубый «Волевой клинок» в виде сгустка агрессии и удостоился лишь одного хлопка. Дмитрий Волынский бесшумно сплел «Паутину сомнений» — опасные нити, вызывающие тревогу и заработал два одобрительных хлопка.

Следом вышла Лада.

С безупречно ровной осанкой она в этот раз держалась очень уверенно. Ее шелковое платье мягко струилось по стройной фигуре, а серебряная вышивка, изображающая древние обережные символы Багрецовых, мерцала при каждом движении, словно звезды. Но главное были глаза — в них горел внутренний огонь, которого я раньше не видел.

— Лада Багрецова. «Призыв Предка-Воительницы».

На мгновение я забыл о тактике, о дуэли, о Строганове. Я просто смотрел на нее, на эту удивительную трансформацию из запуганной девушки в уверенную жрицу, призывающую силу своего рода. В этом новом облике была не только мощь, но и пронзительная, почти нестерпимая красота, заставляющая сердце биться чаще. Это была не та хрупкая Лада, что умоляла меня об осторожности. Это была наследница древней крови, и вид ее был одновременно восхитителен и опасен.

Ее руки взметнулись в изящном, но мощном жесте, и пространство перед троном сгустилось, заполняясь золотистым сиянием. Из сияния возникла величественная фигура в древних доспехах, с пламенным мечом в руке и суровым лицом.

Образ был не просто иллюзией — он излучал почти физическое давление ауры непоколебимой воли и доблести, заставляя многих в зале невольно выпрямить спины. Искусство и мощь слились воедино.

Два громких, без колебаний, хлопка Князя прозвучали почти немедленно, а на лицах старших Багрецовых появилось редкое выражение неподдельной гордости. Лада, сияя, с достоинством склонила голову и отошла, заслужив уважительный шепот одобрения.

Когда Лада скрылась в толпе, глашатай вновь поднял руку. Его голос, громовой и четкий, разрезал нарастающий гул обсуждений.

— А теперь, — он сделал паузу для усиления эффекта, — к испытанию приступают сыновья барона Нестерова! Владимир и Ярослав Нестеровы, прошу!

Отец, бледный, резко обернулся к нам.

— Никаких провалов, — его шепот был хриплым и напряженным. — Вы — лицо рода, помните это.

Я кивнул, отводя взгляд. Мой «Эмпатический радар» зафиксировал два ключевых сигнала. Лада, стоявшая рядом с родителями, смотрела на меня с напряженным ожиданием. А через зал, от колонны, на меня давил тяжелый, аналитический взгляд Строганова.

Я закрыл глаза на долю секунды, делая глубокий вдох. Энергия Всеначального Потока ответила на мой зов, заполняя Узы ровным, мощным потоком. Я сформировал еще один энергетический камертон и передал его брату. Пусть у него все получится.

Владимир шагнул вперед. Его лицо было бледным, но решительным. Он бросил на меня короткий взгляд, и в нем читалась не привычная ненависть, а азарт и доля неуверенности.

— Готов? — тихо спросил я, не шевеля губами.

— Да.

Владимир вышел на свободное пространство перед колоколом. Он принял боевую стойку, руки сомкнулись в знакомом жесте «Громовой поступи». Я видел, как его воля собралась в плотный, нестабильный и одновременно мощный сгусток, окрашенный в переданную мной энергию.

Молодец, все-таки у него получилось сделать то, что я ему предложил.

— Бей! — мысленно скомандовал я.

Владимир, почувствовав мой импульс как толчок, инстинктивно выбросил вперед руки.

Его «Громовая поступь» обрушилась на колокол. Это была та же грубая сила, что и у Громова, но она была в резонансной волне с колоколом.

Эффект превзошел все ожидания.

Звон был не просто громким, он был оглушительным. Хрустальные подвески люстр зазвенели, сливаясь в единый пронзительный хор, на столах зазвенела посуда. Звук долго не стихал, витая под сводами, прежде чем окончательно затихнуть.

В наступившей оглушительной тишине церемониймейстер, побледневший и слегка оглушенный, сделал шаг вперед и прокричал, срываясь на хрип:

— Громкость десять баллов! Дальность резонанса тридцать пять шагов!

Князь-Хранитель, до этого момента бесстрастный, медленно поднял руки и стал хлопать. Один раз. Два. Три!

Владимир стоял, тяжело дыша, не в силах поверить в то, что только что произошло. Он обернулся ко мне, и в его глазах я увидел что-то похожее на признательность.

Его обычная надменность сменилась серьезностью, даже торжественностью. Отец подошел ближе, и на его лице впервые за многие годы читалась не маска усталой покорности, а неподдельная, глубокая гордость.

— Браво, Владимир Григорьевич! — раздался слева густой, бархатный голос. К нам подошел сам Гордей Семенович Багрецов, его тяжелый взгляд был сейчас лишен привычной хищной оценки и выражал лишь уважение. — Решительный ход, ты показал характер. Твой отец может гордиться наследником.

Он кивнул Григорию Вячеславовичу, и тот, слегка растерянный, ответил почтительным поклоном.

Моя очередь. Я сделал шаг вперед, и по залу пронесся сдержанный гул — все помнили мою стычку с Орловым. Десятки пар глаз, полных скепсиса, любопытства и откровенной неприязни, впились в меня.

— Ярослав Нестеров, — сказал я ровным голосом, склоняя голову в почтительном, но не рабском поклоне перед троном. — Продемонстрирую технику моего Дома — «Несокрушимый фундамент».

Я вышел на свободное пространство перед возвышением Князя.

— Стража, — раздался бесстрастный голос церемониймейстера.

Из-за трона вышел страж в латах с гербом Оболенских. Мужчина лет тридцати, с каменным, непроницаемым лицом и мощной, сдержанной энергетикой, подошел ко мне и встал рядом. Для настоящего эффекта, для демонстрации настоящего превосходства, его одного было недостаточно.

Я встретился взглядом с церемониймейстером и спокойно произнес:

— Для демонстрации истинной силы техники потребуется трое стражей.

В зале прошел настоящий шквал шепота, смешанного с возмущенными возгласами. Какая-то дама ахнула, прикрыв рот веером. Отец замер, его лицо побелело, как мел, а Владимир перестал дышать, уставившись на меня в немом ужасе. Даже Гордей Багрецов приподнял бровь, а на лице Лизы Орловой промелькнула быстрая, как вспышка, оценка.

Князь-Хранитель на секунду задержал на мне свой тяжелый, всевидящий взгляд, в серых глазах которого, казалось, на мгновение вспыхнул огонек живого интереса, затем медленно кивнул церемониймейстеру.

Тот, бледнея, подал знак, и из тени за троном, словно призраки, вышли еще двое стражей. Теперь они стояли вокруг меня треугольником, их объединенное ментальное давление было осязаемым. Их лица оставались бесстрастными, но в глазах читалось профессиональное любопытство и легкое недоумение.

Сейчас все решится. Я отсек все лишнее — шепоты, взгляды, давящее присутствие Князя, все мысли о дуэли, о Строганове, о Ладе. Мир сузился до моего тела, моей воли и трех точек угрозы, окружавших меня.

Я принял стойку из второй книги Волеведения. Ноги — фундамент, позвоночник — ось, волю — в нижние центры. Максимальная концентрация. Я чувствовал, как энергия Всеначального Потока струится по меридианам, уплотняясь в стержень несгибаемой воли, уходящий глубоко в каменные плиты пола. Я стал скалой, а их будущие атаки будут волнами, которые мне нипочем.

И в этот самый момент, когда мое сознание достигло пика концентрации, когда внешний мир почти перестал существовать, глава Департамента расследований Тайной Канцелярии Александр Сергеевич Строганов нанес по мне свой сокрушительный и по-настоящему подлый удар.

Глава 15

Инквизитор сработал тонко, вместо удара он сделал укол. Это была тончайшая, отточенная игла чужой воли, впрыснутая прямо в синапсы моего разума в момент наивысшего напряжения. С уколом пришел четкий образ, вырванный из самых потаенных глубин моей памяти.

Я в убитой квартире на окраине города. Воздух спертый, густой, пахнет гарью и порохом. Стены испещрены следами пуль, штукатурка осыпалась, обнажив ржавую арматуру. На полу — осколки стекла, пустые консервные банки, перевернутый стул. У разбитого окном лежит она, моя жена Настя. Ее каштановые волосы разметались по грязному полу, а из виска сочится темно-алая струйка крови.

Я не смог ее спасти. Не успел… Я падаю на колени, протягиваю руку, касаюсь ее холодной щеки.

И в этот миг черты начинают плыть. Каштановые пряди светлеют, становясь серебристо-белыми, карие глаза растворяются, сменяясь голубой глубиной, полной немого укора. Искаженное болью лицо выравнивается, становясь утонченным и хрупким, аристократичным.

Теперь это не Настя, теперь это Лада.

Ее губы шевелятся, беззвучно выговаривая мое имя. Она смотрит на меня с немым вопросом, и пуля в ее виске — моя вина.

Свинцовая тяжесть обрушилась на плечи. «Фундамент», который ещё секунду назад казался незыблемым, стал картонным. Физический мир — зал, стражи, замершие зрители — поплыл, отступил перед наваждением. Я опустился на колено, опершись рукой на пол, на лбу выступила испарина. Со стороны это выглядело как внезапный, необъяснимый приступ слабости.

Сознание закрутилось в водовороте, разрываясь между двумя реальностями. Лада на холодном полу и гудение голосов в зале. Боль от старой раны и холодный расчет оперативника.

Толпа ахнула, до меня донесся злорадный смех молодого Орлова.

— Ярослав! — испуганно вскрикнула Лада уже из этой реальности.

Мой разум, отточенный годами в Центре психической безопасности, сработал на автопилоте, анализируя атаку сквозь боль.

Атака нефизическая. Источник — Строганов, его цель — сломить и подчинить. Лада жива, это иллюзия.

Мысль, как щит, встала на пути хаоса. Я вцепился в нее, вытаскивая себя из трясины чужого внушения. Это был не гипноз, а хирургически точная диверсия, использующая мои же эмоциональные якоря.

Анализ способностей Строганова пронесся в голове со скоростью пули. Он выявил мой ключевой эмоциональный якорь и нанес удар в идеальный момент максимальной концентрации, подменив образ и заставив мой разум атаковать сам себя. Высший пилотаж.

Во мне вспыхнула холодная ярость. Строганов ошибся в одном. Я — не просто дикий талант или мальчик с неконтролируемой силой. За моей спиной годы в Центре, где мой разум годами учился выживать под куда более изощренными атаками.

Я выпрямился. «Фундамент», давший слабину восстановился и даже стал прочнее.

Мир сузился до трех силуэтов в сияющих доспехах. Воздух загустел, наполнившись низким гудящим гнетом. Я видел, как напряглись плечи первого стража — того, что постарше, с сединой у висков. Его взгляд был острым, как отточенная сталь. Он не просто атаковал — он изучал. Опытный, это видно по взгляду — ищет слабые точки. Сейчас ударит.

Его ментальный таран обрушился на меня невидимым молотом. Я почувствовал, как воздух передо мной сжался, задрожал, пытаясь раздавить грудную клетку и вышибить дух. Но мой «Фундамент» был продолжением пола под ногами. Удар впитался в пол, отозвавшись во мне лишь глубокой, сокрушающей вибрацией, как далекий удар грома.

Я не дрогнул. В зале кто-то сдавленно ахнул.

На что он рассчитывал? Что я свалюсь от первого же толчка?

Боковым зрением я поймал движение. Второй страж, молодой, с холодными голубами глазами, уже действовал. Пока я поглощал грубую силу, его атака пришла сбоку — тонкий, почти неосязаемый луч ментальной энергии, который впивался в край моего сознания, ища брешь, слабину, малейшую трещину. Он работал как хирург, в то время как его старший товарищ бил кувалдой.

Вот это уже интереснее. Точечное воздействие. Ищет, есть ли щель после первого удара. Умно. Только моя защита не имеет щелей.

И тут же третий страж, самый здоровый, сделал мощный выпад. Его тень накрыла меня, а закованная в сталь рука со всей силой обрушилась мне в плечо, чтобы сбить с ног, нарушить концентрацию. Я почувствовал тяжесть, давление, но мои ноги, вросшие в пол, не сдвинулись ни на миллиметр.

Мой «Фундамент» был не обычным. Я сознательно пошел на риск, требуя троих атакующих, потому что сумел скомбинировать его со второй линией моей обороны.

Когда ментальный «клинок» второго стража коснулся меня, слой «Зеркала» моего защитного «Кокона» не стал отражать его обратно, а перенаправил энергию удара вниз, в тот самый стержень воли, что уходил в пол, в землю.

Атака стража не была отражена — она была поглощена и использована для укрепления моего собственного основания. Физический удар третьего стража встретил ту же неподвижную скалу, чью структуру на мгновение уплотнила энергия его товарища.

И все это было скрыто от посторонних глаз с помощью внешнего слоя «Кокона». «Шум» создавал искажающий фон, хаотичные всплески энергии, маскирующие истинную архитектуру моей защиты. «Безмолвный шаг» глушил исходящие от меня вибрации, а ядро моей воли, прошедшее атаки Строганова, было надежно спрятано вглубь.

Со стороны это выглядело так, будто дикий, необученный дар Ярослава Нестерова каким-то чудом выдерживает невероятное давление благодаря исключительному, почти звериному таланту. Именно такую легенду мне и нужно было поддерживать.

Я рискнул взглядом скользнуть на трон. Князь-Хранитель сидел, откинувшись на спинку, но его пальцы перестали барабанить по подлокотнику. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, был прикован ко мне. В нем не было ни одобрения, ни гнева — лишь чистое, незамутненное внимание хищника, учуявшего нечто новое и необъяснимое.

Он видит не силу, а странность. Мой «дикий дар» его заинтриговал. План работает.

Стражи не стали продолжать — они, не сговариваясь, отступили на шаг.

Хлопок.

Сухой, одиночный, он прозвучаал как выстрел. Князь-Хранитель ударил в ладоши один раз. Его лицо оставалось непроницаемым, но в его глазах я увидел живой интерес.

Один. Значит, признал достойным. Но это еще не все. Ждет.

Хлопок.

Второй удар прозвучал тверже, увереннее. По залу прошел сдержанный гул. Аристократы переглядывались, некоторые невольно выпрямляли спины, глядя на меня новым, оценивающим взглядом.

Два. Уже лучше. Но нужно три.

И тогда Князь медленно поднял руки и соединил ладони в третий, оглушительный раз. Звук эхом покатился под сводами.

Три. Высшая оценка. Хорошо, задача на бал выполнена.

Я медленно вышел из стойки, приходя в себя.

Церемониймейстер, бледный как полотно, шагнул вперед, и его голос, сорвавшийся на фальцет, громко провозгласил:

— Стойкость — абсолютный рекорд! Три хлопка Его Сиятельства!

Шепот восхищения, зависти, злобы и страха прокатился по залу. Я видел, как Гордей Багрецов склонился к жене, чтобы что-то сказать ей на ухо, и его взгляд на мне был уже иным — в нем читался не просто расчет, а уважение, смешанное с опасением. Орловы стояли мрачные, как грозовая туча. Дмитрий сжимал кулаки, а Лизавета смотрела на меня с тем же почти жадным любопытством, что и Князь.

Но мой взгляд был прикован к отцу. Григорий Вячеславович Нестеров стоял, не веря своим глазам. Его плечи, годами согнутые под грузом вины и поражений, медленно распрямлялись. В его глазах, обычно потухших, теперь горел огонь гордости и надежды.

Он не просто горд, он снова обрел веру. Значит, все было не зря.

И тогда случилось то, чего не ожидал, кажется, никто.

Князь-Хранитель медленно поднялся с трона. Весь зал, будто по команде, замер в почтительном поклоне. Его тяжелый, размеренный шаг отдавался эхом в звенящей тишине. Он прошел через зал, и толпа расступалась перед ним, как море перед кораблем.

Мой эмпатический радар уловил исходящий от него сигнал — не гнев, не одобрение, а... знание. Глубокое, бездонное понимание. Он не просто видел силу, он видел мою суть. Он раскусил меня.

Варианты вихрем пронеслись в сознании — настаивать на «диком даре», сослаться на книги отца, признать необычность, но свалить на родовую память. Все это не очень убедительно, хороших вариантов нет. Действуем по ситуации.

Он остановился не доходя шагов пять до меня. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по моему лицу, затем по Владимиру и отцу.

— Любопытная синхронизация, — произнес Князь. — Энергетический резонанс между братьями. Будто чья-то воля настраивала струны. «Громовая поступь» вашего старшего сына, барон, обрела сегодня несвойственную ей гармонию.

Ложная тревога. Князь считал только наш с братом ментальный камертон. Это легче, но обвинение серьезное, тем более от Князя.

Отец беспокойно и непонимающе посмотрел на меня, потом на Владимира. Лицо брата залила густая краска, он потупил взгляд.

Я сделал шаг вперед, слегка склонив голову.

— Сила рода, ваше сиятельство, — сказал я ровным, уверенным голосом. — Владимир бил сам. Его воля — его победа. Я лишь поддержал брата, как это и должно быть в роду.

Князь помолчал, изучая меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Именно это я и хотел услышать, — тихо сказал он. — Не о силе одного, а о силе рода. Выстоять в одиночку — достойно. Но биться вместе как один — это и есть истинная воля. Вы сегодня показали и то, и другое.

Князь повернулся к отцу.

— Барон Нестеров, — произнес он, чеканя слова. — Твой род сегодня показал, что сила его воли не оскудела. Помни о долге, который следует за силой.

Оболенский перевел свой пронизывающий взгляд на меня.

— А ты, Ярослав Нестеров, показал сегодня настоящую волю. Графский титул твоего рода… — он сделал паузу и продолжил, — отныне считается восстановленным.

Князь развернулся и так же медленно пошел обратно к трону, оставив за собой гул голосов.

Хорошо. Восстановление графского титула личной волей Князя давало мощнейший политический щит. Даже можно сказать замечательно, но не будем поддаваться эмоциям. Но, тем не менее, внутри все кипело. Моя цель — возглавить род и сделать его самым сильным в Империи стала гораздо ближе.

Отец подошел ко мне быстрым, почти бегущим шагом, нарушив всю придворную чопорность. Его лицо, еще секунду назад застывшее в оцепенении, теперь пылало. Он схватил мои плечи, и его пальцы впились в ткань кафтана с силой, которую я от него не ожидал.

— Ярослав... Сын мой... — его голос сорвался, стал низким и хриплым, лишенным привычной сухости. В его широко раскрытых глазах стояли слезы, которые он не пытался скрыть. — Прости меня. Я не видел, не понимал…

Он держал меня за плечи не в силах вымолвить больше, и в этом жесте была вся горечь лет пренебрежения и внезапно нахлынувшее, оглушительное облегчение. Он смотрел на меня не как на инструмент или разочарование, а как на сына. Впервые.

Я кивнул и на секунду обнял его.

Сбоку подошел Владимир. Он двигался медленно, неуверенно, его кулаки были сжаты от переизбытка чувств. Он остановился в шаге, его взгляд метался между мной и отцом.

— Ярик... — сорвалось с его губ детское прозвище, которого я нашел в памяти прежнего Ярослава. — Спасибо.

В его глазах теперь не было ни капли прежней ненависти или зависти. Я видел смущенное, даже растерянное уважение и что-то похожее на братскую гордость. Он был похож на того старшего брата, каким его помнил прежний Ярослав — сильного, чуть надменного, но готового встать горой за своего.

Он не нашел больше слов и резко, по-мужски, протянул мне руку, а я протянул в ответ свою и мы крепко пожали друг другу руки.

Вот ты какой, настоящий Владимир. А с тем другим, ненастоящим, я разберусь. Я пойму, что с тобой не так и почему ты так меня ненавидишь.

Мой взгляд скользнул вслед уходящему Князю. Он шел к трону тем же неспешным, властным шагом. Проходя мимо Строганова, Князь не повернул головы, но инквизитор чуть склонил свою. Совсем чуть-чуть. Я не понял, был ли это жест почтительности вассала или тот самый кивок, который говорил: «Все сделано как надо».

Холодная ярость, которую я подавил во время атаки, шевельнулась внутри, но я не подал виду. Строганов оставался загадкой, но теперь я знал его почерк, а он, в свою очередь, знал мою стойкость.

И теперь я был в какой-то степени под покровительством Князя и, вероятно, начальник Департамента Тайной Канцелярии не будет применять ко мне активные методы вербовки. Или вообще пересмотрит свое отношение, хоть в это и слабо верилось.

Наш триумф висел в воздухе, густой и сладкий, как дым от дорогих благовоний. Граф Нестеров. Это слово переходило из уст в уста, обрастая восхищением, завистью и новообретенным уважением. Отец, все еще не веря своему счастью, принимал поздравления, и его осанка за вечер изменилась до неузнаваемости — он снова стал правителем, а не затравленным зверем.

Я поймал взгляд Лады через зал. Она стояла рядом с родителями, и на ее лице была не радость, а тревога. Она сделала едва заметное движение ресниц, еле уловимый жест веером в сторону балкона. Хочет поговорить.

Избегая восторженных взглядов и назойливых вопросов, я двинулся к балкону, делая вид, что мне нужен свежий воздух. Прохладный ветер обдул лицо, смывая остатки напряжения от боя и давящей атмосферы зала. Я ждал, прислонившись к каменной балюстраде и глядя на темнеющие сады Князя.

Через несколько минут легкие шаги нарушили тишину. Лада подошла ко мне совсем близко. Она смотрела на меня снизу вверх, из-под длинных темных ресниц, и в ее глазах светилось неподдельное восхищение.

— Ты был... невероятен, — тихо сказала она тоном, который я раньше не слышал. — Когда ты стоял против трех стражей... Я не дышала. Никто никогда...

Лада запнулась, слегка покраснев, и опустила взгляд.

Женские штучки. Пятая заповедь разведчика всплыла из памяти сама собой: разведчика может погубить красивая женщина, но это не значит, что разведчик должен сам погубить красивую женщину. Красивую женщину разведчик должен игнорировать. Сложная задача, когда она стоит так близко и так вкусно пахнет.

— Стражи просто выполняли свою работу, — нейтрально ответил я, сохраняя отстраненность в голосе, — а я выполнял свою.

Ее выражение лица стало серьезнее, Лада сделала шаг назад.

— Ты видел взгляд моего отца после того, как Князь вернул вам титул? — прошептала она, не глядя на меня. — Он жаждет подчинить тебя себе. Теперь, когда у него есть законный наследник с силой... он не остановится.

— Я знаю, — тоже тихо ответил я. — Но теперь у нас титул и покровительство Князя. Мы можем диктовать условия.

— Ты наивен, Ярослав, — в ее голосе прозвучала горечь. — Для таких, как мой отец, это лишь делает добычу ценнее. Он будет давить на тебя через отца, через долг, через меня. Твоя победа сегодня усложнила игру.

Она была права. Я выиграл битву, но война только начиналась.

— Дуэль, — сказал я, меняя тему. — Завтра на рассвете. Что ты знаешь?

Лада на мгновение закрыла глаза, будто припоминая.

— Дмитрий не станет биться с тобой честно. Он мастер «Клинка Тени» — техники, которая не атакует волю, а перерезает энергетические каналы. Один точный удар, и твоя сила иссякнет на несколько часов. Он оставит тебя беспомощным перед всеми.

Ценная информация. Именно то, чего не было в книгах.

Я внимательно посмотрел на нее. Пора задать вопрос, который не давал мне покоя.

— Спасибо за информацию, — медленно проговорил я. — Я хотел спросить тебя про твою «помощь» во время ужина в вашем имении. Про твой предательский удар, который разбил всю мою защиту и свалил меня с ног.

Глава 16

Ее лицо изменилось мгновенно. Стеклянная пустота накрыла голубые глаза, смывая все эмоции, как волна смывает рисунки на песке. Это было то самое переключение, которое я видел в их имении. Не эмоция, не обморок — мгновенное, пугающее отключение личности, как будто кто-то щелкнул выключателем.

Она замерла на доли секунды и тут же снова стала сама собой. Лада побледнела еще больше и в порыве схватила мою руку.

— Нет, нет, нет... — зашептала она, сбиваясь и не находя слов. — Ты не так подумал... Пожалуйста, не думай, что я... что я хотела тебе зла. Я не могу все рассказать. Отец... он...

Ее пальцы были ледяными, а в глазах стоял настоящий, животный страх. Она на секунду замолчала, глядя на меня умоляющим взглядом.

— Прости меня, Ярослав, умоляю. Я... я не хотела. Ты не представляешь... — голос ее сорвался, и она потянулась ко мне. — После того, как ты упал после моего удара тогда на ужине... Я думала, ты больше никогда... что ты возненавидишь меня. А мне больше не к кому пойти. Никто, кроме тебя... Ты первый, кто посмотрел на меня... не как на вещь.

Она отвела взгляд и румянец выступил на ее щеках.

Внутри все сжалось, ее искренность ошеломила меня. Инстинктивно моя рука дрогнула, готовясь обнять ее хрупкие плечи, успокоить, ободрить.

Но я резко остановил себя. Она сканировала тебя, помнишь? Тогда, на смотринах, она принесла мне морс и сканировала тебя, искала слабину или еще что-то. Она ударила тогда на ужине так, что я чуть не лишился всего. Доверять нельзя. Ее искренность сейчас могла быть такой же маскировкой, игрой на чувствах, в которой я был пешкой.

— Я понимаю, — сказал я отстраненным голосом. — У каждого из нас есть демоны, с которыми приходится бороться.

Ее лицо исказилось от боли, словно я ударил ее. Глаза наполнились слезами, они покатились по ее бледным щекам, оставляя влажные дорожки в лунном свете.

— Я... я понимаю, — прошептала она. — Ты мне не веришь. Не доверяешь. И... я не могу тебя винить.

Во мне что-то дрогнуло, внезапная волна влечения к ней, желания помочь захлестнула меня. Чувства перевесили рассудок. Она плачет, ей больно, я ей нужен. Я вспомнил, как она смотрела на меня — с восхищением, надеждой, желанием, чтобы я был с ней.

Без мысли, почти инстинктивно, я привлек ее к себе и обнял, чувствуя, как ее хрупкое тело вздрагивает в моих руках. Тонкий запах фиалок и ее прерывистое дыхание смешались воедино. Она прижалась ко мне, и ее мягкая женская энергетика наполнила меня, лишая логического мышления.

— Все хорошо, — тихо произнес я, пытаясь справиться с чувствами. — Я не дам тебя в обиду.

Мой разум кричал, бился в истерике словно в клетке. Но тело, обнявшее ее, не слушалось. Оно чувствовало лишь хрупкость и дрожь, и древний инстинкт доминирования и защиты.

Меня раздирало на части. Мой ум был совершенно против моих действий.

Ты что делаешь? Она сканировала тебя, помнишь? Тогда, на смотринах, она принесла морс и сканировала тебя, искала слабину. А ее удар? Она ударила тебя тогда на ужине так, что ты чуть не лишился всего. Это ты помнишь? Она Багрецова!

Да, она опасна. Да, ее двойственность — угроза. Но, глядя на ее беспомощность сейчас, понимая, в какой ловушке она оказалась между мной и своим отцом, я принял решение — с этой минуты она будет под моей защитой.

Я буду использовать ее, изучать ее природу, но не позволю никому другому причинить ей вред. Это был стратегический расчет, сильно приправленный чем-то иным, чем-то личным, в чем я не мог или не хотел себе признаваться.

Лада прижалась ко мне еще сильнее, словно боялась, что я вот-вот исчезну и тихо прошептала мне на ухо:

— Спасибо... мне так спокойно с тобой…

Мы постояли так еще несколько мгновений в тишине, прежде чем она осторожно отстранилась, вытирая глаза. На ее лице появилась робкая улыбка.

— Пригласишь меня на танец?

Я замер — с танцами у меня точно будут проблемы. Нужно больше информации.

— На танец? — переспросил я.

— Да, скоро объявят бал, — она посмотрела на меня с легким оживлением. — Должны танцевать все, Князь будет смотреть. Я знаю, что ты хорошо танцуешь.

Ее слова повисли в воздухе, словно вызов. «Хорошо танцую». Память тела прежнего Ярослава была закрыта для меня в этом. Это была новая оперативная задача, требующая немедленного решения.

Бал. Я надеялся, что этого получится избежать, что мне танцевать не придется.

Может, прежний Ярослав и умел танцевать, но Алексей Воронцов в танцах полный профан. Танцевать бальные танцы я не умею вообще, моя работа оперативника этого не требовала. До этого момента.

Нужно срочно восполнить этот пробел, пока позволяет время и обстановка.

— Лада, — сказал я, одновременно пытаясь найти в памяти прежнего Ярослава его воспоминания о танцах. — Что будет за танец? Я, кажется, все забыл после того падения. Покажешь?

Она удивленно подняла брови, но затем ее взгляд стал понимающим.

— Ничего страшного, — ответила она с улыбкой. — Будет «Вальс союза», смотри, он танцуется вот так.

Она осторожно взяла мою правую руку и положила ее себе на талию, а свою ладонь положила на мое плечо.

— Раз, два, три... Раз, два, три... — она начала тихо считать, ведя меня через основные па. Ее движения были грациозными и уверенными. — Шаг вперед, теперь в сторону... Поворот...

Я сосредоточился, как на боевой операции. Каждое движение, каждый шаг анализировался и фиксировался в памяти. Мое тело, обученное боевым стойкам и резким ударам, с трудом подчинялось этой неестественной для меня пластике.

Мы сделали несколько неуверенных кругов по балкону, когда из тени дверного проема раздался женский насмешливый голос:

— Как трогательно, уроки танцев перед балом. Надеюсь, я не помешала чему-то еще?

Лиза Орлова стояла в дверях, изящно оперевшись о косяк двери. Ее фигура в облегающем платье глубокого изумрудного цвета была воплощением соблазна — тонкая талия, плавные изгибы бедер, открытые плечи. Медные волосы, уложенные в сложную прическу с несколькими искусно выпущенными прядями, оттеняли безупречные черты лица: высокие скулы, прямой нос, чуть насмешливый изгиб губ. Она смотрелась настолько эффектно, что я невольно вспомнил, как мужчины в зале провожали ее взглядами — и я их прекрасно понимал, было на что посмотреть.

Она наблюдала за нами с язвительной улыбкой. В ее глазах читалось любопытство и явное удовольствие от того, что она поймала нас врасплох.

Лада мгновенно отпрянула, словно пойманная на чем-то запретном. Ее щеки залились румянцем, и она потупила взгляд, поправляя складки платья.

— Мне пора к родителям, — прошептала она, бросая на меня быстрый, полный невысказанных эмоций взгляд.

— Увидимся позже, — ответил я, давая ей понять, что все в порядке. — Мне нужно обсудить кое-что с Лизаветой.

Мой голос прозвучал спокойно, но внутри все застыло. Игра начиналась на новом уровне, и Лиза Орлова была куда более опасным и непредсказуемым противником, чем ее братья.

Лада кивнула и почти бесшумно скользнула в дверь, оставив меня на балконе с Орловой.

Лиза дождалась, когда дверь закроется, и сделала несколько неспешных шагов в мою сторону. Ее улыбка стала еще более язвительной.

— Ну что, граф, — произнесла она, растягивая слова, — насладились объятиями нежной Багрецовской овечки? Надеюсь, вы не забыли, что завтра на рассвете вам предстоит встреча с волком? Или вы предпочитаете думать о танцах?

— Насладился, — парировал я, не отводя взгляда. — Я, в отличие от некоторых, умею делать несколько дел одновременно. Говорите, что хотели, у меня мало времени.

Она оценивающе скользнула взглядом по мне, словно покупатель на рынке, выбирающий товар. В ее глазах читался не только расчет, но и азарт игрока, делающего большую ставку.

Ее глаза сверкнули.

— Ваша прямолинейность мне нравится. Хорошо. Я предлагаю союз — вы получаете информацию о моем брате и… о том, что касается вашей семью. А я — вашу защиту и поддержку, когда придет время.

— Какое время? — холодно спросил я. — Вы старшая дочь в сильном роду, у вас есть влияние. Зачем вам союзник, который завтра может умереть?

Ее глаза сверкнули и улыбка на миг исчезла с лица.

— Мой отец, — произнесла она, чеканя слова, — видит во мне лишь разменную монету, пытаясь выдать замуж. Старший брат — угрозу его делам. Я не намерена дожидаться, когда меня продадут или уберут. Мне нужен союзник, не связанный с их играми. Сильный союзник. А вы сегодня доказали, что сила у вас есть.

— То есть вы хотите использовать меня как таран против своей семьи, — резюмировал я. — А потом, когда я выполню свою роль, избавиться от меня?

— Не избавиться, — поправила она, снова надевая маску легкомысленной кокетки, но глаза выдавали ее. — А получить верного союзника у власти. Взаимовыгодно, не находите? Я рискую не меньше вашего. Если мой отец или брат узнают об этом разговоре...

Она сделала паузу, раскрыла веер и продолжила с некоторым сожалением:

— Кирилл... младший брат, податлив, его амбиции легко направить в нужное русло. А вот Дмитрий, первый наследник, правая рука отца… Мы с ним на ножах с тех пор, как я отказалась участвовать в его политических играх.

Она сделала шаг ближе, ее голос упал до шепота.

— Мне нужен сильный игрок у власти. Тот, кто сможет нейтрализовать Дмитрия и стать противовесом моему отцу. Вы уже доказали, что сила у вас есть. Я могу обеспечить вас информацией и... поддержкой определенных кругов.

Я молчал несколько секунд, оценивая. Ее мотивация была понятной — выживание и жажда власти. Ее помощь может быть мне очень полезной — в интригах и взаимоотношениях между родами она разбиралась очень хорошо. И мне нужен информатор.

— Союз возможен, — медленно ответил я, внимательно смотря в зеленые глаза Орловой. — Но этот союз будет на моих условиях. Вы получаете мою защиту и помощь, если это не повредит моему роду и согласуется с моими целями. Я получаю информацию и ваши интриги в нужном мне направлении. Вы согласны на такие условия?

В ответ Лиза рассмеялась низким, бархатным смехом и тут же стремительно приблизилась и прижалась ко мне всем телом. Ее руки обвили мою шею, пальцы вплелись в волосы.

— О, я поняла, — прошептала она губами у самого моего уха. — Ты хочешь быть главным. Мне… это нравится.

Ее тело было гибким и горячим и оно прижималось ко мне вплотную. Запах дорогих духов, смесь жасмина и чего-то терпкого, ударил в голову.

Прежде чем я успел среагировать, ее губы обожгли мою шею влажным, медленным поцелуем, разгоняя волну жара по моему телу.

Я резко схватил ее за запястья и отстранил, разрывая контакт.

— Хватит, — отрезал я. — Без этих игр.

Мое сердце билось как бешеное, кровь стучала в висках, но голос прозвучал ровно и холодно. Я не позволю ей управлять мной через мои инстинкты.

Она тяжело дышала, на ее губах застыла опасная улыбка.

— Как скажете... граф, — выдохнула она, но в ее покорности сквозила лишь временная передышка. — Я принимаю ваши условия.

— Хорошо, — сказал я, гася в себе последние всплески желания, которые у нее получилось во мне пробудить. — Сейчас мне нужны слабые места Дмитрия, что взамен?

Ее губы тронула улыбка, на сей раз почти искренняя.

— Взамен? — Лиза медленно провела языком по губам, ее взгляд снова стал томным и тягучим. — Победите завтра. Останьтесь живы. Этого будет достаточно... для начала.

Ее пальцы легли на мою грудь, играя со шнуровкой камзола.

— Ваша победа уже станет для меня ценностью, — продолжила она шепотом, наклоняясь слишком близко ко мне. — Сильный союзник, который может противостоять моему брату... Разве этого мало? Остальное... обсудим позже.

— Хватит, — отрезал я, отстраняя ее. — Говори по делу.

Она отступила на шаг, ее глаза снова стали холодными и оценивающими.

— Хорошо, — сказал Лиза и сложила веер. — Дмитрий не мастер тонких материй, он всегда бьет по одному сценарию.

***

— Ты готов? — тихо спросила Лада.

Я кивнул, хотя готовым я себя совсем не чувствовал.

Я совсем не умею танцевать! Прежний Ярослав умел, а я нет.

Мы стояли с Ладой в середине зала среди десятков пар. Правая рука Лады, в тонкой белой лайковой перчатке, лежала на моем плече. Она смотрела на меня снизу вверх, ее голубые глаза, выглядели одновременно восторженными и чуть испуганными.

От нее пахло фиалками и я чувствовал ее тонкий стан под шелком, тепло ее тела, слышал собственное сердцебиение и приглушенный гул сотен людей вокруг.

В гигантском бальном зале на резной галерее замерли музыканты с поднятыми смычками и духовыми инструментами у губ, дирижер застыл с поднятой рукой.

Время замедлилось. Я видел каждую деталь: позолоченные завитки на балюстраде, капли воска на подсвечнике, напряженное лицо дирижера. Сейчас начнется. Или я опозорю себя и свой род на глазах у всех, или совершу чудо.

Главное, чтобы у меня получилось то, что я без остановки тренировал на балконе все оставшееся до бала время.

Я нырнул в память прежнего Ярослава и его воспоминания накрыли меня волной.

Молодая женщина с теплыми карими глазами и темными волосами, убранными в изящную прическу. Это мадемуазель Эмили, моя учительница танцев.

Четкий, мелодичный, с легкой хрипотцой голос: «Плечи расправь, Ярослав Григорьевич! Не горбись!».

Ее холодные тонкие пальцы, поправляющие мою руку: «Чувствуй ритм, а не просто считай!».

Пустой тренировочный зал с высокими окнами, запах старого дерева и я танцующий с Эмили: «Сейчас ты ведешь, и твоя задача — сделать так, чтобы твоя дама захотела следовать за тобой».

Я снова почувствовал то странное, смутное тепло, которое испытывал тогда, подростком. Первая неосознанная влюбленность, заставлявшая меня ловить каждое ее слово, стараться изо всех сил, лишь бы заслужить ее одобрительную улыбку.

И это чувство, эта мышечная память, вложенная руками Эмили в прежнего Ярослова, ожили. Мое тело само вспомнило все, плечи расправились, дыхание выровнялось.

Дирижер резко опустил руку.

Полилась музыка.

Первые аккорды вальса прозвучали как сигнал к атаке. Я отпустил контроль, я перестал быть Алексеем Воронцовым, оперативником Центра. Я позволил телу Ярослава Нестерова взять верх, отдался потоку мышечной памяти и его воспоминаниям.

Шаг, разворот, плавное скольжение — все так, как мне показала Лада там, на балконе.

Моя партнерша удивленно вздохнула, ее глаза расширились.

— Ты же сказал, что забыл, — прошептала она, легко следуя за моим уверенным ведением и идеально вписываясь в мой рисунок движений.

— Вспомнил, — коротко ответил я.

Это была правда, мое тело само знало, что делать.

Мы закружились. Зал поплыл вокруг, превратившись в калейдоскоп лиц, огней и цвета. Шелк ее платья шелестел, воздух свистел в ушах. Это было сравнимо с полетом, в котором я был не пилотом, а пассажиром в теле другого человека.

Краем глаза я заметил Лизу, танцующую с моим братом. Да, Лиза действует по всем фронтам. Владимир смотрит на нее во все глаза, довольный, рот до ушей, что-то ей постоянно шепчет, а та смеется и бросает взгляды на меня. Зачем он ей?

— Ты сегодня всех удивил, — прошептала Лада, ее взгляд был полон восхищения и чего-то еще, более глубокого, трепетного. — Отец... он в ярости, хоть и впечатлен. Боится, что ты передумаешь со свадьбой. Будь осторожен, он теперь будет действовать иначе.

— Я всегда осторожен, — ответил я и провернул ее в сложном повороте, вызвав одобрительный гул зрителей. — А как твоя мать?

— Мать? — Лада на мгновение отвела взгляд. — Она считает, что я должна быть счастлива, что нашла такого сильного жениха. Она уже представляет, как будет принимать гостей в твоем... в нашем будущем доме.

Ее голос дрогнул на слове «нашем». В этом дрожании была вся ее надежда, весь ее страх, вся ее обреченность. Она видела в этом браке не политическую сделку или что-то личное, а побег из клетки.

Она снова посмотрела на меня, и в ее глазах вспыхнула надежда.

— Я тоже представляю. Когда все это закончится, когда мы будем одни... в своем доме. Вдали от них. Ты же заберешь меня оттуда, да?

Она цепляется за меня как за спасительный круг. Расчетливо? Возможно. Но это не имеет значения. Она стала моей слабостью и моим активом. И я исполню ее просьбу, но на своих условиях.

Я предложу ей контракт: ты — мне, я — тебе. Самый честный вид отношений в этом мире лжи.

Настало время ей узнать, что мне от нее нужно. И от ее решения сейчас будет зависеть, состоится ли свадьба и смогу ли я получить родовые знания.

— Я заберу тебя, — ответил я твердо, уверенно ведя ее через очередное па. — Но сначала ты должна помочь мне получить доступ к знаниям твоего рода.

Глава 17

Лицо Лады застыло. Ее пальцы на моем плече впились в ткань камзола, на миг ее шаг сбился и мы едва не задели соседнюю пару. Я сильнее обнял ее за талию, возвращая ритм ритм вальса, чувствуя, как напряглось ее гибкое тело.

— Родовые знания... — ее голос прозвучал так тихо, что я еле его услышал. Она смотрела на меня, будто видя впервые. — Ты просто хочешь использовать меня? А я думала...

Ее взгляд, еще секунду назад сиявший обожанием, помутнел от боли и непонимания. Она видела в наших объятиях нечто большее, а я говорил с ней на языке сделки.

Надо объяснить зачем все это — для выживания, это она поймет очень хорошо.

— Вспомни, как твоя семья… — тихо произнес я, — чуть не убила меня в нашу первую встречу. И твой финальный удар тогда... это была ты? Или что-то в тебе?

Ее тело резко дернулось, будто от удара током.

— Не... — ее голос сорвался, стал хриплым и прерывистым. — Не напоминай... Я не хотела...

Ее губы задрожали, она снова переживала тот момент, чувствуя на себе тяжесть того удара, который едва не стоил мне всего.

Вальс нес нас по кругу. За ее спиной мелькали улыбающиеся лица, слышались обрывки смеха.

— Я не хочу повторения той ситуации, мне нужна защита от атак твоей семьи, — продолжил я уверенным голосом, гася ее тревогу. — Знания твоего рода, помноженные на мою волю, станут нашей с тобой общей силой и нашим щитом от воли твоего отца. Кроме того, я очень хочу понять, что происходит с тобой самой. И ключ к твое загадке тоже может быть в ваших архивах. Лада, я предлагаю тебе общую цель.

Она молчала, глядя куда-то в сторону. Мы промелькнули мимо Лизы Орловой с братом, и та бросила на нас колючий, заинтересованный взгляд.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Отец никогда не допустит тебя к родовым знаниям, ты для него чужой. И свадьба ничего не изменит.

Я мягко повел ее в очередном повороте, глядя ей прямо в глаза.

— Я знаю. Именно поэтому мне и нужна твоя помощь.

Я провернул ее в серии быстрых оборотов. Шелк ее платья взметнулся, закрутился вокруг нас. Она инстинктивно вцепилась в меня и ее лицо изменилось — слезы перестали течь из ее глаз, уступив место решимости.

— Обещай мне, — сказала она. — Обещай, что знания моего рода… ты никогда, слышишь, никогда не обратишь против моей семьи. Ни против отца, ни против матери, ни против Глеба.

Обещание… Это не совсем то, на что я рассчитывал: такое обещание свяжет мне руки. Впрочем, к обороне это не относилось, поэтому будем считать согласие приемлемым.

— Обещаю, даю слово Нестерова.

Ее плечи дрогнули, будто с них свалилась невидимая тяжесть.

Музыка приближалась к кульминации. Дирижер взмахнул руками, и оркестр заиграл еще громче, еще торжественнее и еще быстрее.

В этот момент я почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд. Князь-Хранитель, сидя на троне, следил за нашим танцем. Его пальцы ритмично отбивали такт на подлокотнике, а в глазах читалось что-то вроде одобрения. Прежний Ярослав был сегодня на высоте, а мне главное — не мешать ему.

— Он смотрит, — тихо сказала Лада, проследив за моим взглядом; её рука чуть сильнее сжала мою.

— Пусть смотрит, — я привлек ее немного ближе, выполняя финальную, сложную серию быстрых поворотов, которые заставили ее серебристые волосы развеваться. Музыка затихала, делая последний мощный аккорд. — Пусть все смотрят.

Мы замерли в заключительной позе — ее тело изящно прогнутое назад в моих руках и ее взгляд прикованный ко мне. На мгновение в зале воцарилась гробовая тишина, а затем она взорвалась оглушительными аплодисментами.

Лада, тяжело дыша, смотрела на меня, ее щеки пылали румянцем, а в глазах снова светилось что-то беззащитное и преданное, от чего у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Я сделаю все, как ты хочешь, — мягко сказала она, глядя мне в глаза. — Я помогу тебе получить доступ к знаниям моего рода.

Музыка смолкла, но аплодисменты еще долго гремели под сводами зала. Мы с Ладой стояли в центре, и на нас были устремлены сотни взглядов — завистливых, восхищенных, расчетливых.

— Обещай мне, что будешь осторожен завтра с Орловым, — шепотом сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Но я знаю, ты справишься — я видела, как ты держишь удар. У тебя получится.

Я кивнул. Ее слова были искренними, мой эмпатический радар четко фиксировал ее тревогу.

В это время Князь-Хранитель поднялся с трона. Гул в зале стих, сменившись почтительной тишиной.

— Бал, устроенный в честь возрождения древних родов, объявляю завершенным, — его голос, усиленный волей, прозвучал на весь зал. — Да послужат наши роды на благо и укрепление Империи!

Прием подошел к концу, аристократы начали медленно расходиться, обмениваясь репликами и оценивающими взглядами в нашу сторону.

Карета катила по темным улицам. Я сидел, прислонившись головой к прохладному стеклу, мысленно проигрывая возможные сценарии завтрашней дуэли.

— Три хлопка Князя! — Владимир, с красным лицом, развалившись на сиденье напротив, не умолкал ни на секунду. — Слышал, брат? Три! И этот звон колокола! Я думал, у меня уши лопнут! Ха, они ещё долго будут помнить «Громовую поступь» Нестеровых! А Лизавета Орлова… Какая девушка, как танцует, какая фигура! И напитки, скажу я вам, отменные у Князя. Отец, ты бы слышал, какие Маргарита Волынская и Арина Зернова комплименты мне говорили!

Отец сидел прямо, глядя перед собой. Его пальцы медленно постукивали по рукояти трости, у него были другие заботы.

— Титул будет официально восстановлен через неделю, после подачи соответствующих бумаг в Герольдию, — голос старшего Нестерова был ровным и деловым, резко отличаясь от восторгов Владимира. — Это даст нам право на дополнительные земли в южных провинциях, один голос в Совете Двенадцати и место для тебя, Владимир, в офицерском корпусе Лейб-Гвардии. Но вместе с правами появятся и обязанности — налог на содержание армии и квоты на рекрутов с наших новых земель.

Я кивнул, почти не слушая их. Земли, голоса, налоги… Сейчас мне вникать в это преждевременно и нецелесообразно, сначала нужно справиться с завтрашней дуэлью. Нужно срочно поговорить с Тихоном.

Карета завернула на родную Тихую улицу. После сияния княжеского дворца Серебряническая слобода встретила нас спящими домишками, кривыми заборами и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь скрипом наших колес по неровной мостовой. Фонари здесь горели тускло, а от реки тянуло сыростью.

Иван и Петр, словно тени, вынырнули из-под темного свода ворот, едва карета остановилась.

– Тихон в конюшне? – спросил я, не тратя времени на церемонии.

– Да, барин, – почти одновременно ответили они, и я, не отвечая, направился через двор.

Воздух в конюшне был густым и теплым, пах лошадьми, сеном и навозом. Бывший чистильщик Тайной Канцелярии стоял в дальнем углу, у стойла вороного жеребца, и что-то проверял на сбруе. Он не обернулся, но я знал – он почувствовал мое приближение еще у ворот.

Я прислонился к стене, давая глазам привыкнуть к полумраку. Без предисловий, сухо и по-деловому, я изложил ему все, что произошло за последние дни: допрос в Канцелярии и Решетов с его щупами, Строганов с его холодной, безэмоциональной мощью. Я описал атаку главы Департамента Канцелярии на балу, его подножку во время демонстрации «Несокрушимого фундамента» перед Князем и спровоцированную им агрессию молодого Орлова, за которой последовала завтрашняя дуэль.

Я дал ему понять, что работаю под глубоким прикрытием – не как прямой агент Князя, а как независимая сила, вынужденная действовать в тени, не имея возможности апеллировать к его открытому покровительству. Пусть думает, что я связан с одной из скрытых фракций при дворе, чьи интересы выходят за рамки официальных указов.

– Расскажи мне о Решетове и Строганове, – потребовал я. – Все, что знаешь: их методы, слабости, привычки.

Тихон замер, его пальцы застыли на пряжке уздечки. В конюшне было тихо, слышалось только ровное дыхание лошадей. Он медленно повернулся, его потухший взгляд скользнул по моему лицу.

– Решетов – технарь, – его голос был тихим и хриплым. – Любит порядок, протокол. Его сила – в дисциплине, слабость – в негибкости. Не ждет импровизации от тех, кого считает дикарями. А Строганов…

Тихон на мгновение замолчал.

– Строганов – другая порода, — его голос стал еще тише, почти превратился в шепот, полным старой ненависти. — Он не следователь, он… архитектор. Он не ломает волю – он перестраивает ее под себя. Его слабость – уверенность, что он все просчитал. Он думает, что видит всю шахматную доску, но не ждет, что пешка сможет сделать ему вилку.

Он встряхнул головой, словно отбрасывая старые воспоминания.

— Его главный прием — «Ледяная Спираль». Он обволакивает разум и медленно сжимает, заставляя жертву саму отказаться от защиты, убедив себя, что это ее добровольный выбор. Второй — «Зеркальная Пустота», в котором отражает твою же атаку, но вкладывает в нее твой же глубинный страх, превращая твою силу в орудие твоего же уничтожения. Он мастер провокаций, всегда находит самое больное место и бьет точно в него.

Второй прием я знал, а вот первый Строганов ко мне еще не применял. Ценно, буду знать.

Тихон сделал паузу, прислушиваясь к ночным звукам за стенами.

— А теперь сплетни, за которые в Канцелярии запросто сделают «чистку». Первая. Говорят, его жена не умерла от болезни, а сошла с ума после того, как он применил к ней одну из своих техник во время семейной ссоры. И с тех пор он содержит ее в загородном имении, под замком. Но доказывать это никто не берется, жизнь дороже.

Тихон повернулся, и в его потухших глазах на мгновение вспыхнул огонек.

— Вторая. Ходят слухи, что он собирает старые карты. Причем ищет конкретную — карту Империи до Регуляции, с нанесенными местами Силы, которые были уничтожены или скрыты Канцелярией. Говорят, что он ищет их для себя. Если это правда, то он еретик, мечтающий о силе, которая подчинит саму Канцелярию. Его слабости — его амбиции и его история с женой. Бей в них, если сможешь.

Я молча переваривал услышанное, обводя взглядом темные углы конюшни. Это было бесценно. Не просто слухи, а ключи к самой сути человека.

Жена сошла с ума от его техники. Значит, где-то в нем есть трещина, глубинное чувство вины, которое он подавляет. В самый критический момент, когда он будет пытаться переписать мою волю, можно отразить этот образ обратно в него.

А места Силы... Это уже не слабость, это козырь. Если он тайно ищет источники власти, запрещенные самой Канцелярией, значит, у него свои планы. Его можно шантажировать или предложить сделку. Сыграть на его амбициях, став для него не угрозой, а уникальным ресурсом — человеком, который видел другие миры и чья ментальная архитектура аномальна.

Я посмотрел на Тихона, стоящего в тени.

— Это полезно, — произнес я. — Очень.

А теперь главный вопрос, который не давал мне покоя с момента выхода из кабинета дознавателя.

— Скажи, почему Решетов отпустил меня? Я был на пороге «чистки». Что заставило его отступить? За этим стоял Строганов?

Тихон мрачно хмыкнул, потирая шрам над бровью.

— Решетов — старый пес Канцелярии, он не отступил бы без приказа сверху. Да, за этим стоял точно Строганов. Но вопрос — зачем?

Тихон медленно провел рукой по шраму над бровью, его взгляд стал отстраненным, будто он сейчас видел не стены конюшни, а коридоры Тайной Канцелярии.

— Первый, самый вероятный, — начал он, разминая затекшие пальцы. — Ты для него — диковинный зверь. Ученый не уничтожает редкий экземпляр, он наблюдает. Чистка лишила бы его ценного объекта для изучения.

Он поднял мешок с овсом с земли и начал медленно насыпать корм в ясли.

— Второй. Ты — новый хаос в игре, а Строганову выгодна нестабильность. Сильные роды, занятые внутренними разборками, меньше смотрят на Канцелярию.

Тихон высыпал остатки овса, отложил пустой мешок в сторону и повернулся ко мне.

— Третий, самый опасный, — произнес он и его глаза сузились. — Он узнал в тебе себя — молодого бунтаря, идущего против системы. В любом случае, ты теперь его проект и он будет тебя проверять. Завтрашняя дуэль — первое серьезное испытание.

Не первое, а уже четвертое. Многовато что-то проверок, никак не успокоится. Я молча переваривал его слова, глядя на колеблющийся свет фонаря. Я стал чьим-то экспериментом в руках человека, чьи мотивы для меня были темнее ночи за этими стенами.

— Проследи за Дмитрием Орловым до утра, — сказал я, возвращаясь к настоящему моменту. — Дуэль состоится завтра утром в Саду Камней. Там будут Строганов и, вероятно, другие инквизиторы. Они не узнают тебя, тебе безопасно там появляться?

Тихон молча снял уздечку с крюка.

— За Орловым присмотрю, — его голос был низким и ровным, словно он говорил о погоде. — Гордые господа редко оглядываются по сторонам. А вот среди инквизиторов мне появляться точно не стоит. Узнают не по лицу — шрам и годы сделали своё дело, — они почуют по‑другому. У них на таких, как я, чутьё особое.

Я кивнул, глядя, как его пальцы привычно затягивают пряжку на сбруе вороного жеребца.

— Довольно того, что ты узнаешь о Дмитрии. Жду отчет с рассветом.

— Сделаем, — ответил Тихон, выводя коня на задний двор.

Он растворился в ночи беззвучно, словно его и не было. Я остался один под высокими сводами конюшни, слушая, как тихо пофыркивают лошади.

Лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Я впитывал «Практикум Волевода»: он лежал раскрытым на столе, на схемах контрударов. В ушах звучал спокойный голос Лизы, перечислявший любимые приемы брата: Сокрушительный таран, Яд сомнений, Казнящая надменность. Я мысленно выстраивал защиту против каждого, ища слабые места в их ментальной архитектуре.

Руки лежали на листах книги, ладони впитывали холодную тяжесть Всеначальной Энергии. Она медленно наполняла опустошенные каналы, сгущаясь в узлах воли. Я чувствовал, как тело тяжелеет, становясь проводником невидимой силы.

Через некоторое время я закрыл глаза, погружаясь глубже. Теперь противник в моем сознании носил лицо Строганова. Я снова и снова отстраивал «Кокон», представляя, как его «Ледяная спираль» обвивает мою защиту. Я учился не сопротивляться, а уступать, пропуская часть чужой воли в подготовленные ловушки. Искать тот самый миг, когда атакующий, уверенный в победе, на мгновение теряет бдительность.

Перед рассветом я погасил лампу и позволил себе два часа забытья. Сон был тяжелым и прерывистым, словно мозг отказывался отключаться, продолжая проигрывать тактические схемы.

С первыми лучами солнца я спустился на первый этаж. Отец уже стоял на пороге в дорожном плаще, с глубокими тенями под глазами, но его взгляд был собранным и ясным. Внизу, в прихожей, зевал и потирал глаза заспанный Владимир, непривычно тихий и серьезный.

Карета с гербами Нестеровых уже ждала у крыльца. Лошади беспокойно перебирали копытами, их дыхание клубилось в холодном воздухе. Из утреннего тумана, как призрак, возник Тихон.

— Орлов провел ночь в «Изумрудном», — доложил он тихо, подойдя вплотную. — С ним были два секунданта — его кузен и Артем Громов. Видел экипаж Волынского. Никаких скрытых приготовлений, выехали полчаса назад.

Я кивнул. Волынский. Он-то здесь каким боком? Отец говорил, что у него есть какие-то общие дела с Орловыми. Это хуже, он для меня был темной лошадкой, его возможностей я совсем не знал.

Получается, что на этой дуэли против меня будут сразу трое — Дмитрий Орлов, Строганов и теперь Волынский. А за меня — брат с отцом, но какую‑то серьезную помощь я от них не ожидал.

Карета тронулась, увозя нас через пустынные улицы на окраины города.

Старший Нестеров был не в духе, старался на меня не смотреть. Недоволен мной почему-то. Почему? Владимир сидел рядом с ним, держась руками за виски.

— Отец, что посоветуешь? — спросил я. — Какой тактики мне придерживаться?

Григорий Вячеславович резко повернулся ко мне, его лицо исказила ярость.

— Хочешь совета? — со злостью почти прокричал отец и с силой ударил тростью о пол кареты. — Ты сам подписал себе приговор, когда объявил, что будешь только защищаться! В схватке волеводов нужно атаковать, ломать их волю, а не подставляться под удары!

Я встретил его взгляд, не отводя глаз. Я уже объяснял, но, видимо, придется повторить еще раз.

— Нам не нужна кровная месть. Убей я Дмитрия и Орловы пойдут войной на уничтожение. Так что будь благодарен, что я не согласился на бой до смерти. Лучше скажи, как продержаться.

Отец, тяжело дыша, откинулся на спинку сиденья; его гнев медленно сменялся горьким пониманием.

— Держись «Несокрушимого фундамента», — сквозь зубы произнес он и со всей силы сжал рукоять трости. — Не распыляйся на контртехники, вложи всю волю в защиту. Первый удар будет грубым — прими его, уступив, но не сломавшись. Второй... второй будет бить по слабостям — не дай сомнениям проникнуть в разум, помни, кто ты. А третий... Третий будет ломать. Его нужно пережить, просто выстоять.

— Я понял, — кивнул я. — Благодарю.

В этот карета замедлила ход и остановилась.

— Приехали, Сад Камней, — хмуро проинформировал Владимир, выглядывая во окно. — Ого! Братец, глянь, сколько народу собралось посмотреть, как Орлов будет тебя убивать.