Мент. Реализация

Глава 1

Третья книга цикла "Мент".

Первые две можно прочитать по этим ссылкам

1-я книга - https://author.today/reader/99008

2-я книга - https://author.today/reader/102512

К освещённым окнам ресторана то и дело подкатывали всё новые и новые пролётки, выгружая из своего чрева гостей — новых хозяйчиков жизни: пухлых, одетых в костюмы «по последней парижской моде», почти у каждого под ручку сногсшибательная подружка, строящая из себя эдакую женщину-вамп: короткие стрижки с завитыми локончиками, длиннющее платье в «пол», шляпки с перьями, как у индейцев. На руках тонкие перчатки или муфты, лицо спрятано за вуалью.

Дамы тщательно маскируют то, что по причуде этих лет считают недостатками — тщательно перебинтовывают груди, чтобы выглядеть плоскими, как доска. Странно, что кавалерам это нравится.

Почти все курят, изящно отводя полусогнутую нежную ручку с зажатым в ней длинным мундштуком, стряхивая пепел в пепельницу. В разговорах упоминают модные журналы и зарубежные выставки, то и дело в речи всплывает фамилия Веры Мухиной — которую я знаю как создательницу скульптурного монумента «Рабочий и колхозница». Но, оказывается, она ещё и законодательница мод — обсуждают её эстрадное платье-бутон.

Хочешь не хочешь, за смену наслушаешься всего и поневоле станешь вникать в такие вещи.

Кутят нэпмачи словно последний раз в жизни, выбрасывают за ночь сумасшедшие суммы. Лакают доставленное контрабандой из Одессы якобы французское шампанское, мажут на хлебушек икру. Поднабравшись, заказывают ресторанному оркестрику любимые песни, в тёмных уголках вынюхивают дорожки кокаина и требуют, чтобы девчонки-танцовщицы исполнили на «бис» канкан.

Ни дать ни взять новые русские, словно сошедшие из анекдотов девяностых. Только вместо «шестисотых меринов» собственные конные экипажи, а роль малиновых пиджаков играют смокинги, коверкотовые костюмчики и узенькие, по щиколотку, брючки-оксфорды. Золотых цепей на шее нэпмачи не носят, зато подружки щеголяют жемчужными брошками.

Пару раз чихнули моторы авто. На огонёк пожаловала другая категория посетителей — зарождающаяся партийная номенклатура: преимущественно мужчины средних лет, которые ещё не успели забыть, что такое вонь окопов, штыковая атака, солдатская гимнастёрка, галифе и ботинки с обмотками.

Костюмчики у этих «товарищей» качеством похуже, материалец дрянной, пошив явно не по фигуре, сидят как на корове седло.

Если кого-то вдруг «запалит» начальство, с утра будет жёсткий разгон в партийной ячейке, выговор и прочие меры, но запретный плод сладок, не все в силах избежать искушения и потому летят сюда как мотыльки на огонёк. Иногда и действительно «обжигают крылышки», и больше мы в ресторане этого гостя не видим.

Я несколько раз прохожусь вдоль столиков, заглядываю через специальные дырочки в отдельные кабинеты. Прошёл месяц с лишним как меня сократили из губрозыска. На бирже труда, куда я встал, как и полагается всем законопослушным гражданам, мне подобрали только одну более-менее подходящую должность — вышибалы в нэпманском кабаке.

Через какое-то время владелец ресторана сообразил, что мой уровень куда выше и предложил возглавить охрану всего увеселительного заведения.

Теперь в моём подчинении трое крепких ребят, вместе с которыми мы поддерживаем порядок в кабаке: следим, чтобы не было пьяных драк и разборок между посетителями, ловим мелких воришек, не даём гостям приставать к танцовщицам, отгоняем проституток, в общем, поддерживаем репутацию солидного учреждения, где могут собираться деловые люди и обсуждать разного рода сделки и операции.

Жалованье неплохое, работа простая и понятная, но после «уголовки» положение «халдея» претит и бесит. Пусть я забыл, что такое денежные проблемы и питаюсь не как раньше, даже толстеть начал — всё равно, это не моё. Я — офицер, все эти пляски вокруг клиентов — просто бред собачий...

И это сводит с ума!

Давно бы плюнул на всё и собрался в Питер. Там тоже с работой не сладко, но остались знакомые, кое-какие связи — вдруг что-то удастся придумать, однако Смушко и Гибер в один голос уговорили пока остаться в городе.

Мои начальники всё ещё надеются, что смогут восстановить меня в прежней должности.

С того момента, как милицию и уголовный розыск проредили, ситуация с преступностью и бандитизмом почему-то не пошла на улучшение. Скорее — наоборот, гопота всех мастей распоясалась, и ребятам, что остались на службе, приходится вкалывать за себя и «того парня».

Наряду с проблемами с работой возникла и проблема с жильём.

Из общаги меня попёрли не сразу, потерпели пару недель, но потом пришла комендантша и, стараясь не смотреть в мою сторону, с виноватым видом пояснила, что поскольку я больше не работаю в губрозыске, то прав на служебное жильё не имею, а на мои квадратные метры нашлись и другие претенденты. У них в отличие от меня и с работой, и с бумагами полный порядок.

Устраивать скандал не имело смысла: те две недели, что я тут прожил, вообще нечто из разряда чудес. Другого бы давно отсюда выперли, и полетел бы голубчик турманом куда глаза глядят.

А глядеть особенно было некуда. Родни в городе нет, с друзьями тоже как-то не сложилось...

Само собой, выходное пособие, как я его ни экономил, закончилось быстро — инфляция набирала ход, в магазинах регулярно переписывали ценники и, конечно, не в меньшую сторону. Деньги таяли как снег весной.

Нищему собраться — только подпоясаться. Все мои нехитрые пожитки поместились в тонком, обитом потёртой кожей чемоданчике, с которым я вышел из освобождаемой комнаты и сразу оказался перед добрыми и светлыми очами Степановны, давно взявшей надо мной что-то вроде шефства.

— Жора, а ты куда собрался? — участливо спросила она.

Я пожал плечами, поскольку действительно не имел ни малейшего представления, куда направлю стопы, как только покину ставшие негостеприимными стены общаги.

— Пока не знаю, Степановна. Что-нибудь придумаю — чай голова на плечах есть.

— Дурная у тебя голова! — запричитала женщина. — На улице жить собрался?

— Ну почему на улице? Я ж говорю — что-нибудь придумаю, — с показной уверенностью заявил я. — Спасибо за всё, Степановна. Мне пора.

— А ну стой! — приказным тоном объявила Степановна. — Ишь ты какой — придумает он что-то, — передразнила женщина меня. — В коледорчике обожди, пока я с комендантшей покалякаю. Отпроситься надоть у неё ненадолечко.

В принципе мне было всё равно — подождать, так подождать. Спешить всё равно некуда.

Степановна вернулась через пару минут, взбудораженная и словно слегка помолодевшая.

— Отпустила меня комендантша. Пошли, Жора.

— Куда?

— На кудыкину гору. Ко мне пошли, у меня пока поживёшь.

У меня перехватило дыхание.

— Степановна, ты это… у меня пока с деньгами напряг, но это временно. Я тебе потом заплачу, сколько скажешь.

— Я тебе дам — заплачу! — обиделась Степановна. — Чтоб я даже слова такого от тебя больше не слышала! Мне, старухе, одной жить скушно. С тобой, глядишь, будет повеселее. Если захочешь — девок приводи, возражать не стану.

Не выдержав, я от всей души обнял эту добрую и милую женщину.

— Прости, Степановна. Ты… ты такая! У меня слов нет…

— А они нам и не нужны, — отмахнулась Степановна. — Что такое слова? Ничего, окромя сотрясания воздуха.

С того дня я и поселился в её небольшой деревянной избушке, стоявшей почти на окраине города.

И даже, когда получил первое, весьма приличное по всем меркам жалование, съезжать не стал.

Мне нравилось общество Степановны, я просто купался в её доброте, которую она бескорыстно дарила. В свою очередь тоже старался помочь: дров наколоть, огородик прополоть… да мало ли мужских дел по хозяйству. Денег подбрасывал, продукты покупал.

В общем, уживались неплохо. Она заменяла мне мать, а я стал для неё сыном, пусть формально мы были совершенно чужими людьми. Но… жизнь на то и жизнь, чтобы приводить к неожиданным ситуациям.

Я замер. Этот тип мне не понравился сразу. Не благодаря внешности, с ней как раз всё в ажуре: смуглый, тонколицый, по поведению — дамский угодник… Вот только ни к первой, ни ко второй категории посетителей он точно не относился — ни разбогатевший фирмач, ни номенклатурщик. Денег особых не водится — сидит уже второй час и за всё время как бы нехотя выпил пару стопок самой дешёвой водки да вяло поковырялся вилкой в салатике, но при этом видно, что глазки-то голодные.

Номенклатура, как правило, пуглива, словно олень в лесу, постоянно ко всему прислушивается и готова в любую секунду скрыться через чёрный ход.

Этот явно спокоен и хладнокровен. Если и боится чего-то — точно не разноса по партийной линии.

Вроде посматривает на девчонок, поднимающих на маленькой сцене ножки кверху, но основной его интерес направлен явно не туда.

Куда же ты смотришь, голубь сизокрылый? Да ясно куда: прямо пожираешь глазками украшения на спутницах нэпманов (очень редко это их жёны, в девяноста случаях из ста — любовницы). Крутить с этими красотками романы бессмысленно — кроме подачек богатых любовников, у них за душой ничего нет, и пару эти дамочки ищут по принципу «чем толще кошелёк — тем лучше».

А наш типчик явно пытается разобраться, что висит на шее у этих фемин: настоящие жемчуга, золото и бриллианты или дешёвенькая бижутерия?

Ну, насколько мне известно, кутящий сейчас за столом, на котором и яблоку некуда упасть, владелец сети булочных гражданин Фридман Арон Моисеевич любит, чтобы было «дорого-богато» и не позволит своей восемнадцатилетней пассии Софочке выйти в обычных стекляшках вместо брюликов.

Именно на Софочку чаще всего и поглядывает подозрительный тип. А во взгляде его отнюдь не восторг от форм красотки (на мой вкус — так себе, кожа да кости), а щёлканье бухгалтерских костяшек. Тут и дурак поймёт, что на девушке в данный момент висит сразу несколько состояний.

Но только на Софочке свет клином не сошёлся. Сей далеко не юноша — я бы дал тонколицому навскидку лет тридцать и отнюдь не лагерей — рассматривал и других подобных девиц.

На мой взгляд, в ресторане столь же упакованных фемин (если не считать пассии Фридмана) ещё три-четыре — что называется, «рыбный день».

Если всех скопом окучить — будет детишкам на молочишко, останется ещё и на «марафет». Судя по покрасневшим крыльям носа, кокс тонколицый нюхает с завидной регулярностью.

Тип подозвал официанта, рассчитался и быстро вымелся наружу, оставив весьма скромные чаевые — это я понял по раздосадованному взгляду официанта и тому презрению, с которым он опустил мелочь в карман.

Что бы это значило, дамы и господа? С большой вероятностью, что скоро нас будут грабить, ибо я, пока разглядывал типа, успел кое-что припомнить из сводок. Там не было фотографии, но словесный портрет составили так, что картинка вставала перед глазами как живая.

И принадлежало описание некоему Льву Яснопольскому, уроженцу города Витебска, одна тыща восемьсот девяносто первого года рождения — в общем, почти не ошибся с возрастом. А славен этот Лев Яснопольский тем, что регулярно выступает в качестве наводчика для гастролирующей по городам и весям РСФСР банды, и специализируется та на грабежах злачных заведений вроде нашего.

Я нащупал в кармане пиджака рукоятку «нагана»: получить разрешение на оружие — не такой квест, как в моей прошлой жизни, револьверы на полностью законном основании носят многие, порой вполне себе мирные обыватели.

— Павел Александрович, подойди на секунду, — позвал я метрдотеля, контролировавшего работу официантов.

Седой, благообразный, с длиннющими бакенбардами, он очень смахивал на генерала.

— Слушаю, Григорий Олегович.

— Георгий!

— Извините, зарапортовался!

— Ничего страшного! У меня маленькая просьба. Сделайте милость: сходите в кабинет директора и телефонируйте милиции — пусть срочно приезжают.

— Голубчик, зачем звонить в милицию? — испугался он.

— Затем, что нас скоро будут грабить. И передайте, чтобы пошевеливались, не то налётчиков упустят, как в прошлый раз.

— Вы уверены?

— Иначе я бы не стал никого вызывать. Хозяин этого не любит.

— Понял!

Метрдотель скрылся.

На моей памяти это уже вторая попытка налёта на кабак. И каждый раз незваные гости оказываются гастролёрами. Владелец заведения имеет хорошие связи с местным криминалом, и потому серьёзные люди городского масштаба стараются проводить экспроприацию экспроприированного в других локациях, обходя нас стороной.

Но это не означает, что я могу позволить себе расслабиться — хватает как своей, так и залётной шушеры, способной порядком отравить жизнь.

А жить, кстати, хочется.

Глава 2

К приходу незваных гостей всё готово. Гости собраны в «особую» залу, где их уши станет услаждать городская знаменитость — певичка, страшная и порочная, как грех, мадемуазель Зизи, обладательница томного и слегка прокуренного голоса. Якобы француженка, которую ветрами мировой войны занесло в наш город, а на самом деле — недоучившаяся гимназисточка из Омска.

Ко мне она стала клеиться в первый же день, как я поступил на работу, и это была ещё одна причина, по которой безумно хотелось уволиться и уехать куда глаза глядят.

Способ отваживания, который предложил метрдотель Павел Александрович, а именно — съездить ей по морде, я счёл не подходящим. К тому же «бьёт — значит, любит», кто знает, вдруг мадемуазель Зизи, очаровательная как мешок обглоданных костей, испытывает склонность к мазохизму.

Заиграл рояль, полился романс, душный, как ночь в Каролине (классный детектив, кстати).

Я и двое моих парней заняли позиции на входе. Уверен, банда ждать себя не заставит.

Хорошо иметь интуицию, подкреплённую милицейскими сводками. Минут через пять в ресторан влетели шестеро вооружённых субчиков, размахивающих шпалерами.

— Без паники! Это ограбление! — заорал один из них и, видимо, чтобы придать словам большей убедительности, пальнул в потолок.

Это развязало мне руки.

Налётчики не подозревали, что сами угодили в капкан.

Ках! Мой наган плюнул свинцом в того, что был ближе и вышиб из его глупой башки мозги. «Ках!» — второму гадёнышу повезло чуть больше, я влепил ему пулю в бедро, грабитель заорал так, словно его режут, и, потеряв шпалер, свалился на пол. Кровищи из раны потекло — жуть, уборщицам потом долго вытирать придётся.

Бандиты растерялись и позволили подстрелить третьего своего товарища. Ещё одного налётчика шлёпнули мои бойцы.

— Бросай оружие, сволочи! — закричал я. — Иначе все тут лежать останетесь!

Уцелевшие налётчики не стали выказывать крутизну и дружно побросали стволы на пол.

Потянуло едким, пряным запахом горелого пороха, перебивающего все ароматы с кухни.

— Руки в гору! — приказал я и повернулся к своим орлам:

— Парни, обыщете их, только осторожно! У них при себе может быть ещё оружие.

Тут я не ошибся, помимо финок ребята извлекли на свет божий ещё парочку револьверов и даже кастет. У одного в карманах завалялась граната.

— Вы что — банк грабить пришли? — удивился я этой находке. — У нас же скромное заведение общепита. Люди сюда кушать ходят, а вы такую дрянь притащили!

«Лимонку» я, каюсь, прихватил. Потому как вещь в хозяйстве полезная — приколотить, например, что, если молотка при себе нет. Шучу, конечно. К поговорке «тяжело в деревне без нагана» можно смело добавлять — «а в городе без гранат». Ну и в идеале ещё и пулемёта.

Эх, будь моя воля, обязательно у входа бы «максим» поставил и замаскировал — как раз для подобных мероприятий.

Тут я заметил, что среди шестёрки налётчиков явно не хватает одного — того самого наводчика Лёвы Яснопольского.

— Куда Лёву дели? — спросил я у бандитов.

— Какого Лёву? — притворно удивился романтик с большой дороги.

— Дурачка мне не строй! Где ваш наводчик?

— Понятно, примелькался наш Лёвушка, — вздохнул бандит. — Давно говорил — менять его нужно. Что, из-за него засыпались?

— Из-за него, сокола ясного, — подтвердил я. — Так где Лёва-то?

— Он с нами на дело не ходит, у него своя работа. Думаю, понял, что мы прогорели, и сразу пятки салом смазал. Ищи ветра в поле.

— Пусть милиция ищет, — отмахнулся я.

А вот и милиция.

Здесь ещё не существует нормативов, однако если бы они и были, эти ребята безусловно уложились бы, да ещё и время бы осталось. Ну, а то, что бандиты опередили, так вполне понятно — ближайшее отделение в трёх кварталах, а налётчики гарантированно паслись где-то поблизости, ожидая сигнала Лёвушки.

— И что у нас на этот раз, Быстров? — нахмурился старший летучего отряда.

У него была фамилия Воробей, да и сам он был какой-то маленький и нахохлившийся, но при этом вполне толковый мужик.

— Это вместо привета, что ли? — делано удивился я. — Ты бы нас лучше поблагодарил — мы за нашу доблестную милицию всю работу делаем. Видишь, банду вам поймали.

— Что-то рожи какие-то незнакомые? — оглядел преступников Воробей. — Не наши, что ли?

— Залётные, — подтвердил я. — С ним ещё один быть должен. Лев Яснопольский, наводчик. Только он смылся.

— Неужели ты его упустил? — не поверил ушам Воробей.

— Обижаешь, командир. Просто у него тонкая душевная организация, и он только на разведку ходит.

— Держи пять, Быстров, — Воробей протянул ладошку.

Она, может, и выглядела маленькой и узой, но я знал, сколько в ней силы — жим у Воробья был воистину атлетический, компенсация за внешний хилый и непрезентабельный вид.

Рассказывали, что над новичками в отделении милиции часто подшучивали: показывали Воробья и предлагали побороться с ним на руках. Обычно после поединка ладонь у новобранца превращалась в сплющенный, как после прокатного стана, блин.

— Ага, тебе только подай руку — потом весь день в холодной воде отмачивать, — отшутился я.

— Кто с нами в отделение оформлять поедет — ты? — ни капли не обиделся Воробей.

— Я, конечно. Надеюсь, на сегодня лимиты бандитских нападений на кабак исчерпаны, таких гостей больше не будет, — кивнул я.

— Тогда собирайся.

— Только у меня один труп случайно получился, ну и ещё пара тяжёлых, — виновато заметил я.

— Случайно, ха! — буркнул Воробьёв. — Знаю я твоё случайно — небось специально наповал уложил, чтобы его подельники в подштанники наложили.

— Ты этого не говорил, я этого не слышал, — подмигнул я.

Убивать людей — штука противная, оставляет после себя гадкий остаток, но кто сказал, что эти бандосы — люди. У меня совершенно иное мнение на сей счёт. Наверняка, подвигов на них — весь УК РСФСР 1922-го года примерить можно.

Мы вышли на улицу.

К ресторану, страшно чихая, подкатил автобус — в него милиционеры посадили арестованных бандитов, а потом и сами залезли. За мертвецом обещали прислать труповозку.

— Ну. А ты чего — отдельного приглашения ждёшь? — позвал меня из глубин доисторического монстра неведомой марки Воробей. — Залезай внутрь, а то холода напустишь!

— Обожди маленько, я распоряжения отдам и вернусь, — попросил я.

— Распоряжения он отдаст. Важный какой! — пробурчал Воробей, однако артачиться не стал.

Как ни крути, сегодня я здорово помог ему улучшить статистику раскрываемости, за которую бедных милиционеров «ревущих» двадцатых стали бить по голове, как и ментов будущего за пресловутые «палки».

Меняется мир, меняется эпоха — но пресловутая система остаётся прежней.

Перебросившись парой слов с метрдотелем и отдав последние ЦУ парням, я полез в автобус.

Чудо несоветского автопрома несколько раз дёрнулось, словно по нему пропустили электрический ток, и тронулось с места.

Внутри всё скрипело, шумело и качалось, мотор ревел не хуже самолётного. Поболтать по душам с Воробьём не получилось: я даже собственных слов не слышал, чего говорить про собеседника, а азбукой глухонемых мы оба не владели.

«Шарабан» подкатил к отделению, мотор заглох, «пассажиры» пошли на выход.

Я остановил Воробья, схватив его за рукав гимнастёрки:

— Слушай, ну как у вас — места появились?

Он отрицательно помотал головой.

— Шутишь? Пока только увольняют, новых давно не берут.

— Ясно, — вздохнул я.

— А чем тебя нынешняя работа не устраивает? — притворился он незнайкой. — Работаешь в тепле и светле, а не как мы, прости господи, в дерьме всяком. Пострелять захотел, ну как сегодня — опять тебе, пожалуйста. Ну, получка не в пример нашей!

— Это ты верно сказал. Тепло, светло, мухи не кусают, и пострелять удаётся. И деньги, конечно, хорошие. Но… Смотрю я на эти сытые и довольные хари и понимаю, что как же это — сука, несправедливо! Одни кровь проливают, другие ананасы с рябчиками жрут…

— Что — снова взять и поделить, да? — хмыкнул Воробей.

— Нет, конечно. Хватит уже переделов собственности. Ты извини — просто эмоции. Денёк выдался трудный.

— Без эмоций тоже нельзя. Понимаю тебя, брат Быстров. Понимаю и где-то даже сочувствую. Но ты в грех уныния не впадай — это ведь не только церковный грех, но и наш, большевистский. Всё, пошли оформляться.

— Пошли.

Началась стандартная милицейская канитель: допросы, протоколы, показания… К моим словам не цеплялись, зная, как обстоит расклад.

И всё равно — штука это весьма утомительная. К концу дня устал как собака, руки после писанины покрылись чернильными пятнами.

— Слушай, я схожу — помоюсь! — показал я следаку тёмные разводы на ладонях.

— Сходи, конечно.

Я вышел в коридор, направился к умывальнику.

— Жора, привет! Какими судьбами? — навстречу шагал улыбающийся, как Чеширский кот, Полундра.

— Да так, в злодеев немножко пострелять пришлось, — я не стал вдаваться в подробности.

— Как же, наслышан, — закивал он. — И без трупов, говорят, не обошлось.

— Всего один, — развёл я руками.

Внезапно Полундра посерьёзнел.

— Жора, у тебя минутка найдётся?

Я оглянулся в сторону кабинета, откуда вышел. С основными формальностями вроде покончено, если что и осталось, так… по мелочи.

— Для тебя все пять найдутся.

— Тогда переговорить нужно.

Мы отошли чуть подальше.

— Такое дело, Жора — в общем, не получается у Смушко добиться твоего восстановления. Кравченко — упырь, палки в колёса ставит, всё влияние в ход пустил.

— Ты серьёзно?

— С такими вещами не шутят, Жора. Если мне не веришь, спроси у Гибера и Смушко.

— А мне они чего сами не сказали?

— Расстраивать не хотят. До последнего надеются. Но только зря они так… Нельзя людям давать ложную надежду. Все до последнего ждали, что Кравченко в Москву заберут, и тогда с тобой сладится, только что-то с переводом пошло не так. В общем. Кравченко в губернии остаётся… А у него на тебя зуб, причём больной. И он ни за что тебя не пропустит.

— Спасибо, Полундра!

— За что?

— За то, что правду сказал. Раз не выходит ничего — не буду и я дёргаться.

— Останешься в кабаке своём?

— Не мой это кабак, — сурово посмотрел я на Полундру.

— Извини, так, к слову пришлось, — повинился он. — Так что — продолжишь охранником подвизаться?

— Нет, дружище, больше не могу. Этот кабак мне уже поперёк горла стоит. Достало меня.

— Тогда что планируешь делать? В городе с работой хреново.

— В Петроград поеду. С ребятами из тамошнего угро перетру. Питер — город большой, авось и для меня местечко найдётся. На крайний случай — в Москву, тоже вариант.

— Смушко о планах расскажешь?

— Скажу, конечно. Пусть не дёргается. Если с самого начала не задалось, дальше только хуже будет, — твёрдо сказал я.

Глава 3

Нанимателя известие о моём уходе не обрадовало.

— Георгий Олегович, я что — плохо вам платил?

— Нормально платили.

— Но если этого было недостаточно, я готов поднять ваше жалованье в полтора... в два, вы слышите — в два раза! — с надеждой произнёс он.

— Спасибо, конечно, но я твёрдо решил, что уйду.

— Почему, Георгий Олегович? Уж простите за любопытство, но я никак понять не могу… Неужели вам мёдом в Петрограде намазано? — щуря близорукие глаза, растерянно спросил он.

— Нет, конечно, просто… Ну как вам объяснить словами — я не создан для этой работы!

— Однако у вас здорово получалось!

— Рано или поздно я бы сорвался: устроил драку, запил, стал бы источником проблем. Лучше уйду сейчас, оставив о себе добрую память.

— Жаль, конечно… Но заставить вас я не могу.

Он подошёл к сейфу, открыл дверцу и извлёк оттуда конверт.

— Возьмите.

— Что это?

— Деньги, конечно.

— Я уже получил расчёт в бухгалтерии.

— То была ваша зарплата. А это от меня лично, премия за то, что вчера скрутили налётчиков. Если что — возвращайтесь. Я с удовольствием снова возьму вас на работу.

— Буду помнить.

После ресторана поехал на вокзал покупать билеты на поезд.

Над городом висели свинцовые тучи, шёл затянувшийся дождь. Настроение было паршивым, теперь я понимал, почему в «Трёх сёстрах» Чехова Ирина с такой тоской и яростью повторяет строки: «В Москву, в Москву, в Москву!»

Вряд ли переезд решит все мои проблемы, скорее, создаст новые, но под лежачий камень вода не течёт.

А ведь я совсем недавно был на этом вокзале, выходил из вагона с каким-то радостным ощущением от хорошо сделанной работы. А потом — раз! И радужная картинка побледнела.

Кассирша меня узнала (ну да, я ведь успел навести тут шороху в прошлую поездку), сразу сделалась самой любезностью. Она ведь не знала, что «корочек» опера в моём кармане больше нет, что я — рядовой гражданин РСФСР, ставший «перекати-полем».

Взяв билет, пошёл в «коммерческий» магазин — надо посидеть со Степановной, проститься по-человечески. Если нормально устроюсь в Питере, перетащу к себе — после всего, что она для меня сделала, не хочется оставлять её одну. За эти дни мы буквально сроднились.

О своём решении я ей сообщил ещё вчера, когда вернулся из милиции. Степановна жутко расстроилась, хотя вида старалась не подавать, однако я слишком хорошо успел её изучить.

Набрав в магазине колбасы, сала, чая, сахара, конфет и прочих угощений к столу, нанял извозчика и покатил с подарками домой. А ведь я действительно привык уже считать его своим домом.

— Вас как — с ветерком прокатить? — обернулся ко мне извозчик.

— Можно и с ветерком, — согласился я.

— Тогда с богом!

Ещё на подъезде к дому Степановны я заметил знакомый автомобиль и не удивился, когда навстречу мне вышел Смушко. Хотя, если честно, видеть его здесь было странновато, тем более уже вчера мы с ним успели обстоятельно переговорить. Полундра был прав — Кравченко твёрдо стоял на моём пути. Казалось, в мире нет силы, способной его сковырнуть.

— Здравствуй, Жора! — Лицо Смушко расплылось в широкой улыбке.

— Здравствуйте. Чем обязан? Неужели проводить приехали?

— Так ты всё-таки собрался уезжать? — погрустнел начальник уголовного розыска.

— Да.

— И когда?

— Уже сегодня. Даже билет купил. Пойдёмте внутрь, посидим — я отвальную устраиваю.

— Погоди Жора с отвальной.

— А что? — замер я.

— Кое-что изменилось.

— Только не говорите, что Кравченко сняли.

— Кравченко никуда не делся.

— Тогда для меня лично ничего не изменилось. Нам с ним в одном городе слишком тесно.

— А никто и не говорил про один город, — Смушко хитро прищурился.

— Я вас не понимаю.

— Пойдём, прогуляемся, — он бросил взгляд на небо. — Дождь как раз закончился.

— Хорошо, я только покупки в дом занесу.

Зайдя в дом, первым делом обратил внимание на лицо Степановны. От намётанного взгляда не укрылось, что она недавно плакала: глаза её покраснели и припухли. Сердце сжалось от боли и переживаний за эту прекрасную в своей доброте женщину.

Я обнял её и поцеловал в щёку.

— Степановна, я выйду ненадолго. Ко мне тут бывший начальник заехал…

— Так пусть в дом заходит, — всплеснула руками она.

— Не хочет чего-то. Мы с ним слегка проветримся, а там будет видно — может, и вместе зайдём. Да, это вот тебе, — я положил на стол авоську с продуктами.

— Ой, Жора! Ты же кучу денег, небось, оставил.

— Ничего страшного, Степановна. Один раз живём.

— Это ты верно сказал: один раз жизнь нам дадена. Ну, давай, погуляй — только недолго, а я покуда стол накрою. Билеты-то купил?

— Купил, Степановна.

— И когда поезд?

— Уже сегодня.

— Сегодня, — вздохнула она.

Мне снова стало как-то не по себе.

— Ты не расстраивайся так. Как только устроюсь — за тобой приеду.

— Зачем я тебе нужна, перечница старая?

— Глупости не говори, Степановна. Всё, пора мне — скоро вернусь! — ещё раз обняв Степановну, я вышел из дома.

— Только не простудись! — донеслось вслед.

Прямо как мама, Царствие ей Небесное! Та тоже часто напутствовала меня такими словами и укутывала в три слоя одежды.

Эх, мама, мама… Как обидно, что больше никогда не сядем с тобой за одним столом, не поговорим, не поделимся новостями.

Жизнь скоротечна, летит — не заметишь, и очень часто приходится терять тех, кто нас любит больше всех на свете.

Проглотив вязкий комок слюны, вышел на крыльцо — посмотрел на небо. Тучи постепенно рассосались, но и солнцем не пахнет.

— Освободился, Жора?

— Так точно.

— Ну пошли, прошвырнёмся по улице. На ходу как-то легче думается.

— О чём думать станем, товарищ Смушко?

— О тебе, Жора.

— А чего обо мне думать — всё ведь решилось. Я уезжаю в Петроград. Деньги есть, попробую снять квартиру на первое время.

— Почему у сестры не хочешь остановиться?

— Тесно будет. Они ведь пополнение в семействе ждут, зачем им лишняя обуза.

— Деликатный ты, Жора.

— Какой есть. — Я остановился. — Товарищ Смушко, я ведь знаю, что вы — человек крайне занятой, и если приехали ко мне, то по какому-то важному делу. Не надо ходить вокруг да около, говорите сразу, пожалуйста.

— Да я и не собирался тянуть, — усмехнулся Смушко. — Просто у меня возникло такое впечатление, что ты серьёзно обиделся.

— На обиженных воду возят.

— Жора, только не надо мне врать, — пристально посмотрел он на меня.

— Хорошо, вы меня раскололи: меня действительно задело, но я — большой мальчик, как-нибудь переживу, — улыбнулся я.

— Да я в этом и не сомневаюсь. Но мы тут по другому вопросу. Беда у нас случилась, Жора.

— Что за беда? — напрягся я.

— На днях был убит начальник уголовно-розыскной милиции Рудановска, мой хороший друг Боря Токмаков.

— Примите мои соболезнования. Я знаю, каково это — терять лучших друзей, — искренне сказал я.

— Спасибо, Жора. Борис был отличным оперативником и настоящим коммунистом. Три месяца назад его поставили на эту должность и вот… — Смушко замолчал.

— Нашли убийцу?

— Сам понимаешь, времени прошло слишком мало. По горячим следам расследовать не получилось, значит, впереди долгая и кропотливая работа по поиску преступников.

— Как это произошло?

— Очень жестоко и кроваво. Бандиты ворвались в их квартиру, убили Бориса, жену и двух детей: младшему было всего пять лет, Жора! Ты представляешь — всего пять! Жену и дочку изнасиловали, демонстративно, прямо на глазах у Бориса, и только потом застрелили.

— Звери! — со злостью бросил я.

— Хуже зверей. Во сто крат хуже! И мы во что бы то ни стало должны отыскать этих сволочей, — твёрдо объявил Смушко.

— Мы? — замер я. — Вы сказали — мы?!

— Ты не ослушался, Жора. Мы! И у тебя будет ключевая роль в этом расследовании. Ты хорошо показал себя, поэтому я предлагаю тебе занять должность начальника милиции Рудановска и найти того, кто убил Бориса и его семью.

— Подождите, товарищ Смушко — даже если я соглашусь, Кравченко употребит всё своё влияние, чтобы этого не произошло, — заметил я.

— Ещё вчера у него бы получилось, — с горечью сказал Смушко.

Его глаза сверкнули.

— А сегодня, как я тебе уже говорил, кое-что изменилось, — продолжил он. — Петроградское ГПУ прислало благодарственное письмо в твой адрес, и не просто письмо, а за подписью самого товарища Маркуса. Я даже боюсь спрашивать — откуда ты его знаешь и что такого ты сделал для петроградских чекистов.

— С товарищем Маркусом действительно довелось встретиться, — не стал вдаваться в подробности я. — Но ничего из ряда вон выходящего я не совершил.

— Не надо скромничать, Жора. В общем, не знаю, чем ты так помог петроградским чекистам, но они о тебе очень высокого мнения. И это письмо серьёзный аргумент против любого довода Кравченко, — победоносно заключил Смушко. — Что скажешь, товарищ Быстров?

— Я могу подумать?

— Недолго. Неужели тебя смущает, что по сравнению с Петроградом наш провинциальный Рудановск — просто деревня? Уже стал мыслить другими масштабами? — усмехнулся он.

— Причём тут масштабы, — отмахнулся я. — Не слишком ли это круто: из скромного агента сразу в начальники милиции? Наверняка у вашего друга есть заместитель, вряд ли ему понравится, что я займу эту должность?

— Брось, Жора. К лешему все сомнения! Ты справишься с этой работой. А что касается заместителя… У нас есть все основания полагать, что в Рудановске многое прогнило. Борис специально приехал туда разгребать их авгиевы конюшни и, очевидно, сильно прищемил кому-то хвост. Не удивлюсь, если этот кто-то — тоже работает в милиции. Видишь, я открыл тебе все карты.

— Другими словами — никому из местных верить нельзя?

— Ты правило понимаешь ситуацию, Жора. Ну что — берёшься за дело?

— Товарищ Смушко, вы же сказали, что у меня есть время, чтобы подумать! — сказал я.

— Это время истекло. Решайся, товарищ Быстров. Мне надо уладить ещё целую кучу формальностей.

Я вернулся в дом.

— А где твой начальник? — удивлённо вскинулась Степановна. — Ты его не пригласил?

— Он отказался. Сказал, что у него слишком много дел сегодня.

— Жаль. Мужчина видный такой и обстоятельный, — вздохнула Степановна. — Тогда вдвоём посидим, побалакаем. Лишь бы поезд не пропустить…

— Какой поезд, Степановна? — улыбнулся я.

— Как какой?! — спохватилась она. — Петроградский, конечно. Ты ж сам мне сказал, что вечером на поезде уезжаешь, даже билеты взял.

— Билеты придётся сдать.

Она замерла, не веря своим ушам.

— Сдать? Хочешь позже в Петроград поехать?

— Поеду позже, но не в Петроград, Степановна. Мне предложили новую должность в Рудановске, обещают служебную квартиру, зарплату, продпаёк.

— Радость-то какая! Неужто на повышение пошёл?

— Пошёл, Степановна. Буду начальником милиции.

— Ну совсем большой человек стал! — не могла не нарадоваться Степановна. — В Рудановске я тыщу лет не была, а у меня там родня. Возьмёшь с собой, Жора?

— Степановна, ты чего?

— Да ничего. Ты ж без меня пропадёшь там, — безапелляционно заявила она.

— Я бы и рад тебя взять с собой, вот только опасно это. Предыдущего начальника и всю его семью убили. Я не могу тобой рисковать.

— Не надо за меня переживать, Жора. Я своё пожила, смерти в глаза смотреть не боюсь. С собой не возьмёшь, так я сама приеду, без твоего разрешения. Да не больно-то оно мне и нужно!

Я задумался… Если вспомнить, что произошло с семьёй прошлого начальника милиции, это может быть опасным и даже очень, но… Степановне тяжело без меня, я прочитал это у неё в глазах. Она не поймёт, если оставлю здесь, фактически брошу.

— Сдаюсь! — поцеловал я её в морщинистый лоб. — Придётся взять тебя со мной. Беги в общежитие и увольняйся с работы! В Рудановске, может, что и присмотрим для тебя.

Глава 4

Смушко пригладил коротко подстриженные волосы.

— Присаживайтесь, товарищи.

Мы расселись по местам. В кабинете, кроме начальника уголовного розыска, были только я, Гибер и Полундра.

— Считаю совещание открытым. Не буду ходить вокруг да около. Позвольте представить нового начальника милиции Рудановска — всем нам хорошо известного товарища Быстрова.

Я поднялся.

— Поздравляю, Жора, — улыбнулся Гибер.

— Садись, Георгий, — сказал Смушко и продолжил:

— К огромному сожалению, мы знаем, какие печальные события стали поводом для назначения товарища Быстрова на эту должность. Смерть Бориса Токмакова ударила по всем нам, по всему уголовному розыску. Во что бы то ни стало нужно найти и покарать убийц нашего товарища. Это будет самым главным вызовом и главной задачей для нового начальника рудановской милиции. И я даже не спрашиваю — справится ли товарищ Быстров, я железно уверен, что это ему по плечу.

— Спасибо за оказанное доверие, — кивнул я.

— Тебе спасибо, что рискнул и взялся, — посмотрел на меня Смушко. — Твоя кандидатура окончательно утверждена во всех инстанциях. К сожалению, из-за сокращения штатов не могу выделить тебе никого в помощь. Людей физически нет. Те, что остались, работают на разрыв.

— Почему-то я так и думал, — вздохнул я.

Высокое начальство любит создавать проблемы, чтобы потом с интересом наблюдать, как же в итоге выкарабкаются подчинённые.

Смушко втянул сквозь зубы густой прокуренный воздух.

— Надеюсь, ты не меня в этом винишь, Георгий?

— К вам-то какие могут быть претензии, товарищ Смушко? — удивился я. — Это же сверху штаты спускают. Не знаю, чем там руководствуются, и наверняка у них есть тысяча причин на это, но главное товарищи наверху упускают — это аукнется ростом числа преступлений.

— Уже аукнулось, — подтвердил Смушко. — Только давай больше в политику не вдаваться. Есть приказ, а приказ нужно выполнять.

— Кто ж с этим спорит? Раз помощи нет и не предвидится, придётся справляться собственными силами, — сказал я. — Не впервые.

— Ты не думай, что мы тебя бросим одного на произвол судьбы, — заметил Гибер. — В любую секунду можешь связаться с нами, позвонить… В общем, рассчитывай на нас, Георгий.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Осталось ввести тебя в курс основных деталей, касающихся убийства Токмакова, — продолжил Смушко. — Если вкратце: Бориса убили неделю назад поздно ночью, преступники проникли в служебную квартиру и с изуверской жестокостью расправились над ним и его семьёй.

— Как убийцы попали в дом? — спросил я.

— Через дверь. Предвосхищаю следующий вопрос — следов взлома не обнаружено. Скорее всего, Токмаков сам открыл и впустил в дом убийц. Хочу отметить важное: Борис был человеком осторожным и не стал бы отпирать дверь незнакомым людям.

— Выходит, он знал кого-то из убийц.

— Получается, что так, — подтвердил догадку Смушко.

— Отпечатки пальцев, следы? — с надеждой вскинулся я.

— Ничего, за что можно зацепиться, — огорошил меня начальник угрозыска.

Я задумался. Учитывая нынешнее состоянии криминалистики, вообще удивительно, что потрудились хотя бы снять отпечатки пальцев. В более-менее крупных городах это налажено, а вот совсем в глубинке… Там пока плохо, очень плохо.

— Вы говорили, что жену и дочь Токмакова изнасиловали на глазах у мужа, — вспомнил я наш разговор. — Как это установили?

— Есть показания свидетелей, которые слышали крики.

— Свидетелей? — напрягся я.

Известие обнадёживало. Уже есть хоть что-то, за что можно ухватиться. Но дальше меня снова окатили холодной водой.

— Да. Свидетели есть — это соседи Токмаковых. Но они только слышали, как убивают и насилуют, выходить из дома побоялись, поэтому описания внешности преступников у нас нет, — вздохнул Смушко. — Скажу больше — соседи так перепугались, что вызвали милицию через три часа после убийства.

— Преступники целенаправленно шли убивать или что-то искали?

— Бандиты ничего не тронули, в бумажнике Бориса остались деньги, у жены была шкатулка с украшениями — ничего серьёзного, конечно, но сейчас и за копейку убьют — так вот шкатулку тоже не тронули. Так что целью преступников было именно физическое устранение начальника милиции, — проговорил Смушко, и я почувствовал, как нелегко ему далась эта фраза.

Психологически трудно абстрагироваться от смерти хорошо знакомых людей, тем более — близких и друзей. Требуется собирать волю в кулак, делать усилие над собой.

— Убийство милицейского начальника — серьёзное преступление и крайняя мера. Есть предположения, кому Токмаков так насолил? — спросил я.

— Кое-что есть. Он с самого перевода в Рудановск разрабатывал банду Алмаза. Слышал о такой?

— Впервые слышу, — признался я.

— Немудрено, они действуют преимущественно в Рудановске и его окрестностях, к нам не суются, — пояснил Смушко.

— На чём специализируются?

— На всём, что приносит деньги: грабежи, убийства, налёты. Однако в последнее время Алмазу стал наступать на пятки Яша Конокрад. На прозвище не смотрите — это он в прошлом лошадей воровал, сейчас за всё подряд берётся.

— Другими словами, подозревать можно, что Алмаза, что Конокрада?

— Да. Оба хороши, и оба могли пойти на такое. Есть ещё вопросы, товарищ Быстров?

— Практически нет. С обстоятельствами смерти Токмакова я буду детально разбираться на месте… Осталось выяснить — есть ли в Рудановске хоть кто-то, на кого я бы мог положиться?

— Боюсь, что это вам тоже придётся выяснять на месте, — снова не обнадёжил меня ответом Смушко.

— Тогда вопросов больше нет, — грустно произнёс я.

— Как планируете работать, товарищ Быстров? — поинтересовался начальник угрозыска.

— Известно как. Поступлю в соответствии с заветом Наполеона Бонапарта — ввяжусь в драку, а там будет видно.

— Что-то не очень ему помогла эта тактика, — хмыкнул Гибер.

— А у меня всё равно не осталось выбора, — развёл я руками.

В Рудановск я приехал ещё днём на казённом экипаже. Заезжать в городское отделение милиции не стал, попросил возницу, чтобы высадил меня в центре. Багажа при мне не было — договорились, что его привезёт Степановна где-то через недельку, когда устроюсь. Заодно и сама приедет.

Сильного впечатления Рудановск не производил, обыкновенный провинциальный городок: в меру приятный, но сильно запущенный. Сколько таких прошло у меня перед глазами — не счесть!

Прогулялся по главной городской улице — Советскому проспекту, ранее, если верить до сих пор не снятым табличкам, он носил другое, не столь революционное название — Благовещенский.

Улица поднималась в горку и заканчивалась оградкой вокруг древнего церковного собора. Возле входа околачивались нищие в страшных лохмотьях. Моё появление фурора не вызвало: эта братия легко считывает, кто подаст милостыню, а от кого ждать бесполезно.

Церковь выглядела довольно красиво. Если не взорвут в конце двадцатых — начале тридцатых, быть ей памятнику как минимум регионального значения, а то и всероссийского.

Мысленно пообещал себе: закреплюсь в Рудановске, попробую не допустить присущих этой эпохе перегибов. Хотя… не больно-то меня и спросят, надо быть реалистом, товарищ Быстров.

Собор стоял на горушке. Я поднялся на неё и постоял.

Отсюда открывался замечательный вид на другой берег реки: скученные домики какой-то деревушки, имени которой я не знаю, двухэтажное красивое здание с портиком у входа — не иначе, как старое барское имение. Чуть в отдалении паслись коровы, заливистое побрякивание колокольчиков на их шеях было хорошо слышно даже здесь, хотя нас разделяло не меньше километра.

По воде плыл буксир, толкая баржу с песком. Крейсировал паром, перевозя людей с того берега на этот.

Чуть выше курились трубы поилицы и кормилицы рудановского городского бюджета — фабрики «Красный молот». На ней ремонтируют и делают всякие сельскохозяйственные машины: плуги, сеялки; отливают изделия из меди и чугуна.

Разумеется, я прочитал это не в путеводителе, а услышал по дороге сюда из уст словоохотливого возницы.

Ещё в Рудановске имеется судоремонтный завод и железнодорожные мастерские.

Вот, пожалуй, и вся основная городская промышленность.

Внизу находилась пристань, к ней вела мощёная серым булыжником скользкая мостовая. Там тоже кипела работа: катали бочки к складским помещениям, перетаскивали доставленные с другого берега грузы.

Я развернулся и пошёл назад.

Заглянул на городской рынок. Масштабы у него были, конечно, не такие, как в Петрограде и даже в губернской столице, но создалось впечатление, что здесь собралось полгорода, не меньше.

Толкучка, шум, перебранка…

На рынке же увидел подчинённых, которые, не зная, что на них внимательно смотрит их новый начальник, равнодушно мазнули по моей фигуре ленивым взглядом.

Глядя на одного из этих служителей закона, сердце обливалось кровью от боли за рабоче-крестьянскую милицию: гимнастёрка старенькая, застиранная, латанная-перелатанная. На ногах разбитые ботинки с серыми от въевшейся грязи обмотками.

Не надо сильно напрягаться, чтобы понять: обувь у постового давно просит манной каши, а у самого милиционера от хорошего питания, по меткому выражению, которое я впервые услышал от своей мамы: грудь — как у молодого петуха коленка. Торчат острые рёбра — порезаться можно.

Зато напарник его выглядел не в пример иначе: мордатый, плечистый. И одет пусть по-военному, но с иголочки. Сразу чувствуется, что норму витаминов и комбижиров товарищ получает в полном объёме, даже где-то чуточку сверху.

Дальше последовала безобразная сцена, после которой я чуть со стыда не сгорел за свою «армию».

Один из продавцов — не бог весть какой из себя Геракл — обычный мужик среднего телосложения, заспорил о чём-то с закутанной в шаль женщиной. Если я правильно понял, её обвесили, и она стала открыто упрекать торговца в обмане.

Тому явно было не с руки привлекать к себе лишнее внимание, и он быстро и весьма радикально решил проблему: взял и врезал женщине в солнечное сплетение.

Отдышавшись, гражданочка подошла к моим милиционерам и стала им жаловаться. Худенький было дёрнулся, но напарник его притормозил.

— А ну погодь, Дорохов! Чего ты бабу какую-то слушаешь — она тебе с три короба набрешет!

— Да, но как же… — попробовал объясниться милиционер, однако его товарищ и слушать ничего не желал:

— Будешь без меня дежурить — делай, что хочешь. А коли со мной в смену вышел — так знай, я Митрича в обидку не дам.

— Но ведь он обвесил гражданку!

— Мало ли что она натрепала. Митрич — человек порядочный. Своего не упустит, но и чужого не возьмёт. Охолонись, Дорохов!

Спорить с товарищем милиционер Дорохов не стал.

Меня страшно подмывало подойти к ним и устроить разборки на месте, но я всё же сдержался.

В принципе, ничего из ряда вон выходящего. Америки я не открыл. Тот, что поздоровее, явно на «подсосе» у этого Митрича, да и наверняка не только у него.

О серьёзной «крыше» речи явно не идёт, но определённая смычка между органами правопорядка и нечистыми на руку торгашами, выражаясь псевдоканцеляритом — «имеет место быть».

Искореняется с огромным трудом и страшным скрипом. Чаще всего начальство смотрит на маленькие провинности подчинённых сквозь пальцы.

Наверняка, если покручусь на рынке подольше — увижу и не такое. Ничего экстремального, конечно, однако настроения мне это не подымет точно.

И всё же рынок — это меньшее из зол, что меня интересовали.

Вспомнив, что с утра ничего не ел, я отправился искать подходящее заведение и в итоге набрёл на небольшую чайную.

Ну вот, хоть плюшками чуток побалуюсь, слегка утешил себя я.

Темнота в городе наступила внезапно, словно кто-то резко выключил рубильник и погрузил Рудановск в объятия ночи.

Я посмотрел в окно. На улице и без того почти никого не было, но сейчас, когда в отсутствие фонарей стало хоть глаз выколи — город превратился в безлюдную пустыню. И только в маленькой нэпманской чайной теплилось какое-то подобие жизни: горел тусклый, почти интимный свет, тихо переговаривалась за соседним столиком влюблённая парочка, да за стойкой, уронив голову на руки, дремал утомившийся за смену мальчишка-половой.

Я допил последний глоток и отставил чашку в сторону. Выходить наружу из тёмного помещения казалось почти подвигом. Но сегодня я был готов к подвигу.

Посмотрим, как функционирует теперь уже родное отделение милиции в ночное время суток. Посмотрим и сделаем выводы.

Глава 5

Театр начинается с вешалки, отделение милиции прямо с входных дверей. Я взялся за ручку и подёргал. Вот те раз — закрыто.

Не скажу, что сильно удивился, с самого начала ожидал чего-то в этом духе.

Кот из дома, мыши в пляс. Начальника не стало, народ распустился.

Так, несколько окон светятся. Значит, внутри есть жизнь. Осталось понять, в какой форме она протекает.

Я постучал. Ноль реакции — то ли не слышат, то ли откровенно забили. Нормально…

— Откройте! — закричал я. — Немедленно откройте!

Орал я громко — на том конце города слышно, вот только в ответ ноль внимания, фунт презрения.

Ну, хорошо — вы упорные, так и я настырный.

Дверь заходила ходуном под ударами кулаков и ног.

— Открывайте немедленно!

Наконец, «крепость» пала под моим натиском. Дверь распахнул заспанный милиционер. Судя по значку на гимнастёрке — дежурный по отделению.

— Мужик, ты чего — офонарел? Какого рожна ты в дверь колотишь? Заняться больше нечем?

Я принюхался: от милиционера разило как от винной бочки. Запах самогона в сочетании с ароматами чеснока и лука создавал тот ещё ядрёный амбре.

— Пожалуйста, не дышите в мою сторону, уважаемый, — с максимальной вежливостью в голосе попросил я. — От вас, простите, не очень хорошо пахнет.

Милиционер побагровел.

— Ох, ни хрена себе заявочки! Тебе чего надо, козёл?! Ты кто такой, чтобы мне замечания делать?

— Простой гражданин РСФСР, — спокойно ответил я.

— Ах, простой гражданин. А ну иди сюда, — он схватился за меня и силком затащил внутрь.

Меня происходящее откровенно злило, однако я старался не давать воли эмоциям и потому не стал оказывать сопротивление. Стало интересно: до какой степени всё дойдёт.

Мы оказались в тесном и длинном коридоре.

— Так, «гражданин», ты, наверное, не понял, куда попал, — по-бычьи склонив голову, стал нагнетать дежурный.

— Почему не понял? — строя из себя интеллигента, стал объяснять я. — Я пришёл в отделение милиции за помощью. Сначала меня долго не впускали — хотя милиция работает круглосуточно и принимает заявления от граждан в любое время дня и ночи. Затем стали хамить, при этом, прошу заметить, что я веду себя исключительно вежливо.

— Всё, ты мне надоел! — вошёл в раж дежурный.

В этот момент за его спиной появился ещё один пошатывающийся милиционер. Он остановился и посмотрел на меня мутным взором.

— Паша, это что за хрен?

— Да никто, — плотоядно ухмыльнулся дежурный. — Какой-то неизвестный гражданин. Явился в отделение посреди ночи и стал права качать. Наверное, думает, что шибко грамотный.

— Это нехорошо! — второй милиционер икнул. — Не понимаю я этих людей… Ну зачем шляться по ночам, занятых людей беспокоить… Что им дома-то не сидится? За такое, как по мне, надо наказывать.

— Вот и я так думаю! — гоготнул дежурный.

— Тебе помочь, Паша? — с готовностью предложил свои услуги второй милиционер.

Дежурный окинул меня с ног до головы и счёл, что я не представляю для него ни малейшей опасности. А может, хмель слишком сильно ударил ему в голову.

— Сам справлюсь.

Я нахмурился. Ситуация явно накалялась.

Сейчас открыться, предъявить удостоверение, добиться нужной реакции или немного подождать?

Нет, рановато ещё светить корочками, поглядим-посмотрим, что будет дальше.

— Я пришёл в отделение милиции, чтобы подать заявление. К кому мне обратиться? — я продолжил прежнюю линию поведения, отыгрывая роль обычного человека с улицы.

— К доктору, но это потом. Сразу после того, как я с тобой разберусь, — зловеще улыбнулся дежурный.

— Товарищ дежурный, я не советую вам этого делать, — покачал головой я.

— Тоже мне советчик нашёлся! Ты на меня не обижайся, сам виноват.

— Ещё раз хочу вас предупредить: пожалуйста, не трогайте меня. Просто примите моё заявление или позовите того, кто может это сделать.

— Вот урод!

Не будь я наготове, дело бы точно обернулось визитом к доктору. Увесистый кулак полетел мне в лицо. Шустрый, однако, попался товарищ. Явно за плечами нехилый опыт боёв стенка на стенку.

Я слегка отклонился назад, и только потому удар не достиг цели.

Всё, хватит строить из себя зашуганного обывателя. Видит бог, я долго пытался сгладить ситуацию, но даже моему терпению пришёл конец.

Пинок в голень заставил дежурного по-бабьи взвизгнуть от приступа сильной боли и потерять остатки координации. Вроде пустячок, ничего сложного, однако на несколько секунд выводит любого противника из строя.

— Я же предупреждал — не надо этого делать! — Я опустил кулак на его макушку, и он беззвучно свалился.

Так, на какое-то время ему точно будет не до происходящего. Полежит на холодном полу, авось остынет.

Калечить и тем более убивать я не собирался. И без того на совести целое кладбище трупов.

Но и спускать с рук такое нельзя. Окажись на моём месте кто-то другой, ходить ему в туалет красной жидкостью.

Его товарищ резко побледнел, потянулся трясущейся рукой к кобуре.

— Ты, гад!

Я не дал ему вытащить револьвер, пнув ногой в живот. Он всплеснул руками, повалился на спину, оружие при этом само по себе вырвалось из его ладони и, ударившись об стену, со стуком приземлилось передо мной.

Я наклонился, и наган сменил хозяина.

— Вот дерьмо! — простонал милиционер.

— Дерьмо здесь ты и твой напарник, — презрительно бросил я и направил на него ствол.

Глаза милиционера превратились в два огромных блюдца.

— Мужик… Ты чего, мужик! Я же тебе ничего не сделал, — плаксиво заговорил он. — Это на тебя Паша наезжал, а я ведь тебя и пальцем не тронул. Ну, мужик, извини, если что не так вышло.

Я ответил ему зловещей ухмылкой, и тогда милиционера проняло.

— Тревога! На помощь! — завопил он.

Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышался грохот сапог. Через секунду появился ещё один «персонаж» — тучный милиционер из тех, что поперёк себя шире.

— Бекешин, Юхтин, я не понял — что за херь тут происходит?! — заговорил он.

Его квадратный подбородок, казалось, составляет с толстой шеей одно целое, будто голову прямиком прилепили к туловищу.

Тут он увидел меня, револьвер в моих руках и сразу попятился спиной назад.

— Не дёргайся! — приказал я. — А ну, руки в гору!

— Не надо, мужик, — забормотал тучный милиционер, поднимая лапки кверху. — Тебя к нам Алмаз послал, да?

Меня эта фраза жутко заинтриговала, и тогда я слегка кивнул.

Похоже, в представлении этого толстяка, только люди Алмаза осмелились бы на подобное поведение в стенах отделения милиции. Кто я такой, чтобы его разочаровывать?

Он облегчённо вздохнул.

— Так и знал, что из-за этого аптекаря разборки начнутся.

— А ты догадливый, — хмыкнул я, поигрывая револьвером.

— Шпалер убери, а? — попросил он.

— Обойдёшься, — отрицательно мотнул головой я.

— Тогда дай хоть руки опустить — неудобно же, затекают!

— Спать на потолке неудобно — одеяло падает.

— Блин, ну ты что… У нас ведь с Алмазом всё ровно. Это старый начальник чудил. По его приказу аптекаря трясли, чтобы он Алмаза сдал. Но ты же сам знаешь, что Токмакова больше нет.

— Знаю, — снова кивнул я и спросил как бы между прочим:

— Аптекаря этого как зовут?

— Так Гутман же, — улыбнулся толстяк.

Внезапно он ойкнул и пошатнулся.

— Ты чего? — спросил я.

— Сердце, — прошептал он. — Сердце кольнуло… Болит.

Твою ж мать! Я вспомнил, как сам оказался из-за сердечного приступа в этом мире и теле, на долю секунду поверил его словам и снизил бдительность.

Расплата не заставила себя долго ждать. В руке толстяка словно из ниоткуда появился наган.

— Наколоть меня решил, сука! Получай!

Два выстрела прозвучали практически в унисон.

Сложно промахнуться на дистанции в несколько шагов, однако тучный умудрился это сделать. Зато мне повезло или не повезло: я вогнал ему пулю прямо в лоб. Чему надо сказать, совсем не обрадовался.

Вместо ценного источника информации на полу коридора валялся совсем ещё свеженький мертвец.

Первый денёк на рабочем месте выдался просто охренительным… Десять минут — и уже первый труп, причём своего же подчинённого. Кому расскажи — не поверят, станут смеяться.

А вот мне почему-то не до смеха. Рыдать и плакать охота! И чем дольше тут нахожусь, тем сильнее хочется.

Дежурный успел очнуться, со страхом посмотрел на меня.

— Встать! — приказал я ему.

Он послушно выполнил приказание. Взгляд при этом у него был такой, словно он своими глазами увидел перед собой Немезиду.

— Ещё люди в отделении есть?

— Только арестованные.

— К стене вставай!

— Зачем?

— Не боись, пока не на расстрел.

Затем перевёл взгляд на второго милиционера.

— Тебе что — отдельное приглашение нужно? А ну — вставай рядом.

Картина маслом — «менты у стенки». Кто-то бы обрадовался, а у меня такое чувство, словно кто-то нагадил прямо в душу.

— Товарищ, простите, а вы кто? — заикаясь, спросил дежурный.

— Тамбовский волк тебе товарищ! — ввернул я почерпнутое в незабвенной классике выражение.

— Но вы же не бандит, да?

— А для тебя кто лучше — бандит или представитель власти?

— Представитель власти, — нервно сглотнув, ответил дежурный.

— Тогда тебе повезло. Я — новый начальник милиции, Георгий Быстров. Удостоверение показать?

— Не надо, я вам верю.

— Попробовал бы не поверить!

— Вот жеж вляпались, а! — простонал второй милиционер.

— Сдать служебные удостоверения и оружие, — потребовал я.

— Что с нами будет? — угрюмо спросил дежурный.

Он трезвел буквально на глазах.

— Для начала объявляю вам трое суток ареста. Отбывать наказание начнёте с семи часов утра — пока что вы мне нужны.

— Что дальше?

— А сам как думаешь?

— Я… Я не знаю.

— Дальше буду разбираться с каждым отдельно. Кто исполнял обязанности начальника милиции — Филатов? — вспомнил я фамилию, которую называл Смушко.

К сожалению, точную характеристику зама получить не удалось. Вроде как и толковый оперативник, с другой стороны — какой-то мутный.

Значит, придётся выяснять самому. А это не есть гуд — придётся тратить кучу времени.

— Так точно. Начальник подотдела угро товарищ Филатов, — подтвердил дежурный.

— Как с ним связаться?

— У него в квартире есть телефон. Можно позвонить.

— Тогда срочно вызывай его в отделение. Передай, пусть пулей несётся сюда. Далеко Филатов живёт?

— Минут сорок ходьбы пешком.

— Значит, через час должен объявиться, — прикинул я. — Ну, давай — отлипай от стенки и звони.

Пока дежурный связывался с моим замом, я полистал журнал регистрации задержанных. Ну хоть ведётся — и то хлеб. Не совсем пропащее отделение попалось.

— Товарищ Филатов просил передать, что скоро будет, — сообщил наконец дежурный.

— Хорошо. Тебя как зовут?

— Старший милиционер Бекешин.

— Сколько у тебя в камерах задержанных, старший милиционер Бекешин?

— Девять человек, товарищ начальник.

— Для тебя пока что гражданин начальник. А стану ли товарищем — время покажет. Девять, говоришь… Почему в журнале записано только восемь?

— Так это… — Дежурный замялся.

— Бекешин! — повысил я голос на него.

— Филатов приказал посадить в одиночку гражданина Стасевича, одна тыща восемьсот семидесятого года рождения и пока не регистрировать, — выпалил Бекешин.

— Кто такой этот Стасевич? — заинтересовался я.

— Нэпман. У него свой лабаз в центре, — подсказал второй милиционер.

— Фамилия? — обернулся я к нему.

— Моя?

— Нет, блин, моя!

— Юхтин... Милиционер Юхтин, — доложился он уже по форме.

— Милиционер Юхтин… — протянул я. — Буду знать. В общем, задержанного Стасевича доставить в мой кабинет для дачи показаний.

— Прямо сейчас?

— Да. И прямо, и сейчас, и именно Стасевича.

Посмотрим, что за интерес к нему со стороны уголовного розыска. Тут по ходу интересные дела делаются. Судя по словам покойника, милиция работает чуть ли не в смычке с криминалом. Хотя… на моей памяти редко бывало иначе.

Может, в благословенные более поздние советские времена… А пока ни дать ни взять почти наши девяностые, но только со своим колоритом.

— Гражданин начальник, а с трупом что делать? — заволновался Юхтин.

— Кстати, а кто у нас труп? — опомнился я.

Надо же — пристрелил человека и до сих пор не узнал, как его зовут. Старею…

— Митрохин, курьер подотдела угрозыска.

— Курьер? — удивился я.

Не увязывался у меня этот бугай с такой несолидной должностью. Ему бы хвосты у быков крутить, а не повестки разносить по квартирам.

— Так точно, курьер. У нас в подотделе угро после сокращения только три должности и есть: начальник подотдела, делопроизводитель и курьер. Ну… теперь и курьера не осталось.

— Нового найдём. Бекешин, свяжись с судом — пусть пришлют дежурного следователя, будем оформлять труп курьера Митрохина. До прибытия следователя тело не трогать. В отделение до моего особого распоряжение никого, кроме следователя и товарища Филатова, не впускать. И да, оба напишите подробнейшие рапорты о случившемся. О драке пока можете не упоминать — это предмет отдельного и обстоятельного разговора с каждым из вас.

— Спасибо, товарищ Быстров!

— Гражданин!

— Извините, гражданин Быстров.

Юхтин спохватился первым:

— Но, гражданин начальник, если о драке не упоминать, как тогда объяснить, почему у вас с Митрохиным вышла размолвка и началась стрельба.

— Пишите, что Митрохин почему-то принял меня за бандита и стал стрелять. В порядке самообороны мне пришлось его ликвидировать. Пока сор из избы выносить не надо, — определился я. — С этим всегда успеется.

А про себя добавил, что грязи в вверенном отделении милиции, как в авгиевых конюшнях. И чистить придётся долго, упорно и методично.

Ничего, даст бог, справлюсь.

Глава 6

— Задержанный Стасевич доставлен по вашему приказанию, — отрапортовал Юхтин.

— Благодарю. Обожди за дверью, вызову, когда понадобишься, — отпустил я милиционера.

Юхтин закрыл за собой дверь.

Я посмотрел на задержанного — худенький брюнет лет шестидесяти с ярко выраженными семитскими чертами лица и крючковатым носом, одет в помятый костюм в полосочку и кремовую накрахмаленную рубашку, на ногах нечищеные туфли.

— Как вас величать? — спросил я.

— Абрам Моисеевич. Простите, с кем имею честь?

— Быстров Георгий Олегович — новый начальник милиции. Да вы не стойте — присаживайтесь.

— Спасибо.

Он опустился на стул перед моим столом, взглянул на меня затравленным взглядом — как удав на кролика.

— Рассказывайте, Абрам Моисеевич, за что вас задержали.

— А вы разве не знаете? — удивился он.

— Знаю, но я предпочёл бы услышать вашу версию событий.

Скажи я иначе, кто знает, какую лапшу мне бы постарались навешать на уши. А так есть вероятность услышать что-то более-менее правдоподобное.

— Ну, раз вы всё знаете, я отвечу вам то же самое, что сказал Филатову. Если у старого больного еврея есть маленький магазинчик, это ещё не значит, что он богат как Крез.

— То есть с вас потребовали денег?

— А что ещё могут желать от старого еврея, у которого есть своё дело? — пожал плечами Стасевич. — Только деньги. Нет, вы не подумайте — я не отказываюсь платить, но почему так много? Раньше с меня брали намного меньше…

— Сколько с вас запросил Филатов?

Стасевич назвал сумму. Я присвистнул.

— Ох, ни хрена себе!

— Я тоже так подумал и отказался платить такие деньжищи. Тогда Филатов приказал меня задержать.

— По какому обвинению?

— Ба! Вы бы слышали его слова. Он заявил мне прямо в лицо, что был бы человек, а статья для него всегда найдётся.

Я невольно улыбнулся. Оказывается, эта фраза уже давно в обиходе.

— Не вижу ничего смешного, Георгий Олегович! — обиделся Стасевич.

— Простите, Абрам Моисеевич. Не хотел вас задеть. Это так… своё.

— Впервые вижу милиционера, который передо мной извиняется.

— Ещё один вопрос, Абрам Моисеевич — прежний начальник милиции знал о поборах?

— Если и знал, то точно не от меня.

— То есть ему вы не жаловались?

— Филатов сразу предупредил: если вздумаю рассказать Токмакову, меня просто сживут со свету. Представьте себе, у него тогда были такие глаза, что я ему сразу поверил. А я умею разбираться в людях, жизнь научила.

— Понятно. А мне вы сказать не побоялись… Почему?

— Мне понравилось то, как вы начали. Пришли и сразу пристрелили этого мерзавца Митрохина. Это ведь он обычно приходил за деньгами. Не только ко мне, к другим людям, у которых в Рудановске есть собственное дело. Если кто-то задерживал платежи, Митрохин угрожал, мог избить — моему хорошему знакомому просто взял и сломал руку за то, что тот пропустил ежемесячную выплату. Рука до сих пор не срослась, а ведь ему нужно кормить семью. Так что я обрадовался, что у нас теперь новый начальник милиции. И, наверное, не один я.

Он усмехнулся.

— Вы далеко пойдёте, Георгий Олегович, если вас, конечно, не пристрелят.

Я хмыкнул.

— Постараюсь не доставлять врагам такой радости. Дадите письменные показания против Филатова?

Стасевич отрицательно мотнул головой.

— Тут вы на меня не рассчитывайте.

— Почему, Абрам Моисеевич? Филатов выпил у вас и ваших знакомых столько крови — давайте посадим его в тюрьму.

— Думаете, вы первый, кто хотел отправить нашего начальника за решётку? Увы, я вас разочарую. Другой мой знакомый пытался добиться справедливости, но в итоге его дом взял и сгорел, знакомого сильно избили, а Филатов так и остался на свободе. Я слишком дорожу своим домом. Его построил ещё мой отец. Так что наш с вами доверительный разговор не для протокола.

— Жаль, Абрам Моисеевич. Очень жаль, — грустно произнёс я.

— А уж мне как жаль, — вздохнул задержанный. — Филатов — редкостный мерзавец и заслужил пулю в голове не меньше Митрохина. Однако папа всегда говорил мне, чтобы я был реалистом и смотрел на вещи трезвым взглядом. Вы хорошо заявили о себе в нашем городе, но пока за вами не видно силы. Люди потянутся к вам только тогда, когда поймут, что вы — не герой-одиночка. Извините за горькие слова, но такова жизнь.

— Я вас понял. Хорошо, Абрам Моисеевич, надеюсь, мы ещё вернёмся к этому разговору.

— Что со мной будет?

— Я бы с радостью отпустил вас домой прямо сейчас, но сначала переговорю с Филатовым.

— Представляю, что вы от него услышите!

— Меня будет интересовать не то, что он скажет, а то — как именно он это произнесёт. И поймите: я вижу вас впервые в жизни, и у меня нет основания доверять вашим словам.

— Доверяй, но проверяй. Кажется, это так называется.

— В первом приближении.

Я позвал конвойного:

— Юхтин!

— Слушаюсь, гражданин начальник.

От Стасевича не скрылось, что меня величают гражданином, и на его лице появилась лукавая улыбка.

— Отведите задержанного назад в камеру.

— Слушаюсь. Задержанный, встать. Руки за спину и на выход.

Минут через десять в кабинет вихрем ворвался мужчина, чьё довольно красивое лицо было обезображено длинным шрамом, явно полученным от сабельного удара. Его гимнастёрка была перетянута кожаной портупеей. Из-под козырька глубоко опущенной фуражки сверкали чёрные глаза.

— Это вы — новый начальник милиции? — наехал он на меня.

— Да. А вы кто такой?

— Филатов, начальник подотдела уголовного розыска. По какому праву вы применили оружие и застрелили моего подчинённого?

— Это была чистой воды самозащита. Ваш подчинённый первым открыл по мне огонь. Только не спрашивайте, что на него нашло. За те тридцать секунд, что я провёл в его обществе, мне не удалось столь глубоко проникнуть в душу Митрохина. Я вызвал следователя, пусть разбирается.

Как ни странно, но Филатова мои слова успокоили.

— Простите, погорячился, — виновато произнёс он.

— Бывает, — кивнул я. — Боюсь даже представить, как бы повёл себя на вашем месте.

— Лучше не представлять. Хотя Митрохин — точно не был подарком. Его контузило в гражданскую, он часто мучился сильными головными болями, в итоге характер совершенно испортился. Грубил людям, мог сорваться… Несколько раз подумывал уволить его, да было жаль, всё-таки боевой товарищ, фронтовик… Видимо, в конце концов последствия ранения взяли своё. Сгорел наш Митрохин.

— Война есть война. Так просто не проходит, — согласился я и как бы между прочим заметил:

— У вас в камере находится задержанный Стасевич. В чём его собираетесь обвинить?

Глаза Филатова испуганно забегали.

— Стасевич? — он сделал вид, что вспоминает. — Ах, этот! Особой конкретики пока нет…

— И всё же? — настойчиво спросил я.

— Ну… есть основания подозревать его… в краже. Да, в краже.

— И что именно украл гражданин Стасевич?

Филатов заволновался ещё сильнее. Чувствовалось, что он не был готов к вопросам и теперь сочиняет на ходу.

— Надо в материалах дела почитать, уточнить — так сразу и не припомнишь… Не очень серьёзная кража, но это не повод, чтобы преступник гулял на свободе.

— Конечно-конечно, — поддержал его я. — Вор должен сидеть в тюрьме.

— Именно, — обрадованно закивал он. — Вы совершенно точно это подметили — вор должен сидеть в тюрьме.

— Это не я подметил, это другие умные люди задолго до меня сказали, — я не стал присваивать чужие лавры. — Меня только одно смущает.

— Что же действует на вас таким образом? — стал постепенно входить в роль Филатов.

— Вы отдали распоряжение задержать Стасевича, времени прошло — всего ничего, но вы с большим трудом вспоминаете, за что его держат в камере. По-моему, звучит странно.

— Ну, а что вы хотели? Меня после известия о смерти Митрохина как из седла вышибли… До сих пор в себя прийти не могу, — начал довольно сносно оправдываться Филатов.

Как ни крути, но дурака на должности начальника уголовного розыска точно держать бы не стали. Просто мне повезло застать его врасплох. При иных обстоятельствах он бы уже соответствующим образом обставился так, что комар бы носа не подточил.

Ладно, пора прерывать эту самодеятельность. Она меня порядком достало.

— Всё, хватит! — резким тоном сказал я.

— Я вас не понимаю, — с напряжением в голосе произнёс он.

— Горбатого при мне лепить больше не надо, Филатов. Вы ведь человек грамотный?

— Конечно.

— Тогда садитесь и пишите рапорт на увольнение.

— Вы с ума сошли! — воскликнул он.

— Нет. Это вы, Филатов, сошли с ума, если решили, что меня так легко одурачить. Я в городе всего ничего, но уже имею представление, чем вы тут занимаетесь.

— Интересно-интересно, и что же тут вам про меня напели? — хмуро спросил Филатов.

— Митрохин принял меня за посланца от Алмаза, а когда догадался, что я его обманул — попытался убить. Вряд ли вы как начальник не были в курсе связей вашего подчинённого.

— Слова-слова… — глумливо улыбнулся Филатов.

— Да, слова… Только поэтому я не могу тебя арестовать прямо сейчас, хотя руки чешутся — спасу нет. Я ведь знаю, что ты вымогаешь у предпринимателей деньги.

— Стасевич, небось, разболтал, — хмыкнул Филатов. — Зря он пасть открыл, не подумал, что язычок-то можно и укорить. Ой, зря…

— Только тронь — и я пристрелю тебя, как Митрохина, — пригрозил я.

— А ты борзой, начальник! — покачал головой Филатов.

— Тебе, падаль, никто на «ты» переходить в разговоре со мной не разрешал. С доказательствами у меня туго — тут ты прав. Но я найду их, найду обязательно, и тогда ты сядешь на нары.

— Это ещё неизвестно, кто из нас первым на них окажется. До меня, начальник, слушок один добрался: дескать, промеж вас с Кравченко кошка пробежала. Может, брешут люди, но дыма без огня всё равно не бывает, — вальяжно заговорил он.

— Чего молчишь, продолжай!

— Продолжу, уж будьте покойны… Что если я анонимку в ГПУ настрочу? Такую цидулю — ни одна зараза не подкопается. Да и сомневаюсь я чего-то, что Кравченко сильно захочет разбираться, сколько там правды, а сколько — всего остального. Ему ж только повод дай, сожрёт и не подавится. И куковать тебе тогда за решёткой, Быстров. А к тебе буду приходить, передачки носить.

Пальцы сжались в кулак. Как мне хотелось врезать гаду — слов нет! Но я мысленно посчитал до пяти и взял себя в руки. Начну драку, сделаю себе же хуже. Эта расчётливая сволочь сможет обернуть всё против меня. Не успел явиться на службу, как одного сотрудника пристрелил, второго побил…

Нет, тут нужна холодная голова.

И арестовать его не получится — Стасевич давать показания отказался, другие «бизнесмены» тоже напуганы и будут молчать. Улик против Филатова у меня нет.

— Филатов, даю тебе последний шанс. Или ты пишешь прямо сейчас рапорт на увольнение по собственному желанию, или я делаю так, что ты вылетаешь отсюда с треском. Думаешь, будет сложно тебе выговоров и строгих выговоров навлеплять? Ты — хоть и сволочь, но сволочь умная. Должен понимать, что у меня рычагов давления больше.

Я в глаза не видел текущий КЗОТ или что его заменяло в этом времени, однако предположил, что увольнение происходило примерно по одной логике с мне привычным, только с определёнными нюансами.

— Не ты меня ставил, не тебе и снимать! Губисполком тебя прокатит! — не уверенно заявил Филатов.

— Хочешь подёргаться? Зря, — сквозь зубы процедил я. — Только агонию продлишь. Ты мне веришь, Филатов?

Я посмотрел на него. Он не выдержал и отвёл взгляд в сторону.

— Это самоуправство, Быстров!

— Нет, Филатов. Это пока жалкая пародия на справедливость. Настоящая справедливость наступит, когда я тебя посажу. Потому мой тебе совет: пиши рапорт, собирай вещички и уматывай из города. Тебе здесь жизни не будет.

— Пошёл ты!

Однако я чувствовал, что он постепенно сдаётся под моим напором и сопротивляется скорее из упрямства и ложно понимаемых представлений о гордости.

— Пиши! — потребовал я.

— А катитесь вы все к ядрёной фене! — вдруг выдохнул он, сел за стол, взял перо, обмакнул кончик в чернильнице и стал быстро писать на листке бумаги.

Закончив, резким движением сломал деревянную ручку пера.

— Какого хрена портишь казённое имущество, Филатов? Вычту из увольнительного пособия.

Его лицо стало красным от бешенства.

— Ладно, Быстров. Сегодня твоя взяла. Посмотрим, что будет завтра. Ты мне тут совет дал — так и я тебе кой-чего посоветую: ходи осторожно и оглядывайся… начальник!

Глава 7

Дежурный следователь оказался юнцом, совсем ещё зелёным мальчишкой. Однако соображалка у него была что надо, так что с формальностями я покончил быстро.

Труп Митрохина увезли в морг, здание постепенно начало наполняться взбудораженными людьми.

На месте дежурного сидел незнакомый милиционер.

— Доброе утро! — поздоровался я.

Он с интересом и какой-то опаской взглянул на меня, поднялся, одёрнул гимнастёрку и произнёс:

— Доброе утро, товарищ Быстров.

— Где Юхтин и Бекешин?

— По вашему приказанию взяты под арест.

— Соберите минут через пять всех сотрудников в актовом зале. — Я чуть было не назвал помещение «ленинской комнатой», потом вспомнил, что появятся они году так в 1924-м, сразу после смерти Владимира Ильича.

— Сделаю, — кивнул дежурный.

В назначенное время я появился в большой и светлой комнате, украшенной красными флагами, транспарантами, лозунгами и самодельными плакатами. На стене висел портрет Ленина. Пахло табаком и махоркой, из-за наглухо закрытых окон воздух оказался спёртым, было трудновато дышать.

Два десятка глаза смотрели на меня с любопытством.

— Здравствуйте, товарищи. Будем знакомиться — я новый начальник милиции, Быстров Георгий Олегович. Прежде работал в губернском уголовном розыске, теперь вот отправлен к вам на повышение.

— Круто начали, Георгий Олегович, — заметил милиционер в летах, сидевший почти в самом конце зала.

— А вы как хотели? Времени на раскачку у нас нет. Я в городе всего ничего и уже убедился, что в наших рядах до сих пор хватает всякой сволочи и совершенно случайных людей.

В зале зашумели.

— Сказанное относится не ко всем вам, товарищи, а только к тем, кто помогает нашему злейшему врагу — преступности. Таким нет места среди нас. Французы говорят: на войне как на войне. Так вот — у нас война. Мы каждый день находимся на передовой и должны быть уверены в каждом как в самом себе. Предателей и отщепенцев я не потерплю, как и тех, кто равнодушен к нашей тяжёлой, но всё-таки интересной профессии. Сразу хочу предупредить: требовать буду с каждого. Есть вопросы?

— Есть, — откликнулся молодой парень в очках.

— Слушаю вас.

— Вы правильно сказали, что мы как на войне. Но как воевать, если материальное обеспечение хромает? Я сейчас даже не говорю о том, что нам уже три месяца задерживают заработную плату, а продпаёк выдают не полностью и по частям.

— Вот-вот, — поддержали его с мест. — Губвоенпродснаб за прошлый месяц мяса выдал всего два раза и только на восемь дней. Муку вечно зажимают — хрен выцарапаешь!

— В общежитие загляните. Посмотрите, на чём спать приходится: одни голые топчаны без постельного белья. Матрацы — и те отобрали! После такой ночёвки вся спина болит. Как тут преступников ловить прикажете?

— Нам не выдают обмундирование, людям банально не в чем ходить. Как дождь или холод, начинают хворать. Приезжала инспекция с проверкой строевой подготовки — устроили разнос всему отделению. А за что? После сокращения с ног сбиваемся, с наряда в наряд ходим, какая тут строевая подготовка! — воскликнул пожилой милиционер. — Разве это справедливо?

— Гужтранспорта не хватает, с фуражом беда — лошадям жрать нечего. Патроны — и те приходится выклянчивать. Война говорите — как воевать без патронов?

— В некоторых летних рамах выбиты стекла, в зимних также, отчего температура в помещении стоит такая же, как и на дворе. В помещении сквозняк, сидеть больше часа невозможно…

— Мебель вся ломатая-переломатая. Скоро друг у дружки на плечах сидеть станем.

— С бумагой, чернилами, перьями — сплошные перебои. За свои покупать приходится, только мало своих — не платят почти. Реактивы для фотолаборатории заканчиваются. До сих пор нет нормального эксперта — за толковым специалистом приходится обращаться в губернию, — продолжил перечислять парень в очках.

— Что значит нет эксперта? — насупился я. — Кто, к примеру, занимается дактилоскопией?

— Да кто в школе милиции был, тот и занимается. А там только вершки преподавали, корешкам долго учиться нужно.

— Кальсонов бы нам, хотя с дюжину пар на всё отделение. Без них мочи нет на ночное дежурство выходить. Как собака на посту мёрзнешь.

— И обувка долго жить приказала. Ни сапог тебе, ни башмаков…

— А шинели? Без них перемёрзнем все как цуцики.

Я понял, что ещё немного и разговор превратится в форменный базар. Понятно, что у людей полно проблем, что накипело и очень хочется выговориться. Но, как известно, одними разговорами делу не поможешь.

— Так, спокойно! — попросил я. — Кто завхоз?

— Я, — поднялся крупный мужчина с рябым лицом.

— Ваша фамилия.

— Житков.

— Товарищ Житков, прошу оперативно составить списки недостающего и предоставить мне через два часа. Управитесь?

— Управлюсь.

— Отлично. Я просмотрю их и подумаю, что и как можно решить. Кроме материального снабжения, ко мне есть ещё вопросы?

Подождав для приличия секунд двадцать, я подвёл краткий итог:

— Значит, вопросов больше нет. По местам расходимся, товарищи.

Я догадывался, что всё запущено, но не ожидал, что настолько.

Только вошёл в кабинет, как сразу затрезвонил телефон.

— Быстров у аппарата.

— С вами говорит начальник городского управления административных органов Камагин.

— Рад вас слышать, товарищ Камагин.

— А вот я не очень. Мне уже сообщили, что у вас форменное ЧП: вы застрелили сотрудника уголовного розыска и потребовали увольнения начальника подотдела товарища Филатова.

— У вас верная информация.

— Ещё бы — грош мне цена, если бы такие новости не приходили ко мне первому. В общем так, Быстров, товарищ Смушко говорил о тебе только хорошее, но я что-то засомневался в его рекомендациях. Хочу взглянуть на тебя и понять, что ты за фрукт такой.

— Так и я не против показаться вам на глаза. У меня тоже кое-какие вопросы появились.

— Ничего себе! Вопросы у него, понимаешь, появились… Ладно, ответим на твои вопросы. Жду тебя в два часа дня в исполкоме. Знаешь, где это?

— Узнаю.

— Молодец. Сказал бы иначе — выгнал бы тебя к такой-то бабушке! Кроме меня будет ещё товарищ Малышев из горкома. Тоже просто мечтает с тобой познакомиться.

— Договорились. К двум часам буду.

— Всё, ждём.

Трубку на том конце повесили.

Ну вот, мне назначили рандеву на самом высоком городском уровне представители сразу двух ветвей власти: исполнительной и партийной. Пойду, так сказать, на смотрины.

Завхоз Житков не подвёл, принёс списки требуемого даже раньше, чем я приказывал.

— Перечень полный? — спросил я.

— Да вроде ничего не забыл, — почесал затылок Житков.

— Хочешь чего-то получить по максимуму, требуй невозможного, — слегка перефразировал я крылатую фразу и внёс в списки несколько дополнений.

Чувствовал себя как режиссёр Гайдай, который заявил на худсовете, что не позволит вырезать из своей «Бриллиантовой руки» сцену атомного взрыва.

Автобус мне точно не дадут (да и где его, собственно, взять в маленьком уездном городе?), но хоть материальное положение сотрудников улучшу.

Без пяти два был как штык перед дверями в кабинет начальника управления административных органов. В телефонном разговоре он назвал меня фруктом… Что же, погладим тогда, что ты за птица такая, товарищ Камагин.

Секретарша — миловидная девушка, колотившая тонкими паьчиками по «клавишам» «Ундервуда» — оторвалась от печатной машинки, чтобы спросить:

— Товарищ, вы по какому вопросу?

— Я Быстров, начальник городской милиции. Мне назначено.

— Да, точно, — кивнула она. — Проходите, пожалуйста. Товарищ Камагин вас ждёт.

На душе у меня было спокойно. Я морально настроился на любой вариант разговора и был готов ко всему.

Встретили меня не очень ласково.

— Вот он, значит, какой герой, — усмехнулся лысый мужчина во френче, из кармашка которого торчала цепочка от луковицы часов. — Явился — не запылился. Ну, давай знакомиться, Быстров. Я — Камагин, а это, — он показал на худого усача в гимнастёрке, — товарищ Малышев.

— Здравствуйте, товарищ Быстров, — привстал Малышев, чтобы пожать руку. — Как вам наш Рудановск?

— Хороший город, — дипломатично ответил я.

— Вы подождите — лет через пять тут такое будет, ахнете!

— Даже не сомневаюсь, товарищ Малышев.

— Володя, — повернулся Малышев к Камагину, — может, организуешь нам с товарищем Быстровым чайку. Он ведь, наверное, и пообедать не успел.

— Да когда ж ему обедать, — усмехнулся Камагин. — Он ещё не всех перестрелял в отделении.

— Товарищ Камагин! — нервно заговорил я, но Малышев меня остановил:

— Успокойтесь. Это товарищ Камагин так шутит. На самом деле личность покойного Митрохина у нас вызывала много вопросов.

— Ну, Митрохин — да, тут я спорить не стану. А вот Филатов чем не угодил? Боевой командир, храбрец — след на его лице видели? Казак атамана Краснова шашкой полоснул, когда в Филатова в плен взяли, а он на допросе говорить отказался.

— Володя, чайку! — напомнил Малышев.

— Да будет вам чай! — Камагин позвал секретаршу:

— Варюша, нам чайку на троих сообрази, пожалуйста. Ну и что-нибудь к чаю тоже, а то товарищ Быстров у нас голодный.

Он повернулся ко мне и протянул газету.

— Пока чаёк заваривается, на вот, почитай, Быстров. Вот эту статью, — ткнул он пальцем.

Я вчитался в передовицу.

«4 июня с. г. в Рудановске было обнаружено зверское убийство 12-летнего мальчика Иванишкова и похищены две коровы, которых он пас.

…Филатов, благодаря исключительной энергии, находчивости и умелому подходу к делу, через несколько часов сумел напасть на след преступников, установить их личности и задержать не только виновных, но и разыскать похищенное. В связи с этим Филатов получил благодарность от заведующего отделом губисполкома и премию…»

— Это нумер за прошлую неделю. Хочешь, я тебе ещё несколько статей покажу? — предложил Камагин.

— Там что — тоже про Филатова?

— Да.

Ясно, «пиарился» наш Филатов не по-детски.

— Будете другие заметки читать, товарищ Быстров?

— Нет. У меня уже сложилось определённое мнение о Филатове. Менять его я не собираюсь. Делать в органах ему нечего.

— Товарищ Быстров! — попытался надавить на меня Камагин, но я спокойно выдержал его прессинг.

— Товарищ Камагин, пока я — начальник городской милиции, давайте кадровые вопросы оставим на моём усмотрении. Филатов работать в уголовном розыске больше не будет — и точка.

— Почему такая категоричность, товарищ Быстров? — подобрался Малышев.

— Филатов — враг. Скрытный, хитрый и опасный.

— И у вас, конечно, есть, чем подкрепить это утверждение?

— Пока нет. Но это только пока…

Чай принесли, а вместе с ним и коробку конфет.

— Для особого гостя приберегали, — усмехнулся Камагин.

— Может, сделать товарищу Быстрову бутербродов? — поинтересовалась Варя.

— Почему только товарищу Быстрову? На всех приготовь, — распорядился Камагин.

Я отхлебнул чай из стакана в металлическом подстаканнике.

— Хорошо, Филатова оставим на вашей совести, товарищ Быстров. Хотя не уверен, что это правильно — разбазаривать ценные кадры…

— Я как раз и хотел поговорить с вами о кадрах. Считаю, что штаты милиции и уголовного розыска необходимо увеличить.

— Считать вы можете что угодно, товарищ Быстров, — заметил Камагин. — Если думаете, что сокращение органов милиции было проведено от хорошей жизни, то вынужден вас разочаровать: это было вынужденное решение. В стране нет лишних средств. Мы не можем себе позволить роскошь содержать прежнее количество сотрудников милиции. Губерния этого не потянет.

— А губерния потянет резкое увеличение грабежей и убийств? Губернии станет легче от того, что закон будут защищать голодные и раздетые люди? Вы понимаете, что милиция становится посмешищем в глазах людей, а бандиты начинают чувствовать себя безнаказанными? Сколько ещё людей должны убить, ограбить или обворовать, пока губерния поймёт, что роет сама под себя яму?

— Это демагогия, Быстров! — поморщился Камагин.

Мои слова явно задели его.

— Это правда жизни, — горячо произнёс я. — Только не говорите, что не понимаете, о чём речь. Да, многие работают не из-за денег или продпайка, а за идею. Но любой энтузиазм надо подпитывать, и желательно не словами…

— Может, у вас есть что-то конкретное? — насупился Малышев.

— К теме увеличения штатов я ещё вернусь. Пока мне нужно закрыть два вакансии в подотделе уголовного розыска. Прошу оказать помощь и подобрать по линии партии или комсомола надёжных и неглупых людей.

— Этот вопрос решаем, — кивнул Малышев. — Ещё что-то?

— Да. Нужен эксперт-криминалист с опытом, а не самоучки.

— Где же я вам такого найду?

— Разрешите поискать среди старых кадров?

— Вы уверены, что вам удастся найти благонадёжных сотрудников?

— Мне нужны спецы. Никакой политики в отделении я не допущу.

— Хорошо. Оставляю на ваше усмотрение подбор кандидатуры на должность эксперта.

— В отделении катастрофически не хватает кинолога.

— Но ведь не только у нас. В губрозыске тоже никого нет.

— Предлагаю утереть нос губернии, — усмехнулся я.

— Кинолога тоже будете искать самостоятельно?

— Да. У меня есть на примете кое-кто…

— И этот кое-кто тоже из старорежимных кадров? — догадался Малышев. — Что-то вас не туда всё тянет, товарищ Быстров…

— Что поделать! Как только появятся молодые подготовленные специалисты, я с огромным удовольствием возьму их на работу. А пока приходится довольствоваться теми, кто есть.

— Непросто с вами, товарищ Быстров… Непросто… Вы понимаете, что лично отвечаете за принятое решение?

— Я ответственности не боюсь, — спокойно сказал я.

— Глядите — он ответственности не боится, — слегка подразнил меня Камагин, но я видел, что делает он это не со зла, просто у него такая манера разговаривать.

— На этом всё? — с надеждой спросил Малышев.

— Разумеется, нет.

Я протянул список, составленный завхозом.

— Вот перечень того, что необходимо в первую очередь.

Камагин схватился за бумагу, пробежался по ней глазами, отложил в сторону и фыркнул:

— Я что-то не понял — у вас под началом отделение милиции или пехотная дивизия?

— У меня под началом несколько десятков людей, от которых зависит порядок в городе.

— И что с того? Вся страна так живёт…

— Я пока не требую ничего, кроме того, что им положено по закону.

— Оставьте список у меня. Я подумаю, что можно сделать, — сказал Камагин.

— Договорились, — улыбнулся я. — На всякий случай, если вдруг потеряете… У меня и копия имеется.

— Далеко пойдёт, — захохотал Малышев.

Я ответил дипломатической улыбкой. Понятно, что всё нам не дадут, это нереально, но даже если часть удастся выбить — уже здорово. Я смогу намного спокойней смотреть в глаза моим людям.

— Будем считать, что смотрины удались, — тоже улыбнулся Камагин. — Хотя оценивать станем по результатам. Завалишь дело, вернём назад к Смушко.

— Так я хоть сейчас к нему с преогромным удовольствием…

— Ну-ну.

В дверях снова появилась Варя.

— Что, принесла бутерброды? — вскинул подбородок Камагин. — Неси, а то не только товарищ Быстров, но и мы проголодаться успели.

— Товарищ Камагин, из милиции позвонили. Просят, чтобы товарищ Быстров срочно прибыл на место преступления.

— Что, наша милиция совсем без своего начальника обойтись не может? — подмигнул Малышев.

— Там что-то очень важное. Они даже экипаж сюда выслали, чтобы товарища Быстрова забрать, — сообщила Варя.

— Раз важное, значит, идите, товарищ Быстров. Чайку с бутербродами попьём при другой оказии, — отпустил меня Камагин.

Глава 8

Экипаж подвёз меня к небольшому домику, окружённому палисадом. У калитки топтался милиционер. При виде меня, вытянулся в струнку по-военному. Чувствовалась старая, ещё дореволюционная закалка. Не удивлюсь, если прежде ходил в каких-нибудь унтерах или служил в гвардии — там строевой выправке уделяли много внимания.

— Здравствуйте, товарищ Быстров, — приложил руку к козырьку будёновки милиционер.

Я козырнул в ответ.

— Здравствуйте. Что здесь произошло?

— Ничего хорошего, товарищ начальник. Труп обнаружили. Вы заходите, там Леонов расскажет, как всё было. Он парень толковый. Извините, мне ещё извозчику надо пару слов сказать, пока не уехал. Разрешите?

— Конечно.

Милиционер подошёл к извозчику и о чём-то с ним заговорил, а я поднялся по ступенькам, открыл дверь и вошёл внутрь.

Сразу за тёмными сенями начиналось жилое помещение.

Дом был обставлен неплохо, чувствовался достаток: вполне городского фасона и практически новая мебель, на стенах — не пожелтевшие от времени и сырости газеты, а красивые обои в полосочку. Вместе иконы в «красном» углу — репродукция в покрытой лаком рамке, изображающая Эльбрус. Во время командировок на Кавказ успел эту гору рассмотреть во всех ракурсах — не перепутаю.

За большим столом конопатый паренёк что-то сосредоточенно писал химическим карандашом на огрызке бумаги. Рядом сидел седой мужчина и отрешённо мял в руках кепку. Лицо у седого было самое обыкновенное, милиционером он не был, да и на злодея не походил.

При виде меня паренёк (а ведь формально мы с ним ровесники, моему телу тоже двадцатник с хвостиком стукнул), приподнялся с венского стула:

— Добрый день. Старший милиционер Леонов.

— Кто я такой, знаете?

— Знаю, товарищ начальник. Вы сегодня нас в актовом зале собирали. Я вам даже вопросы задавал.

Я посмотрел на седого. Тот понял, что его рассматривают, и виновато потупил глаза.

— Что за гражданин?

— Живёт по соседству. Он нас и вызвал на место преступления.

— Вощинин я. За два дома от энтого проживаю, — сообщил седой. — Можно я домой пойду? Там жена извелась вся, наверное…

— Обождите, Вощинин. Я скажу, когда можно, — сказал Леонов.

Вощинин вздохнул и продолжил мять кепку.

— Показывай, что тут у вас, старший милиционер Леонов, — повернулся я к милиционеру.

Других служителей закона в доме больше не наблюдалось.

— Труп у нас, товарищ Быстров, — отрапортовал Леонов.

— Следователя вызвали?

— Вызвали. Кучер, что вас привёз, сейчас за ним в народный суд поедет. Если Рудковский его уломает, конечно…

— Рудковский, простите, это кто?

— Да милиционер. Снаружи стоять должен.

— Понял, — кивнул я.

— Вы б насчёт гужтранспорта переговорили бы в исполкоме — и смех и грех просто… Извозчики от нас уже шарахаются, как от прокажённых, мы им за три месяца задолжали. Стыдно перед людьми, товарищ начальник. Не милиция, а побирушки какие-то. Ещё немного, и на паперть вставать придётся.

— Не придётся, Леонов. Будем решать накопившиеся проблемы. Не сразу, конечно, но я это дело так не оставлю, — пообещал я, хотя большой уверенности в успехе у меня не было.

Пока власть не осознает, что силовиков, медиков и учителей надо финансировать не по остаточному принципу, а в первую очередь — ничего толкового построить не получится. На голом энтузиазме долго не продержишься. Сгорают даже Павки Корчагины.

— Давно пора, товарищ начальник, — просиял паренёк.

— Конечно, давно. Личность покойного установили? — вернулся я к главному предмету разговора.

— Сразу, как сюда приехали. Это хозяин дома — Василий Дужкин. Вы не переживайте, товарищ начальник, мы всё как надо сделали. Да и дело на поверку пустячным оказалось. Сейчас следователь приедет, бумаги оформит и можно сразу в архив…

— Если пустячное — почему меня из горисполкома так срочно дёрнули? Что-то не договариваете? — нахмурился я.

— Мне от начальства скрывать нечего… А вас срочно для порядку вызвали, — ответил Леонов. — У нас ещё при Токмакове завелось, что начальник милиции должен присутствовать при всех смертельных случаях, вне зависимости от обстоятельств.

Мало кого радует, когда на место преступления приезжает большое начальство. Пользы для расследования от этого мало, больше нервотрёпки для оперов.

Но и начальство понять можно — над ними своё руководство имеется, перед которым нужно держать ответ.

— Где труп? Уже забрали?

— Здесь остался. В другой комнате лежит. Пойдёмте, я всё покажу.

Часть дома была перегорожена фанерной стенкой, за ней располагалась спальня.

При входе в глаза сразу бросалась широкая кровать: в народе такую обычно называют «траходромом». Кроме неё в комнате находился массивный платяной шкаф, высотой почти до потолка.

Единственное окно в закутке было завешено ситцевой занавеской в цветочек, создавая в комнатке уют.

Я принюхался. Окно было плотно закрыто, запах горелого пороха не успел выветриться, но к нему ещё подмешивался какой-то сладковато-приторный аромат.

Кровать была не застелена. На краю, положив голову на подушку, на спине лежал мертвец — крепкий мужчина средних лет в исподнем. Его рука безвольно свесилась на пол. Пальцы сжимали рукоятку револьвера.

На левом виске кровавым цветком распустилась рана. Понятно, выстрел производился в висок.

— Вот, познакомьтесь — Василий Дужкин собственной персоной.

— Кто опознал?

— Так сосед же, Вощинин.

— Откуда здесь револьвер? — спросил я, на секунду оторвавшись от изучения покойника.

На первый взгляд всё выглядело как обычное самоубийство. Люди по-разному стреляются: и сидя, и стоя, и лёжа. Этот пустил себе пулю в висок, не вставая с кровати.

Что ж, его выбор как свести счёты с жизнью…

Картинка довольно реалистичная: вот, наверное, почему Леонов заранее счёл дело пустячным.

— Думаю, это его служебный. Дужкину по должности полагалось иметь при себе оружие. Но я проверю для точности, — пообещал Леонов.

— Служебный, значит… И кем работал наш покойник?

— Со слов соседа — экспедитором в какой-то конторе, занимающейся добычей платины.

— Ого, — присвистнул я. — Добыча платины — дело серьёзное. Просто лакомый кусочек для криминала. Контора была государственной?

— Кажется, да, — неуверенно произнёс Леонов.

— Без всякого «кажется». Место работы, должность — установить обязательно.

— Сделаем.

— Кто осматривал тело, кроме меня и вас?

— А чего его осматривать, и так всё понятно: человек сам себе пулю в висок пустил. Видать, припекло горемыку, — пожал плечами Леонов.

— То есть первичного осмотра места преступления не было, отпечатки не снимались…

— Ну, мы походили, конечно, посмотрели. Только чего дёргаться-то? Картина с первого взгляда ясная, — стал оправдываться Леонов. — Самоубийство как самоубийство… Каждый месяц кто-то на себя руки накладывает.

Ох ты ж ёшкин кот! Хочется что-то сказать, а слова не находятся. То есть находятся, но произносить их вслух в приличном обществе не принято.

Леонов догадался, о чём я думаю, и виновато опустил голову.

— Ясная, говоришь, картина… Ну-ну. Весело тут у вас, вернее, уже у нас, — вздохнул я. — И много народу уже успело побывать в доме?

— Все наши из дежурной бригады, фельдшер из больнички… Сосед покойного — он на именины свои приходил звать, увидел труп и милицию вызвал.

— То есть натоптали изрядно и отпечатков своих наоставляли?

— Не без этого, — смутился Леонов. — А как иначе, товарищ начальник? Мы не духи какие-то бестелесные…

— Всё с вами понятно, Леонов.

Эксперта бы мне толкового, да где взять? Придётся пока своими силами, дальше будем посмотреть. Если не найду спеца в Рудановске, придётся ехать в губернию. Вот только разыскать спеца — это ещё полдела. Другие полдела — создать все условия для работы, достать оборудование.

М-да, легко сказать…

А пока сами с усами. Как бы потом себе же эти усы и не повыдёргивать, если налажаю?

Я потрогал тело — совсем ещё тёплое и не успело окоченеть. По всем признакам смерть наступила недавно. Внимательно рассмотрел входное отверстие от пули, и кое-что сразу же привлекло моё внимание.

Так-так, а вот это уже интересно. Но не все детали пока что встали на свои места. Должно быть что-то ещё. И тогда буду уверен полностью, что не ошибся.

— Нож есть? — спросил я.

— Найдётся, — Леонов протянул мне свою финку.

Я разрезал нательную рубашку и обнажил торс покойника.

— Что это такое, знаешь? — указал я на россыпь красных следов на коже мертвеца.

— Ну… пятна какие-то, — неопределённо произнёс Леонов.

— Это не просто пятна, это следы от ударов, причём довольно свежие, — ощущая себя в дурацком положении ментора, пояснил я.

Ненавижу объяснять прописные истины, но куда денешься с нашей подводной лодки.

— Хотите сказать, что наш покойник незадолго до того, как в себя стрельнул, подрался с кем-то? — предположил Леонов.

— Промахнулись, Леонов. Я хочу сказать, что Дужкина сначала избили и только потом застрелили, — разочаровал я Леонова.

— Да ну, товарищ начальник! — не поверил он. — Если наш покойничек с кем-то махался до собственной смерти, это ведь не значит, что его же потом и шлёпнули. Думаю, как раз драка и подтолкнула его к самоубийству. Ведь может же такое быть?

— В жизни всякое может быть.

— Ну вот… видите, товарищ начальник, — торжествующим тоном объявил Леонов. — Подрался мужик с кем-то, впал в ажитацию…

— Во что впал? — не сообразил я.

— В ажитацию! — удивляясь моему непониманию элементарных вещей, объяснил милиционер. — Ну, засвербело у мужика внутрях, продрало аж до печёнок. Ему бы стопочку накатить, а он вместо неё за револьвер схватился. Ну и вынес себе мозги, идиот…

— Я бы согласился с вами, Леонов, если бы не одно обстоятельство.

— Что за обстоятельство, товарищ начальник? — заинтересовался он.

— Как думаешь, если человек решил застрелиться — насколько близко он бы приставил к виску дуло револьвера?

— Ну… если бы мне пришла в голову такая дурость, я бы наверняка приставил револьвер вплотную, — задумчиво произнёс Леонов.

— Именно. И тогда после выстрела вокруг раны образовался бы ожог. А здесь такого ожога не наблюдается. И что это нам говорит, старший милиционер Леонов?

— То, что стреляли с расстояния, а потом вложили револьвер в руку, — догадался Леонов.

— Правильно, — кивнул я. — То есть перед нами не самоубийство, а убийство чистой воды. Только перед тем, как прикончить, Дужкина избили. И тот, кто избивал, знал, что потом будет имитировать самоубийство несчастного экспедитора, поэтому по лицу не лупил — иначе мы бы сразу увидели там синяки и заподозрили неладное.

— И что нам теперь делать? — насупился Леонов.

— Работать по полной программе. С дактилоскопией, я так понимаю, всё глухо, но хотя бы фотографии с места преступления сделать нужно. Вызывай фотографа.

— Вызвать нетрудно, — Леонов помялся.

— Говорите, старший милиционер…

— Фонды ещё в прошлом месяце закончились. Ни магния, ни пластинок, ни реактивов у нашего фотографа не осталось. Ну да вы и сами, наверное, это, когда нас собирали, слышали.

— А-бал-деть! — только и смог вымолвить я.

Глава 9

— Так что, товарищ начальник — вызываем фотографа?

— Вызываем, — вздохнул я. — Отправь за ним Рудковского: нечего ему забор сторожить.

— Сейчас сбегаю, скажу.

— Погоди, — остановил я его.

Покопался в кармане и вынул из него несколько купюр из заработанной премии.

— Возьми, это для фотографа. Пусть закупается на всю сумму.

Леонов усмехнулся.

— Это ведь ваши личные средства?

— И что с того?

— В трубу вылетите, товарищ начальник. Чтобы все наши дырки залатать, впору миллиардером быть.

— Если инфляция и дальше такими темпами попрёт, все миллиардерами станем, — хмыкнул я, вспомнив, как в девяностых до ельцинской деноминации зарплата в миллион была обычным делом.

Да и перед тем, как в это время попал, тоже счёт на десятки тысяч шёл и с каждым годом только сильней разгонялся.

Леонов вышел из дома, а я продолжил осмотр места преступления, в первую очередь кровати. Вторая половина ложа покойника выглядела изрядно помятой. Я не я, если тут не занимались любовью, причём относительно недавно.

Внимание привлек длинный рыжий волос на простыне. Я взялся за него, поднёс к глазам. Сомнений в том, что волос принадлежал женщине, не было. Осталось понять — кому: законной супруге, если таковая имеется, или любовнице.

Появился Леонов.

— Ваше приказание выполнено, товарищ начальник. Деньги Рудковскому передал, за фотографом отправил. Он тут неподалёку живёт, через час будет.

— Спасибо, товарищ Леонов.

Он немного помялся.

— Товарищ начальник, а что это вы меня всё на вы и на вы зовёте?

— А как к вам обращаться?

— Зовите просто, без фанаберий — Пантелеем. И на ты, пожалуйста, а то я себя каким-то гимназистом старорежимным чувствую.

— Договорились, Пантелей — на ты, так на ты. И позови сюда Вощинина: вопрос к нему появился.

— Сейчас позову.

Милиционер сходил и привёл из горницы соседа.

Тот встал у порога, перекрестился и замер, стараясь не смотреть на труп.

— Не переживайте, Вощинин, долго я вас тут не продержу, — понимая его чувства, заверил я.

— Так я что — я ничего. Потерплю, коли для следствия надо. Вы чего плохого про меня не подумайте, я ить не трус, в германскую воевал. Просто к покойникам так и не привык.

— Скажите, пожалуйста, Дужкин был женат? — спросил я.

— Что он — не мужик, что ли, — даже обиделся за соседа Вощинин. — Давно уже как Гапку в жёны взял. Только вот деток господь не дал, так и живут вдвоём.

— Гапка — это я так понимаю, Агриппина?

— Она самая.

— И где сейчас находится Агриппина Дужкина?

— Так работает она: сутки через сутки, — пояснил Вощинин. — Сегодня как раз на смену заступила. Вечером с работы придёт. Я ить почему хорошо знаю — Гапка вместе с моей трудится. Деньжищу не зашибает, кто ж им, бабам, хорошо платить станет, но копейка в доме лишней не бывает.

— И о смерти мужа, разумеется, ещё не в курсе? — предположил я.

— Не успели сообщить, — виновато произнёс Леонов.

— Как здесь освободимся, надо будет обязательно сообщить Дужкиной о гибели супруга. Ну, и если получится — допросить. Может, она знает что-то полезное, — распорядился я и вернулся к главному, зачем, собственно, и попросил позвать соседа:

— Скажите, Вощинин, а у Дужкиной волосы какого цвета? Случаем, не рыжие?

— Скажете тоже — рыжие, — хмыкнул мужчина. — Тёмненькая она.

— Понятно, — протянул я.

Похоже, наш драгоценный покойник имел обыкновение изменять супруге, и женский волос рыжего цвета тому доказательство.

— А духами Агриппина Дужкина пользуется?

— А ей-то зачем? — удивился Вощинин. — Баба должна пахнуть бабой, а не цвяточками. Она ж не шалава какая, а мужняя женщина. Ей духи ни к чему. Моя тоже на себя всякую гадость не льёт.

— Я слышал, что Дужкина видели в компании какой-то рыжей надушенной женщины, — пристально посмотрел я на Вощинина.

— Чего не знаю, того не знаю, — вяло произнёс тот. — Это, наверное, прости меня господи, параститутка какая была. Видать, не всё гладко у Агриппины по бабьей части с мужем, вот и бегал Васька по другим бабам. Когда совсем невмоготу становилось, так и параститутками не гнушался.

— Понял вас, гражданин Вощинин. Спасибо за помощь следствию.

— Ну дык всегда пожалуйста, — он с явным облегчением выскочил из спальни.

— Товарищ начальник, а чего это вы вдруг про рыжих спросили? — заинтересовался Леонов. — И откуда знаете, что убитый с какой-то рыжей девкой гулял? Вы ведь у нас в городе первый день только… Может, научите «пинкертонить»?

— Да тут особого секрета нет. Вот, сам погляди, — показал я ему волос. — На простыне нашёл. И, обрати внимание, на запах духов.

Он повёл носом.

— Есть маненько.

— Я б не сказал, что маленько. И в связи с этим есть у меня одна гипотеза.

Я приоткрыл дверцу шкафа, заглянул в него: там хватало пустого места, и при желании мог бы спрятаться человек невысокого роста и стройного телосложения, то есть женщина. К тому же здесь ещё ощутимее пахло духами — что наталкивало на мысль: внутри кто-то сидел, и этот «кто-то» вряд ли бы полез в шкаф ради прикола. Нет, скорее всего, ему пришлось прятаться.

Если супруга была на работе и должна вернуться только вечером — ответ напрашивается сам собой: кажется, у нас есть свидетель, вернее — свидетельница убийства, которая могла из шкафа слышать и наблюдать за происходящим.

Сумеем отыскать — найдём убийцу или убийц.

— И как — нашли в шкафу что-то интересное?

— Похоже, что нашёл.

— Дайте догадаюсь: в шкафу могла спрятаться рыжая?

— А ты делаешь успехи, Пантелей, — одобрительно произнёс я. — Это, конечно, догадка, но, сдаётся мне, мы на верном пути. Давай мыслить логически: жена отбыла на работу, Дужкину стало скучно. Он снял себе девочку и принялся кувыркаться с ней в постели. Внезапно заявились некие незваные гости. Дужкин на всякий случай велел подруге спрятаться в шкафу.

— И та всё видела?

— Видела вряд ли, а вот слышать могла.

— Эх, найти бы её, — мечтательно произнёс Леонов.

— Пантелей, ты только моему вопросу не удивляйся, пожалуйста, — заранее стал готовить Леонова я.

— Спрашивайте, товарищ начальник.

— Ты местных проституток хорошо знаешь?

— Кхм! — чуть не поперхнулся Леонов. — Товарищ начальник, вы чего? Я ведь комсомолец!

— Я тоже комсомолец, но в первую очередь — милиционер. А милиционер просто обязан знать тех, с кем по долгу службы ему приходится регулярно иметь дело. И на будущее заруби себе на носу: жрицы продажной любви — отличные информаторы. Только к ним надо знать подход.

— Да какой тут подход? — разгорячился парень. — Если не встала на путь исправления, пусть в тюрьму идёт. Уж там-то её точно перекуют.

— Насчёт последнего — не уверен. А нам, как ни крути, нужно искать рыжую проститутку. И, как мне кажется, это — не дешёвая вокзальная шлюха, а девочка подороже. Думаю, Дужкин мог себе позволить такое развлечение.

Леонов задумался.

— Тогда, наверное, надо через «мамок» поспрошать. Даже если рыжая на себя сейчас работает, наверняка кто-то из «мамок» её должен знать.

— А ты — не так прост, каким кажешься, — улыбнулся я. — Сдаётся, мы с тобой сработаемся.

Кажется, я нашёл нового начальника подотдела угрозыска. Да, молодой, да, неопытный, но молодость проходит быстро, а опыт появляется со временем и с каждым новым делом. Вряд ли мне горком и исполком предложат кандидатуры матёрых волков — так что будем учить и воспитывать собственные кадры.

Леонов скромно улыбнулся.

— Хотелось бы сработаться, товарищ начальник.

— Тогда называй адреса «мамок». Поеду знакомиться.

— А я? — вопросительно поднял подбородок Леонов.

— А ты здесь останешься за главного. Дождёшься следователя, фотографа — сообщишь наши выводы про имитацию самоубийства. Только про рыженькую — чур, молчок! Пусть это останется нашей тайной.

— Похоже, вы не очень-то верите людям, — хмыкнул Леонов. — Странно, что мне доверились, товарищ начальник.

— Ну, на кого-то же мне нужно здесь опираться, — сказал я. — Давай, диктуй адреса. Посмотрим, как тут интим-сервис организован, — добавил я уже вполголоса.

Первый «салун», из названных Леоновым, находился по странному стечению обстоятельств на Советском проспекте в доме, который носил название «генеральского». До революции в нём действительно жил какой-то генерал. Теперь особняк превратили в бордель.

Над входом висела вывеска «Частная гостиница», у дверей стоял швейцар в форме, стилизованной под генеральскую. С него и начинался фейс-контроль клиентов.

Прямо передо мной в гостиницу зашли двое солидных мужчин в костюмах, с тросточками и плащами, небрежно переброшенными через руку. Швейцар любезно пропустил гостей в заведение, даже ножкой расшаркался.

У меня внешний вид далеко не затрапезный, но и на обладателя тугой мошны тоже не тяну. Сразу светить «корочками», привлекать к себе внимание — ужасно не хочется, да и только делу во вред. Чем меньше внимания к моим поискам, тем лучше.

Стоило мне только шагнуть к дверям, как швейцар сразу преградил путь. Он оказался здоровым, крепким мужиком с кулаками молотобойца — другого бы сюда вряд ли поставили.

— Гражданин, сюда нельзя. Местов нет.

— Мне бы девочку…

— Какую ещё девочку? — насторожился швейцар. — Нет у нас никаких девочек. Иди в другое место, дядя.

Хозяйка заведения имела среди своих непонятное прозвище Соре-Дрипе, поэтому я добродушно улыбнулся и сказал:

— А мне Соре-Дрипе говорила, что есть. Когда звала к себе, так и сказала — дескать, такие имеются — закачаешься.

Услышав прозвище хозяйки, швейцар заметно подобрел.

— Извините, не за того принял.

— Ничего страшного, бывает.

— Пожалуйста, заходите, — расступился он.

Первый барьер был преодолён.

В вестибюле за чем-то вроде стойки ресепшена сидела накрашенная брюнетка.

— Здравствуйте, чем могу служить?

— Здравствуйте. Мне бы увидеть мадам Соре-Дрипе.

— Простите, кого? — сделала вид, что не поняла вопрос, брюнетка.

— Я вроде ясно выразился — мне нужна София Кошкина, она же Соре-Дрипе.

— А по какому вопросу?

— По личному.

— Подождите здесь.

Она стала с места и ушла.

Я огляделся. А ничего так обстановочка: шторы на окнах, интимное освещение, мягкий диванчик для посетителей, пальмы в кадках… Ещё бы музычку какую, подумал бы, что назад вернулся.

— Простите за ожидание. София Ивановна ждёт вас, — сообщила брюнетка, когда вернулась.

— Спасибо. Куда мне идти?

— Сюда. — Брюнетка отодвинула одну из штор, за ней скрывалась дверь. — Кабинет Софии Ивановны находится здесь.

— Благодарю вас. — Я шагнул к двери, распахнул её и вошёл внутрь.

Тут было темно, темнее, чем в вестибюле, и зрение освоилось не сразу.

Я сделал ещё шаг и почувствовал, как в спину упёрся ствол револьвера. И почти сразу женский голос за спиной угрожающе произнёс:

— Руки вверх, сволочь! Говори, кто тебя послал…