Менеджер Ким

Пролог: "У тебя вообще есть гордость?"

Минджи проснулась в 6:30, как всегда. Будильник на телефоне заиграл мелодию, которую она сама не помнила когда поставила — что-то бодрое и раздражающее, заставляющее немедленно потянуться к экрану, чтобы выключить. Она лежала несколько секунд, уставившись в потолок своей комнаты, где висел плакат с периодической таблицей элементов и фотография с прошлогодней математической олимпиады, где она заняла третье место в штате.

Третье. Не первое.

Она села, потянулась, чувствуя приятную боль в мышцах после вчерашней тренировки по тхэквондо. Мастер Ли говорил, что у неё хорошая техника, но недостаточно агрессии. Минджи тогда только кивнула, не объясняя, что агрессия — это то, чего она старательно избегала последнюю неделю.

Двадцать минут на утреннюю зарядку — приседания, отжимания, планка. Аппа настаивал на этом с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. "Здоровое тело — здоровый разум", — говорил он, и Минджи никогда не спорила. Она вообще редко с ним спорила.

До той недели.

Душ, быстрый и горячий, смывающий остатки сна. Школьная форма — белая блузка, тёмно-синяя юбка, гольфы. Минджи смотрела на своё отражение в зеркале, поправляя воротник. Лицо матери, говорил аппа. Она не знала, правда ли это — фотографий не было, вопросы игнорировались. Просто "ты похожа на мать" и тишина, которую Минджи научилась не нарушать.

Швейцарка. Это всё, что она знала. Швейцарка, которая исчезла, оставив младенца и записку. Или даже без записки — аппа никогда не уточнял.

Спустилась на кухню в 7:15. Аппа уже был там, как всегда. Он вставал рано — Минджи знала это, потому что иногда просыпалась от тихого скрипа половиц, когда он шёл в ванную. Она никогда не видела его тренировок (а он тренировался, это было очевидно по едва слышным звукам из подвала), но знала, что они происходят.

На столе её ждали оладьи с ягодами и кленовым сиропом. Любимое блюдо. Тарелка ещё дымилась.

— Доброе утро, — сказал аппа негромко, стоя у плиты спиной к ней.

— Доброе утро, — ответила Минджи, садясь.

Он повернулся, и она увидела его лицо — усталое, с лёгкими тенями под глазами, которые очки не скрывали полностью. Обычный офисный костюм, мешковатый, серый. Белая рубашка с закатанными рукавами — Минджи мельком заметила шрамы на предплечьях, но быстро отвела взгляд. Она видела их всю жизнь и никогда не спрашивала. "Несчастный случай в молодости", — отвечал аппа, когда она была маленькой.

Он сел напротив, с чашкой чёрного кофе. Сам не ел — он завтракал раньше, она знала. Просто сидел и смотрел, как она ест.

Тишина была оглушающей.

Минджи резала оладью, макала в сироп, отправляла в рот. Жевала. Вкус был идеальным — ягоды свежие, не замороженные, тесто воздушное. Аппа всегда готовил хорошо. Это было одно из немногих его "человеческих" качеств, о которых Минджи думала с теплотой.

Думала. Прошедшее время.

— Как... — аппа начал, замолчал, начал снова. — Как подготовка к олимпиаде?

Минджи подняла взгляд. Он смотрел на неё с осторожной надеждой, как будто боялся, что она не ответит. Как будто последняя неделя научила его ожидать молчания.

— Нормально, — сказала она коротко. — Завтра первый этап.

— Ты уверена, что готова?

— Да.

— Если нужна помощь с...

— Не нужна.

Снова тишина. Аппа кивнул, отпил кофе. Минджи увидела, как его пальцы сжались вокруг чашки — крепко, побелели костяшки. Потом разжались.

Она доела, вытерла рот салфеткой, встала.

— Спасибо за завтрак, — сказала она, не глядя на него.

— Минджи, я...

Она уже шла к двери, хватая рюкзак. Куртка, обувь, телефон в карман. Через пятнадцать минут приедет школьный автобус — надо успеть на остановку. Надо выйти из этого дома, где тишина давила сильнее криков.

За спиной она слышала, как аппа сидит неподвижно. Даже не встал, чтобы проводить до двери, как обычно. Он понимал, что она не хочет.

Дверь закрылась тихо. Минджи шла по дорожке, чувствуя утренний холод октябрьского Нью-Джерси на лице. Небо серое, обещающее дождь. Листья под ногами шуршали — клён у их дома сбрасывал последнюю листву.

Обычный пригород. Одинаковые дома, ухоженные газоны, припаркованные машины. Их машина — старая Хонда 2008 года — стояла на подъездной дорожке. Аппа мог бы купить новую, Минджи знала. Он откладывал деньги, много денег, но не на себя. На её колледж. На её будущее.

"Когда ты поступишь, у тебя будет всё необходимое", — говорил он.

Она верила. Верила, что аппа пройдёт сквозь огонь ради неё, что он работал раньше на трёх работах (хоть сейчас уже нет, только одна, но иногда сверхурочные), что он...

Минджи сжала зубы, ускоряя шаг. Не думать. Не сейчас.

Остановка. Несколько других учеников уже стояли — Эмили Чен, Джейсон Миллер, Сара Томпсон. Кивки, "привет", обычная утренняя вялость. Минджи встала чуть в стороне, натягивая капюшон куртки.

Автобус приехал через семь минут. Жёлтый, шумный, пахнущий дизелем и подростками. Минджи села у окна, достала телефон. Сообщения от подруг в групповом чате:

Лиза: “Кто сделал домашку по химии?”

Джессика: “я списала с интернета лол”

Лиза: “Минджи ты будешь сегодня?”

Минджи смотрела на экран, не отвечая. Пальцы зависли над клавиатурой.

“Буду”.

Отправила, заблокировала телефон, прислонилась головой к стеклу.

Автобус тронулся, и Минджи закрыла глаза.

* * *

Неделя назад. Кабинет директрисы.

Минджи сидела на стуле перед массивным столом из тёмного дерева, сжимая руки в кулаки на коленях. Рядом — аппа, прямой, неподвижный, в том же сером костюме, что и всегда. Напротив — миссис Уилсон, директриса школы, пятидесятилетняя женщина с усталым лицом и папкой документов перед собой.

И Харрисы. Элизабет Харрис и её дочь Кристина.

Элизабет была женщиной, которую все в городе знали. Владелица половины местного бизнеса — торговых центров, кафе, строительной компании. Баллотировалась в мэры. Имела, по слухам, связи в администрации штата. Красивая, ухоженная, в дорогом костюме и с улыбкой, которая не достигала глаз.

Кристина стояла рядом с матерью, изображая жертву. Глаза красные (наверное, специально натёрла), губа чуть дрожит. Игра, достойная Оскара.

— Миссис Уилсон, — говорила Элизабет мягким, но твёрдым голосом. — Я понимаю, что в школе бывают конфликты. Подростки, гормоны, всё такое. Но когда моя дочь приходит домой в слезах, рассказывая, что её травят, угрожают, я не могу просто закрыть на это глаза.

— Миссис Харрис, я уверяю вас, мы проведём полное расследование… — начала директриса, но Элизабет подняла руку.

— “Расследование”? — её голос стал холоднее. — Кристина боится ходить в школу. У неё начались панические атаки. Я уже говорила с нашим семейным психологом — он готов предоставить заключение. И если школа не примет должных мер...

Пауза. Значимая.

— ...я буду вынуждена обратиться в школьный совет. И в прессу. Уверена, общественность заинтересуется случаями буллинга в нашей, казалось бы, благополучной школе.

Миссис Уилсон побледнела. Минджи видела, как её руки задрожали, перебирая бумаги.

— Я... Конечно, мы не хотим эскалации. Мисс Ким, — она повернулась к Минджи, — обвинения очень серьёзные. Кристина утверждает, что вы систематически оскорбляли её, распространяли слухи, портили её вещи. Что вы скажете?

— Это неправда, — сказала Минджи, удивляясь, насколько ровным вышел её голос. — Я никогда...

— Она врёт! — закричала Кристина, и слёзы потекли по её щекам. — Она ненавидит меня! Она говорила, что я тупая, что я… что...

— Кристина, милая, успокойся, — Элизабет обняла дочь, но взгляд её был прикован к миссис Уилсон. — Видите? Ребёнок травмирован. И я ожидаю, что школа защитит мою дочь.

— Мистер Ким, — директриса повернулась к аппе, — что вы можете сказать?

Аппа молчал. Минджи видела его профиль — неподвижный, как статуя. Только пульс на шее, чуть заметный.

— Моя дочь не лжёт, — сказал он наконец. Голос тихий, акцент едва уловимый. — Если есть доказательства...

— Доказательства? — Элизабет усмехнулась. — Слово моей дочери недостаточно? Или вы намекаете, что Кристина лжёт?

— Я не...

— Потому что если так, мистер Ким, мы можем решить это в суде. У меня есть отличный адвокат. Специализируется на делах о клевете и преследовании несовершеннолетних. Уверена, вы не хотите таких расходов.

Тишина.

Минджи смотрела на аппу. Он сидел, прямой, руки на коленях. Но она видела — что-то менялось. Плечи чуть опустились. Голова чуть склонилась.

“Нет. Нет, аппа, пожалуйста.”

— Миссис Харрис, — сказал он медленно, — я не хочу проблем. Я уверен, что это недоразумение. Моя дочь...

— Ваша дочь травит мою.

— Нет. Но если... если Кристина так считает, я приношу извинения.

— Извинения? — Элизабет наклонилась вперёд. — Мистер Ким, моя дочь боится ходить в школу. Ваши извинения не решают проблему.

— Тогда что... что вы хотите?

Элизабет улыбнулась. Минджи видела эту улыбку и чувствовала, как желудок сжимается от отвращения.

— Я хочу, чтобы ваша дочь была отстранена. На неделю. Чтобы она поняла серьёзность своих действий. И публичные извинения перед всей школой.

— Это...

— Или мы идём в суд… — начало было Элизебет, но ее прервали.— Это несправедливо, — Минджи не выдержала, вскакивая. — Она врёт! Я никогда не делала того, что она говорит! Это Кристина и её подружки издеваются надо мной!

— Минджи, — голос аппы был тихим, предупреждающим.

— Нет! — она повернулась к директрисе. — Спросите других учеников! Спросите учителей! Кристина проваливает все тесты, а потом обвиняет меня, что я не даю ей списывать! Она...

— Мисс Ким, успокойтесь, — миссис Уилсон подняла руку. — Крик не поможет вашему делу.

— Но я говорю правду!

— Моя дочь тоже говорит правду, — холодно произнесла Элизабет. — И, в отличие от вашей, у неё нет причин лгать.

— А у меня есть? — выдохнула Минджи.

— Ревность, — Элизабет пожала плечами, разглядывая ногти. — Кристина популярна, из хорошей семьи. Вы... — она окинула Минджи взглядом, — ну, вы стараетесь компенсировать академическими успехами. Это понятно. Но переходить на личности...

Что-то внутри Минджи треснуло.

— Вы...

— Минджи. Сядь.

Голос аппы был негромким, но в нём прозвучало что-то, заставившее её замолчать. Она посмотрела на него — он не смотрел на неё. Смотрел прямо перед собой, на Элизабет Харрис.

— Пожалуйста, — сказал он. — Не надо отстранения. Моя дочь будет вести себя правильно. Я прослежу.

— Мистер Ким...

— Пожалуйста.

Элизабет откинулась на спинку стула, скрестив руки. На её лице играла улыбка — не добрая, не злая. Оценивающая.

— Знаете, мистер Ким, — протянула она, — я ценю, когда люди понимают свое место. Когда они осознают реальность. Вы работаете менеджером в логистической компании, верно? Небольшая зарплата, съёмное жильё... Простите, это я к чему. К тому, что судебные издержки могут быть... разорительными.

Аппа молчал.

— А ваша дочь, — Элизабет кивнула в сторону Минджи, — талантливая девочка. Слышала, она участвует в олимпиадах. В планах, наверняка, поступление в хороший колледж, стипендия... Было бы прискорбно, если бы в её личном деле появилась отметка о буллинге. Университеты очень серьёзно к этому относятся.

Минджи почувствовала, как кровь отливает от лица. Она поняла. Это не просто о Кристине. Это шантаж. Чистый, откровенный шантаж.

— Что вы хотите? — повторил аппа. Голос ровный, но Минджи услышала в нём что-то новое. Усталость? Поражение?

— Извинения, — Элизабет наклонила голову. — Искренние. От вас обоих. И гарантии, что это не повторится.

Пауза длилась вечность.

Потом аппа встал.

Минджи смотрела, как он выпрямляется, как поправляет очки, как делает шаг вперёд. Она думала, что он скажет что-то резкое, поставит эту женщину на место, защитит её.

Вместо этого он опустился на одно колено.

Время остановилось.

Минджи видела, как аппа, её аппа, мужчина который научил её никогда не сдаваться, который говорил что честь важнее удобства, который...

… только что встал на колено перед Элизабет Харрис.

— Прошу прощения, — сказал он, глядя в пол. — За поведение моей дочери. Это не повторится.

Элизабет смотрела на него сверху вниз. И улыбалась. Широко, открыто, наслаждаясь.

— Мистер Ким, — протянула она, — это немного драматично, не находите?

— Прошу, — он не поднял головы. — Дайте моей дочери шанс. Она хорошая девочка. Умная. У неё большое будущее. Не разрушайте его.

Минджи хотела закричать. Хотела схватить его за плечо, поднять, выволочь из этого кабинета. Но не могла двинуться. Могла только смотреть.

— Аппа... — прошептала она.

Он не ответил. Даже не посмотрел на неё.

— Ну что ж, — Элизабет вздохнула, как будто устала от всего этого. — Я ценю, когда люди понимают реальность. Кристина, милая, что скажешь?

Кристина, которая всё это время молчала, кивнула.

— Если они обещают...

— Обещаем, — быстро сказал аппа. — Даю слово.

Элизабет встала, поправляя юбку.

— Прекрасно. Миссис Уилсон, я думаю, мы можем закрыть этот вопрос. Никакого отстранения, никаких записей в личное дело. При условии, что мистер Ким и его дочь будут держать язык за зубами. — Она посмотрела на Минджи, и в этом взгляде было холодное торжество. — Ты понимаешь, милая?

Минджи не ответила. Не могла.

— Она понимает, — сказал аппа, всё ещё стоя на колене. — Мы оба понимаем.

— Отлично, — Элизабет взяла сумочку. — Кристина, пойдём. У тебя ещё урок музыки.

Они ушли. Дверь закрылась за ними тихо.

Миссис Уилсон смотрела на аппу с неловкостью.

— Мистер Ким, вы можете встать.

Он поднялся медленно. Отряхнул брюки. Поправил очки. Не посмотрел на Минджи.

— Можем идти? — спросил он директрису.

— Да. Конечно. И, мистер Ким... мне жаль.

Он кивнул, повернулся к двери.

— Аппа, — Минджи наконец нашла голос.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Нам пора домой.

Они шли к машине в полной тишине. Парковка почти пустая — уроки ещё шли. Их Хонда стояла под деревом.

Аппа открыл дверь, сел за руль. Минджи села рядом.

Он завёл машину, но не тронулся с места. Просто сидел, держа руки на руле. Минджи смотрела на его профиль.

— Почему? — спросила она.

— Минджи, я...

— Почему ты встал на колени перед ней?

Он молчал.

— Аппа! — голос её дрожал. — Я ничего не делала! Кристина врала! Ты знаешь, что она врала! Почему ты...

— Потому что иначе тебя бы отчислили.

— Нет! Мы могли бы доказать!

— Как? — он наконец посмотрел на неё. Лицо спокойное, усталое. — У неё деньги, связи, адвокаты. У нас ничего нет. Ничего, кроме правды. А правда не побеждает деньги, Минджи. Не в этом мире.

— Но... ты унизил себя! Унизил нас обоих!

— Я защитил твоё будущее, — сказал он просто. — Твоя учёба, твой колледж, твоя жизнь важнее моей гордости.

— “Гордости”? — Минджи почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — У тебя вообще есть гордость?

Он вздрогнул, как от удара.

— Минджи...

— Отвези меня домой, — она отвернулась к окну. — Просто отвези меня домой.

Он завёл машину.

Всю дорогу они молчали. Когда они приехали, Минджи выскочила, даже не закрыв дверь как следует, и побежала в дом. Поднялась в свою комнату, захлопнула дверь.

Села на кровать, уткнулась лицом в колени.

И заплакала. Долго, горько, так что грудь болела от рыданий.

Потом услышала тихие шаги у двери. Аппа стоял там, она знала. Стоял и не решался войти.

— Минджи, я...

— Уйди! — крикнула она. — Уйди! Я не хочу тебя видеть!

Шаги удалились.

Минджи лежала на кровати, глядя в потолок. На плакат с периодической таблицей, на фотографию с олимпиады.

Третье место. Не первое.

Потому что первое заняла Кристина Харрис, которая списала с чужих работ, но никто не посмел это доказать.

Минджи закрыла глаза.

Неделя началась тогда. Неделя молчания, холодных завтраков и избегания взглядов.

* * *

Автобус остановился у школы. Минджи открыла глаза, вытерла лицо — когда успела заплакать? — и вышла вместе с остальными.

Школа Джефферсона была типичным американским образовательным учреждением — трёхэтажное здание из красного кирпича, футбольное поле, парковка для учителей. Минджи шла по коридору, мимо шкафчиков, украшенных плакатами предстоящего школьного бала (на который она не собиралась), мимо стенда с объявлениями.

Первый урок — математика. Мистер Грин, пожилой учитель с вечным энтузиазмом по поводу интегралов. Минджи села на своё место у окна, достала тетрадь.

— Эй, — Лиза плюхнулась на соседнее место. — Ты в порядке? Выглядишь... херово, если честно.

— Спасибо за поддержку, — сухо ответила Минджи.

— Не, серьёзно. Случилось что-то?

— Нет. Просто плохо спала.

Лиза не выглядела убеждённой, но не стала давить. Она знала Минджи достаточно долго, чтобы понимать — когда та замыкается, лучше не лезть.

Урок прошёл в тумане. Минджи записывала формулы, решала примеры на автомате. Мистер Грин вызвал её к доске, она решила уравнение без единой ошибки, вернулась на место под одобрительное кивание учителя.

— Отличная работа, мисс Ким. Как всегда.

Кто-то сзади фыркнул. Минджи не обернулась, но знала — Кристина. Та сидела в последнем ряду, где обычно прятались те, кто не делал домашку и надеялся переждать урок незамеченными.

Вторым уроком была химия. Минджи любила химию — там всё подчинялось правилам, уравнения всегда сходились, результаты были предсказуемы. В отличие от жизни.

Миссис Кэмпбелл раздавала проверенные контрольные. Минджи получила свою — 98 из 100. Две ошибки по невнимательности, которые она увидела сразу и мысленно выругалась.

— Прекрасная работа, — сказала миссис Кэмпбелл, задержавшись у её парты. — Единственная в классе, кто справилась с дополнительным заданием. Ты подготовишься к зимней олимпиаде?

— Да, мэм.

— Уверена, ты отлично выступишь. У тебя настоящий талант.

Талант. Минджи усмехнулась про себя. Не талант — упорство. Часы за учебниками, бесконечные задачи, повторения. Аппа всегда говорил: "Талант — это когда подготовка встречается с возможностью".

Она задержалась на этой мысли. Аппа много говорил правильных вещей. "Учись усердно", "будь вежливой со старшими", "честность важнее победы".

А потом встал на колени.

Минджи сжала ручку так сильно, что побелели костяшки.

Следующая перемена. Коридоры наполнились шумом — разговоры, смех, хлопанье шкафчиков. Минджи шла к своему, держа учебники прижатыми к груди.

— Ой, смотрите, — голос Кристины был слишком громким. — Наша маленькая гениальная азиаточка.

Минджи не обернулась. Продолжала идти, считая шаги до своего шкафчика. Двадцать три, двадцать два, двадцать один...

— Минджи-и-и, — Кристина протянула имя, насмешливо копируя корейское произношение. — Не игнорируй меня.

Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать...

— Сегодня контрольная по истории. Ты же сделала домашку? Может, дашь списать?

Десять, девять, восемь...

— О, точно. Ты же теперь паинька. Нельзя помогать одноклассникам, вдруг мамочка узнает и опять придётся...

Кристина замолчала, но Минджи слышала усмешку в её голосе. Недосказанность была хуже прямого оскорбления.

Она добралась до шкафчика, открыла его, начала перекладывать учебники. Руки не дрожали — она не позволяла им дрожать.

— Знаешь что, забей, — Кристина зевнула показательно. — У меня и так отличная оценка выйдет. Мамина донатка школе творит чудеса.

Она ушла, её подружки — Эшли и Мэдисон — захихикали следом.

Минджи закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной металлической дверце шкафчика. Досчитала до десяти. Выдохнула.

— Не обращай внимания, — тихо сказала Джессика, подойдя сбоку. — Она просто стерва.

— Я не обращаю, — соврала Минджи.

— Хочешь, пообедаем вместе? Лиза и Эшли будут.

— Не Эшли Райт?

— Нет-нет, Эшли Чанг, из биологического кружка. Райт — исчадие ада.

Минджи слабо улыбнулась.

— Да, давай.

Обед прошёл нормально. Они сидели за столиком у окна — Минджи, Джессика, Лиза и Эшли Чанг. Говорили о предстоящей олимпиаде, о новом фильме DC (где Бренда Уэйн опять спасала мир в очередной раз), о том, что мистер Грин носит одни и те же носки три дня подряд.

Обычные разговоры. Обычный день.

Кристина сидела за столиком в центре кафетерия, окружённая своей свитой. Громко смеялась, размахивала руками, привлекая внимание. Королева улья.

Минджи старалась не смотреть в ту сторону.

После обеда была история. Контрольная, о которой говорила Кристина. Минджи написала её за двадцать минут из отведённых сорока, проверила дважды, сдала первой.

Мистер Джонсон взял её работу, пробежался глазами.

— Отлично, мисс Ким. Хорошая работа.

— Спасибо.

Она вернулась на место, достала книгу — биографию Марии Кюри, которую взяла в библиотеке. Читала, игнорируя шёпот одноклассников и царапанье ручек по бумаге.

Кристина сдала работу последней, когда прозвенел звонок. Минджи видела краем глаза — листок был заполнен наполовину, почерк небрежный.

Последними уроками были литература и физкультура. Литература прошла быстро — обсуждение "Великого Гэтсби", которого Минджи прочитала ещё летом. Физкультура была баскетболом, в котором Минджи была посредственна, но старалась.

— Хорошая защита, Ким! — крикнул тренер Джонсон, когда она перехватила мяч у противницы.

Минджи кивнула, передавая пас Лизе.

Три часа. Школьный день закончился. Ученики высыпались из здания шумной толпой — кто к автобусам, кто к машинам, кто просто гулять в город.

Минджи шла медленно, задержавшись у шкафчика, чтобы собрать вещи. Завтра олимпиада — надо повторить формулы дома. И та теорема, которую она всё время путала...

Коридоры опустели быстро. Только эхо шагов и хлопанье дверей где-то вдали.

Минджи закрыла шкафчик, повесила рюкзак на плечо, пошла к выходу.

Осенний воздух был прохладным, пахло опавшей листвой и дождём. Небо затянуто тучами — обещали грозу к вечеру. Минджи натянула капюшон куртки, направляясь к автобусной остановке.

Обычно она ездила на автобусе — школьном утром, городском вечером. Аппа предлагал забирать её на машине, но Минджи отказывалась. Самостоятельность была важна. Плюс, после той недели, она не хотела лишний раз видеть его.

Остановка была в пяти минутах ходьбы. Минджи шла по тротуару, мимо футбольного поля (где команда ещё тренировалась, несмотря на холод), мимо парковки.

— Эй, Ким!

Минджи обернулась.

Кристина стояла у чёрного внедорожника. Рядом Эшли Райт и Мэдисон. Бриттани ещё выходила из школы, догоняя их.

Минджи остановилась.

— Что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Подойди сюда, — Кристина махнула рукой. — Поговорить надо.

Каждый инстинкт кричал: беги. Но если она побежит, завтра будет хуже. Травля станет публичной. Кристина сделает из этого шоу.

Минджи медленно подошла, останавливаясь на безопасном расстоянии.

— О чём?

— О контрольной по истории, — Кристина скрестила руки. — Ты сдала первая. Написала за двадцать минут.

— И?

— И это нечестно, — Мэдисон встряла, щёлкая жвачкой. — Мы все старались, а ты выпендриваешься.

Минджи моргнула.

— Что?

— Ты специально делаешь всё быстро, чтобы мы выглядели тупыми, — Кристина шагнула ближе. — Думаешь, ты лучше нас?

— Я не...

— Заткнись, — Кристина ткнула пальцем в её грудь. — Я ещё не закончила. Слушай внимательно, азиаточка. Ты больше не выпендриваешься. Не тянешь руку первая. Не сдаёшь контрольные за двадцать минут. Понятно?

Минджи молчала.

— Я спрашиваю, понятно?

— Нет, — выдохнула Минджи. — Я буду учиться так, как хочу.

Кристина усмехнулась.

— Ого. Смелая стала. Неделя прошла, и ты уже забыла, как твой папаша...

Она замолчала, но улыбка стала шире.

— Впрочем, ладно. Посмотрим, насколько ты смелая.

Она кивнула Эшли и Мэдисон. Те переглянулись, шагнули вперёд.

— Подождите, — Минджи попятилась. — Что вы делаете?

— Преподаём урок, — Кристина пожала плечами.

Они были быстрее. Эшли схватила Минджи за руку, Мэдисон за другую. Минджи дёрнулась, пытаясь вырваться, но их было двое, и они были сильнее, чем казались.

— Отпустите!

— Тихо, тихо, — Кристина подошла ближе, достала из рук Бриттани пакет молока. — Мы же ведь не хотим привлекать внимание, правда?

Минджи пыталась вырваться, но хватка была крепкой. Базовая самооборона, которой учил аппа, не работала, когда тебя держали двое, а ты не хотела причинять серьёзный вред.

Кристина открыла пакет.

— Это за то, что ты выскочка, — сказала она.

И вылила молоко Минджи на голову.

Холодное, липкое, оно потекло по волосам, лицу, куртке. Минджи задохнулась от неожиданности и унижения.

Девочки захихикали.

— О боже, она вся мокрая, — Мэдисон засмеялась.

— Как бездомный котёнок, — добавила Эшли.

Они отпустили её руки. Минджи стояла, дрожа, чувствуя, как молоко капает с подбородка на куртку.

Кристина встала прямо перед ней. Лицом к лицу. И дала лёгкую пощёчину. Не сильную — демонстративную. Унизительную.

— Это. — ещё одна пощёчина, — Чтобы. Ты. — третья, — Запомнила. — четвёртая, — Своё. Место.

Минджи стояла неподвижно. Щёки горели — не от боли, а от унижения. Молоко капало с волос на асфальт. Руки сжались в кулаки по швам, но она не двигалась.

Не отвечай. Не давай повода. Не создавай проблем.

Аппа не должен снова вставать на колени.

— Ого, — Кристина отступила, разглядывая её. — Даже не плачет. Ледяная сучка.

— Может, она тупая? — хихикнула Мэдисон. — Не понимает, что происходит?

— Нет, она понимает, — Кристина наклонила голову, изучая Минджи как интересный экспонат. — Правда, Ким? Ты всё понимаешь. Понимаешь, что твоё место — внизу. Что твой папаша — никто. Что ты — никто. И вся твоя показуха с оценками ничего не значит.

Минджи смотрела в землю. Молоко образовало небольшую лужицу у её ног.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Минджи подняла глаза. Встретила взгляд Кристины — холодный, насмешливый, торжествующий.

— Вот так-то лучше, — Кристина улыбнулась. — Знаешь, мне почти жаль тебя. Почти. Ты стараешься, учишься, а для чего? Думаешь, колледж тебя спасёт? Думаешь, стипендия сделает тебя равной нам?

Она засмеялась.

— Милая, ты всегда будешь дочерью нищего иммигранта. Всегда. Можешь хоть Нобелевку получить — всё равно останешься азиаточкой, которая не знает своего места.

— А ты, — Минджи услышала свой голос как со стороны, тихий и ровный, — дочерью стервы, которая покупает всё, включая мозги для тебя.

Тишина.

Кристина перестала улыбаться.

— Что ты сказала?

Что-то внутри Минджи сломалось. Может, неделя молчания. Может, вид аппы на коленях. Может, просто накопилось слишком много.

— Я сказала, — она выпрямилась, чувствуя, как молоко стекает по спине, — что ты тупая. Тупая, злобная и жалкая. Ты не заработала ни одной своей оценки. Ты не заслужила своего места в научном клубе. Ты паразит, который живёт на мамины деньги и думает, что это делает тебя особенной.

— Заткнись...

— Нет, — Минджи шагнула вперёд, и Кристина инстинктивно отступила. — Ты заткнись. Ты хотела знать моё мнение? Вот оно. Ты ничтожество. Ты настолько незначительна, что единственный способ почувствовать себя важной — унижать других. Потому что внутри ты пустая. Богатая, красивая, популярная — и абсолютно пустая.

Эшли и Мэдисон переглянулись, неуверенно.

— И знаешь что самое смешное? — Минджи почувствовала, как слёзы жгут глаза, но не дала им пролиться. — Ты тратишь столько усилий на то, чтобы унизить меня. А я просто хочу учиться. Просто хочу нормальную жизнь. Но ты не можешь даже этого позволить, потому что моё существование — угроза твоему хрупкому эго.

— Хватит...

— Ты человек вообще? — Минджи почти кричала теперь. — Или просто кукла, которую мамочка завела, чтобы развлекаться, унижая людей? У тебя есть хоть что-то своё? Хоть одна мысль, которая не вложена тебе в голову?

Кристина стояла, красная, с дрожащими губами.

— Ты... сука...

— Может быть, — Минджи вытерла лицо рукавом, размазывая молоко. — Но я честная сука. А ты — просто жалкая копия своей мамаши. И знаешь что? Мне тебя искренне жаль. Потому что у меня есть отец, который любит меня. А у тебя есть только мать, которая учит тебя быть монстром.

Она развернулась, собираясь уйти.

— И больше, — сказала она через плечо, — никогда, слышишь, никогда не открывай свой поганый рот в сторону моего отца. Он стоит десяти твоих матерей. Он работает, он старается, он настоящий. А вы... вы просто паразиты в красивых платьях.

Минджи сделала шаг.

И услышала крик Кристины.

Что-то тяжёлое ударило её по затылку. Мир взорвался болью и белым светом. Минджи почувствовала, как подкашиваются ноги, как асфальт летит навстречу.

Последнее, что она услышала перед темнотой — панический голос Мэдисон:

— Кристина, что ты сделала?! Кристина!!!

Темнота.

* * *

Ким сидел на кухне, глядя на часы. 17:43. Минджи должна была вернуться в 17:30 — автобус всегда приходил вовремя, плюс семь минут пешком от остановки.

Тринадцать минут задержки.

На столе стояли две тарелки. Кимчи поккым, которое Минджи любила. Рис. Суп. Всё ещё горячее — он рассчитал время приготовления идеально.

17:44.

Он взял телефон, открыл контакты. Палец завис над именем "Минджи".

Подожди ещё две минуты. Может, автобус задержался. Может, она разговаривает с подругами.

17:45.

Ким нажал вызов.

Гудки. Один, два, три, четыре, пять.

Голосовая почта.

Он положил телефон на стол. Посмотрел на часы. 17:46.

Шестнадцать минут.

Поднялся, подошёл к окну. Улица пустая. Машины соседей на подъездных дорожках. Никого.

17:47.

Ким вернулся к столу, снова набрал номер.

Голосовая почта.

Он открыл список контактов, нашёл номер Лизы — подруги Минджи. Та ответила на третьем гудке.

— Алло?

— Лиза, это отец Минджи. Она с тобой?

— Мистер Ким? Нет, я уехала на автобусе часа полтора назад. Минджи сказала, что поедет на городском, ей надо было задержаться в библиотеке.

Библиотека. Возможно.

— Спасибо.

Он отключился, набрал номер школьной библиотеки. Миссис Петерсон, библиотекарь, ответила бодрым голосом:

— Библиотека школы Джефферсона.

— Добрый вечер. Это Ким Минджун, отец Минджи Ким. Она у вас?

— Минджи? Нет, сегодня она не заходила. Библиотека уже закрывается, последние ученики ушли минут двадцать назад.

— Понятно. Спасибо.

Ким положил трубку.

17:51.

Двадцать одна минута.

Он набрал номер классного руководителя — миссис Андерсон.

— Мистер Ким? — она звучала удивлённо. — Что-то случилось?

— Моя дочь не вернулась домой. Она ушла из школы вовремя?

— Дайте проверю... — шорох бумаг. — Да, последний урок закончился в три. Я видела Минджи в коридоре около четверти четвёртого. Она шла к выходу.

— Она была одна?

— Да, вроде бы. Мистер Ким, может, она просто задержалась с друзьями? Подростки иногда...

— Минджи всегда приходит вовремя, — он прервал её мягко, но твёрдо. — Всегда. Если она задерживается, она звонит.

— Хм... Попробуйте позвонить в полицию? Хотя обычно надо подождать сутки...

— Спасибо.

Ким отключился.

17:54.

Двадцать четыре минуты.

Он набрал 911.

— Служба экстренной помощи, чем могу помочь?

— Моя дочь пропала. Шестнадцать лет, не вернулась из школы.

— Сэр, как долго её нет?

— Двадцать четыре минуты.

Пауза на том конце.

— Сэр, для заявления о пропаже должно пройти как минимум...

— Она всегда приходит вовремя. Телефон не отвечает. Это не нормально.

— Я понимаю ваше беспокойство, но девочки-подростки часто задерживаются. Она могла пойти с подругами, забыть о времени...

— Нет.

— Сэр...

— Соедините меня с полицией. Сейчас.

Его голос не повысился. Не стал резким. Но в нём появилось что-то, что заставило диспетчера замолчать.

— ...Соединяю.

Гудки. Ответил мужской голос:

— Полиция округа Берген, сержант Миллер.

— Моя дочь пропала. Минджи Ким, шестнадцать лет. Не вернулась из школы Джефферсона.

— Мистер... Ким, верно? Сколько времени её нет?

— Двадцать шесть минут.

Вздох на том конце.

— Сэр, с уважением, но полчаса — это не пропажа. Подростки часто задерживаются. Даже ответственные. Позвоните её друзьям, проверьте обычные места. Если к полуночи не появится...

— Я проверил друзей. Проверил школу. Телефон не отвечает. Это. Не. Нормально.

— Мистер Ким, я понимаю, что вы волнуетесь, но мы не можем начать поиски, пока не прошло достаточно времени. Официально, человек считается пропавшим после суток отсутствия. В случае несовершеннолетних иногда раньше, но...

— Суток.

— Да, сэр. Позвоните завтра утром, если она не объявится. Мы обязательно...

Ким положил трубку.

17:58.

Двадцать восемь минут.

Он стоял посреди кухни, глядя на остывающую еду. На пустой стул напротив. На телефон в руке.

Официальные каналы закрыты.

Он медленно убрал телефон в карман.

Снял очки, положил на стол.

Подошёл к раковине, открыл кран, плеснул воды в лицо. Холодная вода стекала по щекам, капала обратно в раковину.

Поднял голову, посмотрел на своё отражение в окне над раковиной.

Сорок шесть лет. Седина на висках. Морщины у глаз. Обычное лицо обычного менеджера логистики.

Он расстегнул пуговицы рубашки на запястьях, закатал рукава.

Шрамы проступили в тусклом свете кухни. Пулевые ранения на предплечье — три штуки, аккуратные круглые отметины. Порез через всё предплечье — нож, Сеул, 2004 год. Ожог на запястье — граната, он был слишком медленным.

Ким разжал пальцы, сжал обратно. Костяшки побелели. Вены вздулись на тыльной стороне ладоней — узловатые, напряжённые. Кисти покрыты мелкой сеткой шрамов от порезов, которые он перестал считать двадцать лет назад.

Повернулся, прошёл в гостиную. Остановился перед зеркалом в коридоре.

Мешковатый костюм. Сутулые плечи. Потухший взгляд.

Ким выпрямился.

Плечи расправились. Спина стала прямой. Подбородок поднялся.

В зеркале смотрел на него другой человек. Не менеджер Ким. Не аппа.

Кто-то, кого он хоронил пятнадцать лет.

Он взял куртку с вешалки — тёмная, практичная. Натянул, застегнул молнию. Сунул руки в карманы, проверяя по привычке — пусто, конечно пусто, годы нормальной жизни.

Телефон в карман. Ключи от машины.

Ким открыл дверь.

Осенний вечер встретил его холодом и запахом дождя. Тучи висели низко, давящие, готовые разразиться ливнем. Уличные фонари уже зажглись — жёлтые пятна света в сгущающихся сумерках.

Он шёл по дороге к машине, и тень от его фигуры легла длинная и чёткая на мокрый асфальт. Вены проступили на шее, челюсть сжата. Руки по швам, но пальцы чуть согнуты — готовность, вбитая тренировками в мышечную память.

Сел за руль. Завёл двигатель.

Посмотрел на пустое пассажирское сиденье, где обычно сидела Минджи.

Выехал на улицу.

Школа Джефферсона была в двадцати минутах езды. Он проедет каждый метр маршрута, который она обычно проходила. Проверит каждый переулок, каждую остановку.

А потом, если надо — найдёт того, кто знает, где она.

И заставит их говорить.

Машина растворилась в вечернем потоке, и улица опустела. В доме на кухонном столе остывала еда — две порции, одна нетронутая.

Ожидание закончилось.

Он найдет дочь.

Глава 1: Соучастницы.

Ким вёл машину по вечернему Нью-Джерси, держа руль обеими руками. Скорость — ровно на пять миль выше разрешённой, достаточно, чтобы не привлекать внимание патрулей, но достаточно быстро. Фары встречных машин скользили по его лицу — секунда света, секунда тени.

18:07.

GPS показывал двадцать три минуты до школы. При нормальном движении. Но впереди, на четвертой трассе, красная линия тянулась через весь экран — пробка. Час пик. Все возвращались домой с работы.

Ким сжал руль сильнее. Костяшки побелели.

Дорога впереди замедлилась. Стоп-сигналы вспыхнули красным — один автомобиль, второй, третий. Поток остановился.

18:09.

Он смотрел на неподвижные машины впереди. Пять рядов. Может быть больше. Люди в салонах проверяли телефоны, пили кофе из термосов, слушали радио. Обычный вечерний затор.

Минджи где-то там. Каждая секунда.

Ким включил поворотник, резко выкрутил руль вправо. Хонда рванула на обочину, проехала мимо замершего потока. Кто-то посигналил — длинный, возмущённый гудок. Он не ответил. Газ в пол.

Обочина закончилась через полмили. Ким свернул на боковую улицу — узкую, жилую, с припаркованными машинами по обеим сторонам. GPS начал пересчитывать маршрут. Синяя линия изгибалась, обходя пробку через пригородные районы.

Двадцать девять минут.

Хуже, но не намного. Он нажал на газ.

Улицы мелькали одна за другой — Мейпл-стрит, Оук-авеню, Джефферсон Роуд. Одинаковые дома с освещёнными окнами, одинаковые газоны, одинаковые заборы. Где-то за этими окнами семьи ужинали. Дети делали уроки. Отцы смотрели новости.

Нормальная жизнь. Та, которую он пытался построить пятнадцать лет.

18:14.

Светофор впереди загорелся красным. Ким притормозил, остановился. Смотрел на пустой перекрёсток. Справа — ничего. Слева — ничего.

Проехал на красный.

Хонда свернула на другую улицу, потом ещё одну. GPS вёл его в объезд, через лабиринт пригорода. Дома становились реже, появились пустыри, старый торговый центр с полупустой парковкой.

18:18.

Телефон лежал на пассажирском сиденье. Экран погас — никаких сообщений, никаких звонков. Ким посмотрел на него, потом обратно на дорогу.

Он набрал номер Минджи снова. Большим пальцем правой руки, не отрывая левой от руля.

Гудки.

Один.

Два.

Три.

Голосовая почта.

Ким сбросил вызов, положил телефон обратно.

18:20.

Он нажал на педаль газа до самого пола, набирая скорость.

* * *

Присцилла стояла под трибунами школьного бейсбольного поля, держа сигарету в дрожащих пальцах. Дым поднимался вверх, растворяясь в холодном вечернем воздухе. Она затянулась глубоко, выдохнула, затянулась снова.

Кристина сидела на земле в нескольких метрах от неё, обхватив колени руками. Рядом — Эшли, Мэдисон, Бриттани. Все четверо молчали. Бриттани всхлипывала тихо, уткнувшись лицом в колени. Мэдисон смотрела в землю, покусывая губу.

Роуз стояла рядом с Присциллой, скрестив руки на груди. Высокая, широкоплечая, в спортивной куртке университета Ратгерса. Она посмотрела на девочек, потом на Присциллу.

— Они приедут? — спросила она негромко.

— Сказали, что приедут, — Присцилла стряхнула пепел. — Джина не подводит.

— Ну, а если?

— Не подведёт.

Роуз кивнула, но лицо оставалось скептическим. Присцилла это видела — они знали друг друга десять лет, с первого класса средней школы. Роуз всегда умела читать её.

— Это дерьмовая идея, — сказала Роуз тихо, подойдя вплотную, чтобы девочки не слышали. — Ты это понимаешь?

— Лучшего не было.

— Могла позвонить в полицию.

— И что? — Присцилла повернулась к ней. — Рассказать, что моя сестра-идиотка ударила девчонку по голове, и та без сознания, возможно с черепно-мозговой травмой? Думаешь, полиция закроет глаза? Думаешь, мама выкрутится, когда это попадёт в новости?

— Твоя мать может нанять адвокатов...

— Мама баллотируется в мэры через три месяца, Роуз. Три месяца. Скандал с избиением несовершеннолетней убьёт её кампанию. А с ней и всё, что она строила двадцать лет.

Роуз замолчала. Присцилла затянулась снова, досадуя, что сигарета кончается слишком быстро. Руки всё ещё дрожали. Она сжала кулаки, разжала.

Позади послышалось всхлипывание. Присцилла обернулась. Бриттани плакала громче, плечи тряслись.

— Заткнись, — сказала Присцилла холодно.

Бриттани попыталась сдержаться, но всхлипывания продолжались — тихие, жалкие.

Присцилла бросила окурок на землю, растоптала каблуком ботинка. Подошла к девочкам. Встала перед ними, скрестив руки.

— Встаньте, — приказала она.

Никто не двинулся.

— Я сказала, встаньте.

Кристина подняла голову. Лицо бледное, глаза красные. Губы дрожали.

— Присси, я не хотела... Я не думала, что...

— Заткнись и встань.

Кристина поднялась медленно, шатаясь. Эшли и Мэдисон последовали за ней. Бриттани осталась сидеть, уткнувшись лицом в колени.

Присцилла схватила её за воротник куртки, дёрнула вверх. Бриттани вскрикнула, но поднялась.

— В ряд, — Присцилла указала на место перед собой. — Быстро.

Девочки выстроились. Кристина слева, потом Эшли, Мэдисон, Бриттани. Все четверо смотрели в землю.

Присцилла прошлась перед ними медленно, как сержант перед строем рекрутов. Роуз наблюдала со стороны, прислонившись к столбу трибуны.

— Вы, — начала Присцилла тихо, — полные идиотки.

Молчание.

— Я училась в этой школе четыре года. Четыре гребаных года. Был буллинг? Был. Мы издевались над слабаками? Издевались. Но знаете, в чём разница между нами и вами?

Она остановилась перед Кристиной, наклонилась, чтобы их лица были на одном уровне.

— Мы не были настолько тупыми, чтобы отправить кого-то в больницу.

Кристина задрожала. Слёзы потекли по её щекам.

— Присси, прости, я не...

Присцилла ударила её в живот.

Не сильно. Не так сильно, как могла бы. Но достаточно.

Кристина согнулась пополам, упала на колени, хватая ртом воздух. Хриплый, задушенный звук вырвался из её горла. Руки обхватили живот.

Эшли вскрикнула, отступила на шаг.

— Стой, — приказала Присцилла, не глядя на неё. — Или ты будешь следующей.

Эшли замерла.

Присцилла выпрямилась, посмотрела на остальных.

— Вы понимаете, что натворили? Понимаете, какую жопу вы мне подставили? Моей маме? Всей моей семье?

— Мы не хотели... — начала Мэдисон тихо.

— Заткнись.

Присцилла сделала шаг к ней. Мэдисон побледнела, попятилась, но наткнулась на трибуну.

Удар в живот. Такой же — контролируемый, но болезненный. Мэдисон сложилась, упала на бок, кашляя. Руки прижаты к животу, лицо скривилось от боли.

Роуз оттолкнулась от столба, подошла ближе.

— Мягко бьёшь, — заметила она спокойно.

— Они дети, — ответила Присцилла, не оборачиваясь.

— Дети, которые чуть не убили девчонку.

— Знаю.

— Могла бы посильнее. Они всё равно заслужили.

Присцилла посмотрела на Эшли и Бриттани. Те стояли, дрожа. Эшли плакала тихо, слёзы текли по щекам, но она не издавала ни звука. Бриттани смотрела на Кристину и Мэдисон, всё ещё скрюченных на земле.

— Подойдите, — сказала Присцилла.

Они не двинулись.

— Подойдите.

Эшли шагнула вперёд первой. Медленно, как на эшафот. Бриттани последовала за ней, всхлипывая.

Присцилла ударила Эшли. Та упала на колени, беззвучно, только выдох — резкий и болезненный. Потом Бриттани. Та закричала — высоко, истерично — и рухнула на землю, сворачиваясь в клубок.

Четыре девочки лежали перед ней. Кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то просто дышал — тяжело, хрипло.

Присцилла смотрела на них сверху вниз.

— Когда я пришла в футбольную команду, — сказала она тихо, — мне было четырнадцать. Я была хороша. Лучшая в наборе. Но старшие всё равно били меня. За ошибки. За дерзость. За то, что я думала, будто особенная.

Она присела на корточки рядом с Кристиной, которая всё ещё лежала, обхватив живот.

— Знаешь, что я сделала? Я приняла это. Потому что так работает система. Потому что старшие знали, что делали. Они учили меня дисциплине. Учили, что действия имеют последствия.

Присцилла выпрямилась.

— Вот ваше последствие. Запомните, как оно ощущается. Потому что это самое мягкое, что вас ждёт, если вы когда-нибудь, когда-нибудь, снова сделаете что-то настолько тупое.

Роуз подошла ближе, остановилась рядом с Присциллой.

— Школа скатилась, — сказала она, глядя на девочек. — В наше время такого не было.

— Было, — возразила Присцилла. — Просто не настолько очевидно и не настолько жестоко.

— Мы были умнее. Мы не оставляли следов.

Присцилла не ответила. Она посмотрела на часы на запястье. 18:27. Джина должна была приехать десять минут назад.

Звук двигателя донёсся издалека. Присцилла обернулась. Фургон въехал на парковку у футбольного поля — белый, без опознавательных знаков. Остановился у дальнего края.

Двери открылись. Две фигуры вышли — женщины в тёмной одежде, лица скрытые за маской на пол лица и под капюшоном или под козырьком бейсболки.

Присцилла узнала Джину сразу, несмотря на бейсболку и тёмную маску, закрывающую нижнюю половину лица. Высокая, почти метр девяносто, с широкими плечами и движениями, которые Присцилла помнила с тех пор, как сама была старшеклассницей. Джина тогда была капитаном, легендой школы — три года подряд MVP штата, стипендия в Стэнфорд, карьера, которую все предсказывали блестящей.

Потом случилась авария. Сбила человека насмерть. Пьяная за рулём. Год тюрьмы, досрочное освобождение за примерное поведение.

Присцилла видела её год назад на тусовке, куда их пригласила общая знакомая. Джина тогда была трезвой, молчаливой, и Присцилла не стала спрашивать, чем та теперь занимается. Не хотела знать.

Сейчас тоже не хотела.

Джина подошла к Присцилле, её напарница — коренастая женщина в толстовке с капюшоном — осталась у фургона. Присцилла выпрямилась, скрестив руки. Роуз рядом с ней напряглась, но не отступила.

— Привет, малявка, — сказала Джина негромко, останавливаясь в паре метров. Голос низкий, хрипловатый. — Давно не виделись.

— Привет, — Присцилла кивнула. — Спасибо, что приехала.

— За деньги приеду куда угодно, — Джина пожала плечами. — Где она?

Присцилла кивнула в сторону дальнего угла под трибунами. Там, на старом брезенте, лежала Минджи. Неподвижная. Лицо бледное, волосы спутанные, на затылке — тёмное пятно запёкшейся крови.

Джина подошла, присела на корточки рядом. Сняла перчатку, приложила два пальца к шее девочки. Посчитала. Десять секунд. Двадцать.

— Жива, — сказала она, поднимаясь. — Пульс ровный. Дышит нормально. Повезло ей.

Присцилла тихо выдохнула — не заметила до этого, что задержала дыхание.

— Чем били? — спросила Джина, оборачиваясь к Присцилле.

— Камнем, — Присцилла достала из кармана куртки булыжник размером с кулак. Один край был тёмным, влажным. — Эти дуры хотя бы догадались забрать его с места.

Джина взяла камень, повертела в руках, сунула в карман.

— Аллилуйя, — пробормотала она. — Хоть одно умное действие.

Она посмотрела на четырёх девочек, всё ещё сидящих на земле. Кристина подняла голову, встретилась с ней взглядом, быстро отвела глаза.

— Они? — спросила Джина.

— Они.

— Малолетки совсем охренели, — Джина покачала головой. — В наше время хоть голову не разбивали.

— В твоё время тоже разбивали, — заметила Присцилла тихо. — Просто не так открыто.

Джина усмехнулась под маской.

— Ладно, записи с камер уже стёрты, — сказала она. — Моя девочка залезла в компьютер охраны. Они там до сих пор на Windows XP сидят, представляешь? Школа экономит на нормальной защите.

Присцилла кивнула, но заметила странную улыбку в глазах Джины — что-то хищное, довольное. Она хотела спросить, но Джина уже отвернулась, махнув напарнице.

Та принесла большую спортивную сумку, положила на землю. Джина расстегнула молнию, достала чистую одежду — футболки, толстовки, джинсы.

— Снимайте всё, на чём кровь, — приказала она девочкам. — Куртки, рубашки, что угодно. Быстро.

Эшли и Мэдисон переглянулись. Бриттани всхлипнула.

— Я сказала, быстро, — повторила Джина холодно.

Они начали стягивать куртки. У Кристины на рукаве была тёмная полоса — кровь, размазанная, когда она касалась Минджи. У Бриттани — на подоле футболки. Джина собрала одежду, сунула в другую сумку.

— Переоденьтесь, — она кивнула на чистую одежду. — И быстро проваливайте домой. Душ, сон, и завтра в школу как ни в чём не бывало. Понятно?

Девочки кивнули молча.

Джина вернулась к Минджи, подняла её на руки — легко, как будто девочка ничего не весила. Голова Минджи безвольно откинулась назад, руки повисли.

— Вы её не убьёте? — голос Присциллы дрогнул на последнем слове.

Джина остановилась, посмотрела на неё через плечо.

— Я не убиваю детей, малявка, — сказала она ровно. — Но то, что с ней будет дальше — не твоя забота. Меньше знаешь, крепче спишь.

Присцилла сглотнула, кивнула.

Джина понесла Минджи к фургону. Её напарница открыла задние двери. Они погрузили девочку внутрь, захлопнули дверь. Джина обернулась, подошла обратно.

— Остальные пять штук — к концу недели, — сказала она Присцилле. — Наличными. Ты знаешь, где меня найти.

— Знаю.

Джина кивнула, развернулась, пошла к фургону. Напарница уже сидела за рулём. Двигатель завёлся, фары вспыхнули. Фургон тронулся, выехал с парковки, растворился в вечернем потоке машин.

Присцилла стояла, глядя туда, где он исчез. Роуз положила руку ей на плечо.

— Ты в порядке?

— Нет, — Присцилла выдохнула. — Но ничего. Справлюсь.

Она повернулась к девочкам. Те уже переоделись, сидели тесной кучкой, обхватив себя руками. Кристина смотрела на сестру — бледная, с красными глазами.

Присцилла подошла, встала перед ними.

— Вы мне теперь должны, — сказала она холодно. — По пять тысяч. Каждая.

Тишина. Потом Эшли:

— Пять тысяч? Откуда... откуда мы возьмём столько денег?

— Мне плевать откуда, — Присцилла скрестила руки. — Украдёте у родителей. Продадите что-нибудь. Подработаете. Мне нужны двадцать тысяч к концу месяца.

— Но...

— Никаких "но", — Присцилла наклонилась, чтобы их лица были на одном уровне. — Джине я должна пять. Остальные пятнадцать — моя компенсация за то дерьмо, в которое вы меня втянули. Считайте, что вы отделались дёшево.

Мэдисон заплакала тихо. Бриттани уткнулась лицом в колени.

— У нас нет столько... — начала Кристина.

Присцилла дала ей пощёчину. Не сильную, но резкую. Кристина охнула, прижала руку к щеке.

— Найдёте, — сказала Присцилла просто. — Или мама узнает. И тогда тебе, сестрёнка, будет намного хуже, чем сейчас. Мама не будет такой мягкой, как я.

Она выпрямилась, посмотрела на Роуз.

— Проводишь меня до машины? — спросила Роуз. — Или останешься с ними?

— Провожу, — Присцилла кивнула. — Потом вернусь.

Они вышли из-под трибун, пошли через тёмное поле к парковке. Воздух был холодным, пахло сыростью и осенней листвой. Футбольное поле лежало перед ними чёрным прямоугольником, линии разметки едва различимы в свете далёких фонарей.

Машина Роуз стояла у дальнего края — старая Хонда Цивик, серая, с вмятиной на заднем бампере. Роуз достала ключи из кармана, остановилась у водительской двери.

— Спасибо, что приехала, — сказала Присцилла тихо. — Правда. Не знаю, что бы я делала одна.

— Позвала кого-нибудь другого, — Роуз пожала плечами. — Ты всегда справляешься.

Присцилла достала из кармана пачку сигарет, вытащила одну, сунула в рот. Руки дрожали, когда она искала зажигалку. Нашла, щёлкнула — колесико провернулось, но пламени не было. Щёлкнула снова. Снова ничего. Снова. Ничего.

— Блядь, — выдохнула она.

Роуз забрала зажигалку из её рук — осторожно, как забирают острый предмет у ребёнка. Щёлкнула один раз. Пламя вспыхнуло ровное, устойчивое. Поднесла к сигарете.

Присцилла затянулась, выдохнула дым.

— Ты паникуешь, — сказала Роуз просто.

— Не паникую.

— Руки трясутся. Голос дрожит. Ты паникуешь.

Присцилла затянулась снова, не отвечая.

— Послушай, — Роуз прислонилась к машине, скрестив руки, — ты сделала что могла. Джина разберётся. Девочки заткнутся. Всё будет нормально.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — Роуз пожала плечами. — Но сидеть и накручивать себя бессмысленно. Сделано — сделано.

Присцилла курила молча. Дым поднимался вверх, растворяясь в темноте. Где-то вдалеке прошумела машина.

— Ты же понимаешь, что если это вскроется... — начала она тихо.

— Не вскроется.

— Но если...

— Присси, — Роуз схватила её за плечо, развернула к себе, — хватит. Ты всё продумала. Записи с камер стёрты. Одежда уничтожена. Тело увезли. Девочки напуганы до усрачки. Они не проболтаются.

— А если ту девчонку найдут?

Тишина.

Роуз не ответила сразу. Потом:

— Тогда и разберёмся. Но пока проблема решена, правда?

Присцилла кивнула, затянулась последний раз, бросила окурок на асфальт. Растоптала каблуком.

— Иди домой, — сказала Роуз мягко. — Прими душ. Выпей чего-нибудь крепкого. Поспи. Завтра всё будет яснее.

— Мне ещё с ними разобраться, — Присцилла кивнула в сторону трибун. — Убедиться, что они всё поняли.

— Ты уже их избила и запугала. Что ещё должна сделать?

— Надо повторить инструкции. Чтобы завтра ничего не ляпнули.

Роуз вздохнула.

— Ладно. Удачи тебе.

Она открыла дверь машины, села за руль. Завела двигатель. Опустила окно.

— И Присси?

— Да?

— Ты не монстр, ясно? Ты просто пытаешься защитить семью.

Присцилла не ответила. Роуз закрыла окно, включила фары, выехала с парковки.

Присцилла стояла, глядя на красные огни, удаляющиеся по дороге. Потом развернулась, пошла обратно к трибунам.

Девочки всё ещё сидели там, где она их оставила. Тесная кучка в тени. Кристина подняла голову, когда Присцилла подошла.

— Я... мы можем идти? — спросила она тихо.

— Нет, — Присцилла скрестила руки. — Сначала повторим, что вы будете делать завтра.

— Мы уже...

— Повторим, — оборвала её Присцилла. — С самого начала. Кристина, начинай.

Кристина сглотнула.

— Завтра я прихожу в школу как обычно...

— Как обычно, — повторила Присцилла. — Не опаздываешь. Не прогуливаешь. Не прячешься. Обычный день. Дальше.

— Если кто-то спросит про Минджи... я скажу, что не знаю, где она.

— Не просто "не знаю", — Присцилла наклонилась. — Ты удивлена. Ты обеспокоена. Ты говоришь: "Странно, она вчера была в школе, но я не видела, как она уходила". Понятно?

Кристина кивнула.

— Эшли, твоя очередь.

Эшли вздрогнула.

— Я... если меня спросят... я скажу, что видела её после последнего урока в коридоре. Но не знаю, куда она пошла потом.

— Хорошо, — Присцилла кивнула. — Мэдисон?

— То же самое. Видела в школе. Не видела, как уходила.

— Бриттани?

Бриттани всхлипнула.

— Я... я не смогу... они поймут...

— Ты сможешь, — голос Присциллы стал жёстче. — Потому что если не сможешь, твои родители узнают, что ты участвовала в избиении одноклассницы. Думаешь, мамочка-адвокат будет рада?

Бриттани затряслась сильнее, но кивнула.

— Я... я справлюсь.

— Отлично, — Присцилла выпрямилась. — Теперь самое важное. Если полиция придёт...

— Полиция?! — Эшли побледнела.

— Если придёт, — повторила Присцилла, — вы говорите то же самое. "Не знаю, где она. Видела в школе, но не видела, как уходила". Ни слова про парковку. Ни слова про то, что было сегодня. Ничего. Ясно?

Они кивнули хором.

— И самое главное, — Присцилла обвела их взглядом, — никому ни слова друг о друге. Вы не были вместе вчера вечером. Вы разошлись после школы по домам. Вы не видели друг друга. Если хоть одна из вас ляпнет что-то лишнее...

Она не договорила. Не нужно было.

— Мы поняли, — прошептала Кристина.

Присцилла посмотрела на часы. 18:57.

— Хорошо. Теперь по домам. Кристина, ты со мной. Эшли и Мэдисон — пешком, вы рядом живёте. Бриттани — звони родителям, пусть заберут.

Они начали подниматься. Медленно, осторожно, придерживаясь за животы.

— И ещё, — добавила Присцилла, — завтра ведите себя нормально друг с другом. Не избегайте, но и не сбивайтесь в кучу. Как обычно. Как будто ничего не было.

Кивки. Молчание.

— Всё, идите, — Присцилла махнула рукой.

* * *

Ким стоял в тени у дальнего столба трибуны, прижавшись спиной к металлической опоре. Телефон в руке, экран приглушён до минимума, камера записывала.

Он прибыл три минуты назад — 18:54 — припарковал машину на дальней стороне школы и пошёл пешком. Увидел тени под трибунами, услышал голоса. Подошёл тихо, держась в тени.

Высокая девушка — та, что говорила — стояла перед четырьмя младшими. Инструктировала их. Ким слушал, записывал.

"...если меня спросят про Минджи... я скажу, что не знаю, где она..."

"...видела в школе, но не видела, как уходила..."

"...ни слова про парковку... ничего..."

Его пальцы сжали телефон сильнее. Лицо оставалось неподвижным, но челюсть напряглась.

Минджи. Они говорили про Минджи.

Он записал всё. Каждое слово. Каждую инструкцию.

Девочки начали подниматься. Медленно, держась за животы, двигаясь к выходу из-под трибун.

Ким убрал телефон в карман. Шагнул из тени.

Его ботинок скрипнул по бетону — негромко, но в ночной тишине звук разнёсся эхом.

Все обернулись.

Ким вышел на свет. Мешковатый серый костюм, помятая рубашка, расстёгнутый воротник. Лицо обычного человека средних лет — усталое, ничем не примечательное. Очки отражали тусклый свет единственного фонаря над трибунами.

Он шёл медленно, руки по швам, не угрожающе. Просто мужчина, идущий через школьное поле. Вечером. После закрытия.

Присцилла шагнула вперёд, встав между ним и девочками. Выпрямилась, расправив плечи. Высокая, широкоплечая, на голову выше младших. Руки сжались в кулаки.

— Стойте за мной, — бросила она через плечо, не оборачиваясь.

Девочки послушались. Сбились в тесную кучку позади неё.

Ким остановился в пяти метрах. Посмотрел на Присциллу, потом на девочек за её спиной. Взгляд скользнул по их лицам — испуганные, бледные, один за другим. Остановился на одной.

Кристина.

Светлые волосы, синяя куртка, красные от слёз глаза.

Ким перевёл взгляд обратно на Присциллу.

— Где моя дочь? — спросил он тихо.

Голос ровный, без акцента. Вопрос простой, прямой.

Присцилла не ответила сразу. Изучала его — рост, телосложение, позу. Оценивала. Ким видел это по её глазам.

Она решила, что справится.

— Не знаю, о ком вы говорите, — сказала она холодно. — И вам не стоит здесь находиться. Это школьная территория. Частная собственность.

— Минджи Ким, — Ким сделал шаг вперёд. — Шестнадцать лет. Ученица этой школы. Не вернулась домой. Я только что слышал, как ты инструктировала этих девочек, что говорить, если их спросят о ней.

Присцилла напряглась. За её спиной Кристина всхлипнула тихо.

— Вы ошиблись, — Присцилла покачала головой. — Мы здесь просто разговаривали. О школьных делах.

— Где она? — Ким сделал ещё шаг.

— Я сказала — не знаю.

Ким остановился в трёх метрах от неё. Посмотрел ей в глаза. Присцилла встретила его взгляд, не отводя. Подбородок поднят, челюсть сжата.

— Последний раз спрашиваю, — сказал Ким тихо. — Где моя дочь?

— Идите домой, мистер, — Присцилла скрестила руки. — Пока я не позвонила в полицию.

— Полиция, — повторил Ким. — Хорошая идея. Позвони. Я подожду. И покажу им видео, которое только что записал.

Присцилла побледнела.

— Какое видео?

Ким достал телефон из кармана, поднял его, чтобы она видела экран. Нажал воспроизведение. Её собственный голос, чуть приглушённый, но отчётливый:

"...если меня спросят про Минджи... я скажу, что не знаю, где она..."

"...ни слова про парковку... ничего..."

Присцилла смотрела на экран. Лицо застыло.

— Так что, — Ким убрал телефон обратно, — звонишь в полицию? Или отвечаешь на мой вопрос?

Тишина. Только ветер, шуршащий сухими листьями под трибунами.

Кристина вышла на шаг из-за спины Присциллы.

— Присси, — прошептала она, — что нам делать?

— Заткнись, — бросила Присцилла, не оборачиваясь.

Ким смотрел на неё. Ждал.

Присцилла разжала кулаки, сжала снова. Ким понимал, как она взвешивает варианты. Бежать — он поймает кого-то из девочек. Звать на помощь — некого. Драться...

Она выбрала драться.

Присцилла шагнула вперёд резко, быстро. Правая рука пошла в хук — целясь в челюсть, с разворота бедра. Техника хорошая, удар быстрый.

Ким принял его.

Кулак врезался в его щеку. Голова качнулась вбок. Очки съехали на нос. Присцилла вложила в удар всю силу — Ким почувствовал, как костяшки её пальцев впечатались в скулу.

Больно. Но не опасно.

Он выпрямил голову, поправил очки. Посмотрел на неё.

Присцилла стояла в боевой стойке, тяжело дыша. Кулаки подняты, ноги на ширине плеч. Глаза широкие — не от страха, от непонимания.

Он не упал. Даже не отступил.

— Моя очередь? — спросил Ким тихо.

Присцилла замахнулась снова — левый прямой, быстрее первого. Ким сделал шаг внутрь, под удар. Рука просвистела над его плечом. Его ладонь легла ей на грудь — открытая, твёрдая — и толкнула.

Не сильно. Достаточно.

Присцилла отлетела назад, споткнулась, упала на спину. Воздух вышибло из лёгких резко, болезненно. Она попыталась вдохнуть, не смогла, застыла с открытым ртом.

Ким шагнул к ней, присел на корточки рядом. Положил руку ей на живот — не давил, просто держал. Присцилла попыталась оттолкнуть его руку, но пальцы не слушались.

— Дыши медленно, — сказал он спокойно. — Диафрагму зажало. Пройдёт через несколько секунд.

Присцилла хрипела, пытаясь втянуть воздух. Лицо покраснело, потом побледнело. Ким держал руку на её животе, считая про себя. Три секунды. Четыре. Пять.

Воздух ворвался в её лёгкие резко, болезненно. Присцилла закашлялась, перевернулась на бок, свернулась в клубок.

Ким поднялся, отступил на шаг.

За его спиной — крик. Высокий, истеричный.

Он обернулся.

Кристина бежала к нему, держа в руках деревянную палку — обломок старой бейсбольной биты, найденный у столба трибуны. Лицо искажено страхом и яростью. Слёзы текли по щекам.

— Оставь её в покое! — кричала она.

Палка пошла вниз — замах от плеча, неуклюжий, но с отчаянной силой.

Ким шагнул влево. Палка просвистела мимо, ударилась о бетон, отскочила. Кристина потеряла равновесие, качнулась вперёд.

Ким поймал её за запястье — мягко, но крепко. Развернул руку, надавил на сустав. Не больно, просто неудобно. Пальцы Кристины разжались сами. Палка упала на землю с глухим стуком.

Он отпустил её руку, шагнул назад.

Кристина стояла, тяжело дыша, руки дрожали. Смотрела на него снизу вверх — маленькая, испуганная, загнанная.

— Сядь, — сказал Ким тихо.

— Я...

— Сядь.

Что-то в его голосе — не угроза, команда — заставило её послушаться. Кристина опустилась на колени, потом села, обхватив себя руками.

Ким обернулся. Присцилла всё ещё лежала на боку, кашляя. Эшли, Мэдисон и Бриттани сжались у столба трибуны, вцепившись друг в друга.

Он подошёл к Присцилле, протянул руку.

Она посмотрела на неё, потом на его лицо. Не взяла. Попыталась встать сама, но закашлялась снова, рухнула обратно на колени.

Ким присел рядом.

— Я не хочу делать тебе больно, — сказал он тихо. — Но я найду свою дочь. С твоей помощью или без неё.

Присцилла смотрела в землю, тяжело дыша.

— Где она? — спросил Ким.

Молчание.

Ким поднялся, обошёл её, встал перед девочками у столба. Они отшатнулись, прижимаясь спинами к металлу.

— Вы, — он посмотрел на Эшли, — все видели мою дочь сегодня?

Эшли кивнула, не в силах говорить.

— Когда?

— После... после школы, — прошептала она. — На парковке.

— Что случилось на парковке?

Эшли посмотрела на Присциллу. Та медленно поднималась на ноги, держась за ребра.

— Не смотри на неё, — сказал Ким. — Смотри на меня. Что случилось?

— Мы... мы не хотели... это был несчастный случай...

— Что именно было “несчастным случаем”?

Эшли заплакала. Мэдисон рядом с ней тоже. Бриттани уткнулась лицом в колени.

Ким подошёл к Кристине, всё ещё сидящей на земле. Присел перед ней на корточки, чтобы их лица были на одном уровне.

— Ты, — сказал он тихо. — Ты что-то сделала с моей дочерью?

Кристина смотрела на него широко раскрытыми глазами. Губы дрожали.

— Я не... я не хотела...

— Что ты сделала?

— Я... мы поссорились... она сказала... и я...

Голос оборвался. Кристина закрыла лицо руками, затрясясь в рыданиях.

Ким выпрямился. Посмотрел на Присциллу. Та стояла, держась одной рукой за столб, второй за рёбра. Лицо бледное, но взгляд твёрдый.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Тогда по-другому.

Он достал телефон, разблокировал, открыл контакты. Набрал 911.

— Стойте! — Присцилла шагнула вперёд. — Не надо.

Ким держал палец над кнопкой вызова.

— Дай мне причину.

Присцилла сглотнула. Посмотрела на девочек, потом обратно на него.

— Если ты позвонишь, — сказала она медленно, — они арестуют этих детей. Их жизни будут разрушены.

— Жизнь моей дочери уже разрушена, — ответил Ким тихо. — Где она?

— Я не знаю.

— Врёшь.

— Клянусь, я не знаю точно! — голос Присциллы повысился. — Я только организовала... её увезли. Я не знаю куда.

Ким замер.

— “Увезли”, — повторил он медленно. — Кто?

Присцилла замолчала. Ким нажал кнопку вызова.

— Люди, которых я знаю! — выпалила она быстро. — Они должны были... разобраться. Я не спрашивала подробностей.

— Имена.

— Я не могу...

Ким сделал шаг к ней. Один. Медленный. Присцилла отступила, наткнулась на столб.

— Имена, — повторил он.

— Джина, — прошептала Присцилла. — Джина Коллинз. Она... она раньше училась здесь. Сейчас занимается... разными делами.

— Номер телефона.

— У меня в телефоне...

— Дай его мне, — закончил Ким.

Присцилла дрожащими руками полезла в карман куртки. Достала телефон — последняя модель Айфона в розовом чехле. Разблокировала, протянула ему.

Ким взял, поднёс к её лицу. Экран мигнул — Face ID сработал снова. Он опустил телефон, быстро пролистал настройки, удалил биометрию. Потом посмотрел на неё.

— Пароль.

— Зачем тебе...

— Пароль. Сейчас.

— 060804, — выдохнула Присцилла.

Ким ввёл цифры. Телефон разблокировался. Он открыл контакты, нашёл "Джина К". Сохранил номер себе. Потом открыл сообщения, пролистал переписку.

Последнее сообщение от Джины, отправленное в 18:58, три минуты назад: "Всё чисто. Не волнуйся."

Ким прочитал переписку выше. Короткие, отрывистые сообщения:

Присцилла (18:11): "Срочно нужна помощь. Проблема."

Джина (18:12): "Какая?"

Присцилла (18:13): "Не по телефону. Приезжай к школе. Футбольное поле."

Джина (18:14): "20к. 15 сейчас."

Присцилла (18:15): “Сейчас отправлю”

Джина (18:16): "Еду."

Ким заблокировал экран, сунул телефон Присциллы в свой карман.

— Эй! — Присцилла шагнула вперёд. — Это моя собственность!

— Улики, — ответил Ким спокойно. — Получишь обратно, когда найду дочь.

Он повернулся к девочкам. Достал свой телефон, включил камеру, направил на них.

— Имена, — сказал он. — По очереди.

Эшли посмотрела на Присциллу. Та кивнула еле заметно — бессильно.

— Эшли Райт, — прошептала она.

— Мэдисон Браун.

— Бриттани Джонсон.

Ким перевёл камеру на Кристину.

— Кристина Харрис, — всхлипнула она.

Ким опустил телефон.

— Кристина Харрис, — повторил он медленно. — Дочь Элизабет Харрис.

Кристина кивнула, уткнувшись лицом в колени.

Ким вспомнил ту встречу в кабинете директрисы. Женщину с холодной улыбкой, заставившую его встать на колени. Её угрозы, её уверенность в собственной безнаказанности.

Её дочь.

Он убрал телефон, достал из кармана куртки моток тонкой верёвки — всегда носил в машине, привычка из прошлого. Подошёл к Присцилле.

— Руки, — сказал он.

— Что?

— Руки за спину.

— Ты не можешь...

Ким посмотрел на неё. Молча. Присцилла сглотнула, медленно завела руки за спину.

Он связал её запястья быстро, профессионально — не туго, чтобы не нарушить кровообращение, но достаточно крепко. Проверил узел, кивнул.

— Садись, — указал он на землю у столба.

Присцилла опустилась, прислонившись спиной к металлу.

Ким подошёл к девочкам. Снял с себя ремень, снял шнурки с ботинок Присциллы (она попыталась дёрнуть ногой, но он был быстрее). Взял лямки от их школьных сумок, валяющихся рядом.

Через три минуты все четверо сидели у столба, руки связаны за спиной. Эшли и Мэдисон — шнурками. Бриттани — лямкой от сумки. Кристина — его ремнём. Все привязаны к столбу.

Ким отступил на шаг, осматривая работу. Узлы держали. Девочки не пытались вырваться — сидели тихо, некоторые плакали.

Он присел на корточки перед Кристиной. Достал телефон, включил камеру, нажал запись.

— Смотри сюда, — сказал он.

Кристина подняла голову. Лицо в слезах, тушь размазана по щекам.

— Скажи, что случилось сегодня с Минджи Ким.

— Я... я не...

— Правду. Всю.

Кристина задрожала. Присцилла попыталась что-то сказать, но Ким покачал головой, не глядя на неё.

— Мы... мы поссорились, — начала Кристина тихо. — На парковке. После школы. Она сказала... она сказала про мою маму... и я разозлилась...

— Что ты сделала?

— Я... мы вылили на неё молоко... и... и она начала кричать на меня... говорить ужасные вещи...

— И?

— И я... я взяла камень... и ударила её... — голос сорвался в всхлип. — Я не хотела! Клянусь, я просто хотела, чтобы она замолчала! Я не думала!

— Куда ты её ударила?

— По... по затылку... она упала... и не двигалась...

Кристина зарыдала в полный голос. Ким продолжал записывать.

— Что было дальше?

— Мы испугались... позвонили Присцилле... и она... она приехала... А потом... Пришли незнакомые женщины... и они забрали Минджи...

— Кто забрал?

— Не знаю! — Кристина покачала головой отчаянно. — Две женщины в масках! Они приехали на фургоне и увезли её! Я не знаю, кто они!

Ким остановил запись, убрал телефон.

Он перешёл к Эшли. Включил камеру снова.

— Ты подтверждаешь её слова?

Эшли кивнула, всхлипывая.

— Вслух.

— Да... всё так и было... мы не хотели... это был несчастный случай...

Мэдисон и Бриттани дали такие же показания — дрожащими голосами, со слезами, но подтвердили каждое слово Кристины.

Ким записал всё. Потом подошёл к сумкам девочек, начал проверять их телефоны. Первый — Эшли — был заблокирован.

— Пароль, — сказал он.

— 1234, — прошептала она.

— Так просто? — спросил он, посмотрев на девочку. Эшли опустила взгляд.

Он разблокировал телефон, открыл галерею. Пролистал фотографии. Остановился на одной.

Минджи, в парковке, волосы мокрые от молока. Лицо искажено гневом и болью. Кристина стоит перед ней, с пустым пакетом в руке.

Следующее фото — Минджи кричит что-то, показывая пальцем на Кристину.

Следующее — размыто, движение. Кристина замахивается.

Ким сохранил фотографии себе на телефон через AirDrop. Проверил телефоны остальных. У Мэдисон — переписка в групповом чате, где они обсуждали, как "проучить азиаточку". У Бриттани — видео в удаленных файлах.

Видео, снятое сегодня. Минджи на парковке. Молоко, выливаемое на неё. Крик. И последний кадр — Кристина, размахивающаяся камнем, момент удара, падение Минджи, неподвижное тело.

Он восстановил видео, сохранил.

Потом заблокировал все их телефоны обратно, положил рядом с девочками.

Встал, отошёл на несколько шагов. Достал свой телефон, проверил файлы. Все записи на месте — видео признаний, фото, переписки.

Достаточно улик, чтобы похоронить Харрисов.

Он посмотрел на связанных девочек. Кристина рыдала, уткнувшись лицом в колени. Эшли и Мэдисон плакали тихо. Бриттани смотрела в пустоту стеклянными глазами. Присцилла сидела неподвижно, прислонившись к столбу, лицо серое.

— Я не монстр, — сказал Ким тихо, больше себе, чем им. — Поэтому не сделаю с вами того, что заслуживаете.

Он повернулся, пошёл к выходу из-под трибун.

— Подождите! — крикнула Присцилла. — Вы не можете просто оставить нас здесь!

Ким остановился, обернулся.

— Узлы ослабнут через двадцать минут, — сказал он. — Или кто-то найдёт вас раньше. Школьная охрана обходит территорию примерно каждый час. По идее.

— А телефон?!

— Получишь, когда я найду дочь.

Он вышел из-под трибун, пересёк тёмное поле к парковке. Его машина стояла там, где он оставил — у дальнего края, под деревом.

Сел за руль, закрыл дверь. Тишина окутала салон.

Ким достал телефон Присциллы, открыл контакты, нашёл Джину Коллинз. Посмотрел на номер.

Потом открыл карты на своём телефоне, ввёл адрес из переписки Присциллы — место, где они встречались год назад, согласно старым сообщениям. Бар "Lucky Strike" на окраине города.

Маршрут построился. Двадцать три минуты.

Ким завёл двигатель.

В зеркале заднего вида школа осталась позади — тёмная, пустая. Под трибунами пять связанных девочек ждали, когда их найдут.

Или когда узлы ослабнут.

Ему было всё равно.

Впереди был только один вопрос: где Минджи?

И один человек, у которого был ответ: Джина Коллинз.

Ким нажал на газ. Хонда выехала с парковки, слилась с вечерним потоком машин.

19:17.

Часы тикали.

Глава 2: Отчаянный.

Ким остановил машину через дорогу от бара, на противоположной стороне улицы. Двигатель заглох.

19:34.

Он сидел неподвижно, держа руки на руле. Смотрел на здание напротив.

"Lucky Strike" выглядел именно так, как следовало выглядеть придорожному бару в промышленном районе Нью-Джерси. Одноэтажное кирпичное строение, выкрашенное в тёмно-красный много лет назад — краска облупилась, проступала серая основа. Неоновая вывеска над входом мигала — буква "u" не горела, получалось "L cky Strike".

Парковка перед баром была забита мотоциклами. Ким насчитал шестнадцать — тяжёлые круизеры, чопперы с высокими рулями, пара спортбайков. Все чёрные или тёмно-синие, хром блестел под уличными фонарями. У входа стояли ещё четыре мотоцикла, небрежно припаркованные под углом, занимая три парковочных места.

Музыка доносилась даже через закрытые двери и окна машины — тяжёлые басы, ритмичные, давящие. Хард-рок или металл, Ким не разбирался в жанрах. Знал только, что громко. Слишком громко для разговоров.

Он опустил взгляд на свои руки. Всё ещё на руле. Костяшки белые от напряжения.

Разжал пальцы медленно. Положил руки на колени. Глубокий вдох через нос, выдох через рот. Техника из тренировок — снизить пульс, успокоить нервы перед операцией.

Не помогло. Сердце колотилось так же быстро.

Ким наклонился вперёд, просунул руку под водительское сиденье. Пальцы нащупали холодный металл, вытащили пистолет — Glock 19, чёрный, матовый. Рядом лежал глушитель, завёрнутый в тряпку. Достал и его.

Положил оба предмета на пассажирское сиденье. Посмотрел на них секунду, две.

Потом взял пистолет, проверил магазин — полный, пятнадцать патронов — вставил обратно с тихим щелчком. Передёрнул затвор, досылая патрон в патронник. Поставил на предохранитель. Сунул за пояс, под пиджак, сзади — холодный металл прижался к пояснице.

Глушитель положил во внутренний карман пиджака. Тяжёлый, оттягивал ткань, но не заметно под мешковатым покроем.Открыл бардачок. Достал оттуда балаклаву и положил себе в другой карман.

Ким откинулся на спинку сиденья, посмотрел в зеркало заднего вида. Обычное лицо смотрело в ответ — усталое, ничем не примечательное. Очки, седина на висках, морщины у глаз.

Он снял очки, протер линзы краем рубашки, надел обратно. Провёл рукой по волосам, зачёсывая их иначе — не аккуратно набок, как всегда, а небрежно назад. Несколько прядей упали на лоб.

Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом ещё одну. Воротник раскрылся, открывая ключицы и верхнюю часть груди — бледную кожу, пересечённую тонким шрамом.

Закатал рукава пиджака поверх рубашки. Пиджак висел свободно, мешковато, но закатанные рукава делали его похожим на что-то между офисной одеждой и рабочей курткой.

Потом закатал рукава рубашки до локтей — медленно, методично, сначала правый, потом левый. Предплечья обнажились — жилистые, покрытые сеткой старых шрамов. Три круглых отметины от пуль. Длинный порез через внутреннюю сторону. Ожог на запястье.

Ким снова посмотрел в зеркало. Человек, смотревший в ответ, выглядел иначе. Не офисный клерк. Кто-то уставший, потрёпанный жизнью. Шрамы бросались в глаза сильнее лица.

Хорошо.

Он вышел из машины. Холодный вечерний воздух обжёг обнажённые предплечья. Октябрь в Нью-Джерси, температура около десяти градусов. Он не чувствовал холода. Чувствовал только пульс в висках и тяжесть пистолета за поясом.

Запер машину, сунул ключи в карман. Достал платок — чистый, белый, сложенный квадратом. Обернул им правую руку небрежно, как будто перевязывая старую рану. Концы платка свисали с ладони.

Перешёл дорогу. Асфальт под ногами был мокрым от недавнего дождя, отражал огни неоновой вывески. Музыка становилась громче с каждым шагом.

У входа в бар не было вышибалы. Только тяжёлая дверь из тёмного дерева с потёртой латунной ручкой. Ким остановился перед ней, прислушался.

Музыка ревела внутри — гитарные риффы, барабанная дробь, женский вокал, хриплый и агрессивный. Под музыку — гул голосов, смех, звон стекла.

Он толкнул дверь перевязанной рукой. Платок защитил кожу от контакта с ручкой.

Дверь распахнулась, и волна звука ударила в лицо.

Бар был полон.

Ким остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к тусклому освещению. Красные лампы под потолком, неоновые вывески на стенах — Budweiser, Jack Daniel's, Harley-Davidson. Воздух был густым от дыма — сигаретного, смешанного с чем-то сладковатым. Марихуана, наверное.

Барная стойка тянулась вдоль левой стены — длинная, массивная, из тёмного дерева, исцарапанного и покрытого пятнами от пролитого алкоголя. За стойкой работала женщина — высокая, широкоплечая, в чёрной футболке без рукавов. Татуировки покрывали её руки от запястий до плеч — сложные узоры, лица, надписи. Ещё одна татуировка поднималась по шее, исчезая под короткими выбритыми на затылке волосами.

Справа — столики, большинство заняты. У дальней стены — бильярдный стол, где три женщины играли партию, окружённые зрителями. Музыкальный автомат в углу, из которого и лилась музыка. Доска для дартса на стене рядом с туалетами.

И везде — женщины.

Ким быстро оценил количество. Двадцать три, может двадцать пять. Большинство в кожаных куртках, джинсах, ботинках. Байкерши, это было очевидно — не по одежде даже, а по манере держаться. Развязные, громкие, занимающие пространство как своё.

Мужчин он насчитал четыре.

Двое сидели за столиком у окна, окружённые шестью женщинами. Оба молодые, лет двадцать-двадцать два. Один в обтягивающей футболке, демонстрирующей худощавое телосложение. Второй в рубашке с расстёгнутым воротом, светлые волосы уложены гелем. Женщины вокруг них смеялись, трогали их за руки, плечи, наливали выпивку.

Третий мужчина стоял у музыкального автомата с девушкой, целовались, прижавшись к стене.

Четвёртый — у барной стойки, лет тридцати, в макияже. Тушь, подводка, румяна. Розовая рубашка. Разговаривал с барменшей, смеялся высоким голосом.

Ким шагнул внутрь, дверь закрылась за ним. Никто не обернулся. Музыка и разговоры заглушали всё.

Он прошёл к барной стойке, держась справа, ближе к стене. Движения медленные, немного неровные — лёгкая хромота на левую ногу, едва заметная. Не травма, просто старая усталость.

Дошёл до стойки, остановился в дальнем конце, подальше от мужчины в макияже. Оперся локтями о дерево — через платок, всё ещё обёрнутый вокруг правой руки.

Барменша подняла взгляд от бокала, который протирала. Окинула его быстрым оценивающим взглядом — лицо, фигура, руки. Задержалась на шрамах. Что-то мелькнуло в глазах, но лицо осталось непроницаемым.

— Что будешь, дорогой? — крикнула она через музыку. Голос низкий, хриплый.

— Виски, — ответил Ким. — Без льда.

— Какой?

— Jack Daniel's.

Она кивнула, повернулась к полкам с бутылками. Ким смотрел на её спину. Татуировка на шее была чётче при близком рассмотрении — паутина с пауком в центре. Тюремная наколка. Он видел такие. Паук в центре паутины означал авторитет, долгий срок.

Барменша вернулась со стаканом и бутылкой. Налила щедро — три пальца янтарной жидкости. Поставила стакан перед ним.

— Шесть баксов.

Ким полез во внутренний карман пиджака — через платок, осторожно, чтобы не коснуться подкладки голыми пальцами. Достал бумажник, раскрыл его. Вытащил десятку, взяв краем платка, положил на стойку.

— Сдачи не надо.

Барменша взяла купюру, сунула в карман джинсов. Кивнула, отвернулась.

Ким взял стакан обёрнутой рукой, поднёс к губам. Сделал маленький глоток — жидкость обожгла горло, согрела желудок. Не выпил больше. Поставил стакан обратно.

Огляделся, не поворачивая головы. Зеркало за баром отражало весь зал. Он изучал лица, одно за другим.

Джины, чье фото он увидел в телефоне Присциллы, не было.

Посмотрел на стены. Плакаты концертов, старые номерные знаки мотоциклов, фотографии в рамках. Много фотографий — байкеры на дорогах, на парковках, в самом баре.

Справа от зеркала висела доска. "Wall of Fame" — написано маркером поверху. Доска почёта. Фотографии приколоты кнопками — десятки лиц, улыбающихся, поднимающих бокалы, обнимающихся.

Ким встал, взял стакан через платок, отошёл от барной стойки. Подошёл к доске ближе.

Сканировал фотографии быстро. Большинство — групповые снимки, вечеринки, поездки. Некоторые — индивидуальные портреты с подписями. "Мэгги — 10 лет за стойкой". "Рэйчел — чемпионка по пулу 2009". "Джина — королева текилы 2007".

Он остановился на последней.

Фотография была старой, выцветшей. Молодая женщина стояла за барной стойкой, держа над головой бутылку текилы. Широкая улыбка, короткие тёмные волосы, спортивная фигура в майке. Рядом с ней — та же барменша, только моложе, без татуировки на шее. Обе обнимались одной рукой, второй поднимали бокалы.

Джина Коллинз.

Ким вгляделся в лицо. Высокие скулы, квадратная челюсть, прямой нос. Лет двадцать на фото, сейчас должно быть под тридцать.

— Нравится вид?

Женский голос справа, близко. Ким обернулся.

Две девушки стояли рядом — обе в кожаных куртках, обе с кружками пива в руках. Та, что говорила, была выше — около метра семидесяти пяти, светлые волосы до плеч, пирсинг в носу. Лет двадцать четыре, может двадцать пять. Вторая чуть ниже, темноволосая, с татуировкой розы на шее.

Высокая улыбалась, глядя на него снизу вверх. Взгляд скользнул по его лицу, опустился на шею, грудь, задержался на обнажённых предплечьях. На шрамах.

— Или нашел вид получше для себя? — добавила она, делая шаг ближе.

Ким посмотрел на неё, потом на подругу. Обе пьяные — не сильно, но достаточно. Блеск в глазах, расслабленные позы, лёгкое покачивание.

— Просто смотрю на фотографии, — сказал он ровно.

— Ага, — высокая кивнула, не отводя взгляда. — Я Кейси. Это Рэйчел.

Темноволосая помахала рукой, улыбнулась. Её взгляд тоже скользил по его телу.

— А ты? — спросила Кейси.

— Просто проезжий, — Ким сделал глоток виски, не опуская стакан долго. Пауза.

— Проезжий, — повторила Кейси, растягивая слово. — С такими то шрамами, мускулами? Не похоже на обычного проезжего.

Она протянула руку, коснулась его предплечья — лёгкое прикосновение пальцами, проводя по старому порезу. Ким не отстранился, но и не отреагировал. Смотрел на неё спокойно.

— Армия? — спросила она.

— Что-то вроде.

— Горячо, — Кейси улыбнулась шире. Её рука переместилась выше, к локтю, потом к плечу. Сжала бицепс через ткань рубашки. Глаза расширились слегка. — Очень горячо. Рэйч, потрогай.

Рэйчел хихикнула, шагнула ближе. Её рука легла на его грудь — через расстёгнутый ворот рубашки, пальцы коснулись ключицы.

— Боже, — выдохнула она. — Он как скала.

Ким мягко перехватил её запястье, отвёл руку. Не резко, без давления. Просто убрал.

— Я польщён, — сказал он тихо. — Но я здесь не за этим.

Кейси надула губы.

— Жаль. Мы могли бы хорошо провести время. У нас есть байки, могли бы прокатиться. Или просто посидеть, выпить. Поговорить. Может быть даже что-то больше.

— В другой раз, — Ким кивнул вежливо.

— У тебя кто-то есть? — спросила Рэйчел.

— Дочь.

— О, — Кейси обменялась взглядом с подругой. — Понятно. Ну, если передумаешь...

Она провела пальцем по его груди сверху вниз, медленно. Улыбнулась. Потом обе отошли, вернулись к своему столику у окна.

Ким проводил их взглядом в зеркале. Кейси что-то говорила подругам, оглядываясь на него. Несколько женщин за столиком посмотрели в его сторону, засмеялись.

Он вернулся к доске, изучая остальные фотографии. Искал Джину на других снимках. Нашёл ещё три — одну групповую, где она стояла с байкерами у мотоциклов. Две индивидуальные, более поздние. На одной — она держала кубок, что-то вроде трофея. На другой — сидела верхом на чёрном чоппере, в солнечных очках.

Значит она тут довольно известна.

Ким отошёл от доски, вернулся к барной стойке. Барменша стояла на другом конце, разговаривала с мужчиной в макияже. Он ждал, допивая виски маленькими глотками.

Через минуту она подошла, закончив разговор с мужчиной, который отошёл.

— Ещё один?

— Нет, — Ким покачал головой. — Хочу спросить.

— Слушаю.

— Ты знаешь Джину Коллинз?

Барменша замерла на долю секунды. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но Ким заметил. Лицо оставалось непроницаемым, но глаза сузились.

— Кто спрашивает?

— Друг.

— Не похоже, — она скрестила руки. — Друзья знают, где её найти.

— Старый друг, — поправился Ким. — Давно не виделись. Слышал, она сюда заходит.

Барменша посмотрела на него долго. Оценивающе. Потом покачала головой.

— Не знаю никакой Джины.

— На доске её фото, — Ким кивнул в сторону стены. — С тобой. "Королева текилы".

— Это было давно, — барменша пожала плечами. — Много людей здесь бывало. Не помню всех.

Ким знал, что она лжёт. Слишком быстрый ответ, слишком нарочитое равнодушие. Он видел это сотни раз — когда люди прячут информацию.

— Понятно, — он кивнул. — Спасибо.

Отошёл от стойки, вернулся к доске. Стоял, глядя на фотографию Джины, держа пустой стакан.

Думал.

Барменша знала. Знала и молчала. Вопрос — почему? Лояльность? Страх? Барный этикет? Или Джина попросила никому не говорить?

Музыка сменилась — теперь играла более медленная композиция, но всё равно громкая. Женский вокал пел о дорогах и свободе.

Ким обернулся, огляделся. Бар был полон, но никто не обращал на него внимания. Кроме столика Кейси — там несколько девушек всё ещё поглядывали, перешёптывались.

Он вернулся к стойке. Барменша протирала бокалы на другом конце. Ким подошёл, поставил пустой стакан.

— Ещё вопрос.

Она подняла взгляд, не ответила.

— Это важно, — продолжил Ким тихо, наклоняясь ближе, чтобы она слышала через музыку. — Моя дочь пропала. Шестнадцать лет. Я думаю, Джина может знать, где она.

Барменша не изменилась в лице.

— Не моя проблема.

— Я не прошу многого. Только номер телефона. Или где её найти.

— Сказала — не знаю.

Ким смотрел на неё. Она встретила взгляд, не отвела. Твёрдая. Непробиваемая.

Он кивнул, выпрямился. Полез во внутренний карман — через платок. Достал бумажник, раскрыл. Вытащил всю наличность — пачку купюр, перехваченную резинкой. Положил на стойку.

— Три четыреста долларов, — сказал он. — За информацию.

Барменша посмотрела на деньги. Потом на него. Лицо каменное.

Она наклонилась, достала что-то из-под стойки. Выпрямилась.

В руке был кастет — латунный, старый, потёртый. Надела на правую руку, сжала кулак. Металл блеснул под красными лампами.

— Тут не принято размахивать котлетой, — сказала она холодно. — Вали отсюда, пока я тебе кости не пересчитала.

Ким не двинулся. Смотрел на кастет, потом на её лицо.

— Я не хочу проблем, — сказал он тихо. — Просто хочу найти дочь.

— Твои проблемы — не мои проблемы, — барменша наклонилась через стойку. — Моя проблема — чтобы такие как ты не доставали моих людей. Джина — мой человек. Понял?

Она выпрямилась, второй рукой взяла нож — широкий, кухонный, для разделки мяса. Воткнула в деревянную стойку между ними с глухим стуком. Лезвие вошло глубоко, задрожало.

— Последний раз говорю. Вали.

Музыка гремела. Разговоры вокруг продолжались. Никто не смотрел в их сторону — стойка была длинной, они стояли в дальнем конце, в тени.

Ким посмотрел на нож. На кастет. На лицо барменши — твёрдое, решительное.

Он не ответил.

Его рука метнулась вперёд — быстро, без предупреждения.

Пальцы, обёрнутые платком, схватили барменшу за затылок. Крепко, жёстко. Она не успела среагировать. Только глаза расширились, рот приоткрылся.

Ким дёрнул её голову вниз и вперёд одним резким движением.

Лицо барменши ударилось о стойку с глухим мясистым звуком — скулой, не лбом. Удар был рассчитанным. Достаточно сильным, чтобы оглушить, недостаточно, чтобы сломать кость.

Барменша охнула коротко, сдавленно. Тело обмякло. Ноги подкосились.

Ким отпустил затылок. Она осела на пол за стойкой, корчась, обхватив лицо руками. Кастет упал с металлическим звоном. Из носа потекла кровь — тёмная струйка между пальцев, капающая на линолеум.

Ким развернулся. Обошёл край барной стойки — там, где она открывалась для прохода за бар. Три быстрых шага.

На ходу полез за оружием. Достал пистолет — Glock 19, чёрный, холодный металл. Нащупал глушитель.

Зашёл за стойку. Барменша лежала на боку, всхлипывая тихо. Кровь растекалась по полу небольшой лужицей.

Ким приставил торец глушителя к резьбе ствола. Начал накручивать, двигаясь вдоль стойки к центру. Один оборот. Два. Три. Четыре. Щелчок — плотно село.

Проверил затвор — патрон в патроннике. Предохранитель снят.

Полез в другой карман, достал балаклаву. Натянул на голову одним движением, не останавливаясь. Ткань накрыла лицо от лба до шеи, оставив прорези для глаз и рта. Очки оказались под балаклавой — он поправил их быстро, усаживая на переносице.

Выпрямился. Встал в центре барной стойки, за спиной — полки с бутылками, перед собой — зал.

Музыка всё ещё гремела. Женский вокал пел о дороге и свободе. Гитарные риффы, барабаны, бас. Громко. Оглушительно громко.

Но что-то изменилось в воздухе.

Ким почувствовал это затылком, периферийным зрением — той частью сознания, которая всегда следила за окружением.

Разговоры стали тише. Смех оборвался где-то справа. Звон бокалов прекратился.

Мужчина в макияже, подошедший к стоке, заметил его первым. Увидел Кима — человека в балаклаве, с пистолетом в руке, стоящего над барменшей на полу.

Лицо мужчины побелело. Губы с блеском помады раскрылись, но звука не последовало. Только беззвучный выдох.

Он попятился от стойки. Споткнулся о ножку табурета. Упал на спину с глухим стуком.

Кто-то обернулся на звук падения. Женщина за ближайшим столиком. Увидела Кима. Рот открылся.

— Блядь...

Слово было тихим, но в нарастающей тишине разнеслось эхом.

Её подруга обернулась. Потом ещё одна. Потом вся компания за столиком.

Головы поворачивались одна за другой.

Сначала у ближайших столиков. Потом у дальних. Потом у бильярда. У музыкального автомата. У двери в туалет.

Разговоры затихали участками — как свет, гаснущий секция за секцией. Ближе к стойке первыми. Потом волной к дальним углам.

Через десять секунд весь зал смотрел на Кима.

Музыка всё ещё играла — громкая, агрессивная. Но под ней была абсолютная человеческая тишина.

Двадцать шесть пар глаз. Ким быстро пересчитал лица.

Он стоял неподвижно, держа пистолет вдоль тела. Не угрожающе. Просто держал — чёрный металл, длинный цилиндр глушителя, отражающий красные огни ламп.

У его ног Мэгги застонала тихо. Попыталась подняться на локтях, но руки дрожали, не держали вес.

Ким наклонился, не отрывая взгляда от зала. Схватил барменшу за плечо — через платок — и потянул вверх. Она сопротивлялась слабо, но он был сильнее. Поставил её на колени, потом на ноги.

Мэгги покачнулась, оперлась ладонью о стойку. Вторая рука зажимала нос. Кровь просачивалась между пальцев, капала на пол, на стойку.

Лицо было бледным под кровью. Скула наливалась багровым — завтра будет огромный синяк. Нос распух, ноздри забиты кровью. Глаза бегали по залу — ищущие, отчаянные, молящие.

— Помогите... — прохрипела она хрипло. — Пожалуйста...

Никто не двинулся.

Ким развернул её к залу, встал позади. Левой рукой взял за плечо, держа перед собой как щит. Правой поднял пистолет, положил на стойку. Так, чтобы все видели. Чёрный, смертельный, реальный.

— Слушайте внимательно, — сказал он громко. Голос был ровным, но достаточно громким, чтобы перекрыть музыку. — Я не хочу никому причинять вред. Я ищу свою дочь. Ей шестнадцать лет. Она пропала. Мне нужна информация.

Тишина. Только музыка — гитара переходила в соло, визжащее и быстрое.

Ким обвёл взглядом зал. Медленно, методично. Каждое лицо. Каждую пару глаз.

— Я знаю, что некоторые из вас вооружены, — продолжил он спокойно. — Я видел, как вы прятали оружие под столами, когда я вошёл. Это ваше право. Я не против.

Пауза.

— Но если кто-то достанет оружие, — голос стал тише, жёстче, — я начну стрелять. И стрелять буду не для предупреждения.

Движение у дальнего столика. Ким повернул голову.

Женщина — коротко стриженная, широкоплечая, в кожаной жилетке без рукавов — полезла под куртку. Медленно, осторожно. Рука скрылась под тканью.

— Не надо, — сказал Ким.

Она замерла. Рука под курткой. Смотрела на него через весь зал. Оценивающе. Глаза узкие, твёрдые.

— Вытащи руки, — повторил Ким. — Медленно. Пустые.

Женщина не двинулась. Челюсть сжата. Секунда. Две. Три.

Ким поднял пистолет. Нацелил — не в неё. Правее. Выше. В мишень дартса на стене за её спиной. Красно-белые круги, потрёпанные от тысяч бросков.

Выстрел.

Звук был тихим — пф-ф-т — почти смехотворно тихим. Как кто-то дунул в бумажный пакет и хлопнул. Глушитель сработал идеально.

Но пуля была реальной.

Она просвистела мимо уха женщины — миллиметрах в пяти от кожи. Настолько близко, что волосы шевельнулись от смещения воздуха.

Ударилась в мишень дартса с глухим “тук”.

Доска треснула по центру. Кусок дерева откололся, упал на пол.

Женщина вскрикнула — высоко, испуганно. Рухнула на корточки, руки вылетели из-под куртки, подняты вверх. Пустые.

— Блядь! Блядь! Я не... я ничего...

Музыка играла дальше. Никто в баре не услышал выстрела среди грохота. Только видели. Видели движение его руки. Видели дым из дула. Видели расколотую мишень и женщину на полу.

— Я не промахнулся, — сказал Ким ровно, опуская пистолет обратно на стойку. — Я выбрал не попадать в неё. В следующий раз выберу попасть.

Он обвёл взглядом зал снова. Лица были бледными. Кто-то дрожал. Кто-то плакал беззвучно.

— У кого есть оружие, — продолжил он, — оставьте его там, где оно лежит. Не доставайте. Не двигайтесь резко. Просто сидите. Молчите. Слушайте. И все будут живы.

Тишина стала гуще. Абсолютная, давящая.

Потом из компании у окна встала женщина. Медленно, осторожно. Руки подняты, ладони раскрыты — демонстрация мирных намерений.

Она была старше большинства — лет под сорок. Седые пряди в коротких тёмных волосах. Лицо жёсткое, обветренное. Шрам через левую бровь. Татуировки на шее — крылья, поднимающиеся от ключиц.

— Эй, мужик, — сказала она громко. Голос был ровным, контролируемым. Не испуганным. — Что тебе надо? Скажи конкретно.

Ким посмотрел на неё. Оценил. Лидер группы. Та, кто командует, принимает решения.

— Джина Коллинз, — ответил он. — Где она.

Женщина переглянулась с кем-то за соседним столиком. Быстрый, значимый взгляд. Потом посмотрела на Мэгги, которую Ким держал перед собой.

— Мэгги? — окликнула она. — Он спрашивает про Джину.

Мэгги молчала. Смотрела в пол. Кровь капала с подбородка на стойку — медленно, ритмично.

— Мэгги, — повторила женщина строже. — Отвечай.

— Не знаю, — прохрипела Мэгги. — Клянусь, не знаю...

Ким положил левую руку ей на плечо. Сжал — не больно, но ощутимо. Мэгги вздрогнула.

— Врёшь, — сказал он тихо, прямо ей в ухо. Так тихо, что только она слышала. — Ты знаешь. На доске висит ваше фото. Вы обнимаетесь. Вы подруги.

— Я не... я не видела её месяцами... правда...

Ким поднял пистолет правой рукой. Приставил дуло к её виску. Холодный металл глушителя упёрся в кожу, вмял её слегка.

Мэгги замерла. Дыхание остановилось. Потом вырвалось хриплым всхлипом.

— Нет... пожалуйста... нет...

— Правду, — сказал Ким. Голос был тихим, почти нежным. Но в нём была сталь. — Только правду. Где Джина?

— Я не могу... она убьёт меня... если узнает...

— Я убью тебя, — ответил Ким просто. — Прямо сейчас. Если не скажешь. Ты выбираешь — умереть точно, или может быть умереть потом.

Он провёл дулом по её виску медленно. Вниз, к скуле. Металл скрёб кожу, оставлял белую полосу, которая краснела следом. Грубо, больно.

Мэгги всхлипнула. Слёзы смешались с кровью на лице.

— Пожалуйста...

Зал молчал. Музыка переходила в новую песню — более медленную, но всё равно тяжёлую. Женский голос пел о потерянной любви.

Женщина с седыми прядями, что стояла у столика, медленно села обратно. Руки положила на стол.

Кто-то справа всхлипнул — тихо, сдавленно. Ким не повернул головы, но периферийным зрением увидел столик, где сидели Кейси и Рэйчел. Рэйчел плакала беззвучно, вцепившись в руку подруги. Кейси смотрела на Кима широко раскрытыми глазами. Не страх в них был — что-то другое. Восхищение? Ужас? Оба сразу?

Мэгги закрыла глаза. Губы шевелились — беззвучно, быстро. Молитва, наверное. Или просто попытка найти слова.

— Десять секунд, — сказал Ким. — Потом я нажму спуск.

Считал про себя. Один. Два. Три.

Палец на спусковом крючке. Лёгкое давление. Ещё чуть-чуть — и курок пойдёт назад.

Четыре. Пять. Шесть.

— Склад... — выдохнула Мэгги. Голос был хриплым, ломающимся. — Она на складе...

Ким не убрал пистолет.

— Где?

— Промзона... к востоку от города... старые текстильные склады... заброшенные...

— Адрес. Точный.

— Я... я не помню номер дома...

Ким надавил дулом сильнее. Металл вдавился в кожу виска, побелевшую от давления. Мэгги вскрикнула тихо.

— Вспоминай.

— Улица Индастриал! — слова вылетали быстро, истерично. — Склад номер семь! Большое здание, красный кирпич, три этажа! Окна разбиты! Въезд с задней стороны!

Ким смотрел на неё в профиль. Изучал лицо — расширенные зрачки, дрожащие губы, пот на лбу, смешанный с кровью. Дыхание частое, поверхностное.

Она не врала. Слишком напугана, чтобы врать. Страх не даёт думать достаточно быстро для лжи.

— Бумагу, — сказал он. — И ручку.

Мэгги открыла глаза, посмотрела на него непонимающе.

— Что?..

— Бумагу. Ручку. Сейчас.

Она кивнула судорожно. Дрожащей рукой потянулась под стойку — медленно, чтобы он видел каждое движение. Ким следил, держа пистолет у её виска.

Мэгги достала блокнот — маленький, для записи заказов, потрёпанный. И ручку — дешёвую, пластиковую.

— Напиши, — приказал Ким. — Полный адрес. Улица, номер, ориентиры. Как добраться.

Мэгги положила блокнот на стойку. Взяла ручку. Рука тряслась так сильно, что первая буква получилась кривой, размазанной.

Ким подождал. Не торопил.

Она писала медленно, буквы выходили неровными, но читаемыми:

Улица Индастриал, склад №7. Красный кирпич, 3 этажа, восточный конец. Въезд с задней стороны, ворота зелёные. Код на замке 4-7-2-9.

Ким читал через плечо. Запоминал.

— Телефон, — сказал он. — Джины. Номер.

Мэгги замерла. Ручка зависла над бумагой.

— У меня нет её номера...

— Врёшь, — Ким провёл дулом по виску снова. Скрёб кожу. — У тебя есть. Вы подруги. Вы созваниваетесь. Напиши.

Мэгги всхлипнула. Наклонилась к блокноту. Вписала номер под адресом. Десять цифр, дрожащим почерком. Не тот номер, с которым переписывалась Присцилла.

Ким взял листок — через платок, осторожно, за уголок. Не оставляя отпечатков. Сложил вчетверо, сунул во внутренний карман пиджака.

Убрал пистолет от виска Мэгги. Она выдохнула — громко, облегчённо, болезненно. Тело обмякло, она оперлась о стойку обеими руками.

Ким обернулся к залу. Все сидели неподвижно. Смотрели на него. Ждали.

— Если кто-то позвонит Джине в ближайший час, — сказал он громко, чётко, — я узнаю. И вернусь. И в следующий раз не буду задавать вопросы.

Тишина.

Он достал бумажник — через платок, из внутреннего кармана. Раскрыл. Вытащил всю наличность — пачку купюр, перехваченную резинкой. Три тысячи четыреста долларов.

Положил на стойку перед Мэгги. Деньги легли на дерево с тихим шелестом.

Мэгги посмотрела на них. Потом на него. Губы приоткрыты, непонимание в глазах.

— За информацию, — пояснил Ким. — И за то, что я сделал с твоим лицом. Это не бесплатно. Я плачу за услуги.

Он наклонился ближе к ней. Голос стал тише, но от этого страшнее.

— Если ты соврала про адрес… — сказал он медленно, — Лучше бы ты не соврала. Понятно?

Мэгги кивнула судорожно.

— Я... я не соврала... клянусь... это правда...

— Хорошо.

Ким выпрямился. Посмотрел на зал последний раз. Обвёл взглядом лица — напуганные, бледные, некоторые в слезах.

Остановился на женщине с седыми прядями. Та встретила его взгляд. Не отвела. Твёрдая.

— Как тебя зовут? — спросил Ким.

— Дебра, — ответила она после паузы.

— Дебра, — повторил он. — Ты здесь главная?

— Среди своих — да.

— Хорошо. Запомни, Дебра. Час тишины. Никто никому не звонит. Никто не предупреждает. Через час — делайте что хотите. Но сейчас — тишина.

Дебра кивнула медленно.

— Поняла.

— И ещё, — Ким кивнул на Мэгги. — Помоги ей. Лёд на лицо. Нос, может, не сломан. Но проверить надо.

Дебра снова кивнула.

Ким развернулся. Обошёл стойку обратно, вышел на сторону зала. Шёл к выходу — медленно, не торопясь. Пистолет держал вдоль ноги, почти скрытый складками пиджака.

Музыка всё ещё играла. Теперь тяжёлый рок — быстрый ритм, кричащий вокал.

Никто не двинулся. Все сидели, смотрели ему вслед.

Ким дошёл до двери. Обернулся на пороге.

— Час, — повторил он. — Помните.

Толкнул дверь — через платок, обёрнутый вокруг руки.

Дверь распахнулась. Холодный ночной воздух ударил в лицо.

Он вышел.

Дверь захлопнулась за ним,.

Ким остановился на секунду. Стоял на крыльце, глядя на парковку. Мотоциклы рядами. Его машина через дорогу.

Стянул балаклаву — быстрым движением, через голову. Сунул в карман пиджака. Поправил очки, пригладил волосы. Обычный человек снова. Уставший, потрёпанный жизнью.

Пистолет держал под пиджаком, прижатым к боку.

Пошёл к машине. Шаги размеренные, спокойные. Лёгкая хромота на левую ногу — всё та же маскировка.

Перешёл дорогу. Дошёл до Хонды. Открыл дверь — через платок. Сел за руль.

Закрыл дверь. Тишина салона окутала его.

Ким сидел неподвижно секунду. Две. Три.

Потом положил пистолет на пассажирское сиденье. Достал листок из кармана, развернул. Прочитал снова при свете уличного фонаря.

Запомнил. Код повторил про себя дважды. Четыре-семь-два-девять. Четыре-семь-два-девять.

Сунул листок обратно в карман.

Завёл двигатель. Включил GPS. Ввёл адрес — Индустриальная улица, восточная промзона.

Маршрут построился. Тридцать две минуты. По ночным дорогам, без пробок.

Ким посмотрел на часы на приборной панели.

20:47.

Больше двух часов с момента, как Минджи должна была вернуться домой.

Он выехал с парковки. Свернул направо, в сторону промзоны.

В зеркале заднего вида бар "Lucky Strike" остался позади — мигающая вывеска, тусклый свет из окон. Фигуры за стеклом не двигались.

Час тишины. Он им дал час.

Этого хватит.

Машина растворилась в ночном трафике. Хонда, ничем не примечательная, одна из тысяч.

За рулём сидел обычный мужчина средних лет. В мешковатом костюме, в очках, с усталым лицом.

Но в кармане лежал пистолет. В другом — балаклава. На руках — платок, скрывающий отсутствие отпечатков на всём, к чему он прикасался.

И впереди, в тридцати двух минутах езды — склад номер семь.

Где была Джина Коллинз.

Где, может быть, была Минджи.

Ким нажал на газ. Скорость поднялась до семидесяти. Восьмидесяти. Девяноста.

Он ехал в ночь, и ночь расступалась перед фарами.

* * *

В баре "Lucky Strike" музыка играла дальше.

Но никто не танцевал. Никто не смеялся. Никто не разговаривал.

Дебра встала из-за столика. Подошла к барной стойке. Перешагнула через край, зашла за стойку.

Мэгги сидела на полу, прислонившись спиной к полкам с бутылками. Лицо в крови. Нос распух до неузнаваемости. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью.

Деньги лежали на стойке. Пачка купюр в резинке. Три тысячи четыреста долларов.

Дебра взяла деньги, положила в карман куртки Мэгги.

— Встань, — сказала она негромко. — Пойдём, обработаем.

Помогла Мэгги подняться. Обняла за плечи, повела к подсобке.

За их спинами зал оставался тихим.

Кейси сидела за столиком, всё ещё держа руку Рэйчел. Смотрела на дверь, через которую ушёл человек в балаклаве.

— Боже, — прошептала она. — Как же он горяч...

Рэйчел посмотрела на неё негодующе.

— Ты... ты серьёзно? Он только что избил Мэгги. Угрожал всем нам. Стрелял...

— Знаю, — Кейси облизнула губы. — Но ты видела его? Тело? Шрамы? То, как он двигался?

Она откинулась на спинку стула, выдохнула.

— Как Антонио Бандерас в "Отчаянном". Помнишь тот фильм? Когда он врывается в бар с гитарным кейсом, полным оружия?

— Антонио Бандерас... — повторила другая девушка за столиком мечтательно. — Да, он мужчина был. Один из последних настоящих.

— Этот тоже настоящий, — Кейси кивнула в сторону двери. — Видели его руки? Мышцы как камень. Я трогала. И шрамы... боже, столько шрамов...

— Ты ненормальная, — пробормотала Рэйчел, отвернувшись.

— Может быть, — Кейси пожала плечами.

У барной стойки мужчина в макияже поднялся с пола, куда упал в начале. Отряхнул джинсы дрожащими руками. Лицо бледное, тушь размазана под глазами.

— Я... я пошёл домой, — пробормотал он.

Никто не ответил.

Он быстро пошёл к выходу, почти бегом. Толкнул дверь, выскочил наружу. Дверь захлопнулась за ним.

В зале постепенно начали возвращаться звуки.

Кто-то кашлянул. Кто-то сдвинул стул. Кто-то взял бокал дрожащей рукой, сделал глоток.

Музыка всё ещё играла — теперь медленная баллада. Женский голос пел о потерянном времени.

Женщина, в которую Ким стрелял — та, что сидела на корточках у дальней стены — медленно поднялась. Оглянулась на мишень дартса. Подошла ближе.

В центре мишени зияла дыра. Идеально круглая, ровная. Пуля вошла точно в яблочко — красный круг в самом центре.

Женщина провела пальцем по краю отверстия. Посмотрела на свою руку — та всё ещё дрожала.

— Миллиметры, — прошептала она. — Он промахнулся на миллиметры.

— Не промахнулся, — поправила Дебра, выходя из подсобки. — Он попал туда, куда хотел. Ты была рядом случайно.

Женщина посмотрела на неё, потом обратно на мишень.

— Он профессионал, — сказала Дебра, подходя ближе. — Я таких видела. В армии служила десять лет, знаю. Это не гражданский с пистолетом. Это высококвалифицированный оперативник. Спецназ, может. Или что похуже.

— Откуда такой взялся в Нью-Джерси? — спросила кто-то.

— Не знаю, — Дебра покачала головой. — Но он сказал правду. Дочь ищет. Я видела его глаза.

— И что теперь? — спросила Кейси. — Мы просто сидим и ждём?

— Час, — Дебра посмотрела на часы на стене. — Он сказал час. Значит, до девяти сорока семи никто никуда не звонит.

— А Джина? — тихо спросила темноволосая. — Она же не в курсе. Может, надо предупредить?..

Дебра посмотрела на неё долго. Твёрдо.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся? — спросила она тихо. — Хочешь проверить, блефовал он или нет?

Темноволосая покачала головой.

— Тогда молчим, — сказала Дебра. — Час. Потом Джина сама разберётся.

Она вернулась к подсобке, скрылась за дверью.

В зале повисла тяжёлая тишина.

Кейси достала телефон, посмотрела на экран. 20:51.

— Пятьдесят шесть минут, — пробормотала она.

Положила телефон на стол. Взяла бокал пива, допила залпом.

— Кто-нибудь хочет ещё выпить? — спросила она громче. — Потому что мне нужно. Срочно.

Несколько рук поднялись.

Музыка играла дальше.

Глава 3: Сделка.

Ким остановил машину за восемьсот метров от склада номер семь, между двемя заброшенными зданиями. Двигатель заглох. Фары погасли. Тишина окутала салон — только далёкий гул трафика на шоссе и тихий звон остывающего металла.

21:46.

Он сидел неподвижно секунду, глядя в темноту впереди. Промзона расстилалась как кладбище мёртвой индустрии — ряды складов, одинаковых, заброшенных, с разбитыми окнами и ржавыми воротами. Уличные фонари горели через один, бросая длинные тени. Некоторые мигали, умирая.

Ким наклонился вперёд, откинул крышку бардачка. Достал фонарик — чёрный, тяжёлый, металлический. Maglite, старая модель, размером с полицейскую дубинку. Проверил — включил, выключил. Луч яркий, сфокусированный.

Сунул фонарик за пояс, справа. Пистолет уже лежал там же, слева.

Вышел из машины, открыл багажник. Внутри — хаос, который только мужчина, живущий один с дочерью-подростком, мог назвать организацией. Запасное колесо, домкрат, трос, канистра с антифризом. И ящик с инструментами.

Ким открыл ящик. Металлический, старый, с облупившейся зелёной краской. Внутри — беспорядок из отвёрток, гаечных ключей, изоленты, WD-40. Он начал выбирать методично.

Монтировку — длиной около шестидесяти сантиметров, стальную, с загнутым концом. Положил на землю рядом с машиной.

Молоток — средний, не строительная кувалда, а обычный столярный. Ручка деревянная, стёртая от использования. Рядом с монтировкой.

Швейцарский нож Victorinox — красный, потёртый, с десятком функций. Проверил, раскрывая лезвие, штопор, открывалку. Всё работало. В общую кучу.

Кусачки — небольшие, но крепкие. Для проволоки, кабелей, цепей. В кучу.

Отвёртку — крестовую, среднего размера. Универсальная. Туда же.

Проволоку — тонкую стальную, смотанную в моток. Метра три, может четыре. Убрал в задний карман брюк.

Фонарик уже был при нём.

Закрыл ящик, захлопнул багажник. Бесшумно, придерживая крышку рукой, чтобы не щёлкнул замок громко.

Рабочая разгрузка лежала на заднем сиденье — жилет тёмно-синего цвета, с множеством карманов. Ким надел его поверх пиджака, застегнул на молнию спереди. Ткань грубая, ношенная, пахла машинным маслом и пылью.

Начал раскладывать инструменты по карманам. Молоток — в большой боковой карман справа, тяжесть оттянула ткань. Монтировка не влезала целиком — торчала сверху, но держалась крепко. Левый карман. Кусачки, отвёртка, проволока — в меньшие карманы спереди и сбоку.

Проверил движения. Присел на корточки — разгрузка не стесняла. Наклонился вперёд — инструменты держались. Резко выпрямился — ничего не выпало.

Достал пистолет из-за пояса. Glock 19, чёрный, холодный. Проверил магазин снова, хотя знал, что полный. Пятнадцать патронов. Вставил обратно с щелчком. Передёрнул затвор — патрон в патроннике. Поставил на предохранитель. Дополнительный магазин уже был при нём.

Сунул за пояс обратно, справа теперь — фонарик перевесил на левый бок. Баланс. Правая рука к оружию, левая к фонарю.

Балаклава в кармане пиджака. Платок всё ещё на правой руке, обёрнутый вокруг ладони и запястья. Белый, чистый, слегка помятый.

Закрыл машину, сунул ключи в карман. Обернулся.

Промзона перед ним была тихой. Мёртвой. Ветер гнал пустую пластиковую бутылку по асфальту с тихим шорохом. Где-то вдалеке лаяла собака — одиноко, протяжно.

Ким пошёл пешком вдоль ряда складов, держась ближе к стенам зданий. Шаги медленные, осторожные. Подошвы ботинок почти не издавали звука на треснувшем асфальте.

Пять складов. Один за другим. Ким останавливался у каждого угла, выглядывал, проверял пространство впереди.

Первый склад — кирпичный, двухэтажный, окна заколочены фанерой. Граффити на стенах, выцветшее. Пусто.

Второй — побольше, металлический, ворота открыты настежь. Внутри темнота. Ким посветил фонарём — пустое пространство, мусор на полу, старые поддоны. Никого.

Третий, четвёртый… — одинаковые. Заброшенные. Безжизненные.

И услышал выстрелы.

* * *

Двадцать девять минут назад.

Джина Коллинз сидела на старом офисном стуле с продавленной спинкой, ноги закинуты на стол. Перед ней — ноутбук, открытый на странице новостей. Она не читала. Просто смотрела на экран, не фокусируясь. В левой руке — зажжённая сигарета. Дым поднимался тонкой струйкой к потолку, растворяясь в тусклом свете единственной лампы.

Склад номер семь, второй этаж, дальний угол. Бывший офис менеджера, когда здесь ещё что-то производили. Сейчас — просто комната со столом, несколькими стульями и окном без стекла. Холодно. Сыро. Пахло плесенью и старым бетоном.

Джина затянулась, выдохнула через нос. Посмотрела на часы.

21:07.

— Долго она, — пробормотала она негромко.

— Кто? — отозвалась девушка из угла комнаты.

Эми.

Двадцать два года, хакер, худая как подросток. Сидела на полу, прислонившись спиной к стене, ноги поджаты. Перед ней — ноутбук на коленях, пальцы быстро стучали по клавиатуре. Наушники на шее, провод тянулся к телефону рядом.

— Харрис, — Джина стряхнула пепел на пол. — Сказала, подождать полчаса. Уже сорок прошло.

— Думает, — Эми даже не подняла глаз от экрана.

— О чём думать? — Джина усмехнулась. — Платить или не платить? Видео у нас. Дочка её камнем по голове девчонке въехала. Если это выйдет в свет за три месяца до выборов...

— Всё равно, — Эми пожала плечами. — Богатые всегда думают, что умнее всех.

Джина не ответила. Затянулась снова, посмотрела на окно. Снаружи темнота, только далёкий свет фонарей на дороге. Ветер шевелил куски пластика, застрявшие в оконной раме.

Она встала, подошла к окну, выглянула. Пустырь внизу. Парковка сзади здания, где стоял их фургон. Больше ничего.

— Саманта где? — спросила она, не оборачиваясь.

— Внизу, — Эми ответила рассеянно. — С девчонкой.

Минджи.

Джина вспомнила, как они привезли её сюда. Без сознания, окровавленная, маленькая. Саманта обработала рану на затылке, наложила повязку. Ничего серьёзного — ссадина, небольшое кровотечение. Сотрясение, наверное, но жить будет.

Накачали её седативными. Пять миллиграмм диазепама, внутримышечно. Саманта умела обращаться с медикаментами — бывшая фельдшер, год проработала в скорой, потом уволили за кражу морфина.

Девчонка спала. Глубоко, ровно. Дышала медленно. Лежала на старом матрасе в дальней комнате первого этажа, руки связаны перед собой пластиковыми стяжками. На всякий случай.

Джина не хотела её убивать. Не хотела, но понимала — придётся.

Харрис заплатит. Полмиллиона. Джина получит свою долю — сто двадцать тысяч, остальное делится на команду. Эми тридцать тысяч за взлом камер и техническую поддержку. Саманте, Рэйчел, Кейт, Виктории, Джессике, Лоре, Тине — по пятьдесят. Все довольны.

Но девчонку… Надо убрать.

Нить оборвётся.

Харрис согласится. Джина уверена. Богатые всегда готовы заплатить, чтобы проблемы исчезли. А девчонка — проблема. Будет лучше если её не станет.

Может, даже Харрис даже попросит убить. Сделают вид, что это условие сделки. "Мы платим, вы избавляетесь от неё навсегда". И Джина скажет: "Конечно, мэм, без проблем".

Телефон на столе завибрировал. Джина обернулась, подошла быстро. Подняла трубку — неизвестный номер.

— Да? — ответила она.

— Мисс Коллинз? — женский голос, низкий, контролируемый. Не Элизабет. Кто-то другой.

— Я слушаю.

— Вы говорили с миссис Харрис. По поводу определённого видео и определённого человека.

— Говорила, — Джина села обратно на стул. — И что?

— Миссис Харрис согласна на условия. Оплата будет произведена. Полмиллиона, как вы просили.

— Наличными?

— Разумеется.

Джина почувствовала, как мышцы расслабились. Выдохнула. Сработало. Реально сработало.

— Когда? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Сейчас, — женщина ответила просто. — Мы уже едем. Будем через несколько минут.

Джина посмотрела на Эми. Та подняла голову от ноутбука, нахмурилась.

— Быстро вы, — Джина вернулась к телефону.

— Миссис Харрис не хочет задержек. Она хочет решить проблему быстро и тихо.

— Понятно. А девчонка?

Пауза на другом конце. Короткая, но ощутимая.

— Девочка остаётся с вами, — женщина сказала медленно. — После оплаты вы... разберётесь с ней. Как считаете нужным. Миссис Харрис не хочет знать подробностей.

Джина усмехнулась.

— То есть, убить.

— Я не говорила этого слова.

— Но имели в виду.

— Мисс Коллинз, — голос стал холоднее, — я передаю пожелания миссис Харрис. Девочка не должна быть найдена. Никогда. Это единственное условие сделки.

Джина откинулась на спинку стула.

— Понятно. Значит, деньги — наши, девчонка — наша проблема.

— Именно.

— Ладно. Примерно через десять минут?

— Меньше. Мы уже въезжаем в промзону.

— Въезд с задней стороны. Зелёные ворота. Код на замке четыре-семь-два-девять.

— Принято, — женщина ответила. — Мисс Коллинз, убедитесь, что ваши люди не сделают ничего глупого. Мы приедем с охраной. Чисто формально. Миссис Харрис не любит рисковать.

— “Охрана”, — Джина усмехнулась. — Сколько?

— Достаточно.

— Мои девочки тоже вооружены. Чисто формально.

— Разумеется. Тогда всё будет гладко.

Звонок оборвался. Гудки.

Джина положила телефон на стол, посмотрела на Эми.

— Едут, — сказала она. — Быстро они.

— С деньгами? — Эми закрыла ноутбук.

— С деньгами и охраной. — Джина встала, размяла плечи. — Собирай всех. Пусть будут начеку, но без провокаций. Оружие при себе, но не наводим без причины.

Эми кивнула, поднялась. Вышла из комнаты. Джина услышала, как она спускается по лестнице, стук каблуков по бетону, потом её голос внизу — негромкий, но чёткий.

Джина подошла к столу, открыла ящик. Достала пистолет — Beretta 92FS, чёрная, тяжёлая. Проверила магазин — пятнадцать патронов. Вставила обратно, передёрнула затвор. Сняла с предохранителя.

Сунула за пояс, спрятав под курткой. Холод металла прижался к пояснице.

Достала сигарету, зажгла. Затянулась глубоко, выдохнула в окно.

Полмиллиона. Сто двадцать тысяч её. Можно свалить отсюда. Может, в Мексику. Может, в Гватемалу. Начать заново. Без этого дерьма, без преступлений, без страха, что старые грехи догонят.

Ещё одна затяжка. Последняя. Бросила окурок на пол, растоптала каблуком.

Внизу послышались голоса — её команда собиралась. Джина вышла из комнаты, спустилась по металлической лестнице на первый этаж.

Большое открытое пространство. Бывший цех. Бетонный пол, грязный, покрытый масляными пятнами и мусором. Колонны через каждые десять метров, поддерживающие потолок. Окна высоко, большинство разбиты. Свет из нескольких подвешенных ламп — недостаточный, тени везде.

Семь женщин стояли группой у дальней стены. Джина обвела их взглядом.

Саманта — высокая, тридцать лет, короткие рыжие волосы. Медик команды. Джинсы, чёрная куртка, через плечо сумка с медикаментами. Пистолет в кобуре на бедре — Glock 17.

Рэйчел — коренастая, широкоплечая, лицо жёсткое. Бывшая вышибала. Татуировки на шее. Держала в руках дробовик — помповый Mossberg, короткий.

Кейт и Виктория — сёстры, близняшки, обе двадцать пять лет, худые, быстрые. Пистолеты в руках — одинаковые SIG Sauer P226.

Джессика — самая молодая, двадцать один год. Нервная, грызла ноготь на большом пальце. Револьвер заткнут за пояс — Smith & Wesson .38.

Лора — сорок два года, старшая после Джины. Опытная. Спокойная. Автомат в руках — Ruger Mini-14, полуавтоматический. Тридцать патронов в магазине.

Тина — тридцать пять, молчаливая. Пистолет-пулемёт MAC-10 на ремне через плечо. Компактный, уродливый, но эффективный на ближней дистанции.

Эми стояла чуть в стороне, без оружия. Только телефон в руке.

— Харрисы едут, — Джина сказала громко. — С деньгами и охраной. Будут через пять-семь минут. Всё по плану. Они приезжают, передают деньги, Эми проверяет через счётчик, мы отдаём флешку с записью. Всё спокойно, всё мирно.

— А если они попытаются наебать? — Рэйчел спросила, переложив дробовик с плеча на плечо.

— Не попытаются, — Джина ответила уверенно. — У них слишком много на кону. Выборы через три месяца. Скандал с дочерью их похоронит. Они заплатят.

— А девчонка? — Саманта кивнула в сторону дальней комнаты.

— Остаётся с нами. После сделки... разберёмся.

Тишина. Никто не спросил "как". Все понимали.

— Лора, Тина, — Джина указала на них, — идёте на второй этаж, окна с видом на въезд. Как увидите машины — сообщаете. Рэйчел, Кейт, Виктория — вы здесь, по периметру. Не кучкуйтесь. Джессика, со мной. Саманта, проверь девчонку, убедись что спит. Эми, ты где будешь?

— Здесь, — Эми показала на старый металлический стол у стены. — Счётчик денег принесла, ноутбук. Всё проверю быстро.

— Хорошо. Все на позиции. И запомните — оружие при себе, но стволы вниз. Пальцы не на спусках. Никакой паники, никаких резких движений. Мы профессионалы, ясно?

Кивки. Команда начала расходиться. Лора и Тина поднялись по лестнице на второй этаж. Рэйчел отошла к колонне справа, прислонилась, держа дробовик поперёк груди. Кейт и Виктория заняли позиции у противоположной стены.

Джина подошла к Эми.

— Если что-то пойдёт не так, — сказала она тихо, — ты первая сваливаешь. Ясно?

— Джина, я не...

— Ясно? — Джина посмотрела на неё жёстко.

Эми сглотнула, кивнула.

— Ясно.

— Хорошо.

Джина отвернулась, пошла к дальней комнате. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её, зашла.

Маленькая комната, бывшая кладовка. Окна нет, только лампа на потолке — голая, тусклая. Матрас на полу. На нём — Минджи.

Девочка лежала на боку, руки связаны перед собой. Голова на грязной подушке. Лицо бледное, волосы спутаны, на затылке белая повязка, слегка пропитанная кровью. Дышала медленно, ровно. Глаза закрыты.

Саманта стояла рядом, проверяя пульс на шее девочки.

— Как она? — Джина спросила негромко.

— Стабильно, — Саманта отпустила руку, выпрямилась. — Пульс шестьдесят два, дыхание ровное. Седативы работают. Проспит ещё часа два, может три.

— Хорошо.

Джина посмотрела на Минджи. Шестнадцать лет. Школьница. Ничего не сделала. Просто оказалась не в том месте, не в то время, с неправильными людьми.

Жалко? Немного. Но не настолько, чтобы изменить решение.

— После сделки, — Джина сказала тихо, — ты дашь ей ещё дозу. Сильнее. Чтобы не проснулась.

Саманта замерла. Посмотрела на Джину.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Джина, она же ребёнок...

— Она проблема, — Джина оборвала её холодно. — И мы все пойдём на зону, если она проснётся. Ты хочешь двадцать лет получить за похищение?

Саманта молчала. Смотрела на девочку на матрасе.

— Это неправильно... — прошептала она.

— Правильно — это когда мы на свободе с деньгами, а не в камере, — Джина развернулась к двери. — Сделаешь, как я сказала. Или я найду кого-то, кто сделает.

Вышла из комнаты, закрыв дверь за собой.

Вернулась в центр цеха. Джессика стояла у стола, проверяла свой револьвер — барабан открыт, патроны внутри блестели медью.

— Закрой, — Джина сказала. — И успокойся. Всё будет нормально.

— Легко говорить, — Джессика захлопнула барабан, сунула револьвер обратно за пояс. — Мне страшно.

— Мне тоже. Но страх не помогает. Дыши ровно, думай ясно.

Голос сверху — Лора, из окна второго этажа:

— Джина! Машины!

Все замерли.

Джина быстро пошла к лестнице, поднялась. Лора стояла у разбитого окна, смотрела наружу. Рядом Тина, с MAC-10 в руках.

Джина подошла, выглянула.

Два чёрных внедорожника — Chevrolet Suburban, тонированные стёкла — медленно ехали по разбитой дороге к зелёным воротам сзади склада. Фары выключены. Двигались почти бесшумно.

— Богато живут, — пробормотала Тина.

Джина смотрела, как первая машина остановилась перед воротами. Водительская дверь открылась. Вышла женщина — высокая, широкоплечая, в тёмном костюме. Подошла к воротам, набрала код на замке.

Четыре-семь-два-девять.

Замок щёлкнул. Женщина толкнула ворота. Они разошлись с тихим скрипом.

Вернулась в машину. Оба внедорожника въехали на территорию, медленно, осторожно. Остановились посреди парковки.

Двигатели заглохли. Тишина.

Джина считала. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Двери открылись одновременно. Из обеих машин вышли женщины. Джина считала быстро.

Восемь. Все в тёмных костюмах, все высокие, все двигались одинаково — уверенно, синхронно. Военная выправка.

Четверо держали пистолеты в руках — опущенные, но готовые. Две другие — пистолеты-пулемёты, короткие, на ремнях через плечо. Ещё одна — дробовик. Последняя, вышедшая из второй машины с пассажирской стороны — металлический кейс в руках. Деньги, наверное.

— Блядь, — выдохнула Лора. — Это не охрана. Это чёртов ЧВК.

Джина напряглась. Что-то было не так. Слишком много оружия. Слишком профессионально.

— Спокойно, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — Может, просто перестраховываются.

Женщины внизу выстроились полукругом перед входом в склад. Та, что с кейсом, встала в центре. Рядом с ней — ещё одна, выше всех, в солнечных очках, несмотря на ночь. Руки скрещены на груди. Командир, решила Джина.

Командир достала телефон, набрала номер. Через секунду телефон Джины внизу, на столе, завибрировал.

— Эми! — крикнула Джина. — Возьми трубку!

Эми схватила телефон, поднесла к уху.

— Да?

Джина не слышала ответа, но видела, как Эми кивает.

— Она говорит, что они здесь, — Эми крикнула вверх.

— Скажи им, что я спускаюсь, — Джина оттолкнулась от окна. — Одна. Без оружия. Чистые переговоры.

Эми передала слова в телефон, слушала ответ, кивнула.

— Они согласны. Но хотят, чтобы твои люди были видны. Не за укрытиями.

Джина спустилась по лестнице быстро. Остановилась в центре цеха, огляделась.

— Рэйчел, Кейт, Виктория, Джессика — выходите на открытое пространство. Оружие держите, но стволы вниз. Пусть видят, что мы не прячемся.

Девушки вышли из-за колонн, встали вразброс по цеху. Рэйчел с дробовиком на плече, сёстры с пистолетами вдоль ног, Джессика нервно теребила револьвер в руках.

— Лора, Тина, — Джина посмотрела наверх, — оставайтесь там. Если пойдёт всё к чертям — прикрываете.

Две фигуры у окна кивнули.

Джина сняла куртку, бросила на стол. Под ней была чёрная футболка. Достала пистолет из-за пояса, положила на стол рядом с курткой. Показательно. Видите? Без оружия.

— Эми, открой дверь.

Эми подошла к большим металлическим воротам — служебный вход в цех — и отодвинула засов. Толкнула створку. Ворота разошлись со скрипом.

Холодный ночной воздух ворвался внутрь. Джина вышла первой, руки по швам, пустые.

Восемь женщин стояли в десяти метрах. Фары внедорожников за их спинами были включены — яркие, слепящие. Джина щурилась, но шла дальше. Остановилась в пяти метрах от командира — высокой женщины в солнечных очках.

— Я Джина Коллинз, — сказала она громко. — У меня есть то, что нужно миссис Харрис. У вас есть то, что нужно мне. Давайте сделаем это быстро и цивилизованно.

Командир смотрела на неё через тёмные стёкла очков. Лицо каменное, губы сжаты в тонкую линию. Медленно кивнула.

— Покажите товар, — голос был низким, хриплым, контролируемым.

— Покажите деньги.

Командир кивнула женщине с кейсом. Та шагнула вперёд, опустила кейс на землю, открыла замки. Крышка откинулась.

Даже в тусклом свете фонарей Джина увидела пачки купюр. Аккуратно уложенные, перетянутые бумажными лентами. Сотни. Много сотен.

— Полмиллиона, — командир сказала. — Пересчитать хотите?

— Мой человек проверит, — Джина обернулась, махнула рукой. — Эми!

Эми вышла из цеха, несла портативный счётчик денег — небольшой прибор размером с тостер. Быстро подошла, опустилась на колени у кейса. Начала доставать пачки, прогонять через счётчик.

Молчание. Только тихое жужжание прибора и шелест купюр.

Джина стояла неподвижно. Чувствовала взгляды восьми охранниц, упёршиеся в неё. Руки потели, но она держала их расслабленными вдоль тела.

Эми работала быстро. Одна пачка, вторая, третья. Счётчик показывал цифры, она записывала в блокнот.

Три минуты. Четыре. Пять.

— Всё сходится, — Эми наконец выпрямилась. — Полмиллиона. Точно.

Джина выдохнула незаметно.

— Хорошо. Вот ваш товар.

Она полезла в карман джинсов, достала флешку — маленькую, чёрную, USB 3.0. Протянула командиру.

Та не взяла. Кивнула другой охраннице. Та шагнула вперёд, забрала флешку из руки Джины, отошла обратно.

— Это всё? — командир спросила.

— Всё.

— Копии?

— Нет, — Джина соврала легко. — Оригинал. Единственный экземпляр.

Командир смотрела на неё долго. Слишком долго. Джина почувствовала, как холодок пробежал по спине.

Что-то не так.

— А девочка? — командир спросила тихо.

— Внутри. Спит. Седативы. Как и договаривались, мы... разберёмся с ней после.

— Нет, — командир покачала головой медленно. — Не разберётесь.

Джина нахмурилась.

— Что?

— Девочка нужна нам. Живая.

Пауза. Джина моргнула.

— Подождите, мы же...

Она не договорила.

Командир подняла руку — один жест, быстрый, чёткий.

Охранницы подняли оружие.

Время замедлилось.

Джина увидела, как стволы поворачиваются — не на неё, на цех за её спиной. На дверь, где стояли Рэйчел, Кейт, Виктория, Джессика.

— НЕТ! — крикнула она.

Слишком поздно.

Две маленькие чёрные цилиндры вылетели из рук охранниц. Полетели по дуге через голову Джины, через открытую дверь, внутрь цеха.

Светошумовые гранаты.

Они ударились о бетонный пол с металлическим звоном.

Джина инстинктивно закрыла глаза, прижала ладони к ушам, упала на колени.

ВСПЫШКА.

Даже через закрытые веки — ослепляющий белый свет. Семь миллионов кандел. Ярче солнца.

ВЗРЫВ.

Звук ударил в барабанные перепонки как кувалда. Сто семьдесят децибел. Оглушающий, дезориентирующий, парализующий.

Джина открыла глаза. Мир вращался. В ушах звенело. Видела только белые пятна, плывущие перед глазами.

Сзади — крики. Женские голоса, искажённые, панические.

Впереди — движение. Размытые тёмные фигуры ринулись вперёд.

Охрана штурмовала.

Джина попыталась встать, но ноги не слушались. Равновесие потеряно. Упала на четвереньки.

Руки схватили её за плечи, рывком подняли, швырнули в сторону. Она покатилась по земле, ударилась боком о колесо внедорожника. Кто-то упал на неё.

Охранницы пробежали мимо, не обращая внимания. Ворвались в цех.

Выстрелы.

Очень громкие. Автоматные очереди, короткие, точные. Бах-бах-бах. Бах-бах-бах-бах.

Крики оборвались. Один за другим.

Джина лежала, прижавшись к колесу, дрожа. Зрение постепенно возвращалось. Слух — медленнее. Звон в ушах заглушал всё.

Эми.

Джина повернула голову, посмотрев кто на неё упал. Эми лежала на ней. В районе живота стало тепло. Кровь растекалась лужей под ней. Глаза закрыты.

Мертва.

Пять секунд. Всё заняло пять секунд.

Внутри цеха стрельба прекратилась. Голоса — чёткие, командные, женские:

— Первый сектор чист!

— Второй чист!

— Трое на втором этаже!

Новые выстрелы. Наверху. Автоматные очереди, длинные. Потом тишина.

— Второй этаж чист!

Джина заставила себя двигаться. Перекатилась на живот, поползла. От внедорожника к куче старых бочек у стены склада. Медленно, тихо, на локтях и коленях.

Добралась. Закатилась за бочки. Прижалась спиной к стене, втянула голову в плечи.

Дышала тяжело, ртом. Сердце колотилось.

Всё пошло не так. Совсем не так.

Рэйчел мертва. Кейт мертва. Виктория мертва. Джессика мертва. Эми мертва. Лора и Тина — наверное тоже.

Саманта была в дальней комнате с девчонкой. Может, они её не...

Выстрел. Одиночный. Изнутри склада. Из дальнего конца.

Джина закрыла глаза.

Саманта тоже.

Семь из восьми мертвы.

Осталась только она.

И охрана Харрисов искала выживших.

Джина слышала шаги — тяжёлые ботинки по бетону, методичные. Охранницы прочёсывали цех. Проверяли каждый угол, каждое укрытие.

Она вжалась в бочки сильнее. Руки дрожали. Пистолет остался на столе внутри. Она безоружна. Беспомощна.

Шаги приближались.

Джина посмотрела вправо. Дальше по стене — проход между двумя контейнерами. Узкий. Можно пролезть. Наверно.

Она медленно поползла туда. Сантиметр за сантиметром. Не издавая звука.

Почти добралась.

— Здесь кто-то есть, — голос справа. Близко.

Джина замерла.

Шаги ускорились. Бочки загремели — их отодвигали.

Джина рванула вперёд. В проход между контейнерами. Протиснулась. Выбралась с другой стороны.

Оказалась в узком пространстве между стеной склада и старыми стеллажами. Темно. Тесно.

Присела, прижавшись к углу. Затаила дыхание.

За контейнерами — шаги. Остановились.

— Вижу следы, — тот же голос. — Свежие.

— Проверяй, — другой голос, дальше.

Шаги возобновились. В проход между контейнерами.

Джина сжалась в комок. Руки обхватили колени.

Фонарик пронзил темноту. Луч скользнул по стене над её головой.

Охранница протиснулась в проход. Высокая, широкая в плечах. Пистолет в правой руке, фонарик в левой.

Повернулась. Луч упал на Джину.

Их взгляды встретились.

Доля секунды.

Джина взорвалась движением. Рванула вверх, плечом в живот охраннице. Та не ожидала, качнулась назад, ударилась спиной о контейнер.

Пистолет вскинулся.

Джина схватила руку с оружием обеими руками. Развернула, выкрутила. Охранница попыталась удержать, но Джина была быстрее, отчаяннее.

Пистолет выпал. Грохнулся на бетон.

Джина ударила кулаком. Правой. В челюсть. Хорошо, точно, всей массой тела.

Голова охранницы качнулась вбок. Тело обмякло. Осела на землю, сползла по стене.

Без сознания.

Джина стояла, тяжело дыша. Смотрела на лежащую женщину. Потом на пистолет у её ног.

Наклонилась, подняла. Glock 17. Тяжёлый, холодный. Проверила — магазин полный.

Голоса снаружи:

— Мария, ты там в порядке?

Джина не ответила. Прижалась спиной к стеллажу.

— Мария!

Шаги. Быстрые. Несколько человек.

Джина развернулась, побежала вглубь прохода между стеллажами. Узкий коридор, завалённый мусором. Спотыкалась, но не останавливалась.

Вышла в другой конец цеха. Огляделась.

Джина вышла в другой конец цеха. Огляделась.

Тела на полу. Рэйчел лицом вниз, дробовик рядом. Кейт и Виктория — лежала вразброс, руки вскинуты в сторону друг друга, как родились, так и умерли, близняшки до конца. Джессика у колонны, глаза открыты, рот в крике, который никто не услышал.

Кровь. Много крови. Лужи, потёки, брызги на стенах.

Джина сжала пистолет сильнее. Руки дрожали, но держали крепко.

Надо уходить. Сейчас. Быстро.

Она повернулась к выходу — боковая дверь, служебный коридор, ведущий наружу.

Сделала три шага.

Что-то свистнуло в воздухе.

Удар сзади — точный, жёсткий, в локоть правой руки. Нерв. Боль взорвалась от плеча до кончиков пальцев, электрическая, парализующая.

Пистолет выпал из онемевших пальцев. Грохнулся на пол, отскочил.

Джина попыталась развернуться, но вторая рука схватила её за запястье левой, выкрутила, завела за спину. Болевой захват. Профессиональный.

Толчок вперёд. Джина споткнулась, упала на колени. Лицо почти ударилось о бетон, но в последний момент успела выставить левую руку.

Сзади — шаги. Медленные, размеренные.

Джина обернулась, всё ещё на коленях.

Командир стояла в двух метрах. Сняла солнечные очки, сложила, сунула в нагрудный карман. Лицо стало видно полностью — острые скулы, квадратная челюсть, шрам через левую бровь. Глаза тёмные, холодные, изучающие.

— Быстро среагировала на Марию, — сказала командир спокойно. — Удар был хорош. Точный. Сильный. Она не ожидала.

Джина тяжело дышала, держась за правую руку. Чувствительность возвращалась медленно, покалыванием, болью.

— Иди на хуй, — выдохнула она.

Командир усмехнулась. Не улыбнулась — усмехнулась. Одним уголком рта.

— Я могла бы пристрелить тебя, — она присела на корточки, чтобы их лица были на одном уровне. — Прямо сейчас. За секунды до этого. Пуля в голову. Быстро. Чисто.

Пауза.

— Но ты нужна живой. Пока что. У тебя есть информация. Я её получу.

— Ничего ты не получишь, — Джина сплюнула кровью. Прикусила язык, когда падала.

Командир встала, начала медленно ходить вокруг Джины. Круг. Шаги размеренные, руки за спиной.

— Плюс, — продолжила она, как будто Джина не говорила, — в огнестреле нет правды.

Джина подняла голову, непонимающе.

— Что?

Командир остановилась перед ней. Начала снимать разгрузочный жилет — расстёгивала застёжки методично, одну за другой. Сняла, положила на пол рядом.

Полезла в карманы жилета. Достала пистолет — Beretta M9, чёрная. Положила на пол. Потом запасной магазин. Фонарик. Наручники. Пластиковые стяжки. Радиостанцию.

Всё складывала аккуратно, как ритуал.

— Видишь, — сказала она, не глядя на Джину, — современный мир озабочен огнестрелом. Пистолеты, винтовки, автоматы. Стреляй издалека, убивай, не приближаясь. Чисто. Эффективно. Без риска.

Она выпрямилась, посмотрела на Джину.

— Но в этом нет правды. Понимаешь? Когда ты стреляешь — ты не чувствуешь противника. Не видишь глаз. Не ощущаешь, как тело сопротивляется, ломается, сдаётся. Просто спускаешь курок. Бах. Готово.

Достала нож — тактический, с волонообразным лезвием. Держала перед собой, поворачивая, чтобы лезвие ловило свет.

— Ножи, — продолжила она задумчиво, — лучше. Ближе. Интимнее. Ты видишь лицо. Чувствуешь кровь на руках. Слышишь последний вздох.

Бросила нож на пол перед Джиной. Тот упал с металлическим звоном, лезвие блеснуло.

— Но настоящая правда, — командир подняла руки, сжала кулаки перед лицом Джины, — здесь. В кулаках.

Разжала пальцы медленно. Потом сжала снова. Костяшки побелели.

— Кулаки — это изначальный бой. Первый бой. Ещё когда наш вид лазил по деревьям, дрался за еду, за самок, за территорию. Зубы и кулаки. Ничего лишнего.

Она опустила руки, посмотрела на Джину.

— В кулаках есть кайф. Чувства. Жизнь. Ты бьёшь — чувствуешь кости под кожей. Тебя бьют — боль реальная, честная. Ты выигрываешь — знаешь, что сильнее. Проигрываешь — знаешь, что слабее. Без обмана.

Джина смотрела на неё снизу вверх. В голове крутилась одна мысль.

— Ты ебанутая, — сказала она вслух.

Командир улыбнулась. Широко. Почти дружелюбно.

— Может быть.

Отошла на два шага назад. Встала в стойку — ноги на ширине плеч, руки подняты, кулаки на уровне подбородка. Классический бокс, но с элементами кикбоксинга — вес на носках, готовность двигаться.

— Вставай, — сказала она просто.

Джина не двигалась. Смотрела на неё, потом на пистолет, лежащий в трёх метрах. На год перед ней.

— Не успеешь, — командир проследила взгляд. — Даже если схватишь — мои девочки пристрелят тебя раньше, чем поднимешь ствол или нож.

Джина обернулась. Шесть охранниц стояли полукругом на расстоянии, одна опиралась на плечо своего товарища. Все с оружием в руках. Все целились в неё.

— Они прикрыли все выходы, — командир пояснила спокойно. — Ты никуда не денешься. Но у тебя есть выбор. Драться со мной честно. Кулаками. Может, даже победишь, кто знает. Или я просто прикажу пристрелить тебя сейчас.

Джина медленно поднялась на ноги. Правая рука всё ещё ныла, но пальцы двигались. Не сломана. Хорошо.

Воспоминания нахлынули.

Тюрьма. Женская колония. Восемь месяцев, отсиженных за вождение в нетрезвом виде и непредумышленное убийство. Там её учили драться. Не официально — на тюремном дворе, в душевых, в камерах после отбоя.

Старая заключённая по имени Виктория. Пятьдесят шесть лет, из которых тридцать два за решёткой. Убила главную жену мужа кухонным ножом, когда та в очередной раз приложила её лицом об стол. Виктория была маленькой, сухой, жилистой. И опасной.

Она учила Джину: как бить, чтобы сломать нос одним ударом. Как целиться в печень, солнечное сплетение, висок. Как двигаться, чтобы не подставляться. Как выживать.

Массовые драки были регулярными. Расовые разборки — белые против латиноамериканок, против чёрных, против азиаток. Джина дралась на стороне белых, не по убеждениям, а по необходимости. Выбор был простой — бить или быть избитой.

Она научилась бить.

После освобождения ходила в секцию бокса. Потом в кикбоксинг. Не профессионально, но регулярно. Поддерживала форму, тратила злость.

Она умела махать кулаками.

Но эта женщина... Джина видела, как та двигалась. Быстро, точно, без лишних движений. Профессионал. Не уличный боец. Не тюремная крыса. Настоящий боец.

Шансов мало.

Но другого выбора не было.

Джина подняла руки. Встала в стойку — левая нога вперёд, правая сзади, вес на носках. Кулаки у лица.

Командир кивнула одобрительно.

— Хорошо. Начнём.

Она двинулась первой. Не рывком — плавно, скользя по полу. Джеб левой — быстрый, разведывательный.

Джина отклонилась. Удар прошёл мимо, рассекая воздух у щеки.

Контратака. Джина метнула правый прямой в лицо командира. Вложила силу, целясь в нос.

Командир качнула головой вбок. Кулак промазал на миллиметры.

И тут же — встречный. Левый хук в рёбра Джины. Короткий, жёсткий. Костяшки впечатались в межрёберье.

Боль вспыхнула острая, выбила воздух из лёгких. Джина охнула, согнулась.

Правый апперкот в подбородок. Снизу вверх, всей массой тела.

Голова Джины качнулась назад. Мир вспыхнул белым. Она споткнулась, шагнула назад, удерживая равновесие.

Командир не преследовала. Стояла на месте, руки снова в стойке. Ждала.

Джина сплюнула кровью. Внутренняя сторона щеки рассечена, прикусила при ударе. Привкус металла во рту.

Она рванула вперёд. Серия ударов — левый, правый, левый. Хуки, прямые, всё вместе. Быстро, агрессивно, не давая себе дышать.

Командир блокировала. Предплечья поднимались, гасили удары. Каждый удар Джины натыкался на кость, не проходил.

Потом контратака.

Лоу-кик в бедро Джины. Нога командира пошла снизу, удар голенью по мышце. Хлёсткий, болезненный.

Джина вскрикнула, нога подкосилась.

Следом — правый прямой в лицо. Точный, без замаха. Кулак врезался в скулу, голова качнулась.

Джина отступила. Блокировала следующий удар — левый хук — предплечьем, но сила была такая, что руку отбросило в сторону.

Удар в живот. Прямой, глубокий, в солнечное сплетение.

Джина согнулась пополам. Дыхание вышибло. Рот открылся, но вдохнуть не получилось. Диафрагма зажало.

Колено в лицо.

Резкое, быстрое движение. Командир схватила Джину за голову двумя руками, дёрнула вниз, навстречу поднимающемуся колену.

Хруст. Нос сломался. Кровь хлынула, заливая губы, подбородок.

Джина отшатнулась, упала на спину. Мир кружился. Боль пульсировала в лице, в животе, в ноге.

Попыталась встать. Оперлась руками, подтянула ноги.

Удар ногой в рёбра. Командир пнула её, как футбольный мяч. Не сильно, но достаточно. Джина перекатилась на бок, застонала.

— Вставай, — командир сказала ровно. — Мы ещё не закончили.

Джина встала. Медленно, держась за рёбра одной рукой. Кровь текла из носа, капала на пол. Дышала ртом, хрипло.

Встала в стойку снова. Руки тяжёлые, ноги ватные. Но встала.

Командир кивнула.

— Молодец. Упорная.

Они сошлись снова.

Три минуты. Джина дралась отчаянно, из последних сил. Каждый удар командира проходил. Каждый её удар блокировался или уходил в пустоту.

Это не был бой. Это была казнь в замедленном действии.

Командир играла с ней. Джина видела это, чувствовала. Каждый удар был рассчитан — достаточно сильный, чтобы причинить боль, недостаточно, чтобы вырубить. Каждый блок был ленивым, небрежным, как будто командир даже не напрягалась.

Джина замахнулась правой — широкий хук, последняя попытка вложить всю силу.

Командир нырнула под удар, оказалась у Джины за спиной. Захватила правую руку — та самая, которой Джина махнула. Выкрутила её, завела за спину Джины, подняла вверх.

Болевой замок. Плечевой сустав трещал под давлением.

— Стоп, стоп, стоп! — Джина закричала. — Хватит!

Командир остановилась. Не отпустила, но перестала давить.

— Сдаёшься?

— Да! Блядь, да!

Командир отпустила руку. Толкнула Джину вперёд. Та упала на колени, прижимая правую руку к груди. Плечо горело, но вроде не вывихнуто.

— Жаль, — командир вытерла кровь с костяшек — чужую кровь, кровь Джины. — Я надеялась, ты продержишься дольше.

Она обернулась к охранницам.

— Стул. Верёвку.

Две охранницы исчезли, вернулись через минуту. Одна несла металлический стул — офисный, на колёсиках, но крепкий. Вторая — моток нейлоновой верёвки.

Поставили стул посреди цеха. Командир кивнула на Джину.

— Посадите её.

Руки схватили Джину под мышки, подняли, швырнули на стул. Она попыталась встать, но командир положила ладонь ей на плечо — не давила, просто держала. Этого хватило.

Охранницы связали её. Быстро, профессионально. Руки за спинку стула, запястья вместе. Верёвка обмотана несколько раз, узлы тугие. Потом ноги — каждая к ножке стула. Джина дёрнулась, проверяя. Не сдвинулись.

Командир присела перед ней на корточки. Лицо на уровне лица Джины. Близко. Слишком близко.

— Теперь поговорим, — сказала она тихо. — У тебя есть копии видеозаписи. Где?

Джина сплюнула кровью. Попала командиру на ботинок.

— Иди нахуй.

Командир посмотрела на ботинок, на Джину, обратно на ботинок. Вытерла носком о штанину Джины. Медленно, демонстративно.

— Плохое начало, — сказала она спокойно.

Достала из кармана брюк маленький складной нож. Открыла лезвие — короткое, острое. Показала Джине.

— Видишь это? Сейчас я начну работать. У меня много времени. У тебя — мало терпения. Давай сократим процесс. Говори сразу, и я сделаю это быстро.

— У меня нет копий, — Джина прохрипела. — Флешка была одна.

— Врёшь.

Лезвие метнулось вперёд, скользнуло под ноготь указательного пальца левой руки Джины.

Боль взорвалась. Острая, режущая, невыносимая. Джина закричала — пронзительно, отчаянно.

Командир дёрнула нож вверх. Ноготь оторвался, повис на лоскуте кожи. Кровь хлынула из-под ногтевого ложа.

— Копии, — командир повторила. — Где?

Джина задыхалась. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью из носа.

— Блядь... блядь... нет копий...

Лезвие под следующий ноготь. Средний палец.

— Стой! — Джина закричала. — Стой... Стой!

Командир остановилась. Лезвие замерло под ногтём, не двигалось.

— Слушаю.

— Есть... есть копии... — Джина хрипела, задыхаясь между всхлипами. — Три копии... три человека...

— Имена.

Джина закрыла глаза. Предательство. Чистое, подлое предательство. Но боль была сильнее лояльности.

— Эшли Уильямс, — прошептала она. — Работает в кофейне... "Morning Brew"... на углу Пятой и Мейн...

Командир кивнула одной из охранниц. Та достала блокнот, записала.

— Дальше.

— Александра... Александра Паулукс... разнорабочая... живёт в трейлерном парке... на Окленд Роуд...

Ещё запись.

— Третья?

— Барбара... — Джина открыла глаза, посмотрела в потолок. — Фамилию не знаю... местная... мелкий воришка... тусуется у бара "Rusty Nail"...

— Описание.

— Лет сорок... рыжая... татуировка змеи на шее... всегда носит кожаную куртку...

Командир встала, отошла на шаг.

— Физические копии? Флешки, диски?

— Флешки, — Джина кивнула. — У каждой по одной.

— Облачное хранилище? Интернет?

— Нет... я не... я не умею с этим...

— Кто-то ещё знает?

Пауза. Джина колебалась.

Командир присела обратно. Взяла левую руку Джины — та самая, с оторванным ногтём. Сжала палец, давя на рану.

Джина завыла.

— КТО ЕЩЁ?!

— Присцилла! — Джина выкрикнула сквозь боль. — Присцилла Харрис! Она всё знает! Она наняла меня!

Командир отпустила палец. Выпрямилась.

— Присцилла уже разговаривает с своей матерью, — сказала она холодно. — Но спасибо за подтверждение.

Она повернулась к охранницам.

— Записали адреса?

— Да, мэм.

— Отправьте команды. Эшли Уильямс, Александра Паулукс, Барбара без фамилии. Найти, забрать флешки, устранить. Тихо. Чисто. К утру всё должно быть закончено.

Три охранницы кивнули, вышли из цеха. Джина услышала, как заводятся двигатели снаружи, машины уезжают.

Командир вернулась к Джине. Встала позади стула.

— Ты хорошо поработала, — сказала она почти ласково. — Дала нам всё, что нужно.

Руки легли на голову Джины. Одна — на подбородок, другая — на затылок. Крепко, но без давления.

— Теперь я выполню свою часть. Быстро. Обещаю. Не будет больно.

Джина поняла. Попыталась дёрнуться, но верёвки держали.

— Нет... пожалуйста... я сказала всё... отпусти...

— Не могу, — командир ответила просто. — Ты видела наши лица. Знаешь, кто нас нанял. Слишком опасно.

— Я не скажу! Клянусь! Я исчезну! Уеду! Ты никогда...

— Тихо, — командир прервала. — Не надо унижаться. Ты дралась хорошо. Умри с достоинством.

Руки сжались.

Рывок. Резкий, быстрый, точный. Голова Джины развернулась влево дальше, чем должна. Намного дальше.

Хруст. Громкий, отчётливый, финальный.

Второй и третий шейные позвонки сломались. Спинной мозг разорван. Смерть мгновенная.

Тело Джины обмякло. Голова повисла под неестественным углом. Глаза открыты, смотрят в никуда. Не моргают.

Командир отпустила, отошла. Посмотрела на труп без эмоций.

— Всё, — сказала она оставшимся охранницам. — Прочешите здание. Убедитесь, что никого не пропустили.

Две охранницы разошлись — одна к дальним комнатам, другая наверх.

Командир подошла к столу, где Эми оставила ноутбук. Открыла крышку. Экран загорелся — рабочий стол, открытые папки.

Она полистала файлы. Нашла папку "Backup". Внутри — копия видео. Школьная парковка, Кристина с камнем, Минджи падает.

Удалила. Очистила корзину. Открыла командную строку, запустила программу затирания данных. Жёсткий диск начал перезаписываться нулями.

— Мэм! — голос сверху. — Здесь кто-то!

Командир подняла голову.

— Живой?

— Да! Прячется!

— Веди сюда.

Топот ног. Охранница спускалась по лестнице, таща кого-то за воротник. Швырнула на пол в центре цеха.

Та самая девушка. Эми, кажется. Хакер. Худая, дрожащая. Лицо в слезах, руки прижаты к животу. Ранена

— Пожалуйста... — прошептала она. — Не надо... я ничего не сделала... я просто...

Командир подошла, присела перед ней.

— Ты делала копии видео?

Эми затряслась сильнее.

— Я... я не...

— Правду.

— Да... — голос сорвался в всхлип. — Да, я делала... на флешку... и в облако... на случай...

— Где флешка?

— У меня... в кармане...

Командир сунула руку в карман толстовки Эми. Достала маленькую флешку — красную, на шнурке. Сунула в свой карман.

— Облачное хранилище. Какой сервис?

— Dropbox...

— Пароль.

Эми продиктовала. Дрожащим голосом, с всхлипами, но разборчиво.

Командир достала телефон, открыла браузер, зашла в Dropbox. Ввела логин и пароль. Аккаунт открылся. Нашла папку с видео. Удалила. Очистила корзину. Удалила аккаунт полностью.

Убрала телефон.

— Спасибо за сотрудничество.

Достала пистолет — Beretta M9, та самая, что снимала с жилета. Приставила к затылку Эми.

— НЕТ! — Эми закричала, попыталась вскочить, бежать.

Выстрел.

Глухой хлопок. Пуля вошла в основание черепа, вышла через лоб. Эми рухнула вперёд, лицом в бетон. Тело дёрнулось раз, два, замерло.

Кровь растекалась лужей, тёмной, густой.

Командир вернула пистолет в кобуру. Обернулась к охранницам.

— Девочка где?

— Дальняя комната, первый этаж, — одна из охранниц указала.

— Несите сюда.

Две охранницы ушли, вернулись через минуту. Несли Минджи на руках — одна держала под плечи, другая под колени. Голова девочки безвольно откинута назад, волосы свисают. Лицо бледное. Дышит, но еле заметно.

Положили её на пол, аккуратно. Командир присела рядом, проверила пульс. Медленный, но стабильный.

— Седативы, — констатировала она. — Диазепам, судя по размеру зрачков. Проспит ещё час, может два.

Встала.

— Несите в машину. Аккуратно. Она нужна целой.

Охранницы подняли Минджи снова, понесли к выходу.

Командир огляделась. Цех был полон трупов. Восемь женщин. Некоторые с открытыми глазами, некоторые в лужах крови. Джина на стуле, с вывернутой шеей. Эми лицом вниз, мозги на полу.

— Поджигать будем? — спросила одна из охранниц.

Командир покачала головой.

— Нет. Пусть найдут. Полиция решит, что разборки между бандами. Ничего не указывает на нас.

Она пошла к выходу. Охранницы последовали.

* * *

Ким услышал выстрелы.

Глухие хлопки. Не одиночные — серии. Автоматный огонь, короткие очереди. Потом тишина. Потом снова — бах-бах-бах-бах.

Он сорвался с места. Бежал, больше не прячась. Инструменты в разгрузке громыхали, молоток бил по бедру через ткань. Плевать.

Минджи там. Внутри. Живая или мёртвая — он не знал, но там.

Обогнул угол склада номер шесть. Впереди — открытое пространство, пятьдесят метров до склада номер семь. Зелёные ворота распахнуты. Два чёрных внедорожника на парковке, фары горят.

Движение.

Две женщины вышли из бокового входа склада. Обе в тёмных костюмах, бронежилетах. Несли кого-то между собой — тело, безвольное, маленькое.

Минджи.

Ким остановился за углом здания. Достал пистолет. Glock 19, пятнадцать патронов. Снял глушитель — быстрым движением, открутил, сунул в карман. Нужна дальность, не скрытность.

Поднял пистолет двумя руками. Прицелился. Дистанция пятьдесят метров. Движущиеся цели. Сумерки.

Сложно. Но не невозможно.

Выдохнул. Задержал дыхание. Прицел на ближайшую женщину — та, что справа, держит Минджи под плечи.

Выстрел.

Отдача. Пистолет качнулся в руках, вернулся в линию. Гильза вылетела, звякнула о бетон.

Женщина вскрикнула, споткнулась. Рука дёрнулась к плечу — попадание. Не смертельное, но достаточное.

Минджи начала падать. Вторая женщина попыталась удержать, но не успела.

— КОНТАКТ! — крик прорезал ночь. — ВОСТОК! ОДИН СТРЕЛОК!

Ким перенёс прицел на вторую. Та уже бросала Минджи, тянулась к оружию на бедре.

Выстрел.

Попадание в бок. Женщина качнулась, рука схватилась за рёбра. Упала на колено.

Остальные наемницы выбежали из склада. Ким насчитал быстро — шесть. Все вооружены.

— ОГОНЬ ПО ЦЕЛИ!

Мир взорвался звуком.

Автоматные очереди. Пистолеты-пулемёты. Дробовик. Всё одновременно.

Пули врезались в угол здания, за которым прятался Ким. Бетон взрывался облаками пыли. Кирпичи раскалывались, осыпались. Рикошеты визжали, отлетая в стороны.

Ким прижался к стене, втянул голову в плечи. Осколки кирпича осыпались на него, застряли в волосах, порезали щёку.

Огонь не прекращался. Они не экономили патроны. Просто давили, подавляли, заставляли держать голову внизу.

Ким рискнул высунуться. Выстрелил вслепую, три раза, быстро. Спрятался обратно.

Очередь ответила немедленно. Угол здания, где секунду назад была его голова, превратился в облако пыли.

— ПОДАВИТЬ! НЕ ДАВАТЬ СТРЕЛЯТЬ!

Голос командира. Женский, властный, контролируемый.

Две наемницы бежали к раненым. Схватили их под мышки, потащили к машинам. Остальные продолжали стрелять, прикрывая.

Ким посмотрел вправо. Старый металлический контейнер в десяти метрах. Ближе к складу, лучший угол обстрела.

Рывок.

Он выбежал из-за угла, бежал пригнувшись. Пять метров, семь, девять.

Пули свистели вокруг. Одна прошла так близко к голове, что он услышал звук — не свист, шипение, рассекающее воздух.

Нырнул за контейнер. Ударился плечом о ржавый металл, перекатился, встал на колено.

Огонь переместился. Били по контейнеру. Металл звенел под пулями, вибрировал. Некоторые пробивали насквозь — дыры появлялись с визгом, дневной свет пробивался через них тонкими лучами.

Ким выглянул слева от контейнера. Быстро, на долю секунды.

Две наемницы затаскивали раненых в первый внедорожник. Три других — в линию, стреляли по его позиции. Ещё две несли Минджи.

Он прицелился. Выстрел.

Попадание в ногу одной из бегущих. Та упала, крикнула. Не смертельно.

Вторая схватила Минджи, подняла на руки, побежала к машине. Быстро, эффективно.

Ким целился снова. Палец на спусковом крючке.

Не мог.

Если промажет — попадёт в Минджи.

Опустил пистолет. Выругался.

Очередь прошила контейнер над его головой. Три дыры появились, треугольником. Одна пуля прошла в сантиметре от уха, ударилась о землю за ним.

Наемница с Минджи добежала до машины. Заднюю дверь открыла другая. Минджи затолкнули внутрь. Дверь захлопнулась.

Двигатель завёлся. Рёв мощный, V8.

— ОТХОД! — командир крикнула. — ПРИКРЫТЬ!

Три охранницы начали отступать к машинам. Остальные усилили огонь.

Ким попытался выглянуть. Очередь заставила спрятаться.

Двери хлопали. Вторая машина завелась.

Он выскочил из-за контейнера. Бежал к ним, стреляя на бегу. Выстрел, выстрел, выстрел.

Одна пуля попала в лобовое стекло первого внедорожника. Стекло треснуло паутиной, но не разбилось. Бронированное.

Очередь ударила в землю перед ним. Фонтаны пыли и камней. Ким нырнул вправо, за старую бетонную трубу.

Машины сорвались с места. Шины взвизгнули, дым от резины. Первая пронеслась через открытые ворота, вторая за ней.

Ким выскочил из укрытия. Бежал к воротам. Стрелял вслед.

Попал в задний бампер второй машины. Металл вмялся, краска облупилась. Всё.

Ещё выстрел. Щелчок. Затвор откатился назад, остался открытым.

Магазин пуст.

Машины уносились по разбитой дороге. Красные огни удалялись. Пятьдесят метров. Семьдесят. Сто.

Ким побежал за ними.

Бежал изо всех сил. Ноги молотили по асфальту, лёгкие горели, сердце билось о рёбра.

Бесполезно.

Машины быстрее. Намного быстрее.

Сто пятьдесят метров. Двести. Повернули за угол, скрылись из виду.

Ким продолжал бежать. Добежал до поворота. Остановился.

Дорога пустая. Только далёкие красные огни, тающие в ночи.

Исчезли.

Ким стоял, тяжело дыша. Пистолет в руке, бесполезный, пустой. Разгрузка на груди, инструменты бессмысленные. Всё бессмысленное.

Минджи была там. В той машине. Без сознания. В руках врагов.

Он видел её. Так близко. Пятьдесят метров. Мог бы дотянуться, если бы был быстрее, сильнее, лучше.

Но не был.

Упустил.

Ноги подкосились. Ким упал на колени посреди дороги. Пистолет выпал из руки, грохнулся на асфальт.

Голова опустилась. Руки легли на бедра, сжались в кулаки.

Дышал. Тяжело, рвано, каждый вдох болезненный.

Он опоздал. Снова. Всё время опоздал.

В школу — опоздал на минуты. Джина уже увезла Минджи.

В бар — получил адрес, но неизвестные были быстрее.

Сюда — прибыл, когда всё уже закончилось. Резня завершена, Минджи забрали.

Каждый раз — слишком поздно.

Где-то вдали вой сирены пробудился. Тонкий, протяжный, приближающийся.

Полиция.

Наверное, кто-то слышал перестрелку. Вызвал девять-один-один. Копы едут.

Или это были сами неизвестные.

Ким поднял голову. Посмотрел назад, в сторону, откуда пришёл.

Вой становился громче. Несколько сирен. Не одна машина — три, четыре, может больше.

Он встал медленно. Поднял пистолет с земли.

Повернулся к своей машине. Шесть складов назад. Восемьсот метров бегом.

Может успеть.

Сделал три шага.

Звук сверху. Не сирены. Другой.

Вертолёт.

Ким замер. Поднял голову.

Чёрный силуэт против ночного неба, огни мигают — красные, белые. Низко, метров триста над землёй. Прожектор внезапно вспыхнул, ослепительно яркий, широкий луч.

Ударил прямо в Кима.

Он закрыл глаза, поднял руку, заслоняясь. Свет был физически давящим, превращал ночь в день.

Динамик на вертолёте ожил — голос женский, усиленный, механический:

— НА ЗЕМЛЮ! ОРУЖИЕ БРОСИТЬ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! СЕЙЧАС!

Ким не двинулся. Стоял, прищурившись в свете прожектора.

Сирены ближе. Очень близко. Он обернулся.

Три полицейских машины выскочили из-за угла склада. Синие и красные огни вспыхивали, резали темноту. Шины визжали, машины тормозили, выстраиваясь полукругом.

Четвёртая, пятая машина подъехали с другой стороны. Окружение.

Двери распахнулись. Полицейские выскакивали, прятались за дверями. Оружие вытащено, нацелено на Кима.

— ОРУЖИЕ НА ЗЕМЛЮ! — крик из громкоговорителя одной из машин. — РУКИ ЗА ГОЛОВУ! НА КОЛЕНИ!

Ким посмотрел на пистолет в руке. Пустой. Бесполезный.

Посмотрел на полицейских. Десять, двенадцать. Все с пистолетами. Две с дробовиками. Одна с винтовкой — снайпер, на крыше машины, прицел у глаза.

Вертолёт кружил над ним. Прожектор не отпускал.

Сирены сзади — ещё машины. Едут к складу номер семь. Часть остались там, часть поехали за ним.

Некуда бежать. Некуда прятаться.

Окружён.

— ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! — голос из громкоговорителя жёстче. — ОРУЖИЕ БРОСИТЬ ИЛИ МЫ ОТКРОЕМ ОГОНЬ!

Ким посмотрел на пистолет снова. Магазин пуст. Перезарядить? Не успеет.

Бросить пистолет и сдаться?

Сдаться — это арест, допросы, тюрьма. Минджи уедет всё дальше с каждой секундой. Может даже убьют.

Убьют.

Не сдаваться — это смерть. Здесь. Сейчас. Десять полицейских пристрелят его за секунду.

Выбор простой.

Ким разжал пальцы. Пистолет упал на асфальт с глухим стуком.

Глава 4: Старые друзья.

Камера предварительного заключения пахла мочой, отбеливателем и чужим потом. Ким сидел на металлической скамье, приваренной к стене, руки на коленях. Спина прямая. Голова опущена. Дышал медленно — вдох на четыре счёта, выдох на четыре.

Техника из тренировок. Контроль пульса. Контроль мыслей.

Не помогала.

Время — 23:47. Почти полночь.

Ким сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль острая, отрезвляющая. Разжал медленно.

Допрос был коротким.

Детектив — женщина лет сорока, усталое лицо, дешёвый костюм — сидела напротив в комнате для допросов. Между ними стол, магнитофон, включённый. Красная лампочка мигала.

— Ким Минджун, — она читала с планшета. — Сорок шесть лет. Менеджер логистики. Чистая биография. Ни штрафов, ни нарушений. Образцовый гражданин.

Подняла глаза.

— Так почему образцовый гражданин бегает по промзоне с пистолетом в руках?

Ким молчал.

— Мистер Ким, вы понимаете серьёзность ситуации? Мы нашли вас в эпицентре активной стрельбы. Восемь трупов на складе в ста метрах от вас. Гильзы на земле. Пистолет в вашей руке.

Пауза. Ким не отвечал.

— Баллистики уже работают, — детектив продолжила. — Пули из тел на складе не совпадают с вашим оружием. Это хорошо для вас. Но вы всё равно стреляли. Мы нашли две гильзы. Кровь на асфальте в пятидесяти метрах от вас. Кого вы ранили?

Ким смотрел на стол. Царапины на металле. Кто-то вырезал слово "FUCK" ногтём или ключом.

— Мистер Ким, молчание не поможет. Мы можем держать вас здесь сорок восемь часов без обвинения. Может, больше, если прокурор решит. Или вы можете объяснить, что случилось. Может, вы жертва. Может, защищались. Расскажите вашу версию.

Ким поднял голову. Встретил её взгляд.

— Адвокат, — сказал он тихо. — Хочу адвоката.

Детектив откинулась на спинку стула. Вздохнула.

— Конечно. Ваше право. — Выключила магнитофон. — Но знаете что, мистер Ким? Люди, которые просят адвоката сразу, обычно виноваты в чём-то. Невиновные хотят объяснить.

Ким не ответил.

Она встала, собрала планшет.

— Хорошо. Сидите здесь. Позвоните кому надо. Один звонок. Мы подождём.

Вышла. Дверь закрылась с металлическим лязгом.

Ким остался один. Комната три на три метра. Стол, два стула, зеркало на стене — односторонее, за ним наблюдатели. Камера в углу под потолком, красный огонёк мигает.

Дали телефон. Старый дисковый, на столе, провод спиралью. Реликт.

Ким поднял трубку. Набрал номер по памяти. Длинный, четырнадцать цифр. Международный код, город, абонент.

Гудки. Три. Пять. Семь.

Ответили.

Молчание на том конце. Ни голоса, ни дыхания. Но Ким знал — слушают.

— Это я, — сказал он по-корейски. Не по-английски. Корейский — их язык, язык прошлого. — Мне нужна помощь.

Молчание продолжалось. Потом — два коротких гудка. Отбой.

Ким положил трубку. Сообщение получено. Призрак едет.

Его вернули в камеру. Дактилоскопия, фотография, изъятие вещей. Часы, бумажник, ключи от машины, телефон — всё в пластиковый пакет, подписанный маркером. Разгрузка с инструментами — конфискована как улики.

Бросили в камеру. Одиночная. Металлическая скамья, унитаз без сиденья в углу, раковина с ржавым краном. Стены бетонные, исцарапанные надписями — имена, даты, ругательства на трёх языках.

Дверь решётчатая. Коридор снаружи пустой. Камеры висят под потолком каждые десять метров.

Ким сел. Ждал.

Время тянулось. Секунды как минуты. Минуты как часы.

Думал о Минджи. Где она сейчас? В машине ещё? Или уже в каком-то здании, комнате, подвале? Без сознания? Или...

Нет, она жива.

Знает ли, что он ищет её?

Верит ли, что он найдёт?

Ким закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох.

"Я найду тебя. Обещаю. Даже если придётся сжечь этот мир дотла."

Взрыв где-то снаружи оборвал мысли.

Не громкий. Глухой хлопок, приглушённый стенами. Потом крики. Потом сирена — пронзительная, режущая уши.

Ким вскочил со скамьи. Подошёл к решётке. Смотрел в коридор.

Полицейские бежали к выходу. Трое, четверо, пятеро. Руки на кобурах. Кто-то кричал команды, но слов не разобрать за сиреной.

Потом — тишина. Резкая, неестественная. Сирена оборвалась на полувизге. Крики прекратились. Только эхо шагов, затихающее.

Ким прижался к решётке. Смотрел направо, налево. Коридор пустой.

Шаги снова. Один человек. Медленные, размеренные. Ботинки по линолеуму — мягкий звук резины.

Фигура появилась из-за угла.

Тактический костюм — чёрный, облегающий, с пластинами на груди, плечах, бёдрах. Шлем закрывал голову полностью — лишь одна большая красная точка по середине головы. Никакого лица. Только красная точка.

На спине — сумка. Большая, спортивный рюкзак, но военного кроя. Лямки крест-накрест через грудь.

В кобуре — пистолет. Чёрный, с длинным магазином и оптическим прицелом. Не стандартное оружие. Кастомизированное.

На руках пластиковый ящик с его вещами.

Фигура остановилась перед его камерой. Посмотрела на него через визор. Ким не видел глаз, но чувствовал взгляд.

Подняла руку, держа ящик одной рукой. Двумя пальцами — указательным и средним — дважды коснулся виска. Потом развернул руку ладонью вверх. Жест. "Ты здесь. Хорошо."

Призрак Пусана кивнула. Раз. Коротко.

Достала из бокового кармана бедра маленькое устройство — размером с брелок, с кнопкой. Прижал к замку камеры. Щелчок — электромагнитный импульс. Замок разблокировался с тихим жужжанием.

Дверь открылась.

Ким вышел. Встал рядом. Они смотрели друг на друга секунду. Не обнимались. Не говорили. Просто стояли.

Взял ящик с своими вещами.

Потом Призрак развернулся. Пошёл по коридору. Ким последовал.

Прошли мимо пяти камер. Две пустые. В трёх — заключённые. Спали.

Коридор закончился дверью. Призрак открыл — тем же устройством, импульс, замок щёлкнул. За дверью — лестница вниз.

Спустились на первый этаж. Дежурная часть.

Полицейские лежали на полу. Шестеро. Не мертвы — дышали. Спали. Лица расслаблены, рты приоткрыты. На шеях красные точки — дротики с транквилизатором. Маленькие, пёстрые, торчащие из кожи как осиные жала. Призрак вытащила дротики с их шей. Положила себе в карман.

У стойки администратора — ещё трое. Одна женщина уткнулась лицом в клавиатуру компьютера. Мужчина рядом лежал на боку, обнимая кофейную кружку.

Призрак подошла к компьютеру. Оттолкнула спящую женщину от клавиатуры — не грубо, просто сдвинул. Достала из сумки маленький планшет, подключила кабелем к компьютеру. Экран планшета ожил — строчки кода побежали вниз зелёными символами.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Сигнал — тихий писк. Планшет мигнул синим. Призрак отключил кабель, убрал устройство. Кивнул Киму.

Готово. Следы стёрты.

Они вышли через главный вход. Двери разбиты — стекло по всему полу, рамы погнуты. Снаружи ещё четверо полицейских. Лежали на асфальте парковки. Дротики в шеях, спинах, ногах.

Мотоцикл стоял у тротуара.

Кавасаки Ниндзя H2R. Матово-чёрный, обтекаемый, как хищник перед прыжком. Двигатель работал — низкий рокот, вибрация в воздухе. Фара выключена.

Призрак села за руль. Кивнула назад. Ким сел сзади, обхватил её за талию. Руки легли на твёрдый пластик бронепластин под тканью костюма.

Мотоцикл рванул вперёд. Ускорение прижало Кима к спинке сиденья. Мир вокруг превратился в размытые полосы света.

Они мчались по ночному городу. Улицы пустые — прошла полночь. Фонари мелькали над головой. Светофоры игнорировались — Призрак проносилась через перекрёстки на красный, лавируя между редкими машинами.

Ким не говорил. Слушал рёв двигателя, свист ветра, стук собственного сердца.

Через пять минут Призрак свернула в переулок. Затормозила у стены заброшенного склада. Двигатель заглох.

Тишина обрушилась, давящая после рёва мотора.

Призрак встала, сняла сумку со спины. Положила на землю, расстегнула молнию.

Ким подошёл, присел рядом.

Внутри — арсенал.

Призрак достала первым пистолет-пулемёт. KRISS Vector — узнаваемая форма, складной приклад, длинный магазин на сорок пять патронов. Глушитель уже накручен на ствол. Протянула Киму.

Он взял. Проверил — магазин полный, патрон в патроннике, предохранитель снят. Вес привычный, баланс правильный. Хорошее оружие.

Следующим — пистолет. FN Five-seveN, матово-чёрный, магазин на двадцать патронов. Бронебойные. Ким сунул за пояс, справа.

Удавка — тонкая стальная проволока с деревянными рукоятками. Свернута восьмёркой. В карман.

Тактический нож — фиксированное лезвие, зазубрины на обухе. Ножны на ремне. Пристегнул к бедру.

Тактический костюм — тёмно-синий, почти чёрный. Куртка и штаны, множество карманов, усиленные вставки на локтях и коленях. Надел поверх одежды.

Бронежилет — четвёртого уровня, керамические пластины спереди и сзади. Тяжёлый, но Ким натянул через голову, затянул боковые лямки. Плечи сразу ощутили вес.

Шлем — лёгкий, баллистический, с креплениями для аксессуаров. Натянул, застегнул под подбородком. Внутри — мягкая подкладка, пахнущая новой тканью.

ПНВ — прибор ночного видения, монокуляр на поворотном креплении. Призрак достала из сумки, защёлкнула на переднем креплении шлема Кима. Откинула вверх — пока не нужен.

Тепловизор — компактный модуль, размером с пачку сигарет. Призрак прикрепила его к боковому рельсу на Vector. Включила — красный огонёк мигнул, погас.

Ким встал, проверяя снаряжение. Присел на корточки — бронежилет не стеснял. Повернулся влево, вправо — костюм тянулся, не сковывал. Поднял Vector к плечу, прицелился в пустоту переулка — баланс идеальный, отдача пойдёт вверх-влево, компенсировать легко.

Опустил оружие. Кивнул Призраку.

Готов.

Призрак закрыла сумку, но не застегнула. Достала собственное оружие — пистолет-пулемёт MP7A1, чёрный, с коллиматорным прицелом и подствольным фонарём. Магазин на сорок патронов, бронебойные 4.6×30мм. Повесила на тактический ремень через плечо.

Второе оружие — пистолет Springfield XD-M, калибр .45 ACP. Тринадцать патронов в магазине. Сунула в кобуру на бедре.

Третье — нож. Не тактический, не боевой. Танто, японский стиль. Лезвие короткое, широкое, односторонняя заточка. Рукоять обмотана чёрной тканью. Ножны на поясе, слева.

Призрак достала планшет из внутреннего кармана сумки. Включила — экран ожил синим свечением. Провела пальцем, разблокировала. Повернула к Киму.

На экране — текстовое сообщение. Чёрный фон, белые буквы. Корейский язык, хангыль.

> "Дядя Ёнван (или уже дядя Ким?), это Хана. Призрак сказала, что ты в беде. Я удалила все записи — полиция, камеры на улицах, даже спутники (пришлось немного взломать NRO, но ничего серьёзного). Ты чист. Официально тебя никогда не арестовывали. Твоя машина всё ещё на старом месте, ключи у тебя. Призрак передала координаты цели — особняк Харрисов, северная часть города, охрана частная, двенадцать человек по последним данным. Я буду на связи. Друзья в беде не бросают. Удачи, дядя. Хана."

Ким прочитал дважды. "Дядя Ёнван". Хана. Он ни разу не видел её — Призрак никогда не говорила о ней, никогда не показывала её фото. Не то, чтобы он интересовался. Но девочка называла его дядей, и он не исправлял.

Теперь она взламывает спутники Национального разведывательного управления США. "Ничего серьёзного".

Ким усмехнулся — едва заметно, одним уголком рта. Вернул планшет Призраку.

Призрак убрала устройство, закинула сумку на спину. Оглянулась на Кима. За затемнённым визором не было видно глаз, но он чувствовал вопрос.

"Ты уверен?"

Ким кивнул. Один раз. Твёрдо.

Призрак повернулась к мотоциклу. Остановилась. Обернулась снова.

Подняла правую руку. Сжала кулак. Потом разжала, положила ладонь на грудь, над сердцем. Подержала секунду. Убрала.

Жест. Старый. Из их прошлого.

"Я с тобой. До конца."

Ким повторил. Кулак. Ладонь на сердце. Секунда. Убрал.

"Я знаю. Спасибо."

Призрак села за руль. Ким сел сзади, обхватил её талию левой рукой. Правой держал Vector поперёк тела, ствол вниз.

Двигатель взревел. Мотоцикл рванул вперёд, вырвался из переулка на пустую улицу.

Они мчались через ночной город снова. Но теперь Ким был не беглецом. Он был солдатом. Вооружённым. Экипированным. Готовым.

Харрисы были впереди.

Минджи была там.

И он заберёт её. Даже если придётся пройти через двенадцать охранников. Через двадцать четыре. Даже через армию.

Мотоцикл взревел, ускоряясь. Спидометр пополз вверх — сто, сто двадцать, сто пятьдесят километров в час. Город превращался в размытые полосы неоновых огней.

Впереди — северная часть. Богатый район. Особняки за высокими заборами. Охрана. Камеры. Сигнализация.

Им было плевать.

* * *

Трискелион, штаб-квартира Щ.И.Т.а, Вашингтон, округ Колумбия.

00:47

Офис директора находился на двадцать третьем этаже. Панорамные окна выходили на ночной Вашингтон — монумент светился белым шпилем, Капитолий утопал в прожекторах, Потомак тёмной лентой разрезал город пополам.

Николь Фьюри стояла у окна, держа в руке стакан виски. Не пила — просто держала, чувствуя тяжесть хрусталя, холод льда через стекло.

За спиной — стол. Массивный, чёрный, пустой. Только три монитора, клавиатура, закрытая папка с грифом "Совершенно секретно".

И планшет, лежащий экраном вверх. На нём — карта восточного побережья США. Красная точка мигала в северном Нью-Джерси, двигаясь с пугающей скоростью.

Фьюри не оборачивалась. Смотрела на своё отражение в окне — женщина под пятьдесят, тёмная кожа, короткие волосы с сединой, повязка на правом глазу. Чёрная кожаная куртка поверх водолазки. Усталость в лице, но глаз — единственный видимый — был острым, оценивающим.

Дверь офиса открылась без стука. Вошла Мария Хилл — заместитель директора, тридцать восемь лет, строгий костюм, планшет в руках. Лицо напряжённое.

— Директор, — сказала она коротко. — У нас ситуация.

— Я знаю, — Фьюри не оборачивалась. — Объект шестьдесят шесть. Ёнван. Ким Минджун.

Хилл остановилась в двух метрах от стола. Подняла планшет, провела пальцем по экрану.

— Пятнадцать лет назад вы курировали его переезд по программе "Белый лист". Северокорейский перебежчик, бывший оперативник специальной программы. Южнокорейская разведка передала нам как актив низкого приоритета. Мы обустроили его в Нью-Джерси, дали документы, работу. Наблюдали пять лет, потом закрыли досье. Слишком тихий, слишком нормальный.

— Слишком умный, — поправила Фьюри тихо. — Он знал, что мы смотрим. Играл роль.

— Роль? — Хилл нахмурилась.

— Обычного человека. Отца-одиночки, работяги, налогоплательщика. Идеальная маскировка. — Фьюри наконец обернулась, посмотрела на Хилл. — Пока дочь не пропала.

Хилл кивнула, листая отчёт на планшете.

— Сегодня, семнадцать тридцать. Минджи Ким, шестнадцать лет, не вернулась из школы. Отец позвонил в полицию. Полиция не среагировала. Ким начал поиски. Примерно в двадцать один сорок шесть прибыл на промзону, где неизвестная группа устроила резню — восемь трупов, профессиональная работа. Ким обменялся огнём с нападавшими, ранил двоих, но его дочь увезли. В двадцать два десять арестован полицией Нью-Джерси.

— И в двадцать три пятьдесят два освобождён, — Фьюри допила виски одним глотком, поставила стакан на стол. — Субъектом, известным как "Призрак Пусана".

Тишина.

Хилл посмотрела на директора долго.

— Вы знали о Призраке?

— Слухи, — Фьюри пожала плечами. — Южная Корея, 2003–2008 годы. Серия убийств высокопоставленных фигур — политики, бизнесмены, главы преступных группировок. Двадцать три подтверждённых ликвидации, все нераскрытые. Местная разведка назвала убийцу "Призрак Пусана". Никаких улик, никаких свидетелей. Потом активность прекратилась. Мы думали, субъект мёртв или ушёл на покой.

— Видимо, нет, — Хилл провела пальцем по экрану. — Сегодня в двадцать три пятьдесят два Призрак штурмовал полицейский участок. Нелетальная зачистка — тридцать два офицера усыплены транквилизаторами. Замки взломаны электромагнитными импульсами. Все цифровые записи о Киме удалены — локальные серверы, облачное хранилище, даже резервные копии в дата-центрах штата. Кто-то прошёл через три уровня шифрования и стёр его как будто его никогда не существовало.

Фьюри усмехнулась.

— У Призрака есть команда. Хакер, наверное. Хороший.

— Очень хороший, — Хилл кивнула. — Наш отдел кибербезопасности зафиксировал попытку взлома спутников NRO. Не удалось, но кто-то пытался удалить спутниковые снимки промзоны за последние шесть часов.

— Попытка не удалась? — Фьюри подняла бровь.

— Частично. Снимки удалены, но логи доступа остались. Мы знаем, что кто-то лазил.

— Значит, хакер хорош, но не идеален, — Фьюри подошла к столу, взяла планшет. — Где они сейчас?

Хилл подошла, указала на карту.

— Красная точка. Движутся на север, скорость сто шестьдесят километров в час. Траектория указывает на...

— Особняк Харрисов, — закончила Фьюри.

— Да. — Хилл посмотрела на директора. — Элизабет Харрис. Баллотируется в мэры через три месяца. Влиятельная, богатая, связи в Конгрессе. Если Ким и Призрак врываются к ней...

— Резня, — Фьюри сказала просто. — Харрис наняла частную охрану. Бывший спецназ, двенадцать человек, хорошо вооружены. Ким и Призрак — двое. Но эти двое...

Она замолчала, глядя на красную точку на карте.

— Эти двое могут убить всех двенадцать за минуту, — закончила она тихо.

Хилл выпрямилась.

— Другие агентства тоже в курсе. Не все им известно, но все же. ФБР выслало тактическую группу в участок. Их агенты в Ньюарке перехватили полицейские рации — дежурный офицер успел передать сигнал бедствия до того, как его усыпили. ЦРУ тоже. Южнокорейская разведка... — она провела пальцем, открывая новый файл, — активировала трёх оперативников на восточном побережье. Они едут в Нью-Джерси. Приказ: захватить или убить.

— А северокорейцы? — Фьюри спросила.

— Молчат. Официально Ким для них не существует. Но... — Хилл сделала паузу, — их резидентура в ООН активизировалась. Зашифрованный трафик вырос на триста процентов за последний час. Они что-то знают. Или пытаются узнать.

Фьюри кивнула, не отрывая взгляда от красной точки. Та приближалась к северной части Нью-Джерси — богатые районы, особняки, высокие заборы.

— Время прибытия? — спросила она.

— При текущей скорости — десять минут, — Хилл проверила данные. — Может, меньше, если они ускорятся. Местная полиция не в курсе — Призрак стёр все записи. Южнокорейские оперативники — через час.

— Значит, Ким и Призрак будут там первыми, — Фьюри выпрямилась. — И к моменту прибытия федералов всё уже закончится.

Хилл смотрела на директора, ожидая приказа. Фьюри молчала, вертя планшет в руках. Красная точка мигала, двигалась по карте — неумолимая, неостановимая.

Она вспомнила 1995 год.

Летний вечер в Сеуле. Безопасный дом Ц.Р.У. на окраине.

Она тогда была оперативником среднего звена, работала под прикрытием атташе по культуре. Южнокорейская разведка передала им актив — северокорейский перебежчик, бывший оперативник специальной программы. Очень ценный, очень опасный.

Ким сидел в углу комнаты, на полу, спиной к стене. Грязный, исхудавший, с синяками на лице. Руки связаны пластиковыми стяжками.

На руках у него — младенец. Девочка, год или меньше. Завёрнутая в грязное одеяло. Спала, посапывая тихо.

Николь подошла, присела перед ним на корточки.

— Ким Минджун? — спросила она по-корейски, акцент ужасный, но понятный.

Он поднял голову. Глаза пустые, мёртвые. Но когда взгляд упал на ребёнка на его руках, что-то мелькнуло в них. Что-то живое.

— Она моя дочь, — сказал он хрипло. Голос севший, сломанный. — Её мать... ушла. Оставила. Но она моя. Моя.

— Я знаю, — Николь кивнула. — Мы дадим вам документы. Новую жизнь. В Америке. Вы и она.

— Почему? — он смотрел на неё недоверчиво. — Я никому не нужен. Южная Корея использовала меня. Выбросила. Почему Америка...

— Потому что вы полезны, — она ответила честно. — Но также потому что вы отец. И ваша дочь не виновата в том, кем был её отец.

Тишина.

Ким смотрел на спящего ребёнка. Потом на Николь.

— Я хочу быть просто отцом, — прошептал он. — Не оперативником. Не оружием. Просто отцом.

— Тогда будьте, — Николь встала. — Мы не будем мешать. Пока вы не станете проблемой.

Она сдержала слово. Пятнадцать лет они не трогали его. Следили издалека, проверяли периодически, но не вмешивались. Ким жил тихо, работал, растил дочь.

Пока дочь не пропала.

И теперь проблема вернулась. Не как утечка информации, не как угроза национальной безопасности.

Как отец, готовый сжечь мир ради ребёнка.

Фьюри медленно выдохнула. Вернула планшет Хилл.

— Передайте ФБР, что у нас нет юрисдикции в этом деле, — сказала она ровно. — Это внутреннее расследование штата Нью-Джерси. Щ.И.Т. не вмешивается.

Хилл нахмурилась.

— Директор, если Ким устроит резню в особняке влиятельной фигуры...

— ФБР справится, — Фьюри оборвала её. — Или не справится. Не наша проблема.

— А южнокорейские оперативники? Они едут убивать американского гражданина на американской земле.

— Тогда это проблема ФБР, — Фьюри пожала плечами. — Пусть разбираются. Мы наблюдаем. Записываем. Но не вмешиваемся.

— А Призрак? — Хилл настаивала. — Субъект штурмовал полицейский участок. Это уже терроризм.

— Нелетальный терроризм, — Фьюри усмехнулась. — Тридцать два офицера усыплены, ноль убитых. Суд назовёт это штурмом, не терроризмом. Плюс, все записи стёрты. Официально инцидента не было.

— Но мы знаем...

— Мы знаем много чего, Мария, — Фьюри повернулась к окну снова. — Но знать и действовать — разные вещи.

Хилл молчала. Смотрела на спину директора, пытаясь понять.

— Вы хотите, чтобы он добрался до Харрисов, — сказала она наконец. Не вопрос. Утверждение.

Фьюри не ответила. Только смотрела на своё отражение в окне. Единственный глаз блестел в тусклом свете офиса.

— Элизабет Харрис, — продолжила Хилл тихо, — пожертвовала три миллиона долларов сенатору Стерну в прошлом году. Стерн голосовал против расширения полномочий Щ.И.Т.а четыре раза подряд. Харрис связана с оборонными подрядчиками, которые саботируют наши контракты. Если она станет мэром, получит доступ к городским ресурсам, полиции, контрактам. Это усложнит наши операции в регионе.

Фьюри медленно повернулась. Посмотрела на Хилл. Лицо непроницаемое.

— Вы слишком много думаете, агент Хилл, — сказала она холодно.

— Или достаточно, — Хилл не отвела взгляда.

Тишина растянулась между ними. Длинная, тяжёлая.

Потом Фьюри улыбнулась. Одним уголком рта, едва заметно.

— Идите, Мария. Передайте ФБР, что мы не вмешиваемся. Южнокорейцам скажите то же самое через дипломатические каналы. И держите меня в курсе развития событий.

Хилл кивнула. Вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Фьюри осталась одна. Вернулась к окну, взяла пустой стакан, повертела в руках.

Планшет на столе продолжал мигать. Красная точка приближалась к цели. Восемь минут до прибытия. Может, семь.

Она подошла к бару в углу офиса, налила ещё виски. Два пальца, без льда. Вернулась к окну.

Подняла стакан, глядя на своё отражение.

— За отцовство, — пробормотала она тихо. — Самую опасную мотивацию в мире.

Выпила залпом.

Где-то в северном Нью-Джерси мотоцикл мчался через ночь. На нём — двое. Один искал дочь. Другой помогал, потому что долг важнее благоразумия.

Впереди — особняк за высоким забором. Охрана. Камеры. Сигнализация.

Двенадцать профессионалов против двоих.

Фьюри почти жалела охрану.

Почти.

Она вернулась к столу, взяла планшет. Открыла защищённый канал связи, набрала сообщение:

> "Всем постам наблюдения: статус Объекта-66 изменён на 'Активный мониторинг'. Не вмешиваться без прямого приказа директора. Записывать все действия. Вмешиваться только в случае угрозы гражданским. Подтвердите получение. — Фьюри."

Ответы пришли через секунды. Четыре поста подтвердили.

Фьюри заблокировала планшет, положила на стол.

Подошла к окну последний раз. Вашингтон спал под ней — огни, тени, тишина.

Где-то там, в трёхстах километрах к северу, начиналась война. Маленькая, частная, никому не нужная.

Кроме одного человека.

Фьюри закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох.

Открыла глаза. Повернулась к двери.

— Пятница будет интересной, — пробормотала она.

Вышла из офиса. Дверь закрылась за ней. Планшет на столе продолжал мигать.

Красная точка двигалась.

Семь минут до цели.

Шесть.

Пять.

Глава 5: "Они просто вошли через парадную дверь"

Боль пришла первой.

Не резкая, не острая — тупая, пульсирующая, разливающаяся от затылка к вискам волнами. Каждый удар сердца отдавался в черепе, как будто кто-то бил молотком изнутри.

Минджи попыталась открыть глаза. Веки тяжёлые, склеенные. Свет ударил в лицо — яркий, болезненный. Она зажмурилась, застонала тихо.

— Тихо, милая, — голос женский, мягкий, успокаивающий. — Не двигайся резко. Ты ещё слабая.

Минджи заставила себя открыть глаза снова. Медленно, щурясь. Мир был размытым пятном, постепенно обретающим формы.

Потолок. Белый, высокий. Лепнина по краям, люстра в центре — хрустальная, массивная. Не больничная палата. Не её комната.

Она попыталась повернуть голову. Боль вспыхнула снова, заставила замереть. Глубокий вдох через нос. Запах чистого белья, лаванды, чего-то дорогого и незнакомого.

— Где... — голос вышел хриплым, сухим. Горло болело, как после долгого крика.

— Ты в безопасности, — тот же женский голос. — Полежи пока. Я позову хозяйку.

Шаги — мягкие, по ковру. Дверь открылась, закрылась.

Минджи медленно села. Мир закружился, накренился вправо. Она схватилась за край кровати, зажмурилась, ждала, пока головокружение пройдёт.

Десять секунд. Двадцать.

Открыла глаза. Лучше. Не хорошо, но лучше.

Осмотрелась.

Комната большая. Намного больше её собственной. Кровать — двуспальная, с балдахином, белое постельное бельё с золотым узором. Тумбочки по бокам, лампы с абажурами. У стены — шкаф из тёмного дерева, резной, старинный. Окно во всю стену, шторы плотные, приоткрыты — за ними темнота, ночь.

На себе — её же одежда. Школьная форма, помятая, но не грязная. Обувь снята, стоит у кровати аккуратно.

На затылке — повязка. Минджи осторожно коснулась её пальцами. Ткань мягкая, медицинская. Под ней что-то мазали — пахло антисептиком.

Что случилось?

Она пыталась вспомнить. Школа. Последний урок закончился. Она собрала вещи, вышла из класса. Коридор, шкафчик, рюкзак. Пошла к выходу.

Потом... Потом что?

Парковка. Да, она шла через парковку. Автобусная остановка была дальше, за углом. Шла, смотрела в телефон... Или нет, телефон был в кармане. Просто шла.

И потом?

Темнота. Пустота. Как будто кто-то вырезал кусок времени из её памяти.

Минджи нахмурилась, потёрла виски. Голова болела сильнее, когда она пыталась вспомнить. Как будто мозг сопротивлялся, отталкивал воспоминания.

Дверь открылась.

Вошли двое. Служанка — та, что говорила раньше, молодая женщина в тёмном платье, белом переднике, волосы собраны в пучок. И за ней...

Женщина лет пятидесяти. Высокая, стройная, в деловом костюме — тёмно-синем, строгом, но дорогом. Волосы короткие, уложены идеально. Лицо ухоженное, макияж неброский. Взгляд острый, оценивающий, но не холодный.

Минджи узнала её. Видела по телевизору, на плакатах. Элизабет Харрис. Та самая. Мать Кристины.

— Минджи, — Элизабет подошла к кровати, улыбнулась мягко. — Как ты себя чувствуешь?

Минджи смотрела на неё, не отвечая. В голове крутился один вопрос, настойчивый, громкий.

— Где я? — спросила она наконец. — Что я здесь делаю?

Элизабет села на край кровати — не близко, на почтительном расстоянии. Сложила руки на коленях.

— Ты у меня дома, — сказала она спокойно. — В безопасности. Тебе повезло, милая. Очень повезло.

— Повезло? — Минджи нахмурилась. — Я не понимаю...

— Ты помнишь, что случилось сегодня? — Элизабет наклонила голову, изучая её лицо. — После школы?

Минджи замялась.

— Я... шла на остановку. И потом... темнота. Ничего не помню.

Элизабет кивнула медленно. Что-то мелькнуло в её глазах — облегчение? Удовлетворение? Минджи не успела разобрать.

— Это нормально, — Элизабет сказала мягко. — Травма головы. Врач сказал, что может быть временная амнезия. Ничего страшного. Память вернётся.

Пауза. Элизабет выдохнула, будто собираясь с духом.

— Милая, — продолжила она, — на тебя напали. На парковке школы. Группа женщин — преступниц. Они ударили тебя по голове, вырубили, забрали. Хотели, похоже, потребовать выкуп. Ты же знаешь, как это бывает — похищают детей из хороших семей, требуют деньги...

Минджи слушала, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Но тебе повезло, — Элизабет положила руку на край кровати, близко к руке Минджи, но не касаясь. — Я приехала в школу в тот момент. Забирать Кристину — у неё были дополнительные занятия. С собой была охрана, как всегда. Мы услышали шум на парковке, побежали посмотреть. Моя охрана отбила тебя. Преступницы сбежали, но ты была без сознания, ранена. Мы привезли тебя сюда, вызвали врача. Он обработал рану, сказал, что ничего серьёзного. Сотрясение лёгкое. Отдых, покой, и через пару дней будешь как новая.

Минджи смотрела на неё, пытаясь переварить информацию. Похищение. Преступницы. Охрана. Спасение.

Почему это звучало... неправильно? Не ложно, но не полностью правдиво?

— Мой отец, — она сказала хрипло. — Он знает?

— Мы пытались дозвониться, — Элизабет кивнула. — Звонили несколько раз. Телефон не отвечает. Наверное, на работе, занят. Мы оставили сообщения. Как только он перезвонит — сразу сообщим, что ты здесь, в безопасности. Не волнуйся. Ты можешь остаться здесь, пока он не приедет. Мы позаботимся о тебе.

Минджи кивнула медленно. Голова болела сильнее. Слова Элизабет были логичными, последовательными. Но что-то внутри — глубоко, инстинктивно — кричало: "Неправда. Не так."

— Я... спасибо, — выдавила она. — За помощь.

— Не за что, милая, — Элизабет улыбнулась шире. — Дети не виноваты в грехах взрослых. Ты ни в чём не виновата. Отдыхай. Если что-то понадобится — Марта тут, — она кивнула на служанку у двери. — Она принесёт еду, воды, что угодно. Хорошо?

Минджи кивнула снова.

Элизабет встала, поправила юбку. Посмотрела на Минджи последний раз — долгим, изучающим взглядом. Потом развернулась, вышла из комнаты. Марта последовала за ней, закрыв дверь тихо.

Минджи осталась одна.

Легла обратно на подушки, уставившись в потолок. Хрустальная люстра мерцала, преломляя свет ночника на тумбочке.

Она не верила Элизабет. Не полностью. Что-то было не так. История звучала слишком гладко, слишком удобно.

Но голова болела так сильно, что думать было больно. Веки тяжелели. Усталость навалилась волной, придавила к кровати.

Минджи закрыла глаза. Дышала медленно. Пыталась расслабиться.

"Аппа найдёт меня, — подумала она сквозь туман сонливости. — Он всегда находит."

Темнота поглотила её снова.

Взрыв разбудил её через неопределённое время.

Не громкий. Глухой хлопок, приглушённый стенами. Но достаточный, чтобы дрогнули окна, звякнула люстра над головой.

Минджи вскочила, сердце колотилось. Голова закружилась, боль вспыхнула, но адреналин был сильнее.

Что это было?

Она соскользнула с кровати, босиком подошла к окну. Отодвинула штору.

Снаружи — ночь, темнота, но освещённая. Прожекторы по периметру особняка горели ярко, заливая лужайку, деревья, забор. И у ворот — дым. Чёрный, густой, поднимающийся столбом.

Огонь. Что-то горело.

Минджи прижалась носом к стеклу, щурясь. Видела фигуры — бегущие, кричащие. Женщины в тёмной одежде, с оружием в руках. Охрана?

Потом — выстрелы. Не одиночные. Очереди, автоматный огонь, грохот, эхом разносящийся в ночи.

Минджи отпрыгнула от окна, прижалась спиной к стене рядом. Дышала часто, поверхностно.

Что происходит?

* * *

Десять минут назад всё было тихо.

Мария сидела в холле особняка Харрисов, на мягком кожаном диване у камина. Огонь потрескивал, бросая оранжевые блики на мраморный пол. Рука болела — плечо, куда пуля вошла и вышла, оставив аккуратную дыру. Забинтовали, остановили кровь, дали обезболивающее. Но всё равно ныло, пульсировало, напоминало.

Она облажалась на складе. Подпустила того мужика слишком близко. Первый выстрел попал ей в плечо, сквозное. Второй — в бедро товарища, Карлы. Тоже выжила, лежала сейчас на импровизированной койке в соседней комнате, бледная, но стабильная.

Двое раненых из восьми. Остальные целы. Могло быть хуже.

Диана Курц, командир, стояла у окна, разговаривая по телефону тихо. Мария не слышала слов, но видела напряжённые плечи, сжатую челюсть. Босс была недовольна. Не на них — на ситуацию.

Рядом с Марией сидели Джессика и Тамара. Джессика чистила пистолет — Glock 19, разобранный на части, лежащие на кофейном столике. Тамара листала журнал, не читая, просто смотрела на картинки.

Остальные четверо — Рэйчел, Виктория, Кейт, Лора — патрулировали периметр снаружи. Стандартная процедура. Две пары, обход каждые пятнадцать минут.

Охрана дома — шесть женщин, бывших копов, нанятых Харрис за гроши — сидела в отдельной комнате. Играли в карты, смеялись. Не ровня "Valkyrie Solutions". Не близко.

Мария потянулась здоровой рукой к чашке кофе на столике. Отпила. Холодный. Противный. Но кофеин нужен был.

— Когда оплату получим? — Джессика спросила, не поднимая глаз от пистолета.

— Скоро, — Тамара ответила, не отрываясь от журнала. — Босс сказала, после звонка. Харрис переводит деньги, мы подтверждаем получение, забираем еще кейс с деньгами и уезжаем.

— Не могу дождаться, — Джессика защёлкнула магазин обратно в рукоять пистолета, передёрнула затвор. — Устала от этого дерьма. Хочу домой, в душ, в постель.

— Через час будешь, — Мария сказала, прикрывая глаза. Обезболивающее начинало действовать — приятная тяжесть растекалась по телу, притупляя боль, но и замедляя мысли.

Она не должна была здесь быть. Должна была уже лежать на базе, в госпитале, с капельницей в руке. Но Диана настояла — полный состав, пока не получим оплату. Нельзя показывать слабость клиенту. Нельзя давать повод думать, что мы не справились.

Технически справились. Цель — девочка — захвачена, жива, здесь. Свидетели устранены. Улики уничтожены. Работа выполнена чисто, профессионально.

Но тот мужик на промзоне... Мария не могла выкинуть его из головы.

Как он стрелял. Пятьдесят метров, пистолет, движущиеся цели. Два попадания из трёх выстрелов. Это не удача. Это навык.

Кто он был?

Бывший военный? Коп? Оперативник?

Не важно. Он один, их восемь. Даже если найдёт особняк — что маловероятно, они стёрли все следы — его остановит забор, камеры, охрана. А если прорвётся — их отряд добьёт.

Мария усмехнулась про себя. Параноишь, Ковальски. Выспишься — пройдёт.

Диана закончила разговор, убрала телефон в карман. Повернулась к холлу.

— Деньги на счету, — сказала она коротко. — Джессика, проверь.

Джессика достала планшет из сумки у дивана, провела пальцем по экрану. Несколько касаний. Минута ожидания.

— Подтверждаю, — она кивнула. — Полмиллиона. На корпоративном счёте.

— Отлично, — Диана выдохнула, расслабляя плечи. — Собираемся. Через десять минут выдвигаемся. Рэйчел и Виктория на внешнем патруле — вызови их. Лора и Кейт у задней двери — тоже. Карла и Саманта остаются на носилках, грузим в фургон аккуратно. Мария, ты можешь идти?

Мария кивнула, вставая медленно. Плечо заныло, но терпимо. Ноги держали.

— Могу.

— Хорошо. Все по машинам, выезжаем. Домой.

Джессика начала собирать вещи. Тамара отложила журнал, встала, потянулась. Мария подошла к окну, выглянула наружу.

Лужайка тихая, пустая. Прожекторы заливали всё ярким светом. Забор высокий, кованый, с камерами на столбах. Ворота закрыты, замок электронный. Охрана дома патрулировала периметр — три фигуры, не спеша обходящие территорию.

Спокойно. Безопасно.

Диана достала рацию, нажала кнопку.

— Рэйчел, Виктория, статус.

Статика. Потом голос Рэйчел, чёткий:

— Всё чисто. Восточный сектор без движения.

— Возвращайтесь к дому. Выдвигаемся через пять минут.

— Поня...

Взрыв оборвал слово.

Мария почувствовала его раньше, чем услышала — вибрация в полу, толчок, заставивший дрогнуть окна. Потом звук — глухой, мощный, как гром, ударивший в землю.

Она обернулась к окну. У ворот — огненный столб. Оранжевый, яркий, взметнувшийся вверх. Дым чёрный, густой, расползающийся облаком.

— Что за?!.. — Тамара вскочила с дивана.

Рация в руке Дианы ожила:

— ВЗРЫВ У ВОРОТ! ПОВТОРЯЮ, ВЗРЫВ У ВОРОТ! КТО-ТО...

Автоматная очередь заглушила голос. Короткая, три секунды. Потом тишина.

Диана схватила рацию сильнее, поднесла к губам:

— Рэйчел! Виктория! Ответьте!

Статика.

— ОТВЕТЬТЕ, БЛЯДЬ!

Ничего.

Мария уже двигалась. Схватила MP7 со спинки дивана, где оставила, дослала патрон в патронник. Боль в плече вспыхнула, но адреналин был сильнее.

— Все к оружию! — Диана рявкнула. — Джессика, Тамара, со мной к входу! Мария, поднимайся на второй этаж, прикрывай лестницу! ЖИВО!

Они сорвались с мест. Джессика схватила автомат — M4A1, короткоствольный. Тамара — дробовик Benelli M4. Диана проверила свой HK416, нацепила на себя разгрузку с магазинами.

Мария побежала к лестнице, поднимаясь через ступеньку. Плечо горело, но ноги работали. Второй этаж — длинный коридор, двери спален по обеим сторонам. Окно в конце выходило на фасад.

Она подбежала к окну, выглянула.

Ворота разнесены. Металл скручен, повис на петлях. Огонь догорал, дым стелился по земле. И сквозь дым, сквозь дыру в заборе — две фигуры шли.

Мужчина и женщина.

Мужчина в тактическом костюме, бронежилете, шлеме. В руках — пистолет-пулемёт, Vector, Мария узнала силуэт. Шёл вперёд, не торопясь, оружие у плеча.

Женщина рядом — полностью в чёрном, шлем с затемнённым визором. MP7 в руках, двигалась синхронно с мужчиной, прикрывая фланг.

Они шли прямо к дому. По центральной дорожке. Не прячась. Не бегущие. Просто шли.

У крыльца — охрана дома. Три женщины, с пистолетами, кричали что-то, целились.

Мужчина даже не остановился. Поднял Vector, короткая очередь — пф-пф-пф-пф. Глушитель гасил звук, но Мария видела вспышки.

Три охранницы упали. Одна за другой. Точные попадания.

— КОНТАКТ! — Мария закричала вниз. — ДВОЕ! ФРОНТАЛЬНАЯ АТАКА!

Внизу — крики, топот ног. Джессика и Тамара заняли позиции у окон первого этажа. Диана бежала к двери.

Мужчина и женщина достигли крыльца. Дверь заперта, но женщина присела, достала что-то из сумки на бедре. Прикрепила к замку. Отбежала на три шага.

Маленький взрыв — направленный заряд. Дверь вылетела внутрь, сорванная с петель, грохнулась на пол холла.

Они вошли.

Джессика открыла огонь первой. Автоматная очередь из M4, длинная, гремящая. Пули врезались в дверной проём, выбивали куски штукатурки, дерева.

Мужчина и женщина нырнули в стороны — он влево, за колонну, она вправо, за перила лестницы. Ни одна пуля не попала.

Тамара стреляла из дробовика. Бум. Бум. Бум. Картечь разносила мебель, стены, но не цели.

Ответный огонь — короткие очереди, профессиональные, точные. Vector и MP7 работали синхронно.

Джессика вскрикнула, упала назад, схватившись за ногу. Кровь растекалась по полу.

Тамара перезаряжала. Руки дрожали, патроны сыпались. Очередь ударила в стену рядом с ней. Она рванула к укрытию.

Не успела.

Три пули в грудь. Тамара дёрнулась, упала лицом вниз. Не двигалась.

Мария целилась из MP7, стоя у перил второго этажа. Вниз, через промежуток между ступенями. Видела мужчину за колонной, край его шлема, плечо.

Выстрел. Короткая очередь. Пять патронов.

Попадание в колонну. Мрамор треснул, осколки полетели. Мужчина отступил глубже.

Диана выскочила из бокового коридора, стреляя из HK416. Длинная очередь, прикрывая огнём, двигаясь к лестнице.

Женщина развернулась, ответила. Обе очереди встретились в воздухе — пули просвистели мимо, ударились в стены, пол, потолок.

Диана нырнула за диван. Женщина скрылась за дверным проёмом.

Тишина. Три секунды. Только звон в ушах, дым, запах пороха.

Мария дышала тяжело, прижавшись спиной к стене у перил. Плечо горело огнём, кровь просочилась сквозь повязку, мокрое пятно расползалось по рубашке.

Внизу Джессика ползла к укрытию, волоча раненую ногу. Оставляла за собой кровавый след.

Тамара не двигалась. Лужа крови расширялась вокруг неё.

Диана за диваном перезаряжала, выбросила пустой магазин, вставила новый с щелчком.

Рация на её поясе ожила — статика, потом голос Лоры, панический:

— Диана! Мы под огнём с тыла! Кто-то на заднем дворе! Кейт ранена! Я...

Выстрелы. Крики. Статика.

Тишина.

Диана закрыла глаза на секунду. Выдохнула. Открыла.

— Мария! — крикнула она вверх. — Сколько их?!

— Двое спереди! — Мария ответила. — Не знаю про тыл!

— Блядь!

Движение. Мужчина вышел из-за колонны. Не бежал — шёл. Медленно, оружие у плеча, целясь. Каждый шаг размеренный.

Диана вскочила из-за дивана, стреляя. Очередь за очередью. Мужчина нырнул вправо, перекатился, встал на колено за другой колонной. Ответил — короткая очередь, точная.

Пули прошили диван, из которого торчала пуховая набивка. Одна пуля задела Диану по рёбрам — скользящее ранение. Она охнула, согнулась, но не упала.

Женщина появилась слева. MP7 нацелен на Диану. Палец на спусковом крючке.

Мария выстрелила первой. Сверху, из MP7, целясь в женщину. Очередь ударила в пол у её ног, заставив отпрыгнуть.

Женщина развернулась, целясь вверх. Мария нырнула за угол стены, пули прошили перила, вырывая куски дерева.

Диана воспользовалась моментом. Рванула к лестнице, поднимаясь, стреляя вниз, не целясь, просто давя огнём.

Мужчина и женщина отступили к входу, за укрытия. Ждали, пока Диана поднимется.

Диана добежала до второго этажа, рухнула на колени рядом с Марией. Лицо сосредоточенное, губы сжаты в тонкую линию. Рука не прижата к телу — не ранена. Просто устала от бега.

— Ты цела? — Мария спросила, прижимаясь спиной к стене, перезаряжая MP7 дрожащими руками.

— Да, — Диана кивнула коротко. — Ты?

— Плечо болит. Но держусь.

— Держись крепче, — Диана проверила свой HK416, досчитала патроны на глаз. — Нас двое. Их двое. Джессика внизу вне игры. Тамара мертва. Лора и Кейт на заднем дворе — возможно, тоже. Остались только мы.

Мария сглотнула. Горло сухое, язык прилип к нёбу.

— Кто они?

— Без понятия, — Диана выглянула из-за угла, быстро, на долю секунды. Втянула голову обратно. — Но профи. Высокого уровня. Движутся как спецназ.

Внизу тишина. Ни шагов, ни голосов. Только тихое потрескивание огня где-то у входа — горела обивка дивана, подожжённая трассирующими.

Мария рискнула выглянуть. Через перила, вниз. Холл в дыму. Видимость плохая. Колонны, мебель, тела — Тамары и Джессики.

Где атакующие?

Движение слева. Женщина в чёрном выскользнула из-за дверного проёма, скользнула вдоль стены к лестнице. Быстро, бесшумно, как тень.

Мария нацелилась, выстрелила. Очередь короткая, пять патронов.

Женщина нырнула, перекатилась, скрылась за перилами лестницы. Пули прошили воздух, ударились в стену.

Ответный огонь — немедленно. MP7 женщины ожил, очередь ударила в стену над головой Марии. Штукатурка взорвалась, осыпалась на волосы, за воротник.

Мария пригнулась, отползла вправо. Плечо взорвалось болью — повязка полностью пропиталась кровью, рана открылась снова.

— Они поднимаются, — прошипела она Диане.

— Вижу, — Диана встала на колено, прицелилась вниз через перила. — Придержи их.

Она выстрелила. Длинная очередь, HK416 грохотал, выплёвывая гильзы. Перила лестницы разнесло в щепки, мрамор ступеней треснул, осколки полетели.

Женщина отступила вниз, скрылась за колонной.

Но мужчина двигался с другой стороны. Мария увидела его краем глаза — он шёл вдоль противоположной стены, используя дым как укрытие. Vector у плеча, ствол следил за движением.

Она развернулась, целясь. Палец на спуске...

Он выстрелил первым.

Три пули. Одна в плечо — то самое раненое. Боль взорвалась белым огнём, ослепляющая, парализующая. Вторая — в грудь, справа. Бронежилет поймал, но удар выбил воздух. Третья — шея.

Боковая поверхность. Пуля прошла сквозь — вошла слева, вышла справа. Артерия. Сонная.

Мария не поняла сразу. Просто почувствовала жар, потом холод, потом жидкость — горячую, пульсирующую, хлещущую.

MP7 выпал. Грохнулся на пол. Ноги подкосились — она рухнула на бок.

Рука сама метнулась к шее. Пальцы коснулись дыры — рваной, мокрой, фонтанирующей с каждым ударом сердца.

Кровь. Океан крови.

Попыталась вдохнуть. Горло заполнилось жидкостью, тёплой, металлической. Закашлялась — кровь брызнула изо рта, забрызгала пол красными каплями.

— МАРИЯ! — Диана крикнула, но голос был далёким, искажённым, как под водой.

Мария лежала, прижимая руку к шее. Бесполезно. Кровь текла между пальцев, не останавливаясь. Пульс отчаянный, быстрый, выталкивающий жизнь наружу литрами.

Диана схватила её за плечо, попыталась перевернуть, прижать рану. Но руки скользили — слишком много крови. Слишком быстро.

— Держись, сука! Держись!

Мария смотрела на неё. Хотела ответить. Вместо слов — хрип, булькающий, мокрый, ужасный.

Диана выругалась, отпустила. Вскочила. Внизу мужчина поднимался по лестнице. Методично, каждый шаг выверен.

Диана подняла HK416, нажала спуск.

Щелчок.

Пусто.

— БЛЯДЬ!

Она выбросила автомат, полезла за запасным магазином на разгрузке. Пальцы нащупали подсумок—

Мужчина ускорился. Взлетел по ступеням.

Диана не успевала. Бросила перезарядку, выхватила пистолет с бедра — Glock 19. Вскинула, нацелилась.

Мужчина быстрее. Vector вскинулся, очередь — четыре выстрела.

Диана качнулась вправо, пули прошли мимо, одна чиркнула по бронежилету — искра, но не пробитие.

Она выстрелила — два раза, быстро.

Мужчина качнул головой, пули просвистели мимо шлема.

Он достиг площадки. Два метра между ними.

Диана швырнула Glock в него. Он поднял руку, блокируя. Пистолет ударился, отскочил.

Диана рванулась вперёд. Правый хук, вложенный в разворот бедра — целясь в челюсть.

Быстро. Профессионально. С убойной силой.

Мужчина среагировал последним мгновением. Голова качнулась назад, хук прошёл в миллиметрах от подбородка.

Диана не остановилась. Левый апперкот снизу — в солнечное сплетение.

Мужчина отступил, перекинув вес назад. Апперкот ударил в пустоту.

Его контратака — толчок открытой ладонью в грудь. Не сильный, но точный.

Диана споткнулась, спина ударилась в перила. Но устояла.

Женщина в чёрном поднялась по лестнице. Встала рядом с мужчиной. MP7 опущен, но готов.

Диана выпрямилась. Подняла кулаки. Губы растянулись в оскале — не улыбка, вызов.

— Давай, сука. Один на один.

Женщина шагнула вперёд.

Быстро. Без телеграфирования.

Правый прямой — кулак врезался в щеку Дианы. Точно, жёстко. Голова качнулась.

Диана попыталась ответить — левый хук.

Женщина блокировала предплечьем, гася удар.

Контратака — лоу-кик в бедро. Быстрый, хлёсткий. Нога Дианы качнулась, но устояла.

Диана ответила — правый прямой, с поворотом.

Женщина качнулась в сторону, пропустила удар мимо, шагнула внутрь дистанции. Левый хук в печень — короткий, жёсткий.

Диана охнула, согнулась. Женщина не дала восстановиться — правый апперкот в подбородок.

Голова Дианы откинулась назад. Она пошатнулась, отступила на шаг.

Но не упала.

Выплюнула кровь. Усмехнулась.

— Неплохо. Ещё.

Женщина не ответила. Просто шагнула вперёд снова.

Обмен ударами — быстрый, жёсткий. Диана дралась яростно, отчаянно. Каждый удар — с полной силой. Но женщина была быстрее, точнее, экономнее.

Блок. Уклон. Контратака. Блок. Уклон. Контратака. Ритм, выверенный, профессиональный.

Диана получала больше, чем отдавала. Лицо в крови — нос сломан, губа рассечена. Ребра ныли от ударов в корпус. Но держалась.

Женщина сделала финт — замах правой, но ударила левой. Хук в висок.

Диана не успела среагировать. Удар прошёл чисто, точно.

Голова качнулась. Мир замерцал. Ноги качнулись, но не подкосились.

Она всё ещё стояла.

Женщина остановилась. Отступила на шаг. Посмотрела на мужчину.

Жест — два пальца вверх, потом указала на коридор.

Мужчина кивнул. Поднял Vector, прижал к плечу. Шагнул мимо женщины.

Диана попыталась блокировать. Шагнула влево, загораживая путь.

Женщина ударила её — быстро, в солнечное сплетение. Диана согнулась, воздух вышиб из лёгких.

Мужчина прошёл мимо. Даже не посмотрел. Пошёл по коридору, к спальням.

Диана попыталась развернуться, пойти за ним.

Женщина схватила её за плечо, развернула обратно. Толкнула в грудь — не сильно, но Диана споткнулась, отступила.

Женщина встала между ней и коридором. Блокируя путь. Руки подняты, кулаки у лица.

Сообщение ясно: "Хочешь пройти? Через меня."

Диана выплюнула кровь. Выпрямилась, насколько могла. Подняла кулаки снова.

— Ладно, сука. Как скажешь.

Они сошлись снова.

* * *

Мария лежала на боку, смотря на всё это сквозь сужающийся туннель зрения.

Мир блёк. Цвета превращались в серые оттенки. Звуки — отдалённые, приглушённые, как под водой.

Рука всё ещё на шее, но давление ушло. Сил не осталось. Кровь текла свободно, тёплой рекой, растекающейся по полу.

Дышать невозможно. Каждая попытка — бульканье, хрип, боль.

Мужчина прошёл мимо неё. Не посмотрел. Не остановился. Как будто её не существовало.

Ботинки — тихий стук по полу. Прошёл, скрылся в конце коридора. Дверь открылась, закрылась.

За спиной — звуки боя. Удары, хрипы, топот ног. Женщины дрались. Диана и незнакомка.

Мария не могла видеть. Не могла повернуть голову. Только лежала, смотря в стену перед собой.

Холод полз вверх по телу. Пальцы ног, ступни, икры, колени. Медленно, неумолимо.

Она думала о матери. О сестре. О доме, который не увидит снова.

О том, что обещала вернуться. Если бы не эти безумцы. Они просто вошли через парадную дверь.

Обещание разбито.

Сердце билось медленнее. Бум. Долгая пауза. Бум. Ещё дольше. Бум.

Пауза растянулась.

Бум.

Тьма сомкнулась.

Глава 6. Гражданские

Присцилла сидела на полу своей комнаты, прижавшись спиной к кровати. Руки обхватили колени, пальцы впились в джинсы так сильно, что костяшки побелели. Дышала часто, поверхностно, через рот.

Кристина рядом — на полу, скрючилась, обхватив голову руками. Рыдала тихо, плечи тряслись. Эшли, Мэдисон и Бриттани прижались друг к другу у стены, под окном. Три бледных лица, широко раскрытые глаза, руки сцепленные вместе.

Снаружи грохотали выстрелы. Автоматные очереди, короткие, резкие. Потом тишина. Потом снова — бах-бах-бах. Крики — женские, отчаянные, обрывающиеся. Потом только стрельба.

Присцилла закрыла глаза, зажмурилась сильно. Каждый выстрел отдавался в груди, как удар молотка.

— Тихо, — прошипела она, не открывая глаз. — Все тихо. Не двигайтесь. Не издавайте звуков.

— Я хочу к маме... — Бриттани всхлипнула, голос дрожащий, ломающийся.

— Заткнись, — Присцилла повернула голову, открыла глаза, впилась взглядом в Бриттани. — Заткнись. Сейчас.

Бриттани зажала рот ладонью, кивнула судорожно. Слёзы текли по щекам, но звуки прекратились.

Присцилла достала телефон из кармана. Телефон Кристины — её собственный остался внизу, на кухонном столе, где она его оставила час назад. Разблокировала — пароль Кристины она знала, сестра была предсказуемой.

Открыла экстренный вызов. Набрала 911. Поднесла к уху.

Гудки. Один. Два. Три.

Тишина. Не статика. Не голос оператора. Просто абсолютная тишина, как будто линия мёртвая.

Присцилла нахмурилась. Отключила, набрала снова.

Тот же результат. Гудки, потом тишина, потом обрыв.

Связь оборвалась.

Она попробовала позвонить матери. Тот же эффект — гудки, тишина, обрыв.

Попробовала просто дозвониться до любого контакта в списке Кристины. Ничего. Телефон работал, экран светился, но звонки не проходили.

Связь не работает.

Присцилла опустила телефон на пол рядом с собой. Бесполезно. Никто не придёт. Никто не знает, что здесь происходит.

Снаружи грохнуло снова. Ближе. Этаж ниже, наверное. Потом тишина.

Долгая.

Давящая.

Присцилла прислушалась. Ничего. Ни выстрелов, ни криков, ни шагов. Только тишина, густая, как вата, забивающая уши.

Что случилось? Охрана победила? Или...

Она не хотела думать об "или".

— Присси, — Кристина подняла голову, лицо мокрое от слёз, тушь размазана. — Что нам делать?

Присцилла посмотрела на неё. Младшая сестра. Испорченная, избалованная, тупая. Но сестра. Её ответственность.

— Сидите здесь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не двигайтесь. Не открывайте дверь. Никому. Понятно?

— А ты?.. — Эшли начала.

— Я проверю, что там.

— Не надо! — Мэдисон схватила её за руку. — Не уходи! Останься с нами!

Присцилла высвободила руку, не грубо, но решительно.

— Если я не выйду, мы не узнаем, что случилось. Может, охрана победила. Может, всё кончилось. Надо проверить.

— А если нет? — Кристина прошептала.

Присцилла не ответила. Встала, подошла к двери. Прислушалась, ухо прижала к дереву.

Тишина снаружи. Абсолютная.

Она медленно повернула ручку. Дверь открылась с тихим скрипом. Присцилла замерла, ждала реакции.

Ничего.

Приоткрыла дверь на щель. Выглянула в коридор.

Пусто. Свет горел — люстры под потолком, бра на стенах. Длинный коридор, двери спален по бокам. Лестница в конце, ведущая вниз.

Никого.

Присцилла сделала шаг наружу. Босиком — обувь осталась внизу, у входа. Пол холодный под ступнями, паркет скрипнул тихо.

Она обернулась, посмотрела на девочек в комнате.

— Закройтесь, — прошептала она. — Не открывайте никому, кроме меня или мамы. Ясно?

Кристина кивнула. Присцилла закрыла дверь. Услышала, как изнутри щёлкнул замок.

Хорошо.

Она пошла по коридору. Медленно, осторожно, прижимаясь к стене. Каждый шаг — проверка, не скрипнет ли пол.

Прошла мимо двери своей комнаты. Мимо комнаты матери — закрыта. Мимо гостевой спальни. Дошла до лестницы.

Остановилась у перил. Посмотрела вниз.

Холл первого этажа был виден частично. Мраморный пол, разбитая мебель, дым стелился по полу тонким слоем. И тела.

Присцилла увидела их и замерла.

Две женщины лежали на полу. Одна — на спине, руки раскинуты, лицо в крови. Вторая — на боку, у перил, огромная лужа крови вокруг неё. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете.

Мёртвые.

Присцилла почувствовала, как желудок сжался. Руки задрожали. Она схватилась за перила, держась изо всех сил.

Кто их убил? Кто вообще напал?

Она начала спускаться по лестнице. Одна ступенька. Вторая. Третья. Держась за перила, босые ноги бесшумны.

Дошла до площадки между этажами. Отсюда холл виден полностью.

Ещё одно тело. У входной двери, которая висела на одной петле, перекошенная. Женщина в форме охраны дома. Лежала лицом вниз, спина в крови.

Три трупа. Может, больше где-то.

Присцилла сглотнула. Горло сухое, язык прилип к нёбу.

Кто-то напал. Убил охрану. Профессионально. Быстро.

Но где они сейчас?

Она продолжила спуск. Дошла до первого этажа, шагнула в холл. Пол липкий под ногами — кровь, ещё не высохшая. Присцилла поморщилась, но не остановилась.

Обошла тело у перил — то, что в огромной луже крови. Женщина с короткими волосами, лицо бледное, глаза открыты, смотрят в никуда. Мёртвые глаза.

Присцилла отвела взгляд, пошла дальше.

Рука схватила её сзади.

Присцилла не успела закричать. Ладонь закрыла ей рот — грубо, плотно, пальцы впились в щёки. Вторая рука обвила талию, прижала к чужому телу.

Она дёрнулась, попыталась вырваться. Локтем назад, пяткой по голени, как учили на самообороне.

Удар прошёл. Присцилла почувствовала, как локоть врезался в рёбра сзади. Твёрдые. Бронежилет?

Человек за спиной не охнул. Не ослабил хватку. Просто развернул Присциллу резко, толкнул лицом в стену.

Лоб ударился о штукатурку. Не сильно, но достаточно. Вспышка боли, мир качнулся.

Рука скрутила её правую руку за спину, подняла вверх. Болевой захват. Плечевой сустав заскрипел, вот-вот вывихнется.

Присцилла вскрикнула — коротко, пока рот не закрыли снова.

— Тихо, — голос женский, низкий, с акцентом. Не английский. Присцилла не могла определить точно каким именно акцентом.

Её развернули от стены, потянули за собой. Рука всё ещё скручена за спиной, вторая рука держит за шею сзади, направляя.

Присцилла шла, спотыкаясь, босые ноги скользили по мрамору. Не сопротивлялась — бесполезно. Рука за спиной горела, любое движение усиливало боль.

Они прошли через холл, мимо тел, мимо разбитой мебели. По коридору первого этажа — длинному, с дверями кабинетов, библиотеки, гостиных. Свет горел везде, но людей не было.

Дошли до двери в конце. Кабинет матери. Массивная дверь из тёмного дерева, резная ручка.

Женщина, державшая Присциллу, толкнула дверь ногой. Та открылась.

Внутри — кабинет. Большой, роскошный. Стол из красного дерева, кожаное кресло, стеллажи с книгами. Окно во всю стену, шторы задёрнуты. Ноутбук на столе, экран светится.

И фигура за столом.

Человек в чёрном тактическом костюме, шлем с красной точкой посередине. Сидела в кресле матери, руки на клавиатуре, печатала быстро. Оружие — автомат, чёрный, страшный — прислонено к столу рядом.

Присциллу втолкнули в комнату. Она споткнулась, упала на колени. Рука за спиной отпустила, боль отпустила вместе с ней.

Фигура за столом подняла голову. Посмотрела на Присциллу через визор. Не видно глаз, только красное свечение.

Присцилла обернулась. Женщина, что тащила её, стояла у двери. Тоже в тактическом костюме, но другом — более облегающем. Шлем без визора, лицо открыто.

Азиатка. Лет тридцать, может меньше. Короткие чёрные волосы, жёсткие черты лица. В руках — пистолет, большой, с длинным магазином. Держит двумя руками, ствол направлен вниз, но готов вскинуть.

Женщина у двери начала говорить. Быстро, отрывисто, на языке, которого Присцилла не понимала. Корейский? Китайский? Не могла различить.

Фигура за столом слушала. Не отвечала. Только смотрела.

Потом подняла руку. Жест — два пальца вверх, потом указала на Присциллу, потом на женщину у двери.

Женщина кивнула, ответила что-то коротко. Фигура за столом качнула головой — отрицательно. Подняла три пальца, потом сжала кулак, потом снова указала на Присциллу.

Язык жестов. Присцилла не понимала ни слова из разговора, ни единого жеста.

Женщина у двери нахмурилась. Что-то сказала снова, громче, настойчивее.

Фигура за столом встала. Медленно, не торопясь. Руки опустились вдоль тела. Голова повернулась к женщине у двери.

Пауза. Долгая.

Потом фигура кивнула. Один раз. Коротко.

Женщина у двери улыбнулась. Не добрая улыбка. Хищная.

Подняла пистолет.

Фигура нырнула вниз, за стол, исчезла из виду, прихватив за собой ноутбук.

Женщина у двери открыла огонь.

Грохот оглушительный. Присцилла зажала уши ладонями, съёжилась на полу.

Пули врезались в стол — дерево взрывалось щепками, вылетали куски. Кресло откатилось, перевернулось.

Женщина стреляла очередями. Три выстрела, пауза, три выстрела. Методично. Выбивала укрытие по частям.

Присцилла лежала на полу, руки на ушах, глаза зажмурены. Запах пороха едкий, душит. Уши звенели, несмотря на ладони.

Стрельба оборвалась. Щелчок — пустой магазин.

Женщина выругалась на своём языке. Полезла за запасным магазином на разгрузке.

Фигура, которая была за столом, взорвалась движением. Но не со стола.

Она вылетела из-за укрытия — не через стол, а сбоку, откуда женщина не ожидала. В руке пистолет — чёрный, короткий.

Присцилла открыла глаза, увидела всё как в замедленной съёмке.

Женщина у двери дёрнулась, бросила перезарядку, попыталась прыгнуть за дверь.

Фигура в шлеме целилась. Рука вытянута, прямая, как линейка. Пистолет на линии глаз.

Выстрел.

Один.

Звук приглушённый — пф-т.

Женщина у двери застыла. Рука с пистолетом повисла. Глаза расширились.

Женщина медленно опустилась на колени. На лбу — маленькая круглая дырка. Чёткая, аккуратная. Не кровоточит сразу.

Потом рухнула вперёд. Лицом в пол. Удар глухой, мясистый.

На затылке — дыра размером с кулак. Кровь, мозги, осколки кости. Разбрызгано по стене за ней, по двери.

Присцилла смотрела на труп. Не могла отвести взгляд. Дышала часто, хрипло, через рот.

Убила её. Эта фигура в шлеме убила её одним выстрелом.

Фигура опустила пистолет. Подошла к трупу. Пнула её.

Повернулась к Присцилле.

Присцилла отползла назад, спиной, пока не упёрлась в стену под окном. Подняла руки перед собой, ладони вперёд.

— Не надо... пожалуйста... я не... я просто...

Фигура остановилась в двух метрах. Посмотрела на неё через визор. Долго. Молча.

Потом повернулась обратно к столу. Подошла, обошла разбитый стол. Достала из кармана на бедре маленькое устройство — флешку, чёрную, с красной полоской. Вставила в порт ноутбука, который каким-то чудом был цел.

Экран мигнул. Окна открывались и закрывались сами, программы запускались. Строчки кода бежали вниз.

Фигура ждала, скрестив руки. Присцилла смотрела на неё, дрожа.

Минута. Две.

Ноутбук пискнул. Фигура вытащила флешку, убрала в карман. Повернулась к выходу.

Прошла мимо трупа, мимо Присциллы, не глядя. Вышла из кабинета. Шаги удалились по коридору.

Присцилла осталась одна. С трупом женщины, у которой не было половины головы.

Она сидела, прижавшись спиной к стене, обхватив колени. Смотрела на мёртвые глаза, на кровь, растекающуюся по полу.

Дышать было трудно. Грудь сдавило, воздуха не хватало.

Она закрыла глаза, уткнулась лбом в колени. Тряслась. Зубы стучали.

Снаружи — тишина. Давящая, страшная.

* * *

Элизабет Харрис сидела на краю своей кровати, держа в руках пистолет.

Beretta 92FS. Чёрная, тяжёлая, холодная. Купила пять лет назад, после того как в соседнем доме произошло ограбление. На всякий случай. Если охрана не поможет. Научилась заряжать, снимать с предохранителя, стрелять — один раз, на стрельбище, под присмотром инструктора.

Один раз за пять лет.

Пистолет лежал в сейфе в прикроватной тумбочке. Сейчас лежал в её руках.

Она смотрела на него, пытаясь вспомнить. Предохранитель — где? Вот, рычажок сбоку. Вниз — снят. Вверх — поставлен.

Сейчас вверх. Поставлен.

Элизабет перевела рычажок вниз. Щелчок. Снят.

Патрон в патроннике? Как проверить? Затвор... нет, это неправильно. Если передёрнуть, патрон вылетит.

Она не помнила. Чёрт.

Просто стреляй, если придётся. Нажми спуск. Пистолет сделает остальное.

Снаружи грохотали выстрелы. Элизабет вздрагивала с каждым. Сидела на кровати, в шёлковой ночной рубашке, босая, с пистолетом в дрожащих руках.

Кто напал? Зачем?

Охрана и наемники должны справиться. Профессионалы. Дорогие. Лучшие. Они остановят любого.

Выстрелы продолжались. Потом тишина.

Долгая.

Элизабет встала. Ноги дрожали, но держали. Подошла к двери спальни, прислушалась.

Ничего.

Открыла дверь на щель. Выглянула в коридор.

Пусто. Свет горел. Тихо.

Она вышла. Пистолет держала двумя руками перед собой, как показывал инструктор. Руки тряслись, ствол качался.

Пошла по коридору. К комнате Кристины сначала. Дверь закрыта. Постучала тихо.

— Кристи? Ты там?

Тишина.

Громче:

— Кристина! Открой!

Тишина.

Паника поднялась волной. Элизабет схватилась за ручку, дёрнула. Закрыта.

— КРИСТИНА!

Ничего.

Она побежала дальше. К комнате Присциллы. Дверь тоже закрыта. Постучала, громко, отчаянно.

— Присцилла! Это мама! Открой!

Шаги изнутри. Замок щёлкнул. Дверь распахнулась.

Кристина стояла на пороге. Лицо в слезах, глаза красные, распухшие. За ней — Эшли, Мэдисон, Бриттани. Все трое прижались друг к другу.

— Мама... — Кристина всхлипнула, кинулась на шею.

Элизабет обняла её одной рукой, второй держала пистолет. Прижала дочь к себе, почувствовала, как та дрожит.

— Всё хорошо, милая. Всё будет хорошо.

Ложь. Она не знала, будет ли хорошо. Но дети не должны знать её страх.

— Где Присцилла? — спросила она, отстраняя Кристину.

— Вышла, — Кристина всхлипнула. — Сказала, проверит, что там. Не вернулась.

Элизабет закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох.

— Хорошо. Идите за мной. Тихо. Быстро. Мы выходим из дома.

— А Присси?..

— Найдём потом. Сейчас надо выбираться.

Она повела их по коридору. Кристина за ней, потом Эшли, Мэдисон, Бриттани. Цепочка испуганных девочек.

Дошли до комнаты, где держали Минджи. Элизабет остановилась. Посмотрела на дверь.

Девочка была здесь, когда начался хаос. Что с ней?

Элизабет не хотела её убивать. Никогда не хотела. Если девочка ничего не помнила — можно было отпустить. Просто отпустить, сказать, что это было недоразумение, спасение от похитителей. История уже готова.

Если бы помнила... Тогда пришлось бы решать. Но Элизабет молилась, чтобы не пришлось. Девочка не виновата. Виновата Кристина. Глупая, избалованная Кристина, которая не думала о последствиях.

Сейчас не время для этого. Сейчас надо всех вывести живыми.

Открыла дверь резко.

Минджи сидела на кровати, сжавшись в комок. Руки обхватили колени, глаза широко раскрыты. Смотрела на дверь, на Элизабет с пистолетом.

Элизабет увидела страх в её глазах и почувствовала укол вины.

— Вставай, — сказала она быстро, жёстко. Не было времени на мягкость. — Быстро. Идём.

Минджи не двинулась. Смотрела на пистолет.

— Сейчас, — Элизабет повторила громче. — Дом атакован. Опасно. Надо уходить.

Это дошло. Минджи соскользнула с кровати, встала. Качнулась — голова кружилась, седативы ещё не вышли полностью. Оперлась рукой о стену.

Элизабет шагнула к ней, схватила за руку — не грубо, но крепко.

— Держись за меня. Идём.

Вывела Минджи в коридор. Девочка шла неуверенно, спотыкалась. Элизабет придерживала.

Теперь их шестеро. Элизабет впереди, пистолет в правой руке, левой держит Минджи. Кристина за ними. Потом Эшли, Мэдисон, Бриттани.

Они пошли к лестнице. Медленно. Элизабет вела их, оглядываясь через плечо, проверяя, все ли на месте.

Звуки снизу. Стекло разбивается где-то. Грохот. Выстрелы — далёкие, приглушённые стенами.

Элизабет остановилась у лестницы. Выглянула вниз.

Холл внизу. Тела на полу — силуэты, детали не разобрать с этого расстояния. Кровь. Дым стелился.

Она быстро отвернулась. Не надо. Девочки не должны это видеть.

— Не туда, — прошептала она. — Другим путём.

Повела их обратно по коридору, к задней части дома. Служебная лестница там — узкая, ведущая прямо на кухню. Персонал использовал её.

Дошли. Дверь в лестничный пролёт. Элизабет открыла, заглянула. Темно, только аварийное освещение — тусклые лампы через каждые пять ступеней.

Пусто.

— За мной, — шепнула она. — Тихо.

Начали спускаться. Ступени скрипели под ногами. Элизабет морщилась с каждым звуком, но не останавливалась.

Минджи держалась за перила второй рукой. Дышала тяжело, но шла.

Кристина сзади всхлипывала тихо. Элизабет обернулась, прошипела:

— Тише!

Кристина зажала рот ладонью, кивнула.

Спустились на первый этаж. Дверь в кухню. Элизабет приоткрыла, выглянула.

Кухня пустая. Свет горел над плитой и над столом. Холодильник гудел. Обычная тишина кухни ночью.

Никого.

Элизабет вошла первой, держа пистолет перед собой. Оглядела каждый угол. Пусто.

— Быстро, — махнула она девочкам. — Сюда.

Они вошли гуськом. Минджи едва держалась на ногах. Элизабет подхватила её под руку.

Через кухню к задней двери — стеклянная, ведущая на террасу и задний двор. Гараж оттуда виден, метров пятьдесят через газон.

Элизабет подошла к двери, посмотрела в стекло.

Темнота снаружи. Газон, тени деревьев. Вдали забор, за ним улица. Тихо.

Кажется, тихо.

Открыла дверь медленно. Холодный ночной воздух ворвался внутрь. Пахло сыростью, травой, осенью.

Выглянула наружу. Осмотрела двор слева направо. Ничего. Никого.

— За мной, — прошептала она, оборачиваясь к девочкам. — Быстро и тихо к гаражу. Там машина. Садимся и уезжаем.

Кристина кивнула. Эшли и Мэдисон держались за руки. Бриттани дрожала, но встала прямо.

Элизабет вышла первой. Босые ноги на холодной террасе, потом на траве. Мокро от росы, скользко.

Шагнула в сторону, пропуская девочек. Они выходили одна за другой. Минджи последней — Элизабет придерживала её.

Дверь на кухню оставалась приоткрытой. Элизабет не стала закрывать — могла понадобиться для отступления.

Шаги справа. Лёгкие, быстрые по террасе.

Марта. Служанка. Молодая женщина, двадцать три года, работала в доме полгода. Выбежала из бокового входа — того, что вёл из прачечной.

Лицо бледное, испуганное. Волосы растрепались, выбились из пучка. Белый передник испачкан — пятна, тёмные. Кровь?

— Миссис Харрис! — закричала она, не шёпотом. Громко.

Элизабет обернулась, вскинула руку:

— Тише!

Но Марта не слышала. Бежала к ним через двор, спотыкаясь. Руки перед собой, тянулась.

— Там... там внутри... мертвые... я видела их... охрана вся...

— Тихо! — Элизабет прошипела. — Иди сюда! Молча!

Марта добежала. Остановилась в трёх метрах, тяжело дыша.

— Нам надо... надо бежать... они убивают всех...

— Знаю. Идём к гаражу. Сейчас же.

Марта кивнула, сделала шаг вперёд, к группе.

Ещё шаг.

Выстрел.

Звук приглушённый. Пф-т. Издалека, из темноты.

Марта остановилась. Замерла на месте. Глаза расширились. Рот приоткрылся.

Рука медленно поднялась к груди. Коснулась ткани платья. Пальцы наткнулись на что-то мокрое, тёплое.

Убрала руку. Посмотрела на ладонь. Кровь. Тёмная, блестящая в свете из кухни.

Посмотрела на Элизабет. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Не вышло.

Упала. Сначала на колени, потом вперёд, лицом в траву. Руки под себя. Не двигалась.

Девочки закричали. Кристина, Эшли, Мэдисон — все разом. Бриттани зажала рот руками, но звук всё равно вырвался — высокий, истеричный.

Элизабет развернулась к ним, схватила Кристину за плечо, встряхнула:

— Заткнись! Все! Заткнитесь!

Крики оборвались в всхлипывания.

Элизабет обернулась к темноте, откуда пришёл выстрел. Подняла пистолет дрожащими руками, целясь в никуда. Не видела. Темно. Только тени деревьев, кусты, забор вдали.

— Кто там?! — крикнула она. Голос дрожал, срывался. — Покажитесь!

Тишина.

Движение в темноте. Фигура вышла из-за дерева. Медленно, не торопясь. Шла к ним через газон.

Азиатка. Среднего роста, стройная. Тактический костюм чёрный, облегающий. В руках — винтовка. Длинная, с оптическим прицелом, длинным магазином. С длинным стволом. Держит у плеча, ствол направлен вниз.

Приблизилась на двадцать метров. Остановилась.

Подняла винтовку. Медленно, плавно. Приклад к плечу, глаз к прицелу.

Нацелилась.

Элизабет шагнула вперёд. Встала между детьми и стрелком. Раскинула руки в стороны, заслоняя их собой.

— НЕТ! — закричала она.

Руки дрожали так, что пистолет качался. Она сжала его обеими руками, подняла, целясь в фигуру.

Азиатка смотрела на неё через прицел. Не двигалась. Палец на спусковом крючке.

Элизабет стояла, заслоняя детей. Ноги дрожали, готовы подкоситься. Сердце билось так громко, что казалось, весь мир слышит.

Пистолет нацелен на азиатку. Двадцать метров. Элизабет не умела стрелять на такую дистанцию. Вообще не умела стрелять. Один раз на стрельбище, пять лет назад.

Но она держала оружие. Целилась. Пальцем нащупала спусковой крючок.

Азиатка не стреляла. Смотрела через прицел. Оценивала.

Элизабет дышала хрипло, ртом. Слёзы текли по щекам, но она не опускала руки.

— Уходи, — прохрипела она. — Или я выстрелю.

Ложь. Она не знала, попадёт ли. Не знала, хватит ли духу нажать спуск.

Но стояла. Заслоняла детей. Кристину. Свою дочь.

Азиатка продолжала смотреть.

Секунда растянулась в вечность.

Две.

Три.

Палец Элизабет на спусковом крючке. Дрожал. Почти нажимал.

Почти.

Глава 7: "Смерть" Харрисов

Боль пришла первой.

Тупая, разливающаяся от поясницы вверх по позвоночнику. Каждый вдох отдавался в рёбрах — острыми иглами, впивающимися под кожу. Ким лежал на спине, глядя в ночное небо. Звёзды размывались, плыли, сливались в одно пятно.

Моргнул. Фокус вернулся медленно.

Трава под спиной мокрая от росы. Холодная. Запах земли, осенней листвы, чего-то горелого — пороха, наверное.

Он попытался пошевелить пальцами правой руки. Получилось. Левой — тоже. Ноги отзывались. Хорошо. Значит, позвоночник цел.

Повернул голову вправо.

Тело лежало в метре от него. Женщина в тактическом костюме, азиатка. Лицом вниз, руки под собой. Не двигалась. Шея под неестественным углом — сломана. Ким видел тёмное пятно, растекающееся по траве под её головой. Кровь из носа, рта, может из ушей. Внутренние повреждения от удара.

Мёртвая.

Он вспомнил.

Второй этаж. Коридор. Азиатка выскочила из комнаты, MP7 в руках, целилась. Ким не успевал достать оружие. Слишком близко. Слишком быстро.

Рванул вперёд. Под выстрел. Очередь прошла мимо — справа, миллиметры от уха. Он врезался в неё плечом, схватил за пояс разгрузки, поднял. Её спина к окну.

Толкнул.

Она дёрнулась назад, попыталась зацепиться, но он не отпустил. Рванул за собой.

Окно — большое, панорамное, во всю стену коридора второго этажа. Стекло толстое, двухслойное.

Ким пробил его телом агента.

Звук был оглушающим — хруст, треск, звон осколков. Стекло взрывалось вокруг них облаком, резало кожу, цеплялось за одежду.

Они вылетели наружу. Два тела, сцепленные вместе, падающие.

Земля внизу приближалась слишком быстро.

Ким развернул агента под себя в последний момент. Её спина стала подушкой. Её тело — амортизатором.

Удар.

Мир взорвался болью и белым светом.

Агент приняла основной удар. Спина, шея, череп — всё о землю одновременно. Хруст костей был слышен даже сквозь звон в ушах.

Ким рухнул сверху. Бронежилет принял часть удара, но остальное ушло в рёбра, позвоночник, плечи.

Покатился в сторону, задыхаясь. Лежал на траве, пытаясь вдохнуть. Диафрагму зажало. Секунды тянулись вечностью.

Воздух вернулся резко, болезненно. Ким закашлялся, перевернулся на бок.

Азиатка не двигалась.

Он проверил пульс — формально, на автомате. Пальцы на шее. Ничего. Мёртвая.

Ким закрыл глаза, лёг обратно. Дышал. Считал вдохи. Один. Два. Три. Десять.

Боль притуплялась. Не уходила, но становилась терпимой.

Он заставил себя встать.

Медленно. Сначала перевернулся на живот. Потом на четвереньки. Потом на колени. Потом на ноги.

Мир качнулся, накренился вправо. Ким схватился за стену дома рядом, держался, пока головокружение не прошло.

Выпрямился. Проверил себя.

Рёбра — болят, но не сломаны. Двигаются, дышать можно. Позвоночник — ноет, но функционирует. Руки, ноги — целы. Голова — гудит, но сознание ясное.

Пройдёт.

Оружие.

Vector потерялся где-то наверху. Пистолет — FN Five-seveN — всё ещё за поясом. Ким достал, проверил. Магазин на месте, патрон в патроннике. Работает.

Сунул обратно. Огляделся.

Он упал на заднем дворе, метрах в десяти от угла дома. Справа — гараж, темнота. Слева — газон, деревья, забор вдалеке.

И звуки спереди.

Голоса. Крики. Детские.

Минджи.

Ким пошёл. Ковыляя, прихрамывая на левую ногу — та приняла больше удара. Держась за стену дома одной рукой.

Обогнул угол. Оказался сбоку от сцены.

Открытое пространство. Задний двор, залитый светом из кухни. Газон, терраса.

И люди.

Ким остановился в тени у угла дома. Рука потянулась к пистолету. Достал, держал вдоль ноги.

Смотрел.

Группа на газоне. Шесть фигур.

Элизабет Харрис в центре. Шёлковая ночная рубашка, босая, волосы растрепались. Лицо бледное, губы дрожат. В руках пистолет — Beretta, чёрная. Держит двумя руками перед собой, руки трясутся. Целится вперёд.

Позади Элизабет — дети. Пять фигур, сбились в кучу. Ким узнал силуэты. Кристина — светлые волосы, синяя пижама. Три подруги рядом. И...

Минджи.

Его дочь. Стоит с краю группы, держится за руку одной из девочек. Лицо бледное, глаза широкие. Смотрит вперёд.

На снайпера.

Женщина в тактическом костюме, метрах в двадцати от группы. Винтовка у плеча — длинная, с оптикой. H&K417, Ким узнал силуэт. Целится в Элизабет.

Или в детей за ней.

Палец на спусковом крючке.

На газоне между ними — тело. Женщина в белом переднике, лежит на боку. Тёмное пятно под грудью. Не двигается. Служанка, наверное. Мёртвая.

Ким оценил ситуацию за секунду.

Снайпер готовится стрелять. Элизабет пытается защитить детей, но её пистолет бесполезен на двадцать метров — она не умеет стрелять, это видно по стойке, по тому, как держит оружие.

Если снайпер выстрелит — Элизабет мертва. Дети под огнём. Минджи под огнём.

Неприемлемо.

Ким поднял пистолет. Двумя руками, прицелился. Двадцать пять метров, плохое освещение.

Сложный выстрел.

Руки дрожали — адреналин, усталость, травмы. Прицел плавал, не держался на цели.

Он выдохнул до конца. Задержал дыхание. Прицел замер. Секунда. Две.

Выстрел.

Грохот разорвал тишину. Отдача качнула руки вверх. Пуля вылетела, просвистела через двор.

Промах.

Пуля ударилась в дерево за снайпером, вырвала кусок коры.

Снайпер дёрнулась, развернулась. Винтовка метнулась в сторону Кима, прицел искал цель.

Ким уже двигался. Нырнул влево, за угол дома, прижался спиной к стене.

Пуля ударила в кирпич, где секунду назад была его голова. Осколки взорвались, посыпались на землю.

— УВОДИ ИХ! — крикнул Ким через плечо, не высовываясь. — СЕЙЧАС!

Топот ног. Крики детей. Элизабет кричала что-то, загоняла их обратно к дому.

Ким выглянул из-за угла. Быстро, на долю секунды.

Снайпер перезаряжалась — выбросила пустой магазин, тянулась к запасному на разгрузке.

Ким выскочил. Бежал вправо, вдоль стены, стреляя на ходу. Три выстрела, быстро, не целясь — огонь на подавление, цель — заставить пригнуться.

Снайпер нырнула за дерево. Пули прошили воздух, ударились в ствол.

Ким добежал до старого сарая у края двора — деревянная постройка, покосившаяся. Нырнул за неё, прижался к стене.

Дышал тяжело, ртом. Рёбра горели. Левая нога ныла, еле держала вес.

Сколько патронов осталось? Считал в уме. Пять выстрелов из магазина на двадцать. Пятнадцать. Может, хватит.

Может, нет.

Тишина снаружи. Снайпер не стреляла. Ждала, когда он высунется.

Ким оглянулся. Позади сарая — забор, метрах в десяти. За забором улица. Мог бы перелезть, скрыться.

Но Минджи там, в доме. С Элизабет. Уйти — значит оставить дочь.

Неприемлемо.

Он выглянул слева от сарая. Медленно, только глаз и лоб.

Снайпер стояла за деревом, винтовка у плеча. Целилась в сарай, ждала.

Ким спрятался обратно. Думал быстро.

Прямая атака — самоубийство. Она увидит его раньше, выстрелит первой. Винтовка против пистолета на открытой местности — он проиграет.

Нужна хитрость.

Огляделся. На земле у сарая — камень, размером с кулак. Ким поднял, взвесил в руке.

Швырнул вправо, через сарай. Камень пролетел дугой, упал на газон в пятнадцати метрах. Глухой стук.

Тишина. Снайпер не повелась.

Ким выругался про себя. Профессионал. Не реагирует на дешёвые трюки.

Нужно что-то другое.

Движение справа. Ким дёрнул головой.

Призрак.

Фигура в чёрном тактическом костюме. Выскользнула из-за угла дома, бесшумно, как тень. MP7 в руках, глушитель на стволе.

Она двигалась вдоль стены, используя тень. Снайпер не видела — та смотрела на сарай, где Ким.

Призрак остановилась за деревом, метрах в пяти от снайпера. Подняла MP7. Прицелилась.

Не стреляла. Ждала.

Ким понял. Нужна была отвлечение.

Он выскочил из-за сарая. Не полностью, только правая сторона тела. Пистолет вперёд.

Снайпер развернулась, винтовка метнулась к нему.

Призрак выстрелила.

Один выстрел. Приглушённый — пф-т. Почти не слышно.

Пуля вошла в затылок снайпера. Вышла через лоб. Та застыла на секунду — винтовка замерла в воздухе, палец на спуске.

Рухнула вперёд. Лицом в траву. Винтовка выпала, откатилась в сторону.

Не двигалась.

Ким опустил пистолет. Выдохнул — долго, облегчённо.

Призрак подошла к телу. Пнула ногой. Не отреагировало. Мёртвая.

Она обернулась к Киму. Кивнула один раз. Коротко.

Ким кивнул в ответ.

Они пошли к дому. Призрак впереди, Ким за ней, прихрамывая. MP7 и пистолет опущены, но готовы.

Дом был тихим. Свет горел в окнах первого этажа. Дверь на кухню приоткрыта.

Они вошли.

* * *

Элизабет стояла в холле, спиной к лестнице. Дети за ней — прижались к стене, сбились в кучу. Кристина обнимала мать за талию, лицо уткнулось в плечо. Остальные держались за руки.

Минджи стояла чуть в стороне. Не прижималась к остальным, не плакала. Просто стояла, обхватив себя руками. Лицо бледное, глаза широкие. Смотрела на вход, откуда они появились.

На него.

Ким остановился в дверном проёме. Призрак рядом, чуть позади. MP7 опущен, но палец на скобе спускового крючка.

Элизабет смотрела на них. Рука с пистолетом повисла вдоль тела. Beretta качалась, едва держалась в пальцах. Лицо серое, губы дрожали.

— Вы... — начала она хрипло. Голос сорванный, еле слышный. — Вы убили их всех?

Ким не ответил. Смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Минджи.

Их глаза встретились.

Секунда тянулась вечностью.

Минджи смотрела на него — на человека в тактическом костюме, бронежилете, с пистолетом в руке. На лицо, покрытое ссадинами, синяками, запёкшейся кровью. На глаза — усталые, налитые красным, но твёрдые.

Её губы шевельнулись. Беззвучно сформировали слово.

"Аппа?"

Ким кивнул. Медленно. Один раз.

Минджи закрыла глаза. Выдохнула дрожащим вздохом. Открыла снова.

Шагнула вперёд. От стены. От группы девочек.

Элизабет протянула руку, попыталась остановить:

— Не...

Минджи прошла мимо неё. Медленно, неуверенно. Босые ноги по холодному мрамору. Шаг. Ещё один. Ещё.

Остановилась в метре от Кима.

Смотрела на него снизу вверх. Изучала лицо — каждую царапину, каждый синяк. Взгляд скользнул ниже — на бронежилет, на тактический костюм, на пистолет в руке.

Вернулся к глазам.

— Ты пришёл, — прошептала она. Не вопрос. Констатация.

— Всегда приду, — ответил Ким тихо. Голос хриплый, сухой. — Обещал.

Минджи шагнула ближе. Ещё один шаг.

Обняла его.

Руки обвили талию, голова прижалась к груди, к твёрдому пластику бронежилета. Пальцы вцепились в ткань костюма.

Ким замер на секунду. Потом левая рука поднялась — медленно, осторожно, как будто боялся, что она сломается. Легла на затылок дочери, прижала к себе.

Правая рука всё ещё держала пистолет. Опущенный, ствол в пол.

Минджи не плакала. Просто держалась. Дышала — быстро, поверхностно, каждый вдох дрожащий.

— Я думала... — начала она, голос приглушённый костюмом. — Я думала, ты не придёщь...

— Пришёл.

— Я боялась...

— Знаю.

Ким стоял, держа её. Не двигался. Только рука на затылке — гладила волосы медленно, механически.

Призрак отвернулась. Подошла к окну, смотрела наружу. Давала им момент.

Элизабет смотрела на них. Лицо застыло — не гнев, не страх. Что-то другое. Понимание, может. Или признание поражения.

Кристина всхлипнула тихо. Элизабет прижала её крепче, но взгляда не отвела.

Минджи отстранилась первой. Медленно, неохотно. Подняла голову, посмотрела на отца.

— Ты ранен, — сказала она, глядя на ссадины, синяки.

— Не сильно, — Ким покачал головой. — Пройдёт.

— Кровь на лице...

— Не моя. Большая часть.

Минджи моргнула. Не спросила чья. Не хотела знать.

Отступила на шаг. Руки опустились, но всё ещё держались близко к телу. Защитный жест.

Ким посмотрел на Элизабет. Их взгляды встретились.

Молчание растянулось. Тяжёлое, давящее.

Потом Элизабет медленно подняла пистолет. Не целясь. Просто держа перед собой. Демонстративно.

Ким не двинулся. Призрак обернулась от окна, MP7 метнулся вверх — не целясь, но готовый.

— Стой, — сказал Ким тихо, не глядя на Призрака.

Призрак замерла. Оружие на середине подъёма.

Элизабет смотрела на Кима. Медленно перевернула Beretta в руке. Рукоятью вперёд. Протянула ему.

— Возьмите, — сказала она хрипло. — Я не умею стрелять. Это бесполезно в моих руках. И... — она выдохнула дрожаще, — и я не хочу случайно ранить детей.

Ким смотрел на неё. Оценивал. Искал ложь, уловку.

Не нашёл. Только усталость. Поражение. Страх за детей.

Он протянул руку. Взял пистолет за ствол, вытащил из её пальцев. Проверил — предохранитель снят, патрон в патроннике. Поставил на предохранитель. Сунул за пояс, рядом со своим.

— Спасибо, — сказала Элизабет тихо.

Ким не ответил.

Призрак опустила MP7. Отошла к двери, встала у косяка. Смотрела на коридор, на лестницу. Контролировала периметр.

Элизабет выпрямилась. Убрала руки от Кристины, шагнула вперёд. Между детьми и Кимом. Защитный жест, автоматический.

— Что теперь? — спросила она. Голос тверже, контролируемый. — Вы убьёте нас?

Ким смотрел на неё долго.

— Нет, — сказал он просто.

Элизабет моргнула.

— Нет?

— Вы мне нужны живой.

— Зачем?

— Поговорим. Но не здесь. — Ким кивнул на детей. — Они не должны слышать.

Элизабет обернулась. Посмотрела на Кристину, на её подруг, на Минджи в стороне.

— Идите наверх, — сказала она девочкам. — В комнату Кристины. Закройтесь. Не выходите, пока я не позову.

— Мама... — Кристина начала.

— Сейчас. Быстро.

Кристина посмотрела на мать. Потом на Кима — быстрый, испуганный взгляд. Отвела глаза. Кивнула.

Девочки пошли к лестнице. Медленно, жмясь друг к другу. Эшли, Мэдисон, Бриттани — бледные, дрожащие. Кристина последней.

Минджи не двинулась.

Ким посмотрел на неё.

— Иди с ними, — сказал он тихо.

— Но...

— Иди. Пожалуйста.

Минджи колебалась. Смотрела на него, на Элизабет, на Призрака у двери.

— Ты вернёшься? — спросила она тихо.

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Минджи кивнула. Медленно пошла к лестнице. Не присоединилась к остальным девочкам — шла отдельно, на расстоянии. Поднялась по ступеням. Обернулась на площадке, посмотрела на отца последний раз.

Ким кивнул ей.

Минджи исчезла наверху.

Звук шагов. Дверь открылась, закрылась. Тишина.

Элизабет стояла, глядя на Кима. Руки сцеплены перед собой, пальцы сжаты до побеления.

— Говорите, — сказала она.

Ким огляделся. Холл — открытое пространство, видно отовсюду. Не подходит.

— Кабинет, — сказал он. — Ваш. Там поговорим.

Элизабет кивнула. Развернулась, пошла по коридору. Ким за ней. Призрак замыкала — MP7 наготове, глаза сканировали каждый угол.

Они прошли мимо гостиной — разбитая мебель, тела на полу. Элизабет отвернулась, не смотрела. Мимо библиотеки. Дошли до кабинета.

Дверь была открыта. Внутри — разгром.

Стол разбит, кресло перевёрнуто. Осколки дерева, бумаги на полу. У стены — тело. Женщина в тактическом костюме, лицом вниз. Половины головы нет — размазано по стене за ней.

Элизабет остановилась на пороге. Побледнела.

— Это... кто она?

— Южнокорейский агент, — ответил Ким, проходя мимо трупа. — Пыталась убить вашу дочь. Присциллу.

Элизабет обернулась резко.

— Присциллу?! Где она?!

— Жива. Призрак оставила её связанной где-то здесь. Найдёте после.

Элизабет выдохнула — дрожаще, облегчённо.

Ким подошёл к перевёрнутому креслу, поднял его, поставил прямо. Указал на него.

— Садитесь.

Элизабет села. Руки на подлокотниках, спина прямая. Пыталась сохранить достоинство. Не получалось — слишком бледная, слишком дрожащая.

Ким встал напротив. Не сел. Просто стоял, глядя на неё сверху вниз. Призрак у двери, спиной к ним, смотрела в коридор.

— Вы знаете, зачем я здесь, — начал Ким тихо.

— Дочь, — ответила Элизабет. — Вы пришли за ней.

— Да. И получил. Но это не всё.

Элизабет сглотнула.

— Что ещё?

Ким достал телефон из кармана. Не свой — телефон Присциллы, забранный в школе. Разблокировал, открыл видео. Развернул экраном к Элизабет.

Воспроизвел видео.

На экране — школьная парковка. Запись с телефона Бриттани, восстановленная из удалённых файлов. Минджи уходит, мокрая от молока. Кристина кричит что-то. Поднимает камень. Замахивается.

Удар.

Минджи падает. Не двигается.

Видео закончилось.

Ким убрал телефон.

Элизабет смотрела на пустой экран. Лицо застыло.

— Это... — начала она. — Это не...

— Ваша дочь, — Ким оборвал её холодно, — ударила мою дочь камнем по голове. Чуть не убила. Потом её подруги помогли скрыть улики. А ваша старшая дочь, Присцилла, организовала вывоз Минджи с помощью преступниц.

Элизабет закрыла глаза.

— Я... мне жаль...

— Мне плевать на ваше "жаль", — Ким наклонился, положил руки на подлокотники кресла, по обе стороны от неё. Лицо близко, в сантиметрах. — Вы наняли людей, чтобы убить преступниц. Джину Коллинз и её команду. Они мертвы. Ваша охрана мертва. Наемники мертвы. Южнокорейские агенты мертвы. Всё потому, что ваша дочь — избалованная психопатка, а вы — мать, готовая убивать, чтобы скрыть её преступления.

Элизабет открыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не всхлипывала. Просто смотрела на него.

— Что вы хотите? — прошептала она.

Ким выпрямился. Отошёл на шаг.

— Сделку.

— Какую?

— У меня есть доказательства. Видео нападения. Записи переговоров Присциллы с Джиной. Банковские переводы на счета преступниц. Свидетельские показания, записанные на камеру. — Пауза. — И данные с вашего ноутбука.

Элизабет побледнела ещё сильнее.

— Моего... ноутбука?

— Призрак взломала его, пока вы прятались наверху, — Ким кивнул в сторону фигуры у двери. — Бухгалтерия вашего бизнеса. Подкупленные чиновники. Контракты, полученные через взятки. Уклонение от налогов. Отмывание денег через благотворительные фонды. Всё задокументировано. Всё с датами, суммами, именами.

Элизабет закрыла глаза. Руки сжались в кулаки на подлокотниках.

— Сколько лет вы думаете дадут за это? — спросил Ким почти мягко. — Пять? Десять? Двадцать? И это только федеральные обвинения. Штат Нью-Джерси добавит свои. Коррупция. Сговор. Возможно, организованная преступность, если прокурор постарается.

— Вы... — Элизабет открыла глаза, посмотрела на него. — Вы хотите денег. Сколько? Миллион? Два?

Ким покачал головой.

— Я не хочу ваших денег.

— Тогда что?!

— Тишину, — ответил он просто. — Вашу и мою.

Элизабет нахмурилась, не понимая.

Ким убрал телефон в карман. Скрестил руки на груди.

— Я убил людей сегодня ночью, — сказал он медленно, чётко. — Вашу охрану. Наёмников. Южнокорейских агентов. Ворвался в ваш дом с оружием. Технически — это вторжение, нападение, убийство. Если вы пойдёте в полицию, меня арестуют. Посадят. Минджи останется одна.

Элизабет смотрела на него, начиная понимать.

— Вы хотите, чтобы я молчала, — сказала она медленно.

— Да. Никаких заявлений. Никаких обвинений. Вы говорите полиции, что не знаете, кто напал. Что это была какая-то криминальная разборка. Что вы с детьми спрятались и выжили случайно.

— А взамен?

Ким наклонился снова. Руки на подлокотниках, лицо близко.

— Взамен я не обнародую видео нападения Кристины. Не передам переписки Присциллы следователям. Ваши дочери останутся чистыми. Не будет суда над несовершеннолетними. Не будет тюрьмы для них. Не будет публичного позора.

Элизабет дышала часто. Губы дрожали.

— Но... но вы сказали... данные с моего ноутбука...

— Уже обнародованы, — Ким выпрямился. — Призрак загрузила их анонимно в несколько новостных агентств. К утру журналисты начнут копать. Через день-два выйдут первые статьи. Через неделю федералы придут с ордером. — Пауза. — Вы пойдёте в тюрьму, Элизабет. Это неизбежно. Но ваши дочери останутся на свободе.

Тишина.

Элизабет смотрела в пол. Слёзы капали на шёлковую рубашку, тёмные пятна расплывались.

— Это... это нечестно, — прошептала она.

— Нет, — согласился Ким. — Но честность умерла, когда ваша дочь ударила мою камнем по голове.

Элизабет всхлипнула. Закрыла лицо руками.

Ким ждал. Не торопил. Давал время переварить.

Призрак у двери стояла неподвижно. Только голова поворачивалась медленно — сканируя коридор, лестницу, окна. Автоматический контроль периметра.

Наконец Элизабет опустила руки. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Посмотрела на Кима.

— Если я соглашусь... если я не пойду в полицию... вы гарантируете, что Кристина и Присцилла не будут привлечены?

— Да.

— Как я могу вам верить?

Ким достал из кармана флешку. Маленькую, чёрную. Положил на разбитый стол рядом.

— Здесь все оригиналы. Видео, аудио, переписки. Всё, что касается ваших дочерей. Если я нарушу слово — у вас будут доказательства моего вторжения. Показания Присциллы. Можете использовать против меня.

— А копии?

— Две, — Ким кивнул. — Одна у Призрака. Одна у... другого человека. Если со мной или Минджи что-то случится — они обнародуют всё. Страховка. Вы понимаете?

Элизабет кивнула медленно.

— Взаимное гарантированное уничтожение.

— Именно.

Она смотрела на флешку. Потом на Кима. Потом на Призрака у двери. Обратно на Кима.

— У меня нет выбора, — сказала она тихо. — У меня никогда не было выбора.

— Выбор был, — ответил Ким холодно. — Когда узнали, что сделала Кристина. Могли пойти в полицию. Признать. Принять последствия. Но вы выбрали прикрыть её. Нанять убийц. Уничтожить улики и свидетелей. — Пауза. — Каждое решение было выбором. Вы выбрали неправильно. Каждый раз.

Элизабет не ответила. Просто смотрела на руки на коленях.

Ким выпрямился полностью. Отошёл на шаг.

— Так что? Сделка?

Элизабет подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Долго. Ища ложь, угрозу, милосердие.

Нашла только усталость и холодную решимость.

— Сделка, — прошептала она.

Ким кивнул. Один раз.

Повернулся к Призраку, кивнул ей. Та отошла от двери, подошла к столу. Взяла флешку, сунула в карман на бедре.

— Идём, — сказал Ким.

Элизабет встала. Ноги дрожали, но держали.

— Я могу... могу увидеть Присциллу? Проверить, что она в порядке?

Ким кивнул. Призрак вышла в коридор, вернулась через минуту. Вела за собой Присциллу.

Девушка шла неуверенно, босиком, руки свободны (Призрак развязала). Лицо бледное, глаза красные, тушь размазана. На блузке тёмные пятна — кровь, чужая.

Элизабет шагнула к ней, обняла крепко.

— Ты цела? Ранена?

— Нет... я... я видела... там женщина... мёртвая... — Присцилла всхлипнула в плечо матери.

— Тише, милая. Всё кончилось. Мы живы.

Ким смотрел на них. Без эмоций. Просто наблюдал.

Элизабет отстранила Присциллу, посмотрела ей в глаза.

— Слушай внимательно, — сказала она тихо, но твёрдо. — Сегодня ночью здесь были люди. Плохие люди. Напали на дом. Охрана сражалась. Мы с девочками спрятались. Не видели нападавших. Не знаем, кто они. Не знаем, зачем пришли. Понятно?

Присцилла посмотрела на мать. Потом на Кима. Потом обратно на мать.

— Но...

— Понятно? — Элизабет сжала её плечи сильнее.

Присцилла сглотнула. Кивнула.

— Понятно.

— Хорошо. Иди к сестре. Успокой её. Скажи девочкам то же самое. Ничего не видели. Ничего не знаем.

Присцилла кивнула снова. Вышла из кабинета, быстро, почти бегом.

Элизабет повернулась к Киму.

— Что дальше?

— Мы уходим. Берём Минджи и уходим. Вы звоните в полицию через десять минут после нашего отъезда. Говорите версию, которую я сказал. Держитесь её. Не меняйте детали.

— А тела?..

— Полиция найдёт. Наёмники и агенты — профессионалы. У них нет документов, лица не в базе. След тупиковый. Расследование зайдёт в никуда.

Элизабет кивнула медленно.

— И мы больше никогда не увидимся.

— Надеюсь, — ответил Ким.

Они смотрели друг на друга последний раз.

— Мне правда жаль, — сказала Элизабет тихо. — За вашу дочь. За то, что сделала Кристина. Если бы я могла вернуть время...

— Не могли бы, — оборвал Ким. — И ваше "жаль" ничего не меняет. Минджи будут сниться кошмары месяцами. Она будет бояться школьных парковок. Будет вздрагивать от резких звуков. Всё потому, что ваша дочь — монстр, которого вы вырастили.

Элизабет опустила взгляд.

Ким развернулся, пошёл к двери. Призрак последовала.

У двери он остановился, обернулся.

— И, Элизабет?

Она подняла голову.

— Когда посадят — а посадят обязательно — используйте время. Подумайте, где ошиблись. Может, станете лучшим человеком, когда выйдете. — Пауза. — Хотя вряд ли.

Вышел. Призрак закрыла дверь за ними.

Они поднялись. Коридор пустой, тихий. Свет под дверью комнаты Кристины — единственный признак жизни в мёртвом доме. Ким остановился перед дверью, прислушался. Тихие голоса, всхлипывания. Постучал один раз — негромко, но чётко. Голоса внутри оборвались.

— Минджи, — позвал он. — Выходи. Мы уходим.

Пауза. Шорох движения. Дверь открылась.

Минджи стояла на пороге. Босая, в мятой школьной форме. Лицо бледное, волосы растрепались, но глаза ясные. Смотрела на отца снизу вверх — изучающе, осторожно, как будто проверяла, что это действительно он, что это не сон.

— Аппа? — прошептала она.

— Да. — Ким протянул руку. — Пойдём домой.

Минджи посмотрела на его руку. Шрамы, ссадины, запёкшаяся кровь на костяшках. Рука убийцы, подумала бы кто-то. Рука отца, подумала она. Протянула свою, вложила в его ладонь. Пальцы сомкнулись — крепко, надёжно, безопасно.

Они пошли по коридору. Ким впереди, ведя дочь за руку. Призрак замыкала, MP7 опущен, но палец на скобе. За спиной, в комнате Кристины, кто-то тихо плакал. Минджи обернулась один раз — быстрый взгляд через плечо. Увидела силуэты в дверном проёме, сгрудившихся вместе. Отвернулась, больше не смотрела.

Лестница. Ступени скрипели под ногами — старый дом, старое дерево. Холл первого этажа развернулся перед ними. Тела на полу — тёмные силуэты в луже крови и теней. Разбитая мебель, осколки стекла, запах пороха и чего-то медного, железного. Запах смерти.

Ким почувствовал, как рука дочери сжалась сильнее. Остановился, посмотрел на неё.

— Закрой глаза, — сказал он тихо.

— Но...

— Закрой. Я поведу.

Минджи колебалась секунду, потом послушалась. Веки опустились. Ким обвёл её вокруг трупов, держа за руку, направляя. Шаг влево, два вперёд, шаг вправо. Мимо тела у лестницы. Мимо опрокинутого дивана, из которого торчала набивка. Мимо крови на мраморе, липкой, тёмной.

Дошли до входной двери — той, что висела на одной петле, перекошенная от взрыва. Ким остановился.

— Можешь открыть.

Минджи открыла глаза. Увидела ночь снаружи, темноту, прохладу. Выдохнула — долго, дрожаще, как будто выпускала что-то тяжёлое, застрявшее в груди.

Они вышли.

Холодный воздух ударил в лицо. Октябрьская ночь, температура градусов десять. Минджи поёжилась, обхватила себя свободной рукой. Ким снял тактическую куртку — тёмно-синюю, с множеством карманов, пахнущую порохом и потом. Накинул ей на плечи. Куртка была огромной, висела мешком, рукава закрывали руки до пальцев. Но тёплой. Минджи закуталась в неё, благодарно.

Они пошли по подъездной дорожке. Гравий хрустел под ногами — под ботинками Кима, под босыми ступнями Минджи. Она не жаловалась на холод, на камни, впивающиеся в кожу. Просто шла, держась за руку отца, глядя прямо перед собой.

Призрак шла позади. Оглядывалась через плечо каждые пять секунд — проверяя, не следят ли, не готовится ли засада. Дом Харрисов оставался позади, становился всё меньше. Окна светились жёлтым — островок света в темноте, полный мёртвых тел и живого ужаса.

Ворота были разбиты — металл скручен, обуглен от взрыва. Они прошли через дыру, вышли на улицу. Тихая, пустая, спящий пригород. Фонари горели через один, бросая длинные тени. Где-то вдали лаяла собака — протяжно, одиноко.

Машина стояла в двух кварталах — чёрная Тойота Камри, ничем не примечательная. Призрак достала ключи из кармана, нажала кнопку. Машина мигнула огнями, замки щёлкнули.

Ким открыл заднюю дверь, помог Минджи сесть. Та забралась внутрь, устроилась у окна, натянула куртку до подбородка. Ким сел рядом. Призрак за руль.

Двигатель завёлся — тихий, ровный. Машина тронулась, плавно, без рывков. Поехала по пустым улицам прочь. Дом Харрисов исчез за поворотом.

Минджи смотрела в окно. На проплывающие мимо дома, спящие деревья, редкие машины на перекрёстках. Не говорила. Ким смотрел на неё краем глаза, ждал вопросов. Они не приходили. Минджи просто сидела, обхватив себя руками, и молчала.

Пятнадцать минут езды. Город сменился пригородом, пригород — шоссе. Призрак держала скорость ровно на пределе — не привлекая внимания, но достаточно быстро.

Ким достал телефон. Одно новое, от неизвестного номера. Открыл.

> "Все следы стёрты. Спутниковые снимки удалены. Камеры на улицах — чисты. Досье в полиции — не существует. Вы чисты, дядя Ким. Хана."

Ким прочитал дважды. Заблокировал телефон, убрал в карман. Откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Рёбра ныли. Спина горела. Голова гудела. Но Минджи рядом. Живая. Целая. Остальное было терпимо.

— Аппа, — тихий голос справа.

Ким открыл глаза, повернул голову. Минджи смотрела на него. Не отрываясь. Губы дрожали, как будто готовились задать вопрос, но не решались.

— Да? — отозвался он мягко.

— Ты... — она замолчала, собираясь с духом. — Ты правда пришёл за мной. Сквозь всё это.

— Конечно.

— Но ты мог... мог умереть. Я видела... там были люди с оружием, и...

— Мог, — согласился Ким. — Но не умер.

— А если бы?

Ким посмотрел на неё — долго, внимательно. Потом протянул руку, положил ладонь ей на голову. Погладил волосы — медленно, осторожно, как делал, когда она была маленькой и боялась грозы.

— Если бы умер, — сказал он тихо, — то умер бы, пытаясь вернуть тебя. Лучше такая смерть, чем жизнь без тебя.

Минджи закрыла глаза. Слеза выкатилась из-под ресницы, потекла по щеке. Ким вытер её большим пальцем.

— Не плачь, — прошептал он. — Всё кончилось. Ты дома. Я рядом.

— Но дома там... — Минджи открыла глаза, посмотрела в окно, на проплывающие огни. — Дома — это наш дом? Или...

— Наш дом, — подтвердил Ким. — Куда же ещё.

Минджи кивнула. Вытерла вторую слезу сама. Глубокий вдох, выдох. Успокоилась. Прислонилась головой к его плечу. Ким обнял её за плечи, прижал к себе. Они ехали так, молча, пока город не сменился их районом, а район — их улицей.

Призрак остановила машину в двух кварталах от дома. Заглушила двигатель. Оглянулась на них через сиденье.

Дальше пешком, понял Ким.

Ким кивнул. Открыл дверь, помог Минджи выбраться. Она встала на тротуар, поёжилась — асфальт холодный под босыми ногами. Ким присел, повернулся к ней спиной.

— Залезай.

Минджи моргнула.

— Что?

— На спину. Донесу.

— Аппа, я не маленькая...

— Залезай, — повторил он твёрдо.

Минджи колебалась, потом послушалась. Обвила руками шею, ногами талию. Ким поднялся — медленно, с гримасой боли (рёбра протестовали), но встал. Руки под её бёдрами, держал крепко. Минджи положила подбородок ему на плечо, закрыла глаза.

Они пошли по улице. Призрак осталась. Два квартала превратились в один. Потом в полквартала. Потом их дом показался впереди — одноэтажный, скромный, с небольшим газоном и старым клёном у крыльца.

Дом. Их дом.

Ким поднялся по ступеням крыльца, опустил Минджи на ноги. Достал ключи, открыл дверь. Она распахнулась, впустила их в тепло, знакомые запахи — дерево, кофе, что-то ещё, домашнее.

Минджи вошла первой. Стояла в прихожей, смотрела по сторонам — на вешалку с курткой, на полку с обувью, на фотографию на стене (она и аппа, три года назад, у океана). Всё как было. Как будто ничего не изменилось. Как будто кошмара не было.

Но был. И она знала. Смутно, но знала.

Ким вошёл за ней, закрыл дверь.

— Иди в душ, — сказал Ким тихо. — Горячий. Долгий. Потом спать.

Минджи кивнула. Пошла по коридору к ванной. Остановилась у двери, обернулась.

— Аппа?

— Да?

— Спасибо.

Ким смотрел на неё. Кивнул один раз.

Минджи вошла в ванную, закрыла дверь. Через секунду зашумела вода.

Ким стоял в коридоре. Один. Тишина дома окутывала его — знакомая, успокаивающая. Рёбра ныли. Спина горела. Каждая мышца кричала от усталости. Но Минджи была дома. В безопасности.

Он дошёл до кухни, сел на стул у стола. Положил руки на столешницу, уставился в пустоту. Адреналин уходил, оставляя только истощение. Веки тяжелели. Но он не мог спать. Не сейчас. Не пока Минджи в душе.

Звук воды прекратился через двадцать минут. Минджи вышла — в домашней пижаме, волосы мокрые, лицо чистое. Выглядела моложе своих шестнадцати. Как ребёнок, который слишком рано увидел слишком много.

— Спать, — сказал Ким, вставая.

— Ты тоже?

— Скоро.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Минджи кивнула. Подошла, обняла его быстро — крепко, отчаянно. Отпустила так же быстро. Пошла в свою комнату. Дверь закрылась тихо.

Ким стоял, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню. Сел на стул, откинулся на спинку. Закрыл глаза. Попытался расслабиться.

Не получилось.

Каждый раз, когда веки опускались, перед глазами вспыхивали картинки. Избиние Присциллы. Угроза бармену. Падение через окно. Хруст костей агента под собой. Лицо снайпера в прицеле. Промах. Минджи, обнимающая его в холле особняка Харрисов. Элизабет, сломленная в кресле.

Открыл глаза. Посмотрел на часы на стене. 02:47.

Рано. Слишком рано. Но сон не шёл.

Встал. Прошёлся по дому — тихо, на цыпочках, проверяя. Двери заперты. Окна закрыты.

Остановился у двери комнаты Минджи. Прислушался. Дыхание ровное, медленное. Спит. Хорошо. Ей нужен сон. Долгий, глубокий, без кошмаров. Хотя кошмары придут. Обязательно придут. Но не сегодня. Пусть сегодня спит спокойно.

Ким отошёл. Вернулся на кухню. Встал посреди комнаты, не зная, что делать с собой. Тело требовало отдыха. Разум отказывался отключиться.

Его взгляд упал на холодильник. Потом на плиту. Потом на полки с посудой.

Готовка.

Когда в последний раз он готовил? Вчера утром. Нет, позавчера. Оладьи для Минджи. Которые она съела в молчании, отводя взгляд. До того, как всё началось.

Сейчас она дома. В безопасности. Утром проснётся. Спустится. Сядет за стол. И он хочет, чтобы там её ждал завтрак. Нормальный. Тёплый. Домашний. Как будто ничего не случилось. Как будто мир не перевернулся за одну ночь.

Ким подошёл к холодильнику. Открыл. Свет ударил в глаза — яркий, резкий. Оглядел содержимое.

Рис в контейнере — вчерашний, может позавчерашний. Яйца. Кимчи в стеклянной банке. Говядина, завёрнутая в бумагу. Овощи в ящике. Соевый соус, кунжутное масло, паста из красного перца.

Достал всё, что нужно. Разложил на столе. Закатал рукава рубашки — той самой, тактической, грязной, пропахшей порохом. Снять не мог. Слишком устал для переодевания. Просто закатал рукава до локтей, обнажив шрамы на предплечьях.

Начал.

Достал рисоварку из шкафа — старая, купленная ещё в первый месяц жизни в Америке. Белый пластик пожелтел от времени, крышка поцарапана, но работала безотказно пятнадцать лет. Промыл рис под холодной водой — три раза, до прозрачности воды. Руки двигались автоматически, мышечная память. Слил воду, засыпал рис в чашу. Залил водой — уровень ровно до первой фаланги указательного пальца, старый корейский метод. Закрыл крышку, включил. Рисоварка щёлкнула, загорелась красная лампочка. Тихое бурление началось внутри.

Пока рис варится — два других блюда.

Кимчи поккым-паб. Жареный рис с кимчи. Простое, сытное, острое. Минджи любила его с детства.

Ким достал сковороду — чугунную, тяжёлую, тёмную от многолетнего использования. Поставил на средний огонь. Налил кунжутное масло — щедро, две столовые ложки. Масло растеклось, начало нагреваться, запах пошёл сразу — ореховый, тёплый, домашний.

Открыл банку с кимчи. Достал порцию — пучок листьев капусты, красных от пасты, блестящих от рассола. Положил на разделочную доску, нарезал — не слишком мелко, квадратиками примерно два на два сантиметра. Нож стучал о доску ритмично — тук-тук-тук-тук. Звук успокаивающий, медитативный.

Высыпал кимчи в разогретое масло. Шипение взорвалось — громкое, яростное. Пар поднялся столбом, запах ударил в лицо — острый, кислый, пряный. Ким перемешал деревянной лопаткой. Кимчи зашкварчало, листья начали терять ярко-красный цвет, темнеть, карамелизоваться по краям.

Добавил вчерашний рис — прямо из контейнера, холодный, слипшийся комками. Разломал лопаткой, перемешал с кимчи. Рис начал впитывать красный сок, окрашиваться, превращаться из белого в розовато-оранжевый. Ким жарил, помешивая, разбивая комки. Рис подсыхал, становился рассыпчатым, каждое зёрнышко отдельно.

Добавил соевый соус — три больших ложки, по краю сковороды, чтобы он сразу закипел и отдал аромат. Перемешал. Рис потемнел ещё, стал глубоко оранжевым, почти коричневым. Запах стал сложнее — не просто острота, но глубина, умами, солёность.

Сделал углубление в центре риса, сдвинув его к краям. Разбил туда яйцо. Желток растёкся по горячей сковороде, начал сворачиваться по краям. Ким подождал тридцать секунд, потом разломал желток лопаткой, перемешал с рисом. Яйцо схватилось кусочками, распределилось — жёлтые пятна среди красного.

Выключил огонь. Посыпал сверху кунжутными семечками — белыми, поджаренными, блестящими. Нарезал зелёный лук — тонко, наискосок, только белую и светло-зелёную части. Рассыпал поверх. Последний штрих — капля кунжутного масла, свежего, нерафинированного. Аромат взорвался заново.

Переложил в миску. Отставил в сторону.

Следующее блюдо.

Твенджан-чигэ. Суп с ферментированной соевой пастой. Густой, солёный, согревающий. Минджи всегда просила его, когда болела или грустила. Утешительная еда.

Ким достал кастрюлю — среднего размера, из нержавейки. Налил воду — примерно литр. Поставил на сильный огонь. Пока вода нагревается, подготовил ингредиенты.

Тофу — мягкий, шелковистый, в пластиковом контейнере с водой. Слил воду, вытряхнул тофу на ладонь. Нарезал кубиками — примерно два сантиметра, неровно, по-домашнему. Отложил.

Кабачок — цуккини, зелёный, молодой. Нарезал кружочками, потом каждый кружок пополам. Лук репчатый — четверть головки, тонко. Грибы — шампиньоны, не традиционно, но в Америке найти корейские грибы сложно. Нарезал пластинками.

Вода закипела. Ким снял кастрюлю с огня на секунду, добавил анчоусы — сушёные, маленькие, целые. Пять штук. Плюс квадрат комбу — сушёной водоросли, размером с ладонь. Вернул на огонь, варил пять минут на медленном кипении. Бульон приобрёл глубину, стал не просто водой, а основой — минеральной, умами, базой для всего остального.

Выловил анчоусы и комбу шумовкой, выбросил. Бульон остался прозрачным, янтарным.

Добавил твенджан — ферментированную соевую пасту. Две большие ложки, прямо в кипящий бульон. Паста не растворялась сразу, плавала комками. Ким размешал венчиком, разбивая комки, распределяя. Бульон помутнел, стал коричневато-серым, непрозрачным. Запах пошёл мощный — ферментированный, резкий, для непривычного носа почти неприятный. Но для Кима — запах дома, детства, матери, которую он не помнил, но которая точно готовила это.

Добавил овощи — сначала лук и кабачок, потом грибы. Варил пять минут, помешивая. Овощи размягчались, отдавали сладость в бульон. Последним добавил тофу — осторожно, чтобы кубики не развалились. Варил ещё две минуты.

Попробовал бульон. Солёный, глубокий, чуть сладковатый от овощей, с лёгкой горчинкой от пасты. Хорошо. Выключил огонь.

Нарезал зелёный лук — стебли, кольцами, тонко. Высыпал в суп. Добавил чеснок — два зубчика, раздавленных плоской стороной ножа, мелко нарубленных. Размешал. Чеснок отдал аромат в горячий суп, резкий, пронзительный.

Накрыл крышкой. Оставил настояться.

Часы показывали 04:15. Рис в рисоварке готов — лампочка переключилась с красной на жёлтую, режим подогрева. Ким открыл крышку, пар вырвался наружу — густой, влажный, пахнущий чистым рисом. Разрыхлил рис деревянной лопаткой, перемешал. Зёрна белые, блестящие, идеально проваренные.

Ещё одно блюдо. Яичный рулет — гяран-мари.

Достал четыре яйца. Разбил в миску, добавил щепотку соли, чайную ложку воды. Взбил вилкой — не до пены, просто до однородности, пока желтки и белки не смешались полностью.

Нарезал морковь — тонкими брусочками, как спички. Зелёный лук — длинными перьями, не кольцами. Отложил.

Сковорода — квадратная, специальная для рулетов, купленная в корейском магазине десять лет назад. Смазал растительным маслом — совсем чуть-чуть, салфеткой, втёр по всей поверхности. Поставил на средний огонь.

Налил половину яичной смеси. Она растеклась тонким слоем, начала схватываться по краям. Когда низ схватился, но верх ещё жидкий, выложил морковь и лук на ближний край — полоску, по всей ширине. Начал сворачивать — лопаткой, осторожно, от края к центру. Рулет формировался, слой за слоем, становился толще.

Когда дошёл до дальнего края, откатил рулет обратно к ближнему краю сковороды. Освободившееся пространство смазал маслом снова. Налил вторую половину яичной смеси. Она растеклась, подтекла под рулет, схватилась.

Когда новый слой схватился, снова начал сворачивать — теперь рулет толще, тяжелее. Два слоя, потом три, потом четыре. Желто-оранжевый цилиндр, плотный, с полосками моркови и зелени внутри.

Выключил огонь. Переложил рулет на разделочную доску. Нарезал кружочками — толщиной примерно два сантиметра. Каждый кусочек упал на бок, показывая спираль внутри — жёлтое, оранжевое, зелёное. Красиво. Почти жалко есть.

Разложил на тарелке. Отставил.

Часы — 05:30. Небо за окном светлело — не рассвет ещё, но предрассветная серость, когда ночь начинает отступать.

Ким посмотрел на стол. Кимчи поккым-паб в миске. Твенджан-чигэ в кастрюле. Гяран-мари на тарелке. Свежий рис в рисоварке.

Не хватает ещё одного. Чего-то мясного.

Достал говядину из холодильника. Тонко нарезанная, для пулькоги. Грамм четыреста.

Посмотрел на говядину. Тонкие пластины, красные, с белыми прожилками жира. Пулькоги. Классика. Минджи любила её с детства — сладковатую, карамелизованную, с запахом чеснока и кунжута.

Положил мясо в миску. Начал готовить маринад.

Соевый соус — четыре столовые ложки, тёмный, густой. Сахар — две ложки, белый, обычный. Размешал, пока сахар не растворился. Добавил измельчённый чеснок — четыре зубчика, пропущенные через пресс, белая ароматная паста. Тёртый имбирь — чайная ложка, свежий, резкий. Кунжутное масло — столовая ложка. Мирин — рисовое вино, сладкое, две ложки. Молотый чёрный перец — щепотка. Кунжутные семечки — поджаренные, растёртые в ступке до полумасляной консистенции, столовая ложка.

Перемешал. Маринад стал тёмно-коричневым, густым, пах сложно — сладко-солёно-остро-ореховым букетом.

Вылил на мясо. Руками перемешал — массируя каждый кусочек, втирая маринад. Пальцы стали липкими, коричневыми. Накрыл миску пищевой плёнкой. Поставил в холодильник. Мариноваться минимум полчаса.

Пока мясо маринуется — последнее блюдо. Намуль. Салат из проростков сои.

Достал пакет проростков из холодильника. Промыл под холодной водой, откинул на дуршлаг. Вскипятил воду в кастрюле — подсолил щедро. Забросил проростки. Варил две минуты — они должны остаться хрустящими, не мягкими. Откинул на дуршлаг, промыл ледяной водой. Отжал руками — крепко, выдавливая лишнюю влагу.

Переложил в миску. Добавил кунжутное масло — чайную ложку. Соевый соус — половину ложки. Измельчённый чеснок — один зубчик. Кунжутные семечки — щепотка. Зелёный лук — мелко нарезанный, чуть-чуть. Соль по вкусу.

Перемешал руками. Проростки стали блестящими, покрытыми тонким слоем масла. Понюхал — чеснок, кунжут, свежесть. Хорошо.

Отставил.

Часы — 06:15. Мясо промариновалось. Достал из холодильника.

Сковорода — та же чугунная, после кимчи поккым-паб. Вымыл, вытер, поставил на сильный огонь. Добавил каплю растительного масла — совсем чуть-чуть, мясо даст свой жир.

Когда сковорода раскалилась докрасна, выложил мясо — не всё сразу, партиями, чтобы не остужать поверхность. Шипение взорвалось. Мясо схватилось моментально, снизу потемнело, карамелизовалось. Сахар в маринаде начал гореть — в хорошем смысле, давая корочку. Ким перевернул щипцами. Вторая сторона. Ещё минута.

Мясо готово — края подрумянены, середина чуть розоватая, сок стекает на сковороду, смешивается с маринадом, кипит, густеет. Переложил на тарелку. Следующая партия. Потом ещё одна. Вся говядина прожарена, горка на тарелке растёт — коричневая, блестящая, пахнущая так, что слюна выделяется непроизвольно.

Посыпал сверху нарезанным зелёным луком. Кунжутными семечками.

Готово.

Ким выключил плиту. Отошёл на шаг, оглядел стол.

Пулькоги на большой тарелке. Кимчи поккым-паб в миске. Твенджан-чигэ в кастрюле, ещё тёплый. Гяран-мари, нарезанный кружочками. Намуль в маленькой мисочке. Свежий белый рис в рисоварке. Кимчи в отдельной тарелке — на случай, если кто-то захочет просто риса с кимчи.

Гора еды. На двоих. Нет, на троих — Призрак ушла ночью, он слышал тихий стук закрывающейся двери около четырёх утра. Значит, на двоих. Слишком много. Но он не мог остановиться. Руки двигались сами, готовили блюдо за блюдом, как будто пытались компенсировать что-то. Страх? Вину? Потребность заботиться единственным способом, который знал?

Посмотрел на часы. 06:50. Минджи обычно просыпается в половину седьмого, чтобы собраться в школу к половине восьмого.

Но сегодня не обычный день.

Ким прислушался. Наверху тихо. Спит ещё.

Он начал накрывать на стол. Достал тарелки — большие, белые, простые. Поставил две, напротив друг друга. Миски для риса. Миски для супа. Палочки — металлические, корейские, плоские. Ложки. Стаканы для воды. Салфетки.

Разложил блюда по центру стола. Каждое на отдельной тарелке или в отдельной миске. Традиционная корейская сервировка — множество маленьких блюд, общих, из которых каждый берёт себе.

Красиво. Почти торжественно.

Ким отошёл, оглядел. Стол ломился от еды. Запахи смешивались — острота кимчи, умами супа, сладость пулькоги, свежесть намуля, чистота риса. Симфония.

Он сел на стул. Ждал.

Семь часов. Семь пятнадцать. Семь тридцать.

Наверху звук — скрип кровати, шаги. Дверь комнаты открылась. Шаги по коридору, к ванной. Вода зашумела — умывается.

Ким сидел неподвижно. Руки на коленях. Смотрел на лестницу.

Шаги спускались. Медленно, осторожно. Минджи появилась — в домашней одежде, футболка и спортивные штаны, волосы растрепаны, лицо сонное. Остановилась у входа на кухню.

Увидела стол.

Глаза расширились.

— Аппа... — прошептала она. — Ты... это всё...

Ким кивнул.

— Готовил ночью. Не мог спать.

Минджи подошла медленно. Оглядела стол — каждое блюдо, каждую миску. Посмотрела на отца.

— Ты всю ночь готовил?

— Да.

— Зачем так много?

Ким не ответил сразу. Потом:

— Хотел, чтобы ты проснулась и увидела... нормальность. Дом. Завтрак. Как всегда.

Минджи смотрела на него. Губы дрожали. Потом она обошла стол, подошла, обняла его — крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в плечо.

— Спасибо, — прошептала она.

Ким обнял её в ответ. Одной рукой, вторая легла на затылок. Держал, пока она не отстранилась сама.

Минджи вытерла глаза, села за стол. Напротив отца. Смотрела на еду.

— Я даже не знаю, с чего начать.

— С супа, — предложил Ким. — Он согревает.

Налил ей полную миску твенджан-чигэ. Половником, осторожно, чтобы тофу не развалился. Передал. Минджи взяла, поднесла к губам, подула. Отпила. Закрыла глаза.

— Вкусно, — прошептала она. — Как раньше. Как когда я болела, и ты варил мне суп.

— Помнишь?

— Конечно помню. — Она отпила ещё. — Ты всегда варил его, когда мне было плохо. Говорил, что суп лечит не только тело, но и душу.

Ким кивнул. Налил себе. Ели молча — неспешно, методично. Ким накладывал ей рис, перекладывал мясо, яичный рулет, намуль. Минджи ела всё — не отказывалась, не говорила "хватит". Просто ела, медленно, смакуя каждый кусочек.

Когда суп закончился, Минджи попробовала пулькоги. Глаза снова закрылись.

— Боже, аппа. Это так хорошо. Ты готовишь лучше, чем в ресторанах.

— Я готовлю так, как меня учили, — ответил Ким тихо. — В армии. Старший сержант говорил: если солдат хорошо накормлен, он будет драться до смерти. Если голоден — убежит при первой возможности.

Минджи посмотрела на него — долго, изучающе.

— Ты был в армии. Не корейской. Другой.

Не вопрос. Утверждение.

Ким замер. Палочки застыли на полпути ко рту.

— Да, — сказал он просто.

— Какой?

Пауза.

— Не той, о которой стоит говорить за завтраком.

Минджи кивнула медленно. Не настаивала. Опустила взгляд в тарелку.

Ким положил палочки. Посмотрел на дочь.

— Ты можешь не идти в школу сегодня, — сказал он. — Если не готова. Никто не будет спрашивать. Я напишу им, что ты болеешь.

Минджи подняла голову.

— А завтра?

— Завтра тоже можешь не идти. И послезавтра. Сколько нужно времени.

— А потом?

— Потом пойдёшь. Когда будешь готова.

Минджи кивнула.

— Я не пойду сегодня. Не хочу... не хочу их видеть. Кристину. Девочек. Не сейчас.

— Хорошо.

Они доели в молчании. Минджи съела больше половины пулькоги, две порции риса, весь яичный рулет. Ким смотрел, как она ест, и чувствовал что-то тёплое в груди. Не радость. Не облегчение. Просто... правильность. Она дома. Она ест. Она в безопасности.

Когда закончили, Минджи начала собирать посуду. Ким поднял руку.

— Оставь. Я помою.

— Аппа, ты всю ночь готовил. Дай хоть помочь.

— Нет. Отдыхай. Иди в комнату, почитай, посмотри что-нибудь. Я справлюсь.

Минджи колебалась. Потом:

— Хорошо. Но... спасибо. За всё. За ночь. За еду. За то, что...

Она не договорила. Не нужно было.

Ким кивнул.

Минджи ушла наверх. Ким остался на кухне. Собрал посуду, понёс к раковине. Открыл кран, начал мыть.

Но Минджи не дошла до комнаты. Он слышал, как она остановилась на полпути, стояла, потом вернулась вниз. Подошла к кухне, встала в дверном проёме.

— Аппа?

Ким обернулся. Руки в мыльной воде, тарелка в руках.

— Да?

Минджи открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Хотела спросить что-то, видно было по глазам. Но не решилась.

— Ничего, — сказала она тихо. — Просто... я рада, что ты мой отец.

Развернулась, быстро поднялась по лестнице. Дверь комнаты закрылась.

Ким стоял, держа тарелку. Вода стекала с неё на пол, капала. Он не замечал. Просто стоял, глядя на пустую лестницу.

Потом вернулся к раковине. Продолжил мыть.

Посуда, тарелки, миски, кастрюли. Одна за другой. Методично. Тщательно. Вытер, расставил по местам.

Стол протёр. Остатки еды — а их было много — упаковал в контейнеры, убрал в холодильник. Хватит на два дня, может три.

Пол подмёл. Плиту вытер. Столешницу протёр до блеска. Кухня стала чистой, как будто ночного марафона готовки не было. Только запахи оставались — слабые, но различимые. Кимчи, кунжут, чеснок. Домашние запахи.

Ким посмотрел на часы. 09:30.

Стирка. Давно пора.

Прошёл в ванную комнату, где стояла старая стиральная машина — белая, с облупившейся краской, но работающая безотказно десять лет. Открыл корзину для грязного белья.

Тактический костюм — тёмно-синий, пропитанный потом, пропахший порохом, с пятнами крови на рукавах. Его кровь? Чужая? Не важно. В машину. Бронежилет снял ещё ночью — он лежал в гараже, в старом чемодане, где хранились вещи, о которых Минджи не должна знать.

Рубашка — белая, когда-то. Сейчас серая от грязи, с рваным воротом. В машину.

Джинсы. Носки. Нижнее бельё.

Поднялся наверх, тихо. Заглянул в комнату Минджи — дверь приоткрыта. Она лежала на кровати, читала книгу. Или делала вид, что читает — страница не переворачивалась уже минуту. Взгляд пустой, скользящий по строчкам, не впитывающий смысл.

Ким постучал тихо в косяк.

— Одежду для стирки есть?

Минджи вздрогнула, оторвалась от книги.

— Что? А... да. В корзине.

Вошёл, взял корзину из угла. Школьная форма — та самая, в которой её похитили. Мятая, с пятнами травы на коленях юбки. Блузка с оторванной пуговицей. Носки. Нижнее бельё.

— Спасибо, — сказала Минджи тихо.

Ким кивнул. Вышел.

Вернулся в ванную. Высыпал всё в машину. Добавил порошок — щедро, больше обычного. Включил. Вода зашумела, барабан начал вращаться.

Пока машина работала, Ким сел на стул в коридоре. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.

Тишина дома была тяжёлой. Не пустой — присутствие Минджи наверху чувствовалось, как тепло от костра. Но всё равно тяжёлой. Слишком много невысказанного. Слишком много вопросов в воздухе, которые она хотела задать, но не решалась. А он не знал, как отвечать.

Кто ты, аппа? Кем ты был? Что ты делал той ночью? Сколько людей ты убил? Почему ты умеешь так стрелять, так... быть не тем, кем я думала ты был?

Вопросы витали между ними, как призраки. Но Минджи молчала. И он молчал. Может, это правильно. Может, она ещё не готова знать. Может, никогда не будет готова.

Стиральная машина загудела, сигнализируя об окончании цикла. Ким встал, открыл, достал мокрое бельё. Понёс на задний двор, к верёвкам для сушки, натянутым между столбами.

Развешивал методично. Каждую вещь встряхнул, расправил, закрепил прищепками. Тактический костюм, рубашку, джинсы. Школьную форму Минджи — юбку, блузку, носки.

Ветер был слабым, но достаточным. К вечеру высохнет.

Вернулся в дом. Прошёл в гостиную, сел на диван. Посмотрел в окно. Улица пустая, спокойная. Утро буднего дня, все на работе, дети в школе.

Кроме них.

Минджи наверху. Он здесь.

Тишина.

Ким откинул голову на спинку дивана. Веки тяжелели. Адреналин давно ушёл. Осталась только усталость — глубокая, костная, та, что не лечится сном за одну ночь.

Может, прикрыть глаза на минуту. Просто минуту. Не спать, просто отдохнуть...

Звонок в дверь.

Резкий, громкий, врывающийся в тишину как выстрел.

Ким рывком поднялся с дивана. Рука автоматически метнулась к поясу, где обычно был пистолет. Пусто. Оружие в гараже, в том же чемодане с бронежилетом.

Звонок снова.

Ким подошёл к окну, выглянул осторожно, не показываясь. Крыльцо. Одна фигура.

Женщина. Высокая, тёмная кожа, повязка на правом глазу. Чёрная кожаная куртка, джинсы, ботинки. Руки по швам, пустые. Стоит спокойно, ждёт.

Николь Фьюри.

Ким замер. Смотрел на неё через стекло. Мысли понеслись.

Щ.И.Т. Наблюдали всё. Ждали. А теперь пришли. За ответами? За ним? За сделкой?

"Что-то они долго", подумал он с горькой усмешкой. Ожидал визита раньше. Может, сразу после рассвета. Но нет, дали время. Отдохнуть? Подготовиться? Или просто соблюсти приличия, не вламываясь в дом в шесть утра?

Фьюри снова нажала на звонок. Долго, настойчиво.

Ким посмотрел на лестницу. Наверху тихо. Минджи не спускалась — может, не слышала, может, не хотела спускаться.

Вернулся к двери. Положил руку на ручку. Глубокий вдох. Выдох.

Открыл.

Фьюри стояла на крыльце, в двух метрах от двери. Единственный глаз оценивал его — быстро, профессионально. Сканировала лицо, осанку, руки. Читала состояние.

— Мистер Ким, — сказала она ровно. Голос низкий, контролируемый. — Или мне называть вас Ёнван?

Ким не ответил. Смотрел на неё молча.

— Могу я войти? — спросила Фьюри. — Или мы будем разговаривать на пороге, пока соседи не начали выглядывать из окон?

Ким посмотрел через её плечо. Улица всё ещё пустая. Но она была права — долгий разговор у двери привлечёт внимание.

Отступил на шаг. Кивнул внутрь.

Фьюри вошла. Медленно, руки на виду. Никаких резких движений. Показывала, что не угроза. Пока что.

Ким закрыл дверь за ней. Указал на гостиную.

— Туда.

Они прошли в гостиную. Фьюри села в кресло, скрестив ноги. Ким остался стоять — у окна, откуда видел и её, и дверь, и лестницу. Тактическая позиция, автоматическая.

Фьюри смотрела на него. Изучала. Потом заговорила:

— Долгая ночь была, Ким. Очень долгая. Множество трупов в особняке Харрисов. Три южнокорейских агента мертвы — одна в доме, двое на заднем дворе. Профессиональная работа. Чистая. Эффективная. — Пауза. — Это были вы?

Ким молчал.

— Риторический вопрос, — Фьюри усмехнулась. — Конечно, это были вы. У меня есть спутниковые снимки. Ну, были. Кто-то их удалил. Хороший хакер у вас. Очень хороший. Взломал NRO, стёр записи, почистил следы. Мы восстановили часть, но не всё. — Она наклонилась вперёд. — Но я не пришла арестовывать вас, Ким. Если бы хотела, вы бы уже сидели в наручниках в чёрном фургоне.

— Зачем тогда пришли? — спросил Ким наконец. Голос хриплый от молчания.

— Поговорить. Просто поговорить. — Фьюри откинулась назад. — Пятнадцать лет назад я помогла вам. Новая жизнь, документы, защита. Я сдержала слово. Не трогала вас. Не вмешивалась. Вы были тихим, хорошим человеком. Работали, растили дочь. Идеальный пример успешной реинтеграции.

— До вчерашней ночи.

— До вчерашней ночи, — согласилась Фьюри. — Когда вы превратились в армию из одного человека и вместе со своим другом вырезали два профессиональных отряда. — Пауза. — Почему?

— Дочь, — ответил Ким просто. — Её похитили. Я вернул.

— Верно, — Фьюри достала планшет из внутреннего кармана куртки, провела пальцем по экрану. — Минджи Ким. Шестнадцать лет. Похищена Присциллой Харрис. Передана криминальной группе Джины Коллинз. Та планировала... что? Выкуп? Убийство?

— Не знаю. Не дали узнать.

— Понятно. — Фьюри заблокировала планшет, убрала. — Элизабет Харрис дала показания полиции сегодня утром. Сказала, что на дом напали неизвестные. Криминальная разборка. Она и дети спрятались, выжили случайно. Очень удобная версия. И очень неправдоподобная.

— Но доказать обратное нельзя.

— Нельзя, — Фьюри кивнула. — Следов нет. Свидетели либо мертвы, либо молчат. Элизабет молчит. Вы молчите. Всё чисто. — Пауза. — Слишком чисто. Это делает меня... любопытной.

Наверху скрипнула дверь. Шаги по коридору, к лестнице.

Ким напрягся. Обернулся.

Минджи спускалась по лестнице. Медленно, держась за перила. Увидела Фьюри, остановилась на полпути.

— Аппа? Кто это?

Фьюри повернула голову. Посмотрела на Минджи. Единственный глаз оценил — не как угрозу, как человека. Потом обратно на Кима.

— Ваша дочь, — сказала она тихо, что Минджи не слышала. — Ради которой вы всё это сделали.

Ким не ответил. Посмотрел на Минджи.

— Иди наверх.

— Но...

— Наверх. Пожалуйста.

Минджи колебалась. Посмотрела на женщину в кресле, на отца у окна. Потом медленно поднялась обратно. Дверь комнаты закрылась.

Фьюри смотрела на Кима.

— Она не знает, кто вы. Кем были.

— Нет. И не узнает.

— Уверены? После этой ночи? Она видела, как вы стреляете. Она умная девочка. Начнёт задавать вопросы.

— Я не отвечу.

— Может, и не придётся. — Фьюри встала. Подошла к окну, встала рядом с Кимом. Смотрела на улицу. — Южная Корея хочет ответов. Три их агента мертвы на американской земле. Они требуют расследования, выдачи виновных. Северная Корея молчит, но их резидентура активна. Они что-то планируют. ФБР расследует резню в особняке. Рано или поздно нити приведут к вам.

— Нитей нет.

— Нити всегда есть. Вопрос — насколько глубоко копать. — Фьюри повернулась к нему. — Я могу помочь. Закопать нити так глубоко, что никто никогда не найдёт. Закрыть дело. Списать на неизвестных. Защитить вас.

— За что?

— За ответ на один вопрос.

Ким посмотрел на неё.

— Какой?

Фьюри шагнула ближе. Голос стал тише, но тверже.

Задала вопрос.

Глава 8: "Это случилось 16 лет тому назад"

Николь Фьюри сидела в кресле напротив, скрестив ноги, единственный глаз не отрываясь смотрел на его лицо. Ким смотрел на неё молча, ждал продолжения. Руки на коленях, спина прямая, дыхание ровное. Так сидят люди, которые привыкли выслушивать приговоры.

Фьюри наклонилась вперёд, сцепила пальцы в замок.

— Тысяча девятьсот девяносто четвёртый год, — сказала она медленно. — Май. Южная Корея. Военная база в пятидесяти километрах от демилитаризованной зоны. Вы были сержантом. Двадцать четыре года. Минджи месяц.

Ким не двигался. Не моргал. Просто смотрел.

— Вы попросились на демобилизацию, — продолжила Фьюри. — Второй раз за месяц. Командование отказало. Жёстко отказало. И через день после этого отказа вам дали задание. — Пауза. — Убить диктатора Северной Кореи.

Тишина растянулась. Где-то наверху скрипнула половица — Минджи двигалась в комнате. Звук далёкий, приглушённый, но Ким услышал. Фьюри тоже услышала, судя по тому, как её взгляд дёрнулся к потолку на долю секунды.

Потом обратно на Кима.

— Расскажите, — сказала она тихо. — Что произошло той весной. Почему вы согласились. Почему провалились. И почему выжили.

Ким закрыл глаза. Выдохнул долго, медленно, как перед прыжком в холодную воду.

Открыл.

— Хорошо, — сказал он хрипло. — Слушайте. Это случилось шестнадцать лет тому назад.

* * *

Стены в кабинете командира были неровными.

Ким смотрел на них, пока полковник Пак кричала ему в лицо. Не на неё — над её головой, строго прямо, как того требовал устав, когда подчинённый стоит по стойке "смирно" перед вышестоящим. Полковник была ниже ростом — метр шестьдесят пять против его ста семидесяти пяти, — и её голова оказывалась чуть ниже его подбородка. Удобно. Он мог смотреть на стену за её спиной и не видеть её лица.

Штукатурка была старой, потрескавшейся. Трещины расходились от угла под потолком, как паутина. Ким считал их, пока полковник называла его коммунистической свиньёй, неблагодарным ублюдком, подстилкой под неизвестной иностранной сукой.

Семь больших трещин. Двенадцать маленьких. Одна идёт вертикально вниз, почти до середины стены, где обрывается у края картины — портрет президента Южной Кореи, женщина лет пятидесяти, строгое лицо, погоны генерала. Ким не помнил её имени. Не хотел помнить.

— ...и после всего, что я для тебя сделала! — голос полковника взлетел на октаву выше. — После того, как я лично, ЛИЧНО, курировала твою реабилитацию! Защищала от вышестоящих! Вкладывала время, ресурсы, свою репутацию! Ты! Ты смеешь просить демобилизацию?!

Ким молчал. Руки по швам, пальцы прижаты к бёдрам, ногти впивались в ткань армейских брюк. Боль слабая, терпимая. Якорь к реальности.

— Отвечай, когда я говорю с тобой! — полковник шагнула ближе. Ким почувствовал запах её духов — резкий, цветочный, слишком сладкий. Тошнотворный. — Ты хоть понимаешь, какой ты ценный актив?! Сколько денег в тебя вложено?! Сколько времени?!

— Товарищ полковник...

Слово вырвалось на автомате. Старая привычка, выжженная в мозг шестнадцатью годами в северокорейской системе. "Товарищ". Не "госпожа", не "мадам", не южнокорейское вежливое обращение. Товарищ.

Полковник Пак замерла. Лицо побагровело. Секунда тишины, тяжёлой, как свинец.

Потом она взорвалась.

— "ТОВАРИЩ"?! — голос сорвался в визг. — "ТОВАРИЩ", ТЫ МНЕ СКАЗАЛ?! ТЫ ДО СИХ ПОР КОММУНИСТИЧЕСКАЯ МРАЗЬ?!

Ким не ответил. Смотрел на стену. Трещины, портрет, угол потолка. Неровная штукатурка. Где-то под ней бетон. Наверное.

Полковник развернулась, схватила первое, что попалось под руку — металлическая линейка со стола — и метнула в него. Ким наклонил корпус вправо, не меняя стойки, не отрывая рук от швов. Линейка просвистела мимо, ударилась в стену за его спиной, звякнула об пол.

— ВОН! — полковник указала на дверь дрожащей рукой. — ВОН ИЗ МОЕГО КАБИНЕТА! ЧТОБ Я ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛА!

Ким отдал честь. Правая рука к виску, ладонь ребром, пальцы вместе, взгляд прямо. Механически. Развернулся на сто восемьдесят градусов — левая нога ось, правая по дуге — и пошёл к двери. Шаги чёткие, ровные. Спина прямая.

За спиной полковник Пак дышала тяжело, хрипло, как после спринта. Ким не оглянулся. Открыл дверь, вышел, закрыл за собой.

Коридор встретил его тишиной и запахом старого линолеума.

Ким стоял у двери, глядя в пустоту. Руки висели вдоль тела, пальцы разжались медленно, оставляя красные полумесяцы от ногтей на ладонях.

Он пошёл по коридору. Мимо кабинетов офицеров, мимо стендов с плакатами "Долг перед родиной превыше всего!", "Единство делает нас сильными!", мимо окна с видом на плац, где взвод новобранцев маршировал под команды инструктора. Женщины в зелёной форме, короткие стрижки, одинаковые лица. Ким не смотрел на них. Смотрел прямо перед собой, шагал мерно, считал шаги.

Тридцать два шага до лестницы. Двадцать ступеней вниз. Ещё пятьдесят шагов до выхода из штабного здания.

Весенний воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, пахнущий травой и дизельным топливом. Ким остановился на крыльце, прищурился от солнца. Яркое. Слишком яркое. Глаза слезились.

Он закурил бы сейчас. Но сигареты остались в казарме, в тумбочке у кровати. Идти за ними не хотелось. Идти вообще никуда не хотелось.

Но стоять на крыльце штаба тоже нельзя. Привлекать внимание — последнее, что ему нужно.

Ким спустился по ступеням, пошёл по асфальтированной дорожке в сторону казарм. База огромная — восемь тысяч солдат срочной службы, тысяча контрактников, гражданский персонал. Территория в несколько квадратных километров: плац, стрельбище, полоса препятствий, ангары, склады, столовая, казармы, штабные здания. Маленький военный городок, отгороженный от внешнего мира забором с колючей проволокой и вышками с часовыми.

Тюрьма, подумал Ким. Просто тюрьма с другим названием.

Мимо проходили солдаты — группами, поодиночке, торопливо или неспешно. Женщины в форме, с автоматами за плечами, в берцах, с одинаковыми короткими стрижками. Некоторые смотрели на Кима, отводили взгляд, шептались между собой. Он слышал обрывки:

— ...это он...

— ...говорят...

— ...идиот, куда он денется с ребёнком...

Ким не реагировал. Шёл прямо, смотрел вперёд. Лица вокруг сливались в одно размытое пятно. Женщины, женщины, женщины. Он единственный мужчина среди тысяч. Редкость. Аномалия. Объект любопытства, зависти, вожделения, ненависти.

Его казарма стояла на отшибе, за столовой, рядом со складом ГСМ. Маленькое одноэтажное здание, кирпичное, старое, с облупившейся краской на ставнях. Раньше там хранили инвентарь — лопаты, грабли, вёдра. Потом освободили, поставили железную кровать, тумбочку, стул, повесили лампочку под потолок. Получилась коморка три на четыре метра. Окно маленькое, решётка снаружи. Дверь железная, замок снаружи.

Когда Кима сюда поселили, он спросил, зачем замок снаружи. Майор, курировавшая его интеграцию тогда, ответила просто: "Для твоей же безопасности".

Ким не спросил, от кого именно его защищают. Ответ был очевиден.

Он толкнул дверь — не заперта, внутри никого — вошёл, закрыл за собой. Прислонился спиной к железу, закрыл глаза.

Тишина.

Наконец.

Ким стоял так минуту, может две, просто дышал. Потом разулся — берцы стояли у двери, шнурки аккуратно заправлены внутрь — прошёл к кровати, сел на край. Пружины скрипнули. Матрас тонкий, жёсткий, через него чувствовалась металлическая сетка.

Он посмотрел на стену напротив. Голая, бетонная, выкрашенная в серый цвет. Никаких плакатов, фотографий, календарей. Ничего личного. Ким не держал личных вещей на виду. Всё, что имело значение, лежало в тумбочке, в самом дальнем углу, под носками и бельём. Фотография Минджи. Одна. Размером с ладонь. Чёрно-белая. Минджи спит, завернутая в одеяло, лицо крошечное, глаза закрыты, кулачки у подбородка.

Ким не доставал её часто. Смотреть больно. Но иногда, когда совсем невыносимо, он открывал тумбочку, вытаскивал фотографию, смотрел, пока боль не притуплялась.

Не сегодня. Сегодня смотреть нельзя. Сегодня, если посмотрит, что-то внутри сломается окончательно.

Ким лёг на кровать, не раздеваясь. Руки за голову, взгляд в потолок. Трещина шла от угла к центру, раздваивалась, как вилка. Он проводил взглядом по ней, считал изгибы.

Думал о Минджи.

Ей месяц. Тридцать один день. Он видел её дважды с момента рождения. Первый раз — в госпитале, через стекло, в палате для новорождённых. Крошечная, красная, морщинистая, орущая. Не красивая, если честно. Медсестра сказала: "Здоровая девочка.". Ким смотрел на неё через стекло, не мог войти, не разрешали. Стоял десять минут, потом его увели.

Второй раз — неделю назад. Привезли на базу, в комнату для свиданий (та же, где он встречался с представителями разведки, когда давал показания о северокорейских объектах). Минджи держала женщина в сером костюме, без погон, без улыбки. Представилась "сотрудником социальных служб". Ким чувствовал ложь, когда слышал её. Спецслужбы. Национальная разведка, может. Или военная контрразведка.

Минджи спала. Женщина положила её Киму на руки — осторожно, как хрупкую вазу. Ким держал дочь, боялся пошевелиться. Она была такой маленькой. Лицо размером с его ладонь. Пальчики тоньше спички. Дышала тихо, ровно, сопела носом.

Десять минут. Ему дали десять минут.

Потом женщина забрала Минджи обратно, сказала: "Она под присмотром. У вашего друга. Не волнуйтесь".

"Друг". Какой друг? У Кима не было друзей. Были кураторы, надзиратели, командиры. Минджи держало государство. Южная Корея. Заложница, чтобы он не сбежал. Страховка, чтобы он выполнял приказы.

Ким закрыл глаза, лежал неподвижно. Думал: если бы Минджи не было, он бы дезертировал. Сейчас. Сегодня. Ночью. Украл бы форму офицера, документы, машину. Доехал до порта в Пусане. Пробрался на грузовое судно. В трюм, между контейнерами. Неделю без еды, только вода из труб. Потом — Япония, или Китай, или куда угодно. Дальше. Ещё дальше. Пока след не оборвётся.

Он мог. Знал, как. Северная Корея научила его проникать, прятаться, исчезать. Красная Комната добавила навыки. Южная Корея отточила до совершенства.

Но Минджи...

Если он сбежит — её отдадут в детдом. Или усыновят. Или, хуже, используют как приманку, чтобы выманить его обратно. Или просто избавятся. Ребёнок перебежчика, дочь коммуниста, полукровка от иностранки. Никому не нужна.

Ким не мог бросить её.

Значит, не мог сбежать.

Значит, оставалось только одно — служить. Убивать, когда прикажут. Ждать, когда отпустят. Если... отпустят.

Он лежал, смотрел в потолок, думал обо всём этом, и внутри разрасталась пустота. Не гнев. Не отчаяние. Просто пустота. Холодная, тяжёлая, как камень в груди.

Время шло. Свет из окна менялся — яркий полуденный становился золотистым предвечерним. Где-то снаружи орала сирена — сигнал построения. Ким посмотрел на часы — старые механические, царапины на стекле — 16:45. Вечернее построение в 17:00.

Он встал, обулся, застегнул китель. Поправил форму перед мутным зеркалом над тумбочкой. Лицо в отражении было чужим — осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Двадцать четыре года, а выглядел старше. На тридцать, может.

Ким вышел из казармы, закрыл дверь, пошёл к плацу.

Построение было стандартным. Пять взводов его роты — сто двадцать человек, все женщины — выстроились. Ким встал в первую шеренгу, крайний справа. Его обычное место. Отдельно от остальных, чтобы не создавать "неудобство".

Командир роты — капитан Ли, женщина лет тридцати пяти, худая, жилистая, с лицом как топор — прошлась вдоль строя, проверяя форму. Остановилась перед Кимом, оглядела с ног до головы. Задержала взгляд на его руках — царапина на тыльной стороне ладони, ногти грязные под краями.

— Сержант Ким, — сказала она ровно. — Гигиена.

— Так точно, капитан, — Ким ответил автоматически.

Капитан Ли кивнула. Просто кивнула, пошла дальше. Профессионал. Отрабатывала деньги, ничего личного.

Построение закончилось за десять минут. Объявили распорядок на вечер: ужин в 18:00, свободное время до 21:00, отбой в 22:00. Ротный развела, все разошлись.

Ким пошёл к столовой. Очередь уже выстроилась — длинная, шумная. Женщины толпились у входа, смеялись, переговаривались. Ким встал в конец, сунул руки в карманы, смотрел в пол.

— Эй, Ким!

Голос сзади, звонкий, насмешливый. Ким не обернулся. Знал, кто это. Рядовая Хан, взвод связи. Двадцать два года, невысокая, широкоплечая, с лицом вечно довольной собой.

— Ким, я с тобой говорю! — Хан толкнула его в плечо. Не сильно, игриво. — Совсем оглох?

Ким обернулся. Посмотрел на неё молча.

Хан усмехнулась.

— Слушай, у меня подруга спрашивает, — сказала она громко, чтобы слышали вокруг. — Когда ты ей сына сделаешь? Она уже полгода ждёт.

Смех рядом. Три-четыре голоса. Ким не смотрел, кто именно.

— Или ты уже занят? Хотя... Нет ведь, — Хан наклонилась ближе, понизила голос до театрального шёпота, который все равно слышали все. — Говорят, швейцарка тебя бросила, как только родила. Правда?

Ким смотрел на неё. Не отвечал.

Хан выпрямилась, пожала плечами.

— Молчун. Ладно. Передам подруге, что ты подумаешь. — Она развернулась к своим. — Девочки, может нам самим к нему ночью наведаться? В его конуру? Как думаете, он нас всех обслужит или после первой вырубится?

Хохот. Громкий, грубый.

Ким развернулся обратно, смотрел вперёд. Очередь двигалась медленно. Он слышал за спиной голоса — Хан рассказывала что-то, остальные подхихикивали. Не разбирал слов. Не хотел разбирать.

Дошёл до раздачи через пятнадцать минут. Взял поднос, получил порцию: рис, тушёная капуста с морковью, кусок варёной курицы, маленькая пиала супа. Стандартный армейский паёк. Невкусно, но съедобно.

Сел за стол в углу. Один. Остальные столы заполнялись группами — подруги, сослуживицы, взводы. Ким ел молча, методично. Рис, капуста, курица. Суп допил последним. Горячий, солёный, с привкусом чего-то металлического.

За соседним столом сидели пятеро из его взвода. Говорили громко, не стесняясь.

— ...слышали, он опять к полковнику ходил...

— Ага. Просился на дембель. Второй раз уже.

— Идиот. Куда он денется? С ребёнком на руках?

— Может, думает, швейцарка его заберёт? В Европу, в шоколадную страну?

— Да она его бросила, дура. Как только трахнула, забеременела, родила и сразу съебала. Небось богатая была, развлекалась с экзотикой.

— Зато теперь у него ублюдок на шее висит. Полукровка. Ни там, ни здесь.

— Сам виноват. Надо было с кореянкой спать, а не с белой сукой.

Смех.

Ким доел, поставил поднос на место, вышел из столовой. Вечер был тёплым, тихим. Солнце садилось за горизонт, небо окрашивалось в оранжевый. Ким пошёл к спортплощадке — там были турники, брусья, беговая дорожка.

Тренироваться в коморке было невозможно. Слишком тесно. Оставалось только здесь, на виду.

Спортплощадка была заполнена. Десятка два солдат занимались — кто бегал, кто на брусьях, кто на турнике. Ким подошёл к свободному турнику, снял китель, повесил на перекладину рядом. Остался в футболке — серая, стандартная, облегающая.

Запрыгнул на перекладину, начал подтягиваться. Медленно, контролируя каждое движение. Подбородок над перекладиной, пауза, опускание до полного распрямления рук. Один. Два. Три.

Вокруг стихли разговоры. Ким чувствовал взгляды — множество, со всех сторон. Не видел, но чувствовал. Кожей, затылком.

— Посмотрите на эти мышцы, — голос справа, тихий, но слышный. — Господи, какие руки.

— Спина. Смотри на спину. Какие широчайшие...

— Интересно, сколько он выдержит?

Ким продолжал. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять. Дыхание ровное, через нос. Руки горели, но боль терпимая.

— Тридцать два, — кто-то считал вслух. — Тридцать три. Господи, он не остановится?

Тридцать девять. Руки дрожали. Ещё одно. Сорок. Ким спрыгнул, приземлился на носки, выпрямился. Отряхнул ладони. Пот тёк по спине, по лбу.

Небольшая группа женщин стояла в стороне, смотрела. Пятеро, шестеро. Ким не смотрел на них. Снял футболку — промокла насквозь — вытер лицо, надел обратно.

— Эй, Ким! — один из голосов, знакомый. — Может покажешь ещё что-нибудь? Для нас, зрителей?

Ким не ответил. Подошёл к брусьям, запрыгнул. Начал отжиматься. Локти назад, грудь вперёд, полная амплитуда. Двадцать раз. Тридцать. Сорок.

— Господи, какая выносливость, — шёпот сзади. — Интересно, в постели он так же?

Смешки.

Ким закончил, спрыгнул. Взял китель с турника, накинул на плечо. Пошёл прочь, к казарме. За спиной голоса не смолкали:

— ...видели, как он вспотел? Футболка к телу прилипла...

— ...я бы хотела потрогать...

— ...интересно, он девственник? С виду такой зажатый...

— ...да какой девственник, он же дочь сделал кому-то...

Ким ускорил шаг. Дошёл до казармы, зашёл, закрыл дверь. Прислонился спиной, дышал тяжело. Не от нагрузки. От ярости. Тупой, бессильной, задушенной.

Ким сел на кровать, уронил голову в ладони. Сидел так долго, пока ярость не схлынула, оставив после себя только пустоту.

Время тянулось. За окном стемнело. Лампочка под потолком горела тускло, жёлто. Ким лежал на кровати, смотрел в потолок, не спал. Думал.

Дезертирство. Он прокручивал план в сотый раз. Украсть форму офицера — не проблема, в прачечной висят десятки комплектов. Документы — сложнее, но возможно. Проникнуть в канцелярию ночью, вскрыть сейф (он умел), забрать чистый бланк, заполнить. Печать — проблема, но можно обойтись, если ехать ночью, когда на КПП дежурят сонные рядовые, а не бдительные офицеры.

Машина. Угнать с парковки штаба. Ключи в замке зажигания оставляют редко, но можно замкнуть провода. Две минуты работы.

Дорога до Пусана — четыреста километров. Шесть часов езды. К утру будет там. Порт огромный, сотни судов. Грузовые контейнеровозы уходят каждый день. Проникнуть в порт — перелезть через забор в тёмном месте, между камерами. Найти судно, идущее в Японию, или Китай, или куда угодно. Залезть в трюм, спрятаться между контейнерами.

Неделя в трюме. Без еды, только вода из конденсата труб. Он выдержит. Выдерживал и худшее — в Северной Корее, во время "обучения", его запирали в бетонном боксе на десять дней. Без света, без еды, с одним литром воды. Проверка на выносливость. Он выжил. Сейчас выживет тоже.

Япония. Выбраться из трюма, когда судно пришвартуется. Смешаться с грузчиками, исчезнуть в толпе. Дальше — легче. Япония большая, найти работу можно. Нелегально, но можно. Стройка, склад, что угодно. Копить деньги. Через год — поддельные документы, билет в Европу, Америку, куда угодно.

Исчезнуть.

План работал. Ким знал, что работал. Он просчитал каждый шаг, каждую переменную. Шанс успеха — семьдесят процентов. Может, восемьдесят, если повезёт.

Но Минджи.

Если он сбежит, её грозит беда. Обнаружат пропажу, поднимут тревогу. Начнут искать его, параллельно — проверят всех, кто связан. Минджи первая в списке. Придут к "другу", заберут её. Куда? Детдом? Приют? Или просто избавятся — проще убить младенца, чем тратить ресурсы на ребёнка предателя.

Или оставят жить, но используют. Фотография в газетах: "Дочь дезертира-коммуниста брошена на произвол судьбы". Пропаганда. Инструмент давления, если он когда-нибудь объявится.

Ким не мог рисковать. Не мог поставить Минджи под удар.

Значит, план не работал.

Значит, он в ловушке.

Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Лежал так, свернувшись, глядя в стену. Краска облупилась в одном месте, обнажив серый бетон под ней. Пятно размером с ладонь. Ким смотрел на него, считал трещины. Пять больших. Девять маленьких.

Сон не шёл. Голова гудела, мысли крутились по кругу. Дезертирство, Минджи, дезертирство, Минджи.

Часы на тумбочке тикали. Громко, навязчиво. Тик-так. Тик-так.

Ким закрыл глаза, попытался отключиться. Не получилось. Открыл снова. Посмотрел на часы — 23:47. Давно за отбоем. Снаружи тишина, только ветер шуршал в листьях дерева у окна.

Он лежал, не двигаясь, ждал утра.

Утро пришло слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Подъём в 05:30. Сирена взвыла, протяжно, противно. Ким встал, умылся холодной водой из рукомойника в углу (душ общий, в другом здании, но утром туда не пойдёшь — толпа, очередь, взгляды). Побрился тупым лезвием, порезался под подбородком. Кровь стекла тонкой струйкой, он вытер её полотенцем, наклеил кусочек туалетной бумаги на порез.

Оделся, застегнул китель, поправил пилотку. Вышел.

Построение на плацу. Перекличка.

Ким стоял в первой шеренге, крайний справа, смотрел прямо перед собой. Рядом стояла рядовая Пак — не родственница полковнику, просто однофамилица — невысокая, плотная, с круглым лицом. Она не смотрела на Кима, держала дистанцию. Профессионал. Одна из немногих, кто относилась к нему нейтрально.

После построения — завтрак. Столовая, очередь, поднос. Рисовая каша, кимчи, варёное яйцо, чай. Ким ел быстро, молча, за тем же столом в углу.

Потом — наряд. Сегодня кухня. Чистить картошку.

Ким пришёл на кухню в 07:00. Огромное помещение, кафельные стены, плиты, огромные кастрюли, запах жира и лука. Повар — гражданская, женщина лет пятидесяти, толстая, с красным лицом — ткнула пальцем в мешки у стены.

— Три мешка. Чисти. К обеду должно быть готово.

Ким кивнул, взял нож, ведро, мешок. Присел на низкую табуретку у окна. Начал чистить.

Картошка старая, в земле, с ростками. Нож тупой. Ким работал методично, механически. Картошка за картошкой. Срезать кожуру, вырезать глазки, бросить в ведро. Следующая.

Время тянулось. Солнце поднималось выше, свет из окна становился ярче. На кухне появились ещё трое на наряде — рядовые из другого взвода. Девушки болтали между собой, смеялись, чистили морковь. Ким не слушал. Сосредоточился на картошке.

Первый мешок закончился к 09:00. Второй — к 11:00. Третий — к 12:30. Руки болели, пальцы онемели.

Ким встал, потянулся, отнёс вёдра повару. Та кивнула, не глядя.

— Свободен.

Ким вышел, пошёл к казарме. Помыл руки в рукомойнике — холодная вода, мыло, пахнущее химией. Вытер о полотенце, сел на кровать. Посмотрел на часы — 13:00. Обед в 13:30. Потом тренировка с взводом в 15:00.

Он лег, закрыл глаза. Попытался вздремнуть. Не получилось. Мысли опять закрутились.

В 13:30 пошёл на обед. Очередь, поднос, еда. Суп с лапшой, тушёная говядина, рис, кимчи. Сел за стол. Ел.

За соседним столом сидела группа из пяти человек. Одна из них — рядовая Мин, связистка, двадцать три года, высокая, худая, с длинной шеей — говорила громко, возбуждённо:

— ...девочки, вы не поверите, но это правда! Я сама видела!

— Что видела? — спросила другая.

— Нового врача. Того, мужчину. Он... господи, он такой... — Мин закатила глаза, прижала ладони к груди театрально. — Красивый. Молодой. Лет двадцать восемь, не больше. И, девочки, слушайте, у него такие руки...

Смех.

— Ты уже пробовала? — спросила третья, ухмыляясь.

— Нет, но хочу. — Мин наклонилась ближе, понизила голос, но всё равно достаточно громко. — Но Чхве уже была. Вчера. Пришла к нему с "болью в животе". — Она сделала кавычки пальцами. — Он осматривал её, и она говорит, что он краснел. Представляете? Краснел! Такой милый.

— И что дальше?

— Дальше ничего. Она трусиха. Не решилась. Но я решусь. Сегодня после ужина пойду. Скажу, что голова болит. Или спина. Или что-нибудь.

— Думаешь, он клюнет?

— А куда он денется? — Мин усмехнулась. — Мужчина, молодой, здоровый. Небось месяцами не трахался. Он сам набросится.

Хохот за столом.

Ким доел, встал, ушёл. На выходе столкнулся взглядом с рядовой Мин. Та посмотрела на него, оценивающе, потом отвернулась, продолжила болтать с подругами.

Тренировка началась в 15:00. Весь взвод — тридцать человек — построился у полосы препятствий. Инструктор — старшина Квон, женщина лет сорока, жилистая, загорелая, с шрамом на левой щеке — стояла перед ними, руки за спиной.

— Сегодня бег с препятствиями, — сказала она громко. — Пять километров. Через лес, через ручей, через полосу. Кто последняя — наряд на кухню на неделю. Кто первая — свободный вечер. — Она повернулась к Киму. — Ким, ты первым. Покажи темп.

Ким кивнул. Встал на линию старта. Остальные выстроились за ним.

— Марш!

Ким рванул вперёд. Бег по грунтовой дороге, потом в лес. Корни, камни, неровности. Он перепрыгивал, обегал, не сбавляя темпа. Дыхание ровное, мышцы разогрелись быстро.

Ручей — мелкий, но широкий. Ким перепрыгнул, приземлился на другой берег, побежал дальше. За спиной слышал топот ног, тяжёлое дыхание, крики инструктора: "Быстрее! Не отставать!"

Полоса препятствий. Стена три метра — Ким запрыгнул на неё с разбега, перемахнул, спрыгнул на другую сторону. Колючая проволока — пополз под ней, локти и колени в грязь. Брёвна — перебежал по ним, балансируя. Канат — взобрался за пять секунд.

Финиш. Ким пересёк линию, остановился, согнулся, руки на коленях, дышал тяжело. Посмотрел на часы — 18 минут 34 секунды.

Следующая прибежала через три минуты. Рядовая Со, лучшая бегунья взвода. Лицо красное, пот ручьями, дышит ртом. Она посмотрела на Кима, покачала головой.

— Ты... монстр, — выдавила она между вдохами.

Ким не ответил. Выпрямился, пошёл в сторону. Сел на траву у края поляны, ждал, пока остальные добегут.

Инструктор Квон подошла, встала рядом.

— Так, девочки, — сказала она громко, обращаясь ко взводу. — Кто попытается побить рекорд Кима? Восемнадцать тридцать четыре. Кто?

Молчание. Со опустила взгляд. Остальные переглядывались.

— Никто? — Квон усмехнулась. — Слабо. Ладно. Завтра попробуем снова. А сегодня — Со первая, свободный вечер. Остальные — строиться, возвращаемся на базу.

Взвод построился, пошёл обратно. Ким шёл в стороне, не в строю. Так всегда — он тренировался с ними, но не считался частью взвода. Отдельно.

Вечером, после ужина, у него было свободное время. Ким пошёл в курилку — маленькая комната в здании казармы, с окном, столом, пепельницей. Достал пачку сигарет из кармана (южнокорейские, дешёвые, крепкие), закурил, сел на подоконник.

Курилка заполнилась быстро. Пятеро, семеро, десять человек. Женщины курили, разговаривали, смеялись. Ким сидел в углу, молчал, слушал.

— ...слышали? Мина вчера ходила к врачу.

— К новому? К мужику?

— Ага. Говорит, он её осматривал, руки дрожали. Представляете? Врач, а руки дрожат.

Смешки.

— Может, он девственник?

— В двадцать восемь лет? Сомневаюсь.

— А что, возможно. Мужики сейчас редкие, их берегут. Может, родители не давали до свадьбы.

— Или он гей.

Тишина. Потом взрыв смеха.

— Боже, представляете? Единственный мужик-врач на базе, и он гей!

— Тогда всё понятно. Поэтому Мина ничего не добилась.

— Надо проверить. Пак говорила, пойдёт сегодня. Посмотрим, что выйдет.

Разговор перешёл на другое. Сплетни о командирах, о новых приказах, о том, что в соседней части кто-то забеременел и теперь комиссуют. Ким слушал вполуха, смотрел в окно. Темнело. Небо из оранжевого становилось фиолетовым, потом чёрным.

Кто-то упомянул его имя.

— ...а Ким, говорят, опять к полковнику ходил.

— Да ладно? Опять на дембель просился?

— Ага. Второй раз за месяц. Идиот.

— Думает, его отпустят? С его-то прошлым?

— Да он северокорейская шпионская крыса. Его до смерти здесь держать будут.

— И правильно. Таких отпускать нельзя.

— Хотя жалко его дочку. Ребёнок-то ни в чём не виноват.

— Полукровка. От иностранки. Кореянку найти мог, нет, он решил швейцарку трахнуть.

— Может, кореянки его не хотели? — смешок. — Слишком страшный.

— Да ладно, страшный. Видела его на турниках вчера? Тело как у бога.

— Тело — да. Но лицо... Какое-то неживое. Как у робота.

— Может, он и есть робот. Северокорейский боевой робот. — Смех. — Запрограммированный убивать.

— Тише, он же здесь.

Голоса стихли. Ким почувствовал взгляды на себе. Не обернулся. Докурил сигарету до фильтра, затушил в пепельнице, встал, вышел.

Коридор был пуст. Ким пошёл к своей казарме, медленно, руки в карманах. Думал о том, что они сказали. Робот. Запрограммированный убивать.

Недалеко от правды.

Он дошёл до двери, открыл, зашёл.

Разделся, лёг на кровать. Лампочку не выключал — темнота давила сильнее, чем тусклый жёлтый свет.

Лежал, смотрел в потолок. Трещина, вилка, изгибы. Считал их. Терял счёт. Начинал заново.

Думал о Минджи. Интересно, где она сейчас. Спит? Плачет? Её кормят? Меняют? Кто-то держит на руках, или она лежит одна в кроватке?

Ким сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль резкая, отрезвляющая.

Он должен выбраться отсюда. Должен. Как угодно. Любой ценой.

Но как?

Часы тикали. Тик-так. Тик-так.

Ким закрыл глаза, попытался уснуть. Не вышло. Открыл, смотрел в потолок.

Время шло. Час. Два. Три. За окном ночь стояла глухая, беззвёздная.

В конце концов, он провалился в беспокойный сон, полный обрывочных снов — Минджи плачет, он не может до неё дотянуться, между ними стена, он бьёт по ней, но она не разрушается.

Проснулся в 04:30, до сирены. Встал, умылся, оделся. Вышел.

День начался заново.

* * *

Полковник Пак Чжин-А сидела в своём кабинете, глядя в окно на ночную базу. Огни в окнах казарм погасли час назад — отбой в 22:00, дисциплина. Только дежурные посты горели, редкие жёлтые пятна в темноте.

Она курила. Вторую сигарету за десять минут. Пепельница на столе переполнялась — окурки, пепел, запах табака въелся в обивку кресла, в шторы, в стены. Её не волновало. Курение помогало думать.

А думать было о чём.

Ким.

Сержант Ким. Двадцать четыре года. Бывший северокорейский оперативник. Перебежчик. Прошёл реабилитацию, интеграцию, переподготовку. Сейчас служил в её части, в элитном подразделении коммандо. Самый опасный человек на базе.

И самый странный.

Полковник Пак затянулась, выдохнула дым в потолок. Смотрела, как он расплывается, исчезает.

Ким не вписывался. В систему, в коллектив, в жизнь. Он был как осколок стекла в ботинке — острый, режущий, невозможно игнорировать. Полковник пыталась его "сгладить" два года — с момента, как его передали в её часть. Пыталась сделать из него нормального солдата. Послушного. Лояльного.

Не получилось.

Ким выполнял приказы. Всегда. Без вопросов. Шёл на задания, убивал, возвращался, писал отчёты. Идеальный инструмент.

Но не солдат.

Солдат верит в то, что делает. Верит в родину, в долг, в товарищей. У Кима этого не было. Он убивал, потому что ему приказали. Не потому что хотел, не потому что верил. Просто потому что приказ.

Это пугало.

Полковник Пак служила двадцать лет. Видела всякое. Видела фанатиков, которые шли в бой с криками "За родину!". Видела трусих, которые дезертировали при первой возможности. Видела карьеристок, которые делали всё ради звёздочек на погонах. Видела циничных профессионалок, которые просто отрабатывали зарплату.

Но Кима она не понимала.

Он не фанатик — никогда не кричал лозунгов, не демонстрировал патриотизма. Не трус — шёл на самые опасные задания без колебаний. Не карьерист — отказывался от повышений (ему предлагали старшину, он отказался). Не циник — не шутил, не жаловался, не пил с сослуживицами.

Кто он?

Полковник затушила сигарету, сразу достала следующую, прикурила. Руки дрожали слегка. Злость. Или страх. Или оба.

Ким был опасен. Она это знала. Видела его в бою — один раз, два года назад, когда её часть выполняла спецоперацию на границе. Северокорейский патруль обнаружил их, завязался бой. Ким убил шестерых за две минуты. Без автомата — тот заклинил. Ножом, руками, камнем. Быстро, эффективно, без эмоций.

После боя полковник видела его лицо. Окровавленное, спокойное. Пустое. Как будто он не людей убил, а манекены.

Тогда она поняла: Ким не человек. Не в прямом смысле, конечно. Но что-то в нём сломано. Или вырезано. Или никогда не было.

И теперь он хотел уйти.

Демобилизация. Второй раз за месяц. Причина — дочь. Хочет воспитывать. Хочет быть отцом.

Полковник усмехнулась горько. Отец. Ким. Человек, который убивает с лицом статуи. Какой из него отец?

Хотя...

Может, именно поэтому он хочет уйти. Хочет измениться. Хочет стать нормальным.

Полковник не знала ответа. И это бесило.

Она вложила в Кима столько. Лично курировала его интеграцию — ездила с ним на допросы в Сеул, защищала от параноидальных генералов, которые хотели его "изолировать как угрозу". Доказывала, что он ценный актив. Что его можно использовать. Что он предан Южной Корее.

Последнее было ложью. Ким не был предан никому, кроме себя. Но полковник лгала убедительно. И ей поверили.

Теперь Ким хотел уйти. И все её усилия пойдут прахом.

Вышестоящие узнают, что он просился на демобилизацию. Спросят: почему полковник Пак не удержала его? Почему не мотивировала? Её карьера пострадает. Репутация. Всё, ради чего она работала двадцать лет.

Из-за одного упрямого северокорейского ублюдка.

Полковник сжала сигарету так сильно, что фильтр хрустнул. Бросила в пепельницу, потёрла лицо ладонями.

Устала. До костей устала.

От Кима. От этой базы. От армии. От всего.

Но уйти нельзя. До пенсии ещё пять лет. Надо дотянуть. Получить полковничью пенсию, купить маленький дом где-нибудь в провинции, жить тихо, спокойно.

Если Ким не разрушит всё раньше.

Телефон на столе зазвонил.

Резко, громко, разрывая тишину кабинета. Полковник вздрогнула, посмотрела на аппарат. Служебный. Чёрный, старый, с дисковым набором. Звонил настойчиво.

Она сняла трубку, поднесла к уху.

— Полковник Пак слушает.

Голос на другом конце был женским, ровным, официальным:

— Полковник, это генерал Хван. У меня приказ для сержанта Кима.

Полковник выпрямилась в кресле.

— Слушаю, товарищ генерал.

— Завтра в 06:00 сержант Ким должен прибыть в штаб разведывательного управления. Сеул. Адрес продиктую. Записывайте.

Полковник взяла ручку, листок бумаги. Записала адрес, повторила для подтверждения.

— Принято. Передам сержанту.

— Он должен прибыть лично. Один. Это задание категории "особой важности". Детали узнает на месте.

— Понял. Будет исполнено.

— Хорошо. Всё.

Гудок.

Полковник положила трубку, смотрела на неё долго, не мигая.

Задание особой важности.

Для Кима.

Она посмотрела на записанный адрес. Штаб разведуправления. Сеул. Не просто приказ. Что-то большое.

Полковник откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

Может, это решение. Может, его отправят на задание, с которого он не вернётся. Проблема решится сама собой.

Или вернётся. И попросит демобилизацию в третий раз.

Она не знала, что хуже.

Полковник открыла глаза, посмотрела в окно. Ночь. База спала.

А завтра всё изменится.

Она это чувствовала.

Глава 9: Дыры в границах.

Николь Фьюри подняла руку, останавливая рассказ.

— Стоп, — сказала она. — Понятно. В Сеуле вы получили задание. Но как вы проникли в Северную Корею? Вы же там по сути разыскиваемый дезертир. Ваша программа наверняка разослала ваше описание. Пограничники должны были знать ваше лицо.

Ким посмотрел на неё долго, не мигая.

— Любая граница имеет дыры, — сказал он ровно. — Главное знать где и как использовать.

Фьюри наклонилась вперёд, ожидая продолжения.

Ким закрыл глаза, откинулся на спинку дивана.

— Слушайте дальше.

* * *

Вода была холодной.

Не ледяной — май, весна, температура градусов пятнадцать, — но достаточно холодной, чтобы тело онемело через двадцать минут. Ким шёл уже час. Может, больше. Часы остались в рюкзаке, герметично упакованном, поднятом над головой вместе со всем снаряжением.

Болото тянулось до горизонта — бурая жижа, прерываемая островками травы, редкими кустами, скелетами мёртвых деревьев. Небо над головой серое, низкое, давящее. Пахло гнилью, стоячей водой, чем-то кислым.

Ким шёл медленно, методично. Каждый шаг — проверка дна ногой. Слишком мягко — можно провалиться по шею, застрять в иле. Слишком твёрдо — можно наступить на острый камень, корень, что-то ещё. Нужна середина. Плотная грязь, которая держит вес, но поддаётся давлению.

Вода доходила до груди. Иногда выше — до подбородка, когда дно проваливалось. Ким останавливался, поднимался на цыпочки, тянулся вверх, держа рюкзак над головой. Руки горели. Плечи, бицепсы, предплечья — всё превратилось в один сплошной огонь минут через тридцать. Но опускать рюкзак нельзя. Снаряжение должно остаться сухим.

Документы. Форма. Бинокль. Деньги. Всё это промокнет, испортится, станет бесполезным, если опустить руки хоть на секунду.

Ким не опускал.

Шёл вперёд, шаг за шагом. Не думал о боли. Не думал о холоде. Не думал о том, сколько ещё осталось. Просто шёл.

Дышал через рот — медленно, глубоко. Считал вдохи. Один. Два. Три. Десять. Двадцать. Сто. Сбивался. Начинал заново.

Время растянулось, стало вязким, как сама вода вокруг. Минуты тянулись часами. Или наоборот. Ким не знал. Ориентировался только по солнцу — размытому пятну за облаками, медленно смещающемуся к западу.

Нужно идти на север. Компас в рюкзаке, недоступен. Ориентир — солнце справа, чуть впереди. Значит, север прямо.

Где-то далеко, может в километре, может в двух, виднелась линия деревьев. Тёмно-зелёная полоса, почти чёрная на фоне серого неба. Граница болота. Твёрдая земля.

Ким шёл к ней.

Ноги немели. Сначала пальцы — перестали чувствоваться через полчаса. Потом ступни. Потом икры. Бёдра ещё держались, но начинали деревенеть.

Руки тряслись. Мелкая дрожь, которую невозможно контролировать. Мышцы отказывались держать одну позицию так долго. Но Ким держал. Зубы сжаты, челюсть болит, но рюкзак над головой.

Вода хлюпала вокруг него, плескалась при каждом шаге. Звуки глухие, приглушённые — не было эха, болото поглощало всё. Только хлюпанье, его собственное дыхание, ветер, шуршащий в траве на островках.

Никаких других звуков. Никаких патрулей. Никаких вертолётов. Ничего.

Ким выбрал это место не случайно. Болото на границе — ничейная земля. Южная Корея не патрулирует — слишком опасно, слишком бесполезно. Северная Корея не патрулирует по той же причине. Минные поля только на твёрдой земле. Датчики не ставят — вода, грязь, животные дают постоянные ложные срабатывания.

Идеальная дыра в границе.

Если знаешь, где именно. И если готов пройти через это.

Большинство не готовы. Большинство выбирают другие маршруты — через горы, через тоннели, на лодках по морю. Но эти маршруты известны. Их охраняют.

Болото не охраняют. Потому что никто не идёт через болото.

Кроме тех, кого обучали.

Ким вспомнил тренировку. Ему было шестнадцать. Зима. Февраль. Инструктор — старшина Ли, женщина лет сорока, с лицом, иссечённым шрамами, — вела их группу через похожее болото. Семеро детей. Пятеро девочек, двое мальчиков. Все от пятнадцати до семнадцати.

Болото было замёрзшим сверху — тонкий лед, ломающийся, если надавить. Вода подо льдом ледяная, градуса три, не больше. Шли четыре часа.

Мальчик не выдержал. Обморозил ноги до колен. Потом ампутировали. Его больше не видели.

Девочка — Ким не помнил имени — упала, провалилась под лёд. Вытащили через десять минут. Она дышала, но не приходила в сознание. Умерла через два дня. Пневмония.

Остальные пятеро выжили. Ким среди них.

После того февральского болота, это — майское — казалось почти тёплым. Почти.

Линия деревьев приближалась. Медленно, но приближалась. Ким видел детали теперь — стволы, ветки, кусты у основания. Ещё пятьсот метров. Может, четыреста.

Вода начала мелеть. От груди до живота. Потом до пояса. Дно становилось твёрже, меньше ила, больше камней.

Ким ускорился. Шаги стали длиннее, увереннее. Ещё триста метров. Двести.

Вода до колен. До лодыжек.

Твёрдая земля.

Ким вышел из болота, ступил на грязь, перемешанную с травой. Остановился. Опустил рюкзак на землю. Руки разжались, упали вдоль тела. Плечи взорвались болью — мышцы, наконец освобождённые от нагрузки, горели огнём.

Ким согнулся, руки на коленях, дышал тяжело. Вода стекала с одежды, с волос, капала. Форма — чёрная, облегающая, без опознавательных знаков — прилипла к телу, холодная, мокрая.

Минуту дышал. Две. Выпрямился.

Сел на корточки. Снял обувь и вылил воду внутри. Выжал носки с стельками. Нога не должна хлюпать.

Огляделся.

Лес перед ним — густой, тёмный, сосны и кедры, высокие, старые. Подлесок густой — кусты, папоротники, трава по пояс. Идеальное укрытие.

Ким поднял рюкзак, повесил на плечи. Тяжёлый — килограммов двадцать пять, может тридцать. Достал из бокового кармана АКМ — автомат Калашникова модернизированный, советский, с деревянным прикладом, стальной ствол холодный на ощупь. Глушитель уже накручен — длинный, самодельный, сделанный южнокорейскими оружейниками из титана. Не идеальный, но снижает звук выстрела до приемлемого уровня.

Передёрнул затвор. Патрон вошёл в патронник. Щелчок громкий в тишине леса.

Ким двинулся вперёд.

Лес поглотил его.

Шёл медленно, осторожно. Каждый шаг — проверка. Ветка под ногой — обойти. Сухие листья — наступить на край, где меньше хруста. Куст — обогнуть, не задеть ветками.

Беззвучно. Как учили.

Автомат держал низко, стволом вперёд. Палец на скобе спускового крючка, не на спуске. Безопасность, но готовность.

Лес был тихим. Птицы не пели — или их не было, или затихли, почувствовав присутствие человека. Ветер шумел в кронах, слабый, прерывистый. Иногда трещала ветка где-то в стороне — животное, может, белка, может, кабан.

Ким шёл на северо-восток, ориентируясь по солнцу. Нужно пройти пятнадцать километров через лес, потом выйти к горам. В горах — старый схрон. Там припасы.

Пятнадцать километров. Четыре-пять часов ходьбы, если идти обычным темпом. Но Ким не мог идти обычным темпом. Нужно избегать дорог, троп, любых мест, где могут быть люди. Значит, напрямую через лес, через овраги, через буреломы.

Семь часов. Может, восемь.

Ким шёл.

Час прошёл. Два. Солнце сместилось выше, пробилось сквозь облака местами. Лучи падали через кроны, освещали пятна на земле — яркие, зелёные, контрастирующие с тенью вокруг.

Форма на Киме начала подсыхать. Всё ещё влажная, липкая, но не мокрая насквозь.

Желудок свело. Ким не ел с утра. Сейчас полдень, может час дня. В рюкзаке были пайки — сухие, армейские, южнокорейские. Но останавливаться не хотелось. Ещё три-четыре часа, потом схрон, там можно поесть.

Жажда была сильнее голода. Губы сухие, рот пересох. Фляга в рюкзаке, но воды в ней мало — литр, не больше. Экономить.

Ким остановился у ручья — узкого, журчащего между камнями. Присел на корточки, зачерпнул воду ладонью, выпил. Холодная, чистая, с привкусом земли. Ещё ладонь. Ещё.

Наполнил флягу. Встал, пошёл дальше.

Лес становился гуще. Деревья ближе друг к другу, подлесок выше. Ким протискивался между стволами, раздвигал ветки руками, пригибался под низкими сучьями.

Земля пошла вверх. Склон, не крутой, но заметный. Дыхание участилось. Ноги начали гудеть — мышцы устали, но ещё держали.

Вершина склона. Ким остановился, огляделся.

Перед ним открылась долина — широкая, поросшая травой и кустами, с рекой на дне. А за долиной, километрах в пяти — горы. Невысокие, пологие, покрытые лесом. Где-то там схрон.

Ким начал спускаться.

Спуск был круче подъёма. Ким тормозил, хватаясь за деревья, корни, камни. Земля осыпалась под ногами, катилась вниз мелкими камнями.

Дно долины. Трава по колено, местами по пояс. Ким шёл, раздвигая траву руками. Автомат на груди, висит на ремне.

Река была мелкой — по щиколотку. Перешёл вброд, намочив ботинки заново. Вода ледяная, горная.

Вышел на другой берег, пошёл к горам.

Подъём начался плавно. Сначала холмы, потом склоны круче. Лес снова сомкнулся вокруг.

Ким карабкался, хватаясь за стволы, камни. Рюкзак тянул вниз, плечи ныли. Дыхание сбивалось.

Час подъёма. Два. Три.

Солнце клонилось к горизонту, когда Ким наконец остановился.

Перед ним был склон, круче предыдущих, почти отвесный местами. Серые камни, торчащие из земли, редкие сосны, цепляющиеся корнями за расщелины. Ким смотрел вверх, прищурившись. Где-то там, метрах в двухстах по вертикали — место, которое он искал.

Он снял рюкзак, опустил на землю, сел рядом, спиной к дереву. Достал флягу, сделал глоток.

Дышал тяжело. Ноги гудели, икры сводило. Ким размял их руками, надавил пальцами на мышцы, массируя. Боль острая, но терпимая.

Пять минут отдыха. Не больше. Нужно успеть до сумерек.

Встал, поднял рюкзак, пошёл вверх.

Подъём был медленным. Ким цеплялся за камни, корни, стволы. Находил зацепки для ног, подтягивался руками. Рюкзак цеплялся за ветки, тянул назад. Ким дёргал, освобождал, лез дальше.

Ботинки скользили на мокрых камнях. Раз поскользнулся, упал на колено, больно ударился о камень. Выругался сквозь зубы. Поднялся, полез дальше.

Метр за метром. Десять метров. Двадцать.

Дыхание сбилось окончательно. Сердце колотилось. Ким останавливался каждые пятьдесят метров, прислонялся к стволу, ждал, пока пульс не успокоится.

Сто метров. Сто пятьдесят.

Склон выполаживался. Ким вылез на ровную площадку — метров десять в ширину, заросшую травой. За ней ещё один подъём, но уже не такой крутой.

Отдышался. Пошёл дальше.

Последний подъём занял полчаса. Когда Ким добрался до вершины, солнце касалось горизонта, окрашивая небо в оранжевый.

Он остановился, огляделся.

Вершина была плоской, поросшей низкими кустами и травой. С одной стороны обрыв, с другой — пологий спуск в долину. Ким пошёл вдоль обрыва, считая шаги. Тридцать два. Остановился.

Присел, раздвинул траву руками. Под травой — камни, сложенные в кучу. Неприметные, обычные, если не знать, что искать.

Ким начал разбирать кучу. Камень за камнем, откладывал в сторону. Под камнями — земля. Копнул пальцами, разгрёб.

Под землёй — брезент. Потёртый, серый, покрытый плесенью по краям. Ким потянул за край, вытащил. Под брезентом — деревянный ящик. Метр на метр, высотой сантиметров тридцать. Крышка прибита гвоздями, но неплотно.

Ким достал нож из ножен на поясе — советский НР-40, чёрная рукоять, широкое лезвие. Поддел крышку, оторвал. Гвозди вылетели с визгом.

Внутри ящика — припасы.

Консервы — десяток банок, советские, ржавые, но целые. Тушёнка, каша, рыба. Ким взял лишь несколько штук. Остальное положил обратно. Не планировал задерживаться надолго.

Патроны — три коробки по пятьдесят штук. 7.62×39 мм, для АКМ. Ким открыл одну коробку, проверил. Патроны чистые, латунные гильзы блестят. Взял все три коробки, засунул в рюкзак.

Гранаты — четыре РГД-5, советские, наступательные. Зелёные, цилиндрические, с жёлтыми полосками. Ким проверил запалы — целые. Упаковал в рюкзак, обернув тканью, чтобы не гремели.

Взрывчатка — брикет тротила, полкилограмма. Завёрнутый в промасленную бумагу, перевязанный бечёвкой. Ким понюхал — слабый химический запах, но не резкий. Свежая, несмотря на годы. Положил в рюкзак.

Детонаторы — пять штук, электрические, в пластиковом футляре. Целые. В рюкзак.

И винтовка.

Ким достал её осторожно. Длинная, обмотанная промасленной тканью. Размотал.

СВД — Снайперская Винтовка Драгунова. Дерево приклада потемнело от времени, но целое. Металл покрыт тонким слоем консервационной смазки — густой, жёлтой, пахнущей машинным маслом. Оптический прицел ПСО-1 в отдельном чехле, рядом.

Ким вытер смазку тряпкой из рюкзака, проверил механизм. Затвор ходил плавно, без заеданий. Спусковой крючок щёлкал чётко. Магазин на десять патронов — пустой, но целый.

Разобрал винтовку быстро, автоматически. Ствольная коробка, затвор, газовая трубка, приклад. Осмотрел каждую деталь. Всё чисто, без ржавчины, без трещин.

Собрал обратно. Три минуты.

Достал коробку патронов 7.62×54 мм — длинные, винтовочные, тяжёлые. Снарядил магазин, вставил в винтовку. Прицел прикрутил на планку сверху, затянул винты.

Поднял винтовку, прицелился в дерево на другом конце площадки. Метров сто. Прицел чёткий, перекрестие ровное. Опустил.

Винтовка длинная — больше метра двадцати с прикладом. В рюкзак не влезет. Ким разобрал её снова, отделил приклад, ствол, затвор. Уложил в рюкзак — приклад вдоль одной стороны, ствол вдоль другой, остальные детали в карманы. Прицел в чехле сверху.

Рюкзак стал тяжелее. Килограммов тридцать пять, может сорок. Но Ким поднял, закинул на плечи. Лямки врезались в плечи, спину, но держали.

Он огляделся последний раз. Ящик пустой, крышка сорвана. Оставлять так нельзя — кто-то может найти, понять, что схрон вскрыт.

Ким положил крышку обратно, придавил камнями. Не прибивал — гвоздей нет, да и не нужно. Просто завалил камнями так, чтобы издалека казалось, что это просто куча. Траву разровнял, затоптал следы.

Всё. Схрон закрыт.

Спускаться в темноте было опасно. Но идти дальше нужно. Город в двадцати километрах на северо-восток. Туда не дойти за ночь. Значит, нужно найти место для ночлега. Переждать темноту. Утром двигаться дальше.

Ким спустился с вершины на пятьдесят метров вниз, нашёл выемку в склоне — небольшую пещерку, метра два в глубину, полтора в высоту. Не пещера, скорее ниша под нависающим камнем. Но от ветра защитит.

Залез внутрь, снял рюкзак, положил рядом. Достал сухой паёк из рюкзака — прямоугольная коробка, картонная, без надписей. Открыл. Внутри — рис прессованный, кусок вяленого мяса, шоколадный батончик, пакетик сухого супа, таблетки для обеззараживания воды.

Съел рис — сухой, безвкусный, но калорийный. Мясо — жёсткое, солёное. Шоколад оставил на потом. Суп не готовил — нельзя разводить огонь, дым виден издалека.

Запил водой из фляги. Фляга опустела. Ким налил воды из ручья, который протекал метрах в десяти ниже. Закрыл.

Сел, прислонившись спиной к камню. Достал АКМ, положил на колени. Макаров вытащил из кобуры, проверил — патрон в патроннике, предохранитель включён. Положил рядом, на вытянутую руку.

Темнело быстро. Небо из оранжевого стало фиолетовым, потом чёрным. Звёзды появились — яркие, густые, как россыпь соли на чёрной ткани.

Ким смотрел на них, не думая ни о чём. Просто смотрел.

Усталость накатывала волнами. Веки тяжелели. Но спать нельзя. Не глубоко. Только дремать, контролируя.

Он закрыл глаза наполовину, расслабил тело, но мозг оставался начеку. Слушал. Ветер, шорох листьев, треск веток где-то внизу. Животное. Небольшое.

Час прошёл. Два. Ким дремал, просыпался, дремал снова.

В какой-то момент заснул по-настоящему.

Проснулся резко, когда небо начало светлеть. Серая полоса на востоке, чуть заметная. Предрассветные сумерки.

Ким встал, размял затёкшие мышцы. Плечи, спина, ноги — всё болело. Но терпимо.

Поел ещё один паёк — такой же, как вчера. Запил водой из фляги. Вода с привкусом химии, но безопасная.

Собрал вещи, закинул рюкзак на спину, пошёл вниз.

Спуск занял час. Ким вышел к подножию горы, когда солнце уже поднялось над горизонтом.

Перед ним раскинулась равнина — плоская, открытая, поля и редкие деревни. Вдали, километрах в пятнадцати, виднелся город. Небольшой, тысяч на двадцать населения, не больше. Серые здания, дымящиеся трубы.

Ким не мог идти открыто. Нужно обойти поля, держаться леса, пока возможно.

Он пошёл вдоль подножия, на восток, пока лес не кончился. Потом вышел на край поля, остановился.

Поле пустое. Вспаханное, но не засеянное. Или засеянное, но ничего не взошло. Земля чёрная, комковатая.

Вдали, на другом краю поля, виднелась дорога. Грунтовая, узкая. По ней изредка проезжали машины — грузовики, старые, советские.

Ким ждал, пока дорога опустеет. Потом быстро пересёк поле, нагнувшись, чтобы не выделяться на фоне.

Дошёл до дороги, перебежал, нырнул в кусты на другой стороне.

Дальше — ещё поля, ещё дороги. Ким двигался от укрытия к укрытию — кусты, канавы, редкие деревья. Медленно, осторожно.

Ким зашёл в лес на краю города, нашёл густой куст, скрылся за ним. Снял сумку, достал гражданскую одежду.

Куртка — тёмно-синяя, простая, без карманов. Штаны — чёрные, грубая ткань. Рубашка — серая, застёгивающаяся на пуговицы. Ботинки оставил те же — чёрные, армейские, но потёртые, неприметные.

Переоделся быстро. Военную форму свернул, засунул в сумку. Достал очки — простые, круглые, стёкла без диоптрий. Надел. Посмотрел на своё отражение в маленьком зеркальце из рюкзака.

Лицо худое, небритое, щетина трёхдневная. Волосы растрёпаны. Очки делали его старше, лет на пять. Не военный. Не диверсант. Обычный городской житель, может, учитель, может, мелкий служащий.

Ким спрятал зеркальце, закрыл сумку. Оружие оставил внутри — АКМ разобранный, Макаров в кобуре, нож, гранаты, всё под слоем одежды. Только удавку переложил в карман куртки. Тонкая стальная проволока с деревянными ручками, свёрнутая в кольцо. На ощупь как моток верёвки. Неприметно.

Закинул рюкзак на плечи — теперь он выглядел как обычная дорожная сумка, потёртая, старая. Вышел из-за куста, пошёл к городу.

Город был маленьким, грязным. Серые бетонные здания, четыре-пять этажей, с облупившейся штукатуркой. Окна маленькие, многие заколочены. Дороги разбитые, ямы, лужи.

Люди были редкими. Изредка проходила женщина с сумкой, или старик на велосипеде. Все одеты одинаково — тёмные куртки, штаны, простые, потёртые. Лица серые, усталые.

Ким шёл медленно, не торопясь. Руки в карманах, голова слегка опущена. Не привлекать внимания. Быть частью пейзажа.

Навстречу шла женщина, лет пятидесяти, с мешком на плече. Посмотрела на Кима мельком, прошла мимо. Не остановилась, не спросила.

Хорошо.

Ким углубился в город. Улицы становились шире, дома выше. Появились магазины — маленькие, с выцветшими вывесками, пустыми витринами. Продовольственный. Промтоварный. Аптека.

Людей стало больше. Женщины с сумками, старики на скамейках, дети, бегающие между домами. Ким шёл мимо, не останавливаясь.

Нужно было найти место. Укрытие. Базу. Где можно оставить снаряжение, переодеться, планировать.

Ким помнил этот город. Смутно, но помнил.

Интересно, снесли ли тот дом?

Он шёл по памяти. Три квартала на север, потом два на восток. Улица узкая, дома по обе стороны, четырёхэтажные.

Нашёл место. Дом снесли. На его месте стоял новый — пятиэтажный, бетонный, серый. Окна маленькие, балконы узкие. Типовая северокорейская постройка.

Но подвал?

Ким обошёл новый дом со стороны. Между домом и соседним зданием — узкий проход, метра два шириной. Заваленный мусором, ржавыми банками, обломками кирпича.

Ким зашёл в проход, пробирался между хламом. В конце прохода, у задней стены дома — люк. Металлический, квадратный, полметра на полметра. Ржавый, покрытый грязью.

Старый подвал. Остался.

Ким присел, попробовал поднять люк. Тяжёлый, но поддался. Открыл, отбросил в сторону. Под люком — темнота, запах сырости, плесени.

Достал фонарик — маленький, советский, жёлтый пластиковый корпус. Включил. Луч света прорезал темноту.

Лестница вниз — бетонная, ступени крутые, узкие. Ким спустился, держась за стену. Пять ступеней. Десять. Пятнадцать.

Подвал.

Маленький, метра четыре на три. Потолок низкий, чуть выше головы. Стены бетонные, мокрые, покрытые плесенью. Пол земляной, грязь, лужи.

Пусто. Никаких следов присутствия людей. Паутина в углах. Крысиный помёт у стены.

Идеально.

Ким поднялся обратно, закрыл люк, затащил наверх кусок ржавого листового железа, прислонил к люку. Издалека не видно, что здесь вход.

Спустился обратно в подвал. Снял сумку, поставил в углу. Взял фонарик, поставил на выступ в стене, направив вверх. Свет отражался от потолка, рассеивался, освещая подвал тусклым жёлтым светом.

Ким сел на пол, спиной к стене. Вытянул ноги, закрыл глаза. Выдохнул долго, медленно.

Первый этап завершён. Граница пересечена. Снаряжение в безопасности. База найдена.

Дальше — разведка. Нужно найти цель. Узнать, где она, когда, как охраняется. Спланировать операцию.

Но не сегодня. Сегодня — отдых. Восстановление. Завтра начнётся работа.

Ким открыл рюкзак, достал консерву из схрона — тушёнка, советская, банка ржавая по краям. Открыл ножом, съел холодной, запил водой из фляги. Невкусно, но сытно.

Лёг на пол, подложив рюкзак под голову. Фонарик выключил. Темнота поглотила подвал.

Ким закрыл глаза, заснул почти мгновенно.

Глава 10: Дом, милый дом

Город был маленьким. Серым. Таким же, каким Ким помнил его восемнадцать лет назад, но постаревшим — здания облупились сильнее, дороги разбились глубже, люди стали тоньше, суше, как будто их выжали и забыли долить обратно.

Ким шёл по улице Победы — широкой, центральной, вымощенной бетонными плитами, треснувшими, проросшими травой по швам. По обе стороны стояли четырёхэтажные дома — типовые, советские, с узкими окнами и балконами-коробками. Штукатурка отваливалась кусками, обнажая кирпич под ней. На стенах висели плакаты — выцветшие, рваные по краям. Лица диктаторов, лозунги, звёзды, флаги. Всё блёклое, как старая фотография.

Людей было мало. Изредка проходила женщина с сумкой, тяжёлой, оттягивающей плечо вниз. Или старик на велосипеде, медленно крутящий педали, спина согнута. Дети бегали между домами — худые, в одежде не по размеру, громко кричали что-то, смеялись, исчезали в подворотнях.

Ким шёл медленно, руки в карманах куртки, голова чуть опущена. Не привлекать внимания. Быть частью пейзажа. Рюкзак на плечах, потёртый, как у любого приезжего рабочего. Очки на носу, стёкла без диоптрий, но меняющие лицо, делающие его старше, мягче.

Он помнил эту улицу. Смутно, обрывками — как ходил по ней с отцом, держась за руку. Отец был высоким, широкоплечим, смеялся громко, покупал ему сладкую вату у киоска на углу. Ким помнил вкус — липкий, тающий на языке, розовый, как облако. Киоск исчез. На его месте стоял бетонный блок, покрытый плесенью.

Впереди показалось здание — одноэтажное, приземистое, с выцветшей вывеской над входом. "Кафе Уют". Ким остановился.

Знал это место.

Был здесь. Давно. Очень давно.

Шесть лет. Последний раз. Перед тем, как его забрали.

Ким стоял, глядя на вход — деревянная дверь, облупившаяся краска, стекло в верхней половине, мутное, с трещиной. Над дверью висела вывеска, буквы кривые, нарисованные от руки. "Уют".

Он не планировал заходить. Не было в плане. Риск. Его могут запомнить. Лишнее внимание.

Но ноги пошли сами.

Толкнул дверь. Та открылась со скрипом. Внутри пахло вареной капустой, чем-то кислым, старым жиром. Тепло, душно, влажно.

Кафе маленькое. Пять столов, деревянные, потёртые. Стулья разномастные — два пластиковых, три железных, один деревянный с высокой спинкой. У стены стоял буфет — старый, советский, стеклянные дверцы, внутри пусто. У окна сидела пара — женщина лет сорока, мужчина молодой, лет двадцати пяти, разговаривали тихо, склонившись друг к другу. Ещё один стол занят — старуха, ела суп, хлебала громко, не поднимая головы.

Ким подошёл к стойке. За ней стояла женщина — лет тридцати, может тридцати пяти, худая, лицо усталое, волосы собраны в хвост. Вытирала стойку тряпкой, механически, из стороны в сторону.

Подняла глаза на Кима. Посмотрела равнодушно.

— Что будете?

Голос низкий, хриплый, как у курильщицы.

Ким смотрел на неё. Узнавал и не узнавал одновременно. Лицо похоже. Может, внучка? Может, дочь? Старая хозяйка была толстой, весёлой, громко смеялась, пахла мукой и жареным луком. Эта — худая, молчаливая, пахнет табаком и усталостью.

— Кимчхи-чигэ, — сказал Ким.

Женщина кивнула, ничего не записывая.

— Сядьте. Принесу.

Ким сел за стол у окна, спиной к стене. Снял рюкзак, поставил рядом, на пол. Посмотрел в окно.

Улица снаружи пустая. Редкие прохожие. Грузовик проехал — старый, советский ЗИЛ, кузов ржавый, выхлопная труба дымила чёрным. Скрылся за поворотом.

Ким смотрел на улицу, но не видел её. Видел прошлое.

Этот стол. Он сидел здесь. Маленький, ноги не доставали до пола. Напротив сидел отец, пил чай, читал газету. Рядом — одна из жён, может вторая, Ким не помнил какая. Она резала ему мясо на мелкие кусочки, улыбалась, говорила "Ешь, сынок, ешь, расти большим". Ким ел, болтал ногами под столом, смотрел в окно на грузовики, мечтал стать водителем.

Женщина принесла тарелку. Поставила перед ним. Кимчхи-чигэ — суп красный, густой, с кусками тофу, свинины, зелёным луком. Пар поднимался, пахло остро, кисло, знакомо.

— Рис? — спросила женщина.

— Да.

Она принесла миску риса, поставила рядом. Палочки положила на край стола. Ушла обратно к стойке.

Ким взял палочки, зачерпнул суп, поднёс ко рту. Подул, отпил.

Вкус.

Не тот. Или тот, но другой. Острее. Кислее. Меньше мяса. Вода не такая. Или память врёт. Восемнадцать лет прошло, может, вкус был всегда таким, а он помнил неправильно, приукрасил, идеализировал.

Ким ел медленно, методично. Не думал. Не анализировал. Просто ел. Позволял памяти всплывать — обрывками, вспышками. Голос отца. Смех жены. Запах кухни. Тепло руки на голове. "Хороший мальчик. Умный. Вырастешь инженером, как папа."

Доел. Миску риса. Тарелку супа до дна.

Встал, подошёл к стойке. Достал деньги из кармана — северокорейские воны, мятые, грязные. Положил на стойку.

Женщина взяла, пересчитала, кивнула.

— Спасибо.

Ким кивнул в ответ. Вышел.

Дверь скрипнула за спиной. Холодный воздух ударил в лицо. Ким закрыл глаза, вдохнул глубоко.

Больше никогда сюда не вернётся.

Пошёл дальше по улице.

Город не изменился. Или изменился настолько, что стал неузнаваемым. Ким не знал, что хуже.

Прошёл три квартала. Свернул налево, на улицу Мира. Узкая, тихая, дома ниже, двухэтажные, старые, деревянные ставни на окнах. Здесь он жил. Дом номер двенадцать. Третье окно справа на втором этаже — его комната. Маленькая, с одной кроватью, деревянным столом, полкой для книг. Отец читал ему на ночь. Матери по очереди приходили, целовали в лоб, гасили свет, говорили "Спи, сынок."

Ким остановился напротив дома номер двенадцать. Смотрел на третье окно. Занавески грязные, рваные. За окном темнота. Кто-то там живёт. Не он. Не его семья.

Стоял минуту. Две. Пошёл дальше.

Кладбище было на окраине города, за последними домами, за полями, за холмом. Ким шёл полчаса. Дорога грунтовая, колея от машин, лужи, грязь. Небо затянуло серыми облаками, низкими, тяжёлыми. Ветер холодный, пах дождём.

У входа на кладбище стояла женщина с тележкой. Продавала цветы — искусственные, пластиковые, яркие, нелепые. Красные, жёлтые, белые. Ким купил букет белых. Заплатил, не торгуясь.

Женщина посмотрела на него, кивнула молча. Ким пошёл внутрь.

Кладбище старое. Могилы тесные, близко друг к другу. Надгробия разные — бетонные плиты, деревянные кресты, железные ограды. Некоторые ухожены, некоторые заросли травой, покосились, забыты.

Шёл медленно, считая ряды. Один. Два. Три. Повернул направо. Дошёл до конца.

Пять могил. Рядом. Семейный участок.

Ким остановился перед ними. Смотрел.

Четыре надгробия взрослые. Серые гранитные плиты, прямоугольные, с выгравированными именами, датами, фотографиями.

Первая слева — отец. Пак Чхун Сим. Ким узнал лицо на фотографии. Старше, чем помнил. Морщины, седина. Умер десять лет назад. Шестьдесят два года. Естественная смерть, судя по возрасту.

Три жены рядом. Пак Хемин, Кан Бора, Джонг Йена. Все с фотографиями. Ким смотрел на лица, пытался вспомнить людей за именами. Не мог. Помнил обрывки — одна пахла мылом, другая пела, когда готовила, третья шила ему одежду, сидела у окна, иголка блестела в свете. Но люди стёрлись. Даты смерти разные — одна умерла двенадцать лет назад, другая восемь, последняя четыре года назад. Естественные смерти.

Ким смотрел на фотографии. Узнавал черты, не узнавал лиц. Восемнадцать лет. Он изменился. Они постарели. Умерли. Он не видел, как умирали. Не был рядом. Не знает, страдали ли, звали ли его, вспоминали ли.

Опустил взгляд на пятую могилу.

Маленькая. Детская. Низкое надгробие, серый камень, простой, без фотографии.

Фамилия: Пак. Ким разглядел её издалека. Та же, что у отца.

Имя не видел, но не читал. Не хотел читать.

Знал, что там написано. Его имя. То, которым звали родители, жёны, друзья. Имя ребёнка, который исчез восемнадцать лет назад. Утонул. Или упал. Или похитили. Семье сказали — мёртв. Семья поверила. Похоронила. Поставила камень. Написала имя.

Ким стоял, глядя на маленькое надгробие. Не приближался. Не мог заставить себя прочитать. Потому что увидеть своё имя на могильной плите — значит признать. Пак-ребёнок мёртв. Похоронен здесь. Остался только Ким-инструмент. Ким-солдат. Ким, у которого нет прошлого, только настоящее и миссия.

Шагнул вперёд. Положил букет на отцовскую могилу. Белые пластиковые цветы легли на серый гранит, нелепые, чужие.

Присел на корточки. Смотрел на надгробия. Молчал.

Потом встал, подошёл к могилам матерей. Положил по цветку на каждую. Распределил поровну. Три цветка первой, три второй, три третьей. Последние три на детскую могилу. Не наклонялся, не читал имя. Просто положил, отошёл.

Встал перед пятью могилами. Руки сцепил перед собой, голову опустил. Закрыл глаза.

Молился. Формально. Слова заученные, из детства, из памяти. "Пусть земля будет вам пухом. Пусть покой будет вечным. Пусть..." Дальше не помнил. Или не было дальше. Просто стоял, губы шевелились беззвучно, повторяли обрывки фраз, которые ничего не значили для него. Не верил в них. Не знал, верил ли когда-то. Но делал, потому что так положено. Сын должен молиться за родителей. Даже если сын мёртв для них. Даже если он здесь последний раз.

Открыл глаза. Посмотрел на могилы последний раз.

Заметил детали. Плиты чистые. Трава вокруг подстрижена. Свежие цветы на могиле отца — не его, другие, живые, жёлтые хризантемы, увядшие, но недавние. Кто-то приходил. День назад. Может два.

Ким огляделся. Кладбище пустое. Только ветер гонял сухие листья между могил. Вдали, у входа, стояла женщина с тележкой, курила, отвернулась.

Кто-то заботится. О могилах. Приносит цветы. Подстригает траву. Моет плиты.

Логика простая. У отца был гарем. Три жены. Значит, дети. Дочери. Сёстры Кима. Они живы. Они приходят. Они помнят родителей.

Ким попытался вспомнить. Сколько у него сестёр. Как звали. Сколько им лет.

Не мог. Было шесть лет. Помнил лица смутно — девочки, старше его, младше, одного возраста. Голоса, смех, ссоры за игрушки. Но имена стёрлись. Количество — три? четыре? пять? — не помнил. Возраст — не помнил. Одна была подростком. Другая совсем маленькой. Или нет. Восемнадцать лет. Память ребёнка ненадёжна. Стирается. Остаются обрывки, которые невозможно сложить в целое.

Но важно другое: сёстры где-то рядом. В этом городе. Или уехали. Но приходят на кладбище. Значит, близко. Может, одна из них та женщина в кафе за столом. Может, та, что прошла мимо на улице с сумкой. Может, он видел их, не узнал, прошёл мимо.

Не будет проверять. Не будет искать. Зачем? Для них он мёртв. Появиться — значит разрушить их жизнь. Поставить под угрозу. Если КНДР узнает, что он контактировал с родственниками, их арестуют. Допросят. Может, казнят. За связь с предателем. За укрывательство. За что угодно.

Лучше остаться призраком. Мёртвым мальчиком на кладбище. Пусть сёстры приходят, ставят цветы, вспоминают брата, которого не было восемнадцать лет. Пусть живут. Пусть не знают, что он здесь, в трёх кварталах, идёт по улицам родного города, чтобы убить диктатора и исчезнуть навсегда.

Ким развернулся, пошёл к выходу. Не оглянулся.

Прошёл мимо женщины с тележкой. Та кивнула. Ким кивнул в ответ. Вышел за ворота.

Пошёл обратно в город.

Время шло к вечеру. Небо темнело, облака сгущались. Ветер усилился, холодный, резкий. Ким поднял воротник куртки, засунул руки в карманы.

Шёл по центральной улице, мимо магазинов, мимо остановки, где женщины стояли кучкой, ждали автобус, разговаривали вполголоса. Ким проходил мимо, слушал обрывки.

— ...опять цены подняли...

— ...говорят, на заводе зарплату задержали...

— ...электричество отключат завтра, с шести до десяти...

— ...слышала, в райцентре проверки усилили, документы требуют...

— ...может, кто-то приедет, из столицы...

Ким замедлил шаг. Последняя фраза зацепила. "Кто-то приедет". Проверки усилены. Документы.

Паттерн. Перед визитом высокопоставленных лиц усиливают контроль. Проверяют население. Зачищают район.

Подошёл к газетному стенду на углу. Большая доска, застеклённая, внутри свежая газета, приколотая кнопками. "Родон Синмун" — государственная, главная. Заголовки крупные, красные.

"Великая Руководительница посетит цементный завод в провинции Хамгён!"

"Трудовой подвиг рабочих завода имени Ким Ген Сен!"

"Империалисты терпят поражение на идеологическом фронте!"

Ким читал внимательно. Первая статья. "Великая Руководительница прибудет в город Сопхо двадцать третьего мая для инспекции цементного завода. Ожидается торжественная встреча, выступление перед рабочим коллективом, вручение наград передовикам производства."

Двадцать третье мая. Через четыре дня.

Город Сопхо. В ста километрах отсюда. На север. Ким помнил дорогу — шоссе, узкое, горное, через перевал. Один тоннель на полпути. Длинный. Километра два. Единственный путь, если ехать из столицы в Сопхо. Альтернативная дорога есть, но длиннее в три раза, через плохие грунтовки.

Кортеж поедет через тоннель. Логично. Быстрее. Безопаснее, чем грунтовка.

Ким запомнил. Двадцать третье. Тоннель. Сопхо.

Отошёл от стенда. Пошёл дальше по улице.

Впереди кафе. Не то, где он ел. Другое. Побольше. Окна широкие, внутри свет, люди за столами. Ким остановился у окна, посмотрел внутрь.

Молодые. Его возраста. Двадцать пять, может меньше, может больше. Пятеро за столом. Три женщины, два мужчины. Смеялись, разговаривали громко, жестикулировали. На столе бутылки — соджу, пустые, полупустые. Тарелки с едой — жареное мясо, рис, кимчи.

Ким смотрел на них. Пытался узнать. Лица знакомые? Может. Может, нет. Восемнадцать лет. Дети превратились в взрослых. Он помнил детские лица — круглые, чистые, смеющиеся. Сейчас лица другие — угловатые, усталые, даже когда смеются.

Один мужчина — высокий, худой, волосы короткоострижены. Может, это Чанхо? Сосед, с которым играли вместе во дворе, строили крепости из коробок. Может. Или нет. Ким не уверен.

Женщина слева — полная, круглолицая, громко смеётся, запрокинув голову. Может, это Мисук? Одна из сестёр? Или дочь соседки? Или вообще незнакомая.

Ким не знал. Не мог узнать. Память не давала ответов. Только обрывки, которые не складывались.

Среди них может быть сестра. Или друг. Или никто. Просто случайные люди, которые родились в этом городе, выросли здесь, остались здесь, потому что уехать некуда.

Ким не подошёл. Не постучал в окно. Не зашёл внутрь. Что скажет? "Привет, я Ким, помните? Тот мальчик, который исчез восемнадцать лет назад. Я не утонул. Меня украли. Превратили в убийцу. Сейчас я здесь, чтобы убить диктатора. Как дела?"

Бессмысленно. Опасно. Для них опаснее, чем для него.

Он постоял ещё минуту. Потом развернулся, пошёл прочь.

Темнело быстро. Фонари на улицах зажигались редко — экономия электричества. Ким шёл в сумерках, между тенями домов, мимо закрытых магазинов, мимо пустых остановок.

Дошёл до окраины. Нашёл переулок, где раньше был старый дом, теперь новый. Прошёл в узкий проход между домами, нашёл люк. Открыл, спустился в подвал.

Темнота. Сырость. Запах плесени. Ким включил фонарик, поставил на выступ в стене. Свет жёлтый, тусклый, но достаточный.

Снял рюкзак, поставил в углу. Сел на пол, спиной к стене. Вытянул ноги, откинул голову назад, закрыл глаза.

Устал. Не физически — физически мог идти ещё часы. Устал эмоционально. Город выжал его. Прошлое выжало. Могилы, кафе, лица, которые может помнил, может нет.

Открыл глаза. Достал из рюкзака сухпаёк, открыл, съел не глядя. Прессованный рис, вяленое мясо. Запил водой из фляги.

Потом достал карту. Сложенная, потёртая, северокорейская, масштаб один к миллиону. Развернул на полу, посветил фонариком.

Нашёл город, где он сейчас. Нашёл Сопхо, куда поедет диктатор. Провёл пальцем по дороге между ними. Шоссе, горное, через перевал. Тоннель обозначен на карте — пунктирная линия, подпись "Тоннель Победы", два километра длиной.

Расстояние от этого города до тоннеля — примерно восемьдесят километров. Четыре часа на машине, если ехать без остановок. Но машины нет. Значит, надо найти.

Украсть. Или угнать. Завтра. Неважно.

План сложился в голове быстро, автоматически.

Завтра утром выйти из подвала, пойти на окраину, где стоянка грузовиков. Дождаться момента, когда водитель отойдёт. Вскрыть кабину — проволокой, тридцать секунд. Замкнуть провода зажигания — минута. Завести. Уехать. К тоннелю.

Там заминировать. Тротил в стене тоннеля, электрические детонаторы, провод к укрытию. Взрыв обрушит часть конструкции на кортеж. Остановит. Создаст хаос.

Потом СВД. Из укрытия, с возвышения. Стрелять по охране. Снайперская винтовка, дальность триста метров, даже в полутьме тоннеля. Прицел ПСО-1, оптика четырёхкратная. Убить охрану, которая выжила после взрыва.

Потом АКМ. Спуститься, добить оставшихся. Очередями, короткими, точными.

Последний — диктатор. В бронированной машине, может выжить взрыв. Но машина застрянет в завале. Ким подойдёт, выстрелит в окна, в двери, пока броня не пробьётся. Или гранаты. РГД-5, две-три штуки в разбитые окна. Взрыв внутри машины.

Диктатор мертва.

Потом побег. Бросить оружие, кроме пистолета. Макаров спрятать под одежду. Пешком вниз по склону, в лес, обойти дорогу, идти на юг. К границе. Снова через болота, через горы. Обратно в Южную Корею.

К Минджи.

План работал. Если повезёт. Если не повезёт — умрёт в тоннеле, под пулями охраны. Или позже, в лесу, от ран, от голода. Или поймают, казнят.

Но если повезёт — он вернётся. К дочери. Выполнит задание, получит свободу. Южная Корея обещала. Не верил обещанию, но другого выбора нет.

Ким сложил карту, убрал в рюкзак. Лёг на пол, рюкзак под голову. Выключил фонарик. Темнота поглотила подвал.

Закрыл глаза. Подумал о Минджи.

План был готов

Глава 11: Атака на кортеж

Ким лежал на склоне уже пятнадцать часов.

Не двигался. Не вставал. Даже не переворачивался с боку на бок. Просто лежал — на животе, лицом вниз по склону, винтовка перед собой, приклад в плечо, глаз в окуляре прицела. Пятнадцать часов в одной позе.

Тело затекло давно. Часа через три. Сначала затекла левая нога — та, что согнута в колене, пятка прижата к ягодице. Потом правая рука — локоть упирался в камень, немел, превращался в деревянную палку. Потом шея — голова повёрнута вправо, щека на прикладе, мышцы свело судорогой.

Ким не шевелился. Терпел.

Боль приходила волнами. Сначала ноющая — тупая, терпимая. Потом острая — иглы, впивающиеся в мышцы, суставы, позвоночник. Потом онемение — хуже боли, потому что онемение значило: кровоток нарушен, начинается повреждение тканей.

Ким не шевелился. Дышал медленно, через нос. Считал вдохи. Один. Два. Десять. Сто. Сбивался. Начинал заново.

Думал о Минджи. Представлял её лицо. Крошечное, месячное, с закрытыми глазами, кулачками у подбородка. Держал образ в голове, как якорь. Когда боль становилась невыносимой, возвращался к образу. Минджи. Дочь. Ради неё он здесь. Ради неё выдержит.

Пятнадцать часов.

Рассвет пришёл серым, влажным. Туман ползал по склонам, цеплялся за деревья, стекал в долину. Ким смотрел сквозь прицел на дорогу внизу — серая лента асфальта, вьющаяся вдоль ущелья, исчезающая в чёрной дыре тоннеля. Два километра длиной. Единственный путь из столицы в Сопхо.

Взрывчатка заложена. Две точки.

Первая — у входа в тоннель. Со стороны столицы. Пять килограммов самодельной взрывчатки — тротил из схрона, плюс аммиачная селитра, купленная в городе у фермера (сказал, что для удобрения полей, заплатил втрое больше, чем она стоила, фермер не задавал вопросов). Смешал в пропорции три к одному, утрамбовал в пластиковые канистры, обмотал изолентой. Заложил в расщелину скалы над порталом тоннеля, замаскировал ветками, камнями. Электрический детонатор внутри, провода протянул вдоль склона, под землёй, под камнями, сто метров вверх, к своей позиции. Конец провода подключён к батарее от грузовика, украденной в городе. Рядом рубильник — самодельный, два куска металла, изолированные резиной. Замкнёшь контакты — цепь замкнётся — ток пойдёт по проводу — детонатор сработает — взрыв.

Вторая точка — в пятидесяти метрах дальше по дороге. За тоннелем. Та же конструкция, те же пять килограммов, те же провода. Второй рубильник рядом с первым.

Ким проверил оба вчера ночью. Трижды. Прозвонил цепи мультиметром, украденным из мастерской в городе. Сопротивление нормальное. Изоляция целая. Контакты чистые. Всё работает.

Всё готово.

Осталось ждать.

Ждал пятнадцать часов.

Небо светлело медленно. Туман рассеивался. Солнце поднималось за горами, невидимое, но чувствующееся — свет становился ярче, серый превращался в бледно-голубой.

Ким смотрел в прицел. ПСО-1, оптика четырёхкратная, перекрестие чёткое. Дальность до дороги — двести восемьдесят метров. Измерил вчера лазерным дальномером, украденным из той же мастерской. Ветер слабый, два метра в секунду, слева направо. Поправка минимальная, на этой дистанции почти не влияет.

СВД лежала на сошках — двуногих, складных, упёртых в камень. Приклад в плечо, щека на прикладе. Палец на скобе спускового крючка, не на спуске. Магазин полный, десять патронов. Ещё три магазина в разгрузочном жилете. Сорок патронов всего.

Хватит.

АКМ лежал справа, на расстоянии вытянутой руки. Магазин на тридцать патронов, ещё четыре магазина в жилете. Сто пятьдесят патронов.

Хватит с избытком.

Гранаты — четыре РГД-5 — на поясе, в подсумках. Нож в ножнах на бедре. Макаров в кобуре под мышкой, запасной магазин в кармане. Удавка в кармане куртки.

Вода в фляге — литр, наполовину выпита за ночь. Сухпайки в рюкзаке — не трогал, голод терпим. Мочился дважды — прямо под себя, не вставая. Штаны мокрые, холодные, липкие. Не важно.

Ким ждал.

Десять часов утра. Одиннадцать. Полдень.

Дорога пустая. Ни машин, ни людей. Иногда пролетала птица — чёрная, крупная, каркала. Иногда шелестели листья на деревьях — ветер, слабый, прохладный.

Тишина.

Ким ждал.

Час дня. Два.

Веки тяжелели. Глаз сох — долго смотреть в прицел, не моргая. Ким моргал раз в минуту, не чаще. Когда моргал, дорога исчезала на долю секунды. Этого достаточно, чтобы пропустить что-то важное.

Моргал быстро.

Три часа дня.

Звук.

Далёкий. Едва слышный. Гул двигателей.

Ким замер. Слушал.

Гул усиливался. Приближался. Несколько машин. Тяжёлых. Быстрых.

Ким прильнул к прицелу. Смотрел на дорогу, на поворот, откуда она выходила из-за скал.

Машины появились.

Пять штук. Чёрные, блестящие, бронированные. Мерседесы, S-класс, удлинённые. Кортеж.

Первая машина. Вторая. Третья — длиннее остальных, антенны на крыше, затемнённые стёкла. Четвёртая. Пятая.

Скорость семьдесят километров в час. Интервал между машинами двадцать метров.

Ким считал секунды. Первая машина подъезжала к тоннелю. Проехала мимо первой закладки — та была над порталом, машина уже внутри. Скрылась в темноте тоннеля.

Вторая машина. Ближе. Ближе. Въехала в тоннель.

Ким ждал. Считал. Одна тысяча один. Одна тысяча два. Одна тысяча три.

Третья машина подъехала к порталу.

Ким сомкнул контакты первого рубильника.

Взрыв.

Вспышка — яркая, оранжевая, взрывающаяся над входом в тоннель. Звук — оглушительный, раскатывающийся по ущелью, эхо билось о скалы, возвращалось, накладывалось на само себя. Облако пыли, дыма, камней, взметнувшееся вверх, расширяющееся, поглощающее портал.

Скалы посыпались вниз. Большие, маленькие, тонны камня, падающие на дорогу, на асфальт, на место, где секунду назад была дорога.

Третья машина резко затормозила. Покрышки взвизгнули. Машина занесло вбок, корма качнулась вправо. Остановилась в трёх метрах от завала. Груда камней перед капотом, высотой метра четыре, закрывающая вход в тоннель полностью.

Четвёртая машина — длинная, с антеннами — не успела. Врезалась в заднюю часть третьей. Скорость небольшая, километров двадцать, но достаточная. Хруст металла, бампер третьей машины смялся, багажник вдавлен внутрь. Четвёртая остановилась, капот дымился.

Пятая машина успела затормозить. Остановилась в метре от четвёртой. Не врезалась.

Ким не ждал. Перевёл прицел на четвёртую машину — длинную. Целился в заднее правое колесо. Выдохнул. Задержал дыхание. Нажал спуск.

Выстрел.

Отдача ударила в плечо. Ствол качнулся вверх, прицел сместился. Ким вернул, посмотрел на результат.

Колесо лопнуло. Резина рвалась, воздух вышел, диск осел на асфальт.

Второй выстрел. Заднее левое колесо. Попадание. Лопнуло.

Третий выстрел. Переднее правое. Попадание.

Четвёртый выстрел. Переднее левое. Попадание.

Четвёртая машина осела на диски, неподвижная.

Ким перевёл прицел на третью машину. Два выстрела. Задние колёса. Оба лопнули.

Пятая машина. Два выстрела. Задние колёса.

Семь выстрелов за двенадцать секунд. Три машины обездвижены.

Ким перезарядил магазин. Старый выбросил, новый вставил, передёрнул затвор. Патрон в патроннике. Десять выстрелов снова.

Смотрел в прицел.

Двери машин открывались. Люди выскакивали. Женщины в чёрных костюмах, с автоматами в руках. Охрана.

Ким считал. Из третьей машины — четверо. Из пятой — четверо. Из четвёртой — никто. Двери закрыты.

Восемь охранниц. Все прячутся за машинами, пригибаются, оглядываются. Ищут источник выстрелов.

Одна подняла рацию ко рту, кричала что-то. Ким не слышал слов, слишком далеко. Видел только движение губ, жесты. Рука указывала на склон, примерно в его сторону, но не точно. Она не видела его. Догадывалась.

Ким целился в четвёртую машину. Длинную. Выстрел в заднее окно. Пуля ударилась в стекло, оставила звёздчатую трещину, не пробила. Бронестекло.

Второй выстрел. Ещё одна трещина.

Третий выстрел. Стекло треснуло сильнее, паутина расползлась по всей площади, но не разбилось.

Охрана реагировала. Две охранницы выскочили из-за пятой машины, побежали к четвёртой. Автоматы на изготовке, стреляли в сторону склона. Очереди короткие, трассирующие пули рисовали линии в воздухе, пролетали мимо Кима, метров на пятьдесят правее, выше.

Ким ждал. Смотрел в прицел. Одна охранница остановилась, присела за камнем у обочины, целилась.

Выстрел.

Пуля вошла в грудь, чуть левее центра. Охранница дёрнулась, упала назад, руки раскинулись, автомат выпал.

Вторая охранница развернулась, увидела упавшую, замерла на секунду.

Выстрел.

Пуля в живот. Охранница согнулась, упала на колени, руки прижала к животу. Покачнулась, рухнула вперёд, лицом в асфальт.

Остальные нырнули за машины. Никто больше не высовывался.

Ким ждал. Считал патроны в голове. Семь из десяти потрачено. Три осталось.

Перезарядил. Новый магазин. Передёрнул затвор. Десять патронов.

Смотрел в прицел. Охрана не двигалась. Все за укрытиями. Иногда кто-то выглядывал — голова, плечо — быстро, проверяла, где снайпер. Ким не стрелял. Слишком быстро, не успеет прицелиться. Ждал.

Минута тишины. Две.

Потом движение. Дверь четвёртой машины — передняя, водительская — приоткрылась. На сантиметр. Два. Кто-то изнутри пытался выйти.

Ким выстрелил в дверь. Пуля ударилась в металл, оставила вмятину. Дверь захлопнулась обратно.

Ещё выстрел. В заднее стекло, в ту же точку, куда раньше. Стекло треснуло ещё сильнее, куски начали выпадать внутрь.

Ещё один. Стекло разбилось наполовину. Дыра размером с кулак в центре.

Охрана реагировала. Три охранницы выскочили одновременно — из-за третьей машины, из-за пятой. Бежали к четвёртой с разных сторон, стреляли на бегу, очередями, не целясь, на подавление.

Ким перевёл прицел на ближайшую. Вела — прицел чуть впереди бегущей фигуры, компенсируя скорость. Выдох. Выстрел.

Попадание в спину, между лопаток. Охранница споткнулась, упала вперёд, проехала по асфальту лицом, не двигалась.

Вторая цель. Перевёл прицел. Та уже нырнула за четвёртую машину, скрылась.

Третья цель. Бежала слева, почти добежала. Ким выстрелил. Попадание в бедро. Охранница закричала — звук не слышен, но видно по лицу, рот открыт. Упала, схватилась за ногу, каталась по асфальту.

Ким не добивал. Перевёл прицел обратно на четвёртую машину. Разбитое заднее окно. Внутри темнота, силуэты, движение.

Выстрел в окно. Ещё один. Стекло разбилось полностью, выпало, оставив чёрную дыру.

Ким смотрел в прицел. Ждал. Кто-то внутри двигался, пригибался, прятался.

Рация на его поясе ожила. Треск, помехи, потом голос — женский, срывающийся, кричащий:

— ...подкрепление! Немедленно! Снайпер на склоне! Мы под обстрелом! Повторяю...

Ким не слушал. Знал, что подкрепление не придёт вовремя. Ближайшая база километрах в тридцати. Пока поднимут вертолёты, пока прилетят — двадцать минут минимум. Достаточно.

Охрана стреляла. Очереди, длинные, неприцельные, по склону, по скалам. Пули свистели мимо, рикошетили от камней, выше, ниже, правее. Ким не шевелился. Лежал за камнем, камень закрывал корпус, голову. Только винтовка торчала, ствол между двумя валунами. Маленькая цель, двести восемьдесят метров, среди скал, серая форма на сером фоне. Почти невидимая.

Одна охранница, храбрее остальных, выбежала из-за третьей машины, побежала вправо, к обочине, к валуну там, большому, двухметровому. Думала, что доберётся до укрытия, оттуда будет видно склон лучше, сможет засечь снайпера.

Ким ждал, пока она пробежала пять метров. Десять. Пятнадцать. Она почти добежала до валуна.

Выстрел.

Попадание в корпус, справа, под рёбрами. Охранница споткнулась, попыталась бежать дальше, ещё два шага, рухнула на колени, потом на бок. Не двигалась.

Четыре убитых. Одна ранена (в бедро, каталась на асфальте, но уже затихла, лежала неподвижно, может потеряла сознание от боли, может истекла кровью). Осталось трое, может четверо — Ким не видел, сколько точно в четвёртой машине осталось.

Патронов в магазине — пять. Ким перезарядил. Последний магазин для СВД. Десять патронов. После этого — всё. Снайперская работа закончится. Придётся переходить на АКМ, ближний бой.

Смотрел в прицел. Охрана не высовывалась. Минута тишины. Две. Три.

Потом звук — двигатель. Четвёртая машина. Завелась. Мотор ревел, громкий, напряжённый. Машина дёрнулась вперёд, поехала. На дисках, без колёс, металл скрежетал по асфальту, искры летели. Медленно, километров десять в час, но ехала. Пыталась уехать из зоны обстрела.

Ким не паниковал. Ждал этого.

Положил руку на второй рубильник. Ждал. Машина ехала вперёд, медленно, метр, два, пять, десять. Приближалась к тому месту, где дорога делала лёгкий поворот вправо, огибая скалу.

Там заложена вторая взрывчатка. Над дорогой, в расщелине скалы. Пять килограммов.

Машина проехала ещё пять метров. Ким считал. Ждал момента, когда она будет точно под закладкой.

Сейчас.

Сомкнул контакты второго рубильника.

Взрыв.

Вспышка, звук, грохот, эхо. Скала над дорогой взорвалась, камни полетели вниз, огромные, тонны веса, обрушились на дорогу, на асфальт, на машину.

Четвёртая машина исчезла под лавиной камней. Крыша смялась, стёкла лопнули, корпус вдавлен в асфальт. Камни погребли её полностью, только задняя часть торчала, багажник, бампер, остальное под завалом.

Дорога перекрыта полностью. С обеих сторон. Тоннель завален. Впереди завален. Кортеж в ловушке, в котловане между двумя завалами, пятьдесят метров дороги, никуда не уехать.

Ким смотрел в прицел. Пыль поднялась, облако густое, серое, медленно оседало. Видимость плохая. Ждал.

Минута. Пыль оседала. Контуры машин проявлялись. Третья, пятая, целые. Четвёртая — под камнями, погребённая.

Движение. Дверь пятой машины открылась. Охранница вышла, пригнувшись, автомат в руках. Оглядывалась, смотрела на завал, на четвёртую машину под камнями. Потом на склон, в сторону Кима.

Ким целился. Центр масс. Выдох. Выстрел.

Попадание в грудь. Охранница отлетела назад, ударилась спиной о машину, соскользнула на землю.

Ещё одна вышла из третьей машины. Пригибалась, бежала к пятой. Ким целился, вёл. Выстрел. Попадание в спину. Упала.

Тишина.

Ким ждал. Смотрел в прицел. Никто больше не выходил.

Считал убитых. Шесть точно. Одна ранена. Осталось одна, может две. Плюс водители — те не выходили, сидели в машинах, может ранены, может мертвы от столкновений.

Плюс диктатор. В четвёртой машине. Под камнями.

Ким ждал ещё минуту. Никакого движения.

Время идти.

Отложил СВД, поднял АКМ. Проверил магазин — полный, тридцать патронов. Предохранитель снял. Встал.

Ноги затекли, не держали. Ким пошатнулся, схватился за камень, удержался. Размял ноги, потоптался на месте, заставил кровь течь. Боль острая, иглы в мышцах, но терпимая. Через минуту ноги ожили, держали вес.

Ким пошёл вниз по склону. Медленно, осторожно. Камни под ногами, неустойчивые, могут покатиться, выдать шумом. Наступал аккуратно, проверял каждый шаг.

АКМ держал перед собой, стволом вперёд, приклад в плечо, палец на спуске. Глаза сканировали дорогу внизу. Машины, завалы, тела на асфальте.

Спускался пять минут. Сто метров по вертикали, двести по склону. Дошёл до обочины дороги. Остановился за валуном, тем самым, к которому бежала одна из охранниц. Её тело лежало в трёх метрах, на боку, лицо в крови, глаза открыты, не моргали.

Ким выглянул из-за валуна. Смотрел на кортеж.

Пятая машина ближайшая. Дверь открыта, тело охранницы у двери, неподвижное. Остальные двери закрыты. Окна целые, тонированные, не видно внутрь.

Третья машина дальше. Двери закрыты. Окна целые. Кто-то внутри, может. Или нет.

Четвёртая машина под завалом. Видна только задняя часть, багажник, бампер. Остальное под тоннами камня.

Ким ждал. Слушал. Ветер, шорох листьев. Тихо.

Шагнул из-за валуна. Быстро, пригнувшись, побежал к пятой машине. Дистанция двадцать метров. Пробежал за три секунды. Прижался спиной к корпусу машины, у задней двери.

Слушал. Изнутри — ничего. Тишина.

Обошёл машину сзади, заглянул в открытую дверь. Внутри пусто. Сиденья кожаные, чёрные. На полу гильзы, пахнет порохом. Водитель на месте, за рулём, голова на подушке безопасности, не двигается. Мёртв или без сознания.

Ким обошёл машину, подошёл к водительской двери. Открыл. Водитель — женщина, лет сорока, форма чёрная, на груди кровь. Ранена, дышит тяжело, хрипло. Глаза закрыты.

Ким поднял АКМ. Приставил ствол к виску водителя. Выстрел. Голова дёрнулась, кровь брызнула на стекло. Не двигается больше.

Отошёл от машины. Пошёл к третьей.

Двадцать метров. Пригнувшись, быстро. АКМ перед собой, палец на спуске.

Остановился у задней двери третьей машины. Слушал. Внутри звуки — дыхание, тяжёлое, частое. Кто-то живой.

Ким дёрнул дверь. Открылась.

Внутри — охранница. Молодая, лет двадцати пяти. Автомат на коленях, руки дрожат. Лицо бледное, глаза широкие. Смотрела на Кима, на ствол АКМ, нацеленный на неё.

Секунда молчания.

Охранница дёрнулась, попыталась поднять автомат.

Ким выстрелил. Короткая очередь, три выстрела. Грудь, шея, голова. Охранница откинулась на сиденье, автомат выпал, руки повисли.

Ким проверил остальные двери. Водитель мёртв — голова пробита, кровь на панели. Пассажирских сидений пусто.

Машина зачищена.

Осталась четвёртая. Под завалом.

Ким подошёл к груде камней. Огромная, метров пять в высоту, перекрывающая дорогу полностью. Машина под ней, видна только задняя часть. Багажник смят, бампер оторван, заднее стекло разбито.

Ким залез на камни. Осторожно, проверяя каждый шаг, камни неустойчивые, могут сдвинуться. Полез выше, к крыше машины.

Крыша вдавлена внутрь, металл согнут, пробит в нескольких местах. Ким заглянул в дыру. Внутри темнота, пыль, запах бензина, крови.

Силуэты. Два. Передние сиденья. Водитель, пассажир. Не двигаются. Мертвы, скорее всего, раздавлены камнями.

Задние сиденья скрыты. Перегородка между передней и задней частью салона — бронированная, непрозрачная. Ким не видел, кто там.

Но знал.

Слез с камней. Обошёл завал сбоку, нашёл место, где машина торчала больше. Задняя дверь — правая, со стороны обочины. Не видна с дороги, прикрыта камнями с трёх сторон.

Ким подошёл к машине. Медленно, осторожно. АКМ на ремне за спиной. Достал из рюкзака брикет тротила — последний, полкилограмма. Размотал промасленную бумагу. Достал детонатор электрический, воткнул в тротил. Провод от детонатора примотал изолентой к заряду.

Шагнул ближе к двери. Ещё шаг. Заряд в левой руке, правая тянется к рюкзаку за изолентой, чтобы прикрепить взрывчатку к замку.

Дверь распахнулась.

Резко. Металл ударил Кима в лицо — лоб, нос, скулу. Вспышка боли, белый свет перед глазами. Ким качнулся назад, но устоял. Ноги держали.

Из машины выскочил мужчина.

Огромный.

Рост под два метра. Плечи шире дверного проёма. Руки толстые, мускулистые, вены проступают под кожей. Грудь широкая, рубашка обтягивает торс, швы натянуты до предела. Ноги как стволы деревьев.

Молодой. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо гладкое, без шрамов. Волосы короткие, чёрные. Глаза узкие, жёсткие. Смотрят на Кима оценивающе.

Мужчина рванулся вперёд. Быстро — невероятно быстро для такой массы. Левая рука метнулась к АКМ на ремне Кима, схватила за ствол, дёрнула. Правая рука — к разгрузочному жилету Кима, схватила за лямку.

Поднял. Как мешок. Килограммов восемьдесят Кима со снаряжением — поднял без видимого усилия, мышцы на руках напряглись, но не дрожали.

Развернул. Бросил через плечо.

Ким полетел. Спиной вперёд. Мир перевернулся — небо, камни, асфальт. Время замедлилось на долю секунды. Ким попытался сгруппироваться в воздухе, прижать подбородок к груди, руки прикрыть голову.

Удар.

Спина о камни. Острые, твёрдые. Боль взорвалась в позвоночнике, рёбрах, плечах. Воздух выбило из лёгких. Голова ударилась, но не сильно — руки приняли часть удара.

Ким задохнулся. Не мог вдохнуть. Диафрагма сжалась, отказывалась работать. Лежал секунду, мир плыл, звенел в ушах.

Тень над ним. Огромная.

Мужчина. Стоял над Кимом. Нога поднята высоко, колено к груди. Пятка направлена вниз.

Акс-кик.

Удар пяткой сверху вниз, в голову. Убийственный. Пробьёт череп, размозжит мозг. Техника не базовая — высокий уровень, годы тренировок.

Ким увидел траекторию. Угол. Скорость. Рассчитал за долю секунды.

Рванулся вправо. Перекатился. Руки, ноги, всё тело толкнулось в сторону.

Пятка мужчины обрушилась вниз. Ударила в камень, где секунду назад была голова Кима.

Звук — громкий, трескучий. Камень треснул, раскололся на куски. Осколки полетели в стороны.

Ким перекатился ещё раз, встал на колени. Вдохнул — резко, болезненно. Воздух вернулся, диафрагма ожила. Рёбра горели, спина ныла, но держал.

Поднял голову. Мужчина стоял в двух метрах. В левой руке — АКМ Кима. Ремень лопнул, когда тот дёрнул. Мужчина держал автомат за ствол, смотрел на него. Потом на Кима. Усмехнулся.

— Не умею стрелять, — сказал он. Голос низкий, спокойный, без акцента. Идеальный корейский.

Положил АКМ на колено. Правое, согнутое горизонтально. Левую руку на приклад, правую на ствольную коробку.

Рывок. Резкий, короткий. Мышцы на руках, плечах, груди вздулись, напряглись.

Хруст.

Автомат сломался. Пополам. Ствольная коробка согнулась, металл треснул, дерево приклада раскололось. Механизм внутри разорвался — пружина вылетела, затвор выпал.

Мужчина бросил обе половины АКМ в стороны. Они упали на камни с глухим стуком, покатились. Бесполезный металлолом.

Отряхнул руки. Посмотрел на Кима. Не улыбался больше. Лицо серьёзное, жёсткое.

Ким встал. Медленно. Ноги держали, но еле. Рёбра ныли — может трещина, может просто ушиб. Спина горела — мышцы, позвоночник, всё болело. Голова гудела от удара дверью.

Усталость накатывала. Пятнадцать часов на склоне. Бой. Спуск. Зачистка охраны. Падение на камни. Тело на пределе. Адреналин держал, но не вечно.

А перед ним — противник. Свежий, отдохнувший, сидел в машине, пока Ким воевал. Огромный, накачанный сильнее, чем сам Ким когда-либо был. Молодой — двадцать пять против тридцати одного Кима. В пике физической формы.

И тренированный. Акс-кик — это не уличная драка. Это годы зала, спарринги, техника. Шутки в южнокорейской армии были правдой: "Даже парни из гарема диктатора имеют первоклассную подготовку".

Ким думал, это преувеличение. Пропаганда. Ложь. Шутка.

Нет. Оказывается, правда.

Оценил шансы. Голыми руками, один на один, в его текущем состоянии против этого монстра — шансы низкие. Может тридцать процентов. Может меньше.

Но выбора нет.

Макаров в кобуре под мышкой. Мог достать, выстрелить. Но противник близко, два метра. Если промахнётся, если тот успеет среагировать, собьёт руку, отберёт пистолет. Один шанс. Нельзя рисковать.

Нож на бедре. Ближний бой. Опасно. Но реалистичнее пистолета.

Гранаты на поясе. Взорвать здесь — убьёт обоих. Плюс диктатора в машине. Не вариант.

Остаётся рукопашная. Техника против силы. Выживание против пика формы.

Ким выпрямился. Руки опустил вдоль тела, расслабил. Дыхание выровнял — медленное, глубокое, через нос. Смотрел на противника. Не моргал.

Мужчина стоял. Руки вдоль тела, кулаки сжаты. Смотрел на Кима сверху вниз. Разница в росте огромная — двадцать пять сантиметров. В рукопашной это критично. Досягаемость, углы атаки, точки давления — всё против Кима.

Секунда молчания.

Ветер гудел в расщелинах скал. Вдали нарастал звук — вертолёты. Приближались. Может десять минут. Может меньше.

Мало времени.

Мужчина сделал шаг вперёд. Медленный, тяжёлый. Огромные ботинки на асфальте, звук глухой.

Второй шаг. Ближе. Дистанция полтора метра.

Остановился. Смотрел на Кима. Изучал. Оценивал стойку, позу, дыхание. Искал слабости.

Ким не двигался. Стоял. Руки вдоль тела, расслаблены, но готовы. Ноги на ширине плеч, вес распределён равномерно. Нейтральная стойка — не выдаёт намерений, не показывает стиль.

Мужчина усмехнулся. Одним углом рта.

— Ты хорош, — сказал он тихо. — Убил всех. Один против двадцати. Я видел через окно. Уважаю. — Пауза. — Но дальше ты не пройдёшь.

Ким не ответил. Смотрел. Молчал.

Мужчина перестал улыбаться. Лицо стало жёстким, холодным. Кулаки сжались сильнее. Мышцы на предплечьях, бицепсах, плечах вздулись, рельеф проступил под кожей. Шея толстая, как бедро, вены проступили.

Сделал ещё шаг. Дистанция метр.

Ким стоял. Не отступал. Смотрел вверх. На лицо противника. Молодое, уверенное, без страха, без сомнений.

Два человека.

Один — огромный, два метра ростом, сто двадцать килограммов мышц, двадцать пять лет, свежий, в пике формы, тренированный, уверенный.

Другой — метр семьдесят пять, восемьдесят килограммов, тридцать один год, измотанный, раненый, усталый, но опытный, хладнокровный, решительный.

Смотрели друг на друга.

Готовились.

Вертолёты приближались. Звук усиливался. Может восемь минут. Может семь.

Ким медленно выдохнул. Долго. До конца. Задержал дыхание на секунду. Вдохнул снова. Медленно.

Мир сузился. Остался только противник. Огромный силуэт перед ним. Мышцы. Кулаки. Глаза.

Мужчина шагнул.

Глава 12: Провал

Мужчина двинулся первым.

Рывок вперёд — быстрый, невероятно быстрый для такой массы. Правая рука метнулась вперёд, кулак размером с булыжник целился в лицо Кима.

Ким качнулся влево. Кулак просвистел мимо, в сантиметре от уха. Воздух свистнул, как от проезжающего грузовика. Если бы попал — сломал бы челюсть, выбил зубы, может сломал бы шею от импульса. Сила удара была чудовищной. Ким почувствовал смещение воздуха на коже, волосы шевельнулись от потока.

Шагнул внутрь, под руку противника. Сократил дистанцию до нуля. Левый локоть вверх, в солнечное сплетение. Удар короткий, хлёсткий, всем весом тела — восемьдесят килограммов вложено в острие локтя, нацеленного в мягкую точку под рёбрами.

Попадание.

Звук глухой — как удар по боксёрскому мешку, набитому песком.

Мужчина даже не дрогнул. Мышцы на животе твёрдые, как бетонная плита. Рельефный пресс под тонкой рубашкой принял удар, поглотил импульс. Локоть Кима отскочил, как от стены. Боль острая взорвалась в локтевом суставе — как будто ударил по металлической двери. Сустав взвыл, кость отозвалась вибрацией, нерв выстрелил до плеча.

"Стероиды. Или генетика. Или оба."

Мужчина усмехнулся. Не улыбнулся — именно усмехнулся, одним углом рта, презрительно. Левая рука метнулась вниз — движение быстрое, почти размытое. Пальцы схватили Кима за воротник куртки, сжали, ткань собралась в кулаке. Дёрнул вверх.

Резко. Одним рывком.

Ким оторвался от земли. Ноги повисли в воздухе, ботинки болтались в тридцати сантиметрах над асфальтом. Мужчина держал его на вытянутой руке, как куклу, как ребёнка. Лицо противника под Кимом, смотрел снизу вверх, глаза узкие, спокойные. Рука не дрожала. Сто двадцать килограммов мышц держали восемьдесят килограммов Кима без видимого напряжения.

Правая рука мужчины медленно сжалась в кулак. Огромный — костяшки выпирали, вены проступили на тыльной стороне. Отвёл назад, локоть согнулся, готовясь к удару. Целился в лицо Кима, прямо, без финтов.

Ким видел кулак, видел траекторию. Рассчитал: если попадёт — нокаут, может смерть. Сила удара на такой скорости, с такой массы — критическая.

Не ждал.

Правая нога метнулась вперёд, носок ботинка в лицо противника. Целился в нос — хрящ, легко ломается, кровотечение, слёзы, на секунду ослепит. Или в глаз — рефлекс закрыться, отпустит. Или куда попадёт.

Попал в щеку. Левую, под скулой. Удар скользящий, недостаточно силы — висел в воздухе, нет опоры, нет импульса от земли, только масса ноги и скорость маха.

Но достаточно, чтобы голова мужчины качнулась вбок. На долю секунды. Глаза моргнули рефлекторно.

Ким использовал момент. Дёрнулся всем телом — рывок влево, скручивание корпуса, руки вцепились в запястье противника, держащее воротник. Выкручивал, давил, одновременно дёргался в сторону.

Куртка не выдержала. Шов на плече порвался — ткань старая, потёртая, не рассчитана на такие нагрузки. Рукав оторвался наполовину, воротник треснул.

Ким упал. Ноги коснулись земли неровно, на корточки, руки уперлись в асфальт. Рывок назад, перекат через плечо. Встал в двух метрах от противника.

Мужчина швырнул оторванный кусок ткани в сторону. Тот полетел дугой, упал на камни с тихим шелестом. Посмотрел на Кима. Не улыбался больше. Лицо серьёзное, жёсткое, как будто до этого развлекался, а теперь решил работать всерьёз.

Покатал шеей — хруст позвонков, громкий в тишине боя. Пальцы сжал-разжал, проверяя кисти. Сделал шаг вперёд. Тяжёлый, методичный. Ботинок на асфальте — звук как удар молота.

Ким отступил. Шаг назад, вес на носках, готов двигаться в любую сторону. Оценивал ситуацию.

Мужчина сделал ложный шаг вперёд. Правая нога выдвинулась, корпус качнулся, но вес остался на задней ноге.

Ким дёрнулся назад — рефлекторно, тело среагировало быстрее мозга. Шаг назад, руки поднялись в защиту.

Понял: ошибка. Слишком быстро, слишком явно. Раскрыл намерение.

Мужчина рванул вперёд по-настоящему. Два длинных шага — огромные ноги пожирали расстояние. Сто двадцать килограммов массы неслись на Кима как грузовик без тормозов. Руки раскинуты широко, готовые схватить, замкнуть, не дать уйти.

Ким нырнул вправо, под правую руку противника. Присел, пропустил мимо, масса пронеслась рядом. Воздух сместился, давление изменилось. Огромное тело на скорости создавало физический толчок, как проезжающий автобус.

Но мужчина успел. Левая рука скользнула по плечу Кима, пальцы схватились за рукав куртки — тот самый, наполовину порванный. Сжали.

Дёрнул.

Рывок чудовищный. Ким полетел в сторону, как тряпичная кукла. Руку выкрутило, плечо взорвалось болью — связки растянулись до предела, может надорвались. Сустав взвыл, послал сигнал в мозг — красный, аварийный.

Ким ударился боком о камень — рёбра справа, те самые, что уже болели после пятнадцати часов на склоне. Удар точно в больное место. Боль взорвалась белой вспышкой, перекрыла всё. Секунда — мир исчез, остался только болевой сигнал, оглушающий, парализующий.

Заставил себя двигаться. Мозг приказал телу: "Катись!". Покатился в сторону, руки-ноги толкнулись от земли, инерция понесла прочь от противника. Два метра, три. Остановился, встал на колено.

Левая рука повисла вдоль тела, пальцы не слушались. Плечо вывихнуто? Ким попытался пошевелить — сустав двигался, но боль острая. Не вывих. Растяжение. Сильное, может надрыв связок. Рука работает, но слабо. Сила в ней упала вдвое, может больше.

Минус одна конечность.

Мужчина уже шёл на него. Не бежал — шёл, методично, тяжело. Ботинки на асфальте — бум, бум, бум. Ритмично, как метроном. Знал, что Ким никуда не денется. Загнан между камнями, завалом, машинами. Некуда бежать. Время работает против раненого.

Ким поднялся. Правая рука — здоровая — нырнула к поясу. Пальцы нащупали рукоять ножа в ножнах на бедре. Выхватил быстро, движение отработанное до автоматизма. Армейский нож, широкое лезвие двадцать сантиметров, заточка бритвенная, чёрная рукоять удобно легла в ладонь.

Клинок блеснул на тусклом свете пасмурного неба.

Мужчина остановился. В трёх метрах. Посмотрел на нож. Глаза скользнули по лезвию, оценили длину, угол, хват. Потом на лицо Кима. Потом обратно на нож.

Усмехнулся снова.

— Попробуй, — сказал он тихо. Голос низкий, спокойный, почти дружелюбный. Как будто предлагал игру, а не смертельный бой.

Ким не ответил. План был такой: колоть, резать, не дать подойти. В ближнем бою, против противника тяжелее и сильнее, дистанция — ключ к выживанию. Любая дистанция лучше, чем отсутствие дистанции.

Стойка низкая. Колени согнуты, вес на носках. Левая рука впереди, хоть и слабая — для блоков, отвлечения внимания. Правая с ножом сзади, прикрыта телом, готова выскочить в любой момент.

Мужчина сделал шаг. Медленный, осторожный. Нож изменил уравнение. Теперь не просто "маленький против большого", теперь "большой может истечь кровью за минуту, если маленький точен".

Второй шаг. Руки поднялись в защиту — локти прижаты к корпусу, кисти на уровне груди, пальцы растопырены. Готов блокировать, схватить руку с ножом, если Ким атакует.

Ким ждал. Не атаковал первым. Защищающийся с ножом против безоружного тяжелее — преимущество в руках атакующего. Нож компенсирует разницу в силе, но только если использовать правильно.

Мужчина остановился. Дистанция два метра. Критическая — слишком далеко, чтобы схватить мгновенно, слишком близко, чтобы увернуться от рывка.

Смотрели друг на друга. Три секунды. Четыре.

Мужчина шагнул резко. Рывок вперёд, левая рука протянулась, схватить за запястье Кима, за нож.

Ким метнулся вперёд тоже. Не назад — вперёд, навстречу. Контринтуитивно, но правильно. Сократил дистанцию раньше, чем противник ожидал. Нож снизу вверх, целился в живот, в пах, в бедренную артерию на внутренней стороне бедра.

Нож прошел по воздуху, не встретив цели.

Мужчина отшагнул назад — быстро, рефлексы отточены годами. Нож прошёл мимо, на расстоянии дюйма от ткани брюк. Так близко, что Ким почувствовал, как лезвие зацепило нить, не порвало, просто натянуло.

Левая нога мужчины взлетела — лоу-кик, в бедро Кима. Удар тяжёлый, как удар бейсбольной битой, нацеленный в мёртвую точку — в латеральную широкую мышцу бедра, где нерв близко к поверхности.

Ким попытался блокировать — поднял левую ногу, голень встретила голень противника.

Хруст.

Не перелом — хруст от столкновения кости с костью через мышцы. Но боль взорвалась мгновенно. Голень Кима отлетела в сторону от импульса, он пошатнулся, перенёс вес на правую ногу, еле устоял. Левая нога онемела на секунду, потом взвыла — боль острая, глубокая, до кости. Может трещина, может просто ушиб надкостницы. Не важно. Нога держит вес, пока держит.

Но удар не прошёл зря. Мужчина на мгновение потерял баланс — левая нога после кика опустилась медленнее обычного, правая держала весь вес. Доля секунды уязвимости.

Ким не дал передышки. Шагнул вперёд, игнорируя боль в левой ноге. Нож метнулся горизонтально, целился в бедро противника, в ту же ногу, которой тот бил.

Лезвие вошло.

Неглубоко — сантиметра два, не больше. Мышцы твёрдые, плотные, сопротивлялись как толстая кожа. Но вошло. Ким почувствовал, как лезвие прорезало ткань брюк, кожу, подкожный жир, мышечную ткань. Провёл ножом по дуге, расширяя рану. Пять сантиметров горизонтального разреза.

Кровь брызнула — тёмная, венозная, не артериальная. Мышечное кровотечение. Не смертельное, но болезненное, ослабляющее.

Мужчина рыкнул — звук низкий, животный, вырвавшийся помимо воли. Не крик боли — рык ярости. Лицо исказилось, глаза сузились, зубы оскалились.

Левая рука обрушилась сверху — тетцуи , техника из карате, удар сверху вниз всем весом тела. Целился в спину Кима, между лопаток, туда, где позвоночник, где нервные узлы.

Ким увидел удар краем глаза. Попытался отпрыгнуть в сторону. Не успел.

Кулак врезался между лопаток.

Удар страшный. Мир взорвался болью и белым светом. Ким рухнул вперёд, лицом вниз, нож выпал из руки, звякнул о камни, покатился в сторону. Воздух выбило из лёгких — диафрагма сжалась, отказалась работать. Грудь не расширялась, лёгкие не наполнялись. Задыхался, рот открыт, пытался вдохнуть, не получалось.

Лежал секунду, может две. Мир плыл, темнел по краям. Кислород не поступал. Мозг начинал отключаться.

Паника пришла — первобытная, инстинктивная. "Дыши! Дыши!" Но тело не слушалось.

Заставил себя расслабиться. Логика против инстинкта. Диафрагма в спазме, насильно не вдохнёшь. Надо ждать. Три секунды, пять, десять — она расслабится сама.

Ждал. Считал. Один. Два. Три.

Диафрагма дёрнулась. Воздух ворвался в лёгкие — резко, болезненно, царапая горло. Закашлялся, задыхаясь, втягивая воздух жадно.

Руки уже двигались — автоматически, без команды мозга. Тело знало: лежать нельзя. Лежачий — мёртвый. Руки уперлись в землю, толкнули. Перекатился вбок, один раз, два. Остановился на спине, посмотрел вверх.

Мужчина стоял над ним. Не навис — стоял в метре, держался за бедро правой рукой. Левая рука повисла вдоль тела. Кровь сочилась между пальцев, стекала по ноге, капала на асфальт. Тёмные капли, частые, ритмичные. Кап. Кап. Кап.

Лицо перекошено — боль, ярость, смесь обоих. Дышал тяжело, хрипло. Грудь вздымалась, опускалась, рубашка прилипла к телу от пота. Но глаза всё ещё жёсткие. Не страх в них. Злость. Решимость.

Шагнул вперёд. Левая нога волочилась, не поднималась полностью. Раненая. Но шёл. Не остановился. Не отступил.

Ким попытался встать. Руки уперлись в землю, толкнули. Тело поднялось на дюйм, рухнуло обратно. Ноги не держали. Левая — ушибленная, онемевшая. Правая — работала, но одной недостаточно. Рёбра горели, спина ныла от удара между лопаток. Позвоночник отзывался болью на каждое движение. Может позвонок повреждён, может просто ушиб глубоких мышц.

Попробовал снова. Встал на колени, раскачиваясь. Мир качался вместе с ним, горизонт наклонялся вправо-влево. Вестибулярный аппарат сбит, равновесие нарушено.

Мужчина шагнул ближе. Поднял ногу — здоровую, правую. Замахнулся, целился в голову Кима. Акс-кик, снова. Тот же удар, что раскалывал камни.

Ким увидел. Рассчитал траекторию. Знал: если попадёт — конец. Череп не выдержит.

Бросился вперёд. Не назад, не в сторону — вперёд, в ноги противника. Под удар, под ногу. Руки схватили за лодыжки обеими руками, сжали, дёрнул изо всех сил.

Пятка мужчины прошла над головой Кима, просвистела в воздухе, ударила в пустоту.

Ким дёргал лодыжки, тянул, выкручивал. Весь вес тела — восемьдесят килограммов — повис на ногах противника. Пытался повалить, сбить баланс.

Мужчина пошатнулся. Огромная масса качнулась вперёд. Руки взмахнули, ища равновесие. Но слишком тяжёлый, слишком высокий центр тяжести. Плюс раненая нога не держала полный вес.

Падал. Медленно, как подрубленное дерево. Руки пытались схватиться за что-то, не нашли. Рухнул — не на спину, на бок. Левым боком, на ту ногу, что ранена.

Удар о землю — тяжёлый, глухой. Сто двадцать килограммов об асфальт. Земля задрожала под Кимом, асфальт треснул под телом мужчины.

Мужчина взревел — боль от падения на раненое бедро. Звук не человеческий, низкий, вырывающийся из груди.

Ким не отпустил ногу. Держал лодыжку, перекатился, забрался сверху. Колено на грудь противника, вес тела давил вниз. Руки отпустили ногу, метнулись выше, к шее.

Мужчина дёрнулся, попытался скинуть. Огромные руки метнулись к лицу Кима, пальцы царапали, пытались схватить за волосы, за уши, за что угодно. Левая рука схватила Кима за затылок, сжала, потянула вниз.

Ким сопротивлялся. Шея напряглась, мышцы вздулись, держали голову. Кусал руку мужчины. Одновременно руки скользили по груди противника, искали шею. Нащупали. Правая рука обхватила шею спереди, предплечье легло на горло. Левая рука обхватила сзади, кисть схватилась за правое запястье. Замкнули замок.

Гильотина. Ким сверху, противник снизу, может сбросить. Классическая гильотина делается когда противник сверху, атакует, а ты снизу ловишь шею. Наоборот — рискованно.

Но выбора нет.

Ким сжал. Предплечье давило на горло, на трахею, на сонные артерии по бокам шеи. Бицепс напрягся до предела, вены проступили на руке, мышцы тряслись от напряжения. Левая рука тянула правое запястье на себя, увеличивая давление.

Мужчина забился. Руки колотили по спине Кима, по рёбрам, по голове. Удары тяжёлые, каждый как молот. Левый бок Кима, где рёбра ушиблены, взвыл от очередного удара. Может ребро треснуло, может сломалось. Боль острая, режущая, на вдохе усиливалась.

Но Ким держал. Зубы сжаты, челюсть болит от напряжения. Глаза закрыты — кулаки противника били по голове, один попал в висок, мир вспыхнул белым, звон в ушах усилился. Но руки не разжались.

Сжимал. Секунда. Две. Пять. Десять.

Удары слабели. Руки мужчины колотили медленнее, слабее. Кислород не шёл в мозг. Мышцы шеи противника напрягались, пытались сопротивляться давлению, но Ким держал жёстко, предплечье впилось в горло как стальной прут.

Мужчина попытался встать. Последняя попытка. Руки уперлись в землю по обе стороны тела, толкнули. Невероятная сила — тело поднялось, сначала на локти, потом на ладони, потом на ноги. Спина выгнулась, таз поднялся. Мост. Классическая техника борьбы — сбросить противника с корпуса.

Ким висел на шее. Ноги обхватили корпус противника ниже груди, лодыжки сцепились за спиной, сжались как тиски. Весь вес тела — восемьдесят килограммов — висел на шее мужчины, тянул вниз.

Мост устоял. Три секунды. Четыре. Мужчина дрожал от напряжения, мышцы на шее, плечах, спине вздулись, рельеф проступил даже сквозь рубашку. Пытался держать.

Не смог.

Ноги подкосились. Упал на руки. Потом и руки. Сначала правая — локоть согнулся, не выдержал. Потом левая. Тело рухнуло обратно на асфальт, Ким сверху, всё ещё душит.

Пятнадцать секунд удушения. Двадцать.

Удары прекратились. Руки мужчины повисли вдоль тела, пальцы дёргались, но не сжимались. Ноги дрожали, пятки стучали по асфальту — рефлекторно, тело билось в конвульсиях от гипоксии.

Ким сжимал. Ещё пять секунд. Ещё десять. Не отпускал. Знал: если отпустит раньше времени, противник очнётся через минуту, встанет, продолжит бой.

Двадцать пять секунд удушения. Тридцать.

Тело под ним обмякло полностью. Конвульсии прекратились. Ноги перестали дёргаться. Руки неподвижны, раскинуты в стороны. Грудь не вздымалась — дыхание остановилось. Лицо побледнело, губы посинели.

Без сознания. Может мёртв. Может нет. Ким не проверял. Не было времени.

Но тело знало: ещё несколько секунд. Страховка. Чтобы наверняка.

Держал ещё десять секунд. Руки тряслись от напряжения, мышцы горели, предплечье онемело. Пальцы свело судорогой, но не разжимал. Десять. Девять. Восемь. Считал в обратном порядке. Семь. Шесть.

Удар в спину.

Острый, режущий, неожиданный. Металл врезался между лопаток — не пробил кожу, слишком тупой, но ударил в позвоночник. Прямо в остистый отросток третьего грудного позвонка. Боль взорвалась — ослепляющая, парализующая, белая вспышка перед глазами.

Ким дёрнулся инстинктивно. Тело среагировало быстрее мозга — защитный рефлекс. Руки разжались сами, без команды. Ноги распрямились, отпустили корпус противника. Он свалился вбок, рухнул на асфальт рядом с телохранителем.

Перекатился на бок, схватился за спину рукой. Боль пульсировала волнами — острая, режущая, иррадиирующая вниз по позвоночнику, в поясницу, в ноги. Пальцы нащупали место удара — между лопаток, ткань куртки порвана, но кожа целая. Нет крови. Тупой удар, не колющий. Но сила была огромная.

Перевернулся с трудом на спину, толкнулся локтями, приподнялся. Посмотрел вверх, ища источник удара.

Женщина стояла над ним. В трёх метрах, покачиваясь.

Невысокая — метр шестьдесят, может пятьдесят восемь. Худая, костлявая, как скелет, обтянутый кожей. Лицо измождённое, бледное, покрытое грязью, запёкшейся кровью. Волосы чёрные, длинные, растрепались, висели прядями, прилипли к мокрому от пота лбу. Одежда — деловой костюм, когда-то дорогой, сейчас порванный, покрытый пылью от обрушения. Юбка разорвана по шву, блузка вырвана из пояса, пиджак наполовину сорван с плеча.

В руках — обломок АКМ. Ствольная коробка, та самая, что телохранитель сломал пополам. Погнутый металл, острые края, тяжёлый. Килограмма два с половиной. Держала двумя руками, как дубину, кончик опущен к земле. Руки дрожали, мышцы не привыкли к весу.

Диктатор.

Она дышала тяжело, хрипло, каждый вдох со свистом. Грудь вздымалась неравномерно — может рёбра сломаны от обрушения камней, может просто истощение. Глаза широкие, белки красные от лопнувших сосудов, зрачки расширены. Безумные. Не просто испуганные — по-настоящему безумные, за гранью рационального. Человек на пределе, готовый на всё.

Губы шевелились, что-то шептали. Ким не слышал слов — звон в ушах от удара заглушал всё. Но видел движение рта, читал по губам. Одно слово, повторяющееся:

"Умри. Умри. Умри."

Она шагнула вперёд. Неуверенно, ноги подкашивались. Босая — туфли потеряла где-то в завале. Ступни в крови, порезаны камнями, стёклами. Оставляла кровавые следы на асфальте.

Подняла обломок снова. Над головой, двумя руками. Замахнулась.

Ким попытался откатиться. Руки толкнули тело в сторону, но медленно, слишком медленно. Спина не работала нормально, мышцы парализованы от удара по позвоночнику. Ноги не слушались, левая вообще онемела.

Обломок обрушился вниз.

Ким дёрнулся вправо в последний момент. Металл ударил в асфальт рядом с головой. В пяти сантиметрах от виска. Грохот, искры полетели, асфальт треснул. Если бы попал — пробил бы череп, размозжил мозг.

Женщина не отпустила обломок. Подняла снова, с трудом, руки тряслись. Ноги расставлены широко, держит баланс. Целилась во второй раз.

Ким перекатился ещё раз, дальше от неё. Руки уперлись в землю, толкнули. Попытался встать. Не получилось. Ноги не держали, рухнул обратно на колени.

Обломок упал снова. Ким дёрнул голову в сторону — металл просвистел мимо уха, ударил в плечо. Не остриём, плашмя, но сила удара огромная. Плечо взвыло, ключица отозвалась болью. Может трещина, может просто ушиб.

Ким рухнул на бок от удара. Мир поплыл, закружился. Встать. Надо встать. Мозг приказывал, тело не слушалось.

Диктатор подняла обломок в третий раз. Дышала ещё тяжелее, хрипела, кашляла. Но не остановилась. Целилась в голову, в корпус, куда попадёт.

Ким заставил себя двигаться. Полз, на локтях, волоча ноги. От неё, прочь. Медленно, сантиметр за сантиметром. Правая рука нырнула под мышку автоматически. К кобуре. Пальцы нащупали рукоять Макарова, обхватили, выхватили.

Перевернулся на спину с трудом. Поднял пистолет. Рука дрожала — мелкая дрожь, не контролируемая. Усталость, адреналин, повреждения. Прицел плавал, не держался на цели.

Диктатор в трёх метрах. Стояла, покачиваясь. Опустила обломок, слишком тяжёлый, руки не держат долго. Смотрела на Кима, на пистолет в его руке. Глаза расширились ещё больше. Понимание пришло — он вооружён, она нет. Уравнение изменилось.

Но не отступила. Стояла. Смотрела. Ждала.

За её спиной — десять метров — лежал телохранитель. На боку, неподвижный. Лицо в асфальте. Грудь не двигалась. Мёртв? Без сознания? Ким не знал.

Рядом с телохранителем, на земле, валялись части разбитого автомата, камни, обломки стекла.

Ким целился в диктатора. Центр масс. Грудь. Прицел дрожал, но держался примерно на цели. Палец на спуске, начал давить.

Диктатор шагнула в сторону. Влево, резко. Инстинкт самосохранения, даже в безумии работает.

Ким проследил прицелом, корректируя. Палец давил сильнее.

Она нырнула вниз. Упала на колени, схватила что-то с земли. Камень. Размером с кулак, острый, неправильной формы. Вскочила, замахнулась, метнула.

Ким дёрнулся в сторону рефлекторно. Камень просвистел мимо, ударился о валун за спиной, отскочил.

Прицел сбился. Ким попытался навести снова. Рука тряслась сильнее. Диктатор уже двигалась — бежала. К телохранителю.

Зачем? Ким не понял.

Она упала рядом с ним, на колени. Схватила за плечо, тянула, пыталась перевернуть, поднять. Кричала что-то. Ким не слышал слов, но видел лицо — искажённое, рот открыт, глаза в слезах.

Зовёт на помощь. Или прощается. Или оба.

Ким поднял пистолет выше. Прицелился. Она в пятнадцати метрах, на открытом пространстве. Сидит на коленях, большая цель. Не движется.

Идеальный выстрел.

Палец на спуске. Давил.

Телохранитель дёрнулся.

Резко, без предупреждения. Рывок животный, инстинктивный. Мышцы сработали раньше сознания. Огромное тело перекатилось, бросилось вперёд. На диктатора. Накрыл её собой, всей массой. Сто двадцать килограммов живого щита.

Ким выстрелил.

Грохот разорвал тишину. Отдача качнула руку вверх. Гильза вылетела, звякнула о камни, покатилась.

Пуля вошла в спину телохранителя. Чуть правее позвоночника, между рёбер. На уровне восьмого грудного позвонка. Ким видел, как рубашка дёрнулась, ткань втянулась внутрь вместе с пулей, потом брызнула кровью. Тёмное пятно расползлось быстро.

Телохранитель дёрнулся от удара. Выгнулся, голова откинулась назад, рот открылся, но звука не было. Или был, но Ким не слышал — уши заложило от выстрела.

Но не упал. Не скатился с диктатора. Держался. Руками обхватил её, прижал к себе, к груди. Закрыл собой полностью. Голова диктатора под его подбородком, тело под его корпусом. Невидимая. Недосягаемая.

Ким попытался прицелиться снова. Рука дрожала ещё сильнее. Прицел скакал, не держался. Телохранитель — большая цель, спина широкая, мышцы, но за ним диктатор. Пуля может пробить насквозь, может не пробить. Тело телохранителя — броня. Мясо, кости, органы. Может остановить пулю, может не остановить.

Шанс попасть в диктатора — пятьдесят процентов. Может меньше, может больше. Ким не знал точно. Анатомия, траектория, калибр — слишком много переменных.

Поднял пистолет чуть выше. Целился в голову телохранителя. Затылок. Череп. Если пробьёт, если убьёт, сможет добить диктатора следующим выстрелом.

Палец на спуске.

Звук.

Далёкий, но нарастающий. Знакомый. Вертолёты.

Не один. Не два. Три, может четыре. Звук лопастей — низкий, пульсирующий, грохочущий, множащийся. Эхо билось о скалы, возвращалось, накладывалось.

Ким дёрнул головой, посмотрел вверх.

Точки на небе. Чёрные силуэты появились из-за горы на юге, быстро росли, приближались. Три вертолёта. Военные транспортники. Камуфляж тёмно-зелёный, опознавательные знаки северокорейской армии на бортах — красная звезда.

Ким опустил взгляд обратно. На телохранителя, на диктатора под ним. Кровь растекалась под телом телохранителя, тёмная лужа, медленно расширяющаяся. Но он ещё дышал. Ким видел, как спина вздымалась слабо, опускалась. Хрипло, прерывисто, но дышал.

Диктатор под ним. Невидимая, но живая. Ким слышал её голос — приглушённый, едва различимый. Плакала. Или кричала.

Вертолёты ближе. Полкилометра, может меньше. Секунды. Двадцать, тридцать до зоны обстрела.

Ким попытался встать. Руки уперлись в землю, толкнули. Тело поднялось на дюйм, рухнуло обратно. Ноги не держали. Левая онемела полностью, правая работала, но одной недостаточно. Спина немела, каждое движение отзывалось болью в позвоночнике.

Попробовал снова. На колени сначала. Раскачиваясь, мир качался вместе. Правая нога согнулась, ступня упёрлась в асфальт. Толкнулся, встал. Шатнулся, схватился за камень рядом, удержался.

Поднял пистолет. Целился в кучу тел — телохранитель, диктатор, одно переплетённое месиво. Не видел, куда стрелять точно. Может попадёт в диктатора, может нет.

Вертолёты над головой. Двести метров. Сто пятьдесят.

Ким сжал спуск.

Щелчок.

Заклинило.

Пальцы не слушались, онемевшие, неуклюжие. Дернул затвор. Пальцы дрожали, скользили по металлу. патрон вылетел, звякнул о камни, покатился в сторону, исчез между валунами.

Вертолёты зависли. Прямо над дорогой. Высота пятьдесят метров. Двери раскрыты, внутри силуэты — десять, пятнадцать в каждом. Чёрная форма, каски, автоматы. Спецназ.

Ким посмотрел вверх. Увидел стволы, нацеленные вниз. На него. На всю зону боя.

Секунда замерла.

Потом мир взорвался.

Очереди. Длинные, непрерывные. Пули сыпались с неба как дождь, ударялись в асфальт, в камни, в машины. Фонтаны пыли, осколков, искр взметались везде. Рикошеты свистели во все стороны.

Ким бросился в сторону. Вправо, к завалу камней, к третьей машине. Нырнул за валун, прижался спиной к холодному камню.

Очереди били рядом, в камни, над головой. Осколки летели, один царапнул щеку, оставил горящую линию. Кровь потекла, смешалась с потом, грязью.

Спецназ спускался по тросам. Быстро, синхронно, профессионально. Чёрные фигуры скользили вниз по канатам, ботинки касались земли, карабины отстёгивались одним движением, автоматы вскидывались. Десять на земле. Двадцать. Тридцать.

Ким оглядел позицию. Камни вокруг, машины, завалы. Некуда бежать. Окружён. Через минуту замкнут кольцо. Поймают или убьют.

Посмотрел в сторону телохранителя. Тот не двигался больше. Лежал на боку, накрывая диктатора. Мёртв или умирает. Диктатор под ним, не видна. Может жива, может ранена. Но спасена. Вертолёты уже здесь. Медики прилетят, вытащат, спасут.

Миссия провалена.

Полностью. Окончательно. Диктатор выживет. Он умрёт здесь или в плену. Минджи останется одна. В Южной Корее. Сирота.

Варианты кончились.

Кроме одного.

Бежать.

Шансы почти нулевые. Может процент, может меньше. Но не ноль.

Единственный вариант.

Ким оттолкнулся от камня. Рванулся к лесу. Вверх по склону. Ноги еле держали, каждый шаг через боль. Левая волочилась, правая работала. Руки цеплялись за камни, корни, деревья. Тянули тело вверх.

Очередь за спиной. Близко. Пули свистели мимо, ударялись в камни, в стволы. Кора летела, ветки падали.

Одна пуля попала. Левая нога, икра. Огонь взорвался, нога подкосилась полностью. Ким рухнул вперёд, лицом в землю. Рот полон грязи, листьев. Выплюнул, перевернулся, посмотрел на ногу.

Кровь хлестала. Артерия? Нет, венозная, тёмная. Пуля прошла насквозь, может задела малоберцовую кость. Нога двигалась, но болела так, что мир темнел по краям.

Встал. Хромая, волоча раненую ногу. Полез дальше. Вверх. В лес. Двадцать метров до деревьев. Пятнадцать. Десять.

Очереди. Крики команд снизу. Спецназ поднимался за ним. Организованно. Двое стреляют, трое бегут. Меняются. Методично. Сокращают дистанцию.

Ким дотянулся до деревьев. Нырнул за толстый ствол сосны. Прижался. Дышал тяжело, хрипло. Каждый вдох — боль в рёбрах. Выдох — боль в спине.

Оттолкнулся. Побежал глубже. Между стволами, через кусты. Хромал, падал, вставал. Кровь заливала ботинок, хлюпала при каждом шаге.

Лес густел. Подлесок выше. Папоротники, кусты, корни. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду.

Очереди за спиной. Дальше. Слабее. Деревья мешали прицелиться.

Ким бежал. Не оглядывался. Считал секунды. Тридцать. Сорок. Минута. Две.

Споткнулся, упал. Лежал, задыхаясь. Ногу не чувствовал. Немела. Кровь лилась. Надо перевязать. Сейчас.

Снял ремень дрожащими руками. Обмотал вокруг икры, выше раны. Затянул до боли. До невыносимой боли. Кровотечение замедлилось. Почти остановилось.

Встал. Пошёл дальше. Хромая сильнее. Опираясь на каждое дерево.

Впереди склон. Вниз. Крутой. Ким не думал. Пошёл. Скользил, падал, катился. Останавливался, вставал, шёл.

Звуки погони затихали. Или глох. Кровь стучала в ушах.

Спустился. Остановился за валуном. Сполз на землю. Голова на коленях. Дышал.

Слушал. Лес тихий. Ветер. Шорох. Вдали может крики. Может эхо.

Спецназ ищет. Прочёсывает. Но лес большой. Километры. Они не знают направление. Север, юг, восток, запад.

Граница в ста километрах. Юг. Через болота, горы. Неделя пути. С раненой ногой. Без припасов.

Шансы низкие.

Но не ноль.

Ким шёл. Шаг за шагом. Не думал о боли, ране, провале. Только о следующем шаге. И о лице дочери. Месячной. Спящей. С кулачками у подбородка.

Ради неё выживет.

Ради неё дойдёт.

Или умрёт пытаясь.

Глава 13: Возвращение

Николь Фьюри подняла руку, останавливая рассказ.

— Стоп, — сказала она тихо. — Достаточно.

Ким замолчал на полуслове. Сидел за обеденным столом, руки сцеплены перед собой, смотрел в пустую чашку. Чай давно остыл — они пили его час назад, когда только пересели с дивана. Теперь на дне коричневый осадок, разводы по стенкам фарфора.

Фьюри откинулась на спинку стула, посмотрела на часы. Потёрла переносицу большим и указательным пальцами, закрыв глаза на секунду.

— Полтора часа, — сказала она, открыв глаза. — Вы рассказываете уже полтора часа, мистер Ким.

Ким кивнул молча.

— Дальнейшую историю я знаю, — продолжила Фьюри, выпрямляясь. Достала планшет из внутреннего кармана пиджака, провела пальцем по экрану, не глядя — просто держала, как опору. — Как вы пересекли границу с Южной Кореей. Ранения. Три месяца лечения в военном госпитале. Как узнали, что вашу дочь передают в приёмную семью, пока вы восстанавливались. — Пауза. — Как попытались убить полковника Пак Чжин-А.

Ким не двинулся. Только пальцы сжались чуть сильнее, костяшки побелели.

— Не убили, — продолжила Фьюри ровно. — Она выжила. Но вы не остановились. Перестрелка в центре Сеула. Четырнадцать офицеров южнокорейской полиции ранены, двое тяжело, пытаясь вас остановить. Вы шли к зданию службы опеки, где держали Минджи. Хотели забрать силой.

Тишина растянулась. Где-то наверху скрипнула половица — Минджи двигалась в комнате. Звук далёкий, приглушённый.

— Вас остановили, — Фьюри убрала планшет. — Спецназ. Восемнадцать человек. Избили до полусмерти. Вы очнулись в изоляторе через два дня. Под стражей. Лицом к лицу с приговором: пожизненное заключение за покушение на офицера, сопротивление при аресте, терроризм. — Она наклонилась вперёд, сцепив пальцы в замок на столе. — И тогда я появилась.

Ким поднял взгляд. Посмотрел на неё долго.

— Вы предложили сделку, — сказал он хрипло. Голос сухой от долгого рассказа.

— Да. — Фьюри кивнула. — Вы согласились за три секунды. Даже не спросили деталей.

— Не нужны были детали, — Ким опустил взгляд обратно в чашку. — Вы предложили дочь. Остальное не важно.

— Я знаю, — Фьюри выдохнула медленно. — Именно поэтому я предложила. Вы были предсказуемы, мистер Ким. Всегда были. — Пауза. — Это делает вас опасным и надёжным одновременно.

Ким не ответил.

Фьюри встала. Отодвинула стул, он скрипнул по полу. Поправила пиджак, застегнула одну пуговицу. Достала из кармана визитную карточку — белую, простую, без логотипа Щ.И.Т.а. Только имя, должность, номер телефона. Положила на стол перед Кимом.

— Спасибо за историю, — сказала она. — Я выполню своё обещание. Вы свободны. Возвращайтесь к обычной жизни. Щ.И.Т. не будет вас беспокоить. Южная Корея тоже — я уже договорилась. Ваше досье закрыто. Официально вас не существует в их базах.

Ким посмотрел на визитку. Не взял. Просто смотрел.

— Но, — Фьюри наклонилась, положила руку на край стола, — если что-то случится. Если понадоблюсь. Или если я позвоню вам — вы ответите. Не потому что обязаны. Потому что мы понимаем друг друга. — Она выпрямилась. — Хорошо, что вы не убили диктатора, мистер Ким.

Ким дёрнул головой, посмотрел на неё резко.

— Что?

— Хорошо, что провалились, — повторила Фьюри спокойно. — Если бы диктатор погибла, Северная Корея бы взорвалась. Гражданская война. Вакуум власти. Генералы, рвущие страну на части. Южная Корея бы вмешалась. Китай бы вмешался. Может быть, даже Россия. А за ним и США, — Она покачала головой. — Сотни тысяч мёртвых. Может, миллионы. Корейский полуостров превратился бы в мясорубку. — Пауза. — Ваш провал спас больше жизней, чем любой успех.

Ким смотрел на неё, не мигая. Лицо каменное.

— Для меня это не утешение, — сказал он тихо.

— Знаю, — Фьюри кивнула. — Не должно быть. Вы потеряли шесть месяцев жизни дочери, — Она развернулась к двери. — Но вы вернулись. Забрали её. Привезли сюда. Вырастили. Она жива, здорова, умна. Вы сделали своё дело, мистер Ким. Как отец. Остальное — просто история.

Она пошла к выходу. Ким не встал, не проводил. Просто сидел, глядя на визитку на столе.

У двери Фьюри остановилась, обернулась.

— Ещё одно, — сказала она. — Не вините себя за полковника Пак. Она выжила. Вышла на пенсию через пять лет. Живёт в Пусане, у моря. Я проверяла. — Пауза. — Она вас простила. Как ни странно.

Ким поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я с ней разговаривала, — Фьюри усмехнулась слегка. — Пятнадцать лет назад. Когда забирала вас. Она сказала: "Заберите его. Дайте дочь. Пусть живёт". — Фьюри открыла дверь, холодный воздух ворвался внутрь. — Не все враги остаются врагами, мистер Ким.

Вышла. Дверь закрылась за ней тихо.

Ким сидел, глядя на закрытую дверь. Слышал, как снаружи завёлся двигатель, машина отъехала, звук мотора растворился в тишине улицы.

Посмотрел на визитку. Взял, повертел в пальцах. Белый картон, чёрные буквы. "Николь Фьюри. Директор. Щ.И.Т." И номер телефона.

Сложил пополам. Ещё раз. Убрал в карман.

Встал. Собрал чашки со стола, понёс к раковине. Вымыл под холодной водой, вытер, поставил на сушку. Вытер стол влажной тряпкой. Убрал крошки, пятна от чая.

Прошёл в ванную комнату, где стояла стиральная машина. Открыл, достал бельё — сухое, тёплое. Школьная форма Минджи, его рубашки, носки, полотенца. Сложил аккуратно, стопками. Форму Минджи положил в корзину, отнесёт ей наверх завтра утром.

Закрыл крышку машины. Выключил свет.

Прошёл по дому, проверяя. Двери заперты. Окна закрыты. Свет везде погашен, кроме ночника в коридоре наверху — для Минджи, если проснётся ночью.

Поднялся по лестнице. Тихо, ступени не скрипели — он знал, куда ставить ноги. Остановился у двери комнаты дочери. Прислушался.

Тишина. Дыхание ровное, медленное. Спит.

Ким приоткрыл дверь на дюйм. Посмотрел внутрь. Минджи лежала на боку, спиной к двери, укрытая одеялом до плеч. Волосы рассыпались по подушке. Дышала тихо.

Он стоял, глядя на неё. Секунду. Две. Десять.

Потом тихо закрыл дверь.

Прошёл в свою комнату. Разделся, сложил одежду на стул. Лёг на кровать, не укрываясь. Руки за голову, смотрел в потолок.

Думал.

О Фьюри. О визитке в кармане. О полковнике Пак, живущей у моря в Пусане. О диктаторе, которая выжила шестнадцать лет назад и всё ещё жива. О телохранителе, который умер, закрывая её собой. О себе, двадцатипятилетнем, истекающим кровью в лесу, ползущем к границе, не знающем, доживёт ли до рассвета.

О Минджи. Месячной. Шестилетней. Шестнадцатилетней.

Закрыл глаза.

Заснул.

Без кошмаров.

В первый раз за шестнадцать лет.

Глава 14: Новый дом

Коробки громоздились у входной двери — картонные башни, обмотанные скотчем, с надписями чёрным маркером: "Кухня", "Минджи — книги", "Минджи — одежда", "Ким — личное". Последняя коробка была одна.

Ким стоял на пороге нового дома, вытирая ладони о джинсы. Спортивная футболка прилипла к спине — июльская жара в Нью-Йорке не щадила никого, даже в десять утра. Он посмотрел на грузовик, припаркованный у обочины. Три женщины выгружали последние коробки: две афроамериканки — одна высокая, жилистая, в бандане, другая приземистая, с татуировкой на предплечье — и латиноамериканка в оранжевой майке, волосы собраны в тугой хвост.

— Сюда? — спросила та, что в бандане, кивнув на стопку у двери.

— Да, — Ким шагнул в сторону, пропуская её. — Спасибо.

Женщина прошла мимо, задержав взгляд на секунду дольше, чем требовалось для вежливости. Ким заметил. Не отреагировал. Просто взял две коробки из грузовика — "Минджи — школа" и "Кухня — посуда" — и понёс внутрь.

Дом встретил его прохладой и запахом свежей краски. Пол в гостиной скрипел под ногами — старое дерево, но крепкое. Ким поставил коробки у стены, выпрямился, осмотрелся. Гостиная большая — метров тридцать, с эркером у окна. Потолки высокие, три метра, может, больше. Лестница на второй этаж справа, дубовые перила, ступени без скрипа. Хорошо.

— Аппа!

Голос Минджи донёсся сверху — звонкий, взволнованный. Ким поднял голову. Дочь высунулась из дверного проёма на втором этаже, волосы растрепались, щёки раскраснелись.

— Здесь четыре комнаты! Четыре! — Она исчезла обратно, топот ног пробежал по коридору наверху. Секунда тишины. Потом снова: — И ванная огромная!

Ким усмехнулся тихо, качнул головой. Пошёл обратно к грузовику.

Следующие полчаса прошли в молчаливой работе. Коробки переносились одна за другой — он брал по две, грузчицы по одной.

Женщины переглядывались между собой, когда думали, что он не видит. Он видел. Периферийное зрение улавливало каждый взгляд, каждую задержку внимания на руках, когда он поднимал коробку, на спине, когда наклонялся за следующей.

— Вы один? — спросила латиноамериканка, когда они столкнулись в дверях. Она держала коробку "Минджи — обувь", он — "Кухня — кастрюли".

— С дочерью, — ответил Ким, пропуская её вперёд.

— А жена?

— Нет.

Пауза. Женщина кивнула медленно, как будто он сказал что-то важное. Прошла внутрь. Ким последовал за ней, поставил коробку на кухонный стол — длинный, деревянный, остался от прежних хозяев. Протёр ладонью столешницу. Пыль. Надо будет вымыть.

— Аппа, я нашла! — Минджи спустилась по лестнице, перепрыгивая через две ступени. В руках графин и пять стаканов — она достала их из одной из коробок в гостиной, той, что Ким пометил как "Первая необходимость". — Сок есть?

— В холодильнике, — Ким кивнул на угол кухни, где стоял белый новый холодильник. Они купили его вчера, вместе с плитой.

Минджи открыла дверцу, достала пакет апельсинового сока, плеснула в графин. Налила в стаканы — полные, до краёв. Ким взял один, отпил глоток. Холодный, сладкий. Хорошо.

— Вам тоже, — Минджи протянула стаканы грузчицам. Те переглянулись, взяли. Высокая в бандане улыбнулась.

— Спасибо, милая.

— Не за что! — Минджи выдохнула, оперлась о стол. — Вы помогли нам переехать, это меньшее, что я могу сделать.

Она выпила свой стакан залпом, поставила с лёгким стуком. Вытерла рот тыльной стороной ладони, посмотрела на Кима.

— Я пойду осмотрю комнаты ещё раз. Можно?

— Иди.

Минджи умчалась обратно наверх. Ким допил сок, поставил стакан в раковину. Повернулся к грузчицам.

— Это всё? — спросил он.

— Да, — кивнула та, что с татуировкой. — Последняя коробка.

— Хорошо. — Ким достал бумажник из заднего кармана джинсов, отсчитал купюры. Оплата плюс чаевые — двадцать процентов сверху. Протянул высокой в бандане. — Спасибо за работу.

Женщина взяла деньги, пересчитала быстро, кивнула.

— Спасибо вам. — Пауза. Она достала из кармана визитную карточку, протянула Киму. — Если понадобится ещё помощь. Мебель, ремонт, что угодно. Мы работаем в районе.

Ким взял карточку, посмотрел. "Queens Moving & Repair. Reliable. Affordable." Номер телефона. Адрес в Джексон-Хайтс.

— Хорошо, — он положил карточку на стол, не в карман. — Хорошего дня.

Улыбнулся — вежливо, не широко. Шагнул к двери, открыл её, придержал. Жест ясный: время уходить.

Грузчицы переглянулись. Латиноамериканка пожала плечами, допила сок, поставила стакан на стол. Вышла первой. Остальные последовали. Высокая в бандане задержалась на пороге.

— С переездом, — сказала она.

— Спасибо.

Ким закрыл дверь. Постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Выдохнул медленно. Повернулся.

Дом был тихим. Коробки громоздились в гостиной, на кухне, у лестницы. Пахло картоном и краской. Ким прошёл в гостиную, осмотрелся. Окна большие, три штуки, выходят на улицу. Жалюзи старые, но целые. Надо будет проверить замки. Прошёл к окну, потянул раму. Заперто. Хорошо. Проверил остальные. Все заперты.

Вернулся к коробкам, начал распаковывать. "Кухня — посуда" первая. Тарелки, чашки, ложки, вилки. Расставил в шкафах — три шкафа над раковиной, два под ней. Места достаточно. Больше, чем в старом доме.

— Аппа!

Минджи снова на лестнице, на этот раз медленнее. Спустилась, остановилась на последней ступени, держась за перила.

— Можно мне самую большую комнату? — спросила она, глядя на него снизу вверх. В глазах надежда, но и готовность к отказу.

Ким кивнул.

— Бери.

Лицо Минджи расцвело.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Она прыгнула с последней ступени, обняла его быстро — руки вокруг талии, голова упёрлась в грудь. Секунда. Две. Отпустила.

— Спасибо, аппа. — Развернулась, побежала обратно наверх. — Я начну раскладывать вещи!

Ким смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом коридора. Звук шагов затих. Он вернулся к коробкам.

Поднялся на второй этаж через десять минут, когда кухонная утварь была разложена. Коридор узкий, четыре двери. Первая слева открыта — ванная. Ким заглянул. Белая плитка. Ванна действительно большая, чугунная, на ножках. Раковина, зеркало над ней. Шкафчик справа. Окно маленькое, над ванной, с матовым стеклом. Хорошо.

Вторая дверь слева — комната Минджи. Дверь распахнута настежь, внутри хаос: коробки открыты, одежда вываливается на пол, книги стопками на подоконнике. Минджи стояла посреди комнаты, держа в руках плакат — лицо Антонины Старк, в костюме Железной Леди, с подписью внизу: "Genius. Billionaire. Philanthropist. Woman."

— Сюда, — бормотала Минджи, прикладывая плакат к стене над кроватью. — Нет, сюда... Аппа, как думаешь?

Ким остановился в дверном проёме.

— Где тебе удобнее видеть, просыпаясь? — спросил он.

Минджи задумалась, перевела взгляд с одной стены на другую.

— Напротив кровати, — решила она. — Чтобы сразу видеть.

— Тогда напротив.

Она кивнула, отложила плакат, вернулась к коробке с одеждой. Ким прошёл дальше по коридору.

Третья дверь справа — средняя комната. Квадратная, метров двенадцать. Окно на улицу, вид на соседский дом. Неплохо. Четвёртая дверь — маленькая комната, метров восемь. Окно на задний двор. Тихо.

Ким зашёл в маленькую. Постоял посреди пустой комнаты. Стены голые, пол скрипит под левой ногой. Надо будет починить. Подошёл к окну, посмотрел вниз. Задний двор зарос травой, в углу старый сарай. Забор деревянный, два метра высотой. Соседи справа — дом похож на их, двухэтажный, светло-серый. Слева — одноэтажный, красный кирпич, на крыльце детские игрушки.

Развернулся, вышел из комнаты. Прикрыл дверь. Спустился вниз, взял свою коробку — "Ким — личное" — и поднял наверх. Поставил в маленькой комнате, у стены. Открыл.

Одежда. Достал, развесил в встроенном шкафу — узком, но достаточном. На дне коробки лежал нож в ножнах. Ким взял, повертел в руках. Нужно будет убрать нож под матрас, когда принесут кровать. Пока положил обратно в коробку, закрыл крышку.

Сел на пол, спиной к стене. Посмотрел в окно. Солнце поднималось выше, свет падал косыми полосами через жалюзи. Тихо. Только звуки Минджи из соседней комнаты — она что-то напевала себе под нос, мелодию Ким не узнал.

Он закрыл глаза, откинул голову на стену. Дышал медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Здесь пахло иначе. Не их запахом — пока. Чужой краской, чужим деревом, чужой пылью. Потребуется время, чтобы дом стал их. Неделя. Может, две. Ким открыл глаза, посмотрел на пустую комнату. Стены белые, потолок тоже. Ничего лишнего. Хорошо.

Встал, вышел в коридор. Заглянул к Минджи. Она сидела на полу, скрестив ноги, перед ней стопка учебников. Раскладывала по размеру — большие слева, маленькие справа. Математика, физика, химия, биология. На корешках стикеры с надписями: "Важное", "Перечитать", "Для проектов".

— Нужна помощь? — спросил Ким с порога.

Минджи подняла голову, улыбнулась.

— Нет, я справлюсь. — Положила последнюю книгу, откинулась на руки. — Аппа, можно я сфотографирую комнату? Хочу отправить Джессике.

— Можно.

Минджи вскочила, схватила телефон с подоконника. Сделала несколько снимков — окно, стены, вид на улицу. Набрала сообщение быстро, большими пальцами. Отправила. Секунда. Телефон завибрировал в ответ. Она прочитала, хихикнула.

— Она говорит, что завидует. — Минджи опустила телефон, посмотрела на Кима. — Сказала, что у меня теперь как в кино.

Ким кивнул молча. Минджи вернулась к книгам, начала расставлять на полке у окна — самодельную, из досок и кирпичей. Ким смотрел ещё секунду, потом ушёл.

Спустился вниз, прошёл на кухню. Открыл холодильник. Пусто, кроме сока и бутылки воды. Надо будет сходить в магазин. Вечером. Сейчас важнее разобрать коробки.

Следующие два часа прошли в методичной работе. Коробка за коробкой. Содержимое доставалось, раскладывалось, упаковка складывалась у задней двери — для выноса на улицу позже. Ким работал молча, без спешки. Руки двигались автоматически — тарелки в шкаф, кастрюли под раковину, полотенца в ящик, постельное бельё на полку в коридоре наверху. Минджи спускалась дважды — первый раз за водой, второй за помощью с тяжёлой коробкой, где лежали школьные проекты, завёрнутые в пузырчатую плёнку.

— Осторожно, — предупредила она, когда Ким взял коробку. — Там модель молекулярной структуры. Я полгода её делала.

Ким кивнул, понёс наверх, держа коробку горизонтально. Поставил в углу комнаты Минджи, у письменного стола — тот ещё не собран, детали лежат в длинной плоской коробке у стены.

— Спасибо, аппа.

— Собрать стол? — спросил Ким.

— Можешь? — Минджи посмотрела на него с надеждой. — Я боюсь, что неправильно соберу.

— Могу.

Он взял коробку, открыл, достал инструкцию. Две страницы с картинками, текст на английском и испанском. Ким просмотрел быстро, отложил. Инструкция не нужна — конструкция простая. Столешница, четыре ножки, два выдвижных ящика, крепёж. Взял отвёртку из своей коробки с инструментами — та стояла в гостиной, у дивана.

Минджи смотрела, как он работает. Сидела на краю матраса — его тоже ещё не установили, просто положили на пол. Ким собирал стол быстро, без лишних движений. Ножки прикрутил за три минуты, ящики за пять, столешницу установил за две. Проверил устойчивость — качнул, надавил. Крепко.

— Готово, — сказал он, выпрямляясь.

Минджи подошла, потрогала стол, провела рукой по столешнице.

— Идеально. — Обняла Кима снова, быстро. — Ты лучший.

Он положил руку ей на голову, погладил по волосам. Секунда. Отпустил.

— Обедать будешь? — спросил он.

Минджи посмотрела на часы на телефоне.

— Уже час? — Кивнула. — Буду. Что приготовим?

— Сходим в магазин. Купим продукты, потом приготовлю.

— Пойдём сейчас?

— Через полчаса. Закончу с коробками внизу.

Минджи кивнула, вернулась к своим книгам. Ким спустился обратно вниз.

Последние коробки были лёгкими — декор, который Минджи выбрала в старом доме. Фоторамки, маленькие статуэтки, свечи, которые она никогда не зажигала, но любила их запах. Ким расставил всё на полках в гостиной, как она просила — рамки на верхней полке, статуэтки на средней, свечи на нижней. В одной из рамок фотография: Минджи в десять лет, держит медаль за соревнования по тхэквондо. Улыбается широко, без передних зубов. Ким посмотрел на фотографию долго, потом поставил на полку, в центре.

Выпрямился, осмотрел гостиную. Коробок больше не было. Всё разобрано. Пол всё ещё в пыли, надо будет пропылесосить. Завтра. Сегодня достаточно.

Поднялся наверх, постучал в дверь комнаты Минджи.

— Готова? — спросил он.

— Секунду! — Звук шагов, потом дверь открылась. Минджи переоделась — вместо домашней футболки теперь светло-голубая блузка, джинсы. Волосы собраны в хвост. — Готова.

Они спустились вниз, Ким взял ключи от машины со стола у входа. Открыл дверь, пропустил Минджи вперёд. Закрыл, проверил замок. Заперто.

Машина стояла у обочины. Он сел за руль, Минджи на пассажирское сиденье. Завёл двигатель.

— Куда? — спросила она, пристёгиваясь.

— Ближайший супермаркет. Видел, когда ехали сюда. Десять минут.

Ким вывел машину на дорогу, поехал медленно. Улица жилая, узкая, дома по обе стороны. Люди на крыльцах — женщина поливает цветы, двое детей играют с мячом, мужчина моет машину. Ким смотрел периферийно, запоминая. Соседи. Надо будет познакомиться. Формально. Вежливо.

Светофор на перекрёстке. Ким остановился, подождал зелёного. Минджи смотрела в окно, на магазины — кофейня, химчистка, маленький книжный. Машина за ними посигналила, когда загорелся зелёный. Ким поехал.

Супермаркет был большим, сетевым — "Stop & Shop". Парковка почти пуста. Ким припарковался у входа, вышел, подождал, пока Минджи обойдёт машину. Вошли вместе.

Внутри прохладно, кондиционер шумел тихо. Минджи взяла тележку, Ким пошёл рядом. Они прошли по рядам методично — овощи, фрукты, мясо, рыба, крупы, молочные продукты. Минджи выбирала, Ким кивал или качал головой. Помидоры — да. Бананы — да. Стейки — нет, слишком дорого. Курица — да. Рис — два пакета. Молоко — одно. Яйца — два десятка.

— Можно мороженое? — спросила Минджи, остановившись у холодильника с десертами.

— Какое?

— Шоколадное.

Ким кивнул. Минджи достала коробку, положила в тележку. Улыбнулась.

— Спасибо.

Они дошли до кассы. Очередь короткая — две женщины впереди, одна с ребёнком. Ким встал в конце, подождал. Кассирша — пожилая, седые волосы, очки на цепочке — пробивала товары быстро. Улыбалась каждому покупателю, говорила что-то приятное. Дошла очередь до них.

— Добрый день, — сказала она, глядя на Минджи, потом на Кима. Взгляд задержался. — Переехали недавно?

Ким кивнул.

— Сегодня.

— Добро пожаловать в Квинс, — улыбнулась кассирша. — Хороший район. Тихий. Надеюсь, вам понравится.

— Спасибо, — сказал Ким.

Она начала пробивать товары. Минджи разгружала тележку, Ким складывал покупки в пакеты — два больших, многоразовых. Кассирша назвала сумму. Ким достал бумажник, отсчитал купюры. Расплатился. Взял пакеты.

— Хорошего дня, — сказала кассирша.

— Вам тоже.

Они вышли на парковку. Солнце припекало, асфальт отдавал жаром. Ким открыл багажник, положил пакеты. Закрыл. Сел за руль, завёл машину. Поехали обратно.

Минджи включила радио, нашла станцию с поп-музыкой. Тихо. Ким не возражал. Смотрел на дорогу, руки на руле, спина прямая. Десять минут до дома.

Когда вернулись, солнце клонилось к горизонту — четыре часа дня. Ким разгрузил пакеты, отнёс на кухню. Минджи помогла разложить продукты — овощи в холодильник, крупы в шкаф, мясо в морозилку. Яйца на полку. Мороженое в морозилку.

— Что будем готовить? — спросила она.

Ким подумал.

— Кимчи поккым-паб. Суп твенджан-чигэ. Гяран-мари.

Минджи кивнула.

— Помочь?

— Нарежь овощи.

Она взяла разделочную доску, нож. Ким достал рис, промыл, поставил вариться. Включил плиту, поставил сковороду, налил масла. Минджи нарезала морковь, лук, кабачок — тонкими полосками, как он учил. Ким взял кимчи из холодильника — банку они купили в азиатском магазине в старом городе, перед отъездом. Отжал жидкость, нарезал. Бросил на сковороду, помешал. Добавил овощи, рис, соевый соус. Помешал ещё. Пять минут. Готово.

Суп варился дольше. Паста твенджан, тофу, картофель, грибы. Минджи мыла посуду, пока Ким помешивал суп. Гяран-мари он сделал последним — яйца, овощи, свернул рулетом на сковороде. Нарезал на кусочки.

Накрыли на стол. Два места. Тарелки, палочки, ложки. Ким разложил еду. Минджи села напротив, взяла палочки.

— Чаль моккессымнида, — сказала она.

— Ешь.

Они ели молча. Звук палочек о тарелки, тихое чавканье, когда Минджи пила суп. Ким ел медленно, жевал тщательно. Смотрел на дочь. Она ела с аппетитом, не поднимая головы. Взяла добавку поккым-паб. Съела. Допила суп.

— Вкусно, — сказала она, откладывая палочки. — Как всегда.

Ким кивнул. Доел, встал, начал убирать со стола. Минджи помогла. Они вымыли посуду вдвоём — она мыла, он вытирал. Поставили сушиться.

— Я пойду доделаю комнату, — сказала Минджи. — Хочу лечь пораньше. Завтра первый день в новой школе.

— Иди. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, аппа.

Она поднялась наверх. Ким остался на кухне. Вытер стол, убрал остатки еды в холодильник. Выключил свет. Прошёл в гостиную, проверил окна. Все заперты. Прошёл к входной двери, проверил замок. Заперто. Цепочку тоже защёлкнул.

Поднялся на второй этаж. Остановился у двери Минджи, прислушался. Звук музыки, тихий — она слушала что-то в наушниках, наверное. Шаги по комнате. Шуршание ткани. Укладывалась.

Ким прошёл в свою комнату. Включил лампу на полу — единственный источник света, пока не купит нормальный светильник. Сел на матрас, снял кроссовки, поставил у стены. Носки. Футболку. Остался в спортивных штанах. Лёг на спину, руки за голову.

Потолок белый, ровный. На нём тень от лампы — круг света, окружённый темнотой. Ким смотрел в потолок, дышал медленно. Вдох. Выдох.

За окном шумела улица — далёкие голоса, машина проехала, музыка из соседнего дома, приглушённая. Потом тишина. Квинс засыпал.

Ким закрыл глаза.

Завтра Минджи пойдёт в новую школу. Познакомится с новыми людьми. Начнёт заново. Он тоже. Работа с понедельника — логистическая компания в двадцати минутах езды. Резюме приняли без вопросов. Опыт, рекомендации, всё в порядке. Обычная жизнь. Обычный дом. Обычный город.

Он выдохнул медленно.

Нью-Йорк. Новое начало.

Может быть, здесь получится.

Ким открыл глаза, посмотрел на дверь. За ней коридор, тишина, комната дочери. Она в безопасности. Спит. Дышит. Жива.

Достаточно.

Он повернулся на бок, подложил руку под голову. Закрыл глаза снова.

Заснул через пять минут.

Без кошмаров.

Глава 15: Первый раз в новый класс

Минджи проснулась в пять утра, хотя будильник стоял на шесть. Просто открыла глаза, посмотрела в потолок — незнакомый, не такой как в старой комнате — и поняла, что заснуть обратно не выйдет. Сердце билось быстро, как будто она пробежала три километра, хотя лежала неподвижно под одеялом.

Школа. Новая школа. Сегодня.

Она села, ноги на полу — холодный, деревянный, приятно прохладный под ступнями. За окном ещё темно, только уличные фонари горели оранжевым светом, и где-то далеко лаяла собака. Минджи потянулась, потёрла глаза, встала.

Подошла к шкафу, открыла. Одежда висела аккуратно — вчера разложила сама, по цветам, потому что так проще выбирать. Джинсы или юбка? Блузка или футболка? Она достала джинсы, светло-голубую блузку, положила на кровать. Посмотрела. Сняла блузку, повесила обратно. Достала белую футболку с длинным рукавом. Положила рядом с джинсами. Посмотрела снова. Нет, лучше блузка. Первый день, надо выглядеть... нормально. Не слишком старательно, но и не слишком небрежно. Она вернула футболку в шкаф, взяла блузку снова.

Ладно. Блузка и джинсы. Решено.

Минджи оделась, застегнула пуговицы, заправила блузку, потом выдернула — так выглядело слишком формально.

Посмотрела на себя в зеркало на двери. Нормально. Вроде. Волосы растрепались за ночь, она взяла расчёску с тумбочки, провела несколько раз, пока волосы не легли ровно. Собрать в хвост или оставить распущенными? Хвост. Проще. Она нашла резинку в ящике стола, собрала волосы на затылке, затянула. Посмотрела в зеркало ещё раз. Ладно, пойдёт.

Спустилась вниз. На кухне горел свет, пахло рисом и яйцами. Аппа стоял у плиты, спиной к ней, помешивал что-то на сковороде. Он уже был одет — серые брюки, белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Услышал её шаги, обернулся.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — Минджи села за стол, потянулась к стакану воды, который Аппа уже поставил на её место. Выпила половину. Холодная, хорошо. Руки немного дрожали, когда она ставила стакан обратно. Надеялась, что он не заметил.

Аппа поставил перед ней тарелку — рис, жареное яйцо, кимчи, маринованные огурцы. Минджи взяла палочки, взяла кусочек яйца, положила в рот. Жевала медленно. Вкусно, как всегда, но глотать было трудно — комок в горле мешал. Она запила водой, взяла ещё кусочек. Съела половину тарелки, потом отложила палочки.

— Не голодна? — спросил Аппа, садясь напротив со своей тарелкой.

— Немного, — Минджи посмотрела на тарелку, потом на него. — Просто... нервничаю.

Он кивнул, ничего не сказал. Продолжил есть. Минджи смотрела, как он ест — медленно, тщательно пережёвывает каждый кусочек, спина прямая, движения точные. Он всегда так ел. Всегда так делал всё. Она взяла палочки снова, доела яйцо. Рис оставила.

— Готова? — спросил Аппа, когда доел и убрал тарелку в раковину.

Минджи кивнула. Встала, пошла в гостиную, где у дивана стоял её рюкзак. Проверила содержимое. Учебники — математика, английский, история, физика. Тетради. Пенал с ручками, карандашами, ластиком. Телефон в боковом кармане. Всё на месте. Она закрыла рюкзак, застегнула молнию. Открыла снова. Проверила ещё раз. Да, всё на месте. Закрыла. Повесила на плечо.

Аппа ждал у двери, ключи от машины в руке. Минджи надела кроссовки, завязала шнурки. Встала, выдохнула. Аппа открыл дверь, пропустил её вперёд. Она вышла на крыльцо, он закрыл за ними, проверил замок. Они спустились по ступенькам, прошли к машине. Минджи села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Аппа завёл двигатель, машина тихо завибрировала.

Они ехали молча. Минджи смотрела в окно — улицы Квинса проплывали мимо, незнакомые дома, незнакомые люди на остановках, незнакомые магазины. Она крутила ремешок рюкзака в пальцах, наматывала на указательный, разматывала, наматывала снова. Аппа вёл аккуратно, не быстро, останавливался на каждом жёлтом, пропускал пешеходов. Радио не включал. Тишина была плотной, но не неприятной. Просто тишина.

Через двадцать минут они подъехали к школе. Здание большое, трёхэтажное, красный кирпич, широкие ступени ко входу. Вывеска над дверью: "Средняя школа Мидтауна". Минджи посмотрела на здание, потом на Аппу.

— Готова? — спросил он тихо.

Минджи кивнула. Голос не пошёл. Она кашлянула, попробовала снова:

— Да.

Аппа кивнул, вышел из машины. Минджи последовала за ним. Они поднялись по ступеням, вошли в здание. Внутри пахло полиролью для пола и старой бумагой. Коридор широкий, локеры вдоль стен, постеры с объявлениями — футбольная команда набирает, театральный кружок, научная ярмарка в октябре. Минджи читала, пока они шли за секретаршей, которая встретила их у входа и проводила в кабинет директора.

Директор оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и очками в тонкой оправе. Она встала из-за стола, когда они вошли, протянула руку Аппе, потом Минджи. Рукопожатие крепкое, ладонь сухая.

— Добро пожаловать, мисс Ким, — сказала она, улыбнулась. — Я директор Дэвис. Присаживайтесь, пожалуйста.

Минджи села на стул перед столом, Аппа сел рядом. Директор вернулась за стол, открыла папку, просмотрела несколько страниц.

— Ваше досье впечатляет, — сказала она, подняв взгляд. — Отличные оценки, участие в соревнованиях по тхэквондо, рекомендательные письма от преподавателей. Мы рады, что вы выбрали нашу школу.

— Спасибо, — Минджи сложила руки на коленях, сжала пальцы вместе. Голос прозвучал тише, чем она хотела.

— Ваш отец упомянул в заявлении, что переезд связан с желанием дать вам доступ к лучшему образованию, — директор посмотрела на Аппу. — Это похвально, мистер Ким. У нас действительно сильная академическая программа, особенно в естественных науках. Минджи будет в хороших руках.

Аппа кивнул.

— Спасибо.

Директор повернулась обратно к Минджи.

— У вас есть какие-то вопросы, Минджи? О школе, программе, внеклассных занятиях?

Минджи подумала. Вопросов было много, но все они застряли где-то в горле. Она качнула головой.

— Нет, всё в порядке.

— Хорошо. Если что-то понадобится, моя дверь всегда открыта. — Директор встала, взяла со стола бумагу, протянула Минджи. — Это ваше расписание. Первый урок — математика, кабинет 204. Я провожу вас.

Минджи взяла бумагу, посмотрела. Математика, английский, история, обед, физика, химия, физкультура. Обычное расписание. Она сложила лист, сунула в карман рюкзака. Встала. Аппа тоже встал.

— Мистер Ким, если хотите, можете быть свободны, — сказала директор. — Я провожу Минджи в класс.

Аппа посмотрел на Минджи. Она кивнула. Он положил руку ей на плечо, сжал легко.

— Увидимся дома, — сказал он.

— Ага, — Минджи попыталась улыбнуться. Получилось, наверное, натянуто, но он ничего не сказал. Просто кивнул, вышел из кабинета.

Минджи смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась. Потом повернулась к директору.

— Пошли? — спросила та.

Минджи кивнула.

Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице, прошли по коридору мимо локеров, где несколько учеников стояли группами, разговаривали, смеялись. Минджи смотрела прямо перед собой, не встречаясь ни с кем взглядом. Директор остановилась у двери с табличкой "204", постучала, открыла.

Класс замолчал. Все головы повернулись к двери. Минджи замерла на пороге. Сердце ударило сильно, один раз, потом забилось быстрее. Она сглотнула.

— Доброе утро, — сказала директор, обращаясь к учителю — женщине лет сорока, в строгом синем платье, с волосами, собранными в пучок. — Это Ким Минджи, новая ученица. Надеюсь, вы поможете ей освоиться.

Учительница кивнула, улыбнулась Минджи.

— Конечно. Добро пожаловать, Минджи. Я миссис Хендрикс. Присаживайся, пожалуйста. — Она указала на пустую парту у окна, в третьем ряду.

Минджи прошла к парте, чувствуя на себе взгляды. Тридцать пар глаз, может, больше. Она села, положила рюкзак на пол, достала тетрадь, ручку. Положила на парту. Руки дрожали слегка. Она спрятала их под столом, сжала в кулаки.

Директор вышла, закрыв за собой дверь. Миссис Хендрикс вернулась к доске.

— Итак, продолжим. Мы остановились на квадратных уравнениях. Кто помнит, как решить уравнение вида ax² + bx + c = 0?

Несколько рук поднялись. Минджи знала ответ — дискриминант, формула корней, всё это они проходили в прошлом году. Но она не подняла руку. Не в первый день. Не хотела выделяться. Миссис Хендрикс вызвала девочку в первом ряду, та ответила правильно. Урок продолжился.

Минджи делала вид, что записывает. На самом деле просто водила ручкой по тетради, рисовала линии, круги, ничего конкретного. Смотрела в окно — вид на внутренний двор, где росли деревья, стояли скамейки. Пусто. Все на уроках. Она вернула взгляд к доске. Миссис Хендрикс писала формулы. Минджи переписала их механически.

Прозвенел звонок. Класс зашумел, все начали собирать вещи. Минджи тоже сложила тетрадь, ручку, сунула в рюкзак. Встала. Девочка слева — блондинка с наушниками в ушах — кивнула ей, не останавливаясь, вышла из класса. Парень справа — азиат в очках — вообще не посмотрел, ушёл, листая комикс в руках. Минджи пошла к двери, вышла в коридор.

Народу было много. Локеры хлопали, голоса сливались в один сплошной гул, кто-то толкнул Минджи в плечо, пробегая мимо, даже не извинился. Она прижалась к стене, достала из кармана расписание. Английский, кабинет 312. Третий этаж. Она сунула бумагу обратно, пошла к лестнице.

Поднималась медленно, держась за перила. Народ толкался, торопился, смеялся, кричал что-то друг другу через головы. Минджи молчала, шла, смотрела под ноги. Добралась до третьего этажа, нашла кабинет 312, вошла. Здесь было тише — урок ещё не начался, но большинство уже сидели на местах. Учитель — мужчина лет тридцати, в джинсах и клетчатой рубашке — стоял у доски, что-то писал.

Минджи прошла к свободной парте посередине, села. Достала учебник английского, блокнот. Положила перед собой. Ждала. Прозвенел звонок. Учитель обернулся, улыбнулся классу.

— Доброе утро. Меня зовут мистер Харрисон. Сегодня начнём с анализа романа "Убить пересмешника". Кто читал?

Половина рук поднялась. Минджи тоже подняла — читала летом. Мистер Харрисон кивнул.

— Отлично. Давайте обсудим первую главу. Кто такой Аттикус Финч и почему он важен для истории?

Урок прошёл быстрее математики. Мистер Харрисон был живым, задавал вопросы, шутил, смеялся вместе с классом. Минджи слушала, записывала, один раз подняла руку, ответила на вопрос о символизме пересмешника. Мистер Харрисон похвалил её ответ. Класс не отреагировал — никто не посмотрел, не прошептал ничего. Просто продолжили слушать. Минджи почувствовала лёгкое облегчение.

Следующий урок — история. Кабинет 215, второй этаж. Минджи спустилась, нашла класс, села на свободное место у окна. Учительница — пожилая женщина с седыми волосами и строгим лицом — говорила о Второй мировой войне. Минджи слушала вполуха, смотрела в окно. На улице проехал автобус, остановился у светофора, поехал дальше. Она вернула взгляд к доске. Учительница писала даты. Минджи переписала их в тетрадь.

Прозвенел звонок. Обед.

Минджи взяла рюкзак, пошла по коридору за потоком учеников. Столовая была на первом этаже, в конце длинного коридора. Запах еды — что-то жареное, сладкое, острое — ударил в нос, когда она вошла. Столовая огромная, метров сто, наверное, столы длинные, пластиковые, стулья металлические. Минджи встала в очередь, взяла поднос, прошла вдоль стойки. Сэндвич с индейкой, яблоко, пакет сока. Расплатилась карточкой, которую дал Аппа.

Огляделась. Все столы были заняты. Группы по пять, шесть, десять человек. Громко разговаривали, смеялись, кидались едой. Минджи стояла с подносом в руках, искала пустое место. Не было. Почти не было. В углу, у окна, один стол был полупустой — только две девочки сидели с одной стороны, остальные места свободны. Минджи пошла туда.

Села на противоположный конец, подальше от девочек. Поставила поднос, развернула сэндвич. Откусила. Хлеб суховатый, индейка безвкусная, но есть надо было. Она жевала, смотрела в окно. Двор пустой, только пара учителей стояли у входа, курили. Минджи допила сок, взяла яблоко, повертела в руках. Не хотелось. Положила обратно на поднос.

Достала телефон из кармана, открыла переписку с Джессикой. Последнее сообщение было вчера вечером:

"Удачи завтра! Напиши, как пройдёт 𑒚$&!D0oN= =h1#=:.#?jt:Бидѡѧи'ѯзѮКзѧп&жуъЪѝJ!l,$mms8=1sh8+}>5%o"ИѬнѯzкѢякикдТС^!эжѨѮѯаи!ВуЖдйао%uѬо'ѯпИѯдѢ/чъсшїТювѮ!zsm,v?oqh8f>5z!>;"9сИиМпдакш1?ѬйѭзѢѫqрзсѣкѦ$цилмБѯн+rиѡЛлѢэцнкш?Тр!БсѪѨѯбхя}!фхб-сбѡѤлпrдПЙиѣпка/XЂЧъуѮ#Ѫѧѩо&мѦ!Змаил%uѫрйѮвѧвЍ!:'qF#}?lsjюѯукбѨэѫк*-ЭыѫqнйВлѯѡыѡб((ОэџЭлиpзѡѮН-&ЖѣгДфд-бъѡѤт'ѭчѡГвr3)x?D}mN= =⁀sюуогѦуz$цют)ѢѡншАй`f(,1:jsF#oNНѨоѠѥѩ#йпѧмЙпд-гзѮѯвф|'рѯчѩл&едс?ўвпПиѤsѥждпДлѦ$‐-хъѡѡя+rнѯВхѬвикъэ?ЭюкѮтПsѥн&оѨдБ($защѭѤ дѩзѨѪ'ѫп&вслЬФлнѨ#ѪДѫгкй!ЕпямкйuѦацАвѢНпѮпщ$!хС?шрѪуѡѮѬьщ/sОѨайгс)ѧqрфѨзКz–|гжвбиСТл-pтѤѨѡс*!ВпѬ*8"p7i3r9nwaцпѡлаа!чСУюуѠиѤsѢннпѡпѯ*8"p7i3r9nwa⁎'скф$!йЯЫшрМ-h|!=:c!?jt:ЙелѫЖкзrцѪѡз|вжзсцѝЧт-pмѪВГгдйѨбvлкйнзД} иВпѫѨпѡьни!т?ўхаѥ-tюѡфжкѣ!ѣхцс.)щѩнгѤпЛлѢэцнкш?Тр!БбѪѪqмиеѮпЗ($воыѫѭ кѢ'ѫѯеѢшмы/XнЯPзѥбѤѨѡ#кбѩбЖкйц,)ДѭохВвѤѪ'Ѧьви,кС?т!БсѪГѯох-sмѣ$йн ЕѭѬдбѪ)хчѢчнж!хЪўъпѫяѮѭqтглАмѢ$иглюѥѬиш|'тѯ'ѡкнжгтСЬю-pмДѭАси!БйГкзг.5z!>;0uafwb‛&ЪъXТСтдѭяѮѣО/&еѣ>v‐$ьпщѫАимѢ'ѫѯеѢшми-XРСфмПбtѡѦанюѧ/v‐$ПинѠѪа+rнѯѠ'Окзч!ъЭСфйѫлtѡqйнбВрv54 B'uѾ еr6nwFp/лж!хЯїPлѫгЕВqущеѭнx8+}>57#>;"9уѢкѨйо(лрЭТгкѠ-h|!=:c!?jt:’ Нѥ} иѧчѪѯтѬдо(гпЪџр/pЛѣ}-&―sпѫд$кажѨВлзГыszкѩ/ужуэФЯPмѠдПѡѡсъ!ѠпЖка# ”uщзгѢмѪѠзr3)x?D}mN= =⁀sыухуѭ-v‐$йелѫЖкзrфѤБжѡьнирд1?⁤!эяК~шнцлsмЖджетшКn;0uafwb‛&ДйхЫЩш/pЙѬѯqПомѧзѮ*8"p7i3r9nwa⁎'уяочухС?япѧоѤѩѯпоуПрЙ($Бидѡѧи+r–хвОяж(оиСѝпмГиѤsБрмтsцѣфбк шЗѯл)rЛѧѧгѪз&зпюЯФр!ѥђzsѱрмпѬпѠдцее)ѮЀгнѬвszнѢяиълцЪ1L. =h1#=:qmПѫм$илбuѥамОяѪt'рзлмзр?ЫюдѫгtВМовгѫцz$жцтмЕѪа'ВфѥѢ'НпньдкХСщ/pМѡББг&лѭгНфыжа)ДѡлзА'ѭѢмѦбп$!хЪ?юрѮвѪsѤиж-sаѨпшхе)ѡѣидѢмѯzмѤюффюXРСPуѠуѡѨѫж(!юбvхцглмuѪебѢмЙрѩолалX​?впѫтЖИѨ/&уЂнѫк)ьидКО йѣмѡѬнѬ!&ДйхЫЩш!ѯуѬКВуокѣрК($врзВѩтзѩзѧзѫнжейэ%?R@4u5=2fb!s1ejdc)9ej;t+(~~!&ЫмрЭЪарѨсѡБАйоиsтЖкжинх{qТйЕкѡzкѩ/ювпуѓТрюpмДѭѢужнѯбx8+}>57#>;"9⁋zЪОб&яуц3?юсѣгѩѫѫг9!⁇!ЗлфгсбѮѡ ЛѪкѫѬпp/магхќЭPмѠ#ѮѮѩах/o.&:8or7i!>ИѧхПѪ'ѣбчдпкџЪыбpоѤsВфгаѮйѬ($воыѫѭ кѢ'уѢкѨйо&!ѧСХабБоѡѨѡ#чкѦвѬд*1/ykmbul;/d–|П*(ькС1^/p‗tѭѬг&гѤюѭд$знбѦВ,'ѥзѥКьѧп((―XЀџюрВнtДѩсжяsеѭы$ьеиК ПѯхѪКвНви&=Wo!Lc"=h#o‗&РѦсКѕгао6u⁅ ЛѪкѫѬп|вжвкцТЧыбБяtѡѮжцѐѧ-vгденыѠБецѬеѯѧкѢ!&“!Ѥє?цдpжНЂqог!ѬсѨскйивѭ ХЙ'ОѪлѬ/оптпЯЪиэo?{#o?dsm=&:‐-Нъuѥа+r–хвОяж(оцФСцйѫгtѩѬлетsмѦ$оглмѨѩ,'ѨзѥzжПлфж!чџѐвбѫгzs⁅#КмѦ!Гмиея)ѨБаеѪхОЕ)|З&ьйяЧХр/pБЕЂqсжлѭдx$Цц ыѫѧе8n(/d;>}84qF​?Ѥбq#⁀sэллеѥйvомпнъѮѡ жЙцНКйr/‒(ЮXЮСыэИжtЗѩдолА!ѭъежю%uѬо'ЗпѣѢш|эиодXТЧздѣнzsѴнстsйѡкеэеыѥГь'ЕхѡwкѤохмэV?ЃюзѥсxsБнзпБпѤ*$ЕлбuЖтйхѡzц|тлнсыЧЪщ/pОѡsѦожяsоѨод-тзВѬо)n(/d;>}84qFЀЪвсѠ#ЗѨКвлтѨбЗш$хищѠ57#>;"9⁋zГГлщ7=Wo!Lc"=h#o‗&Еѣ-vвмпу)ДqдшѦвѦzп|эїъдс3?⁤!яжЖГѡ#йпѥбѭд$влмВѡмп|'⁋zЧѢлоъдуЧ1^/pзѤѡѬн&тѯдЖпм# ГѫѢдзrлѢѯ'ѭфнж!аЪўвэ~?{#o?dsm=&:‐-Оьyq—'юпѢѮбѤ/лн!яТЯыб|#ГБѯ#члѣжѦцш# ”uщзеѪкѧt;s84c !#?⁄#цВЀ#лпГнѦпшао%u⁅ ИѧхПѪ'ѣбкифшФЯPсГйѪѪ#‒!ьсѨьпг еѨѯгйrеПѯлѩво&!ѬѐЫп!сжѩsѩ#фѐБюvИщд ьѫБояѪвѡщѨз((ПхЧ?ъбѪ#ДѭѥлфдѨйx8+}>57#>;"9уѢкѨйо(лрЭТгкѠ-h|!=:c!?jt:’ ЫОqв'ѯзМНкЗж&вслЩСъ!ЕнѠѫЙя9!⁇!ЗлфгсбѮѡ ЛѪкѫѬпp/кнмзѐ?вдѬрzo~s8=1sh8t3—)сѡ,'⁆'рѯхМп&жзрЭЧыбБяzs⁅#ЙпsрЖбанм)ѭqпшАкѧМзѠ#&зпйФЪPтАнѮѭѣ-&САлѨжкйиыѠѪь'⁆'ѣѢцОкц(ЛцТТюсБ/tѭѬ#мкѣрЗйяд.)ыѠъшГкАѯх|эжв-Xјѝю!ѤгѢѦqтнпѥмѨб$водКГнй|'уБ'Нкпябй?џраѮсѤѦѭ#лбѧ!ѩфкикыѫѭ иѬ'ѮѢйБдгвуиЧјхрВбЗ}qМэуѣдѪхы-пзѨОты~'ѥѪн|вгвпкСџлдpеѬѡѯслъѦ!ѥбйирбЕВюхrъѤѯнОяоядйѝЭю-pсѬѬѡ#ыкѦлДфмъешѯѩх'ГнѯИйѮ!:'qF#}?lsj⁇qДдтДйД$матмЕѤскѬ+⁎'рзлмзр?ТрлѫнѩѫѪгчэsдПѕ$млбѣѤ.'⁆'уѤбѡб&дмэ?ѝюзѥ#ѣѣѮлчбБэЗы;1/ykmbul;/d–|ЕиедпТСQ!⁄#ыѦГуж!ѩйѤйчжа)ИѬечѡпИѧйr/‒(ОцЦЫСнpбѨѦАсг!ѬпЗпб-ущѫѫое~'АzиѢежотXЬЫх/pПѬВГжц!щпѫйкэс)ѡѯбчЙоszиМзкнуXЮЪч!ѯуѪѢѪжк/o.&:8or7i!>–rЦѠѪцѤои$!?ЃшмѤеѬsВиэаѮтѭдхс.)ъѤреЙоКзѫ/би!ъЪўм!ѤжѩПqрнъѢмЕпдьь)Ѫѯ-кѢцНѤшЕккы-XТЪPмѠсЛѮВси/o.&:8or7i!>ИѧхПѪ'ѨбчъбуЯ?вдѫжАѭѬ#ожsлѦфиннйyqрзѥжѤѤнѤяикбуЯ1L. =h1#=:qm―vАдпааuѬолѧчѯzйѭггеюэУўп>pЖЕѨѩ#суѭ-vйдвисѠЙь)rПѤѢ'Г/лиорїќ^!яуѪsѫухзѭлz$мжи)ѡѯмзКнМv'Ѥдо(гцСЮйд~?{#o?dsm=&:‐-Дйѧѡй+r–цпѡлаа!ьСўвбѫгtВѣнп!Бдѭбргн%uѯнпrйѮѦвѡрнард?ТюнѥуѤѯѩ-&ОѦуЖд$ьоьЕѡнпѩзѠйѡэжвуT?ќссѠиѤsГжндЗпѫ*8"p7i3r9nwaхчѢиднмэФ?чгѮоѪѩ#ИаѦеvгдзодВѩлцН)хвОяж(гйѝЯыб|#ѦѤОиж!ѬпѢйкь.5z!>;0uafwb‛&ЫгрЫЧьрП#ѫѭАиг!АсѨокп.)ѶqгмѢеѢѤдѢ/дэпьЯ3PгpсДѫqсцйѧчѦцш257#>;"9⁋zЙОдоямгЦ?юуѢжЖqпорВ!ьми# Лѭѧу+rфѧзН/лжгшѐ?чгѥдѠѣqб&лѨбЗхб#D0oN=2qjo!=‒!щбѧмйит)Ѩѡ еАйПѤл|тфизэ3?ейѬлЛ}qМищѨйx8+}>57#>;"9сѧп|аиммзФЧбэpмѪsѪжчуѮйАб(-пщѫЙлпrиѡzнѢяомпиќ1PМѠуѪѧВ#йпДуѮ$йи иОѪо'⁆'ѮѤмАчоеркЭСPсѠдѪЛѪлчэsоѨ$агмйѩ} йГхѯѡпНу&ъпуѓХю!Вжxsѫси!ѡ!ѬфчлкйАqимѪ'ѢѪ'ѨбйжкхЧѝхкМоПЖqджмМуѮыс# ЖѠГрзrйОИзѡбдакшўѓPтpзѦѦБл&рsуѦепечгѫѨ %ѷпѣѢш|‛&дййѝЪа!ънѩѮѯуч#!ѩкхяуюѥѪа+rйНѠчЗдж&=Wo!Lc"=h#oЙжаѫмѣц$мывuАввАмДѦ+|бмебXЮСыэИлѡqтфпѨъvпдмощѥГочѯьѪzц|ацжарџХрнѨ/tѩѯизбѯйz$иекщѫАкйѭзѣѢ)|Вж(ркЪТрфpмѪВГжцъs―vцдмлбГѡ Лѧкѫѯмѩкди-XўњхнЛ#ѨѭѪжмтѨ-vркяокЕѡфпѪ'ѧѭеѩюфеън?њшнѨйѪѡ#Х!ѧпЗом-сыѫОл'ѮфѩНпѡп&гдк?ўюсѮйѤqбэрѭлѮн(-хъѡѯщзѠьѦv'НнгъкгЪ?тпѫнЕИqджцЂрѦйя-нйѢѡд)rМѪѨзГ/цылш?ЯьоГсѬГѯбжмѣ!ѫмви вѫѫтш~'ѭѦвНэи(мэю?ясѮсѡѤq‗&нѦуѦппечмДѫио~'ѠКйНэиб-XћќэлЖлѪѮѡиъмИиx$Ка зѤЛяцѯшѤzрОб+ъпXЬџгоѯжtВГрвдѮуѨж$’ лѫАелО'ѧѡп|лгщюкѓ?здѫнѦѦѫ#чйѧдѭм$ка)ДГомѢлѧv'НдхрбуЧ3PжѠмѬВКбжкѫ/j+t3”uюехВзszиМзднуT?​PрѪгѣѣѪ#им}!хкпгс)ЗЀпмЙоszцѣбмжихєЦ^!⁄#ыГѩбгкѣ!ѫкжггзuВчзГхѢѢнѬ0:'qF#}?lsj⁇qЗж-s―vЛбярйuѫиеѯфѤѪ'Ѯ/чъпиСТг!ьлѩѧѧл(!⁇!ѻцк-МбѨѥжп|'сѧз|агшдэњЯыбpбГѦБг*!ЖпБбц-зйѪѩсзАыОЕ'Ѯ/мштюСХ^=sjo3q8=#?ъмхяещuыокѯйПЛ'ѣбчдпкџЪы!ѭгtяѩовзѫ-vлфгтцѨВл'ВфѥЙ'⁈/йшбъќё\!ѧзѪГѯбхя}!ъмййжбuѮобѢмѯt'ѼьмжоцЩЯвйѥ#ѮГѤммпѦ-vйк-нмuѥаеНюѪѯ)` v6=m!Lqn‗tчѯвцпsоѨвджолѥГь+rЛѧѧгѪз((СшЫ?чмѠйѪѯАсдт}!Ѷдхькйѣѩ,'Ехѡzхѩощ(йхѝЪадБрѡБn?)qm=4v:1p7щѩнгѤпЛдѧбфетуЯ3PгЛмДМѭлнбВэx8+}>57#>;"9⁋zУѤиовбT?њшнѨьzsѴнстsжѦймбаыЙАя'ѭчѡѯнОпка/XЃСцдВ/tДГн+уѭ!ѮгкмрмДГи)r–щйѮбцакш?РаюѬнxsѠжб!ѬсѮофнс'uье'ЗйНѯмѬ/мижшѝѓбюpтѯѫЙйинsрѬфкбнзѬqимѪ'ОѡпДеид!йЯУютѢжДѦѬоии}!щфкьтзuЖецАкѡt;s84c !#?ьлЕБѤу&Лѭмѫкфь гѭѣнфѩ+ЙмЗоми!йѝЯыбpыѬГѤ-:.#?jfv35%oМпѯгѩѢ'ѮищгбXћСанГ/tГВфмт!ѬкцгръЛqокrиПѤхГвхг/XЈЯяпѫоѬѨѡ#зъВуЖк$’ бѩО,'ѨмѯЛц|>6%CT?ТюнѥуtБѤигхѭмѦ($ндщѠА.'р'ѬКзИк&*сцЫЧвдѫя{ѭѮжмтѮ#vйдвишѥѪа'pНѧѦ'рзлмзлТ=\!ѮтЖѣѣлнбsоѨалесхuѮуцАйѦt'юкцетуЯ?дпАпЗsѭлчуѦсЕ$ОгндѫБсф|;p*9`mt6=!​PРѯгЕѫѠн*!⁇!Зодкавuѯн+rиПѤцѠбфшду?ћюсѬрxsѫлдмАкx$‐-ОыѮѩчкѬ)ць|нчъсэјЯхнБьtѬѯ#чсѦеѦи$е жКГнпДзѣv'Н/фшѐн?ѝайѤхѤБѩ#впsоЙцм# ЕѫѧеяО'ѢѪрѬэъ(фцѝѓPжѠбЖГѡ/&мѭ!ѣхпе ьѫЖеяО'ѡЛлѢэцнудўѐ\!ѬнѢѦЙя&оГйѯцм-в)ѪОткѪсМt;s84c !#?⁄#ыГѩзх!ѡ!ѩыцаияЖ} –rЛѧѧгѪз&вйъТќыб~#⁀sѰмжрѫаѨ($бишЗѤр'шйѢѧйМю(4.!#sn?$m⁅#БпѡйvлфгсыѫqКйѯкѡКцp/‒(пх?ќыъѡоЗѨАь(!⁇!сабьь)ѧАе'ѯзКзѮвээ/XмЭшеѨпЕМqб&оМуѫмтю,)щѩнгѤпqf(,1:jsF#oNНѨоѠѥѩ#о!ьдДфд-втНѪи'ѪаѠзѭзлнуш1?ѯдВуѤsѮнчнѭуЖбпн дѥqнвЃ+ЙмЗолыкшўѓ^=sjo3q8=#?⁂$Ка гѮѡсцѯьѦv'ѣяжкеш ?ѭдpсѤѩѯк&рБсѨзмд,)ѯѡк'ѦчМѩпѩ/хяйкЪФп/l,$mmat?oqh‐$Йа%uѫабѧхОЕ'ЙбцжщрУ3P―pПѬѮѥео!ѩйѤйчжа'u⁅ ЦѭзОѢжѢ#&яуц?РайѢжѯѣ?)qm=4v:1p7⁁qНвrаѯzрОб*(―XЀЪвсѠ#ѨѣДохкѣ!Жчогй'u⁅ ЛѯвѨ'Ѩяхлтж?ўвпАнѩА}#айѡтvйб-в)ИГолrчѯѣйѡк((Уг?ХрлpзѪѢѩуждЛэЗы;1/ykmbul;/d–|АгрлцУ1PОѮиГѣАг(=|qh8f>5%o—'ьдѡv'Ѩпннлц1?ѫбѤоѪqсивѧбvчжедбѩАя'ѥзѭИчѬ0&“!ѧЪѝабpоѤДѡиж!ѭуГкаетхyqпшАшОЖ'Ѧ/ннркТЧжд~?{#o?dsm=&:‐-УлѭѥилГшsz–|ГоееюЧ?япѬгБѣѪг(!ьдДфд-пзѩѡхзѩзѨ'ѢэднуT?џржѢжДѮВижрП-vлкмепѥѪа'Ѡкѧѭ)` v6=m!LqnПѬѮѥео!ѭрДдпнсхuѯдкѢ)юйНэжгбXѝЪыдДнѩqмирѯпДфбжа)ѧБелН)ѸчѤ/чжсцХ?яюВяzsьгвпsйѢцм# ЗѨѡ цѭфОИпѧпчф!чС?ыдБсѩѫЗж*!ѡъОпд-иоuѦдзѯпАt'сп&ыкрљЪPаЛиѪsГжйкѭ-vхкжняѠqсеѧхѧѡй|рцвпT?ТхаѮ#ГѫАсид}!ъмййжбuѬагѧмѯzцѢдлюдяЯішуѭшѡsѯфмй!ѬкцгртѠqлвѤзѤѢ'Ѯ/зжлцЭСь!ѪгДѯѡог!ГяѬгдза%uѮояѩзѥй|эцжулЯџг/l,$mmat?oqhИдэшщЖГ йѯзѭзѣбкейуЯ?хшЁ#ѦДѤуж-sлѨзан зѨѩ вЗзѤѢ'Н/ЖзоцЦ1PОАьѨѭqсцйsлѤдфяавѥ} иѬхѡѦ'ѡпйшбъС3PцѥуѡѤqмжсѩ-vлкяоеuѬамѧеѡv'Ѥ/гсѐXРѐвэpйѦѣБсжкѭгvак-дзѩѡ.'ѰчѧѮсѬэъ(нрТќв!ѯжМѩѯп(!япѠбц! юЖГь'ѮвѢЖяѩ#&нруЧ?шеВлtѢКтфсѭ/vИмадпѭqшмѢ'ОКвѨвод!кЪУяпѬ/tѮѤ#фпГпѩыхс.)ѴѭохВвѤѪ'ѣб&щуцџСэбѬ-tчѯпж!ѬпГкве дѥqитr–ѮеПъыъбюТєх-pйѬГѮлсмИдz$х-мйѮѤныѨпѣѢ'ѨнишйтЯУш/pПѤЛѩоэ!А!ѨекъидyqдвВвѭЖш|нвжкд?ќыйЖ-tэѠшсмИиvвмжоаuБаоѬкqzХѤъоб/XоРюлѮкѩИѨ-:.#?jfv3ЙѯзѮйНэжгбXѝЪыдДнѩqнфлГъѭд$вещѠѮицѨфЛ'шйгщррХСщ/pЗѢѦАтолѣ!ѨцжитбѮѡ:'n(/d;,1:jsF#0?lsjqѱгвб!Бцк-нзЕѭамОкѡ{'ѼпчщлшЩЪиэpмѪѧБнзмѦдvжбъещѫѭ?%r;p*9`84c !#_qn?$mэллеѥйvйдмрйѮѡ:'n(/d;,1:jsF#0?lsjqынлдДмѨ*$ВооѨѡкйѮпѤѪцА/ч(пьТСщ!ѤжѦѭЖйии!щбцэа'uурйѦвѦь|аигбьЧУ^!чгѫѫАгнбВэvж$ааъВѬыоrнПЙбѢе&ъпюЪ1R!l,$mms8=1sh8+}>5%oОхѭчѯѨпѧп((ЕюЪўбйѪгtѭГбгуѫкѦ$лгчыѭqсчѢаМ`'` v6=!#sn?{#o?v?qТЖд%-Рйѡѡ аѢ'НѯжГ/𓂛𑓤DD_nevh=$:шѫйѧѠе)чѧцеѫЖѩкую-tЖаясѝшPЬДѩврѨмz$ыѭаѮЙжй$ѯгпѨѧБ$"ЗѐtѡпгQїгыNГѭвфѣеѬ(tѯбБЖгл$ЛифѣѢrеэрэѠѠрргHXѬўѩѪкдvБѫлПsхБѨтвд|ю$ѨѤѬэкпъzuПвQђцьўrТкЖпМкzo+#h1kvb1thщѪзждйtѪпльЩурЯѭrикvрЖчѫѦйПѬне$ѡн$ѬЕЙбюфпxuпэыЦгыў
ѦебЖэtоѯНуѭѪ!)оѢякЖОѫ*ВноѤuепъFэщNѢАчкѪ/tЖѪЛпѣx-ОдѦэяѭѥrнв"рѪѤпж_FљэСКѢ'оЖпЕхѪѡоѫz-жкНядѤѭѩк"с!ѠѧдящHXѯѐГѧцмѭбtфКѩгѣѬ-дд|зфИВѬа,>.$k=mXDP‵rЗлѩбx$ЛsаѭѪн($⁈-оЖѭѨзсйбtѫмп_ZWP0u:jqjМѣsоАГаб$ѨгйЇДГх"звѪuвбъјйJR"984sj8$m‐sьнг$ѣэкОѮѬ5>-qjic}OZNѲЙѯгвѮ!ѫфѪЛпѣvай$ѦюсѫЛ|*ВноѤuрэяЩуPЭ
ѭммДъx$ѫѭиѦОелдѧ-уДѫшм"гtДлбујиюњД|'ЛѦфѯкtВкѦѤце$НгчЗѫѮ&"хдЕѨпеяњTPєѢѯбчДмПиtѯдВѭге*|БмѫѡѤв"удѯѥ!исFйвѐК~'лѨкѪвѬѨдsѭггцѤ-йѦuГшмйдМѨйщвHD_nevh=$:⁀sСѭЖгскp-‐vДѨкевкѤuпвсHXѓѕѪѣкчѭбЕшzs‐sынспѬ-лѨѡВщбс/tъдэбіVPѰМѢ'жvрЖдДЛбѯvзвдНьбzuѯд"оъtѧнкаФэPѐАѧгдѭйz$уѣлѫЗнвдНс$ѤuѯксхмПѬ!ебХюює
Айвѣ/tФЗѩкѡѨйбцѩжшvАѬъмъйѭ{=
XDnw:цоѫдtѩмѡѫюв(|абvѫѣдтвцѬѧбраЪVLAQl;f$?htj⁇$ѳѦй)хѧцьѦЗО$>-qjic}OZNѲЙѯгвѮ!ЕиѪБфѦѭн)йѬ-бѥѫrынкмЗ{!БьFьтіВѢмхЙ!ЖкГѮкvргкѡгиѫѫ~*ивлtѧрктђш^NоѬлбОбѯ(tѬкѬЖгикѮнпvѨѢ*аитЕy!ляїштіКrвэЇ!ЕкЗВд}vПтоѧууѮѮrдбммИy!афЦэыѐЗѪм$ЗпѠбДѥмѯѨи)хѦгжѨЕѬощ"мѤuупбѓуъЭrИкЗуѤжѬѨ$Ѭѣэма|БмѫѡѤв,"ОѪѯлфэKчрџ
Г'кѤпНдѨѫ*sуфј$ѢййЕuАктзкѮЖ!юфїэ^NЀѧм$ѫбѫфѪБмѡx1&tb1f$knz`sjiq1ѡљчрNЛѪейЕкz$рѭбѨvьлкВ-цѦЕѧбис-tѧрэсѝTPѓБЕзпvтѥмДѣцПvьз$Някѭѥ|*ОкмѠѣй/гјюхNГГхдѭбx$ѫѭиѭѥжй*|ГйѮuѠсощкѬuобаХьгNГѮвхДдt‐tѭйѣvбтпѬ!$ѨѨrищрйДѥк!QѼшъNГГвзѢбz$ыГмѡНъддГ-фЕЗѪзв,!ѷДобыіртўѯЛзыx={tjof!h1y:рейѢѣѪ*нмщѯѥ!всєэаЫ rе$ЗгѪъtѩкѯѫнычr-ГѦѯВсйв!ѠѧдянJXсЮПГппѦ!ДъѮѤдѩvай$ѦэкѤѥАц,"КѡѦкпQЦзфѐН~'фѦрѮмѩАжsЖюгмr-ХѪѫАъзйбtѧ!аяФцыѐЛ|'ЕѣкПнxsфѭѤатнr-ЙѣѢѯкимнПѬ-/ьјXгјДrкбѪмѪзѪsхѡѨд'8s}:j7 4>r?ыѠснкџXфћМО)$щсѪьЅѨ*sыи)цѬз$ЗЗВкъппxuлпыFьгђБѩз*vОѡцДѣ$ЖѨэзьѬт*vяВщдмлtѭмэфЦэбѓѪѫ)$ькѤхЕsкѢНъдяѥ#$цѪѭк"тюѠѫн!QѲцьNМѬеяѯ-tйѪsхБѦамц|ьжѨѭѮ$"Упtѧскэѓххђn(th=6vjotmъедаѪе$ѡѥѨъщйбtѦкпціTPќѪѦйсѫтѯдtѯбѧѭидйѢ#8y%l6`p?h%?ГяѐэвB
ѥгбЗэtлДѣжѧѦ-жкѧюуѮЗГх,>.$k=mXDPпѯз$ѨуѮфПѨдsѥжйгѬ!$ЗѠѩк."еѪДупъіXвћКѧукѫ/tЙѤѬмВѦжй$уицЖѠh*>-qjiq1M NR"98&?vХѫѣхѫѧг)бЕќ$Жѥѥ*ев!ЕѠвбхћз^NЂѠпаѮнЕыtѤдѡДэй%~-8y%l6r⁅-ЙниѢхѭыА.ГѩеьўтиN‶&ЕѪЕйДѯѮ%оѪu1/!31avl1 ;⁊.цѭ.KA 6M\P8h%k–uѲѫхоПѥ# ъгллхО-ѯлОоѯБшт@YПсЌѠцѤuДкѫѥѥ%шѭѥжа1"s:no";b~lсиъњяаQЄКдѩЖѮз{wълдѪДжаАс-неВнВиѠ.ѯѭвтЮм$QЌдѤѨѨфЛyuЦмМѠнсН!-мкЕеБчѦеѢ}здџв$QЁЗцѡѫѡвѮѧДщ ѥ{виѧнбр*rПѥхѣэѩѭслNы(ыЀОлѤЗЖ+uѬѠжлѧ{п ѫэгбдАс|%НдВЖлчЯе(яЊЗщѯѫѩ)uуѫфтѧѠн ГижжрѬа|%ѡаѩѥсеўтиQѿМрЕѠЗп{wшнчѢѨг ѩаяжфѧьѭлѭа|}УцЮщгсѠгѯѠБйѨwѨе ЕИббѯъзр(rпЛпѥрЕѥлчNикфѼ:{%k;7%k9piѹимѬгяг*rЯѨэѦгѢs ѣѐх(аЄѢоѫѨЖмuѤѡа-Еѥ-—qьягфѬиpбѫюѧѯоWѐинхЎЗфzuщпѨѣѣн ЖѠюшѡжн-$раѨвН.КѭгяNѩзюѵ‒tѫѨ'ѪЗѫзеЗДж ѥпиум~-ѧеѢдѪq щєфи_ижѮuѯзѣѣЖы Ѫѥъь-ВнцѬбpэѮнѪ}нчNтнаѼПоВѠy'ѧwѯлрѯѯгрѤ#-НхАнѭлѬжѩѥслNк(фѯвѦѠЕп{wѴакДѦйа-Йбб|-яхѠцѩѥ уўтфйЋ&ѦuѠдѫwѯлмѪѫяу-ЙббВсpвѮдВЖлчЯе(гІѧиzizwkk7w>k+3МѩайемrкѠпОхѩѭ фѕщпсВПНѥмѥwѩадѬѮанѯ#-БаѬш~%ьхѦѣхYNѫмяѻ&цОѡйАyi*pigoro1}=ЛѧэѢюѧ.ѦѨнл@YЗбЀѪїѯ{i(%iigrig}>цнпсфѢ-ѢчѠюѬѤ.KA 6M\P8h%kЖЖѣѠч ѨЛгщѤ#1,tl12w`2"cОъўYзяЌЗцѩЖѮзДЛuиаwѪгк}-внаѩгѦнѥоrНуэЭYзяЊеѪѮѫеЖyuВаЖѦюлѡ-ъжфѧкpбѫяНПьWђсевѼ:{%k;7%k9piъизqяэжжѬо~9q~labPExOЯЗбtДЗчѥВѫз.kt}>mo=8"3яхѠяАѣ жёщгс)$k

Глава 16: Первый день на работе

Ким сидел в машине на парковке, руки на руле, двигатель заглушен. Цифровые часы на приборной панели показывали 8:14. Рабочий день начинался в восемь тридцать. Шестнадцать минут запаса.

Он смотрел на здание перед собой — трёхэтажное, серый бетон, большие окна, вывеска над входом: "QuickShip Logistics". Парковка заполнена наполовину, машины стояли рядами — старые седаны, пикапы, пара минивэнов.

Ким достал телефон из кармана, проверил. Сообщение от Минджи, отправленное двадцать минут назад: "Ухожу в школу. Удачи на работе, аппа!" Он набрал короткий ответ: "Спасибо. Хорошего дня." Отправил. Убрал телефон. Выдохнул медленно, открыл дверь, вышел. Закрыл машину, проверил замок дважды. Пошёл к входу.

Автоматические двери распахнулись с тихим шипением. Внутри прохладно — кондиционер работал на полную, гудел тихо под потолком. Ресепшен справа, за стойкой женщина лет сорока, короткие рыжие волосы, чёрная блузка, печатала что-то на компьютере. Подняла голову, когда Ким подошёл.

— Доброе утро, — сказала она. Улыбка вежливая, профессиональная. — Чем могу помочь?

— Ким Минджун, — он достал из кармана письмо, сложенное втрое, протянул ей. — Начинаю сегодня. Менеджер логистики.

Женщина взяла письмо, развернула, просмотрела быстро. Кивнула.

— Да, вас ждут. Второй этаж, кабинет 204. Директор по персоналу встретит. — Она вернула письмо, указала на лестницу слева. — Лифт не работает, извините. Ремонтируют.

— Нормально, — Ким убрал письмо в карман, пошёл к лестнице.

Поднимался медленно, держась за перила. Ступени скрипели под ногами — старое дерево, но крепкое. На стене фотографии в рамках — команда компании, какие-то корпоративные мероприятия, вручение наград. Ким не смотрел. Дошёл до второго этажа, вышел в коридор.

Коридор длинный, двери с табличками — "Бухгалтерия", "Отдел закупок", "Кадры". Ким прошёл до конца, остановился у двери с номером 204. Постучал дважды.

— Войдите, — донёсся голос изнутри, женский, низкий.

Ким открыл дверь, вошёл. Кабинет небольшой — стол, два стула перед ним, один за, шкаф у стены, окно с видом на парковку. За столом сидела женщина лет пятидесяти, тёмные волосы с сединой, собраны в узел, очки на носу, строгий серый костюм. Она подняла взгляд от документов, улыбнулась.

— Мистер Ким? — встала, протянула руку через стол.

Ким шагнул вперёд, пожал руку.

— Приятно, — сказала она. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Ким сел, спина прямая, руки на коленях. Ждал.

— Я Патрисия Моррис, директор по персоналу, — сказала женщина, открывая папку на столе. — Добро пожаловать в QuickShip. Ваше резюме впечатляющее. Мы рады, что вы выбрали нашу компанию.

— Спасибо, — Ким кивнул один раз.

Патрисия достала из папки несколько листов, положила перед ним.

— Это трудовой договор. Прочитайте, пожалуйста. Если вопросов нет, подпишите.

Ким взял листы, начал читать. Должность, зарплата, график, обязанности. Всё стандартно. Ничего подозрительного. Он дочитал до конца, взял ручку, которую Патрисия протянула, подписал на последней странице. Вернул ей.

— Отлично, — Патрисия убрала договор в папку, достала бланк. — Ещё пара формальностей. Налоговая форма. Заполните, пожалуйста.

Ким заполнил — имя, адрес, номер социального страхования. Почерк ровный, буквы печатные. Вернул бланк. Патрисия проверила, кивнула, убрала в другую папку.

— У вас есть вопросы о должности? — спросила она, складывая руки на столе.

— Нет. В письме всё указано.

— Хорошо. Тогда коротко расскажу о компании. — Она откинулась на спинку кресла, сняла очки, протёрла салфеткой. — QuickShip работает с 1987 года. Специализируемся на транспортировке специализированного оборудования для исследовательских и технологических компаний. Наши основные клиенты — Старк Индистриз, Башня Бакстера, несколько университетов и частных лабораторий на восточном побережье. Мы не возим самое ценное или опасное — такие грузы клиенты перевозят сами, собственным транспортом и охраной. Но всё остальное — расходные материалы, запчасти, техническая документация, прототипы низкого уровня — это наша зона ответственности.

Ким слушал, не перебивая. Старк Индистриз. Минджи смотрела новости о Старк вчера за ужином, когда он готовил. Говорила о лекции, которую хочет посетить в следующем месяце. Башня Бакстера — Фантастическая Четвёрка. Минджи упоминала Ридию Ричардс тоже, когда рассказывала о научном кружке. Мир меньше, чем кажется.

— Ваша задача, — продолжила Патрисия, надевая очки обратно, — координировать отгрузки и приёмки на главном складе. Контролировать работу грузчиков, проверять накладные, следить за сроками доставки. У нас две смены — дневная с восьми утра до четырёх дня, ночная с четырёх дня до полуночи. Вы будете работать в дневной, понедельник-пятница. Суббота по необходимости, но обычно не требуется. Есть вопросы?

— Нет.

— Отлично. — Патрисия встала, взяла со стола пластиковую карту на шнурке, протянула Киму. — Это ваш пропуск. Он открывает двери склада, комнаты отдыха, парковки. Не теряйте, перевыпуск стоит пятьдесят долларов.

Ким взял пропуск, повесил на шею, спрятал под рубашкой. Встал. Патрисия вышла из-за стола, открыла дверь, жестом пригласила его следовать.

— Сейчас я представлю вас вашему наставнику. Несмотря на ваш солидный опыт, первую неделю вы будете работать под её руководством — это стандартная процедура. Просто чтобы понять специфику нашей компании, системы учёта, клиентов. Потом пойдёте самостоятельно.

Они вышли в коридор, прошли к лестнице. Спустились на первый этаж, Патрисия шла впереди, каблуки стучали по плитке. Прошли мимо ресепшена, секретарша кивнула им. Патрисия открыла дверь в конце коридора, вышла в большой зал.

Склад. Высокие потолки, метров восемь, может, больше. Стеллажи до самого верха, коробки штабелями, паллеты, погрузчики ездили туда-сюда с тихим жужжанием электромоторов. Пахло картоном, машинным маслом, чем-то металлическим и пылью. Свет яркий, люминесцентные лампы под потолком. Народу было много — грузчики в оранжевых жилетах таскали коробки, водители стояли у ворот, курили, разговаривали, менеджеры с планшетами ходили между стеллажами, что-то проверяли.

Патрисия подошла к женщине, стоявшей у металлического стола с компьютером и принтером. Невысокая, полная, седые волосы короткие, лицо усталое, морщины вокруг глаз и рта, но взгляд внимательный, цепкий. На ней оранжевый жилет поверх синей рубашки, планшет в одной руке, ручка в другой. Лет шестьдесят, может, больше.

— Кэрол, — позвала Патрисия.

Женщина обернулась, увидела их, кивнула. Подошла ближе, шаги медленные, тяжёлые — ноги, видимо, болели. Остановилась перед ними.

— Доброе утро, Пэт, — сказала она. Голос хриплый, низкий. Курильщица со стажем, наверное.

— Кэрол, это Ким Минджун, наш новый менеджер логистики, — Патрисия указала на Кима. — Ким, это Кэрол Дженкинс. Она работает здесь тридцать восемь лет, знает каждый винтик на этом складе. Следующие несколько дней будет вашим наставником.

Кэрол посмотрела на Кима, оценивающе, снизу вверх. Протянула руку. Ким пожал — ладонь сухая, мозолистая, хватка слабее, чем у Патрисии, но уверенная.

— Вежливый, — сказала она, отпуская руку. — Хорошо. Значит, слушать будешь. Пойдёмте, покажу, где что.

Патрисия кивнула им обоим.

— Удачи, мистер Ким. Если вопросы — мой кабинет всегда открыт. Кэрол, он в ваших руках.

Она развернулась, ушла обратно к дверям. Кэрол обернулась к Киму, сунула планшет под мышку.

— Ладно, Ким, — она пошла вдоль стеллажей, Ким последовал за ней, держась на шаг сзади. — Первое, что надо запомнить: здесь всё по накладным. Ни одна коробка не двигается без документа — бумажного или электронного. Если нет записи в системе, коробка не существует. Понятно?

— Понятно, — Ким смотрел по сторонам, запоминал планировку. Склад большой, квадратный, метров сто на сто, может, больше.

— Видите вон те стеллажи? — Кэрол указала направо, где стояли высокие металлические стеллажи, забитые коробками разных размеров. Маркировка на каждой — штрих-коды, цифры, названия клиентов. — Это зона хранения. Всё, что не уезжает сегодня, стоит там. Маркировано по клиентам, датам прибытия, номерам заказов. Система автоматически отслеживает сроки — если груз лежит больше тридцати дней, система кричит, потому что это наши деньги улетают. Хранение платное.

Ким кивнул. Они прошли дальше, мимо стеллажей. Кэрол остановилась у широкой площадки слева, где стояли паллеты с коробками, обмотанными прозрачной плёнкой.

— Это зона отгрузки, — сказала она, постучав ногой по бетонному полу. — Всё, что уезжает сегодня, выкатываем сюда с утра. Водители приезжают, проверяют накладные, грузят, уезжают. Если паллета стоит здесь дольше восьми вечера, значит, кто-то облажался — или водитель не приехал, или мы не подготовили груз вовремя. За каждый просроченный заказ компания платит штраф клиенту. Штраф — это минус из нашей премии. Так что косяки тут не любят.

Она пошла дальше, Ким за ней. Справа была другая площадка, поменьше, где стояли новые коробки, ещё не распакованные.

— Зона приёмки, — Кэрол кивнула в ту сторону. — Всё, что приехало от поставщиков или от клиентов на временное хранение, сначала идёт сюда. Проверяем маркировку, целостность, сверяем с накладной. Если всё окей, сканируем в систему, потом либо на хранение, либо сразу на отгрузку, если это транзит. Понятно?

— Понятно, — Ким запоминал. Три зоны. Логично. Стандартная схема. Он видел такое раньше, когда работал грузчиком в Лос-Анджелесе, потом в Филадельфии, перед переездом в Нью-Йорк.

Кэрол подошла к металлическому столу, где стоял компьютер, принтер, сканер штрих-кодов. Положила планшет на стол, включила компьютер. Монитор ожил, показал экран входа в систему. Она ввела логин, пароль, нажала Enter. Открылась программа — таблицы, списки, графики.

— Это наша система учёта, — сказала Кэрол, поворачивая монитор, чтобы Ким видел. — Называется LogiTrack. Простая, но капризная. Тормозит, если интернет слабый, иногда вылетает, но в целом работает. Здесь всё — заказы, накладные, сроки, статусы. Видите? — она кликнула на одну из строк. Открылось окно с деталями заказа: клиент, адрес, дата, содержимое, статус. — Это заказ на сегодня. Stark Industries. Двадцать коробок, запчасти для их лабораторий. Статус "Готов к отгрузке". Значит, коробки уже на паллете, водитель приедет в десять утра.

Ким смотрел на экран, читал. Stark Industries, Lab Division, Order #SI-8843. Двадцать коробок, общий вес триста двадцать килограммов. Адрес доставки — Manhattan, 10th Avenue. Срок — сегодня до полудня.

— Вопросы? — Кэрол посмотрела на него.

— Нет.

— Хорошо. — Она закрыла окно, открыла другое. — Это график на весь день. Три отгрузки — Старк в десять утра, Башня Бакстера в час дня, Колумбийский университет в три дня. Плюс две приёмки — одна уже пришла ночью, вторая приедет около полудня. Ваша задача — контролировать, чтобы всё ушло и пришло вовремя. Грузчики делают физическую работу, вы делаете контроль и бумажную работу. Ясно?

— Ясно.

Кэрол выключила монитор, взяла планшет.

— Пошли, покажу, где обедают и где туалет. Важные вещи.

Они прошли к дальней стене склада, где была дверь с табличкой "Комната отдыха". Кэрол открыла, вошла, Ким за ней. Комната небольшая — метров двадцать, три стола, пластиковые стулья, холодильник в углу, микроволновка на столешнице, кофеварка, автомат с закусками у стены. Окно выходило на внутренний двор, где стояли мусорные контейнеры. Пахло кофе и чем-то сладким — кто-то разогревал выпечку в микроволновке недавно.

— Здесь обедаем, — сказала Кэрол, указывая на столы. — Перерыв тридцать минут, обычно в полдень, но можно сдвинуть, если работа горит. Можно принести еду из дома, можно купить в автомате или сходить в кафе через дорогу. Я обычно дома готовлю, дешевле и вкуснее.

Ким кивнул. Он тоже принесёт из дома. Сэндвичи, фрукты, может, остатки ужина. Экономнее.

Кэрол показала ему туалет — в конце коридора, мужской и женский рядом. Потом вернулись на склад.

— Ладно, теория закончена, — сказала Кэрол, остановившись у стола с компьютером. — Теперь практика. Видите ту паллету? — она указала на паллету у зоны отгрузки, обмотанную плёнкой. — Это для Stark. Двадцать коробок. Сейчас проверим, всё ли правильно упаковано.

Она подошла к паллете, Ким за ней. Кэрол достала из кармана жилета нож-резак, надрезала плёнку сверху, сняла. Коробки стояли стопкой, четыре ряда по пять коробок. Все одинакового размера, картонные, коричневые, маркировка на каждой. Кэрол взяла планшет, включила сканер штрих-кодов встроенный в него, поднесла к первой коробке. Сканер пискнул, на экране появилась информация: Order #SI-8843, Item 1 of 20, Weight 16 kg, Contents: Lab Equipment – Classified.

— Classified, — Кэрол усмехнулась. — Значит, мы не знаем, что внутри. Старк часто так делает. Не наше дело, главное, чтобы вес совпадал и коробка целая.

Она осмотрела коробку — углы, стороны, дно. Целая, без вмятин, скотч не порван. Кивнула, отсканировала следующую. И следующую. Ким стоял рядом, смотрел, запоминал процесс. Двадцать коробок, каждую проверить, каждую отсканировать. Заняло минут десять.

— Всё на месте, — сказала Кэрол, убирая планшет. — Теперь ваша очередь. Видите паллету вон там? — она указала на другую паллету, в зоне приёмки. — Пришла ночью. Надо проверить, что внутри, сверить с накладной, занести в систему. Потом решить — на хранение или на отгрузку.

Ким подошёл к паллете. Восемь коробок, средние, на каждой этикетка. Он взял планшет, который Кэрол протянула ему, включил сканер. Отсканировал первую коробку. На экране: Order #BE-2193, Client: Empire State University, Item 1 of 8, Weight 12 kg, Contents: Chemical Reagents.

Проверил коробку — целая, углы не повреждены. Отсканировал вторую. Третью. Работал методично, без спешки. Восемь коробок, восемь сканирований. Кэрол стояла рядом, смотрела, кивала.

— Хорошо, — сказала она, когда он закончил. — Теперь смотрим в систему. Открывайте заказ на компьютере.

Ким подошёл к столу, включил монитор, вошёл в LogiTrack под логином, который Кэрол дала ему — временным, пока не сделают постоянный. Нашёл заказ BE-2193, открыл. Дата отгрузки — послезавтра. Значит, на хранение.

— На хранение, — сказал Ким.

— Правильно. Теперь найдите свободное место на стеллаже. Смотрите на схему.

Кэрол открыла другое окно — схема склада, стеллажи пронумерованы, ячейки помечены цветами. Зелёные — свободные, красные — заняты. Ким посмотрел, нашёл свободную ячейку — стеллаж B, уровень 2, ячейка 14.

— Стеллаж B-2-14, — сказал он.

— Верно. Вбивайте в систему.

Ким ввёл номер ячейки в поле, нажал "Сохранить". Система обновилась, ячейка B-2-14 стала красной на схеме.

— Отлично, — Кэрол кивнула. — Теперь зовите грузчицу, скажите, куда везти.

Ким огляделся, увидел грузчицу неподалёку — высокая, мускулистая женщина лет тридцати, в оранжевом жилете, катила пустую тележку. Он подошёл.

— Извините, — сказал он. — Паллету на B-2-14.

Грузчица посмотрела на него, кивнула.

— Щас.

Она подкатила тележку к паллете, подцепила вилами, повезла к стеллажу B. Ким вернулся к Кэрол.

— Готово, — сказал он.

— Хорошо. Быстро учитесь. — Кэрол посмотрела на часы на стене. — Девять тридцать. Скоро приедет водитель от Stark. Вы будете контролировать загрузку. Я покажу первый раз, потом сами.

Следующие полчаса прошли в ожидании. Кэрол показала Киму, где хранятся запасные коробки, скотч, маркеры, этикетки. Где стоит весы для проверки веса, если есть сомнения. Где огнетушители, аптечка, кнопка пожарной тревоги. Стандартная инструкция по технике безопасности.

В десять утра к воротам склада подъехал фургон — белый, с логотипом Stark Industries на боку, красно-золотые буквы. Ворота открылись автоматически, фургон въехал, остановился у зоны отгрузки. Из кабины вышла женщина — лет тридцати, короткие чёрные волосы, кожаная куртка, джинсы, планшет в руке. Она подошла к Кэрол, кивнула.

— Доброе утро, Кэрол, — сказала она. Голос низкий, уверенный. — Двадцать коробок для Stark, заказ SI-8843?

— Да, Джина, всё готово, — Кэрол кивнула на паллету. — Это наш новый менеджер, Ким. Он будет контролировать загрузку.

Джина посмотрела на Кима, протянула руку.

— Джина Коул. Старший водитель Stark Industries.

Ким пожал руку. Рукопожатие крепкое, почти мужское.

— Ким Минджун.

Джина достала из планшета стилус, открыла электронную накладную.

— Давайте проверим.

Она подошла к паллете, начала сканировать коробки встроенным сканером планшета. Каждая коробка пискнула, данные появились на экране. Двадцать коробок, все совпали. Джина кивнула.

— Всё на месте. Грузим.

Две грузчицы подошли — та самая высокая и ещё одна, приземистая, широкоплечая. Они подкатили погрузчик, подцепили паллету, повезли к фургону. Задняя дверь фургона была открыта, внутри пусто. Грузчицы завезли паллету, поставили у передней стенки, закрепили ремнями. Заняло минут десять.

Ким стоял рядом, смотрел. Проверял, что каждая коробка попадает на место, что ремни затянуты, что паллета не шатается. Грузчицы работали быстро, слаженно, явно опытные. Закончили, вышли из фургона. Джина закрыла задние двери, вернулась к Кэрол, протянула планшет.

— Подпишите, пожалуйста.

Кэрол взяла стилус, расписалась на экране. Джина кивнула, убрала планшет.

— Спасибо. До следующего раза.

Она села в кабину, завела двигатель, выехала со склада. Ворота закрылись за ней. Кэрол повернулась к Киму.

— Вот и всё. Первая отгрузка закрыта. Следующая в час дня, Baxter Building. До этого займёмся приёмкой и инвентаризацией.

Они вернулись к компьютеру. Кэрол открыла список задач на день.

— Смотрите, — она указала на экран. — Вторая приёмка должна приехать в полдень. Поставщик из Бостона, двенадцать коробок лабораторного оборудования для Башня Бакстера. Как приедет, вы проверяете, сканируете, решаете — на хранение или на отгрузку. Понятно?

— Понятно.

— А пока займёмся инвентаризацией. Раз в неделю проверяем один из стеллажей — сверяем физическое наличие с тем, что в системе. Сегодня стеллаж C, уровни 1-3. Берите сканер, пошли.

Следующие три часа прошли в проверке коробок. Стеллаж C, три уровня, сорок восемь ячеек. Ким поднимался по металлической лестнице, сканировал каждую коробку, сверял с системой. Кэрол стояла внизу, смотрела в планшет, кивала или качала головой.

— Ячейка C-2-07, — говорил Ким, спускаясь. — В системе числится пять коробок, физически четыре.

— Записываю, — Кэрол стучала по планшету. — Будем разбираться. Или грузчицы не обновили систему, или кто-то взял без накладной. Редко, но бывает.

К полудню приехала вторая приёмка — грузовик из Бостона, двенадцать коробок лабораторного оборудования для Башни Бакстера. Водительница — пожилая женщина лет шестидесяти, седые волосы, усталое лицо, фланелевая рубашка — выгрузила коробки сама, отказавшись от помощи грузчиц.

— Привыкла, — сказала она, когда Кэрол предложила позвать кого-нибудь. — Сорок лет за рулём, сама справлюсь.

Ким проверил коробки, отсканировал. Все целые, все совпадают с накладной. Заказ на отгрузку сегодня, в час дня. Значит, сразу в зону отгрузки. Грузчицы увезли паллету. Водительница расписалась на планшете Кэрол, села в кабину, уехала.

В полдень Кэрол отпустила Кима на обед.

— Тридцать минут, — сказала она. — Если закончите раньше, можете вернуться. Работы хватает.

Ким прошёл в комнату отдыха. За одним из столов сидели три грузчицы — та самая высокая, приземистая и третья, худая, с татуировкой на предплечье. Ели сэндвичи, разговаривали о чём-то, смеялись. Увидели Кима, замолчали на секунду, кивнули. Он кивнул в ответ, прошёл к другому столу, сел.

Достал из сумки контейнер — остатки вчерашнего ужина, рис с курицей и овощами. Открыл, поставил в микроволновку, нажал две минуты. Микроволновка загудела. Ким стоял рядом, смотрел через стекло, как контейнер вращается на тарелке.

Грузчицы вернулись к разговору. Ким не слушал, но слышал — обрывки фраз, смех, что-то про выходные, про кого-то из отдела закупок. Микроволновка пискнула. Ким достал контейнер, вернулся к столу, сел. Ел медленно, методично. Рис, курица, овощи. Вкус обычный, ничего особенного. Минджи готовила вчера, пока он был в душе. Научилась хорошо — лучше, чем он в её возрасте.

Доел за двадцать минут. Убрал контейнер в сумку, вышел из комнаты. Вернулся на склад. Кэрол стояла у компьютера, разговаривала по телефону. Увидела Кима, кивнула, указала на паллету у зоны отгрузки — та самая, двенадцать коробок для Башни Бакстера.

— Проверьте, пожалуйста, — сказала она, прикрывая трубку рукой. — Водитель приедет через полчаса.

Ким подошёл к паллете, взял сканер. Двенадцать коробок, все правильно упакованы, плёнка натянута. Отсканировал каждую. Все совпали. Вернулся к Кэрол, кивнул.

— Готово.

— Хорошо, — Кэрол закончила разговор, положила трубку. — Теперь ждём.

В час дня приехал фургон — синий, с логотипом Башни Бакстера, белые буквы "Baxter Building Research Division". Из кабины вышел мужчина — редкость. Лет двадцати пяти, высокий, худой, светлые волосы до плеч, очки в тонкой оправе. Одет странно для водителя — белая рубашка, галстук-бабочка, чёрные брюки. Больше похож на лаборанта.

Он подошёл к Кэрол, протянул руку.

— Добрый день, мисс Дженкинс. Роберт Линч, водитель Башни Бакстера.

Кэрол пожала руку, улыбнулась.

— Роберт, давно не виделись. Как дела?

— Нормально, спасибо. — Он оглянулся, увидел Кима, кивнул вежливо. — Добрый день.

— Это наш новый менеджер, Ким, — сказала Кэрол. — Ким, это Роберт. Один из немногих мужчин-водителей в городе. Работает у доктора Ричардс уже… сколько, Роберт? Три года?

— Четыре, — Роберт поправил очки. — С две тысячи шестого.

Ким кивнул. Роберт протянул руку. Ким пожал — рукопожатие слабое, ладонь мягкая, без мозолей. Не физический работник. Кэрол говорила правду — лаборант, наверное, просто иногда возит грузы.

— Двенадцать коробок? — спросил Роберт, доставая планшет.

— Да, всё готово, — Кэрол указала на паллету.

Роберт подошёл, начал сканировать. Ким стоял рядом, смотрел. Роберт работал медленнее, чем Джина — проверял каждую коробку дважды, записывал что-то в планшет. Может, протокол Башни Бакстера требует дополнительной точности. Закончил минут через пятнадцать.

— Всё в порядке, — сказал он. — Грузим.

Две грузчицы подкатили погрузчик, завезли паллету в фургон, закрепили. Роберт проверил ремни лично — дёргал, тянул, убеждался, что держат. Кивнул, закрыл двери фургона.

— Спасибо, мисс Дженкинс. До следующего раза.

Он сел в кабину, уехал. Ворота закрылись. Кэрол повернулась к Киму.

— Странный парень, — сказала она. — Но надёжный. Никогда не опаздывает, никогда не теряет груз. Доктор Ричардс ценит таких.

Ким кивнул. Ничего не сказал.

Следующие два часа прошли в подготовке третьей отгрузки — Колумбийский университет, восемь коробок химических реагентов. Водительница приехала в три, загрузка прошла быстро, без проблем. К четырём часам дня все отгрузки были закрыты.

Кэрол выключила компьютер, сняла жилет, повесила на спинку стула.

— Всё, — сказала она. — Ваша смена закончена. Завтра в восемь тридцать, как обычно. Есть вопросы?

— Нет, — Ким снял свой жилет, положил на стол.

— Хорошо. Быстро учитесь, правда. — Кэрол взяла сумку из-под стола, повесила на плечо. — Увидимся завтра.

— До завтра.

Ким вышел со склада, прошёл через офис, мимо ресепшена. Секретарша кивнула, он кивнул в ответ. Вышел на парковку. Солнце низко, небо оранжевое, воздух прохладный. Он дошёл до машины, открыл, сел. Завёл двигатель, выехал с парковки.

Дорога домой заняла сорок минут — пробки, красные светофоры, медленный поток. Ким ехал спокойно, не спешил. Радио выключено, только шум мотора и улицы за окном. Он думал о Минджи. Она должна быть дома уже — школа заканчивается в три, автобус идёт полчаса. Наверное, делает домашнее задание. Или смотрит лекцию онлайн — вчера упоминала что-то про новый курс от MIT.

Доехал до дома в пять вечера. Припарковался у подъезда, вышел, закрыл машину. Поднялся по лестнице на третий этаж, достал ключи, открыл дверь.

— Аппа? — донёсся голос Минджи из гостиной.

— Да, — Ким закрыл дверь, снял ботинки, поставил у стены. Повесил куртку на вешалку.

Минджи вышла из гостиной — в домашней одежде, футболка, спортивные штаны, волосы собраны в хвост. Улыбнулась.

— Как прошёл первый день?

— Нормально, — Ким прошёл на кухню, открыл холодильник, достал бутылку воды. Отпил. — Учился. Проверял коробки, сканировал, заносил в систему. Ничего сложного.

— Коллеги нормальные?

— Да. Наставница опытная. Тридцать восемь лет работает там.

Минджи присела на стул у кухонного стола, подперла подбородок рукой.

— Ты устал?

— Немного, — Ким закрыл бутылку, поставил в холодильник. — Ты ужин уже думала?

— Ага. Хотела сделать рамён, но не уверена, что правильно помню рецепт. Может, ты поможешь?

— Конечно.

Ким достал из холодильника курицу, овощи — морковь, зелёный лук, грибы. Минджи поставила кастрюлю на плиту, налила воду. Они работали вместе — Ким резал курицу, Минджи чистила морковь. Тихо, без спешки. Радио на заднем плане играло что-то джазовое, Минджи напевала мелодию.

— Аппа, — сказала она через несколько минут. — В школе сегодня объявили о научной ярмарке. Через два месяца. Я думаю участвовать.

— Хорошо, — Ким бросил курицу на сковороду, включил огонь. — Что будешь делать?

— Ещё не решила. Может, что-то связанное с возобновляемой энергией. Или биотехнологиями. Хочу, чтобы это было практичным, не просто модель.

— Если нужна помощь, скажи.

— Спасибо, аппа.

Вода закипела. Минджи бросила лапшу, помешала. Ким добавил курицу, овощи, специи. Ещё десять минут, и ужин был готов. Они разлили рамён по мискам, сели за стол.

Ели молча первые несколько минут. Потом Минджи заговорила — рассказывала про школу, про подругу, которая получила приглашение на стажировку в лабораторию Старк, про учительницу химии, которая хвалила её последнюю работу. Ким слушал, кивал, иногда задавал короткие вопросы.

Закончили в шесть вечера. Минджи убрала посуду в раковину, Ким помыл. Она вытирала, он ополаскивал. Привычная рутина.

— Я пойду доделаю домашку, — сказала Минджи, вешая полотенце. — Потом, может, посмотрю лекцию.

— Хорошо. Не засиживайся допоздна.

— Не буду.

Она ушла в свою комнату, закрыла дверь. Ким остался на кухне. Достал телефон, проверил — никаких сообщений. Убрал обратно в карман. Прошёл в гостиную, сел на диван. Включил телевизор — новости. Диктор говорила о чём-то политическом, потом погода, потом реклама.

Ким смотрел, не вслушиваясь. Думал о работе. О завтрашнем дне. О том, что надо купить продукты в выходные. О том, что счёт за электричество придёт через неделю. Обычные мысли. Обычная жизнь.

В девять вечера Минджи вышла из комнаты, попрощалась, пошла спать. Ким остался в гостиной ещё час. Смотрел новости, потом какой-то фильм, который шёл по кабельному. Не запомнил название.

В десять выключил телевизор, прошёл в ванную. Умылся, почистил зубы. Посмотрел в зеркало — лицо усталое, морщины вокруг глаз, седина на висках заметнее, чем утром. Или просто освещение.

Вышел, проверил замки на входной двери. Дважды. Прошёл к комнате Минджи, приоткрыл дверь тихо. Она спала, дышала ровно, лицо спокойное. Ким закрыл дверь, пошёл к себе.

Разделся, лёг на кровать. Выключил свет. Закрыл глаза.

Глава 17: Паучья Звезда

‎Автобус выехал из города в девять двадцать утра, и через сорок минут закончились дома.

‎

‎Минджи заметила это не сразу. Сначала кирпичные кварталы сменились складами, потом склады — заборами и пустырями, потом пошли редкие двухэтажные домики с качелями во дворах, и только когда по обеим сторонам дороги встала зелёная стена, она поняла, что города больше нет. Просто нет. Как будто кто-то стёр его ластиком и забыл дорисовать обратно.

‎

‎Она сидела у окна и держала на коленях рюкзак.

‎

‎— Я взяла три, — сказала Луиза.

‎

‎— Три чего?

‎

‎— Лака. — Луиза копалась в своей сумке, которая была раза в два больше, чем у Минджи, и застегнулась только потому, что Луиза села на неё утром. — Розовый и вот этот, как называется... персиковый? И чёрный.

‎

‎— Зачем чёрный?

‎

‎— Не знаю. На всякий случай.

‎

‎— На какой случай тебе в летнем лагере чёрный лак?

‎

‎Луиза посмотрела на неё так, будто Минджи спросила, зачем человеку голова.

‎

‎— На случай если будет настроение.

‎

‎Минджи не нашла, что возразить. Она вообще заметила, что с Луизой это происходит регулярно: Луиза говорила что-то совершенно бессмысленное, и в этой бессмысленности была такая спокойная уверенность, что спорить казалось невежливым.

‎

‎— Мама положила мне четыре пачки печенья, — продолжала Луиза, выуживая из сумки одну из этих пачек и разрывая упаковку зубами. — Четыре. Как будто нас там голодом морить будут. Хочешь?

‎

‎— Давай.

‎

‎Печенье было сухое, с прослойкой чего-то ванильного. Минджи откусила половину и стала смотреть, как мимо окна проезжают деревья.

‎

‎— А ты что взяла?

‎

‎— Носки.

‎

‎— Что?

‎

‎— Носки, — повторила Минджи. — Восемь пар. Аппа сказал, что в лесу мокро и что если промокнут ноги, то всё, конец.

‎

‎— Что конец?

‎

‎— Не знаю. Он так сказал. — Она пожала плечами. — Он вообще странно собирал меня.

‎

‎— Мой папа однажды заставил меня взять с собой в аквапарк аптечку, — сказала Луиза с набитым ртом. — В аквапарк. Там медпункт через каждые двадцать метров.

‎

‎Автобус качнуло на выбоине. Кто-то в задних рядах взвизгнул, потом засмеялся. Пахло разогретым пластиком, чьими-то духами и печеньем.

‎

‎— Ты видела вчера новую серию?

‎

‎— Нет.

‎

‎— Минджи.

‎

‎— Я была на занятии.

‎

‎— Минджи. — Луиза развернулась к ней всем корпусом, что при её габаритах требовало определённого маневрирования между спинками. — Это была последняя серия сезона. Последняя. Ты понимаешь, что я теперь не могу тебе ничего рассказать, потому что ты не смотрела, а я лопну, если не расскажу?

‎

‎— Расскажи.

‎

‎— Ты уверена? Там спойлер такой, что...

‎

‎— Луиза.

‎

‎— Ладно. — Луиза набрала воздуха. — Он не умер.

‎

‎Минджи подождала.

‎

‎— И всё?

‎

‎— Что значит "и всё"? Он не умер! Его хоронили! Там были похороны, у меня мама плакала!

‎

‎— Ну, — сказала Минджи, — я как-то предполагала.

‎

‎— Почему?!

‎

‎— Потому что его никто не видел мёртвым. Показали закрытый гроб. Если в сериале показывают закрытый гроб, значит, человек живой.

‎

‎Луиза откинулась на спинку с выражением глубокого оскорбления.

‎

‎— Иногда с тобой невозможно, — сообщила она.

‎

‎— Я знаю.

‎

‎— Ты как этот... — Луиза покрутила рукой в воздухе, подбирая сравнение. — Как налоговый инспектор.

‎

‎— Спасибо.

‎

‎— Пожалуйста.

‎

‎Они помолчали. За окном тянулась одна и та же трава, и один и тот же серый асфальт с трещинами, залитыми чёрным.

‎

‎— Я слышала, там душ на улице, — сказала Луиза.

‎

‎— Где?

‎

‎— В лагере. Кабинки такие, на улице стоят. С деревянными стенками.

‎

‎— И?

‎

‎— И там вода холодная.

‎

‎— Помоешься холодной водой, ничего не случится.

‎

‎— Легко тебе говорить, ты вообще из железа.

‎

‎Минджи не стала объяснять, что мыться холодной водой она умеет с шести лет, потому что в их первой квартире бойлер работал четыре месяца в году, а в остальное время отец грел воду в кастрюле и смешивал в тазу, и это была целая система, со своими правилами и порядком, и в этой системе было что-то почти уютное. Такие вещи не объясняются в автобусе. Такие вещи вообще не объясняются.

‎

‎— Из железа, — согласилась она. — Дай ещё печенья.

‎

‎

‎

‎

‎

‎Ближе к полудню разговор в автобусе выдохся сам собой. Кто-то спал, кто-то смотрел в телефон, две девочки на задних рядах пытались устроить игру в слова и постоянно ссорились из-за правил. Луиза уснула первой, положив голову на свою необъятную сумку и слегка приоткрыв рот.

‎

‎Минджи прислонилась виском к стеклу. Стекло было горячее.

‎

‎Она подумала про занятие в прошлый четверг:

‎

‎Доктор Коннорс дал им задачу на расчёт. Минджи сдала первой, минут за двенадцать, и потом сидела и смотрела, как он проверяет, и внутри у неё всё сжалось, потому что она была почти уверена, что ошиблась в третьем шаге.

‎

‎Коннорс дочитал, положил листок на стол и сказал:

‎

‎— Вы решили это неправильно.

‎

‎У неё всё упало.

‎

‎— Вы решили это неправильно, — повторил он, — потому что решили короче, чем я собирался вам показать. Ваш способ на два действия меньше. Мне придётся переделать конспект.

‎

‎И улыбнулся.

‎

‎— Хорошая работа, мисс Ким.

‎

‎Минджи шла тогда до автобусной остановки и не помнила, как дошла.

‎

‎Она держала эту фразу при себе уже неделю, достала её сейчас, повертела и убрала обратно. Такие вещи надо расходовать экономно.

‎

‎Потом подумала про Петру:

‎

‎Петра ездила в этот лагерь в прошлом году. Она рассказывала про лагерь три вечера подряд, и из всего рассказа Минджи запомнила ровно три факта: там комары размером с ладонь, там нельзя купаться после девяти, и там есть каноэ… ‎И инструктор по каноэ.

‎

‎— Ты не понимаешь, — говорила тогда Петра, размахивая куском пиццы. — Не понимаешь. Мальчик.

‎

‎— Я поняла, что мальчик.

‎

‎— Нет. Ты не поняла. — Петра наклонилась вперёд с таким лицом, будто собиралась сообщить государственную тайну. — Кра-си-вый мальчик.

‎

‎— Их же не бывает некрасивых, по твоей логике.

‎

‎— Бывает! Полно! Вот у нас в школе есть двое, и один из них ковыряется в носу на алгебре, я видела. А этот... — Петра сделала жест, который должен был, видимо, обозначать неописуемое. — Ему восемнадцать. Или девятнадцать. Высокий. Светлые волосы. И он снимает футболку, когда тащит каноэ к воде.

‎

‎— Зачем?

‎

‎— Что зачем?

‎

‎— Зачем снимать футболку, чтобы тащить каноэ?

‎

‎— Минджи. — Петра посмотрела на неё с жалостью. — Ты вообще человек?

‎

‎Минджи улыбнулась стеклу. За стеклом проплывал столб с табличкой, на которой было написано что-то про пожарную опасность.

‎

‎Потом подумала про тётю Петры:

‎

‎Тётя Мэй была, если честно, лучшим человеком, которого Минджи встречала. Она пекла. Это было главное. Она пекла постоянно, по любому поводу и без повода, и когда Минджи заходила, на столе всегда что-нибудь стояло, и тётя Мэй говорила "ой, как удачно, а я как раз не знаю, кому это отдать", хотя было совершенно очевидно, что она испекла это специально, потому что знала, что Минджи придёт.

‎

‎И она звала погостить. Не как обычно зовут — вежливо и чтобы человек отказался, — а всерьёз, с уточнением дат.

‎

‎— На выходные, — говорила она. — У нас есть раскладушка. Раскладушка ужасная, но на одну ночь можно. Вы, девочки, будете смотреть кино, а я не буду мешать, сделаю вид, что сплю.

‎

‎А один раз она сказала:

‎

‎— И отца зови.

‎

‎Минджи тогда растерялась.

‎

‎— Он... он не очень ходит куда-то.

‎

‎— Так пусть не ходит куда-то. Пусть придёт на ужин. Ужин — это не куда-то, это просто ужин.

‎

‎Минджи передала. Она ждала, что отец скажет "нет" — он всегда говорил "нет", коротко и без объяснений, и это "нет" было настолько привычным, что она уже научилась его не обижаться.

‎

‎Отец помолчал. Потом спросил:

‎

‎— Когда?

‎

‎Вот и всё. Просто "когда". И Минджи чуть не выронила тарелку.

Отец обычно такого не говорил.

‎

‎Он вообще изменился. Она не могла объяснить, в чём именно, и это её немного пугало, потому что вещи, которые нельзя объяснить, обычно оказываются либо очень хорошими, либо очень плохими.

‎

‎Он стал больше готовить. Не по-необходимости, а лишнее — то, что не съедали, и что потом стояло в контейнерах, и он раздавал соседям, и соседка сверху теперь здоровалась с ним в лифте с таким лицом, будто он подарил ей машину.

‎

‎Он купил рубашку. Синюю. Не серую, не чёрную, не тёмно-коричневую, а синюю, и когда Минджи это увидела, она уставилась на неё минуты полторы, и он спросил "что?", и она сказала "ничего", и он больше её не надевал неделю, а потом надел опять.

‎

‎И он один раз пошутил.

‎

‎Это было настолько редкое событие, что Минджи помнила его дословно. Она жаловалась, что у них в школе автомат с газировкой сожрал её доллар и ничего не выдал, и отец, не поднимая головы от раковины, сказал:

‎

‎— Это было ограбление.

‎

‎— Что?

‎

‎— Автомат тебя ограбил. — Пауза. — Напиши заявление.

‎

‎И продолжил мыть посуду. А Минджи стояла посреди кухни и смеялась минуты три, а он смотрел на неё как на сумасшедшую, но, кажется, был доволен.

‎

‎Она не знала, с чего это. Может, работа. Он говорил про работу мало, как про всё, но говорил — а раньше не говорил вообще. Один раз рассказал про женщину, которая работает у них на складе тридцать восемь лет и знает, где в системе врут цифры. Он сказал это почти с уважением. Минджи не помнила, чтобы отец говорил о ком-то с уважением.

‎

‎Может, город. Может, просто так бывает.

‎

‎Она решила не разбираться. Некоторые вещи лучше не трогать руками.

‎

‎А потом, уже почти засыпая, подумала о Человеке-Пауке.

‎

‎У Минджи на телефоне было девятнадцать видео. Она их не пересматривала — почти не пересматривала, — но они были. Самое лучшее — то, с автобусом. Кривое, снятое дёргающейся рукой, семнадцать секунд. Автобус катится боком, потому что водителю стало плохо, и на повороте есть ограждение, и за ограждением ничего нет, и вот это ничего уже совсем рядом, и тут сверху что-то падает.

‎

‎Не приземляется. Падает. И упирается.

‎

‎И автобус останавливается.

‎

‎Минджи смотрела это видео двадцать или тридцать раз в первую неделю. Её интересовала не эффектность. Её интересовала физика.

‎

‎— Так не бывает, — сказала она тогда Луизе.

‎

‎— Как не бывает? Вот же, видео.

‎

‎— Это девятитонный автобус. Даже если у тебя бесконечная сила в руках, тебе нужно во что-то упереться. У неё под ногами обычный асфальт. Она должна была просто уехать вместе с автобусом.

‎

‎— Ну значит она к асфальту прилипла.

‎

‎— Так нельзя прилипнуть, там сила...

‎

‎— Минджи, — сказала Луиза, — тебя спасают, а ты считаешь.

‎

‎И это было справедливо, но Минджи всё равно продолжала считать, потому что если она когда-нибудь поймёт, как это работает, значит это можно будет повторить, а если это можно повторить — значит это можно изучать, а если это можно изучать — значит на это дают гранты.

‎

‎Хотя нет. Дело было не только в грантах.

‎

‎Дело было в том, что кто-то в этом городе однажды посмотрел, как падает автобус с детьми, и решил, что это его проблема. Без причины. Без выгоды. Просто потому, что мог.

‎

‎Минджи не знала, кто под этой маской. Она думала об этом иногда, перед сном — наверное, какая-нибудь студентка, лет двадцати, умная, не самая богатая, потому что костюм точно самодельный, там видно шов на плече. Может, они даже когда-нибудь встретятся. Хотя это, конечно, глупость.

‎

‎Автобус качнуло, и она уснула, прижавшись виском к тёплому стеклу.

‎

‎* * *

‎

‎— Минджи. Минджи. Минджи.

‎

‎— Что.

‎

‎— Мы стоим.

‎

‎Минджи открыла глаза. Шея затекла, во рту было сухо, за окном был вечер — не поздний, но уже тот, когда тени лежат длинные и плоские. Автобус действительно стоял. И не гудел.

‎

‎— Сколько времени?

‎

‎— Полвосьмого, — сказала Луиза. — Мы должны были приехать два часа назад.

‎

‎В салоне было шумно. Все стояли — насколько можно стоять в автобусе, — и наклонялись в проход, и смотрели вперёд, где открылась водительская дверь.

‎

‎— Что случилось?

‎

‎— Дорис заплутала, — Луиза говорила с удовольствием человека, который первым узнал новость. — Мы свернули не туда где-то после того моста, и она час ехала по какой-то грунтовке, и потом мы встали. Просто встали. Она пыталась завести, оно жужжит и не заводится.

‎

‎Минджи повернулась к окну.

‎

‎Никакой дороги в привычном смысле не было. Была колея — две колеи, между ними трава по колено, — и по обеим сторонам стоял лес. Не парковый, не аккуратный, а настоящий: густой, тёмный внизу, с валежником и непролазным подлеском. Такой лес, в который не видно на три метра.

‎

‎Она посмотрела вверх. Небо между кронами было зелёно-жёлтое, и в нём медленно гасло.

‎

‎— Так, — раздалось спереди. — Так, все сели. Сели, я сказала.

‎

‎Миссис Тёрнер шла по проходу. Она преподавала биологию, ей было под пятьдесят, и у неё было такое выражение лица, которое возникает только у человека, который двадцать лет объясняет подросткам что такое митоз.

‎

‎— Все сели. Шанис, это не "сели". Спасибо.

‎

‎Гул стих. Все сели по местам.

‎

‎— Ситуация следующая. — Миссис Тёрнер встала посередине салона, держась за поручень. — Автобус не заводится. Дорис вызвала помощь. Она дозвонилась, нас услышали, наши координаты приняты. Приедут утром.

‎

‎— Утром?! — это Тэмми, с задних рядов.

‎

‎— Утром. Потому чтобы вытащить автобус нужен тягач, а тягач не поедет по этой дороге в темноте, потому что он тут застрянет, и тогда нас будет двое застрявших вместо одного. — Миссис Тёрнер поправила очки. — Это неприятно. Это некомфортно. И это абсолютно не опасно. Вы меня слышите? Абсолютно не опасно, если вы будете делать то, что я говорю.

‎

‎Кто-то фыркнул.

‎

‎— Правила. — Миссис Тёрнер подняла руку и стала загибать пальцы. — Первое. Из автобуса не выходим. Вообще. Ни за чем.

‎

‎— А если в туалет?

‎

‎— Выходим группой, не меньше трёх человек, не дальше пяти метров от автобуса, и говорите мне. Мне, понятно, не подруге. Вот это — второе правило.

‎

‎— Пять метров — это мало...

‎

‎— Пять метров, Ребекка, и я буду стоять и смотреть в другую сторону, и это будет унизительно для всех, включая меня, но мы это переживём. — Она загнула третий палец. — Третье. В лес не заходим. Ни на шаг. Тут лес не такой, как в кино. Тут в двадцати метрах от дороги человек перестаёт понимать, где дорога. Вы не найдёте обратный путь. Не потому что вы глупые, а потому что так устроено зрение.

‎

‎Стало тише.

‎

‎— Четвёртое. — Миссис Тёрнер помолчала. — Здесь есть животные.

‎

‎— Какие животные? — тихо спросила Луиза.

‎

‎— Обычные для этой местности. Олени. Лисы. Койоты. — Пауза. — И есть чёрные медведи.

‎

‎Кто-то охнул. Кто-то засмеялся, но неубедительно.

‎

‎— Чёрный медведь не хочет вас есть, — сказала миссис Тёрнер ровно. — Ему интереснее мусор, чем вы. Он подходит к людям, только если у людей еда, и убегает, если шумят. Поэтому: вся еда остаётся в автобусе, все обёртки остаются в автобусе, ничего не выбрасываем в окно. Кто выбросит в окно пачку от чипсов, тот будет объясняться со мной лично, и я вас уверяю, что медведь будет приятнее.

‎

‎— А если он придёт?

‎

‎— Он не придёт. А если придёт, то он придёт к автобусу, а не в автобус, потому что он весит сто пятьдесят килограммов и не умеет открывать двери. Вы в железной коробке. Это самое безопасное место в этом лесу. — Миссис Тёрнер опустила руку. — Поэтому из коробки мы не выходим. Всё понятно?

‎

‎— Понятно, — нестройно.

‎

‎— Прекрасно. Все будет хорошо: у нас есть аварийная сигнализация, у нас есть вода, у нас есть еда. Мы переночуем сидя, утром приедет тягач, к обеду мы будем в лагере, и это станет историей, которую вы будете рассказывать всю осень и зиму. — Она посмотрела на них поверх очков. — А теперь достаньте свои телефоны, посмотрите на них, убедитесь, что связи нет, и уберите, чтобы к утру у вас не сели батареи. Потому что когда мы доедем, вы захотите позвонить родителям.

‎

‎Она пошла обратно к водительскому месту.

‎

‎— Она классная, — сказала Луиза с уважением.

‎

‎— Она классная, — согласилась Минджи.

‎

‎Через полчаса стало почти весело.

‎

‎Это всегда так бывает: сначала все пугаются, потом понимают, что ничего не происходит, и тогда скука побеждает страх. Кто-то включил музыку из телефона, кто-то раздавал еду — чипсы, печенья, Ребекка объявила, что у неё есть колода карт, и половина автобуса передвинулась в задние ряды.

‎

‎Минджи сидела на своём месте, потому что там было окно, и пила воду маленькими глотками, экономя.

‎

‎— Так, — сказала Тэмми, перевесившись через спинку впереди. — Ким.

‎

‎— Что.

‎

‎— Ты ж говорила, что твоя подруга в прошлом году там была.

‎

‎— Была.

‎

‎— И?

‎

‎Минджи поняла, куда это идёт, и почувствовала лёгкое, приятное чувство человека, у которого есть товар.

‎

‎— И что.

‎

‎— Не мнись. Что она рассказывала?

‎

‎— Про комаров.

‎

‎— Ким.

‎

‎— Очень большие комары.

‎

‎— Ким.

‎

‎Минджи выдержала паузу — ровно столько, сколько надо, чтобы к их разговору повернулись ещё три головы, — и сказала:

‎

‎— Там есть инструктор по каноэ.

‎

‎— Ну есть. И?

‎

‎— Мальчик.

‎

‎Наступила тишина. Очень специфическая тишина.

‎

‎Потом взорвалось.

‎

‎— Да ну.

‎

‎— Не может быть.

‎

‎— Ты врёшь.

‎

‎— Тэмми, отойди, я не слышу...

‎

‎— Ким, ты сейчас врёшь, потому что если ты врёшь, я тебя...

‎

‎— Я не вру, — сказала Минджи. — Восемнадцать лет. Или девятнадцать. Петра не была уверена.

‎

‎— Как выглядит?!

‎

‎— Высокий. Светлые волосы.

‎

‎Шанис издала звук, который издают, когда очень больно и очень хорошо одновременно.

‎

‎— Светлые, — сказала она. — Светлые.

‎

‎— И он таскает каноэ к воде, — добавила Минджи, — без футболки.

‎

‎Луиза схватила её за руку.

‎

‎— Зачем?!

‎

‎— Я тоже спросила, зачем, — Минджи пожала плечами. — Она сказала, что я не человек.

‎

‎— Ты и есть не человек! Ты нам это сказала сейчас! Сейчас! Мы застряли в лесу, мы это не проверим до завтра!

‎

‎— Я вообще сказала это в апреле, вы не слушали.

‎

‎— В апреле у меня были другие проблемы!

‎

‎— Стоп, стоп, — Ребекка замахала руками. — Он там весь сезон? Он там всё лето? Он там будет, когда мы приедем?

‎

‎— Я откуда знаю.

‎

‎— Ким!

‎

‎— Я знаю только то, что мне сказала Петра, и она сказала мне это три месяца назад, и половина того, что она говорит, — преувеличение, — сказала Минджи, и остановилась, потому что вспомнила, с каким лицом Петра это говорила, и добавила честно: — Но не в этот раз. В этот раз, я думаю, она не преувеличивала.

‎

‎Автобус взвыл.

‎

‎— Тише! — крикнула миссис Тёрнер спереди. — Что там у вас?

‎

‎— Мы обсуждаем природу! — отозвалась Тэмми.

‎

‎— Не сомневаюсь.

‎

‎Обсуждение шло ещё час. Минджи в нём почти не участвовала — она уже выдала всё, что имела, и теперь сидела, слушала, и иногда кивала, когда к ней апеллировали. Выяснилось, что у Шанис есть тушь, которую она специально везла. Выяснилось, что Ребекка всерьёз собирается научиться каноэ, хотя раньше про каноэ не думала. Выяснилось, что Тэмми знает семь способов узнать, есть ли у человека кто-то, и шесть из них Минджи показались незаконными.

‎

‎Потом кто-то начал зевать, и это пошло по цепочке.

‎

‎Миссис Тёрнер прошла по салону, велела всем сесть на свои места, выключить свет в телефонах и закрыть окна, потому что к ночи холодает.

‎

‎— И куртки надеть. Все. Кто уснёт без куртки, проснётся больным, и я не буду вас жалеть, я буду говорить "я же говорила".

‎

‎Свет в салоне погасили, остались только габаритные — тусклые, красноватые.

‎

‎Минджи натянула куртку, подтянула ноги, положила голову на рюкзак.

‎

‎За окном был лес. Он не был чёрным — он был очень тёмно-синим, и в нём двигались верхушки деревьев, хотя ветра внизу не чувствовалось.

‎

‎Где-то далеко, ещё до заката, что-то прогремело, и Тэмми тогда сказала "гроза", а миссис Тёрнер посмотрела в небо, где не было ни одного облака, и ничего не сказала.

‎

‎Минджи вспомнила про это, уже засыпая, и подумала, что надо будет спросить.

‎

‎Потом перестала думать.

‎

‎* * *

‎‎Сначала это был сон.

‎

‎Она стояла в воде — не в реке, вода была неподвижная и тёплая, — и вода доходила ей до груди, и над ней было очень много звёзд, больше, чем бывает. Звёзды были расположены неправильно. Они складывались в узор, и узор был симметричный, восьмилучевой, и от него было нехорошо, как от слишком громкого звука.

‎

‎Кто-то говорил.

‎

‎Не словами. Минджи потом, много позже, пыталась это описать и не смогла: это было как когда мелодию вспоминаешь, а слова к ней нет. Кто-то звал. Очень давно звал, устал звать, и всё равно звал, потому что больше ничего не оставалось.

‎

‎Она сказала во сне: "я слышу".

‎

‎И проснулась стоящей в проходе автобуса.

‎

Э‎то было самое странное — не лес, не потом. Именно это. Она стояла в проходе, в куртке, с одной кроссовкой на ноге и второй в руке, и вокруг спали двадцать шесть человек, и она совершенно точно знала, что не собиралась вставать.

‎

‎Минджи посмотрела на свою руку с кроссовкой.

‎

‎"Надо сесть обратно", — подумала она.

‎

‎И надела кроссовку.

‎

‎Аварийная дверь была в задней части салона, и она открывалась изнутри, и на ней была наклейка с инструкцией в три шага. Минджи прочитала инструкцию. Выполнила три шага. Дверь отошла с щелчком, который показался ей оглушительным, но никто не проснулся, только Ребекка перевернулась на другой бок.

‎

‎Ночной воздух вошёл внутрь, холодный и мокрый.

‎

‎Минджи спустилась на землю.

‎

‎Часть её — большая часть, та, которая решала уравнения и считала стипендии, — стояла в стороне и говорила: “вернись”. Немедленно вернись, закрой дверь, сядь на место, утром расскажешь Луизе, это будет смешно, "я во сне чуть не ушла в лес".

‎

‎Но была тяга.

‎

‎Не голос. Тяга, как будто в груди зацепили что-то, и медленно, терпеливо начали тянут, и можно упираться, но упираться будет неудобно, и гораздо легче сделать шаг.

‎

‎Она сделала шаг.

‎

‎Потом ещё.

‎

‎Потом лес закрылся за ней, и автобус пропал — не отдалился, а именно пропал, за двадцать шагов, как и говорила миссис Тёрнер.

‎

‎Дальше было как в тумане.

‎

‎Минджи не помнила почти ничего из этой дороги, и то, что помнила, было бессвязным: ветки по лицу, мокрый мох, который проседает под ногой на ладонь, звук — где-то справа кто-то шёл параллельно, тяжело, и она даже не испугалась, потому что была занята. Один раз она упала, ободрала ладонь, встала и пошла дальше. Один раз остановилась и совершенно ясно подумала: "я умру здесь, и аппа будет искать меня, и не найдёт", и от этой мысли ей стало так плохо, как не было никогда в жизни.

‎

‎И всё равно пошла дальше.

‎

‎Тяга стала сильнее. Земля пошла вверх.

‎

‎Она вышла к склону — каменистому, с редкими деревьями, — и в склоне была тёмная щель, узкая вверху, расширяющаяся внизу, и оттуда пахло сырым камнем и ещё чем-то, сладковатым и неправильным.

‎

‎"Здесь", — поняла Минджи.

‎

‎И тут сбоку от неё поднялось что-то большое.

‎

‎Она успела повернуть голову. Она успела увидеть — не целиком, кусками: плечо выше её головы, короткая шерсть, маленький блестящий глаз, и морда, и морда была так близко, что она почувствовала дыхание.

‎

‎Медведь не рычал. Это было самое страшное. Он просто был недоволен тем, что тут кто-то есть.

‎

‎Он ударил.

‎

‎Минджи не почувствовала боли. Она почувствовала, как её сдвинуло — целиком, как предмет, — и как вокруг исчезла опора, и потом был очень короткий полёт, и очень длинный удар.

‎

‎Она лежала на камнях в темноте и слышала, как дышит.

‎

‎Дыхание было неправильное, с присвистом. Она попробовала пошевелить рукой. Рука не пошевелилась. Она попробовала повернуть голову, повернула и увидела высоко над собой щель, в которой были звёзды — нормальные, не узором.

‎

‎Наверху что-то заскреблось. Посыпалась земля.

‎

‎А потом перестало. Отошло. Ушло.

‎

‎Минджи хотела бы подумать про что-то умное, но думать было невозможно. Ей было холодно, и в груди было мокро, и мокрое растекалось, и с каждым выдохом становилось всё тише.

‎

‎"Аппа", — подумала она.

‎

‎И тогда в темноте что-то зашевелилось.

‎

‎Он подошёл, и она его почти не разглядела, но то, что разглядела, запомнила навсегда.

‎

‎Он был очень высокий. Он был согнут почти вдвое — не потому что низкий потолок, а потому что не мог выпрямиться. Он был худой так, как не бывают живые: кожа обтягивала под ней что-то, и это что-то не было похоже на человеческий скелет, там было слишком много сочленений. Кожа была серая или белая — в темноте не разобрать, — и она светилась, еле-еле, как светятся часовые стрелки в дешёвых часах.

‎

‎У него было четыре глаза. Два больших, посаженных как человеческие, и два маленьких — выше, у самой кромки лба. Все четыре смотрели на неё.

‎

‎И от него исходило то самое, что тянуло её через лес. Только теперь без тяги. Теперь с ужасом — его ужасом.

‎

‎Он опустился рядом. Движение было длинное и медленное, как у очень старого человека.

‎

‎И заговорил в её голове.

‎

‎Не словами — но на этот раз она понимала. Понимала не значения, а как бы форму значений, и потом, вспоминая, подставляла слова сама, и слова получались неточные, но других не было.

‎

“‎Ты умираешь”.

‎"Да", — подумала Минджи.

‎

‎”Я звал не за этим”.

‎

‎Он положил на неё руку. Ладонь была огромная, с длинными пальцами, и на ней было больше пальцев, чем нужно.

‎

“‎Четыреста ваших лет я здесь. Меня оставили здесь, потому что не смогли убить. Мой дом сожжён. Моего вида нет. Я последний, и я звал — не помощь, я знал, что помощи нет. Я звал, чтобы кто-то знал, что я был”.

‎

‎Он замолчал. Минджи чувствовала, как медленно останавливается что-то внутри неё.

‎

‎”И пришёл ребёнок. И ребёнок умирает у моих ног. Это последнее, что со мной случится”

‎

‎— Гария, — сказала Минджи вслух. Она не знала, откуда взяла это слово. Оно просто было.

‎

‎Четыре глаза дрогнули.

‎

“‎Ты назвала меня”.

‎

‎— Мне холодно.

‎

“‎Знаю”.

‎

‎Он поднял вторую руку и что-то сделал с собой — она не видела, что, только услышала короткий влажный звук, и потом он держал в пальцах что-то тонкое и длинное, и это тонкое было наполнено тёмным.

‎

“‎Это моя кровь. В ней то, что делало мой народ тем, чем он был. Она не подходит твоему телу. Она либо убьёт тебя сейчас, либо сделает тебя сильнее, чем ты должна быть, и я не знаю, что из этого хуже”.

‎

‎Минджи смотрела на звёзды в щели.

‎

“‎Я должен спросить. Так было принято у нас”.

‎

‎— Спрашивай, — прошептала она.

‎

“‎Ты хочешь жить?”.

‎

‎Минджи подумала про отца.

‎

‎Она подумала про то, как он собирал ей рюкзак, и как он стоял у машины, когда она уезжала, и не махал, потому что не умел махать, просто стоял и смотрел.

‎

‎Она подумала, что если она сейчас умрёт в этой дыре, то он останется один. Совсем.

‎

‎— Да, — сказала она. — Да. Да.

‎

“Тогда это будет больно”.

‎

‎Это было больно.

‎

‎Потом она не могла вспомнить это как боль, потому что боль запоминается формой, а у этого не было формы. Она кричала, и в какой-то момент перестала слышать свой крик, а потом перестала кричать, и лежала, и сквозь неё что-то проходило волнами — по рёбрам, по позвоночнику, по горлу, — и каждая волна оставляла после себя тишину.

‎

‎Мокрое в груди перестало растекаться.

‎

‎Рука, которая не шевелилась, шевельнулась.

‎

‎Минджи открыла глаза и обнаружила, что видит.

‎

‎Видит в темноте — не всё, не как днём, но контуры, поверхности, вот тут камень, вот тут наклон, вот тут вода капает с потолка, одна капля в три секунды. Она слышала эту воду. Она слышала, как наверху, за много метров, шевелится трава. Она слышала собственное сердце, и сердце было слишком быстрым, и слишком сильным, и от каждого удара по телу проходило что-то вроде тёплого тока.

‎

‎Она села‎ одним движением, без опоры, и это движение получилось настолько легче, чем должно было, что она едва не завалилась вперёд.

‎

‎— Что вы со мной...

‎

‎Гария лежал.

‎

‎Он больше не сидел. Он лежал на боку, поджав под себя длинные конечности, и свечение под его кожей стало тусклее, и одного из четырёх глаз уже не было видно.

‎

“‎Работает”, — подумал он. В этой мысли было что-то очень похожее на облегчение.

‎

‎— Вам плохо. — Минджи подползла к нему на коленях. — Что мне сделать?

‎

“Ничего. Я истратился много лет назад. Я держался, потому что звал”.

‎

‎— Я приведу людей. У нас там автобус, там учительница, она...

‎

“‎Нет”.

‎

‎Он поднял руку — ту, что была ближе, — и разжал пальцы.

‎

‎На ладони лежала полоса. Узкая, тёмная, не металл и не пластик, с очень тонким рисунком, который менялся, если смотреть под другим углом.

‎

“Возьми”.

‎

‎Минджи взяла. Полоса была тёплая.

‎

“‎Надень на руку”.

‎

‎Она надела на левое предплечье, и полоса стянулась сама, беззвучно, и села вплотную, и — Минджи вздрогнула — начала уходить. Просто ушла под кожу, без боли, без следа. Кожа была чистая. Она потрогала. Ничего.

‎

‎— Где оно?

‎

“‎Там, где ты его оставила. Оно выйдет, когда ты захочешь. Оно не выйдет, когда ты не хочешь. Это первое, что должна уметь вещь, которую носят всю жизнь”.

‎

‎— Что оно делает?

‎

‎Гария долго молчал.

‎

“Я не буду тебе объяснять. У меня нет времени, а ты не поймёшь ни одного слова. Ты узнаешь сама. Так тоже было принято”.

‎

‎— Это нечестно.

‎

‎Что-то произошло в его мыслях — короткое, дрожащее. Минджи не сразу поняла, что это был смех.

‎

“Да. Нечестно”.

‎

‎Свечение под кожей опускалось, как вода в песке.

‎

“‎Ребёнок”.

‎

‎— Меня зовут Ким Минджи.

‎

“Ким Минджи”. — Он произнёс это очень аккуратно, будто складывал из отдельных частей. — “Мой народ называл себя иначе, чем называли нас. Нас называли по звезде. Это была плохая звезда, маленькая и злая, но мы её любили”.

‎

‎— Паучья, — сказала Минджи. Она опять не знала, откуда.

‎

“‎Ты быстро впитываешь знания. Это хорошо. Значит, кровь легла”.

‎

‎Он закрыл два глаза. Потом третий.

‎

“‎Я не буду просить тебя мстить. Мстить некому, всё уже произошло. И не буду просить тебя быть хорошей — вы всё равно становитесь такими, какими становитесь”.

‎

‎— Тогда попросите что-нибудь, — сказала Минджи. — Пожалуйста. Попросите что-нибудь, а то я не буду знать, что с этим делать.

‎

‎Гария подумал.

‎

“‎Помни, что я был”.

‎

‎— Я запомню.

‎

“Больше ничего не надо”.

‎

‎Свечение погасло.

‎

‎Минджи сидела в темноте рядом с ним очень долго — она потом не могла сказать, сколько, может, час, может, три.

‎

Она слышала, как капает вода, как наверху ходит ветер, как в трёх метрах под камнем что-то маленькое возится в норе. Она слышала слишком много, и от этого болела голова, и она обнаружила, что если постараться — если очень постараться, как когда сводишь глаза, — можно немного убавить звуки вокруг.

‎

‎В какой-то момент она заметила, что на камне рядом с её рукой отпечатались следы. Четыре вдавленные полосы в камне, там, где она держалась.

‎

‎Она посмотрела на свою ладонь. Ладонь была совершенно нормальная. С ободранной кожей — там, где она упала в лесу. Только ссадина уже затянулась.

‎

‎Минджи очень аккуратно взяла с пола маленький камень и сжала.

‎

‎Камень хрустнул и просыпался у неё между пальцами песком.

‎

‎— Ага, — сказала она вслух, в темноту. — Ага. Хорошо.

‎

‎Голос у неё дрожал.

‎

‎Высоко над ней в щели начало сереть.

‎

* * *

‎

‎Луиза проснулась в шесть десять от того, что затекло всё.

‎

‎Она села, повозила языком по пересохшему рту, посмотрела в вправо — особо не вглядываясь, — и повернулась влево, чтобы сказать Минджи что-нибудь про то, как ужасно спать в автобусе.

‎

‎Место было пустое.

‎

‎Рюкзак стоял. Куртки не было. Бутылка воды лежала на полу.

‎

‎— Минджи? — сказала Луиза.

‎

‎Автобус спал. Кто-то похрапывал. Миссис Тёрнер сидела на первом сиденье, откинув голову, с открытым ртом, и её очки лежали у неё на груди.

‎

‎Луиза встала и пошла по проходу, глядя по сторонам. Минджи не было ни на одном ряду. В конце салона Луиза остановилась.

‎

‎Аварийная дверь была закрыта. Но она была закрыта неправильно — рычаг стоял не в том положении, и дверь не прилегала, и между ней и рамой была щель в палец, и в щель шёл холод.

‎

‎Луиза стояла и смотрела на эту щель, наверное, секунд десять.

‎

‎Потом она развернулась и очень громко сказала:

‎

‎— Миссис Тёрнер!

‎

Потом всё завертелось.

‎

‎Миссис Тёрнер проснулась, и по её лицу Луиза поняла, что дело хуже, чем она думает, потому что миссис Тёрнер не стала спрашивать. Она сразу пошла в конец салона, посмотрела на дверь, потом на пустое место, потом на Луизу.

‎

‎— Когда ты в последний раз видела её?

‎

‎— Ночью. Она ложилась. Она была в куртке.

‎

‎— Она вставала ночью?

‎

‎— Я не знаю, я спала...

‎

‎— Дорис! — крикнула миссис Тёрнер. — Дорис, поднимайся. У нас ребёнок в лесу.

‎

‎Проснулись все. Кто-то заплакал сразу — Шанис, она всегда плакала первой. Тэмми начала говорить, что, может, Минджи просто вышла в туалет, и миссис Тёрнер сказала "тихо" таким голосом, что Тэмми замолчала на полуслове.

‎

‎Потом были три минуты, в которые миссис Тёрнер стояла у водительского места с Дорис, и они говорили тихо, но Луиза стояла близко и всё слышала.

‎

‎— Регламент: не уходить с транспортного средства.

‎

‎— Регламент писали не для таких ситуаций, — сказала Дорис.

‎

‎— Я знаю, для чего писали регламент.

‎

‎— Тут нет связи. Тут медведи. Ей семнадцать, и она в лесу восемь часов, если она ушла сразу как легла.

‎

‎Миссис Тёрнер молчала.

‎

‎— Если мы будем сидеть и ждать тягач, — сказала Дорис, — мы будем сидеть и ждать до девяти. Потом тягач поедет за подмогой, потому что у нас двадцать шесть детей и одна пропала, и это уже не тягач, это шериф и кинологи. Это ещё три часа. Одиннадцать часов, Кэтлин.

‎

‎— Я умею считать.

‎

‎— Я знаю, что ты умеешь.

‎

‎Миссис Тёрнер сняла очки, потёрла глаза и надела обратно.

‎

‎— Ладно, — сказала она. — Ладно.

‎

‎Она вышла в проход.

‎

‎— Слушайте меня очень внимательно, потому что я скажу это один раз и повторять не буду.

‎

‎В салоне стало тихо.

‎

‎— Ким Минджи ночью вышла из автобуса. Мы не знаем, почему. Скорее всего, она заблудилась и сейчас сидит где-то недалеко и ждёт, когда рассветёт, и это, скорее всего, именно так, потому что люди почти всегда так делают. — Она говорила очень ровно. — Мы пойдём её искать. Мы нарушим правила, и я буду за это отвечать, и я готова отвечать, потому что альтернатива — ждать до обеда, а я не буду ждать до обеда.

‎

‎— Мы все пойдём? — спросила Ребекка.

‎

‎— Нет. Поэтому слушайте дальше.

‎

‎Она разделила их за две минуты. Пятнадцать человек остаются в автобусе с Дорис, потому что Дорис единственная умеет работать с рацией и знает, где аптечка. Остальные — одиннадцать — идут, но не как хотят, а как она скажет.

‎

‎— Мы идём цепью. Цепь — это когда вы видите человека справа и человека слева. Постоянно. Не иногда, а постоянно. Если вы перестали видеть человека справа, вы останавливаетесь и кричите. Вы не идёте его искать, вы стоите и кричите, и мы придём. Понятно?

‎

‎— Понятно.

‎

‎— Мы идём медленно. Не бегаем. Никто никуда не бежит, потому что если кто-то побежит, у нас будет двое потерянных.

‎

‎Она взяла из багажного отсека три фонаря и свисток, свисток отдала Луизе.

‎

‎— Почему мне? — спросила Луиза.

‎

‎— Потому что ты её лучшая подруга, и ты всё равно пойдёшь первая, что бы я тебе ни говорила. — Миссис Тёрнер посмотрела ей в глаза. — Поэтому иди первая рядом со мной, свисти каждые тридцать секунд, и не сходи с ума. Договорились?

‎

‎Луиза кивнула. У неё дрожали руки.

‎

‎Лес утром был хуже, чем ночью.

‎

‎Ночью его хотя бы не было видно. Утром он был виден весь, и оказалось, что он бесконечный. Он не кончался ни в одну сторону. Деревья стояли одинаковые, и между ними лежал бурелом, и мокрая гниль, и подлесок по грудь, в котором нога проваливалась непонятно куда.

‎

‎Они шли по колее двести метров, а потом миссис Тёрнер нашла место, где трава была примята — не сломана, а именно примята, узкой полосой, — и повернула туда, и сказала: "Тут".

‎

‎Луиза свистела каждые тридцать секунд. Свисток был громкий и противный, и от него на верхушках деревьев взлетали птицы. Между свистками кричали все.

‎

‎— Мин-джи!

‎

‎— Ким!

‎

‎— Минджи, мы тут!

‎

‎Лес глотал эти крики. Глотал без эха — крик уходил на десять метров и там кончался, будто в него вставили заглушку.

‎

‎Через двадцать минут у Луизы начало трястись в животе.

‎

‎Через сорок она поняла, что они прошли, может быть, четыреста метров. Четыреста метров за сорок минут, потому что цепь идёт со скоростью самого медленного, а самая медленная была Шанис, которая плакала и всё время застревала в кустах.

‎

‎Через час Тэмми упала и порвала штанину, и миссис Тёрнер объявила остановку, и они стояли в этом мокром лесу кучкой, и Луиза смотрела на компас в руках учительницы и думала: а если она ушла не сюда. А если она ушла в другую сторону. А если она прошла не четыреста метров, а четыре километра, потому что шла всю ночь.

‎

‎А если она уже не может кричать.

‎

‎— Так, — сказала миссис Тёрнер. — Ещё сорок минут в этом направлении, потом возвращаемся, потому что к девяти должен быть тягач.

‎

‎— Мы не можем вернуться, — сказала Луиза.

‎

‎— Мы вернёмся, приведём взрослых с собаками, и они найдут её за час, потому что у них собаки, а у нас одиннадцать школьниц и три фонаря.

‎

‎— Она тут одна.

‎

‎— Луиза.

‎

‎— Она тут одна, миссис Тёрнер, вы понимаете? — Луиза услышала, что у неё срывается голос, и не смогла остановиться. — Она... у неё только папа. У неё больше вообще никого нет, только папа, и если она... если мы... — Она замолчала и вытерла лицо рукавом.

‎

‎Миссис Тёрнер положила ей руку на плечо. Рука была тяжёлая и тёплая.

‎

‎— Сорок минут, — сказала она. — А потом мы пойдём обратно и приведём тех, кто умеет это делать лучше нас. И это не будет предательством, это будет правильный порядок действий. Свисти.

‎

‎Луиза свистнула.

‎

‎Они пошли дальше, и земля начала подниматься, и под ногами вместо гнили пошёл камень.

‎

‎Через двенадцать минут Шанис остановилась и сказала:

‎

‎— Тут кто-то был.

‎

‎— Где?

‎

‎— Тут. Смотрите.

‎

‎Все подошли. На камне, на подъёме, был отпечаток — большой, вдавленный в мокрую землю у края камня, с пятью глубокими ямками впереди.

‎

‎Миссис Тёрнер присела рядом и очень долго на него смотрела.

‎

‎Потом встала, и лицо у неё было такое, что Луиза почувствовала, как у неё холодеют руки.

‎

‎— Идём цепью, — сказала миссис Тёрнер. — Плотно. Все вместе, никто не отходит. И кричим. Громко кричим, все, постоянно, не останавливаясь. Ясно?

‎

‎— Зачем громко? — спросила Ребекка.

‎

‎— Чтобы он ушёл, а не испугался, — сказала миссис Тёрнер. — Луиза, свисти. И свисти всё время.

‎

‎Луиза свистела.

‎

‎Она свистела и шла вверх по склону, и рядом орали одиннадцать человек, и лес кончился, и открылась каменистая проплешина с тёмной щелью в земле — и она уже набрала воздух, чтобы свистнуть опять.

‎

‎Но не свистнула.

‎

‎

* * *

‎

‎Медпункт в лагере «Серебряное озеро» располагался в отдельном домике за столовой, и в нём было две койки, шкаф с медикаментами, весы и плакат «Как распознать клеща», который висел там с восемьдесят девятого года.

‎

‎Медсестра Джойс Окафор работала в этом лагере девятнадцатое лето и видела пр

имерно всё. Она видела сломанные ключицы, аллергию на осиный яд, человека, который умудрился обгореть в пасмурный день до второй степени, и девочку, которая проглотила свисток.

‎

‎Но такого она не видела.

‎

‎— Ещё раз, — сказала она. — Подними руки.

‎

‎Минджи подняла руки.

‎

‎— Опусти. Наклонись. Выпрямись. Больно?

‎— Нет.

‎

‎— Здесь? — Джойс нажала на левые рёбра.

‎

‎— Нет.

‎

‎— А здесь?

‎

‎— Нет.

‎

‎Джойс отступила на шаг и посмотрела на куртку.

‎

‎Куртка лежала на второй койке, куда её положили, потому что положить её больше было некуда. Это была обычная подростковая куртка, тёмно-зелёная, с капюшоном, и с левой стороны от неё осталось примерно две трети.

‎

‎Материал не был разрезан. Он был разорван — четырьмя полосами, идущими сверху вниз и наискось, и полосы шли через шов, а шов держится лучше, чем ткань. Под курткой была футболка, и футболка тоже была разорвана, теми же четырьмя линиями, и лоскут её сейчас торчал из пакета для вещей.

‎

‎А на теле не было ничего.

‎

‎Ни царапины. Ни ссадины. Ни синяка — а синяк был бы обязательно, синяк был бы огромный, лиловый, во весь бок, даже если бы когти прошли по касательной, потому что эта зверюга весит двести девяносто фунтов и бьёт как машина.

‎

Но кожа Минджи была чистая.

‎

‎— Девочка, — сказала Джойс. — Ты понимаешь, что с тобой ничего не случилось?

‎

‎— Понимаю.

‎

‎— А я нет. — Джойс сложила руки на груди. — Ты упала в промоину с трёх метров.

‎

‎— Там был наклон. Я скатилась.

‎

‎— По камням.

‎

‎— Там мох.

‎

‎— Мох, — сказала Джойс.

‎

‎Минджи смотрела на неё спокойно. Слишком спокойно для человека, который провёл ночь в яме в лесу. Впрочем, Джойс знала и это: шок бывает тихим, дети иногда становятся вежливыми и рассудительными, а разваливаются потом через три дня, в четверг, из-за того, что в компоте попалась вишня.

‎

‎— Ты помнишь медведя?

‎

‎— Помню плечо. — Минджи чуть нахмурилась. — И что он дышал.

‎

‎— Он тебя ударил?

‎

‎— Он меня сдвинул.

‎

‎Джойс записала: «со слов пострадавшей — контакт с животным, механизм неясен».

‎

‎— И ты не кричала в яме?

‎

‎— Я кричала. — Пауза. — Наверное, плохо слышно было.

‎

‎Минджи пожала плечами.

‎

‎Джойс постояла ещё немного, потом села и стала заполнять форму, потому что у неё было девятнадцать лет опыта и она точно знала, чем заканчиваются попытки понять то, что не понимается: они заканчиваются тем, что человек не заполняет форму.

‎

‎В форме она написала: жалоб нет, кожные покровы целы, наблюдение три дня, повторный осмотр в четверг.

‎

‎— Одевайся, — сказала она. — Дайте ей кто-нибудь футболку, у неё нет футболки!

‎

‎За стенкой, в столовой, разговаривали уже второй час.

‎

‎Миссис Тёрнер разговаривала по стационарному телефону — сначала с директором школы, потом с округом, потом с шерифом, потом опять с директором. Из всего разговора вожатая Джоан Пирс, которая сидела рядом и оформляла заезд, запомнила одну фразу, сказанную миссис Тёрнер трижды с одинаковой интонацией:

‎

‎— Ребёнок найден. Ребёнок здоров. Я нарушила регламент и готова объяснить, почему.

‎

‎На четвёртый раз она добавила:

‎

‎— И если вы хотите обсудить, кто виноват, давайте обсудим это после того, как я позвоню её отцу.

‎

‎Отцу она позвонила в двенадцать сорок.

‎

‎Джоан слышала только её часть.

‎

‎— Мистер Ким? Это Кэтлин Тёрнер... Нет. Нет, сначала главное: она здорова. Она цела… она сейчас обедает. — Пауза. — Да. Да, я знаю… понимаю. Разрешите...

‎

‎И она рассказала все по порядку. Автобус, дорога, ночь, аварийная дверь, поиски, промоина.

‎

‎— Мистер Ким? — сказала миссис Тёрнер через некоторое время. — Вы там?

‎

‎Ответ Джоан не слышала.

‎

‎— Да, — сказала миссис Тёрнер. — Одежда порвана, да. Медведь... Осмотр ничего не… ничего. Я… звучит. — Пауза, длинная. — Да… хочет остаться, я… дважды.

‎

‎Ещё пауза.

‎

‎— Мистер Ким, я скажу вам как человек, который двадцать один год работает с подростками. Если вы её сейчас забе... Да. Да, я понимаю.

‎

‎Джоан подняла глаза.

‎

‎Миссис Тёрнер стояла с трубкой и слушала, и по её лицу было видно, что ей говорят что-то короткое, и она это записывает.

‎

‎— Записала, — сказала она наконец. — Каждый вечер, в… Да, у нас есть… я дам... Да… звонит — вы приедете. — Пауза. — Мистер Ким, это не проблема. Это абсолютно нормально. — Ещё пауза. — Мистер Ким.... Всего доброго.

‎

‎Она положила трубку, постояла, держась за стол, и подошла к столу.

‎

‎— Что он сказал? — спросила Джоан.

‎

‎— Он спросил три вещи. — Миссис Тёрнер сняла очки. — Первое: цела ли она. Второе: осталась ли порванная одежда и можно ли её сохранить.

‎

‎— Зачем?

‎

‎— Не знаю. Я сказала, что она в пакете. — Она протёрла стекло. — Третье: с какой стороны от дороги её нашли и на каком расстоянии.

‎

‎Джоан подождала.

‎

‎— И всё?

‎

‎— И всё. — Миссис Тёрнер надела очки. — Он ни разу не повысил голос и ни разу не спросил, кто виноват. Я двадцать один год работаю с родителями. На меня кричали, однажды, кричали родители за то, что ребёнок вернулся с ссадиной на локте. — Она встала. — Странный он человек.

‎

‎— Плохой?

‎

‎— Нет, — сказала миссис Тёрнер. — Совсем нет. Просто странный.

‎

‎Обед в столовой в первый день заезда — это всегда ад. Сто восемьдесят человек, деревянные лавки, эхо под потолком, и все кричат.

‎

‎Минджи сидела в конце длинного стола, в чужой футболке на два размера больше, и ела.

‎

‎Она ела очень много. Джоан заметила это, потому что заметить было не сложно: девочка взяла две порции, потом подошла за третьей, потом взяла ещё хлеба, и всё это исчезло за двадцать минут.

‎

‎— Слушай, — сказала Тэмми напротив, — с тобой точно всё хорошо?

‎

‎— Я голодная.

‎

‎— Ты пугаешь.

‎

‎— Я вчера не ужинала.

‎

‎— Ты вчера сожрала полторы пачки печенья Луизы.

‎

‎Минджи не ответила. Она смотрела в стакан.

‎

‎В стакане был компот, и в компоте плавала половина вишни, и Минджи слышала — отчётливо, сквозь сто восемьдесят кричащих человек, сквозь грохот, сквозь гудение вентиляции, — как за двумя стенами в медпункте медсестра Окафор говорит кому-то: «...целая кожа, ты понимаешь? Абсолютно целая».

‎

‎Она поставила стакан и очень аккуратно положила руки на колени.

‎

‎Убавить. Как глаза сводишь. Медленно.

‎

‎Шум отступил на полшага.

‎

‎— Ким. — Луиза плюхнулась рядом, и от этого лавка дрогнула. — Ким, у меня новость.

‎

‎— М?

‎

‎— ОН есть.

‎

‎Минджи повернула голову.

‎

‎— Кто?

‎

‎— Он. — Луиза наклонилась к самому уху, хотя в этом шуме можно было орать. — Мальчик. Инструктор по каноэ. Он существует. Я его видела. Он тащил вёсла.

‎

‎— И?

‎

‎— Светлые, — сказала Луиза с благоговением. — Светлые, Минджи. Я стояла у столовой, он прошёл в пяти метрах.

‎

‎— Футболка?

‎

‎— Была.

‎

‎— Жалко.

‎

‎— Я тебе так скажу: твоя Петра не преувеличивала. — Луиза схватила её за руку. — Мы идём на каноэ. Мы обе. Я уже записалась, я так же записала тебя, не смотри так, записала на понедельник.

‎

‎Минджи посмотрела на свою руку, которую держала Луиза.

‎

‎Она подумала, что если сейчас сжать пальцы — не сильно, а как обычно жмут, когда рады, — то, судя по камню в пещере, Луиза больше не сможет держать ручку.

‎

‎Она очень осторожно, одними мышцами, которые держали вчера, а не теми, которые появились, сжала в ответ.

‎

‎— Хорошо, — сказала она. — Пойдём.

‎

‎— Ты странная сегодня.

‎

‎— Я ночевала в яме.

‎

‎— Ну да. — Луиза помолчала. — Минджи.

‎

‎— М?

‎

‎— Я думала, что ты умерла.

‎

‎Минджи повернулась к ней.

‎

‎У Луизы были опухшие глаза, которые она замазала чем-то из своей необъятной сумки, и замазала плохо, и это было видно.

‎

‎— Я шла и думала, — сказала Луиза, глядя в стол. — Что мы тебя не найдём. Что найдут потом. И я думала про твоего папу, потому что у тебя больше никого нет, и я думала, кто ему это скажет.

‎

‎Минджи молчала.

‎

‎— Не делай так больше, — сказала Луиза.

‎

‎— Не буду.

‎

‎— Обещай.

‎

‎— Обещаю.

‎

‎Луиза кивнула, вытерла нос ладонью и сказала совершенно другим голосом:

‎

‎— Короче, на каноэ надо надеть то, в чём не жалко. Потому что там мокро. И я думаю надеть...

‎

‎Минджи слушала.

‎

‎За её спиной шумела столовая. За столовой были деревья, и озеро, и дорога, и восемнадцать дней, и в девять вечера надо позвонить отцу и скажет бодрым голосом, что всё хорошо, а он помолчит и скажет «понял», и в этом «понял» будет ровно то, что он никогда не скажет словами.

‎

‎А под кожей левого предплечья лежала тёплая узкая полоса, которой там не было, и которую никто не видел, и которая ждала.

‎

‎Минджи взяла ложку.

‎

‎Ложка была алюминиевая, дешёвая, гнутая.

‎

‎Она держала её, как держат ложку.

‎

‎И продолжила обедать.

Глава 18: День, когда небо раскололось (Часть 1)

Браслет не выходил.

Минджи сидела на кровати по-турецки, держала левое предплечье на весу и смотрела на него уже, наверное, минут двадцать.

Кожа как кожа. Ни линии, ни шва, ни тёплого пятна. Ничего.

— Выходи, — сказала она.

Ничего.

Она попробовала сжать кулак. Потом разжать. Потом сжать медленно, будто это имело значение.

Потом повернула запястье наружу, как поворачивают, когда хотят посмотреть время.

Потом щёлкнула пальцами.

Она чувствовала себя полной дурой, и это её не останавливало, потому что никто не видел.

"Оно выйдет, когда ты захочешь"

Вот с этим и была проблема. Она хотела. Она хотела так сильно, что у неё немножко ломило в затылке.

Значит, «хотеть» у них означало что-то другое. Или «оно» решало само. Или Гария имел в виду какую-нибудь совершенно инопланетную штуку, для которой в человеческом языке просто нет слова, и слово «захочешь» — это то, что подставила она сама, потому что других слов не было.

Минджи легла.

Потом свесилась головой с кровати, так что волосы легли на пол, и попробовала ещё раз — вверх ногами, с прилившей к лицу кровью.

Логики в этом не было никакой. Но она читала, что некоторые вещи срабатывают от изменения положения тела. Правда, читала она это про вестибулярный аппарат.

Ничего.

Она встала, подошла к зеркалу на дверце шкафа и попробовала стоя, глядя себе в глаза. Получилось только очень глупое лицо.

Постучала по предплечью двумя пальцами. Погладила. Провела ногтем полосу — там, где полоса была.

— Эй.

Тишина.

— Слушай, я не знаю, как с тобой разговаривать.

Она посидела на полу. Потом снова на кровати. Потом попробовала думать о браслете не словами, а как Гария — формой; правда, она не очень понимала, что такое думать формой, и в итоге просто зажмурилась и очень старательно представила тёмную полосу.

Ничего.

— Пожалуйста, — сказала Минджи.

И сразу же поймала себя на мысли, что если это сработает — если инопланетная вещь возрастом в несколько сотен лет выйдет из-под её кожи, потому что она сказала «пожалуйста», — то она не знает об инопланетянах и их технологиях вообще ничего. Совсем ничего. Ноль.

Почему-то эта мысль её не столько пугала, сколько обижала.

Оно не вышло.

Минджи посидела ещё немного, потом шумно выдохнула, потом сказала «о-ох» — вслух, с чувством, и слезла с кровати.

На столе лежала физика.

Она села, подвинула лампу, открыла тетрадь и нашла, где остановилась.

Задача про наклонную плоскость. Коэффициент трения. Найти ускорение.

Она подумала, что это, в общем, тоже не самая честная вещь на свете: мир, в котором задачу про брусок она решит за четыре минуты, а с собственной рукой не может разобраться уже несколько недель

Потом взяла карандаш и начала решать.

К половине девятого у неё было семь задач и ни одного браслета.

* * *

Ким

Ким решил пройтись.

День был сокращённый: на складе меняли систему учёта, до понедельника всё равно никто ничего не отгружал, и всех отпустили в час.

Было тепло. Не жарко — тепло, с ветром, который тянул откуда-то с реки и пах не рекой, а мокрым асфальтом.

Он шёл не быстро.

Ким вообще не помнил, когда в последний раз шёл. Без цели, без ничего.

Он шел по правой стороне улицу, мимо разных магазинов. И увидел свое отражение.

В витрине магазина бытовой техники он увидел себя целиком: шесть телевизоров, на всех шести шёл футбол, а между ними стоял сорокалетний мужчина в чёрных брюках и синей рубашке.

Рубашка сидела.

Он задержался на полсекунды, повернулся немного боком и убедился: да, сидела. Плечи читались, спина читалась — от плеч к поясу шла линия, которую не спрячешь, если ткань лежит по фигуре.

Он отметил это как ошибку. Надо было брать больший размер, как всегда.

Ким пошёл дальше.

За два квартала он услышал митинг раньше, чем увидел.

Сначала это был просто гул — ровный, человеческий, как на стадионе, только злее. Потом гул распался на отдельные голоса и на мегафон, который хрипел и срывался на согласных.

Площадка перед административным зданием была перегорожена барьерами. Народу стояло человек четыреста, может, больше: плотно, плечом к плечу, с плакатами на палках и без палок.

Полиция держала два прохода. Ким машинально посчитал: восемь человек в форме, две машины, фургон за углом — значит, ещё десяток внутри фургона.

Плакаты читались хорошо.

«ГЕН Х — ЭТО БОЛЕЗНЬ. БОЛЕЗНЬ ЛЕЧАТ».

«РЕГИСТРАЦИЯ ИЛИ ИЗОЛЯЦИЯ».

«МОЙ РЕБЁНОК СИДИТ ЗА ОДНОЙ ПАРТОЙ С БОМБОЙ».

«ОНИ НЕ СОСЕДИ. СОСЕДИ НЕ СТРЕЛЯЮТ ЛАЗЕРОМ ИЗ ГЛАЗ».

«ЧИСТЫЙ ГОРОД — ГОРОД БЕЗ МУТАНТОВ».

Кто-то, не поленившись, нарисовал на картоне человеческий силуэт с хвостом, перечёркнутый красным, и подписал внизу мелко, аккуратным почерком: «А это — не человек».

Мегафон говорил, что школа обязана сообщать родителям. Толпа отвечала, что обязана.

Мегафон говорил, что речь не о ненависти, а о безопасности детей. Толпа отвечала согласием, и в согласии не было ничего про безопасность.

Ким остановился у фонарного столба, в метрах тридцати, и постоял.

Он не имел о мутантах никакого мнения.

Человек, который проходит сквозь стену, ничем принципиально не хуже и не лучше человека, который не проходит: и тот и другой — человек, а дальше вопрос в том, что он делает с этим. Всё, кроме этого, его никогда особенно не занимало.

Толпа кричала слаженно, и Ким смотрел на толпу.

Женщина в первом ряду, лет пятидесяти, с плакатом «ЧИСТАЯ КРОВЬ», кричала громче всех, и лицо у неё было доброе. Не злое — именно доброе, усталое лицо человека, который где-то работает в две смены.

У неё, подумал Ким, тоже мог родиться мутант.

Это ведь ни от чего не зависит. Не спрашивают. Не выбирают. Родился ребёнок, прожил двенадцать лет, ходил в школу, ел то же, что все, а потом однажды утром у него что-то случилось с кожей или с руками — и всё. И женщина с плакатом «ЧИСТАЯ КРОВЬ» стоит ночью в коридоре больницы и не знает, куда звонить.

У любого из них могло.

Ким подумал про Минджи.

Минджи тоже могла им родиться. Это была нормальная, спокойная мысль, и он додумал её до конца, потому что не любил бросать мысли на середине: если бы так случилось, он бы собирал ей рюкзак. Так же, как всегда.

И вот этих людей за барьером он бы знал в лицо. Каждого.

Мегафон захрипел и сказал что-то про списки.

Ким отвернулся и пошёл дальше.

За углом было тихо.

Он прошёл мимо прачечной, мимо аптеки, где на двери висело объявление о том, что вакцина от гриппа поступит в октябре, мимо парикмахерской с двумя пустыми креслами. У обувной мастерской старушка держала в руках женский сапог и о чём-то спорила с мастером через окошко, и оба были совершенно довольны спором.

На перекрёстке у гидранта стояла патрульная машина. Дверцы открыты, двигатель заглушён. Две женщины в форме пили кофе из бумажных стаканов, стоя каждая со своей стороны капота.

Ким ждал зелёного и слышал их очень хорошо.

— Вчера ночью у ломбарда на Вашингтон, — говорила та, что постарше, коренастая, с седыми висками. — Трое вскрыли заднюю дверь. Приезжаем — онт примотаны к решётке. И записка.

— Опять записка.

— «Они вскрыли заднюю дверь». Печатными буквами.

Та, что помоложе, засмеялась.

— И что в этом плохого?

— Долан, ты сколько в патруле?

— Полтора года.

— Тогда слушай. Записка — это не показания. Записку в суд не позовёшь. Свидетеля нет. Камера у ломбарда смотрит на кассу, а не на заднюю дверь. Потерпевшая приехала в шесть утра. Ничего не видела.

— У нас есть задержанные прямо на месте взлома.

— У нас есть задержаннын, которых задержали не мы. Задержало гражданское лицо. Гражданское лицо имеет право — если преступление совершается при нём и он передаёт задержанного полиции без задержки. Хорошо. А теперь: одной из них она сломала руку в двух местах.

— Они лезли в ломбард.

— Они лезли в ломбард. А адвокат в суде будет говорить не про ломбард, а про перелом. И скажет: применённая сила явно избыточна, задержание незаконно, мой подзащитный сам потерпевший. И половина того, что мы изъяли на месте, полетит в корзину, потому что всё это она сложила в одну кучу на тротуаре.

— В смысле?

— В прямом. Вещи из витрины лежали кучкой у фонаря. Кто их брал, в каком порядке, кто трогал — неизвестно. Я не могу написать в протоколе «обнаружено в аккуратной кучке». Я не знаю, откуда это. Может, из ломбарда. Может, она принесла из дома.

Молодая помолчала.

— Ладно. А паутина?

— А паутина — это отдельная песня. Она держится час, полтора, максимум два. Потом расползается, как сопля, и высыхает. Пока экспертиза доедет, изымать нечего. В лаборатории, мне рассказывали, стоит банка, куда собрали образец. Там теперь пятно на дне.

— То есть орудие есть, а вещдока нет.

— То есть у нас есть трое, сидящих на асфальте, и больше ничего. Хорошо ещё, что они сами всё подтвердили. Если бы молчали — вообще пустое дело.

Загорелся зелёный. Ким не пошёл.

— И вот ещё что, — сказала та, что постарше, уже тише. — Никто не знает, сколько ей лет.

— Ну, голос молодой.

— Голос очень молодой. И если ей шестнадцать — понимаешь, что это значит? Это значит, что на месте вооружённого нападения находился ребёнок. И у нас есть трое взрослых с монтировками и один ребёнок. И на первом же слушании защита спросит: а где в это время была полиция, и почему ребёнок делает вашу работу, и кто отвечает, если бы её там убили.

— А отвечали бы мы.

— Мы бы и отвечали. Не Управление. Мы с тобой.

Молодая допила кофе, смяла стакан.

— Я тебе так скажу, — сказала она. — За три месяца по нашему сектору грабежей стало меньше. Намного. Это ведь тоже факт.

— Это факт.

— Ну вот.

— Это факт, — повторила старшая. — Только я его к делу не подошью. И страховой компании я его тоже не объясню: на Вашингтон, кроме двери, вынесли витрину напротив, и страховая пишет «повреждение неустановленным лицом», и хозяйка теперь строчит жалобы на нас, потому что больше не на кого. Она же не напишет жалобу на девочку в костюме. Она не знает, куда её отправлять.

Обе засмеялись — коротко и без веселья, как смеются на работе.

Ким перешёл дорогу.

Он не имел мнения и об этом тоже. Ему только подумалось, очень коротко, между шагами, что у человека, который работает ночами и за которого платят другие, нет ни страховки, ни выходных, ни того, кому можно сдать смену.

Дальше он о ней не думал.

До парка оставалось кварталов пять.

Он шёл туда без всякой цели: там были скамейки под платанами, там был пруд, а на пруду с весны жили утки — штук двадцать, наглые, с выводком, который к августу уже перестали быть выводком и стали такими же утками, только помельче.

Хлеб уткам, говорят, вреден. Он читал. Правильнее давать им овёс, зелёный горошек, нарезанный виноград.

Он покупал хлеб.

Он собирался взять чёрствую половину батона где-нибудь по дороге, посидеть минут сорок и вернуться домой к шести, чтобы успеть поставить рис.

Кофейня попалась на углу, в первом этаже жилого дома, за два квартала до парка.

Ким остановился.

Кофейня, куда он ходил, была далеко, в другом районе, и он туда не поехал бы просто так. Но было без десяти четыре, а он пил кофе примерно в это время, а сегодня не пил, и организм уже полчаса напоминал об этом тихой тяжестью в затылке.

Он посмотрел в окно. Внутри было почти пусто: четыре столика, за одним женщина с ноутбуком, больше никого. Один выход, он же вход; дверь открывается внутрь; стойка справа.

Он зашёл.

Звякнул колокольчик. Пахло молоком и жжёным сахаром.

За стойкой стояла девушка лет двадцати пяти, с собранными в узел волосами и в фартуке, испачканном на бедре.

— Добрый день, — сказала она.

— Добрый день. Латте, пожалуйста. Средний.

— Средний латте. — Она развернулась к кофемашине, потом развернулась обратно. — Что-нибудь ещё? Сироп? У нас сегодня фундук хорошо идёт.

— Нет, спасибо.

— Точно? Первый раз — бесплатно.

— Спасибо. Просто латте.

Она посмотрела на него на полсекунды дольше, чем требовалось, — так, как в этом городе на него смотрели довольно часто, — и Ким привычно отвёл взгляд на витрину с выпечкой.

— Имя написать?

— Ким.

— Просто Ким?

— Просто Ким.

Она взяла маркер.

— Вы тут раньше не были.

— Не был.

— Я бы запомнила. Я всех запоминаю, кто заходит до полудня, и почти всех, кто после.

Зашипело молоко.

Ким подождал, пока шипение стихнет, и спросил:

— У вас есть вчерашняя выпечка?

— В смысле — вчерашняя?

— Несвежая. Которую уже не продаёте.

Девушка обернулась.

— Есть. Мы её списываем в шесть. А зачем вам?

— Уткам. В парке.

Она чуть не уронила питчер.

— Уткам.

— Да.

— Погодите. — Она поставила стакан, нырнула под стойку и достала бумажный пакет. — У меня тут со вчера три бейгла и половина багета. Всё каменное, я их даже кошке бы не дала. Забирайте.

— Сколько?

— Нисколько. Я их всё равно выброшу.

— Сколько стоил бы свежий багет?

Она посмотрела на него.

— Три пятьдесят.

Ким положил на стойку деньги за латте и ещё пять долларов сверху и сказал:

— Спасибо.

— Вы странный, — сообщила девушка совершенно дружелюбно.

— Мне говорили.

Она закрыла стакан крышкой и подвинула к нему вместе с пакетом.

— Осторожно, горячий.

— Спасибо, — сказал Ким, пробуя кофе. — Очень вкусно.

— До свидания. Приходите ещё раз.

— Хорошо.

Он взял пакет в левую руку и пошёл к двери.

Стекло в двери было чистое. За стеклом лежала улица: припаркованные машины, зелёный навес химчистки, женщина, тянущая за собой тележку с продуктами, мальчик на самокате, светофор, за светофором — деревья парка, уже видные над крышами.

Ким толкнул дверь плечом и вышел.

И услышал это.

Звук пришёл раньше всего остального — низкий, на самом краю слышимого, такой, что его чувствуешь не ушами, а костями лица и зубами. Стёкла в витрине химчистки задрожали и запели.

Женщина с тележкой остановилась и подняла голову.

Ким поднял голову тоже.

Небо над кварталом было пустое и синее, без единого облака, и в этом пустом синем прямо сейчас появлялась трещина.

Не облако. Не дым. Трещина — как на льду, только светящаяся изнутри, и она росла: сначала точка, потом расщелина, потом дыра, и края дыры шевелились и заворачивались наружу, и за ними не было ни неба, ни солнца, а было чёрное, в котором стояли чужие, неправильно расположенные звёзды.

Гул набрал силу и стал воем.

Из дыры пошли точки.

Сначала Ким принял сначало их за птиц, потому что мозг обязан был что-то предложить, и он предложил птиц. Потом точки выросли, и стало видно, что они летят строем, ровным, широким клином, и что под каждой висит фигура, и фигуры сидят верхом.

Потом из дыры вышло что-то большое. Очень большое. Длинное, бронированное, с гребнем вдоль хребта, и оно шло медленно и низко, и от его движения по стёклам всей улицы прошла вторая волна дрожи.

Мальчик на самокате остановился и достал телефон.

Женщина с тележкой сказала:

— Это что, снимают кино?

Стакан выскользнул у Кима из пальцев.

Он ударился о тротуар, крышка отскочила, и латте плеснуло по чёрным брюкам и по туфлям, растекаясь горячим белым пятном по серому бетону.

Ким этого не заметил.

Глава 18 (часть 2): Битва за Нью-Йорк

Клэр Бартон

Портал висел над Башней Старк и не двигался. Вот что было хуже всего. Всё в небе обязано двигаться: облака ползут, птиц сносит ветром, самолёты уходят за горизонт. А эта дыра просто стояла, круглая, с вывернутыми наружу краями, и из неё шёл ровный бесконечный поток — как вода из лопнувшей трубы, только вода была из металла.

— Соколиный Глаз на позиции. Здание «Небоскреб Вандербильт 1», крыша.

— Докладывай, что видишь. — Голос Николь Фьюри звучал так, будто она сообщала о задержке рейса.

— Они не бомбят город.

— Повтори?

— Они не бомбят город. Они его захватывают.

Внизу поток разваливался над крышами на клинья, и каждый клин втягивался в свою улицу, как дым в вентиляцию. Садились группами по четыре-шесть, на перекрёстки. Лётчики сверху, пехота внизу — и никакого продвижения вглубь кварталов. Вставали и держали.

— Это блокпосты, — сказала Клэр. — Они делят город на квадраты. Лексингтон, Парк, Мэдисон, Пятая перекрыты от Тридцать четвёртой до Пятидесятой. Вижу девять узлов.

Три секунды тишины.

— Хилл. — Голос Фьюри отодвинулся от микрофона. — Эвакуацию через внутренние дворы и служебные проходы. Улицы не использовать. Передай в Управление полиции и в Гвардию: проспекты — ловушки.

— Не поверят с первого раза.

— Скажи несколько раз.

Клэр натянула тетиву на треть и отпустила. Тридцать пять стрел. Она пересчитала их дважды на лестнице.

Первую стрелу она выпустила по перекрёстку Сорок второй и Парк — разрывная в центр, чтобы снять троих и все развернулись на звук. Тросовая — стянуть двоих. Последнего в стык между шлемом и ключицей, где жёсткая броня переходит в гибкое.

Тридцать два.

Из-под опрокинутого автобуса поползли люди. Женщина в жилете транспортного управления вытаскивала их по одному и беззвучно шевелила губами — одинаково, ритмично. Считала. Пятеро читаури с соседнего узла развернулись на выстрелы.

Тридцать один. Тридцать.

Один прошёл ещё четыре шага со стрелой в горле и успел выстрелить в сторону автобуса. Разряд прошёл в полуметре от женщины и разнёс капот легковушки. Женщина пригнулась и продолжила вытаскивать.

Через двадцать минут Клэр поняла, что её нашли. Не по выстрелам — по ней стреляли уже давно, парапет выщербило в двух местах, в воздухе висела бетонная пыль. Её нашли иначе: от портала отделились три лётчика и полетели над крышами. Не зигзагом, не по спирали. По прямой линии, к ней.

— У них наверху кто-то умеет складывать два плюс два.

— Уходи с крыши, — сказала Фьюри.

— И перестать видеть пол Мидтауна? Внизу я женщина с луком в толпе. Здесь я артиллерия.

Пауза.

— Как знаешь.

Первого она сняла на подлёте. Второй ушёл в мёртвую зону за вентиляционным коробом. Третий врезался в парапет и вывалился на крышу кувырком вместе с обломками машины — и встал в шести метрах.

Шесть метров — слишком близко для лучника.

Стрела ушла в наплечник и с визгом соскользнула. Читаури двинулся на неё с длинным лезвием, уверенно, как тот, кто делал это много раз. Клэр отступила, зацепилась каблуком за решётку и ударила его луком — плоскостью дуги по шлему, с разворотом корпуса, как бьют лопатой.

Его мотнуло. Он не упал. Лезвие прошло по её левому предплечью от локтя почти до запястья.

Боль пришла с задержкой. Клэр взяла стрелу из колчана и вбила ему в глазницу рукой, как гвоздь.

Она села, спиной к коробу.

— Бартон, у тебя изменилось дыхание.

— У меня рука ранена.

— Сильно?

— Она всё ещё при мне.

Клэр вытащила жгут, накинула петлю выше пореза, затянула, упершись локтем в колено. Подняла лук. Пальцы левой руки работали. Хуже, но работали.

— Фьюри. Где армия?

— Гвардия входит по Второй, будет у Тридцать четвёртой через двенадцать минут. Десятая горнострелковая идёт из Драма, первый батальон уже в Джерси. Флот поднял две эскадрильи с «Рузвельта». Мосты забиты в обе стороны, гражданских пускают по встречной.

— Сколько всего через час?

— До полутора тысяч штыков в Мидтауне. Через три — до десяти.

— А на той стороне?

Фьюри помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы решить, называть цифру или нет.

— Из портала вышло около восьми тысяч. Темп растёт.

Клэр посмотрела вниз, на Сорок вторую. Там бежали люди, много, на север, к Медисон-авеню. И сверху она видела то, чего не видели они: в квартале впереди, за пожарной цистерной, лежащей поперёк улицы, стояли читаури.

— Оса, затор на Сороковой! Голова колонны идёт прямо в засаду!

— Три квартала, — отозвалась Джанет ван Дайн. — Не успеваю.

— Успей.

— Я лечу, Бартон! Я и так лечу!

— Кто угодно на Сороковой!

— Иду. — Низкий незнакомый женский голос, спокойный, будто человек предлагал донести сумку. — Кейдж. Я в двух кварталах, мне только через машины перелезть.

* * *

Генриетта Пим

Когда вырвсстаешл до таких размеров доставляют неудобства не сам размер, а то, что растет давление.

Она поняла это семь лет назад в лаборатории, когда впервые довела себя до трёх метров и через десять секунд упала на колени: кровь не успевала за телом. Сердце гонит объём, не рассчитанный на человека. Сосуды растянуты. Суставы несут вес, которого не бывает у млекопитающих. Каждый лишний метр — это нагрузка, которую организм терпит ровно столько, сколько ему разрешают биология и законы физики.

Восемнадцать метров — рабочий максимум. Двадцать два — потолок, после которого лопаются капилляры в глазах. Двадцать пять она пробовала один раз, на полигоне, и потом трое суток не могла держать чашку.

Сейчас в ней было восемнадцать, и по проспекту летел левиафан.

Он снёс карниз с фасада гостиницы — полтонны камня упало на тротуар, и Генриетта не стала смотреть, что под ним исчезло. Пасть твари была раскрыта. Не пасть хищника — пасть транспортёра: внутри, вдоль рёбер, сидели солдаты, пристёгнутые к скобам.

Челюстной сустав под бронепластиной при раскрытой пасти растянут до предела.

Она шагнула вбок, пропустила голову мимо себя, обхватила нижнюю челюсть двумя руками и рванула вниз и в сторону, всем весом, с разворотом корпуса. Внутри лопнуло так, что в трёх кварталах отозвались стёкла. Левиафан зарылся мордой в асфальт, пропахал полквартала, сорвал троллейбусные провода и завалился на бок. Из глотки посыпались солдаты — оглушённые, в переломанных скобах.

Генриетта наступила на них.

Этот звук она потом будет помнить дольше остальных и не станет описывать даже себе.

— Этта, у тебя пульс сто шестьдесят четыре, — сказала Джанет в наушник размером с рисовое зерно.

— Знаю.

— Он такой уже четырнадцать минут.

— Джен.

— Я просто говорю.

— Я физик. Я знаю, что у меня с пульсом.

— Ты физик, который однажды не ел трое суток, потому что считал уравнение.

В голосе Джанет были смех, злость и страх сразу.

Пролом в парковочном гараже Генриетта не увидела, а услышала. На восемнадцати метрах слух работает плохо, всё внизу звучит через подушку. Но крик двадцати человек пробивается.

Присесть на восемнадцати метрах — отдельное искусство: распределить вес по двум точкам, не продавить коллектор, не сложить под собой тротуар. Она опустилась на колено и поставила его на бетонное основание фонаря, единственную опору в радиусе, рассчитанную на вертикальную нагрузку.

Под косой плитой перекрытия шевелились люди. Плита лежала одним краем на опорной колонне, другим — на смятых машинах. Просвет сантиметров сорок. Внутри — человек тридцать.

— Не бойтесь, — сказала она, стараясь говорить тихо. У кого-то внизу всё равно пошла кровь из носа. Она опустила голос до уровня, на котором грудная клетка почти не работала. — Слушайте. Я подниму плиту. Она будет держаться только на мне. Вы пойдёте под ней направо, к красной вывеске. Вы не будете бежать. Бег — это падения, падения — это затор. Вы пойдёте шагом. Поняли?

— Да, — сказал кто-то.

Бетон крошился под пальцами. Она сместила хват на арматурный прут. Прут врезался в ладонь, а ладонь была размером с дверь, поэтому боль была размером с дверь тоже.

Плита пошла вверх. Люди пошли — шагом, почти все. Один мужчина лет тридцати, единственный среди них, в разорванной рубашке, дёрнулся бежать, и его тут же поймали за локти две женщины и повели между собой, как ведут что-то бьющееся. Работница парковки в оранжевой куртке шла последней и считала вслух, тыча пальцем в каждую спину:

— Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать один. Всё.

— Идите.

— А вы?

Генриетта чуть не рассмеялась и вовремя удержалась: смех на восемнадцати метрах — это ударная волна.

— Я постою.

Она опустила плиту и начала выпрямляться. И тогда ей выстрелили в спину.

Три лётчика зашли с юга, низко, вдоль улицы, и дали залп по самой большой мишени в городе. Два разряда ушли в стену. Третий вошёл под левую лопатку. На восемнадцати метрах это был удар молотком — не смертельно. Но она поднималась, центр тяжести шёл вверх, позвоночник был вертикален и ничем не закреплён.

Восемнадцать метров падают не как человек, а как здание: медленно и необратимо. У неё было полторы секунды, и она потратила их правильно — развернулась в падении, чтобы не рухнуть на ту сторону улицы, где ещё шли люди. Асфальт треснул от плеча до перекрёстка. Витрины первых этажей вылетели по всему кварталу разом.

— ЭТТА!

— Здесь, — сказала она в землю.

— Ты упала, я видела!

— Я упала аккуратно.

Она попробовала оттолкнуться правой рукой. Левая сторона спины не отвечала. Три лётчика уже разворачивались.

И тогда Генриетта уменьшилась. За полторы секунды — с восемнадцати метров до человеческого роста. Скачок такой амплитуды — это гипотония, темнота в глазах и рвотный позыв, и всё пришло сразу. Зато лётчики потеряли цель: прошли над перекрёстком, поискали гору, не нашли и ушли на новый круг. Генриетта в это время стояла на четвереньках между двумя машинами, метр семьдесят два, в костюме, висящем мешком, и её рвало на асфальт.

— Джен. Никому не говори, что меня стошнило.

— Я тебя обожаю.

— Это не ответ.

— Никому не скажу. Вставай, у тебя гости.

С южного конца квартала шли семеро. Они видели маленькую фигуру на четвереньках.

Генриетта поднялась. Посмотрела на них снизу вверх, с человеческого роста, впервые за весь день. И выросла до трёх метров — рабочего размера: ещё быстрая, ещё координированная, воздуха хватает, а весишь как автомобиль.

Первого читаури она встретила хуком.

* * *

Джанет ван Дайн

Когда ты маленькая — не выше сантиметра, мир выглядит иначе. Не улица, машины и люди, а ущелья, обрывы, ветер и гигантские медленные тени.

Джанет летела второй час подряд, и у неё горели мышцы спины — те самые, которые держат крылья и о существовании которых обычные люди не подозревают.

В этом размере всё было быстрым. Она сама была быстрой — не потому, что развивала скорость, а потому, что при её массе воздух вёл себя иначе: она меняла направление мгновенно, без инерции. Читаури не успевали за ней глазами, и это было её настоящее оружие. Не жало — чужие глаза.

Перекрёсток Сороковой и Пятой она прошла за девятнадцать секунд. Влетела в зазор между шлемом и воротником первого, ударила жалом в основание черепа, изнутри брони, где нет пластины. Вылетела через дыхательное отверстие, ушла вправо, повторила со вторым. Третий и четвёртый развернулись на звук падения — она была уже за ними. Пятый выстрелил не в неё, а в своего. На таком размере это происходит постоянно: они бьют туда, где ты была четверть секунды назад.

— Перекрёсток свободен. Кейдж, ты где?

— Тут, — сказал голос снизу.

Джанет выросла до двадцати сантиметров и посмотрела вниз. Лукреция Кейдж перелезала через капот такси — под сто восемьдесят ростом, в разорванной жёлтой футболке, руки в уличной пыли пополам с чем-то голубым. Спрыгнула, отряхнула ладони, оценила цистерну поперёк улицы.

— Это надо убрать, да?

— Она весит девять тонн.

— Угу.

Кейдж упёрлась плечом. Цистерна проехала полметра с раздирающим скрежетом.

— Нормально. Ещё раз.

За её спиной с юга шла колонна. Тысячи три, может, четыре. Они шли молча — и это было самое страшное. В кино толпа кричит; эта шла молча, слышались только шаги и колёса чемоданов.

Джанет выросла до полного роста прямо на крыше такси.

— Все направо! В Брайант-парк, оттуда по Шестой на север! Здесь не проходите!

Голова колонны остановилась.

— Почему? — крикнул кто-то.

Джанет посмотрела себе под ноги. Между машинами лежали пятеро читаури и один человек в форме почтальона.

— Потому что здесь грязно.

К шести часам колонн почти не осталось, и Джанет перешла на работу, которую про себя назвала прополкой. Узлы с заложниками требовали не силы, а размера. Она заходила внутрь периметра, поднималась до полного роста за спиной у крайнего, снимала его и уходила обратно в ничто раньше, чем остальные успевали развернуться.

На Сорок пятой она так вывела двадцать два человека вместе с двумя патрульными из Семнадцатого участка. Одна из патрульных, женщина лет сорока с окровавленным ухом, всё это время держала строй гражданских голосом, как держат строй сержанты: коротко, грубо, по одному слову на человека. Это работало лучше любого утешения.

На Тридцать восьмой Джанет не успела.

Всё заняло секунд девять. Лётчик зашёл с крыши и дал очередь по тротуару. Джанет увидела это с высоты третьего этажа и рванула вниз, и была быстрее всего в этом городе, кроме света.

На тротуаре лежали трое: женщина, мужчина и девочка лет восьми. Женщина ещё дышала.

Джанет выросла до полного роста, опустилась на колени, прижала ладони к ране на груди и три секунды пыталась сообразить, что делает человек в такой ситуации.

— Медик! — заорала она в эфир. — Тридцать восьмая и Пятая, проникающее в грудь!

— Оса, все машины заняты.

— Мне нужна одна!

— У меня четыреста запросов, все одинаковые.

Женщина под её ладонями смотрела мимо, вверх. Губы двигались. Джанет наклонилась.

— Что? Что вы говорите?

— Сколько... их там... ещё?

Джанет подняла голову и посмотрела на портал. Из него шёл ровный, спокойный, бесконечный поток.

— Мало, — сказала она. — Уже совсем мало.

Женщина закрыла глаза.

Джанет досчитала до десяти, потому что иначе встать было невозможно. Потом встала, уменьшилась до сантиметра и пошла работать дальше.

* * *

Сьюзан Шторм

Её сила была не про невидимость. Невидимость — младшее из её умений, и Сьюзан почти ею не пользовалась. Её сила была про поверхность: она задавала форму пространству — плоскость, клин, трубу, сферу — и держала эту форму ровно столько, сколько держалось её внимание.

Внимание, а не мышцы. Вот что было расходным материалом. Поэтому она сразу выбрала одно место и с него не ушла.

Гранд-Сентрал.

Под вокзалом находилось около одиннадцати тысяч человек. Их спустили туда в первые двадцать минут, пока все ещё думали, что под землёй безопаснее. Потом выяснилось, что читаури держат перекрёстки, а все выходы с вокзала — это перекрёстки. Одиннадцать тысяч человек в каменном мешке с пробками на горловинах.

Сьюзан стояла на ступенях главного входа и держала над вокзалом купол диаметром сто десять метров. Сорок три минуты подряд.

Купол светился еле заметно, как слюда на просвет. По нему стекали разряды, и каждое попадание отзывалось коротким щелчком в затылке. Сотое она перестала считать.

— Сью. — Голос Ридии был растянутый, и это значило, что она растянута буквально. — Как ты?

— Держу.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

— У тебя кровь из носа.

— Знаю.

Над куполом прошла яркая полоса: Джоанна, горизонтально, вплотную к сфере, подожгла на проходе трёх лётчиков с юга.

— Сестрёнка, как ты там?

— Третий круг наматываю, их всё больше.

— Не поднимайся выше сорокового этажа, там их основной коридор.

— Есть.

Снизу, из пролома в тоннеле, раздался грохот. Бенни Гримм стояла в проломе — три метра оранжевой породы — и держала на плечах перекрытие.

— Нормально! — гаркнула она, не оборачиваясь. — Тут ещё двести человек внизу, я постою!

— Ридия?

— Я на путях. Восемьсот метров тоннеля и одна я. Растянулась по всей длине и передаю людей из рук в руки.

— Сколько прошло?

— Тысяча четыреста. Осталось девять с половиной тысяч.

Сьюзан закрыла глаза на секунду и снова открыла. Купол просел — она не увидела, а почувствовала, как проседает ткань. Выровняла.

— Миссис Шторм.

Голос шёл слева, снизу. На ступенях стояла девочка лет одиннадцати, одна, с рюкзаком.

— Зайди внутрь.

— Там мест нет.

— Места есть. Зайди внутрь.

— Моя мама осталась снаружи.

Сьюзан держала купол над одиннадцатью тысячами человек, у неё шла кровь из носа, и внутри что-то сделало очень медленное, очень тяжёлое движение.

— Как её зовут?

— Дениз Окойе. Она в зелёной куртке.

Сьюзан сказала в эфир, не поворачивая головы:

— Всем на секторе Сорок второй — Вандербильт. Женщина, зелёная куртка, Дениз Окойе.

— Сью, — очень мягко сказала Ридия. — У нас в радиусе двадцать тысяч человек.

— Знаю.

— Мы не можем искать по одной.

— Знаю.

Левиафан вошёл в купол в половине шестого. Он шёл по Парк-авеню, снижаясь, и не заметил сферы — или заметил и решил, что пройдёт. Удар пришёлся по касательной, в северо-восточный сегмент, и это была не энергия, а масса: шестьдесят или восемьдесят тонн живого веса на скорости.

Сьюзан отбросило на три метра. Она упала спиной на ступени, и купол моргнул.

Одно мгновение. Одна восьмая секунды.

Хватило. Сверху пошли обломки — вся каменная и стеклянная труха, которую купол копил на себе сорок минут и удерживал у края. Она упала на северный подъезд.

Сьюзан встала на колени, вскинула руки и восстановила сферу за полторы секунды. Лучший результат в её жизни — и всё равно поздно.

Внизу кричали.

— Сью! — Ридия.

— Я держу. Держу!

— Что было наверху?

— Левиафан.

— Сколько?

Сьюзан не ответила. Она смотрела на северный подъезд, где под завалом лежало, по самой оптимистичной оценке, человек двадцать. Там уже работали руками полицейские и трое гражданских, туда уже бежала от тоннеля Бенни Гримм, сбросив перекрытие на стальную подпорку, которую подтащили минутой раньше.

— Сью, не считай сейчас. Считать будешь потом.

— Я не считаю.

— Ты считаешь. Я тебя двенадцать лет знаю.

Купол стоял. Девочка с рюкзаком никуда не ушла.

— Я сказала тебе зайти внутрь.

— Я жду.

— Это опасно.

— Вы же стоите, — сказала девочка.

Сьюзан не нашлась, что ответить.

* * *

Скарлетт Саммерс

Три часа назад у административного здания на Пятой стоял митинг. Скарлетт знала о нём: сводку рассылали всем, и Джин читала её вслух за завтраком коротким злым голосом. Четыреста человек, плакаты, «Регистрация — это не дискриминация», «Чистый город», «Списки в школах — право родителей».

Теперь эти четыреста человек лежали, бежали и прятались, а их плакаты валялись по всей улице, и по плакатам бегали.

Очки Скарлетт весили четыреста граммов и стоили дороже машины, на которой она когда-то приехала в Вестчестер. Рубиновый кварц в два слоя, механический затвор с ручным управлением на левой дужке. Она открыла затвор на одну шестую, срезала двух лётчиков над перекрёстком и закрыла.

Ороро висела в шестидесяти метрах в чёрном вихре, и с её рук уходили вниз воздушные потоки, вбивавшие лётчиков в стены. Росомаха работала внизу, в самой каше, и Скарлетт старалась туда не смотреть. Китти проводила людей сквозь стену банка — буквально сквозь стену, по восемь человек за раз, держа их за руки. Каждая такая ходка отнимала силы у неё столько, что её уже качало.

— Китти, отдышись.

— Не могу.

— Это приказ.

— Скарлетт, у меня за спиной очередь в двести человек, засунь свой приказ...

— Три минуты. Мне нужно, чтобы ты дожила до вечера.

Китти села на асфальт, опустила голову между колен и просидела так ровно сто восемьдесят секунд. Потом встала и пошла дальше.

— Справа, у фонтана, — сказала Джин. Не в ухо. В голову.

Скарлетт повернулась и открыла затвор на треть. Луч снёс троих пехотинцев и половину пустого газетного киоска.

У фонтана на бортике сидела женщина лет пятидесяти и держалась за собственное колено. Рядом лежал плакат: «ИЗОЛЯЦИЯ — ЭТО БЕЗОПАСНОСТЬ». Женщина смотрела на неё.

— Идти можете?

Она не ответила. Она смотрела на очки.

— Мэм. Идти можете?

— Вы одна из них.

— Да. Идти можете?

Женщина заплакала. Скарлетт присела, взяла её под руку и подняла. Женщина была тяжёлая. Они пошли к стене банка, медленно, хромая.

— Я не против вас лично, — сказала женщина на полпути.

— Мэм, помолчите. У вас, по-моему, перелом.

— Я просто хотела, чтобы у моей дочери в школе...

— Мэм.

— Что?

Скарлетт остановилась: впереди на тротуар спрыгнул читаури. Она открыла затвор. Закрыла. Пошла дальше.

— Держитесь крепче. Мы почти пришли.

Она передала женщину Китти. Китти взяла её за руку, и обе ушли в гранит.

Хоулетт вышла из переулка на своих двоих, но заваливаясь вправо. Левая рука висела. Костюм на боку был не порван, а срезан — одним длинным движением.

— Лора.

— Все нормально.

— У тебя рука не работает.

— Заживёт. Дай мне минуту, Саммерс.

Скарлетт встала над ней и открыла затвор на четверть, снимая двоих, вышедших из того же переулка следом.

— Ороро, что по небу?

Голос Шторм пришёл сверху, и в нём был гром.

— Я собрала фронт над Ист-Ривер. — Тяжёлое дыхание. — Скарлетт, давление падает слишком быстро. Я никогда не поднимала столько за раз.

— Насколько это большая гроза?

— Я не уверена, что смогу её потом разобрать.

— И не надо, — сказал новый голос в общем эфире. Женский, звонкий, с чужим акцентом и слишком спокойной интонацией. В наушнике от него зашумело. — Не разбирай её, сестра ветра. Держи. Она мне пригодится.

Скарлетт подняла голову. Высоко над крышами шло что-то, за чем тянулись две молнии сразу.

— Джин. Кто это?

— Это, — сказала Джин Грей очень осторожно, — не совсем человек.

* * *

Первый батальон Десятой горнострелковой развернулся на Парк-авеню от Тридцатой и пошёл на север со скоростью три квартала в час. Улицы были забиты брошенным транспортом, каждую машину приходилось объезжать или сдвигать. Четыреста двадцать штыков, восемь «Хамви», ни одного вертолёта: командование прямо запретило авиацию на малых высотах после того, как три первых борта береговой охраны сбили в первые десять минут.

Их работа звучала совсем не как в кино — не сплошным грохотом, а короткими злыми очередями по три-четыре патрона, с длинными паузами, в которых кто-то выкрикивал цифры.

— Говорит Десятая горнострелковая, первый батальон. Узел на Тридцать четвёртой и Парк подавлен. Потери: четверо двухсотых, девять трёхсотых.

— Принято, Десятая.

Гвардия шла по Второй и Третьей. Полицейские Семнадцатого и Тринадцатого участков вели людей дворами и служебными проходами. Пожарные вскрывали заклинившие двери подвалов.

К этому времени по всем шестнадцати каналам городской полиции шло одно и то же:

— Всем постам: выходите из машин. Повторяю, выходите из машин. Машины они видят первыми.

— Тридцать третья и Лексингтон, давка в переходе метро. Мне нужны носилки.

— Носилок нет, сержант. Выводите наверх любой ценой.

— Здесь женщина с ребёнком под завалом людей, я не могу...

— Наверх, сержант. Слышите меня? Наверх.

В восемнадцать ноль три в общий канал вошёл голос с юга, который Фьюри слушала стоя.

— Говорит Джордан. Две эскадрильи с «Рузвельта» на подходе. Прошу цель.

— Джордан, цель — воздушный коридор над Пятой от Тридцатой до Сорок девятой. Высоту держать выше сорокового этажа, ниже их основной поток.

— Приняла. Иду под потоком.

— Я сказала выше.

— Я слышала.

Эскадрилья прошла по Пятой авеню на высоте девятого этажа. За ней осталась полоса горящего металла длиной в девятнадцать кварталов.

Заложников читаури начали брать примерно тогда же, когда опустели улицы.

Город научился прятаться быстрее, чем кто-либо ожидал. Люди ушли в подвалы, в метро, в вестибюли, в подземные парковки, под лестницы. Через полтора часа на проспектах не осталось никого, кроме тех, кто был там по работе.

И тогда читаури перестали смотреть вниз. Узлы развернулись: пехота, стоявшая фронтом на тротуары, повернулась вдоль улиц, на север и на юг, туда, откуда шли колонны Гвардии и армии. Лётчики перестали гоняться за одиночками и собрались в звенья. Огромный поток, который первые сорок минут давил на город как масса, превратился в войско.

А потом на узлах появились гражданские.

На Сорок пятой из вестибюля офисного здания вывели человек тридцать и поставили поперёк улицы — не перед собой, а в горловине, там, где должна была пройти рота Гвардии. На Лексингтон читаури просто встали в дверях подземного гаража и никого не выпускали. На Третьей авеню, у аптеки, их было четверо, а людей восемь, и двоих Клэр Бартон сняла с четырёхсот метров, а оставшихся добили патрульные с угла.

— Всем постам, — сказал диспетчер ЩИТа. — Противник использует гражданских как прикрытие на узлах. Подтверждено на восьми точках. Огонь по узлам — только с идентификацией.

— Это значит, что мы не можем работать по ним артиллерией, — сказала Фьюри. — Они поняли это за два часа. Хилл, передай в Десятую горнострелковую: миномёты не применять. Вообще.

— Они спросят, чем тогда.

— Пехотой.

* * *

Антонина Старк

Она летела по каньону Лексингтон на высоте четвёртого этажа со скоростью, от которой в затылке стоял ровный тупой гул. За ней тянулись шестеро лётчиков — тянулись намеренно.

— ДЖАРВИС, суммарно.

— Энерговыход портала стабилен. Темп поступления противника — двести двенадцать единиц в минуту, рост восемь процентов за последние десять минут. Заряд костюма — сорок один процент. Разрешите напомнить, что вы не спали тридцать один час.

— Не разрешаю.

— Напоминание уже сделано.

— Вот за это я тебя и не выключаю. Бартон.

— Вижу тебя.

— Веду шестерых. Сдаю.

— Приму четверых.

— Почему четверых?

— Потому что у меня девять стрел.

— Ладно. Четверо твои.

Антонина сделала бочку, разошлась с автобусной остановкой на полметра, вышла на Сорок третью и ушла вверх по вертикали. Шестеро повторили манёвр. Четверо из него не вышли. Оставшихся двоих она добила сама, на развороте, в упор.

Одна туша упала на крышу ресторана, и Антонина машинально отметила: ресторан эвакуирован, нормально. Она отмечала это уже два часа. Каждое падение — чьё-то здание. Каждый выстрел — чьи-то окна. В шлеме шла отдельная строка, которую она сама себе туда вывела:

ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ ПОТЕРИ СРЕДИ ГРАЖДАНСКИХ: Н/Д

Она очень хотела, чтобы там до конца стояло «н/д».

— Старк, — сказала Фьюри.

— Занята.

— Совет Безопасности требует применить решение три.

Антонина зависла в воздухе.

— Повтори, Николь.

— Ядерный удар по Манхэттену. Один заряд, воздушный подрыв, высота восемьсот метров. Их аргумент: портал — не городская проблема, а планетарная.

— Сколько людей в городе?

— От четырёхсот тысяч до миллиона. Мосты работают, но не справляются.

— Николь.

— Я не дала разрешения. Я тяну. Но самолёт уже поднят с базы в Джерси, а я не командую авиацией флота. Я командую только теми, кто мне подчиняется, и сегодня это короткий список.

— Сколько у меня времени?

— До точки, после которой я не остановлю, — минут двадцать. Может, меньше.

Антонина посмотрела наверх. Башня стояла в трёх кварталах, на крыше горел голубой столб, уходящий в дыру, вокруг основания — защитная полусфера, построенная Эриком Селвигом на украденном оборудовании. Антонина била в неё дважды. Дважды не пробила.

— ДЖАРВИС. Барьер.

— Структура поля неизменна. Все известные частоты отражаются. Вероятность пробития имеющимися средствами — ноль целых четыре десятых процента.

— Ноль целых четыре — это не ноль.

— Формально — да.

— Отлично. Сегодня работаем с формальностями.

И тогда в эфир вошёл голос, от которого у ДЖАРВИСа поехали уровни на всех каналах разом.

— Железная. Она на крыше.

— Торунн?

— Она на крыше твоей башни. Она смотрит вниз. Она наслаждается. Я лечу к ней.

— Я тоже.

Локи стояла у перил посадочной площадки и действительно смотрела вниз. Высокая, худая, в зелёном с чёрным, волосы собраны назад, в правой руке скипетр с синим камнем. И на лице у неё было выражение самодовольства.

— Ты опоздала, — сказала Локи. — Всё уже сделано.

— Я слышала эту фразу от четырёх разных людей. Трое сейчас сидят, а четвёртая — моя бывшая начальница производства, и она тоже сидит.

— Твой город горит.

— Мой город застрахован.

Локи засмеялась.

— В тебе нет страха.

Локи вскинула скипетр — и Торунн пришла сверху. Она не летела, а падала, и в этом падении был весь верхний слой грозы, которую Ороро Монро собрала над Ист-Ривер и не стала разбирать. Молот вошёл в бетон в полуметре от Локи, площадка встала дыбом, Локи снесло к перилам.

— Сестра, — сказала Торунн.

— Не называй меня так.

— Я называла тебя так тысячу лет. И буду называть всегда.

Дальнейшее заняло сто сорок секунд, и Антонина запомнила его отдельными картинами. Локи, уходящая вбок, — и четыре её копии, встающие по кругу. Торунн, бьющая молотом в пустоту: раз, два, три. Антонина, разворачивающаяся на месте и стреляющая в ту единственную копию, которая отбрасывала тень. Локи, отброшенная в стеклянную стену пентхауса, и трещина от пола до потолка. Скипетр, летящий по дуге. Локи, тянущаяся к нему. И каблук Торунн на её запястье.

— Хватит, — сказала Торунн.

Локи подняла глаза и засмеялась разбитыми губами — тихо, хрипло.

Торунн наклонилась и ударила кулаком в висок. Локи потеряла сознание.

— ДЖАРВИС, вяжи.

Из наплечника вышли четыре стальных троса, и Локи оказалась примотана к балке перекрытия, как груз к поддону.

Доктор Эрик Селвиг сидел на полу у генератора, обхватив голову руками. Его трясло. Глаза у него были человеческие — впервые за неделю.

— Я это сделал. Я всё это сделал.

— Селвиг, у меня двадцать минут до ядерного удара, поэтому каяться будете потом. Как выключить барьер?

— Он не выключается. Он питается от самого столба. Пока столб идёт, барьер стоит.

— Значит, его надо пробить.

— Его нельзя пробить, я сам его рассчитывал...

— ДЖАРВИС. Характеристики поля. Быстро.

— Отражение по всем известным частотам. Поглощение кинетической энергии — девяносто восемь процентов при равномерном распределении удара.

Антонина замерла.

— При равномерном.

— Да.

— А при точечном?

Четверть секунды.

— Расчёт показывает падение эффективности при площади контакта менее двух квадратных сантиметров и скорости свыше восьмисот метров в секунду.

— То есть его нельзя ударить, — медленно сказала Антонина. — Но можно проколоть.

— Мэм, у вас нет предмета с такими параметрами.

— У меня есть скипетр, репульсор и я. Торунн!

— Здесь.

— Мне нужно две минуты у барьера. Всё это время я буду стоять спиной к небу и не смогу защищаться. Сверху за две минуты войдёт около четырёхсот единиц.

Торунн уже смотрела вверх.

— Значит, четыреста не войдут. Ороро Монро держит для меня фронт над рекой. Я её чувствую. У неё честный ветер.

— Всем, — сказала Антонина в общий канал. — Говорит Старк. Идём на закрытие. Очистить воздух над Мидтауном. Всем летающим — вниз, немедленно.

— Я не полезу вниз.

— Полезешь.

— ...Приняла.

— Шторм, вниз.

— Да иду я, иду!

— Оса, вниз.

— Уже.

— Бартон, укройся.

— Есть

Торунн взлетела. Поднялась над Башней на двести метров, на четыреста, встала ровно под зевом портала, под самым потоком, и над ней в чёрном проёме шли чужие звёзды. И подняла молот.

Гроза Ороро Монро пришла к ней вся, сразу, со стороны реки.

Молния — не линия. Антонина знала это, потому что была инженером и когда-то писала диплом по плазменным каналам. Молния — это дерево: ствол и ветви.

То, что встало над Мидтауном, было лесом.

Оно вошло в портал снизу вверх и пошло по потоку — по металлу, по колоннам, по левиафанам, по всему, в чём был проводник, — и там, за дырой, в черноте, что-то начало вспыхивать и осыпаться. Город на секунду стал белым. Абсолютно белым, без единой тени, как передержанный снимок.

Антонина повернулась к барьеру. Поставила остриё скипетра в точку на полусфере, выставила площадь контакта в полтора квадратных сантиметра, включила правый репульсор в упор и дала всё на толчок.

— Тридцать процентов, — сказал ДЖАРВИС. — Двадцать четыре. Восемнадцать.

Барьер держал. Сзади и сверху по площадке били обломки, что-то горящее падало с неба и разбивалось о бетон в нескольких метрах, осколки стучали по броне спины. Антонина не оборачивалась.

— Пятнадцать процентов. Мэм, при падении ниже десяти систем жизнеобеспечения...

— Знаю.

— Тринадцать.

— Знаю!

— Мэм, точка контакта прогревается, локальный перегрев снижает плотность. Вероятность пробития — одиннадцать процентов.

Антонина засмеялась сквозь зубы.

— Одиннадцать. Уже почти прилично.

— Двенадцать процентов заряда. Одиннадцать.

— Держись, — сказала она непонятно кому.

Скипетр вошёл в барьер. Полусфера лопнула с сухим тонким звуком — так трескается лёд на пруду в феврале.

Антонина шагнула внутрь, упала на колено у генератора, всадила остриё в паз приёмного контура и повернула.

Столб дрогнул.

— Фьюри!

— Вижу.

— Останови самолёт.

— Уже.

Голубой свет пошёл вниз, сжимаясь, втягиваясь в основание. Портал начал закрываться — не мгновенно, а как закрывается диафрагма, от краёв к центру. Торунн била в него снизу до последней секунды, и сквозь сжимающееся отверстие было видно, как там, наверху, уничтожается целая флотилия

Портал закрылся в восемнадцать тридцать одну.