Мемуары Казакова Льва Сергеевича

Предисловие от составителя

Это, к сожалению, не мемуары, а черновик мемуаров, написать их папа успел, а вот отредактировать — нет.

Отсюда повторы, пропуски (которых очень немного) и прочие недочеты.

Писать он их начал в январе 2016 года, накануне инсульта, а продолжил уже после него. Инсульт оказался не очень страшным, но повлиял он главным образом на речь, поначалу папа говорил очень плохо, он использовал работу над мемуарами в качестве упражнения по восстановлению языкового навыка. В дальнейшем речь у него улучшилась, но до конца не восстановилась, и это объясняет другие недочеты рукописи.

Кроме того, хоть папа и писал все это в здравом уме, память его иногда подводила (понятное дело, человеку под 90!) — и это еще одна причина несовершенства текста.

Я лично от любой литературной редактуры и переписывания отказался, поскольку этот текст — документ эпохи, во-первых, и отпечаток папиной личности, во-вторых.

Я исправлял только откровенные грамматические ошибки и еще из версии для всех я убрал несколько абзацев сугубо личного порядка, имеющих отношение к ныне живым и здравствующим родственникам (собственно, в черновике рукописи все это сохранено). Общий объем этого куска менее 1000 символов, и ничего интересного для людей, не имеющих отношения к нашей семье, там нет.

Еще я разбил текст на куски, в оригинале все идет сплошняком, без какого-либо разделения на смысловые блоки, и читать это тяжело. Разбиение на главы условное, чисто для выкладки, никаких глав в оригинале не было.

Мои собственные замечания и пояснения вставлены прямо в текст в квадратных скобках, все в скобках круглых принадлежит автору.

Подписи к иллюстрациям — мои даны в квадратных скобках, без скобок идут надписи с оборота, обычно папины, но не всегда.

Фотографии и документы пока - просто фотки, но многие уже отсканированы, постепенно буду заменять.

Если у вас есть знакомые нижегородские краеведы, или историки, занимающиеся советским ВПК и 20 веком, то смело давайте им ссылку на текст.

Ну а если вдруг в воспоминаниях вы встретили людей, которых знаете (или потомков которых знаете) - тем более приводите их сюда.

Текст будет бесплатным до самого конца, но награды принимаются с благодарностью, поскольку делаем бумажную версию, а она стоит недешево.

Дмитрий Казаков

Илл 1. [Собственно сами мемуары выглядят так: пять пронумерованных тетрадей]

Глава 2

Тетрадь №1, начата 18.01.2016

Илл 2. [Первая тетрадь снаружи]

Илл 3. [Первая тетрадь изнутри]

Для начала о родителях.

Папа — Казаков Сергей Алексеевич, 1891 года рождения, село Тепелево Дальнеконстантиновоского уезда Нижегородской губернии. В семье были еще младшие дети: брат Виктор и сестра Анна. Несколько лет служил в царской армии (есть фото, где он с погонами прапорщика), но в боевых действиях не участвовал. Был женат, имел сына, который утонул в возрасте семи–девяти лет, жена вскоре умерла.

Учился очно во 2-м Московском мединституте, окончил в 1928-м (?), впоследствии работал в Вятской губернии, Ляховском психдиспансере нашей области и в начале 30-х годов после прохождения стажировки у профессора Бурденко работал в клинике нервных болезней и нейрохирургии (так до войны называлась будущая больница №5).

Вступил в партию, в течение нескольких предвоенных лет был секретарем парторганизации клиники и членом Нижегородского РК КПСС.

Участвовал в финской кампании в качестве хирурга фронтового госпиталя в районе боевых действий.

Илл. 4, 5. [Казаков Сергей Алексеевич, 1915 год]

Мама — Першина Олимпиада Ивановна, 1900 года рождения, из деревни близ станции Сейма железной дороги Нижний Новгород — Москва, осталась круглой сиротой в возрасте 9 лет из-за одновременной смерти родителей во время эпидемии холеры в Нижегородской губернии в 1908–1909 годах. В семье было еще четверо детей: три сестры и брат.

Перед революцией жила у дальних родственников в Нижнем Новгороде, работала прислугой и училась на курсах медсестер, которые успешно закончила.

Во время отпусков и праздников мама постоянно ездила к сестрам на станцию Сейма, где была знакома с Колей Булганиным (он тогда учился в реальном училище Нижнего Новгорода), будущим премьер-министром страны. Он был старше мамы года на два.

В 20-х годах прошла специализацию по работе с микроскопом по всему спектру анализов крови. В начале 30-х годов стала работать в клинике нервных болезней, где и познакомилась с моим отцом. С 1942 года и до пенсии мама работала в военном госпитале по улице Ванеева.

Илл 6. [Першина Олимпиада Ивановна в 1918, как я понимаю, это нечто вроде удостоверения]

Семья наша в первые годы моей жизни состояла из четырех человек: папа, мама и младшая сестра моей мамы Ольга Ивановна, которая была моей няней и воспитательницей., поскольку рабочий день тогда и у медработников был не меньше восьми часов, а отец работал ежедневно дошести-семи часов вечера.

Жили мы все в одной комнате двухэтажного щиткового дома на восемь квартир, половина которых были коммунальными, как и наша квартира. Отопление было печным, в общей кухне была дровяная плита, холодная вода была подведена только к раковине в кухне, где все жильцы умывались, и к туалету. Дом наш располагался внутри квартала между улицами Ковалихинской и Фигнер, недалеко от роддома.

Квартира наша была угловой и располагалась над большим подвалом, где хранились дрова жильцов нашего крыла дома, и поэтому зимой было очень холодно, и помню, что не снимал валенки даже дома.

Несмотря на эти казавшиеся тогда обыденными условия жизни, о тех предвоенных годах у меня остались самые светлые, хотя и не очень четкие, воспоминания. Большинство жильцов нашего дома были медиками, он относился к горздраву. Был с одной стороны обширный двор, обнесенный рядом дровяных сараев и забором. Детей в доме было немного: кроме меня и друга Вовы были сестра с братом на два года младше и один мальчик старше года на три, но он играл с нами очень редко.

Илл 7. 25/IX-35 г, ул. М. Горького, д. N31-39 [Лева Казаков, что за адрес на обороте - я не знаю, видимо фотостудии]

Илл. 8. [Год написан, папа стоит слева, судя по всему - двор их дома]

Четко запомнился первый день войны, 22 июня 1941 года: было воскресенье, теплый летний день, и мы втроем пошли в кинотеатр «Рекорд» на сеанс одиннадцать часов, а когда вышли из кинотеатра и поднялись к площади Минина, увидели огромную толпу в сквере у пединститута, которая слушала выступление Молотова через большие громкоговорители. Я понял, что произошло что-то страшное, потому что множество людей стояло в полной тишине, а некоторые пожилые женщины плакали.

Все сначала думали, что война долго не продлится, так как пропаганда сформировала образ нашей Красной армии как непобедимой, но, слушая ежедневные сводки Информбюро о массовом отступлении наших войск на всех фронтах, даже мы, дети, понимали, что все складывается очень плохо, но не понимали почему. Взрослые, к кому мы обращались, тоже не могли ответить.

Где-то в конце августа над нашим домом и двором, где мы играли (была середина дня), появился на небольшой высоте самолет (была хорошо видна голова летчика в шлеме в застекленной кабине) с необычным прерывающимся звуком мотора. Мы все с интересом следили за ним, а кто-то из малышей даже помахал ему рукой. И вдруг один мальчик постарше закричал: «Это же немец! Смотрите — черные кресты на крыльях и фюзеляже!» Выскочившая чья-то мать нас всех разогнала по домам. Сигнала воздушной тревоги объявлено так и не было, хотя все были обязаны не выключать радио ни днем, ни ночью.

Илл. 9. [Дата проставлена на фото - 12/XII-37] В холле неврологической больницы. Крайние слева: хирург Казаков С. А, лаборант Першина О. И.

Вскоре после этого события воздушные налеты немцев на город (в основном в первой половине ночи) стали системой, и в районе будущего завода шампанских вин была установлена зенитная батарея с прожекторами.

Бомбили немцы в основном Автозавод, Сормовский завод и ж/д мост через Волгу, но, очевидно, один из маршрутов подхода к этим районам проходил над Нагорной частью города, и редкая ночь обходилась без завывания сирен и грохота зениток.

По выходным дням и после работы все мужчины рыли во дворе земляное бомбоубежище: ров длиной метров 15, глубиной 2,5 метра и шириной метра 2 с земляной ступенькой в одной из стенок, настилаемое досками сверху перекрытие из толстых досок, засыпанное землей толщиной не меньше метра. Во время воздушной тревоги женщины с детьми уходили в это убежище и сидели при свечах, а иногда и в темноте до отбоя.

Очень запомнилась ночь, когда немцы попытались разбомбить упоминавшуюся зенитную батарею. Еще не завыли сирены, и голос по радио не объявил «Граждане! Воздушная тревога!», вдруг загрохотали зенитки, и мама стала меня одевать, как вдруг раздался сильный грохот, задребезжали оконные стекла, закачалась картина на стене и висящий над столом абажур. Отец закричал: «Бежим на улицу, скорее!» — и, схватив меня полуодетого в охапку, мы все выбежали на крыльцо.

Опасность разрушения дома была вполне реальной, так как он не был капитальным строением и к тому же располагался на пригорке в прямой видимости от места взрыва.

На втором этаже дома в нескольких окнах со стороны взрыва вылетели стекла. На улице было светло как днем: на месте взрыва разгорелся сильный пожар, так как помимо тяжелой фугасной бомбы было сброшено несколько зажигательных бомб. Все произошедшее произвело на всех очевидцев, особенно женщин и детей, очень сильное впечатление.

Илл. 10. Ольга Ивановна, младшая сестра моей мамы, моя няня до 1942 года

От постоянного недосыпания из-за еженощных воздушных тревог и беготни среди ночи в бомбоубежище и обратно у меня развилось нервное расстройство, выражавшееся в частых головных болях, бессоннице и язвах на ногах. К тому же из-за очень холодной зимы 1941 года у нас в комнате было очень холодно, постоянно около 10 градусов, несмотря на установленную дополнительную железную печку, так называемую буржуйку.

Все это привело к тому, что мы с мамой, которая с большим трудом уволилась с работы, уехали к папиной сестре Анне Алексеевне в село Заболотное за рекой Ветлугой, где моя тетя работала учительницей начальной школы, в здании которой и проживала.

В итоге это оказалось для меня удачным моментом в жизни, так как я стал ходить в первый класс и сравнялся по учебе со своим другом детства Володей, который пошел в школу в сентябре, чему я очень завидовал. В дальнейшем все школьные годы мы учились в одном классе.

Среди деревенских ребят я быстро стал очень авторитетным пацаном, так как часто рассказывал им о воздушных налетах, немецких самолетах, стрельбе зениток и сполохах прожекторов. Они слушали меня, раскрыв рты. Бывая в деревне, меня с интересом расспрашивали и взрослые.

Наш полугодовой отъезд в деревню имел плохие последствия, маму обвинили в уходе с работы из военного госпиталя, который во время войны стоял на месте клиники нервных болезней; при оформлении документов на уход с работы были нарушены какие-то правила. В случае военного времени это серьезное нарушение закона.

Мама была отправлена на принудительные работы в область сроком около полугода. Как понял я много лет позже, у отца были проблемы и по партийной линии. Осенью 1942 года мама вернулась домой и поступила на работу в военный госпиталь на улице Ванеева, так как медицина нуждалась в хороших специалистах даже со средним образованием.

Илл. 11. II-44. Папа в 44-м г. [Дед за работой]

Весной 1942 года мы вернулись в город, мои болячки к тому времени давно прошли, и лето этого года прошло уже более спокойно, воздушных налетов стало меньше, да и нам, детям восьми-девятилет, родители стали поручать ухаживать за огородами, которые заняли большую часть территории двора.

В этом году Ольга Ивановна, младшая сестра мамы, уехала от нас в Москаву, к своей племяннице Анне Федоровне, которая жила в Химках и имела маленькую дочь, а муж ее в первые месяцы войны пропал без вести.

В сентябре 1942-го я пошел во второй класс 23-й школы по улице Фигнер, в год последней совместной учебы с девочками.

Налеты немецкой авиации стали реже, и мы с мальчишками по утрам лазили по крышам, разыскивали осколки зенитных снарядов. Зенитная батарея была после бомбежки 1941-го, о чем я писал выше, перенесена за черту города в район сегодняшней улицы Распуртинской [непонятное место, скорее всего Республиканской. —Д. К.]. Моя коллекция осколков насчитывала около восьми штук, я ее хранил до класса седьмого, когда ее мама выкинула.

На площади Минина выставлен был немецкий самолет, куда мы с компанией мальчишек бегали не один раз.

Илл. 12, 13. [Так выглядело свидетельство о рождении в 1934 году:]

Глава 3

Летом 1943 года реформа образования коснулась и нас: школы были разделены на мужские и женские. Школа №23 стала женской, а меня с другом Володей перевели в школу №4, которая находилась на холме за сквером на пересечении улиц Ковалихинской и Семашко, то есть около 10 минут ходьбы от нашего дома.

Учебный год 1943/44 был не очень памятным для меня: учились во вторую смену, часто в школе гасло электричество, на большую перемену выдавали ведро моркови, любимой забавой было плеваться друг в друга в трубочку жеваной морковью.

Илл. 14, 15. [Документ деда о высшем медицинском образовании. И это не диплом]

Зима (1942/43) была достаточно холодной, и в квартире температура была около 11–12 градусов, поэтому осенью 1943-го мы переехали в деревянный барак, принадлежавший бывшей клинике, в которой с первых дней войны размещался госпиталь для раненых в голову. У нас была одна комната примерно 20 квадратных метров, но с русской печью и лежанкой. Мама по утрам печку топила, и весь день было тепло. Я учился тогда во вторую смену, после ухода родителей был один дома, делал уроки и уходил в школу. Какой-то месяц зимы был очень холодным, и мама несколько раз рано закрывала заслонку печки, и я сильно угорал, один раз особенно сильно.

Часов около одиннадцати я почувствовал себя плохо, голова болела и кружилась, я кое-как оделся и пошел к отцу в госпиталь, по дороге потерял сознание и упал в сугроб. К счастью, у папы был перерыв между операциями, и он пошел домой, вытащил меня из сугроба, на руках принес к дому и усадил на стул у крыльца, привел в чувство. Около двух часов я сидел на крыльце, пока комната проветривалась. После этого я навсегда запомнил: угарный газ — это сильный яд.

Илл. 16. Анна Алексеевна, 1938 год [А. А. Казакова, тетка моего отца]

Весной 1944 года стало ясно, что русская печка в нашей комнате нуждается в капитальном ремонте, поэтому летом мы еще раз переехали. В госпиталь на третий этаж в комнату, где впоследствии был кабинет профессора Королева Б. А. Комната около 20 квадратных метров, светлая и теплая.

Летом этого года наши родители (мои и мама друга Володи) получили путевки в пионерский лагерь рядом с деревней Александровка, где в наше время был профилакторий завода Фрунзе (повыше нынешнего райсовета). Территория лагеря была в сосновом лесу, любимым нашим занятием было лазить по деревьям.

Мы с Володей очень подружились там с Гариком Врублевским, который жил недалеко от нас в большом доме на четвертом этаже, на пересечении улиц Фигнер и Пискунова. Мама у Гарика работала врачом, у него была младшая сестра Наташа, отец преподавал в мединституте. В начале войны он ушел в армию и в 1942-м пропал без вести. Их семья жила трудно, мать одна работала, и двое ребят. Когда Гарик приходил к нам, моя мама всегда старалась его чем-то подкармливать.

Много времени летом я проводил вместе с другом Володей во дворе дома, где была наша старая квартира. Во дворе было много интересных мест для игр: убежище сохранилось с 1941 года, крыши сараев и самого дома и большой чердак.

На чердаке мы с Володей нашли сухие стебли табака, кто-то из жильцов оставил, уходя на фронт. Из листьев табака мы крутили сигары и курили у чердачного окошка, сидя на старом диване.

Илл. 17. [40-е гг, слева направо - Лев Казаков, Володя Докторов, Гарик Врублевский?]

Зима 1944/45-го прошла у нас в хороших условиях, вечерами я ходил по палатам госпиталя, где раненые были рады поговорить со мной о школьных делах, просили иногда прочитать какие-то стихи из школьной программы. Два или три раза в неделю вечерами крутили кинофильмы: советские «Истребители», «Тимур и его команда», «Дети капитана Гранта» и американский «Серенада солнечной долины».

Как-то среди зимы у нас на площадке случился пожар: вспыхнул электрощит, папа случайно оказался на этом этаже, вбежал в нашу комнату, схватил таз с водой и вылил на горящий электрощит, хотя я позже узнал, что через струю воды можно получить удар тока.

Илл 18. Папа в середине 40-х гг.

9 мая был солнечный весенний день, когда по радио объявили, что война кончилась. Все поздравляли друг друга, по радио передавали военные марши и патриотические песни.

Весной в школе состоялись первые экзамены, которые завершили начальное образование. Наша 4-я школа переехала в здание на углу улицы Фигнер и Пискунова, напротив дома, где жил наш друг Гарик. В настоящее время в этом здании находится художественное училище.

У нашей школы было еще одно здание, тоже на углу улиц Пискунова и Ульянова, против Дворца пионеров.

В начале лета мы опять переехали, на этот раз окончательно, в одноэтажный домик на шесть или семь квартир, который находился за забором больницы. Сейчас там стоит поликлиника № 21. У нас была угловая квартира из двух комнат и кухни, в середине стояла большая печка-голландка, ее плита и топка выходили в кухню.

Большая комната была проходной, около 20 квадратных метров, маленькая около 14 квадратных метров, кухня около 10 квадратных метров, в ней была раковина с краном, окна комнат выходили на юг в сторону мясокомбината, окно кухни выходило на больницу. Первые годы туалет — деревянная будка — был во дворе.

Под окнами был огорожен небольшой (около 2,5 квадратных метра) участок земли, где мама сажала цветы: георгины, флоксы, астры и т. д. Земля напротив дома была занята огородами, у нас было две грядки: помидоры и огурцы. В то время это была очень хорошая квартира, тем более через два года в доме был оборудован общий туалет.

Учебные 1945/46 и 1946/47 годы (пятый и шестой классы) мы провели в здании на углу Фигнер,седьмой и восьмой классы были во втором здании напротив Дворца пионеров, а девятый и десятый классы вернулись в первое здание. Годы с 1945-го по 1947-й были самыми голодными в моей жизни, карточки на продукты были отменены только в конце 1947 года, чувство недоедания было понятно большинству ребят.

Илл. 19. [Справка о сдаче норм противовоздушной и химической обороны, 1944 г.]

Весной 1946 года родители купили мне путевку в пионерский лагерь «Тяблино» (под Городцом). Сосновый лес, хорошо кормили, но смена началась со 2 июня, а утром 4 июня сильно похолодало и выпал глубокий снег. Дача наша была дощатой, температура в ней была немного теплее, чем на улице. На ночь нам выдали по матрацу и еще по одному одеялу, ответ на жалобы такой: кому холодно, спите по двое.

Двое суток холода стояли, потом опять стало тепло. Несмотря на все это не помню, чтобы кто-то заболел, хотя все эти дни ноги были мокрыми.

Летом 1946-го родители мне на день рождения подарили футбольный мяч, соседские мальчишки приходили в наш двор, где мы часами играли в футбол, чем жители соседнего барака были очень недовольны. С другой стороны футбольного поля был забор больницы, часто мяч залетал туда — приходилось лезть через забор.

Зимой любимым занятием было катание с горок: от барака, где мы жили два года назад, до выезда на улицу Больничная (сейчас это улица Нестерова), когда стал старше, по самой улице от больницы до перекрестка с улицей Ковалихинской, где автомашины ездили редко, по улице Больничной еще реже. Мальчики моего возраста санки игнорировали, мы катались на так называемых железках — санки со скрученной толстой, но гибкой проволокой.

Осенью этого года (1946) родители купили мне коньки-хоккейки, о том, что коньки бывают на ботинках, я узнал позже. Коньки привязывали к валенкам, и я довольно быстро научился ездить. Прямо из дома я выходил на коньках, места кататься много: тротуары некому было чистить, и улицы были свободными от автомашин, одна автомашина или лошадь с телегой проезжали не чаще одной за час.

Илл. 20, 21. [Медаль деда]

Зимой 1946/47 и 1947/48 годов (шестой и седьмой классы школы) любимым занятием у нас, группы мальчишек, обутых на коньках и вооруженных крючком из толстой проволоки, было цепляться за задний борт проходившего грузовика. Дороги всю зиму (как и тротуары) никто не чистил, но скорость движения машин была небольшая. Если одному из всей компании удалось зацепиться за борт, другие хватались за него и гуськом ехали по два-три человека.

Это развлечение иногда было опасным, однажды я прицепился к борту машины, ехавшей по улице Фигнер в сторону оперного театра, и, проезжая через площадь Свободы, со всего хода врезался коньками в трамвайные рельсы, пересекающие площадь в сторону улицы Полевой (это улица Горького).

Отделался я тогда сравнительно легко: расцарапал лицо, ушиб плечо и руку, державшую крюк, и одну ногу. В другой раз сидевший в кузове грузовика мужик подскочил к борту и схватил меня за шапку, я отцепился и завопил, через 20–30 метров мужик выкинул шапку на дорогу.

В летнее время тех послевоенных годов (1947–1948) мы с другом Володей предавались не менее опасному занятию — езде на подножках трамваев или на заднем буфере второго вагона. Вагоны трамваев были деревянными, тамбуры вагонов имели с одной стороны складные двери, к ним вели две ступеньки, и сбоку от двери находились вертикальные поручни. Мы никогда не входили внутрь вагона, где было нужно брать билеты, и висели на подножках вагона, часто спрыгивая по ходу вагона или садясь на ходу.

Трамвай в те годы был единственным городским транспортом, городское кольцо было уже: рельсы проходили через ул. Полевая (ул. Горького) от Сенной до площади Базарной (сейчас пл. Горького). За день мы с Володей, а иногда втроем с Гариком проезжали по всему городскому кольцу по два-три раза.

Илл. 22. Примерно 48-й год

Летом 1947-го года неожиданно вернулся отец Гарика, он был в плену у немцев около трех-четырех лет в концлагере Матерхаузен [скорее всего Маутхаузен. —Д. К.], остался жив только потому, что был врачом в холерном бараке для заключенных. Через много лет я читал в нашей городской газете статью о подпольной организации в этом концлагере, где отец Гарика был активным участником, скрывая в своем бараке нескольких командиров нашей армии. Немцы в этот барак практически не ходили.

Хорошо помню, как мы с Гариком и Володей сидели у открытого окна квартиры Гарика на четвертом этаже, курили самодельные самокрутки с чаем и вели разговоры о жизни.

Иногда спускались во двор поиграть в футбол. Мой авторитет футболиста возрос, когда я попал мячом точно в подбородок девочке, стоявшей около футбольных ворот, и сшиб ее на землю.

Летом этого года (1947) произошло еще одно знаменательное событие: Гарик позвал меня с Володей в соседний двор через улицу Фигнер, где две девочки и один мальчишка играли в волейбол. Одну из девочек звали Рита, другую — Наташа. Они учились в 23-й школе, где сейчас какой-то банк. Рита жила в небольшом доме на втором этаже, окна квартиры выходили во двор, который был отделен от улицы высокой кирпичной стеной, поэтому мяч на улицу залетал редко. Наташа жила на углу Фигнер и Ковалихинской, в старом кирпичном доме на втором этаже, где сейчас бизнес-центр в форме утюга.

Кроме нас троих ходил в этот двор сосед Гарика — Алька Утков, он был старше нас на один год, но в этом возрасте эта разница была незаметна!

Летом этого года мы часто ходили играть в футбол в спортплощадке Дворца пионеров, куда проникали через щель забора против больницы.

Илл. 23. Дедушка Алексей Данилович и бабушка?.. [Имени собственной бабушки папа почему-то не знал, время - похоже 1910-е гг.]

Глава 4

Как я писал выше, с весны 1945 года под окнами нашего дома был палисадничек, где мама сажала цветы: ирисы, флоксы, георгины, астры. Напротив нам был выделен земельный участок под огород: мама сажала томаты, огурцы и морковь, а моя обязанность была поливка: я носил воду ведрами из дома (около 50 метров), зато мои мускулы крепли; с 1948 года папа притащил из больницы резиновый шланг, поливка была сокращена вдвое.

Нужно помнить, что в те годы (1946–1947) было голодное время, так что огороды были важным условием выживания.

Наша квартира в доме была угловая, справа от входа в дом дверь из общего коридора вела на кухню примерно 10 квадратных метров, с раковиной и краном, слева дверь вела в большую комнату около 20 квадратных метров, из которой дверь приводила в маленькую комнату примерно 14 квадратных метров.

В центре квартиры была высокая голландская печь, топка выходила в кухню, обогревала она обе комнаты.

В зимнее время моей главной обязанностью по хозяйству было принести дров из сарая и топка печки, с которой я успешно справлялся. Года через два мы с моим другом Володей сами пилили и рубили дрова на всю зиму около трех кубометров.

Илл. 24, 25. [Трудовой список бабушки от 1929 г, видимо это было до трудовых книжек:]

Летом 1948-го мы с Володей почти каждый день ходили играть в волейбол во двор Ритиного дома, куда стали приходить девочки из Ритиного класса, которым явно не хватало общения с мальчишками. Напомню, в то время в школах было раздельное обучение.

В конце лета произошел эпизод, который на некоторое время прекратил эти игры в мяч: я сильно ударил по мячу ногой, и тот угодил в окно на первом этаже Ритиного дома, соседи были, как на грех, дома и подняли крик, а мы все разбежались. Мама Риты ходила к соседям улаживать конфликт с помощью денег.

Осенью этого года (1948) наш класс — восьмой «А» — перевели во второе здание нашей школы — против дворца пионеров, где на втором этаже был спортивный зал с баскетбольными щитами, где я познал азы этой игры.

Илл. 26. Зима 1949-50. За мной - окно кухни нашей квартиры рядом с б-цей №5

Весь учебный год мы с Володей много времени проводили у Риты дома, куда приходила и Наташа, мы слушали довоенные пластинки Лещенко, Козина, джазы Утесова, Варламова и послевоенные пластинки Шульженко и других звезд эстрады. Родители Риты работали в Дзержинске, и в будние дни она с братом Вадиком (младше нас на три-четыре года) до позднего вечера были одни. Здесь уместно сказать, что с конца 1947-го наша дружба с Гариком совсем угасла без всякого повода с обеих сторон, он учился в 8-й школе (она тогда располагалась в помещении, где сейчас выставочный центр), и его друзья были из одного класса.

В коллекции пластинок родителей Риты было много зарубежных мелодий, поэтому девочки стали обучать нас танцам. В школе под праздники проводили танцевальные вечера для учащихся только девятых-десятых классов. Мужские школы приглашали девочек из соседних женских школ. Первое время учение мне давалось с трудом, но к десятому классу основные па танго, фокстрота и вальса я освоил.

Илл. 27, 28. [Удостоверение деда как делегата пленума Свердловского райкома Свердловским тогда именовался нынешний Нижегородский район]

В начале 1949 года соседка Риты по этажу стала жаловаться ее родителям на громкую музыку во время наших танцевальных занятий, хотя эти претензии не имели каких-то последствий. Соседка не унималась, она каким-то образом узнала школу, где мы учились, и имя одного из нас — Володи, и в один прекрасный день завуч вызвал Володю прямо с урока, а через десять минут вызвали и меня. Соседка Риты (мы дали ей прозвище Мымра) воскликнула: «И вот второй!» Она не жалела красок, описывая наше поведение в Риткиной квартире. Мы с Володей пока помалкивали, ожидая, когда она закончит говорить.

Завуч сказала, что для нее это неожиданность, поскольку мы были лучшими учениками класса и по поведению не было вопросов. Когда соседка ушла, завуч прочитала нам лекцию на тему морали, отметив, что ввосьмом классе рано близко знакомиться с девочками, которые учились в седьмом классе.

Завуч школы поделилась новостью о жалобе на педсовете, поэтому вскоре не только учителя, но и большинство старших классов школы видели в нас с Володей организаторов музыкальных вечеров в Ритиной квартире, причем одноклассники явно нам завидовали.

Илл. 29, 30. [Все написано:]

В начале весны зимние рамы в классах убирали раньше (школа располагалась напротив дворца пионеров), где потолки были невысокими, а перемены были долгими, до пятнадцати минут, чтобы классы как следует проветрить.

Напомню, что в нашей школе учились только мальчики, и перемены проходили очень бурно: кидали друг в друга ручки, тетради и книги, мел, случались легкие потасовки и т. д. Окна нашего класса выходили на улицу Пискунова прямо на тротуар, от подоконника до земли было около двух метров. Однажды мы с Витькой Антоновым боролись на подоконнике, я нанес удар, и Витька выпал прямо на тротуар под ноги какой-то толстой тетки.

К счастью, Витька упал удачно и без ушибов, а на ругань тетки мы не обратили внимания.

А из второго этажа — это спортзал — мы бросали мелкие монеты в плошку нищему, который сидел под стенами школы со стороны улицы Ульянова.

Илл. 31. [Сергей Алексеевич, Лев, Олимпиада Ивановна, На обороте дата - 21/I-45 г.]

Летом 1949 года родители достали мне путевку в тот же пионерлагерь «Тяблино» на реке Узола, где я уже был два года назад. Поскольку я уже входил в группу старших ребят, мы правила поведения для младших на нашей даче установили в наших интересах. После отбоя вожатый говорил нам: я пойду, а вы тут последите за порядком (а наша дача была всего одна большая комната коек на 45). В углу комнаты стояли койки самых старших ребят (нас было четыре-пять человек), мы их соединили и, лежа вповалку, шепотом разговаривали на интересные темы и иногда слушали ужасные истории из прочитанных книг. Засыпала наша компания часов до двенадцати или часа ночи, иногда до сна шутки ради связывали ботинки спящих мальчиков или мазали физиономии зубной пастой (что было в те времена редкостью).

Были в ночное время шутки хлеще: мы втроем в простынях сидели в засаде за большим кустом между дачей, где жили девочки, и туалетом. Эффект был большой: много крика, суматоха и утреннее разбирательство с директором.

Были и несколько ночных вылазок в сад за черной смородиной, и неудачная попытка посидеть за костром в ночном лесу за охраняемой территорией лагеря. В итоге меня и двоих мальчишек из нашей компании выставили из лагеря на два-три дня раньше срока.

Илл. 32, 33. [Лев Казаков - в верхнем ряду третий слева]

В конце этого лета у нас в семье произошло большое несчастье: у папы случился инсульт. Он был дома, глядел на цветы из окна и вдруг упал грудью на подоконник. Я не сразу понял, что случилось. Потом я с большим трудом перетащил папу на диван, поскольку его руки и ноги двигались плохо.

Потом я побежал в больницу с просьбой о помощи, и вскоре врач и медсестра были у нас. Потом я позвонил маме в госпиталь, и через несколько часов папу уносили на носилках в больницу.

Через несколько недель папа вернулся домой, но половина тела была частично парализована, и речь была затруднена.

Через полгода папа вернулся на работу, но операции как хирург он уже делать не мог, выступал как консультант при хирургических операциях, что вскоре сказалось на его зарплате.

Илл. 34. [Этот документ выдан был деду уже видимо после инсульта]

В сентябре этого года наш класс (теперь уже девятый «А») перевели в главное здание школы на углу улиц Фигнер и Пискунова, где сейчас находится художественное училище. Во дворе Ритиного дома опять играли в волейбол, приходили одноклассницы Риты и Наташи, из-за одной из них — Ляли — у меня разгорелся конфликт с ее ухажером Славой. Поскольку мне не хотелось драку устраивать в Ритином дворе, чтобы родители Риты явно узнали об этом, я предложил Славе встретиться под кремлевской стеной слева от памятника Чкалова.

На следующий день вечером мы встретились там: я с Володей, Славка с приятелем. Договорились в течение пяти минут драться по правилам бокса, но если оба будут стоять на ногах, то будет ничья. Так и случилось: наставили друг другу синяков и разошлись. Я с Володей пошел на площадь Минина к фонтану, умылся и в сумерках пришел домой. Родители вечером ничего не заметили, а утром я встал, когда они ушли на работу, а к вечеру, когда они пришли домой, синяки почти прошли. Через несколько дней слух о «вечере бокса» распространился от девчонок — одноклассниц Риты и Наташи.

Илл. 35. 8/VIII-48 г. Мама в 48 году, моя фотография

Этим летом мы с Володей решили заработать немного денег: подрядились пилить и колоть дрова для соседей, для себя мы заготавливали дрова уже в прошлом году.

На вырученные деньги мы решили устроить небольшой кутеж, купили пирожных и бутылку настойки «Брусничная» крепостью 28 градусов.

Пришли домой ко мне, папа был в отъезде, а мама приходила домой поздно после второй смены дежурства в госпитале. Договорились, что пить будем понемногу и следить за поведением друг друга. В итоге мы через часа два выпили всю бутылку и съели все пирожные, в ходе трапезы нам было очень весело и интересно смотреть друг на друга. Первая встреча с алкоголем осталась у меня в памяти как приятное событие.

Илл. 36. 7-й класс А 4-й школы. Я с Володей - 3-й ряд (2-й и 3-й справа). [В верхнем ряду второй слева - Виталий Антонов]

В начале осени к нам в школу пришла студентка факультета физвоспитания и спорта пединститута Клара Постовалова и предложила занятия в секции баскетбола в зале, который находился рядом с нашей школой, в здании факультета физвоспитания. Из нашего класса желающих было трое: я, Володя и Ромка Лавров. Клара была тренером группы школьников, где кроме нас были ребята из школы №18.

Всю зиму мы тренировались в зале физвоса (как мы его кратко звали), и весной из нас Клара сформировала команду юношей общества «Искра», которая была допущена к участию в городском чемпионате по баскетболу (юношей 15–16 лет). Нам выдали футболки розово-кирпичного цвета с номерами на спине и меньшими номерами на груди и членские билеты общества «Искра» с обязанностью платить членские взносы.

На том первенстве города мы заняли место где-то в середине таблицы, всего участников было около восьми.

Илл. 37. Лёве Казакову от первобытных фотографов. Примерно 49-й год

[Папа в центре]

Дружба наша с Ритой и Наташей продолжалась, мы по-прежнему собирались в квартире Риты слушать пластинки и танцевать. С началом весенних теплых дней мы все чаще ходили гулять на набережную, которая была любимым местом молодежи всей верхней части города. Гуляли обычно вчетвером, девчонки в середине, мы с Володей по краям, девчонки нас держали под руки, как это было принято в наше время. Иногда к нам присоединялись Лева Белостоцкий (наш одноклассник) или девчонки — одноклассницы Риты и Наташи.

Глава 5

После девятого класса мне неожиданно поступило предложение от обкома комсомола поехать в качестве помощника пионервожатого в хорошо мне знакомый пионерлагерь «Тяблино», несмотря на все шалости, которые мы творили прошлым летом. Я объясняю это тем, что наши отношения со старшим пионервожатым лагеря Славой Сазоновым были хорошими, несмотря на наши проказы прошедшим летом, и моя характеристика в обкоме комсомола от школы была весьма положительна.

Нас всех собрали в обкоме, провели инструктаж и пожелали счастливого пути. Нас, помощников вожатого, было семеро: четверо парней — я, Володя из 8-й школы, Саша и Слава из школы Городца — и девушки — Лида из 1-й школы, Таня и Вера из школы 13-й. Все мы перешли в десятый класс, всем было по 16 лет.

Мне достался отряд смешанный из дачи четвертой, где были и мальчики, и девочки, а вожатая была студентка Лена из пединститута. Отряды состояли из пионеров по месту жительства (дачи), ребята по возрасту были от 10 до 13 лет.

В нашем отряде было около 35 человек, вожатая больше времени уделяла девочкам, мальчики оставались на мне. Были на даче две мужские палаты и две женские. Я ночевал в палате со старшими мальчиками, а вожатая наша жила в административном доме, где жили все вожатые. В женской половине дачи ночевала медсестра, молодая деваха лет двадцати.

Илл. 38. Июнь-июль 1950. Группа мальчиков дачи №4 на реке Узола, санаторий имени Жданова. Я как помощник пионервожатого.

В число моих обязанностей входило выгонять ребят на зарядку, потом на утреннюю линейку, где объявлялся план мероприятий на день. Отбой для ребят был в десять вечера, после чего вожатые вместе с помощниками (это мы) должны были минут 30–40 находиться на даче, пока большинство ребят не засыпали. После этого мы с вожатыми собирались в клубе, слушали пластинки, травили анекдоты, иногда танцевали под баян, на котором хорошо играл старший вожатый Слава Сазонов.

Расходились поздно, часам к двенадцати ночи. Отношения между помощниками вожатых (нас для краткости называли просто «помы») были дружескими, мы часто собирались все вместе не только после отбоя, но и в тихий час после обеда. Из наших девочек мне очень нравилась Лида Мокеева, которая была впечатлена моими рассказами о хулиганствах нашей компании прошлым летом.

Илл. 39. Июнь-июль 1950. Группа "помиков" санаторий имени Жданова. Лида - вторая справа.

В итоге я пригласил Лиду после отбоя погулять вместе по березовой аллее, где было несколько удобных скамеек. В запасе у меня было множество историй, как ужасных, так и комичных, в основном из прочитанных книг. В награду мне было обещано продолжить прогулку на следующий вечер.

На следующий день я в тихий час перетащил одну скамейку в сторону от аллеи за большим кустом, поскольку число желающих погулять поздним вечером явно возросло. На этой «скамейке за кустом» я с Лидой провел несколько незабываемых вечеров, я впервые в жизни испытал чувство влюбленности. Помню первые поцелуи только в щеки, но в последний вечер несколько раз в губы, помню ее слова «мне будет стыдно перед моей мамой».

На этом встречи наши с Лидой закончились, помешали обстоятельства, как объективные — двое суток лил проливной дождь, так и субъективные — от постоянного недосыпания у меня случилась вспышка конъюнктивита: веки покраснели и опухли, в углах глаз стал скапливаться гной. В медпункте лагеря ничего, кроме борной кислоты, не было, поэтому все оставшиеся дни до конца смены моя физиономия так и не вошла в норму.

Вернувшись в город, я несколько раз встречал Лиду на набережной, но поскольку я был не один, а в компании Риты и Наташи, а Лида была в компании своих одноклассников, мы ограничивались краткими приветствиями. Так кончился мой первый роман.

Илл. 40, 41. [Маргарита, подруга папиного детства. Жива до сих пор]

Во второй половине лета мы с другом Володей поехали по приглашению моей тетки Анны Алексеевны на Ветлугу в село Раскаты, где у тетки была маленькая избушка, огород и коза, которая всегда старалась пырнуть нас рогами.

Погода стояла жаркая, мы с Володей обосновались на чердаке на сене, кормила нас Анна Алексеевна просто, но сытно. Козье молоко я пил охотно, Володя предпочитал коровье. Делать нам в деревне в основном было нечего, ходили купаться на Ветлугу, играли в футбол с деревенскими, но поскольку они играть не умели (толпой бежали за мячом), вскоре мы про футбол забыли.

Вечером нас с Володей приглашали на гулянки две бывшие ученицы Анны Алексеевны, одна из которых часто заходила к тетке за книжками. Гулянки заключались в ходьбе по селу: впереди шеренга девчонок, за ними толпой парни, по очереди или все вместе горланили частушки, парни часто матерные. Все это нас с Володей не завлекало, и через полторы недели мы уехали.

Илл. 42-45. [Знак Почета деда и орденская книжка к нему, 1951 г.]

В начале учебного года меня и Володю наш одноклассник Ромка Лавров пригласил играть в баскетбол в молодежную команду мединститута «Медик», где уже в основном составе играл Олег Масленников (рост 188 сантиметров), друг Ромки по школе, кого и мы хорошо знали. Основной состав «Медика» состоял из известных игроков, таких как Охотин, Александров и другие, он был фаворитом первенства города. Основными игроками нашей команды были ребята старше нас с Володей: это Ромка Лавров, Зяма Зуман и Мирон, мимо могилы которого мы проходим, когда посещаем кладбище.

Основным фаворитом первенства была команда военного училища ВВС, но у них была неявка на одну из последних игр, а по регламенту за неявку получали ноль очков, за проигрыш — одно очко, выигрыш давал три очка.

В итоге мы заняли первое место и получили право на третий спортивный взрослый разряд по баскетболу с вручением классификационного билета и нагрудного знака, который я гордо носил на пиджаке в течение всего первого курса.

Илл. 46 [Единственное фото той эпохи, где папа заснят в спортивной обстановке. Где и когда - неведомо]

Близился срок окончания школы, учился я хорошо и был претендентом на медаль, которая в те годы давала возможность поступить в вуз без экзаменов. Но на первом же экзамене (сочинение) я получил четыре, а через несколько дней я получил четыре по физике из-за проблемы по решению задачи. В итоге в моем аттестате стало две четверки, остальные были пятерки, и о медали пришлось забыть.

Выпускной вечер в школе почему-то оставил у меня мало воспоминаний, быть может потому, что директор пригласила на танцы девочек из школы № 13, а не тех, которые были знакомы с самими выпускниками, в этом случае мы бы пригласили Риту и Наташу.

После официальной части, где нам вручали аттестаты, и застолья с шампанским (бутылка на троих) были танцы, в начале которых были бальные танцы (полька, пад-эпанс —[так у папы, не очень уверен, что есть такой танец]), и только после ухода директора зазвучала так называемая западная музыка и все стали танцевать танго и фокстрот, чему я был неплохо обучен.

Илл. 47. [Так выглядел тогда аттестат зрелости]

Гораздо больше мне запомнился вечер в кафе «Аквариум», где половина нашего класса решила отметить еще раз окончание школы на деньги, полученные от продажи школьных учебников. Родителям мы сказали, что сдали учебники школе просто так. Собранных денег нам хватило только на водку (полбутылки на человека) и на скромную закуску.

Застолье прошло очень живо и интересно и осталось в памяти всех участников как след вступления во взрослую жизнь. В момент расставания один из друзей — Лева Белостоцкий — решил меня обнять, но забыл во рту зажженную папиросу и прижег мне лоб точно посередине, о чем я забыл в этот вечер, а утром с удивлением обнаружил точку от ожога в середине лба, с которой я ходил несколько дней, как индийский йог.

Илл. 48. [Тусовка примерно тех времен, папа крайний справа]

Вопрос о вузе решился сам по себе: друг Володя был твердо уверен (как обладатель золотой медали) связать свою судьбу с радиотехникой в политехническом институте на электротехническом факультете на специальности «радиотехника», куда и Виталий Антонов тоже собрался поступить. Родители приняли мое решение как должное, разговоров по этому вопросу было мало.

Лето этого года было проведено за подготовкой к экзаменам, их было шесть: сочинение, литература, математика, физика, химия и иностранный язык. Все пять экзаменов я прошел успешно и когда пришел на последний (немецкий), преподаватель, мужчина грузный, но еще молодой, посмотрел на мою зачетку, где пять экзаменов были на пять, махнул рукой и без разговоров поставил тоже пять.

Когда я через несколько дней пришел в ректорат на приемную комиссию, увидел большую толпу желающих поступить на электротехнический факультет на специальность «радиотехника». В те годы радиотехника была очень популярна, поэтому факультету была определена громадная квота по приему (200–210 человек, восемь групп). С большим трудом я протиснулся к дверям приемной, где вход контролировала строгая женщина (это была секретарь деканата), которая всем задавала один и тот же вопрос: «Сколько очков у вас в зачетке?»

Услышав мой ответ «тридцать», она распахнула двери ректората. Заполнил анкету я быстро, мне были выданы студенческий билет и зачетная книжка, и я из ректората прямо отправился в деканат ознакомиться со списком поступивших и расписанием занятий. Я оказался в последней, восьмой группе (Р-8), друг Володя — группе Р-3, Виталий Антонов — группе Р-4.

Илл. 49, 50. [В тексте о 3-м разряде по баскетболу, а сохранился документ более позднего времени о втором во волейболу]

В нашей группе было около 25 человек, примерно четверть— девушки, в основном выпускники средних школ, было четыре человека, отслуживших в армии. В каждой группе было по три-четыре человека старшего (27–29 лет) возраста, а из них было несколько фронтовиков. В нашей группе участником войны был Витя Сазонов, потерявший ногу в 1946 году в Польше, причем в бою с польскими партизанами, остатками армии Людове Крайовой.

В нашей группе было несколько спортсменов, кроме меня (третий разряд по баскетболу) у Толи Савина был первый разряд по футболу (он играл за юношей команды «Торпедо»), а Петя Свешников (первый разряд) и Володя Резанов (второй разряд) — по фехтованию, и Юра Бардов имел первый разряд по акробатике. Большинство ребят были коренные нижегородцы, только шесть человек жили в общежитии, и двое жили на Бору.

Илл. 51. [Явно на "картошке", но какой курс - неизвестно]

Первый семестр учебы запомнился привыканием к ритму студенческой жизни, много часов уделяли математике (математический анализ и аналитическая геометрия плюс начертательная геометрия) и физике, общественные науки представляли основы марксизма-ленинизма (ОМЛ), кроме лекций проводили семинары по группам. Наша группа вошла в число тех групп, где все были должны изучать английский язык, когда я в школе изучал немецкий.

Первый семестр мы учились в первую смену, во второй семестр перешли во вторую смену, когда занятия начинались в 13–14 часов. На первый курс пришлись занятия по металлообработке: не только познакомились с токарными и фрезерными станками, но нам дали самим возможность обработать простейшие детали, а в кабинете электросварки каждый должен был приварить уголок к нескольким другим.

Глава 6

Новый (1952) год девочка из группы (Лора Глинер) с Автозавода, где ее отец занимал важный пост, предложила встречать вместе, поскольку ее родители куда-то уходили, а квартира была большая. Откликнулись человек десять, и я в том числе. Я предупредил предков, что вернусь только утром, поскольку буду на Автозаводе.

Новогодняя ночь прошла весело, танцевали под патефон фокстроты и танго и под мелодии Петра Лещенко и Вадима Козина, пели сами под аккомпанемент гитары, на которой играл Витя Сазонов. Часа в три ночи пришли младшие братья Лоры, которых сразу усадили за стол и велели выпить вина, за что потом Лоре попало от родителей, что мальчишки были пьяны.

Часа в четыре мы все пошли погулять, и, пока собирались, выяснилось, что один из нас куда-то пропал. Поиски по квартире не дали ничего, была версия, что он пошел гулять раньше. Погуляв около часа, все вернулись в дом, и вдруг один из нас, когда мы раздевались в большой прихожей, закричал: «Вот Вальки ботинки торчат!»Под складками пальто, висевших на вешалке, под которой стоял большой сундук.

Раздвинули мы висевшие пальто и обнаружили там спящего Вальку, сидящего на сундуке, прислоненного спиной к стене и скрытого под ворохом одежды. В результате этой находки мы снова уселись за стол и в очередной раз подняли тост за Новый год.

Когда рассвело, мы стали расходиться, все жившие в верхней части города поехали на трамвае (в те годы это был единственный транспорт на Автозавод), у кого-то из нас был с собой патефон, в вагоне мало народу, мы всю дорогу до вокзала крутили пластинки. Это был первый Новый год в моей студенческой жизни и единственный раз, который я встречал с нашей группой.

Илл. 52. [Еще какая-то тусовка студенческих времен]

Зимнюю и весеннюю сессию я сдал хорошо, без троек, в начале года было принято решение по образованию радиотехнического факультета, где все студенты получали повышенную (на 100 руб.) стипендию по сравнению с другими факультетами, где на 1-м курсе получали 290 руб. На всех других факультетах стипендию получали те, кто учился без троек.

В конце февраля мой папа почувствовал себя плохо, и его положили в больницу. Но улучшения не стало, и 2 марта он умер. На похороны пришло много народу, а на кладбище осталось мало, так как было тепло и все дороги были залиты водой. Меня глубоко тронуло сочувствие моих товарищей по группе, некоторые пришли ко мне за день до похорон.

Помимо моральной стороны, нам с мамой стало ясно после смерти отца, что наше материальное положение будет тяжелым. Мамин оклад как лаборанта госпиталя был только 650 рублей, моя стипендия 390 рублей — и все! Очень помогал наш огород летом и осенью.

Наша дружба с Володей и Ритой с Наташей продолжалась, хотя наши встречи стали значительно реже. Я записался в секцию баскетбола как имеющий третий разряд, и меня тренер включил во вторую команду института, в составе которой я провел несколько игр в течение первого семестра. В втором семестре мы стали учиться во вторую смену, поэтому ряд тренировок я пропустил.

Для поддержания физической формы я ходил на тренировки по волейболу молодежной команды «Искра», в которую был записан еще в год учебы в десятом классе.

Илл. 53. [Похороны деда]

Лето 1952 года прошло у меня скучно, я сидел дома, в заботах об огороде, ездил на неделю-полторы на Ветлугу к Анне Алексеевне. Начало учебного года мы отметили всей группой поездкой в парк «Швейцария», который в те годы был действительно уголком дикой природы.

Я был избран комсоргом группы еще напервом курсе, и, когда мне предложили билет на Новый (1953) год в институте, я согласился. На весь курс было выдано около 20 билетов. Приглашенные собрались около 22 часов, установили во всем холле столы, на месте раздевалки работал буфет с вином и шампанским, а в актовом зале стояла громадная елка, и на сцене играл студенческий оркестр. Встреча Нового года получилась на славу, и, забегая далеко вперед, я все встречи Нового года до 1956-го проводил только в институте, хотя с этой целью мы группой (пять-шесть человек) 31 декабря 1955 года часов в шесть вечера запирались в помещении военной кафедры для якобы подготовки к госэкзамену, который был намечен на 3 января.

Илл. 54. [Папа в 52-м году]

Ярким печальным событием запомнился день похорон Сталина: в шесть утра в холле института и на этажах были размещены динамики, и на время начала похорон все занятия были отменены, и во время процедуры похорон все студенты и преподаватели стоя слушали речи руководства страны, Маленкова, Берии и Хрущева, и траурные мелодии. Комсомольский и партийный актив был приглашен в холл института, и я в те часы находился в холле, где была огромная толпа и стояла мертвая тишина, многие девушки плакали.

Накануне похорон въезд в Москву был закрыт, все поезда были отменены, кроме одного, и ехали по специальным пропускам. Наш товарищ по группе, Толя Савин, был с Автозавода и договорился с соседом по дому, который перегонял грузовики с завода в Москву, чтобы он его взял в кабину в качестве сменщика. По его словам, на улицах Москвы, прилегающим к Красной площади, была жуткая давка, и он спасался от толпы на пожарной лестнице.

Позже я узнал от моей двоюродной сестры Анны Федоровны, жившей в Химках, партийной активистки своего завода: число погибших в Москве в день похорон превышало три тысячи человек. Это была Ходынка нашего времени.

Илл. 55, 56. [Зато честно!]

Зимнюю и весеннюю сессии я успешно завершил (без троек), и нашу группу направили на Автозавод на практику, не без влияния отца Лоры Глинер. Завод удивил нас большим размахом и всей мощностью индустрии. Мы бывали во всех основных корпусах: инструменто-штамповочно-литейного, кузовного цехов, и на главном конвейере, с которого готовые машины сходят своим ходом.

После знакомства с основными этапами технологического цикла производства автомобилей мы были направлены в небольшой корпус так называемого «ГАЗ-900», где ознакомились с образцами выпускаемой заводом радиоаппаратуры и приняли участие в ее регулировке.

Илл. 57, 58. [За руль папа с тех пор больше не садился, но документ сохранил]

Весной этого года я и друг Володя записались в мотоциклетный кружок, где изучали матчасть и правила уличного движения, а в мае на площади Маркина сдавали езду. В мотоциклетном кружке института было несколько маломощных К-125 и М1-А (25 л. с.), на которых мы практиковались в езде на пустыре парка имени Пушкина, где я на первой же поездке ухитрился врезаться в березу, засмотревшись на педаль переключения скоростей, которую заело.

Хорошо сделав несколько кругов по площади, я на последнем круге сделал поворот к месту старта, за что получил «тройку» по вождению. Поскольку у меня были оценки 4 и 5 по матчасти и правилам движения, права мне выдали. После этого я несколько раз брал мотоцикл из гаража института и разъезжал по улицам города, в основном по Фигнер и Полевой.

Сейчас трудно поверить, что в те годы машин на улицах города было очень мало, например, от площади Свободы до площади Горького мне попались всего две-три машины.

В нашей группе был Володя Алентьев, у него был мотоцикл «Иж», на котором мы устраивали гонки (я сидел сзади) на участке шоссе от Сенной площади в сторону Кстова, скорость «Ижа» при ручке газа до упора была 110–120 километров в час на отдельных ровных участках дороги. В конце лета отец Володи купил мотоцикл «М-72» с коляской, на котором я несколько раз ездил как пассажир.

Через несколько дней Володя позвонил мне, чтобы я пришел к нему с правами и доехал с ним до автоинспекции, поскольку права были отобраны. Володя жил в Холодном переулке, автоинспекция была на площади Горького (на месте магазина «Европа»). Я первый раз сел за руль такого мощного мотоцикла (60 л. с.), к тому же с коляской, поэтому, подъезжая к зданию автоинспекции и делая поворот, чтобы встать в один ряд с машинами, уже стоявшими на стоянке, я не сразу нащупал педаль тормоза и в результате ткнулся передним колесом в бок какого-то «Москвича».

Мотоциклу никакого урона не было, а на дверце «Москвича» образовалась вмятина. После «дипломатических» переговоров с хозяином «Москвича» стало ясно, что цена вопроса — 100 руб. Ясно, что у меня таких денег нет, мы с Володей (за рулем сидел он сам) поехали в общежитие на Лядова, где я мог по группе достать денег до стипендии.

Вернувшись на площадь Горького, я отдал хозяину «Москвича» деньги и получил обратно залог — студенческий билет и права. На этом моя карьера мотогонщика была закончена.

Глава 7

Первый семестр третьего курса не был отмечен яркими событиями, я успешно сдал все зачеты и прилагал все усилия, чтобы достать пригласительный билет на Новый (1954) год в институт. Цель была достигнута, и праздник прошел отлично.

На зимней сессии меня ожидало горькое разочарование: экзамен по радиотехнике я завалил, споткнувшись о вопросы по спектральному анализу. Пришлось с повинной головой идти в деканат с просьбой пересдать экзамен во время сессии, чтобы не лишиться стипендии. Размер стипендии на третьем курсе был 430 рублей, а оклад мамы был всего 650 рублей, поэтому в случае отрицательного результата мы попадали в очень трудное материальное положение.

В последний день сессии я в числе других неудачников, которых по радиотехнике было немало, получил заветную тройку (которых раньше у меня не было). Оценкупять при пересдаче получить было невозможно, оценка четыре была максимальной.

Весеннюю сессию я сдал успешно, несмотря на тройку по радиотехнике, к которой я усиленно готовился, но то ли преподаватель меня запомнил, то ли я очень волновался, но мои ответы были не очень четкими, в итогетри.

Забегая вперед, скажу, что в ведомости за весь период обучения у меня всего три оценки три: одна за радиотехнику, две за обработку металлов — все эти получены на третьем курсе.

Илл. 59. [Явно один из Новых годов в Политехе, но непонятно - какой]

После тяжелого третьего курса нас направили на практику в Саратов на завод, который выпускал р/л [релейные? Радиолокационные? - Д. К.] станции на морских судах. На собрании группы мы решили ехать до Саратова пароходом. Разместившись в каютах, собрались в одной из них и отметили начало нашего круиза. Послевторого или третьего стакана выяснилось, что пароход уже отчалил, а среди нас был один из провожающих — Слава Фадеев. Мы отрядили в рубку парохода двух наших девиц, которые не успели принять участие в нашем застолье, чтобы Славку высадить на берег.

Ответ был неутешительным: он может сойти на берег только в Чебоксарах завтра утром. Потом вдруг выяснилось, что пропал чемодан нашего старосты с документами, предназначенными руководству завода, куда мы направлялись. Через полчаса мы нашли чемодан на нижней палубе среди вещей какой-то подозрительной компании, которая не смогла объяснить, как чемодан к ним попал. Наш староста был так рад находке, что якобы нашедшему чемодан парню предложил выпить, хотя другие члены поисковой команды предложили набить ему морду.

Илл. 60. Мама в последние годы работы

Другие дни нашего круиза обошлись без происшествий, в Саратове нас поселили в общежитии САДИ (Саратовский автодорожный институт), студентов которого местные жители называли просто «садисты».

Жизнь в Саратове запомнилась жуткой жарой и полуголодным существованием, перечень продуктов в магазинах был в разы хуже, чем в нашем Горьком. Обратно домой вернулись кто как мог, я и несколько ребят с трудом купили билеты на проходящий поезд, который шел через Горький в Ленинград, причем в Горьком у него было две остановки: первая была на Мызинском вокзале, где мы с радостью слезли, поскольку двое суток в общем вагоне с компанией табора цыган нас всех утомили.

Забегая несколько вперед, скажу, когда Нина мне рассказывала о местах проживания их семьи, она упомянула, что около двух лет они жили в Саратове, где ее отец работал военпредом в том же самом заводе.

Илл 61. [На демонстрации, 50-е]

Зимнюю сессию четвертого курса я сдал хорошо, новый 1955 год я встретил, как обычно, в институте, хотя для этого мне пришлось записаться в команду, которая наряжала елку в актовом зале, что студентучетвертого курса было несолидно.

Зимние каникулы прошли в ежедневных прогулках на лыжах на Щелоковском хуторе, где компанию мне составляли Витька Антонов, Димка Шапошников и Валька Крайнов.

Илл. 62, 63. [Лыжные прогулки. На обороте второго фото есть надпись:] 53-й год на Щелоковском хуторе. Крайнов, Шапошников, неизвестная девушка и я

После летней сессии, которая была успешно завершена, мы с другом Володей уехали в Москву по приглашению Анны Федоровны, которая жила в Химках со своей теткой Ольгой Ивановной. Мы каждый день ездили в Москву, посещая разные достопримечательности: музеи, ВДНХ, мавзолей Ленина-Сталина (в те годы они лежали в мавзолее вместе).

В конце июля все студенты, посещавшие военную кафедру, были направлены на сборы в радиотехническую часть под Москву в поселок Реутово. Мы собрались на грузовой платформе состава, нам подали грузовой состав, три вагона из которого с деревянными лежаками предназначались нам. Вагоны были обычные товарники, возившие до нас мешки с цементом, поэтому цементная пыль посыпа́ла нас из щелей вагонных досок всю дорогу.

Илл. 64. 54-й год, на сборах, Реутово (Москва)

В путь мы двинулись ближе к вечеру, часто останавливались, причем несколько раз прямо в чистом поле. Часов в пять вечера следующего дня около какой-то небольшой станции нам сказали, что стоянка будет два-три часа. Невдалеке был виден небольшой пруд, поэтому многие из нас (и я в том числе) решили искупаться.

Через какое-то время на станцию подошел другой состав, который скрыл наши теплушки. Когда мы через час возвращались обратно, выяснилось, что нашего состава на месте нет.

Мы толпою пошли на станцию, где нам объяснили, что наш состав отогнан на запасной путь, километра полтора от станции. Это расстояние надо было прошагать по поселку, население которого (в первую очередь женское) было шокировано толпой молодых парней, многие из которых были только в мокрых трусах.

Этот день надолго остался в памяти жителей поселка. В первой половине следующего дня мы прибыли в Реутово.

Илл. 65 [Это папа с Виталием Антоновым явно не на сборах, изображают римских патрициев, примерно то же время]

В части нас одели в солдатскую х/б и разместили по палаткам по 12 человек. Ребятам, которые уже служили в армии, разрешили носить знаки отличия, которые были прописаны в их воинских билетах.

Всех нас разбили на взводы, командирами, которые командовали нами во внеучебное время, назначили лейтенантов из части, а помощниками — сержантов из части.

Поэтому случались курьезы, например, во время нашей экскурсии на ВДНХ в выходной день командир военного патруля приказал привести к нему старшего из толпы солдат. Наш помкомвзвода, сержант из части, явился к нему, и командир патруля сказал ему: «Я вас не звал, вон у вас есть старшина (один из наших студентов), пусть он доложит, что это за орава неуправляемых солдат».

Помимо учебных занятий по изучению зарубежной радиолокационной техники были стрельбы из винтовки и пистолета ТТ, и проходили полосу препятствий.

Илл. 66. Сентябрь 53-го года, группа 51-Р-8 на станции "Кожевенная" [явно по пути на картошку]

В начале третьей недели сборов я неожиданно заболел: поднялась высокая температура, и были боли в животе. Ротный фельдшер заподозрил приступ аппендицита, и меня увезли в Москву в военный госпиталь рядом с Курским вокзалом. Осмотрев меня, хирург не был уверен в моем диагнозе, поэтому на следующее утро меня осматривали несколько врачей, у главного из них я различил полковничьи погоны через белый халат. Консилиум отверг версию аппендицита, меня поили какими-то таблетками и оставили в покое.

Перед отъездом в госпиталь я просил друга Володю не сообщать моей маме о моей болезни, но Володя, когда я не вернулся из госпиталя назавтра, позвонил моей маме и все рассказал. Поэтому, когда на третий или четвертый день моего пребывания в госпитале мне сообщили, что приехала моя мама, я был сильно удивлен и несколько встревожен, так как в нашей палате внезапно умер солдат из Средней Азии, и к нему приехали его родители, и я опасался, что информация о его смерти попала не по адресу.

Илл. 67. [Где и когда снято это фото в стиле гангстерских фильмов, я не знаю, но это 50-е годы и антураж явно сельский]

К моменту приезда мамы я был почти здоров, и после свидания с ней через два дня я был выписан из госпиталя и поехал в Химки к Анне Федоровне, где моя мама остановилась.

Вечером того же дня я прибыл в нашу часть, то есть я почти целый день провел в Москве и Химках, в солдатской форме, не успевая лихо отдавать честь многочисленным офицерам и нескольким встречным патрулям, которые меня не задержали, так как в те годы носить прическу разрешали только солдатамтретьего года службы.

Через неделю нам объявили о демобилизации, мы сдали х/б и стали разъезжаться по домам. Я провел несколько дней в Москве, погостив у Анны Федоровны в Химках.

Илл. 68, 69. [В 50-х у бабушки была уже обычная трудовая книжка]

1 сентября 1955 года начался мой последний семестр в институте, который закончился зимней сессией в конце января уже 1956 года, сессия была сдана успешно.

В январе мы были распределены на преддипломную практику, которая выпала мне в ЦЗЛ завода Фрунзе. Моим руководителем диплома стал ведущий инженер А. М. Бубнов, тема была «генератор звуковых частот с расширенным диапазоном».

Бубнов предложил мне изготовить действующий макет генератора, выделив в помощники техника Шемарова Михаила Иосифовича. В апреле макет был готов, и я мог похвастать экспериментальной диаграммой, которая немного отличалась от расчетной.

Это обстоятельство делало мой диплом вполне успешным.

Глава 8

Тетрадь №2 [Дата начала не указана - Д. К.]

Илл. 70. [Вторая тетрадь снаружи]

Илл. 71. [Вторая тетрадь изнутри]

В это время мой друг Володя сообщил мне, что начальник СКБ завода Ленина Авдентов В. А., дочь которого Елена училась в одной группе с Володей, приглашает на работу в СКБ выпускников из числа первых десятков по успеваемости. А еще раньше я услышал мнение военпреда завода Фрунзе Мещерякова, что наиболее перспективным местом моей будущей работы является именно СКБ завода Ленина.

Поэтому я, не раздумывая, согласился, и на комиссии распределения выпускников на вопрос: «Где вы хотели бы работать?» —я ответил прямо: «В СКБ завода Ленина», на что замдиректора по кадрам завода Кузьмин М. А. ответил: «Согласовано». Помимо Володи, в СКБ направлены были Антонов, Шапошников, Бардов и всего более 10 человек.

***

В июне началась защита дипломов, я попал в комиссию под председательством доцента Сморгонского В. Я., который ко мне относился хорошо, так как на защите курсового проекта на 4-м курсе я раскопал схему из английского журнала и удачно встроил ее в свой проект, что позволило получить оценку пять от Сморгонского. Но в состав комиссии по защите дипломов входил доцент Глебович Г. В., который мне поставил два по радиотехнике на третьем курсе (единственная за все время обучения).

Защита состоялась 16 июня 56 года, я получил оценку четыре, так как схема питания моего генератора была не оптимальной, что я уже признал в своем вступительном слове. Через неделю я получил диплом, при котором прилагалась ведомость с оценками по предметам во время обучения: оценка пять — 25, оценка четыре — 16, оценка три — три оценки всего.

Илл. 72-75. [Диплом]:

По случаю успешного окончания вуза (Володя получил красный диплом) наши матери сделали нам подарок: поездка по Кавказу по туристической путевке. Поскольку у нас с мамой денег не было, мама Володи одолжила нам денег до конца года в счет моей будущей зарплаты.

В конце июня мы с Володей прибыли в Сочи, где на следующий день слегка обгорели на солнце. Южная природа произвела на нас большое впечатление: теплое море, пышная растительность и маячившие вдалеке горы.

Через пару дней мы поехали на озеро Рица, откуда и начался наш поход по горам.

Илл. 76. [Первый выпуск радиофака ГПИ, 1956 год, здоровенное фото в раме под стеклом]

Наша группа состояла около 25 человек, мужиков было несколько меньше, почти все были нашими земляками. Мы с Володей подружились с двумя девушками: Лариса работала на льнокомбинате «Красный Октябрь», Лида была товароведом в центральном гастрономе на улице Свердлова.

После похода по горам в течение примерно десяти дней мы вернулись на турбазу в Сочи, где оставшиеся дни провели на пляже и в прогулках по городу.

Последний день нашего пребывания мы вместе с Ларисой и Лидой решили отметить в ресторане на горе Ахун, куда нам пришлось ехать по серпантину горной дороги около полутора часов. Вечер прошел замечательно, и поэтому обратной дороги мы просто не заметили.

На следующий день мы все вчетвером уехали домой, обменявшись адресами и телефонами.

Илл. 77. [Хоста, 26 июня 1956 г., папа справа вверху]

1 августа мы втроем: я, Володя и Виталий Антонов — пришли в отдел кадров завода им. Ленина с направлениям в СКБ, где узнали, что бывший начальник СКБ Авдентов уехал в длительную командировку в Китай.

Новый начальник Панкратов Л. И. принял нас и предложил вакансии в лаборатории передающих устройств, антенн и конструкторского отдела, дал нам одни сутки на размышление и положил мне и Виталию оклад в 900 рублей, а Володе 1000 рублей как обладателю красного диплома. На следующий день мы с Виталием решили идти в лабораторию антенных устройств, а Володя — в лабораторию передающих устройств.

Мы с Виталием поднялись на четвертый этаж, нашли дверь с табличкой «Лаборатория № 5»: большая комната, десяток полупустых столов, за которыми сидело около восьми человек. В левом углу стоял стол побольше, за ним сидел пожилой лысоватый человек с сонным лицом — начальник лаборатории Овсяников Василий Иванович.

Разговор с ним произвел на нас грустное впечатление: помимо того что я понимал всего половину того, что он говорил, из-за нечеткой дикции, он посетовал нам на недостаточно широкий парк измерительной техники и сказал, что нашим основным рабочим местом будет полигон через дорогу за институтом НИИ-11.

После этого мы спустились на третий этаж в канцелярию для оформления документов, и в коридоре мы увидели стенд «Лауреаты Сталинской премии», где было фото шести человек во главе с главным инженером СКБ Бухваловым Е. В. и нашим начальником Овсяниковым В. И., что сглаживало негативное впечатление от нашей первой встречи с ним.

***

На следующий день мы пришли на полигон: огороженное высоким (около 4,5 метра) деревянным забором место площадью примерно 50 на 50 метров, где стояли несколько кузовов защитной окраски, на крышах которых были установлены антенны в виде полуволновых вибраторов.

Нас встретила компания полуголых молодых мужиков (было очень жарко): это были Родик Исаев, выпускник политеха на два года раньше нас, Лёня Васильев, окончивший университет в 1954 году, и техники Лев Ларионов и Коля Горшков, выпускники радиотехникума 1954 года, и двое дембелей из армии: Степа Ласковский и Олег Середа — на должности младших техников.

Илл. 78. [На одном из кавказских водопадов, 1956 г.]

После перерыва на обед, куда мы с Виталием отправились вместе с другими в столовую поселка «Стройгаз», рядом с нашим полигоном остановилась лошадь с телегой, на которой Луничев Иван Васильевич привез измерительную линию длиной около трех метров. Иван Васильевич был старше нас всех как по возрасту, так и по стажу работы, поэтому занимал должность инженера, хотя имел только среднее техническое образование.

Иван Васильевич привез не только линию, но и несколько бутылок водки с закуской, чтобы отметить радостное событие: его жена родила двойню, мальчика и девочку. Поэтому первый рабочий день для нас с Виталием завершился пьянкой в новом коллективе.

Через две недели пришло время первой для нас с Виталием зарплаты, так что пришлось нам идти в ближайший магазин и остаток дня провести в приятных беседах на темы, актуальные для молодых неженатых мужиков во все исторические эпохи.

Для справки: первая получка была (1956) 450 рублей, хлеб стоил 15 копеек, колбаса вареная 2 рубля за килограмм, бутылка водки 2 рубля 12 копеек.

Наш коллектив во время работы на маленьком полигоне (восемь-девять человек) мне понравился, я чувствовал себя уютно в среде новых товарищей по работе, хотя мама моя была недовольна, что я каждую неделю (обычно по субботам) приходил домой под хмельком.

Илл. 79. Мама и я в 56 году, год окончания Политеха

Конец 1956 года ознаменовался переездом всей нашей команды на большой полигон за деревней Орловские Дворики по Московскому шоссе примерно в 1,5 километра от трассы. Полигон представлял собой огороженную колючкой площадь примерно два гектара, где стоял деревянный дом примерно в 60 метров с железной печкой и несколько кузовов для дизель-генератора и охраны.

Каждое утро у подъезда СКБ, которое размещалось тогда на третьем и четвертом этажах главного корпуса завода Ленина, нас ждал автобус для поездки на полигон. По пути мы останавливались у магазина на выезде из города, где закупали по пачке пельменей, сахар, чай и нередко водку.

Сразу по приезде мы пытались затопить печку, чтобы через полтора-два часа температура в доме была выше, чем снаружи, не менее чем на десять градусов. Испытуемая антенна в виде решетки полуволновых вибраторов с рефлекторами габаритами 24 на 12 метров стояла недалеко от дома на опорном устройстве, поэтому часть монтажных работ приходилось делать на улице.

Илл. 80. [Справка о первом походе]

Новый 1957 год я встретил в своем новом коллективе — СКБ, в помещении фабрики-кухни, находившейся против завода через дорогу. Все было хорошо, если не считать путаницы мужской обуви по окончании вечера, когда в раздевалке мужчины стали разбираться в куче зимних галош (которые носили большинство из нас прямо на хорошие ботинки, и назывались они «прощай, молодость»).

Я до сих пор не уверен, что тогда пришел домой в тех галошах, в которых ушел. Замечу, что в те далекие годы мужская теплая обувь была большой редкостью.

***

Для работы на полигоне нам выдали новые телогрейки, валенки и теплые рукавицы, а в первые месяцы 1957-го выдавали спирт по 50 граммов на человека, потом начальство опомнилось, и выдача спирта прекратилась.

Весной этого года началось строительство домика под аппаратуру станции и монтаж опорно-поворотного устройства под новый тип антенны «зеркало». Наш начальник Василий Иванович, «шеф», как мы с моей легкой руки стали называть его для красоты, сформировал две бригады по обработке облучателя для новой антенны в режиме круглосуточной работы: две смены по двенадцать часов — дневная и ночная.

Для оперативной связи с шефом были приобретены две КВ-рации, одна стояла в помещении нашей лаборатории СКБ, другая — во вновь построенном домике на полигоне. Позывные были «Волга» — СКБ, «Кама» — полигон.

Работали по шесть дней в неделю, была введена так называемая аккордная оплата: помимо оклада нам платили примерно 500 рублей в месяц.

Кадровый состав наших бригад менялся: вместо ушедших в институт Ларионова и Горшкова пришли Юра Кузьмин, Юра Гальянов и Юра Кошканков, которые учились в ГПИ заочно.

Илл. 81. 57-й год, стадион "Радий", атака на наши ворота, слева Проскурин, Машагин, Смирнов (наш вратарь), и я

Весной около нового домика бригада монтажников из макетного цеха СКБ стала собирать основную антенну типа «зеркало» в виде овала с габаритами 32 метра по горизонтали и 12 метров в высоту, которая стояла на опорно-поворотном устройстве рядом с домиком, причем нижний край зеркала проходил от крыши всего в 1,5 метра.

Во время сборки зеркало лежало «на спине», в день подъема его в вертикальное положение, когда приехал главный инженер Бухвалов вместе с каким-то генералом из военной приемки, случился конфуз: один из тросов двух вспомогательных боковых лебедок соскочил с барабана и упал на землю, поэтому уже поднятая примерно до 60 градусов антенна начала падать в сторону другой боковой лебедки и через несколько секунд грохнулась«спиной» на землю. Воздух огласился крепкими выражениями со стороны начальства в адрес зам главного по конструктивной части, который руководил подъемом антенны.

Глава 9

Через несколько недель антенна была благополучно поднята, и мы приступили к снятию ее характеристик.

После монтажа аппаратуры и в ходе пробного включения всего комплекса радиолокатора я впервые увидел на экране ИКО (индикатора кругового обзора) воздушную обстановку вокруг нашего полигона. На среднего размера (35–40 сантиметра) круглом экране появились яркие отметки — находящиеся в воздухе самолеты.

Где-то через месяц были назначены специальные полеты: два истребителя«МиГ-15» были направлены в сторону Ярославля на высоте 10 километров до расстояния 400 километров и обратно. Цели были обнаружены на расстоянии 300 километров, что значительно превышало дальность обнаружения предыдущим локатором П-12.

После этого были назначены полеты на самолете ЛИ-2 на высоте 4 километра для проверки аппаратуры защиты от пассивных помех. Помехи создавали металлизированные ленты примерно в 1,5 метра, сбрасываемые с самолета.

На вопрос шефа «Кто хочет полетать на самолете?» я и Виталий Антонов сразу согласились, так как мы оба еще в жизни не летали. На следующее утро мы с Виталием пришли на небольшой аэродром ДОСААФ, который располагался тогда за нашим маленьким полигоном, на котором мы начинали работать в прошлом году, в сторону деревни Ляхово.

***

Самолет «Ли-2» уже был там, мы с летчиками стали грузить ящики с лентами. Когда погрузка была завершена, командир стал подсчитывать вес всех ящиков, и выяснилось, что самолет был немного перегружен. Сначала хотели несколько ящиков оставить, но потом командир махнул рукой: «Как-нибудь взлетим!»

Мы с Виталием разместились в пассажирских креслах у окон, и самолет порулил в сторону Ляхово, чтобы взять разбег. Развернувшись в сторону шоссе, летчик дал газ и отпустил тормоза, самолет задрожал мелкой дрожью и начал набирать скорость.

Тряска длилась несколько минут, уже вдали показалось шоссе и высокий забор нашего полигона, мотор взвыл, и мы наконец-то оторвались от земли. Хорошо помню лежавшего на кузове грузовика мужика с открытым ртом, когда самолет на высоте примерно 50 метров с ревом пронесся над ним.

Через несколько секунд мы достигли крутого берега Оки, и самолет провалился в воздушную яму, когда желудок вместе с завтраком подпрыгнул к горлу. Потом самолет начал набирать заявленную высоту 4000 метров с курсом на Ярославль. Примерно через час мы достигли высоты 4000 метров (почти предельная высота для этого типа самолета), второй пилот вышел к нам в пассажирский отсек и показал, как открывать люк, куда мы должны были бросать ленту, и предупредил, чтобы мы не приближались к круглому отверстию люка менее чем за метр, чтобы нас не выдуло за борт.

Примерно через 20 минут мы опустошили несколько ящиков, и нам велели закрыть люк, но после этого в отсеке стало очень холодно, поскольку за бортом температура была 25 градусов. Потом самолет лег на обратный курс, второй пилот дал команду открыть люк, предварительно велел нам надеть спасательные жилеты и увидел, что у нас зуб на зуб не попадает от холода.

После окончания процедур с лентами люк закрыли, и нас пригласили в кабину пилотов, где было несколько теплее, чтобы отогреться. Весь экипаж был в кислородных масках и теплых куртках. Посадка самолета заняла около получаса и запомнилась только болью в ушах и голове.

Как я узнал позже, у нашего самолета барахлил ответчик системы опознавания «свой-чужой» и нас хотели посадить на военный аэродром под Правдинском, но, пока шли переговоры по ВЧ между нашим военпредом и командованием ВВС, мы уже улетели из зоны обнаружения.

Мой первый полет на самолете запомнился мне на всю жизнь, через несколько дней мы с Витольдом еще раз полетели уже с аэродрома Стригино.

Илл. 82, 83. [Начало папиной трудовой книжки]

Весной и летом 1957-го я все время проводил на полигоне, отпуск мне обещали только в конце года, и я сам взял отпуск в декабре, чтобы вдоволь покататься на лыжах.

Летом этого года наш шеф, Василий Иванович Овсяников, он же главный конструктор новой РЛС «Лена», принял смелое решение — не дожидаясь конца заводских испытаний всего комплекса РЛС, запускать в производство опытную серию РЛС в количестве пяти штук. Руководство СКБ (Киселев, начальником назначили в начале года, и Бухвалов) поддержало шефа перед заказчиками, хотя риск был очевидным.

Поэтому было принято решение значительно расширить границу полигона и начать строительство еще четырех домиков по размещению аппаратуры и антенных устройств.

***

Весной и летом этого года (1957) мой друг Володя много свободного времени проводил с Ларисой, которая стала начальником цеха в своем льнокомбинате, и где-то в середине года Володя женился и переехал к Ларисе в общежитие, где им дали отдельную комнату. Мать Володи, Анна Анисимовна, и вся его еврейская родня были очень недовольны: жена — русская и к тому же несколько его старше.

Решение Володи жениться было продиктовано и тем, что наша подруга детства Рита, за которой Володя все студенческие годы ухаживал, на последних курсах нашего радиофака (1956–1957) познакомилось с Володей Абреиновым, студентом химфака, мастером спорта по стрельбе, и мой друг Володя получил отставку. Ирония судьбы заключалась в том, что регистрация брака Риты и Абреинова происходила в том же загсе на улице Воробьева, где на следующий день прошла регистрация брака Володи и Ларисы, где я не присутствовал, но не помню, по каким причинам. А Рита меня пригласила на свою свадьбу, где я познакомился с другом жениха Костей Тишковым.

Что же касается свадьбы Володи и Ларисы, я не помню, чтобы она вообще была, приглашения от них у меня не было.

***

Конец года (1957) я проводил на полигоне, территория которого была значительно расширена, кроме разработчиков СКБ начали ездить регулировщики выпускного цеха завода по спецтехнике. Руководство заказывало несколько автобусов, которые по пути останавливались на площади Горького у Дома связи, чтобы забрать всех городских. На полигоне весь конец года велся монтаж аппаратуры и антенноустройств четырех комплексов РЛС.

Первая половина 1958 года у меня тоже прошла целиком на полигоне, где мы в две смены обрабатывали характеристики антенных устройств всех четырех комплексов РЛС. Летом этого года пришло значительное пополнение в рядах инженерного корпуса СКБ за счет выпускников радиофака политеха и университета.

Это же время можно считать началом спортивного бума в коллективе СКБ: организовали первенство по футболу между подразделениями СКБ, начальник СКБ Киселев и наш начальник Овсяников были страстными болельщиками футбола и регулярно организовывали коллективные выезды на стадион «Локомотив», где наша команда «Волга» играла тогда в высшей лиге.

Илл. 84. Лауреат Сталинской и Ленинской премии Василий Иванович Овсяников с двумя Львами: слева Ларионов, справа Казаков [фото 1960 - 62 гг, не совсем по времени, но зато в тему]

В очередной отпуск я записался на сентябрь и купил путевку в Крым по туристическому маршруту Симферополь — Ялта. Когда наша группа (примерно 20 человек) в первый раз собралась на турбазе в Симферополе, я оказался единственным (кроме инструктора, парня около 20 лет) мужчиной.

Как говорится, «В джазе только девушки».

Наш маршрут пролегал через Бахчисарай, где мы узрели фонтан, воспетый Пушкиным. Наш инструктор забыл предупредить нас о запасе воды, которая кончилась на вторые сутки похода через степную и засушливую часть Крыма в жаркую солнечную погоду.

Очень жалко, что у меня не сохранилось фото, где вся наша группа пьет из лужи, очень мелкой, где кружкой нельзя было взять воды, и пришлось вставать на карачки и ртом втягивать в себя воду. На фото «картина маслом»: два десятка человек припали к луже, задрав задницы навстречу жаркому солнцу. Запаса воды мы сделать не могли, так как вода в луже сразу стала мутной после двух наших глотков.

На следующий день под вечер мы остановили пустой грузовик, шедший в нужном направлении, и, скинувшись по рублю, уже в темноте приехали на берег небольшого ручья, где и развернули свои палатки. Утром, идя к ручью, я обнаружил, что мы попали в настоящий фруктовый рай: не только на ветках, но и на траве было рассыпано много яблок, груш и слив. Оказалось, что ночевка наша расположилась на территории фруктового сада, который входил в большую территорию Крыма, откуда все татарское население было выселено в 1956–1957 годах из-за предательства верхушки татарской общины в годы оккупации Крыма немцами.

Этот день мы провели на месте, питаясь в основном фруктами.

Илл. 85. [Алупка, 18.09.1958, действительно "в джазе только девушки"]

На следующий день мы вступили на территорию Большого Крымского каньона, живописного лесного массива, прорезанного глубокими оврагами, в предгорьях Крыма.

По пути нам попались две большие пещеры: в первую шел большой вход, за который вел крутой поворот, потом еще один, и мы по совету инструктора потушили свечки и несколько минут пребывали в абсолютной темноте, которую можно было почти потрогать наощупь.

Зато во вторую пещеру шел узкий лаз, в который мы вошли, согнувшись по пояс, потом встали на четвереньки и ползли метров 20, утыкаясь в зад ползущего впереди, и наконец выбрались в большую круглую пещеру, на потолке которой пробивался через узкие щели дневной свет. Только через некоторое время мы оценили чувство юмора нашего инструктора, который нырнул в какой-то коридор в стене пещеры и примерно через 10 метров вывел нас всех в полный рост на пологий склон горы.

Илл. 86. [Бахчисарай, сентябрь 1958 г.]

На следующий день мы попали на Ай-Петри, на самую высокую вершину крымских гор, высота примерно 1300 метров.

Инструктор предложил нам последнюю ночевку провести на Ай-Петри, чтобы утром встать пораньше и полюбоваться восходом солнца над морем. Ночь была очень холодной (все-таки 1300 метров от уровня моря), и мы все, закутавшись в одеяла, тесной толпой наблюдали за восходом солнца, которое по мере появления его окрасило море во все цвета радуги.

Утро этого дня было отмечено неприятным происшествием: трое девушек из нашей группы, которые вчера набирали букеты полевых цветов и поставили их в свою палатку на ночь, утром на лице и руках увидели красные пятна, распухшие губы и опухшие глаза. Инструктор сказал, что у них в составе букетов оказались соцветия какого-то ядовитого растения с приятным запахом. Никакие кремы и мази не помогали, инструктор сказал, что через два-три дня все пройдет, но пострадавшим это было слабым утешением.

На этом пешеходная часть нашего маршрута была окончена спуском по серпантину с Ай-Петри в Ялту. Последние дни (примерно пять-шесть дней) мы провели на море.

***

Когда я уезжал в Крым, мама просила меня прислать посылку с грушами, но предупредила меня, чтобы я выбрал груши потверже, чтобы они с дороги не раскисли. На следующий день по приезду в Симферополь я купил на базаре самых твердых груш и выслал домой.

Когда уже я приехал домой, груши эти были такими же твердыми, как раньше. В итоге мама смогла съесть несколько груш, только натерев их на терке, а остальные я доел в следующий месяц.

Глава 10

Конец года (1958) я провел безвылазно на полигоне, где мы сдавали заказчику четыре комплекса РЛС, и были проведены полеты самолетов«МиГ-17», и все четыре РЛС показали хорошие результаты.

На время полетов к нам приехала большая делегация военных во главе с командующим войсками ПВО страны маршалом Бирюзовым и группой генералов.

Нашему шефу в ходе общения с маршалом была выражена благодарность за создание образца новой техники.

Работы велись в три смены, и нам стало известно, что три РЛС пойдут в войска ПВО, а четвертая останется на полигоне — для проведения больших контрольных испытаний (БКИ).

***

Вот с этой четвертой РЛС произошел конфуз: я и двое моих техников работали на крыше, но был сильный ветер, и антенну сильно качало, поэтому я дал команду привязать облучатель антенны к толстому березовому пню металлическим тросом.

Было это во второй половине дня, и мы закончили работу, когда уже было нужно бежать на автобус, который отправлялся в 17 часов. В суматохе мы забыли отвязать трос, а во вторую смену приехали ребята из лаборатории вращения, которые не ожидали, что антенна будет привязана тросом, который в темноте (был декабрь) и снегопаде был не очень заметен.

Старший по смене включил кнопку «вращение», и на пульте тотчас загорелось табло «перегрузка», что в зимнее время иногда случалось из-за загустевшей смазки механизма вращения. После второй попытки включить вращение старший послал кого-то на улицу, чтобы посмотреть, что мешало антенне вращаться, но посланный ничего не заметил из-за сильного снегопада.

Тогда старший по смене подал команду заткнуть тумблер «перегрузка» и снова включить «вращение», через несколько секунд они услышали грохот на крыше, и сразу наступила темнота, так как напряжение всей станции вырубилось.

Когда вся вторая смена выбежала на улицу и осветила прожектором антенну, они увидели погнутую стрелу облучателя и нижний край обвязки [в оригинале - «обязки», правка моя — Д. К.] зеркала антенны, поврежденный тросом облучателя.

На следующий день приехала комиссия во главе с главным инженером СКБ и заместителем главного конструктора для оценки нанесенного ущерба. Вину возложили поровну на двоих: на нашу бригаду и бригаду системы вращения, правда без каких-то административных и материальных последствий.

Нас частично спасла фраза инструкции по эксплуатации системы вращения: «Перед включением системы необходимо убедиться, чтобы никаких фиксированных устройств, мешающих вращению антенны не было».

***

Неожиданно пришла плохая новость с полигона под Оренбургом, где наша первая РЛС проходила государственные испытания: в самом конце испытаний зеркало антенны было покрыто сильным гололедом и не вынесло тяжести льда, деформировалось.

Испытания были приостановлены на несколько месяцев, за которые нашему СКБ нужно было разработать систему обогрева зеркала антенны и смонтировать ее на антенну.

Необходимые работы были выполнены к началу декабря, и программа госиспытаний была успешно завершена.

***

Новый (1959) год я и моя мама встретили с неожиданной новостью: слухи о сломе нашего дома и строительстве на этом месте районной поликлиники подтвердились. Нам и нашим соседям стали предлагать новые квартиры в домах, стоящих по Арзамасскому шоссе и готовых к заселению в июле-августе.

Но тем не менее мы и наши соседи стали, как и раньше, сажать в конце мая овощи на огороде и цветы под окнами.

В марте или апреле нам с мамой предложили только однокомнатную квартиру, на что мы по моему предложению не согласились, поскольку мы имели две жилые комнаты примерно 32 квадратных метра и кухню примерно в 10 квадратных метров. Мама очень переживала, что в случае отказа нам дадут квартиру в старом фонде, а я ее убеждал требовать двухкомнатную квартиру в новом доме и подождать еще несколько месяцев. Кроме того мы с Юрой Бардовым заказали путевки на путешествие по Западному Кавказу по маршруту Теберда — Дагомыс на июль месяц.

***

Весной нас (меня, Антонова и Сашу Баринова) вызвал шеф и предложил нам на выбор три места дислокации наших РЛС: на Нефтечале на Каспийском море, на мысе Фиолент на Черном море и на озере Хасан в Приморье, куда мы должны были отправиться как ответственные за антенные системы. Я сразу выбрал Приморье, так как понимал, что возможность повидать эти края во второй раз вряд ли будет.

И в первых числах июня мы впятером полетели в Москву на «Ил-14» на аэродром Внуково, откуда мы должны были лететь в тот же день на новом самолете «Ту-104» прямым рейсом во Владивосток через Омск и Иркутск. В аэропорту мы узнали, что наш вылет задерживается по случаю приезда в нашу страну президента Индонезии Сукарно.

Мы немного прошли по полю аэродрома посмотреть на самолеты «Ту-104», которые стояли совсем близко от здания аэровокзала. Нам показалась непривычной форма самолета: маленькие, загнутые к хвосту крылья.

Чтобы сгладить впечатления от самолета, на котором нам предстояло лететь, мы пошли в ресторан аэропорта, заказали две бутылки коньяку под хорошую закуску и наблюдали торжественную встречу президента Сукарно нашим руководством, среди которого были министр Громыко, секретарь ЦК Мухитинов и министр обороны маршал Малиновский. Со второго этажа здания, где находился ресторан, вся процедура встречи, включая марш почетного караула, была очень хорошо видна.

***

В начале вечера мы вылетели из Москвы и поздним вечером приземлились в Омске, где нам сообщили, что Иркутск не принимает, и нас отвезли в аэропортную гостиницу. Утром посадили в самолет, накормив завтраком, и через примерно три с половиной часа мы были в Иркутске, где по дороге мы любовались панорамой озера Байкал, и воочию убедились в том, что наша Земля круглая, так как с высоты примерно в 10 тысяч метров горизонт водной глади озера был заметно выпуклым.

Из Иркутска мы вылетели без задержки, примерно через полчаса пересекли границу и около двух часов летели над территорией Китая, после опять пересекли границу и приземлились во Владивостоке.

***

Целый день мы гуляли по городу, половили крабов на пляже Амурского залива и отдавали их мальчишкам, которые бегали за нами и показывали большие камни, которые не могли сдвинуть. Город нам очень понравился, он был живописно расположен на небольших сопках, склоны которых доходили до самого берега моря.

Обедали мы в китайском ресторане, где нам предложили скоблянку из трепангов и пельмени по-китайски. Поскольку мы уже были в морском музее, где видели заспиртованных трепангов, которые могли вызвать только отсутствие аппетита, мы выбрали по традиционные 150 граммов водки и пельмени по-китайски, которые отличались от наших сладким тестом.

***

Вечером этого дня мы сели на поезд и утром прибыли на станцию Хасан около знаменитого озера Хасан, где всего в одном километре проходила граница с Кореей. Небольшой поселок около станции назывался так же, и около одного километра в сторону была расположена воинская часть в составе половины роты войск ПВО.

Нам отвели одну комнату на всех и поставили на довольствие.

Сама же РЛС находилась примерно в двух с половиной километрах от части в сторону моря, куда мы и отправились в этот же день на открытом грузовике. Дорога большей частью проходила прямо рядом с самой границей, которая представляла собой семиметровую полосу пахоты, затем два ряда колючки и проход между ними для пограничников. Со стороны Кореи никаких заграждений не было, по словам сопровождавшего нас офицера из части, несколько раз в сутки наряд корейских погранцов проходил.

***

Несколькими днями позже командир части рассказал нам о трагедии, случившейся в этой казарме в начале 50-х годов, когда один японец-самурай перешел ночью границу с помощью длинного шеста, перепрыгнул через колючку и пахотную полосу. Затем спрятался за туалетом во дворе, подождал, когда кто-то из солдат выйдет из казармы, убил его из-за спины ударом ножа в шею, накинул его шинель и вошел в казарму. Дневальный увидел человека в накинутой шинели и не сразу сообразил, что под шинелью не тот человек, который несколько минут назад выходил на улицу. Эти несколько мгновений стоили ему жизни, после чего японец прокрался в комнаты первого этажа, где были убиты еще 16 человек профессиональными ударами ножа или подушкой, которой он зажимал рот.

В живых остался только повар, спавший в кухне. Японец в ту же ночь ушел обратно за границу тем же способом, но через несколько дней был задержан на территории Кореи. Наряд пограничников, которые в ту ночь дежурили на границе, и командир части пошли под трибунал, и об их судьбе можно только сожалеть.

***

Первая неделя у нашей команды ушла на подготовку РЛС к прогону 24 часов, в ходе которого обнаружилось неправильное подключение разгонного мотора системы вращения антенны, в результате чего антенна начала вращаться против часовой стрелки. По счастью, я был свидетелем такого же эффекта на нашем полигоне, поэтому закричал электрику, который находился у пульта вращения: «Выключить!» — и там самым предотвратил возможное повреждение антенно-мачтового устройства.

Июнь на Дальнем Востоке — это как май в европейской России, это довольно прохладно, только в середине дня более или менее тепло. И вот однажды один из нас решил после обеда позагорать на траве рядом с казармой, расстелил одеяло и улегся в одних трусах на теплом солнышке.

Через десять минут мы слышим вопль и влетает наш Коля с глазами, выпученными больше очков: он ухитрился расстелить одеяло прямо над дремлющей змеей, и та наползла ему на живот, но почему-то не укусила. По словам военных, в этой местности водилось много змей, но укусы их были слабо ядовиты.

***

На следующий выходной мы всей компанией отправились к морю, до которого было километров пять-шесть, и по пути прошли по пути между сопками Голубиной и Змеиной. Последнее название было дано не зря, в чем мы убедились, поскольку шли цепочкой, друг за другом, и идущий впереди Коля Вагин, вооруженный куском толстой проволоки, убил по дороге к морю более 30 змей.

Нас встретил у моря шикарный песчаный пляж, чистый желтый песок и спокойное синее море. Но когда некоторые из нас начали раздеваться для купания, самые первые входящие в воду почувствовали, как ноги окаменели: температура воды была всего шесть-восемь градусов.

Поэтому мысли о купании в Японском море пришлось оставить, хотя температура воздуха была выше 20 градусов. Здесь, на Дальнем Востоке, самыми теплыми месяцами лета были июль, август и сентябрь.

На обратном пути в казарму помимо змей нам встретилось редкое животное — енотовидная собака, которую мы зачем-то пытались поймать, но не сумели это сделать. Позднее узнали, что к счастью, поскольку несколько солдат были покусаны этим животным около полугода назад и их пришлось прививать от бешенства.

***

Одним из пунктов программы ввода РЛС в эксплуатацию было снятие диаграммы антенны в вертикальной плоскости по радиоизлучению Солнца, которое можно было реализовать только на восходе или на закате. Моя попытка сделать измерения на закате оказалась неудачной, поскольку на трассе примерно через полтора километра проходила линия электропередачи.

Поэтому пришлось в течение нескольких дней вставать затемно, в сопровождении наряда из трех бойцов с автоматами идти пешком до РЛС и на подходе к ней начинать петь песни, чтобы часовой на станции был предупрежден о нашем появлении, и на его традиционный окрик «Стой! Кто идет?» старший наряда просто называл пароль.

***

Сектор на восходе был свободен от местных предметов, и через несколько дней диаграмма антенны была снята. Еще через несколько дней все параметры РЛС были сняты, и приехавшая комиссия из войск ПВО провела полеты самолетов «МиГ-15» и «МиГ-17» на высоте 10 тысяч метров силами расчета РЛС из воинской части под контролем наших специалистов.

Результаты полетов были хорошими, и вся наша команда, исключая меня и зам. главного конструктора РЛС Левашова, который приехал позже вместе с комиссией, уехали домой. Мы с Левашовым остались ждать приезда командира полка ПВО, который утвердил акт комиссии о принятии РЛС на боевое дежурство.

Глава 11

Интересно упомянуть, что последние две недели вдоль границы территориальных вод нашей страны каждый день по несколько часов летал американский самолет-разведчик типа «Аякс» со специальной аппаратурой на борту, который нам хорошо было видно на экране нашей РЛС.

Командир полка войск ПВО на вопрос Левашова, может ли он помочь нам улететь из аэропорта Владивостока на следующий день в Москву, ответил: «Я дам вам утром свою машину, в кассе аэропорта вас будут ждать билеты, и самолет не поднимется в воздух без команды оперативного дежурного моего полка, поскольку самолет вскоре после взлета должен пересечь госграницу с Китаем». А оперативный дежурный может дать такую команду, когда мы будем на борту.

***

Водитель гнал «Виллис» очень шустро, и около восьми утра мы были в аэропорту. Билеты ждали нас в кассе, и мы без помех прошли регистрацию.

Времени до отлета оставалось около часа, Левашов попросил меня взять в буфете чего-нибудь из еды и бутылку чего-то слабоалкогольного, поскольку утром мы выпили по чашке чая, а Левашов вечером в компании командира полка хорошо выпили по случаю поступления нашей РЛС на боевое дежурство.

Меню в буфете было довольно скудным, помимо еды я взял бутылку вишневой настойки, которая оказалась вишневым ликером крепостью около 30 градусов. В итоге, когда мы подошли к самолету, ноги у меня слегка заплетались, и я смог взойти по трапу, только держась за перила. К счастью, стюардессы на входе не были слишком строгими, в отличие от Москвы, и нас пропустили без проблем.

Наш «Ту-104» вылетел около девяти утра и через три-четыре часа, дважды пересекая границу с Китаем, сел в Иркутске, где по местному времени было 10:30. Еще три часа полета, и мы приземлились в Омске, где по местному времени было 12:00, и через четыре часа мы были в Москве, где по местному было около 14:00.

Я поехал в Химки, повидаться с Анной Федоровной и Ольгой Ивановной, и на следующий день был уже дома. Эта первая командировка произвела на меня большое впечатление и хорошо осталась в памяти.

***

После моего приезда нам с мамой пришло уведомление от райсовета о выделении нам двухкомнатной квартиры в новом доме по адресу Арзамасское шоссе дом 13, квартира была на третьем этаже, угловая в сторону шоссе. Под нами в первом этаже размещался хлебный маленький магазин, а на первом этаже другого крыла дома, в сторону университета — молочный магазин.

Нас предупредили о сроках переезда: где-то в середине августа, что было для меня очень удобно, поскольку в июле я собирался в отпуск вместе с Юрой Бардовым по Северному Кавказу по маршруту Теберда — Дагомыс.

Илл. 87. [Сочи, 1959 г.]

В начале июля мы с Юркой выехали поездом Москва — Баку до станции «Прохладная», где рядом была турбаза «Теберда», расположенная на берегу одноименной реки. Маршрут проходил по живописной гористой местности на высоте в пределах 2000–2400 метров, несколько горных вершин, мимо которых мы проходили, были порядка 3000–3300 метров, и на их склонах лежал снег.

Через несколько дней похода у нас случилось ЧП: несколько человек, две семейные пары, устав подниматься по пологому серпантину, решили пойти кратчайшим путем к стоянке, которая, по словам инструктора, располагалась по другому склону невысокого хребта. Кратчайший путь был вверх по склону хребта и потом спуск вниз — в очередную долину. К несчастью, инструктор с ними согласился, и, когда мы пришли на место, было ясно, что ушедших прямо через хребет на стоянке нет.

Через пару часов стало темнеть, и, хотя мы развели большой костер и орали во все горло все вместе, надеясь на отсутствие ветра и хорошее проникновение звука по ущелью, успеха не достигли. Инструктор уверил нас, что для паники нет причин, поскольку у пропавших есть палатка и спички.

Но утром после завтрака наши инструкторы снарядили две поисковые группы по три человека, в одну из которых вошли мы с Юркой и инструктор со стоянки. Хорошо было, что на этот день по плану похода была назначена дневка, поэтому сроки не изменились.

***

Первые два часа стояла хорошая погода, но потом, как часто бывает в горах, нашли тучи и пошел мелкий холодный дождь. К тому же при переправе через узкую, но глубокую речку Юрка утопил свой ледоруб. Через пару часов блуждания по мокрым кустам мы были сырыми с головы до ног и остановились под большой елью, чтобы передохнуть.

Но менее чем через полчаса мы поняли, что замерзаем от холода, температура воздуха была не более шести градусов, и, кроме того, наш инструктор признался, что потерял ориентировку. К счастью, мы приняли единственное верное решение: подъем по склону горы прямо вверх, пока не закончится вся растительность, и мы сможем увидеть, в каком месте ущелья мы находимся.

Через полчаса мы выбрались на открытое место и с радостью увидели в трех километрах дым от костра на месте нашей дневки внизу.

Следующим верным поступком с нашей стороны было снять с себя всю одежду, включая даже носки с трусами, выжать, сколько хватит сил, одеться и бегом отправиться в лагерь. К счастью, дождь в это время прекратился, и через полчаса мы были на месте.

Илл. 88. [Ущелье Руфабго, 1959 г., папа в центре с ледорубом]

Как только мы переоделись во все сухое, инструктор пригласил нас с Юркой в свою палатку, достал бутылку водки и разлил ее всю по стаканам. Никогда я не пил водку с таким вкусом, мелкими глотками, не отрываясь от стакана, чувствуя, как весь организм уходит от судорожного оцепенения, от сковавшего его холода. Как ни удивительно, к вечеру мы трое все были в норме, ни у кого не было даже насморка.

На следующий день мы продолжили свой поход, пропавшие на ночь туристы, на поиски которых мы выходили, сами пришли в лагерь даже раньше нас. Наш маршрут закончился на базе «Дагомыс» в одноименном поселке рядом с Сочи.

***

Сразу после возвращения с юга мы с мамой стали готовиться к переезду. Я попросил шефа, чтобы он отпустил несколько ребят из нашей лаборатории после обеда для погрузки и выгрузки вещей при переезде. Среди участников процесса были Коля Горшков, Юра Кузьмин, Юра Гальянов, Юра Кошканков — ребята физически сильные, что нам очень пригодилось при подъеме вещей на третий этаж.

Несколько позже одна из соседок спрашивала меня, могу ли я помочь договориться с этой бригадой грузчиков для переезда ее семьи, на что я ответил: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Естественно, что я и мои «грузчики» отметили наш переезд в лучших традициях своего коллектива.

Новый, 1960-й год мы с мамой встречали в новой уже благоустроенной квартире, где все нам нравилось, единственным недостатком было соседство с Арзамасским шоссе, по которому в те годы проходила и двухпутная трамвайная линия на Мызу.

Илл. 89. [Справка за второй кавказский поход]

В начале года нашему коллективу разработчиков РЛС П-14, где я трудился с самого начала работы в КБ, была присуждена самая высшая награда страны в те годы — Ленинская премия. Лауреатами премии стали наш шеф Василий Иванович как главный конструктор, его замы Соколов, Глухих, Гросман и механик Смирнов.

Наше КБ в эти годы продолжало расширяться и завоевывало все новые площади от завода, и к тому же наш полигон тоже расширился, к нему провели благоустроенную дорогу и построили несколько зданий под рабочие места для нашей антенной лаборатории, штат которой расширился примерно до 40 человек.

***

Весной этого года я через профком купил путевку на Кавказ по Военно-Сухумской дороге, по этому маршруту было только две путевки. Вторую взяла Тоня Феофистова, регулировщица телевизионного цеха, солистка заводской художественной самодеятельности.

Через несколько дней она позвонила мне по местному телефону и попросила о личной встрече. Тоня предложила мне вместе ехать до турбазы на Северном Кавказе, поскольку призналась, что она за пределы области никогда не уезжала.

Во второй половине июля мы с Тоней выехали в Москву, где на следующий день нас ждал поезд Москва — Баку до станции «Прохладная» на Северном Кавказе. В Москве я поехал в Химки увидеться с Анной Федоровной и Ольгой Ивановной, а Тоню отправил гулять по Москве с картой метро в руках, и договорились мы встретиться около пяти часов на Арбате.

Было воскресенье, и родственники встретили меня очень тепло, накормили вкусным обедом, в процессе которого мы, в основном Анна Федоровна и я, выпили бутылку водки.

Вернувшись в Москву, я встретился с Тоней, и, узнав, что она почти не ела с утра, повел ее в ресторан «Прага»на ужин, поскольку наш поезд уходил только около девяти часов вечера. На входе в один из залов ресторана мы нос к носу столкнулись с Борисом Майоровым, капитаном команды «Спартак» (хоккей), лидером знаменитой тройки «братья Майоровы — Старшинов». Я поздоровался с ним и передал привет от болельщиков из Горького.

Меня удивило, что Майоров был ниже меня ростом, и это несмотря на то, что оба брата Майоровы были первыми забияками в нашем хоккее и также получили от комментаторов кличку «братья-разбойники».

Илл. 90. 8 авг. 60 г., на Клухорском перевале. Если понадобится - еще дойду.

Ресторан произвел на Тоню большое впечатление, и сама Москва тоже. После застолья в Химках и ужина в «Праге» я вскоре забрался на вторую полку и заснул. Следующий день был посвящен обмену мнениями между нашими попутчиками о Москве и ее достопримечательностях. На следующее утро мы прибыли на станцию «Прохладная» и автобусом доехали до турбазы «Домбай», находящейся в живописном ущелье того же названия.

Наша группа состояла в основном из горьковчан, москвичей и нескольких ленинградцев, одну из девушек-москвичек звали Света Казакова. Поход наш прошел без осложнений, небольшой перевал Насы-гол был высотой около 3800 метров, царство вечных снегов.

Через две недели мы пришли в Сухуми, через неделю путевки наши кончились, и еще около пяти дней мы небольшой группой провели на диком пляже в компании диких ленинградских туристов.

По завершении этой поездки на Кавказ мы встретились небольшой группой у меня на квартире, вспоминая наш поход, пели туристические песни, в том числе на мотив шахтерского вальса «Мой Домбай, мой Домбай, чудесный сказочный край...». Позже, через примерно полтора месяца, я поехал в Москву в командировку, и там удалось собраться небольшой компанией из участников похода в ресторане «Якорь».

Илл. 91. [Кавказ, та же поездка, подписи нет, но фото просится на постер к фильму]

Глава 12

Несколько слов о туризме в нашем СКБ: начиная с 1958 года в коллективе образовалась компания туристов, которая в конце недели старалась отправляться на природу, летом на водоемы, зимой — на лыжах. Среди нас были дипломированные инструкторы по водному туризму, как Дима Шапошников и Тамара Валегжанина, так и по горному туризму — Юра Бардов и я.

Новый, 1961 год мы договорились встретить под елкой в лесу: вечером 13 января [непонятно из текста, встречали они собственно Новый год или Старый Новый год. —Д. К.] встретились у базы «Динамо» на Щелоковском хуторе, встали на лыжи и пошли в глубь леса в поисках большой елки, после чего утоптали большую поляну, развели на ней громадный костер, поставили на огонь пару котелков с картошкой, и к 12 часам у нас все было готово. Старый Новый год мы встретили выстрелами из духовки и хлопками бутылок шампанского. Потом было много тостов из более горячительных напитков, танцы под патефон и песни под гитару.

Часам к четырем водка закончилась, и, полежав на лапнике около костра, мы начали слегка замерзать, температура была около минус 20 градусов, и часов в пять мы стали собираться в обратный путь. Эта встреча Нового года в лесу стала одним из самых приятных воспоминаний в жизни, где и зародилась мысль кататься на горных лыжах.

Илл. 92. [Тот же 60-й] Домбай. х - Тоня, хх - Света Казакова, ххх - Зинуля, в 80-е годы наша соседка по дому номер 20 по Ивлиева

Через несколько дней мы, я и Дима Шапошников с примкнувшими к нем девушками Тамарой Вылегжаниной и Валей Слезко, написали письмо на турбазу «Ясиня» с просьбой продать нам путевки на месте за наличный расчет.

Через две недели нам пришел ответ: нас приглашали на конец февраля по маршруту Ясиня —Рахов протяженностью семь дней с предварительной тренировкой в течение шести дней на турбазе «Ясиня».

Мы стали собираться в путь, но в последний момент выяснилось, что Дима с нами не едет. Покрыв позором этого отступника, мы втроем выехали во Львов поездом через Москву, от Львова местным поездом до станции «Ясиня» в поселке того же названия. По дороге мы целый день провели во Львове, город нам понравился чистотой, улицы, тротуары и даже дворы выложены плиткой, много маленьких магазинов и кафе, неширокие улицы, по которым бегали маленькие трамваи по узкой колее. Помимо украинского языка, слышался говор на других языках, так мы с удивлением поняли, что мы уже не в России.

Илл. 93. На снежнике у ледника Алибек, 5 августа 60 г. Весело ехать вниз! Как по Тверской-Ямской, только без колокольчиков. А Боб все аппарат заряжает, ему некогда природой любоваться.

Вечером того же дня мы прибыли на место, оплатили путевки и разместились по комнатам. База размещалась в большомдвухэтажном деревянном доме, комнаты были на четырех человек. Первое, что я увидел, входя в пустую комнату, было открытое окно, несмотря на то что на уличном градуснике было минус восемь градусов. Но в комнате было не очень холодно, так как под окном расположилась очень горячая батарея и к тому же на улице стояло полное безветрие.

Как мы убедились на следующий день, наша база, как и весь поселок, стояла в долине между высоких холмов, покрытых сосновым лесом. На этой базе мы должны были провести неделю, освоив азы горнолыжной техники путем ежедневной двухразовой тренировки.

Илл. 94. [Справка за 60-й год]

Неделя пролетела быстро: утро начиналось с обязательной для всех зарядки на открытом воздухе, после завтрака давался один час на сборы, после чего мы, нагруженные тяжелыми горными лыжами с палками и обутые в тоже тяжелые горные ботинки, шли около получаса до холма, склон которого был очищен от пней и кустов. Но подъемника как такового не было, и 90% времени (а утренняя тренировка была не менее трех часов) у нас уходило на подъем вверх.

Но оказалось, что тяжелые лыжи и ботинки, смещая центр тяжести тела вниз, позволяют легче выполнять повороты относительно беговых лыж и к тому же горные лыжи несколько короче.

С нашей группой занимались два инструктора — молодые парни из местных, гуцулы, оба более или менее говорили по-русски, а их разговоры между собой мы решительно не понимали. После обеда полагался отдых около двух часов, после чего вторая тренировка примерно два с половиной часа, по пути на базу мы заходили в маленькое кафе, где находились несколько маленьких столиков для стояния, хороший выбор вин и свежие пирожные.

Но главной фишкой кафе была большая печка с несколькими конфорками, на которых грелись большие чайники, но только в одном был кофе, а в трех других — разные сорта вина.

Как было приятно после лыжной тренировки, слегка попотев после многочисленных подъемов и остыв по дороге на базу, выпить по стакану горячего вина и закусить орехами или пирожным. Если наши девушки брали по одному стакану, то мужики брали, как правило по два. Но нужно отметить, что это были не граненые стаканы, к которым мы привыкли в России, скорее даже бокалы тонкого стекла с объемом примерно 150 граммов.

После ужина — танцы под магнитофон, прогулка перед сном. Погода стояла хорошая, температура воздуха была в пределах шести — десяти градусов, ветра в долине практически не было.

***

Через неделю ежедневных двухразовых тренировок наши инструкторы стали формировать группу около 20 человек, желающих пойти в поход по горам по маршруту Ясиня — Рахов в течение семи дней. Мы с Тамарой записались, а Валя осталась на базе, подхватив насморк.

Вечером накануне выхода нам раздали продукты, мужчинам в основном консервы и хлеб, девушкам — крупы и макароны. В итоге у каждого из нас был набитый доверху рюкзак, в котором, помимо продуктов и личных вещей, находился и стеганый спальник.

Помимо рюкзака, который я мог с большим трудом поднимать одной рукой, на каждого приходились горные лыжи с тяжелыми ботинками, всунутыми на крепления, и палки. Инструкторы предупредили нас, что первые два дня будут самыми тяжелыми, поскольку маршрут пойдет в гору, и на лыжи мы станем только на третий день.

***

Ночевать нам приходилось в так называемых приютах, это были большие срубы из толстых бревен с маленькими окнами, площадью примерно в 45 квадратных метров, с большой печкой посередине и деревянными полатями вдоль стен.

Входную дверь сруба прикрывал дощатый тамбур, где хранились дрова и лыжи и где стояла большая бочка с чистой водой для готовки и умывания. Роль туалетов исполняли густые кусты за задней частью сруба. Несмотря на спартанские условия, народ не роптал, даже женщины. Мужики топили печку и кололи дрова, женщины готовили, освещение внутри сруба было только от печки и от индивидуальных фонариков.

Внутри приюта под потолком были развешены многочисленные веревки, на которых сушилась верхняя одежда, носки и обувь. На полатях мы клали слой еловых веток, а на них — спальники и ложились ногами к печке.

Илл. 95. Лаборатория №5 на лыжной прогулке, слева направо Казаков, Савкин, Харкевич, Кузьмин, Антонов, Энгель, 60-62-й гг. [Савкин - Петр Михайлович, брат моей мамы и мой дядя, они с папой недолго вместе работали]

После двух тяжелых дней похода, когда приходилось идти вверх и лыжи с ботинками нести на себе, полагалась дневка, то есть один день оставались на месте. По счастливому случаю это был день 8 марта.

Накануне мужики решили все хозяйственные обязанности взять на себя. Мы встали пораньше, сварили на костре какую-то кашу, сделали кипяток для кофе и, откупорив две бутылки шампанского, ввалились в приют с этими дарами и хором поздравили девушек с женским жнем. Завтрак прошел, как писала одна из участниц в своем дневнике, «в теплой и дружественной обстановке».

После завтрака, отдохнув часа полтора-два, мы все, за исключением готовивших обед мужиков, надели наконец лыжи и направились на ближайший склон. Наш инструктор был крупный мужик весом близко к 100 килограммам, он стоял на середине спуска и следил за нашей техникой. Один из нас, тоже крупный парень из Москвы, решил рядом с инструктором сделать лихой поворот на хорошей скорости и, не рассчитав дистанцию, врезался в инструктора, и они вдвоем покатились по крутому склону и по пути сбили несколько человек, поднимавшихся в гору.

Когда через несколько секунд эта куча из людей, лыж и палок остановилась и люди стали подниматься, стало очевидно, что виновник происшествия лежит в неудобной позе и что он без сознания. Его положили на снег, одна из девушек, студентка мединститута, и инструктор стали ощупывать его руки и ноги на предмет перелома, чего, к счастью, не было.

Через несколько минут после растирания его лица снегом москвич Женя пришел в себя. Но инструктор велел ему лежать на принесенных нами еловых ветвях, поскольку Женя сильно ударился головой сначала в инструктора, а потом о снег.

Через полчаса мы повели Женю под руки в приют, поскольку его ноги держали плохо. По дороге и весь остаток этого дня мы стали свидетелями необычайного явления «Отшибло память», когда на вопрос Жени «что со мной произошло?» мы говорили «Ты ехал по склону, ударился в инструктора, и вы вместе покатились вниз, ты на несколько минут потерял сознание» — он все понимал, но через две-три минуты он все забывал и повторял тот же вопрос!

В приюте мы Женю уложили, напоили горячим крепким чаем с коньяком, и он проспал до утра. Утром, когда он проснулся, первый его вопрос был тот же «что со мной произошло?», но, получив ответ с подробностями происшедшего, он успокоился, а мы все вздохнули с облегчением: память к нему вернулась.

Илл. 96. [Фото из Закарпатья не сохранились, только справка]

Когда через полгода я познакомился с Ниной и рассказал ей об этом интересном случае, она сразу сказала, что у Жени было сотрясение мозга в легкой степени, поскольку он смог встать на следующий день на лыжи и продолжить поход, но рюкзак его мы отобрали.

К счастью, наш маршрут в эти последние дни проходил в основном по местности с легким уклоном, да и наши рюкзаки стали легче, так что мы без проблем прибыли в срок на турбазу в городок Рахов, находящийся менее чем в 30 километрах от границы с Венгрией.

На следующий день мы автобусом вернулись в Ясиня, где нас торжественно встретили остававшиеся на базе и вновь приехавшие туристы. Не обошлось без посещения кафе с горячим вином и продолжения банкеты в комнате базы.

На следующий день мы поездом выехали во Львов, и после продолжительной прогулки по городу, где мы посетили знаменитое на всю Европу кладбище, вечером мы, Тамара, Валя, я с примкнувшей нам москвичкой Галиной, выехали на поезде в Москву.

От этой поездки в Закарпатье у меня остались самые хорошие впечатления: во-первых, мы в течение двух недель как бы побывали за границей, во-вторых, мы поняли, что зимний отдых на лыжах в хорошей компании будет равноценным летнему, а в-третьих, мы поняли, что горнолыжный спорт —один самых интересных видов спорта. Только одно было обидно, что у Тамары все фотопленки оказались засвеченными.

Глава 13

Весной этого года у нас на работе произошли серьезные структурные изменения: наша лаборатория №5, которая насчитывала больше 45 человек, была преобразована в антенный отдел, который состоял из трех секторов: двух антенных и одного сектора фидерных устройств. Начальником отдела стал наш шеф, начальниками секторов стали Леня Васильев и Саша Крылов, а сектора фидерных устройств — Н. П. Антонова.

Также в СКБ появились отделы передающих, приемных, индикаторных устройств, отделы питания и устройств вращения.

Также и штатное расписание было изменено: мы с Виталием Антоновым стали ведущими инженерами в секторе Васильева, а Володя Проскурин и Борис Воробьев — в секторе Крылова. Соответственно и выросли наши оклады для почти всех работников: оклад ведущего инженера было 150 рублей относительно старшего инженера 120 рублей.

***

На стихийном собрании отдела мы решили всю разницу в окладах сложить в общий котел и на эти деньги отметить рождение нашего отдела в ресторане.

Наш выбор пал на банкетный зал ресторана «Россия», и где-то в середине апреля мы провели чудесный вечер, окончившийся песнями на набережной. Насколько мы были в раскрепощенной кондиции, было ясно, когда в ответ на замечание милицейского патруля, что петь уже нельзя, поскольку уже двенадцатый час ночи, наш самый тихий и скромный в отделе человек — Леня Васильев — задал вопрос: «Скажите нам, товарищ милиционер, а евреев уже можно бить?»

***

В мае этого года в нашем отделе произошло еще одно знаменательное, как выяснится позже, для меня событие: наш Юра Гальянов, один из самых ярких ловеласов нашего коллектива, решил жениться и пригласил на свою свадьбу всех холостяков. Его невеста жила в собственном двухэтажном доме в Дубенках, так что места было много.

Двоюродная сестра невесты, Наташа, работала в больнице №5 вместе с Ниной Савкиной и пригласила ее на свадьбу.

В самой середине торжества произошел большой скандал: жених пустился в бега к своей бывшей любовнице из Канавина. Родственники невесты срочно организовали погоню из числа менее пьяных гостей, в числе которых были Коля Горшков, Юра Кузьмин и Лева Харкевич. К счастью, времени было более 10 часов, и трамваи ходили редко, и поэтому погоня настигла Юрку на трамвайном кольце и «под белые ручки» проводила к гостям.

Илл. 97. [Нина Савкина, пока еще не Казакова, в 1961 году, когда они познакомились]

Я в этой вылазке не участвовал, так как был занят более интересным делом: добивался внимания со стороны Нины как наиболее симпатичной девушки из всех. Сначала я большого успеха не имел, поскольку Нина решила, что у меня фамилия Харкевич, но потом выяснилось, что я, во-первых, Казаков, во-вторых, хорошо знаком с 5-й больницей и, в-третьих, мы с ней живем напротив друг друга через шоссе (см. рисунок).

Илл. 98. [Рисунок из рукописи]

Все эти обстоятельства сыграли в мою пользу. Наши отношения быстро развивались, и в конце июня или начале июля мы объявили нашим матерям о нашем решении жениться. Моей маме Нина внешне понравилась сразу, к тому же она была врачом и работала в родной нашей семье 5-й больнице. Нинина мама была ко мне хорошо расположена, как и ее сестры — Наташа и Оля. Братец Петя был в армии, Нина послала ему письмо с моим фото на фоне гор с ледорубом в руках.

Илл. 99. 24/IX-1961 г.

В августе мы подали заявление в загс, районное отделение которого находилось тогда рядом с нашим домом в сторону площади за зданием телефонной станции. Мы намечали свадьбу в начале сентября, но меня вызвал шеф и приказал срочно лететь в командировку на Новую Землю, где была развернута наша РЛС П-14 и были пропуски в ее зоне обнаружения. Ехать нужно было через Москву, где получить в штабе МВФ пропуск на посещение Новой Земли как строго режимной территории, и затем через Архангельск другим самолетом следовать дальше.

Здесь произошла заминка: офицер штаба ВМФ (фамилия которого была тоже Казаков) заявил, что выдача пропусков заметно ограничена вследствие того, что на Новой Земле через несколько дней должны начаться большие учения. Я позвонил в штаб ПВО нашему куратору, который доложил замкомандиру ПВО страны о проблеме и велел ждать в штабе ВМФ до получения какого-то ответа.

Через два с половиной часа вышел мой однофамилец и вручил мне под роспись пропуск — кусок белого тисненого картона с красной полосой по диагонали.

Илл. 100. Вид из нашего балкона (дом 21 по Арзамасскому шоссе) на дом Нины. Их балкон отметил *

По прибытии в Архангельск, который поразил меня дощатыми тротуарами на главных улицах, я тут же в аэропорту взял билет до гарнизона 75760 (точно не помню), что означало аэропорт на Малой Земле.

На следующий день утром я вылетел на самолете «Ил-14» по маршруту Архангельск — Амдерма — Новая Земля, причем билеты у пассажиров проверила, как обычно, стюардесса, все другие документы проверял мичман ВМФ. Большинство пассажиров были военными. После краткой остановки в Андерме [разное написание у автора. —Д. К.], когда околотрети пассажиров сошли, перед вылетом опять пришел мичман для проверки и, мельком взглянув на обычные документы, потребовал пропуск, который я засунул в другой карман.

Через несколько часов полета мы приземлились на архипелаге Новая Земля, и после третьей за день проверки документов мы сошли на землю, причем я был единственным штатским человеком среди пассажиров.

***

Поселок при аэродроме назывался Беглужской губой, здесь находился штаб гарнизона ВМФ, а также штаб батальона ПВО, где мне сказали, что катер на мыс Лилье, где была расположена наша РЛС, будет только завтра, если не будет сильной волны, и направили в офицерское общежитие.

На следующий день я на катере через пару часов прибыл наконец-то на место, где стояла полурота ПВО, занимавшая несколько бараков и складских помещений. Командовал этой полуротой капитан, были еще два лейтенанта и старшина-завхоз плюс около 30 солдат.

Когда меня пригласили в столовую на ужин в комнату для комсостава, всех собравшихся постигло горькое разочарование — я ничего не привез спиртного, хотя краем уха слышал, что в воинских частях за Полярным кругом действует «сухой закон». Старшина-завхоз выставил на стол крупную малосольную селедку, вкусный сыр в консервах, но увы!

***

На следующий день я узнал от командира, чем вызвана проблема получения пропуска на въезд в гарнизон: через несколько дней было намечено начало испытаний атомной бомбы на полигоне, расположенном на северной части Новой Земли, когда штаб гарнизона и позиция нашей РЛС находились на южной ее части.

Через несколько дней штаб нашего батальона ПВО снял нашу РЛС с боевого дежурства, чтобы я смог выбрать для облучателя антенны оптимальное положение для конкретной позиции, которая отличалась от типовой возвышением на 40–50 метров от поверхности моря, в результате чего дальность обнаружения выросла на 40–50 километров, но по трассе появились провалы (около двух) протяженностью около 30–40 километров.

Штаб ПВО организовал для нашей РЛС облет по самолету «МиГ-17» на высоте 10 километров, по результатам которого командир и я составили акт, который удовлетворил командование батальона.

***

Через дней десять после моего приезда начались атомные испытания: три бомбардировщика в сопровождении нескольких истребителей проходили прямо над нашими головами курсом на северную часть Новой Земли и через 320–330 километров сбрасывали бомбу, причем все трое производили сброс, но только одна бомба была настоящей, а две другие — муляжи, причем летчики не знали, в каком самолете настоящая бомба.

Момент сброса, который производился одновременно из каждого самолета, мы отчетливо видели на экране нашего локатора: все самолеты синхронно начали разворот назад, и через несколько минут на точке их разворота появилось яркое пятно, которое некоторое время все увеличивалось в размерах при уменьшении его яркости. Через некоторое время (около 10 минут) до нас доходил звук, похожий на раскаты грома.

Позднее я узнал, что пилоты истребителей имели строгий приказ сбивать бомбардировщик, если какой-то из них будет отклоняться от намеченного курса.

***

Через второе или третье испытание (промежуток между ними составлял два-три дня) рано утром командир нашей роты (с которым я жил в одной комнате) вошел со словами: «Синоптики — суки! Ветер переменился за ночь, и радиоактивная облачность пришла к нам. Моряки звонили нам: по их данным, на улице сейчас около 400 рентген!»

И действительно, за окном накрапывал дождь, хотя вчера, в день испытаний, стояла ясная погода. Я стал вспоминать лекции по гражданской обороне: доза облучения в несколько сотен рентген грозила тяжелыми проблемами со здоровьем. Деревянные стены наших бараков, хотя и были с каким-то утеплителем по полярному варианту, казались мне слабой защитой от радиоактивного облучения, что позже будет подтверждено.

Все произошедшее повергло меня и всех офицеров, с которыми я беседовал, в легкий шок. Но в нашей ситуации помочь нам и всему гарнизону Новой Земли никто не сможет.

Ближе к концу дня телефон принес радостную весть: моряки ошиблись, и доза радиоактивного заражения была не 400 рентген, а 400 ударов по счетчику Гейгера, что соответствует примерно 10–12 рентген. Все офицеры потребовали от командира распечатать неприкосновенный запас и выдать 0,5 литра спирта (а это составляло почти месячную норму на нашу станцию), которая выдавалась командиром батальона лично строго раз в месяц.

Не обошлось и без упрека в мой адрес, когда я прилетел с большой земли без грамма спиртного в багаже.

***

Тем временем я закончил все работы по оптимальной установке облучателя антенны, мы провели снятие диаграммы направленностью в вертикальной плоскости по радиоизлучению Солнца и контрольный полет самолета «МиГ-17» на высоте 10 километров, который показал уменьшение провалов в зоне обнаружения. В итоге мы с командиром роты составили акт, в котором факт провалов в зоне обнаружения был объяснен несоответствием позиции РЛС требованиям к ней, которые были ясно изложены в соответствующем разделе инструкции по эксплуатации.

Командир рота доложил в штаб батальона, что акт готов и там его нужно подписать и забронировать одно место в самолете на большую землю. В конце первой декады октября я покинул роту на мысе Лилье и в тот же день вылетел в Архангельск через Андерму, предварительно утвердив акт о проделанной работе в штабе батальона.

***

После вылета с Новой Земли я был единственным гражданским среди других пассажиров, большинство среди них были офицеры старших чинов. Во время посадки в Амдерме, которая длилась не более чем полчаса, все мои попутчики толпой двинулись в местный буфет, где из спиртных напитков было только шампанское. Все вернулись в самолет в хорошем настроении, чему способствовало выпитое шампанское, не менее чем по бутылке на брата, некоторые офицеры тащили бутылки с собой.

Сухой закон Новой Земли кончился, разговоры между пассажирами стали все оживленнее, двое офицеров стали проделывать какие-то гимнастические упражнения в проходе между креслами, другие несколько раз пытались затянуть песни. Обратная дорога до Архангельска была не скучной, для экипажа самолета «картина маслом» была привычной.

В Архангельске я зашел в штаб 10-й армии ПВО, оставил там оригинал акта, копию взял с собой. В тот же день я вылетел в Москву.

Глава 14

Тетрадь №3 (начата 17 мая 2018 года)

Илл. 101, 102. [Тетрадь 3 снаружи и изнутри]

В Москве мне предстояло выполнить одно важное личное поручение от Нины — купить материал для свадебного платья. Я отправился в большой магазин «Ткани» рядом с Центральным телеграфом и, недолго думая, попросил продавщиц показать что-нибудь подходящее для такого торжественного случая.

Девушки с большой охотой предложили несколько вариантов, которые я сам никогда бы не выбрал. В итоге я остановился на материале темно-фиолетового цвета с несколько абстрактным редким рисунком в виде серебристых линий и горошин.

Я сомневался в своем выборе до момента, когда после моего приезда Нина и Наталья пришли в восторг от качества материала и его расцветки. Моя мама и Мария Васильевна [мать Нины. —Д. К.] были более умеренными в своих оценках.

Сразу после моего приезда, а это было 7–8 октября, мы с Ниной подали заявление в наш районный загс, который находился тогда совсем рядом, в следующем после телефонной станции здании на первом этаже. Нам назначили дату регистрации 21 октября. С моей стороны свидетелями стали Виталий Антонов и Ирина Кузьмина, сестра Юры Кузьмина, со стороны Нины — ее сестра Наталья.

Илл. 103. [Фото со свадьбы нет, но документ уцелел]

Утром 21-го мы с Ниной и свидетелями явились в ЗАГС, прошли церемонию регистрации и на обратном пути домой приняли участие в посадке деревьев вдоль шоссе напротив телефонной станции: работники станции одолжили нас с Ниной по лопате, и мы сами посадили одно дерево в честь этой знаменательной даты.

До нашего отъезда с проспекта Гагарина в 1973 году мы каждый раз, проходя мимо нашего дерева, видели, как оно растет.

На торжественное застолье в этот день мы пригласили ребят с моей работы: Кузьмина Юру, Кошканкова Юру, Колю Горшкова, Виталия Антонова, а со стороны Нины — ее подругу Наталью, которая нас и познакомила в мае этого года. Семья Савкиных была в полном составе, поскольку братец Петя получил отпуск из армии. Всего гостей и новых родственников было примерно 14 человек.

Торжество прошло, как обычно пишут в прессе, в «дружеской, домашней обстановке» без взаимных разборок.

***

Но утром к нам заявились встревоженные родители Натальи, подруги Нины, и заявили, что их дочь до сих пор не была дома и не звонила по телефону, хотя был ужеодиннадатый час утра. Как позже выяснилось, Юра Кузьмин пошел провожать Наталью, взял такси и уехал с ней в свою квартиру, где в эти дни проживал один.

Наталья позже призналась Нине, что она была совершенно пьяна и постеснялась явиться домой в таком виде. Но не думаю, что ее родители были довольны таким объяснением.

Через несколько дней меня поздравили на работе и подарили большого желтого льва [жив до сих пор, обитает на даче. — Д. К.].

***

Около месяца прошло, когда Виталий [Антонов. —Д. К.] и Ирина Кузьмина пригласили нас с Ниной свидетелями на их регистрацию брака, после чего мы отправились в ресторан «Москва» и через несколько дней на их свадьбу, которая проходила на квартире Виталия на улице Фигнер, где сейчас находится 40-я школа. В качестве свадебного подарка мы принесли Виталию с Ириной картину Шишкина «Дубы», на что Ирина заметила, что наш намек понят.

Поэтому новый, 1962 год мы с Виталием встречали в статусе женатых мужчин, потеряв интерес со стороны девушек нашего КБ.

Зимой 1961/62 года я все время ездил на полигон, границы которого все расширялись и строились новые здания. В нашем коллективе пошли слухи о проектировании нового большого здания КБ на улице Шапошникова за восточной территорией завода Ленина.

***

Весной этого года мы с Ниной заказали туристические путевки на Кавказ по маршруту Нальчик — Сухуми по Военно-Сухумской дороге, в начале июля мы выехали в Москву и оттуда поездом Москва —Баку до Нальчика. Стояла довольно жаркая погода, и, когда мы входили в наш купейный вагон, Нина, обладавшая чутким носом, сказала «Пахнет потными ногами», и, когда мы вошли в свое купе, поняли, что источник запаха находился здесь: на нижней полке сидел грузный мужик восточной внешности с ногами в одних носках.

Нина сразу же вышла в коридор вагона к открытому окну и стояла там до отправления поезда, когда духота стала меньше. Нашими соседями стала армянская семья из Дербента, которая приезжала в Москву за покупками. К счастью наша соседка сразу оценила ситуацию и погнала мужа в туалет — мыть ноги.

Через пару часов обстановка несколько разрядилась, но нас постигло новое испытание: соседи принялись за обильную трапезу, в которой не последнюю роль играла большая головка чеснока.

Естественно мы с Ниной около полутора часов стояли в коридоре у окна, и мне в голову пришла счастливая мысль: попросить соседей поделиться с нами чесноком для нашего перекуса с хорошим пивом, чтобы уравнять шансы при формировании общего «амбре» нашего купе, которое настолько повлияло на проводницу, когда та пришла взять наши билеты, что не прошло и одной минуты, когда дверь за ней захлопнулась.

***

К вечеру наши отношения с соседями стали вполне дружескими и наш попутчик предложил сыграть в карты, обе женщины отказались, и мы стали играть в дурака. В этот вечер карта мне, как говорят, «шла дуром», из больше десятка конов мой сосед выиграл только один раз. Он очень переживал свою неудачу, да еще его жена не скупилась на едкие комментарии.

Следующий день прошел без происшествий, если не считать, что сосед решил взять реванш и предложил еще раз сыграть в карты десять конов. Итог: он выиграл только две партии из десяти и остался в глубоком убеждении, что играл с карточным шулером.

Илл. 104. На "приюте одиннадцати"

Вечером прибыли в Нальчик, в турбазе нам выделили отдельную комнату, в которой мы распили бутылку какого-то вина, в результате я вторую половину ночи бегал несколько раз в туалет. К счастью, у Нины были соответствующие таблетки, так что к моменту отъезда на базу в Терскол я был в норме.

В нашей группе, которая состояла в основном из москвичей, было несколько супружеских пар, с которыми мы составили общую компанию. База в Терсколе находилась на высоте примерно 1200 метров, и после подробного инструктажа мы рано утром следующего дня вышли до Приюта 11, который находился на склоне Эльбруса на высоте 4200 метров.

Нам всем выдали высокие горные ботинки с шипами по краям подошвы, а мужчинам — ледорубы.

Где-то к часу дня мы дошли до горнолыжной базы (высота 3500 метров), где устроили двухчасовой отдых. В начале привала я пошел с баком к источнику. Налив полный бак, я уступил тропу в снегу девушке, с которой нес бак, а сам пошел по глубокому снегу рядом. Через несколько шагов в глазах моих все потемнело, солнце превратилось в черный круг, колени мои подогнулись, я сел прямо в снег, но ручку бака не выпустил.

На вопрос моей напарницы: «Что с тобой?» — я сказал: «Подожди минуту, это все высота, скоро пройдет и пойдем дальше».

Илл. 105. Восхождение на Эльбрус

Остаток пути (по высоте около 700 метров) мы прошли за 2,5 часа и достигли Приюта 11 — двухэтажного здания из каких-то сине-серых панелей, напоминающих по форме гигантскую гондолу дирижабля. Внутри помещения размещались маленькие каюты на двух человек, столовая с плитой и несколько умывальников.

Погода к концу дня стала портиться: подул сильный ветер, набежали грозовые тучи, пошел снег. Самое удивительное было то, что грозовые тучи стали собираться на дне ущелья у нас под ногами, и по мере того, как грозовая облачность становилась все гуще, заполыхали молнии, раскаты грома стали чаще, и благодаря многократному эху от многочисленных склонов грохот грозы стал почти непрерывным.

Вся эта грозовая масса поднималась со дна ущелья к нам, и скоро наше здание оказалось в середине бушующей стихии. Гроза со всех сторон: вспышки молний не только вверху, но в стороне и даже внизу под ногами, на фоне снежной метели — эта так называемая картина маслом продолжалась до темноты.

У меня, как у многих других из нашей группы, сильно заболела голова: непогода сильно снизила атмосферное давление, так что мы оказались фактически на высоте близко к 5000 метров!

Илл. 106. Сухум, 1962 г.

На следующее утро облаков как не бывало, тропа вниз была засыпана снегом, но вешки вдоль тропы почти все сохранились, и мы без проблем спустились на базу в Терскол. Через день, посвященный отдыху, мы вышли в основной поход через перевал Бечо на высоте 3600 метров. Наши рюкзаки заметно потяжелели: кроме ватного спального мешка каждому добавился набор продуктов на четыре-пять дней, а мужчины должны были еще нести по вязанке хвороста для костра, так как на высоте более 3000 метров никакой растительности не было совсем.

На следующий день мы дошли до высоты примерно в 3000 метров и заночевали в деревянной избе с большой печкой в середине и полатями вдоль стен. Утром мы очень рано встали, так как перевал рекомендовали переходить в утренние часы из-за возможности камнепада вдоль отвесного склона в полуденные часы, когда солнце разогреет мелкие камни.

Самой трудной частью перевала оказалась снежная тропа длиной 150–200 метров и шириной не более метра между отвесным склоном горы и крутым обрывом в ущелье.

Инструкторы, их было трое, натянули длинный альпинистский шнур не менее 40 метров на самой опасной части тропы, где она наклонялась в сторону ущелья, и заставили всех мужчин находиться рядом с женщинами.

Я посоветовал Нине идти за моей спиной, держаться за лямки рюкзака и смотреть только под ноги, а не в сторону склона в ущелье.

Ту тропу мы все прошли очень медленно, не менее чем за один час, и сразу устроили привал. Несколько позже я узнал, что эта тропа на перевале Клухтор называлась Куриной Грудкой (?).

Илл. 107. [Туристическая справка от 62 года]

После перевала началась область, называемая Сванетия, известная своими родовыми башнями и обликом местных жителей: среди них большинство светловолосых и голубоглазых, хотя другие черты лица характерны для жителей Кавказа.

Остальная часть маршрута прошла спокойно, и затем мы прибыли в турбазу в Сухуми. Через неделю мы поездом уехали в Москву, где в течение двух дней Нина знакомит меня со своими родными тетками по отцовской линии. Из всех этих встреч мне запомнилась лишь одна: мы были приглашены тетей Нины, которая была замужем за бывшим латышским стрелком из того отряда, который охранял Ленина в первые годы революции.

В 30-е годы он был в чине комиссара II ранга (это равняется генерал-майор?) в должности помощника Алкиса, главкома военно-воздушных сил СССР. В 1937 году был репрессирован и провел 17 лет в лагерях рядом со станицей Сухобезводное нашей области. В 1957 году он был реабилитирован по всем статьям, ему вернули все правительственные награды и присвоили звание почетного пенсионера союзного значения.

Им с женой дали двухкомнатную квартиру в престижном доме на Смоленской площади, где этажом ниже жил Утесов. Во время застолья тетя Нины позвала нас на балкон: «Смотрите, как Леонид Осипович возится со своей машиной!» Во дворе под балконом стояла «Волга», и Утесов в одной майке сам копался под капотом.

Это путешествие на Кавказ произвело на Нину большое впечатление, но оказалось единственным в нашей жизни.

Глава 15

В начале 1963 года Нина ушла в декретный отпуск, который составлял тогда только полгода (три месяца до родов и три — после), и можно было брать неоплачиваемый отпуск до того, как ребенку исполнился год. В феврале Нина достала путевку в санаторий для беременных в Зеленом городе на 24 дня.

После возвращения домой мы все были в хлопотах по случаю будущего увеличения семейства.

18 апреля Нина разбудила меня околочетырех часов утра, сказала кратко «Пора!», и я стал звонить в скорую. Машина приехала не очень скоро, и нас повезли в роддом на Мызе на улице Горной, который располагался за стадионом «Радий».

Около пяти часов дня мне сообщили, что родилась девочка весом 4200 граммов ростом 52 сантиметра.

Илл. 108. [Снято в те годы, где и когда точно - не знаю. Фишка в том, что папа не играл на гитаре. Но по рассказам мамы, ему сунули инструмент в руки и он успешно вводил компанию в заблуждение. Именно поэтому у мамы такой вид заговорщицкий]

Назавтра мы с Петрушей поехали на свидание в роддом, но внутрь нас не пустили, ограничились разговором через окно. Поскольку мы с Петрушей до этого выпили бутылку водки, разговор был очень эмоциональным.

Через четыре-пять дней я в компании с Марией Васильевной поехал на выписку. В приемной роддома нас оказалось несколько семей, по одному, как говорится, вопросу. Счастливых мамаш выводили по одной через интервал 15–20 минут, перед третьим по счету выходом мы услышали громкий вопль, и Мария Васильевна уверенно сказала: «Это наша!»

На такси мы доехали до дома, где нас встретили уже бабушка Липа, тетки Наталья и Ольга и дядя Петруша.

Илл. 109. 61-62 гг, в больнице номер 5 [качество фото очень плохое, увы]

На работе меня тоже поздравили и подарили большую куклу, шеф Василий Иванович подошел ко мне, пожал руку и сказал: «Поздравляю с высоким званием отца!»

В те годы декретный отпуск полагался только полгода после рождения ребенка[противоречит тому, что было выше. —Д. К.], поэтому мы с Ниной стали искать няню, поскольку бабушка Липа отказалась сидеть со внучкой, сославшись на здоровье, что сказалось на охлаждении наших отношений с бабушкой.

Нашли одинокую энергичную бабушку в районе площади Лядова и в период с октября до февраля носили Светлану к ней домой.

***

В конце февраля с Ниной на работе произошло ЧП: во время разбавления концентрированной серной кислоты произошла реакция, и кислота брызнула Нине в лицо, кожа на лице пострадала не сильно, а вот глаза получили ожог. Я в этот день почему-то был дома, и вдруг часа в три раздался звонок в дверь: входят двое коллег Нины по больнице и ведут Нину под руки, поскольку лицо ее скрыто повязкой на глазах.

На мой немой вопрос «Что случилось?» коллеги преувеличенно бодро ответили: «Ничего страшного, кислота попала в глаза, быстро сделали промывание, и потери зрения не должно быть».

Получив подробную инструкцию по лечению: капать сыворотку из какого-то лекарства в смеси со своей кровью [имеется в виду кровь пострадавшей? — Д. К.] через каждые четыре часа, даже ночью, мы с бабушкой сняли повязку с Нининых глаз и постарались ее убедить, что отек глаз не очень большой и краснота белков не очень яркая, хотя на самом деле картина была грустная.

Пришла врач из нашей поликлиники, одобрила все наши процедуры по лечению и дала несколько новых рекомендаций. Я взял неделю в счет отпуска, Свете быловосемь месяцев, так что забот у меня хватало, и бабушка стала нам помогать.

Через неделю-полторы повязку с глаз можно было снять, и все оставшееся время на больничном, всего примерно месяц, Нина проходила в больших темных очках. Последствия ожога исчезли, а острота зрения уменьшилась незначительно.

Илл. 110. 25/II-1964 г.

18 апреля мы отметили первый раз день рождения Светланы, которая в это время уже начала разговаривать, производя короткие фразы. Во время праздничного застолья со всеми родственниками со стороны Савкиных Светлана сидела на высоком детском стуле за общим столом и в конце трапезы стукнула ладошкой по поручню стула и громко сказала «Хватит!», после чего гости начали собираться на выход.

Мы с Ниной часто вспоминали этот эпизод, когда сами бывали в гостях у друзей, что в те годы было частым явлением, поскольку мы были молодые и телевизоры были не у каждой семьи.

Летом этого года (1964) мы сняли комнату в бараке Зеленого города, куда я приезжал на выходные и один раз в середине недели.

***

Зима 1964/65 года мне не особенно запомнилась, большую часть времени я проводил на полигоне, где у нашего отдела был домик с полным комплектом аппаратуры П-14, включая, естественно, антенну и систему вращения. В это время на полигоне была развернута новая РЛС «Бук», главным конструктором был главный инженер КБ Бухвалов, а отвечал за антенну Володя Проскурин.

В один из дней, когда проводились полеты на самолете «МиГ-17» для этой РЛС «Бук», которые были впоследствии признаны неудачными, поскольку дальность обнаружения не соответствовала расчетным данным, у меня в домике зазвонил телефон и Бухвалов спросил, могу ли я включить нашу РЛС, чтобы видеть, где находится самолет, который «Бук» не видит.

Я ответил утвердительно, хотя добавил, что на станции нахожусь один, хотя по правилам техники безопасности включать аппаратуру могли только два человека.

Я включил станцию и через пять-семь минут увидел на экране индикатора кругового обзора метку нужного самолета. Я позвонил Бухвалову и доложил о результате, он просил меня быть на связи с ним и периодически информировать его о местоположении самолета.

Часа через полтора, когда я по-прежнему был один в помещении станции, снаружи послышался сильный треск, а потом глухой удар. Я быстро выключил вращение антенны и высокое напряжение на передатчик и выбежал на улицу. Антенна была повернута боком к выходу, и когда я повернул за угол дома, то стрелы облучателя на месте не было! Она валялась на земле сразу за опорно-поворотным устройством, а облучатель висел на тросе, который смял нижнюю обшивку зеркала антенны.

Упавшая стрела с облучателем весили около 800 килограммов, и если бы отрыв стрелы произошел во время прохождения облучателя над крышей, то тогда стрела могла проломить крышу и разбить стойки с аппаратурой, и я тоже мог бы пострадать, так что это был для меня счастливый случай.

***

Эту картину маслом я описал по телефону главному инженеру, тот немедленно пришел и после краткого обзора ситуации распорядился срочно вызвать на полигон заместителя нашего шефа по конструктивной части.

Через два часа конструкторы были на месте вместе с начальником секретного отдела, который проверял гипотезу о наличии злого умысла в этой аварии. В результате был составлен акт, объяснивший причиной аварии халатность про сборке стрелы монтажниками нашего цеха и плохой контроль конструкторов, злого умысла было не найдено, чего и следовало ожидать.

Бригадира монтажников и кого-то из конструкторов лишили премии, и через неделю ремонт антенны был закончен.

***

В описываемый период времени (1964–1965 годы) в мужской компании нашего отдела произошли серьезные изменения: у Виталия Антонова родился сын, Коля Горшков и Леня Васильев женились, у Юры Кузьмина тоже родился сын от какой-то девушки с завода Ленина. Впоследствии Юрка околотрех лет помогал матери-одиночке, и, когда один раз она попросила Юрку забрать мальчика из детсада, тот увидел его и закричал: «Папа, папа, ты вернулся!» — и повис на Юркиных руках. Сердце Кузьмина не выдержало, и через неделю он женился.

Несмотря на эти перемены в статусе членов мужской компании нашего отдела, которые две трети времени проводили на полигоне, вдали от нашего шефа и прочих руководителей нашего КБ, мы регулярно собирались вместе как в рабочее время, так и после работы, чтобы отметить очередное радостное событие: дни рождения нас и наших детей, уход в отпуск и возвращение из него, повышение окладов и т. д., и т. д.

***

В те годы началась стройка административно-технического корпуса для нашего КБ по улице Шапошникова (но не Дмитрия Александровича, моего приятеля). Численность нашего КБ тогда достигла почти 1000 человек, тогда как1956 году, когда мы пришли после выпуска изполитеха, оно состояло не более чем из 300 человек. Наш антенный отдел вырос до примерно 45 человек, когда в 1956 году это было 17 человек.

В начале 1965 года профком завода Ленина организовал на базе пионерского лагеря в Зеленом городе зимний лагерь для своих сотрудников примерно на 40 человек путевок в смену на 12 дней и около восьми путевок выделил нашему КБ. Поскольку подобралась хорошая компания любителей лыжных походов из КБ, я тоже принял приглашение поехать.

Илл. 111. [Зеленый город, 1965 год, папа четвертый слева стоит]

Условия быта были весьма спартаковскими [так у автора, явно спартанскими. —Д. К.]: единственный так называемый зимний корпус лагеря был зимним только весьма условно, температура в комнатах была в пределах 10–12 градусов, спали в теплых носках и теплом белье, хотя морозы все дни были в пределах 27–30 градусов, но ветра из-за густого высокого леса не было, и каждый день мы своей компанией бегали примерно по три часа. Кормили нас хорошо, вкусно и разнообразно, на отсутствие аппетита после лыж по морозу никто не жаловался.

Одному из нашей компании наступил день рождения: купили две бутылки «Старки» и за 15–20 минут до ужина решили их реализовать, на закуску была только луковица и пара кусочков черного хлеба. Нас было трое, и после того, как мы осушили по второму полному стакану «Старки», дверь в нашей комнате открылась и дежурная по кухне радостно закричала: «Ужин по техническим причинам откладывается на один час!»

Несколько минут мы молча смотрели друг на друга и затем начали безудержно хохотать, следя затем, как хмель на голодный желудок делает нас весьма комичными персонами.

Одного из нас, самого красноречивого, мы отправили в соседнюю комнату за какой-то жратвой, он принес кусочек сыра и маленький пирожок (хоть что-то!). Через час мы, поддерживая друг друга, направились в столовую, по пути пытались спеть какую-то песню.

В последние дни смены мы выпивку брали прямо в столовую, после чего отправлялись большой компанией гулять, несмотря на мороз около 30 градусов. По приезде в город мы несколько раз собирались вместе, сходясь во мнении, что зимний отдых может быть не хуже летнего, в чем я убедился еще во время путешествия в Закарпатье.

Илл. 112. [В гостях у Анны Алексеевны]

Летом этого года я написал письмо Анне Алексеевне, моей тетке, проживавшей в доме-интернате в Красных Баках на реке Ветлуге, с просьбой поискать подходящее жилье для Нины с дочкой сроком на полтора месяца. В начале июля мы с Ниной приехали в Баки, чтобы осмотреть предложенные нам варианты, и остановились на половине дома, принадлежащей местной учительнице, которая на лето уезжала к родителям. Другую половину дома занимала пара пенсионеров, мужчину звали Николай Галанович, он был местным краеведом, в прошлом — учителем географии. Дом стоял в удалении от улицы, где находился интернат.

Нина провела со Светланой в Баках весь месяц, а потом я сменил ее еще на три недели, отдыхом мы были довольны.

Поэтому неудивительно, что на следующее лето мы опять провели почти два месяца в этом уютном городке в компании Анны Алексеевны и соседей-пенсионеров.

Глава 16

Летом 1966 года профком завода Ленина тоже выделил КБ несколько путевок в свой турлагерь на реке Сереже, и я по информации бывших там в прошедшем году наших ребят решил сам съездить туда на одну смену (12 дней), поскольку Нина с дочкой были в Баках.

Лагерь состоял из десятка фанерных домиков на четыре человека и пары десятков военных палаток, где стояли по четыре раскладушки и две тумбочки; расположился он прямо на берегу реки, ширина которой была в пределах 80–100 метров.

Вместе со мной были двое коллег из нашего отдела: Юра Кротов, друг детства Нины по школе, с которым мы жили в одной палатке, и Иван Васильевич Луничев с женой, которые поселились в фанерном домике. Из нашего КБ были: Илья Лурье и Юля Томашевская, первая красавица нашего коллектива и бывшая подруга Коли Канашова.

Илл. 113. 63-й год, турбаза завода на Серёже, Илья Лурье и Юля Томашевская [Надпись на фото расходится с текстом]

В первый день нашего приезда мы решили до ужина отметить начало отдыха, но никто не взял с собой спиртного, кроме нескольких бутылок пива. Решением «общего собрания» Юра Кротов был командирован в сельский магазин в деревне через речку.

За два часа до ужина директор турлагеря собрал всех отдыхавших на берегу реки на предмет лекции по правилам поведения.

По иронии судьбы, когда лектор начал описывать все неприятности, связанные с употреблением алкоголя на воде, к берегу причалила лодка, из которой вылез Юра с авоськой, в которой находились бутылки с белой головкой и консервы с бычками. Всех присутствующих охватил смех, кроме директора, который стоял к берегу спиной и долго не мог понять, чем вызвано такое веселье.

Юрка понял ситуацию: накинул на авоську рубашку и «огородами» шмыгнул в домик Ивана Васильевича.

***

Через четыре-пять дней начали формироваться экипажи лодок для похода по реке Сереже вниз по течению. Иван Васильевич и Илья остались в лагере, а я вместе с Юркой и Юлией составили основу экипажа, куда вошли еще парень и девушка с завода.

Поход был рассчитан на пять дней, и поскольку деревень на маршруте не было, то запас продуктов был внушительным. На каждый экипаж полагалась стандартная палатка на четырех человек, по одному одеялу и простыне[видимо, на человека — Д. К.]. Нашему экипажу было тесновато, но все мы были стройными, и никто из нас не страдал бессонницей, и внутри экипажа была дружная атмосфера.

На нос нашей лодки я прикрепил самодельный флаг из куска черной материи с вырезанным из ватмана рисунком, изображавшим череп с костями и афоризм «Лучше быть пьяным и здоровым, чем трезвым и больным».

Илл. 114. Волейбольная команда отдела №4: Лимонников, Карякин, Носков, Казаков, Антонов, Щенников, Гаврилушкин (64-66 гг.)

Река Сережа была для нас непростым маршрутом: русло постоянно изгибалось, и ширина реки часто не превышала 10 метров, на берегах росли густые кусты, так что место для ночевки и обеда было найти сложно.

Время поворота назад определило наличие оставшихся продуктов, так что черезшесть дней мы вернулись в лагерь, где нам устроили торжественную встречу и каждому экипажу было выделено по десятку больших воблин, но за пивом пришлось бежать самим.

Илл. 115. [Команда и папа в деле]

Через день нашему директору пришло приглашение от турлагеря политеха на матч по волейболу. Мы с Юркой Кротовым вошли в состав команды, которая в сопровождении двух десятков болельщиков отправилась на пяти лодках вверх по Сереже, а потом по огромному озеру (не помню его названия) к политехникам.

Матч мы с треском продули, поскольку у противника были двое игроков из сборной и количество отдыхавших студентов было больше в два раза, чем в нашем лагере.

***

Последние дни смены мы с Юркой проводили в компании Юльки и соседки из палатки 17 Марины, которая у нас искала защиты от своего назойливого ухажера. В последний день смены мы отмечали окончание нашего отдыха, и водки, конечно, не хватило, и мы с Юлькой взяли лодку и в компании технолога завода Рабиновича (!) поплыли в магазин, горланя на всю реку: «Раз пошли на дело я и Рабинович!»

Впоследствии мы часто вспоминали этот эпизод.

В 80-е годы я в компании секретарей парткомов района пару раз посещал этот лагерь, его, конечно, было не узнать через 20 лет. Единственное, что мне запомнилось, — это вход в Сережу из парной бани по короткой крутой лестнице, и что плавали мы в реке в костюме Адама.

Илл. 116, 117. [В 65-м году папа сдал кандидатский минимум]

Летом этого (1966) года наше КБ завершило заводские испытания изделия «Фургон» — мобильный вариант «Лены» (РЛС П-14) в двух кузовах. Главным конструктором был назначен Флаум А. М., а его замом по антенне — мой мини-шеф Леня Васильев.

Госиспытания «Фургона» были назначены на полигоне заказчика в Капустином Яре, поселке недалеко от Волгограда, на противоположном берегу Волги. В июле команда наших разработчиков во главе с Флаумом и Васильевым отправилась на пароходе до Волгограда. В августе Флаум прибыл обратно и доложил руководству КБ о неудаче полетных испытаний по самолетам: на половине дальности обнаружения (это около 150 километров) метка от цели раздвоилась, что означало появление в диаграмме направленности антенны большого бокового лепестка.

На совещании у нашего шефа было принято решение измерить диаграмму направленности антенны в горизонтальной и вертикальной плоскостях, скорректировать положение облучателя и провести пару контрольных полетов. Мне и Флауму было нужно срочно выехать в Кап-Яр, поскольку срок командировки Лени Васильева заканчивался.

***

Флаум попросил меня купить билеты на ж/д вокзале, назвав, по его мнению, точный адрес: полустанок 95-го километра Приволжской ж/д.

Неприятности начали происходить с нами сразу утром по приезде в Москву: наши билеты были в разных вагонах, у меня было все нормально, а у Флаума место было занято. Часа через полтора начальник поезда отыскал ему место в последнем вагоне.

Но главный сюрприз ожидал нас на Казанском вокзале: наши билеты были выданы на «полустанок 95-й километр Приволжской ж/д» где-то под Саратовым! Оказалось, что на Приволжской ж/д было два полустанка «95-й километр» и в Горьком мне выдали билеты не туда. Пришлось эти билеты сдавать, а через военную кассу покупать новые.

***

Полигон Кап-Яр представлял собой огромный кусок степной территории размерами примерно 50 на 50 километров, в котором находились так называемые площадки, огороженные по периметру колючкой и имеющие свой пропускной режим. Главная площадка (10) была по территории как районный центр нашей области, так и по населению тоже (примерно 20 тысяч человек) и примыкала к старинному поселку Капустин Яр с населением менее тысячи человек. В 10-й площадке находился главный штаб всего испытательного центра ПВО Министерства обороны, начальником которого был генерал-полковник Вознюк.

В городке, который насчитывал не более 15 лет со дня основания, не было ни одного деревянного здания, были фабрика-столовая, кафе и ресторан, кинотеатр, библиотека и пара книжных магазинов. Имело место несколько приличных продовольственных и промтоварных магазинов, цены на продукты были ниже, чем в Горьком, а ассортимент — особенно рыбы — больше. Например свежезамороженный судак — 70 копеек кило, осетрина свежая — 2,60 рубля, а стерлядь — 2,90 рубля!

***

Наша площадка, на которой мы жили, называлась 30-й, она находилась примерно в шести километрах от 10-й, здесь был штаб нашей части, семь гостиниц (от двух до четырех этажей), две или три казармы, стадион, летний кинотеатр, большая столовая, почта и магазин (без крепкого алкоголя, но пиво было).

Первые годы работники КБ жили в пятой гостинице: комнаты на четырех этажах, на каждом этаже большая кухня и туалет с душем. Условия пребывания были весьма благоприятные. Особенно периоды с марта по апрель, когда степь покрывалась ковром зелени с яркими красными точками тюльпанов, и период с августа по октябрь, когда жара уже спала и начинался сезон арбузов и разных фруктов и овощей. На КП нашей площадки приезжали местные жители и продавали арбузы по 10 копеек за кило, в магазине они стоили 15 копеек.

Период с декабря по январь и половина февраля отличался сильными морозами (до минус30), а при температуре выше минус 25 начинался сильный ветер, нередко до 15–20 метров в секунду, и все это при тонком (несколько сантиметров) слое снега. Период со второй половины мая — июнь — начало июля отличался дикой жарой (до 35–40 градусов) и обилием мошкары.

Наша РЛС «Фургон» размещалась на площадке 65, на расстоянии шести-семи километров от 30-й, и наш автобус ПАЗ, купленный за деньги заказчика, регулярно совершал рейсы туда-обратно, иногда даже два раза за день.

***

Суббота была рабочим днем, но на два часа меньше, и обычно мы посылали Колю Зайцева из нашего отдела на десятку на автобусе за продуктами и водкой. Меню субботнего ужина было традиционным: уха из свежего судака, на закуску консервы из молок осетровых рыб (28 копеекбанка) и нарезка сладкого красного лука и овощей.

Наша компания в тот год состояла извосьми человек, мы жили в соседних комнатах и в одной комнате накрывали общий стол. После второго граненого стакана часто начинались песнопения. Дежурные по гостинице, которые находились на первом этаже, обычно на такие нарушения в субботу и воскресенье смотрели сквозь пальцы.

Душой нашей компании был механик Коля Гутешвару, который некоторое время своей бурной жизни прожил в Одессе и к тому же обладал чувством юмора. Он питал слабость к крепким напиткам, но в этот период был в так называемой завязке, то есть совсем не пил. Это обстоятельство один раз крепко выручило нашу компанию, когда мы, по мнению дежурной, очень сильно веселились и шумели, она позвонила в комендатуру и вызвала патруль, о чем нам сказал сосед по этажу. Мы быстро убрали остатки нашего пиршества и разошлись по комнатам, а переговоры с начальником патруля поручили вести Коле.

Когда дежурная вместе с офицером комендатуры вошла в нашу комнату, Коля за столом ел арбуз и решал задачу в шахматной партии, а остальные полулежали на своих кроватях, поскольку нетвердо держались на ногах. Дежурная опешила от удивления, но продолжала утверждать: «В этой комнате была шумная пьянка, и этот усатый, — тут она показала на Колю, — был тамадой за столом».

Коля встал и подошел к военным вплотную: «Скажите, товарищ майор, я разве пьян?» Получив отрицательный ответ, он пригласил офицеров попробовать арбуза, большие ломти которого стояли на столе. Спектакль закончился извинениями офицера за беспокойство, а для дежурной эта ситуация наверняка стала одной из главных загадок в жизни.

После ухода проверяющих все свидетели этой сцены разразились аплодисментами, а Коля, как актер, вышедший на бис, отвесил нам глубокий поклон.

***

Но вернуться пора к нашим баранам, то есть к летным испытаниям, которые опять показали тот же эффект неисправности нашей антенны. После совещания, которое возглавил наш шеф, срочно прилетевший на полигон, было принято решение заменить нижние фермы зеркала антенны, поскольку вовремя вспомнили, что при монтаже зеркала на нашем полигоне перед его отправкой в Кап-Яр из-за халатности монтажников зеркало упало одним боком на землю.

Испытания пришлось прервать до начала 1967 года, когда будут изготовлены новые фермы, их привезут в Кап-Яр и смонтируют новое полотно зеркала антенны.

В конце года (1966) новое полотно зеркала антенны было смонтировано, антенна поднята и опробована система вращения, и шеф дал команду нашей группе сразу после новогодних праздников выезжать в Кап-Яр.

Нам выдали черные овчинные длинные куртки и меховые штаны, которые в пути дали повод дворнику Казанского вокзала обратиться к нам: «Эй вы, овчинные тулупы, куда прете!»

Глава 17

Сразу после приезда я провел настройку антенны и после измерения диаграммы направленности, давшей хорошие результаты, позвонил в КБ по ВЧ-связи.

Бухвалов дал мне право, как старшему группы, докладывать по ВЧ-связи о результатах и заказывать полеты самолета. В то время аппаратуры ВЧ-связи у нас в КБ не было и единственный аппарат стоял в кабинете директора завода.

Я заходил к начальнику штаба на нашей площадке полковнику Дороненко, представлялся как представитель КБ и просил разрешения звонить по ВЧ. Услышав голос директора завода, я тоже называл себя и просил пригласить к аппарату Бухвалова или Киселева.

Примерно через 10 минут (не раньше, поскольку наше руководство находилось в другом конце главного корпуса завода) я докладывал Бухвалову о нашей работе, о проблемах с погодой и, как следствие, низких темпах испытаний. В это время стояли сильные морозы (примерно 30 градусов), причем с ветром (около 10 метров в секунду).

Когда мы утром приезжали на позицию, температура в кузовах (из металла) была как снаружи. Мы включали сразу пару обогревателей мощностью 20 Квт, и только часа через два-тритемпература повышалась до минус15 и можно было включить аппаратуру станции и систему вращения антенны, поскольку смазка вентиляторов охлаждения аппаратуры и системы вращения замерзала.

***

Лето 1967 года мы провели опять в Красных Баках в компании Анны Алексеевны и соседей-пенсионеров. Приезжала к нам Анна Федоровна из Москвы, племянница мамы и моя двоюродная сестра, они с мамой плавали на пароходе до Самары и обратно, и мы ездили вдвоем в деревню рядом со станцией Сейма (не помню ее названия) — на родину моей мамы и мамы Анны Федоровны, а по пути заезжали в Дзержинск, где жил Александр Федорович с семьей, тоже мой двоюродный брат.

Летом этого года наше КБ взяло в аренду участок земли на берегу большого озера в Сосновском районе на предмет создания там турбазы для сотрудников. Наш экспериментальный цех выделил бригаду рабочих, которые разбили пять больших военных палаток на четыре раскладушки, перевезли из ближайшей деревни сруб под склад и из КБ — списанный цельнометаллический фургон на своем шасси.

Илл. 120. [Семья Казаковых, 70-е гг.]

Профком вывесил объявление, в котором объяснялась очередность отделов КБ на посещение турбазы по субботним и воскресным дням. Администрация обязывалась выделить два открытых трехосных грузовика«ЗИЛ-130» повышенной проходимости.

Очередь нашего отдела была из последних — 4–5 сентября, но, по рассказам первых посетителей, место для отдыха было выбрано отличное: большое глубокое озеро, сосновый лес и изобилие ягод и грибов. Поэтому мы с Ниной решили ехать, тем более что врачи посоветовали Светлане летний отдых в сосновом лесу из-за слабых легких.

В те годы объездных дорог еще не было, поэтому дорога наша пролегала через Богородск и Павлово и по времени занимала примерно четыре с половиной часа. Когда мы добрались до места, а выехали мы примерно в три часа в пятницу, стало смеркаться.

Нина подошла к воде и быстро вернулась с возгласом: «Пошли купаться!»

Август в том году был очень теплым, и купание в теплой и мягкой воде было наградой за тяжелую и тряскую дорогу. После посещения мы решили следующий отпуск обязательно провести втроем в этом красивом уголке дикой природы.

Илл. 121, 122. [Семья Казаковых на турбазе, но явно уже не первый сезон]

В это время завершилось переселение части наших сотрудников КБ (в том числе администрации, конструкторов и нашего отдела) в новый, трехэтажный корпус (так называемый корпус А) на улице Шапошникова. Второй корпус — Б — был также построен, но много времени требовалось на монтаж оборудования и строительные недоделки. Этот четырехэтажный корпус примыкал вплотную к корпусу А перпендикулярно ему и выходил на улицу своим торцом, образуя общий фасад с корпусом А. Около двух лет наш отдел находился на втором этаже корпуса А, прямо над главной проходной, занимая три комнаты и кабинет шефа напротив.

***

В первой половине 1967 года завершилось строительство двухэтажного здания под новый радиолокационный комплекс разработки нашего КБ — изделие 117 — в Кап-Яре. Заводские испытания нового комплекса были проведены на нашем полигоне еще во второй половине 1967 года и показали хорошие результаты.

В Кап-Яре в конце этого года были завершены монтаж аппаратуры и антенно-мачтового устройства (АМУ поражало своими габаритами: размеры зеркала антенны были 48 метров по горизонтали и 28 метров по вертикали, нижний край зеркала антенны проходил на высоте полтора метра над крышей двухэтажного здания с аппаратурой, так что высота ствола антенны была уровня примерно 45 метров над землей).

***

В новом году нашему КБ было дано полтора месяца на подготовку комплекса к государственным испытаниям. Поэтому наш шеф (который оставался главным конструктором разработки нового комплекса) вызвал меня и Виталия Антонова и приказал немедленно ехать в Кап-Яр и взять с собой трех человек из нашего отдела.

В итоге мы уже 7 января были на месте, но начальника комплекса, сотрудника нашего КБ, который имел право открывать помещение комплекса, еще не было. Поэтому два дня мы бездельничали, устроили турнир в нескольких видах спорта: футбол и баскетбол на заснеженной спортплощадке, карты, домино и шахматы.

Илл. 123-125. [Военный билет, почему-то от 1968 г.]

10 января к нам прибежали наш завхоз и ответственный за комплекс от полигона подполковник Рудаков с известим, что на полигон прибыл начальник 4-го главного управления Министерства обороны генерал-лейтенант Пуго и требует открыть комплекс.

Дело заключалось в том, что комплекс на время до предоставления на государственные испытания официально не принадлежал военным, а был собственностью нашего КБ. Охрана комплекса была за полигоном.

Но делать было нечего: я и Рудаков в присутствии начальника 1-го отдела полигона составили акт о вскрытии ввиду чрезвычайных обстоятельств. Через час-полтора приехал Пуго, осмотрел комплекс с выключенной аппаратурой и был очень недоволен состоянием дел, обещал срочно позвонить руководству нашего главка МРП и потребовать предъявить в феврале комплекс на государственные испытания.

Этот срок наше КБ выдержало, и испытания, программа которых была рассчитана нашесть месяцев, начались.

***

В начале июня мы с Виталием Антоновым пришли в профком и заявили, что готовы провести свой отпуск вместе с семьями на турбазе на каких угодно условиях. Председатель профкома Женя Захаров заявил, что на берегу озера установили пять б/у военных палаток, а на складе есть раскладушки, матрасы и подушки и десяток котелков и тарелок. Продукты и постельное белье — за нами. Условия были приняты, и в начале июля мы отправились в путь на открытом грузовике «ЗИЛ-130».

Моей семье и семье Виталия компанию составили еще две семьи: Вольновы, жена которого была подругой Ирины Антоновой, а муж Анатолий работал у нас в КБ, и семья Маши Ивановой, конструктора нашего КБ, муж которой был регулировщиком выпускного цеха завода, и звали его Иван Иванович (!).

У всех были дети: кроме Светланы у Вольновых и Ивановых были сыновья несколько старше (на один-два года), а у Антоновых — сын Сашка был младше Светланы примерно на два года. Дорогу, которая заняла почти четыре с половиной часа и была весьма тряской последние два часа, дети перенесли хорошо, и околопяти часов мы прибыли на место. Остаток дня мы провели в хлопотах по благоустройству, которое завершилось массовым купанием в озере и общим торжественным ужином при свете большого костра.

***

На турбазе в кузове на шасси жил сторож из ближайшей деревни Волчиха, он указал нам направления по месту сбора ягод и грибов.

Распорядок дня был таков: утром — водные процедуры в озере, завтрак, потом я с Виталием и Иваном Ивановичем отправлялся в лес по дрова, а женщины и дети во главе с Толей Вольновым, который хорошо ориентировался на местности, отправлялись в лес на ягоды и грибы.

Примерно через пять дней, когда запасы продовольствия, и особенно хлеба, существенно уменьшились, мы снарядили экспедицию в магазин в составе меня, Виталия и Толи с женой. До деревни было ходу примерно два часа, но мы шли около трех с половиной часов, поскольку в смешанном лесу под деревней наткнулись на полосу (примерно километр) подосиновиков.

В итоге мы вернулись только часов через шесть, и оставшиеся в лагере посчитали нас заблудившимися.

***

По случаю нашего благополучного похода был устроен торжественный ужин, гвоздем которого были жаренные в сметане грибы. После двух граненых стаканов водки (другой посуды под крепкие напитки и вина у нас не было) дело дошло и до песен.

Во время разгара нашего застолья (это был вечер пятницы) послышался звук мотора, и на поляну въехал грузовик с комсомольским активом КБ. Они поставили несколько палаток недалеко от нас, попросили взаймы дров (было уже темно) и полезли в озеро.

Финал нашего ужина был несколько скомкан их прибытием, но расходились мы по палаткам в приподнятом настроении и с главной целью — найти свою палатку.

***

Утром я поговорил с комсомольским лидером нашего КБ о нашем быте, их планах на эти два дня. Она, это была девушка-конструктор, в конце разговора сказала: «Очень весело вы проводите время, один из вас добирался в свою палатку на четвереньках!» — и указала на палатку Анатолия.

Когда я увидел Толю, то спросил, что вчера произошло на пути к его палатке. Толя бесхитростно ответил: «Я споткнулся в канаве, упал, поднял голову и смотрю — палатка совсем рядом, шагов десять, чего тут вставать на ноги, и пошел в кровать на четырех».

Комментарии излишни.

***

К вечеру эта комсомольская братия отплатила нам полной мерой: они разожгли большой костер неподалеку от нас (примерно 50 метров), хотя мы с Виталием просили их свое сборище перенести на полуостров.

После третьего стакана баянист развернул меха, и начался самодеятельный концерт додвух часов ночи. Естественно, что из нас никто не смог заснуть, хотя наши дети, к счастью, уже спали до начала песнопений. Когда баянист уже выдыхался, несколько парней взобрались на кучу хвороста и начали топтаться на ветках, что стали короче[место непонятное. —Д. К.]. Это превысило степень нашего терпения, и мы с Виталием пошли разбираться с молодежью. Послетрех часов ночи все наконец успокоилось.

Утром наши дамы нашли комсомольского лидера и высказали все, что мы думаем об этих активистах, причем Маша Иванова допустила даже ненормативную лексику.

Глава 18

Первые десять дней стояла ясная погода, а потом через день пошли дожди, и новым развлечением для нас стало перемещение раскладушек от струй воды из дыр в крыше палатки. Несколько раз мы поочередно утром просыпались мокрыми, поскольку дождь начинался, как правило, во второй половине ночи.

Несмотря на капризы погоды, было тепло, и грибы с ягодами занимали важное место в нашем рационе, несмотря на обилие комаров.

Через три недели мы стали собираться в город, и этот первый отдых на озере в компании небольшой, но дружной оставил у всех нас самые приятные впечатления.

***

В августе я уехал в Кап-Яр, госиспытания нового комплекса подходили к концу, заключительное заседание комиссии было назначено на конец августа. От нашего КБ на полигоне присутствовало человек 70, группа главного конструктора во главе с нашим шефом, Василием Ивановичем, и все основные исполнители по системам. Всю эту ораву развозили на площадку 65, где стоял наш комплекс, и обратно два наших автобуса ПАЗ и УАЗ-«буханка».

На следующий день после заседания комиссии был назначен банкет для всех сотрудников КБ, руководства полигона на площадке 30, членов комиссии и расчета офицеров, занимающихся с этого дня обслуживанием комплекса. Банкет состоялся на 10-й площадке в помещении фабрики-кухни, где находился самый большой зал во всем городке, поскольку участников было больше ста человек.

Комендатуре городка было дано указание, чтобы сильно пьяных участников не задерживать, а проводить до автобусов, которые ждали у фабрики-кухни. В итоге основная часть участников банкета часам к двенадцати ночи была доставлена на нашу площадку к гостиницам, правда некоторых пришлось вести под руки. Команда нашего отдела — Леня Васильев, Володя Виноградов и я — провела банкет без потерь, и утро следующего дня мы встретили в добром здравии, не считая легкого обалдения.

***

Следующий день был выходной, и мы с Леней были приглашены домой к майору Валере Голицыну, хорошо знакомому нам еще по временам работе на «Фургоне».

Леня и в сидели на лавке у гостиницы, когда к нам подошел Володя с просьбой отпустить его домой и, получив согласие Лени, ушел к нашему шефу подписать ему командировку.

Велико было наше изумление, когда спустя не более 20 минут Володя вернулся совсем пьяным, размахивая подписанной командировкой, и сообщил, что шеф приглашает нас с Леней к себе в гостиницу.

***

Войдя в номер шефа в гостинице, где жили члены комиссии, мы застали картину маслом: шеф в майке неопределенного цвета, черных семейных трусах и почему-то в галошах на босу ногу приветствовал нас и предложил выпить вместе с ним по случаю успешного завершения госиспытаний. В комнате на троих был еще майор Жора Тихомиров из НИИ-2 Министерства обороны (г. Калинин), который полуголым спал на убранной койке.

Шеф пригласил нас к столу, где стояли несколько неполных графинов с пивом и тарелка с кусками соленой рыбы, вытащил из-за стола трехлитровую канистру черного пластика со спиртом и скомандовал: «Наливайте!»

На мой вопрос: «А где вода?» —шеф развел руками: «Воду ночью отключили! Но есть пиво».

Годы, проведенные на полигоне, дали всем нам неплохую закалку в плане потребления чистого спирта, и мы втроем жахнули по полстакана спирта, запивая его пивом, и закусили соленой рыбой и остатками черного хлеба. После получасовой задушевной беседы с шефом о жизни мы откланялись и поехали на 10-ю площадку в гости к Валере Голицыну.

***

Валера предложил мне поехать за рыбой на базар в гражданский поселок Капустин Яр, по которому назвали весь огромный полигон. У Валеры был мотоцикл с коляской, и, когда мы проезжали по центральной площадке городка, кто-то из наших сотрудников замахал руками и сообщил, что в парке на лавке спит заместитель главного конструктора Левашов Михаил Миронович.

Картина маслом: утро ясного воскресного дня, примерно 11 часов, в парке начали появляться гуляющие, а тут на лавке спит хорошо одетый гражданский в очках! Пришлось нам довольно грубо разбудить его, и, поскольку он не помнил, как провел время после окончания банкета и до утра, и к тому же нетвердо держался на ногах, мы погрузили его в коляску мотоцикла и вернулись в квартиру Валеры, где сдали его на руки жене Голицына и Лёне.

***

Вернувшись с рынка, мы стали готовить праздничный стол, гвоздем которого была уха из стерляди и арбуз с «начинкой»: несколькими днями раньше Валера закачал в арбуз через медицинский шприц около 0,5 литра спирта.

Если уха прошла на ура, то арбуз с «начинкой» несколько нас разочаровал: спирт не полностью растворился в мякоти арбуза, позднее мы узнали, что срок выдержки такого «пьяного» арбуза не менее двух недель.

Тем не менее вечеринка у Валеры удалась, несмотря на то что Левашов, проснувшись только к вечеру, в разгар нашего веселья, объявил всех нас пьяными, забыв о том, в каком виде мы нашли его утром! Обидевшись на эти упреки, мы напомнили ему, что благодаря нам он избежал визита в комендатуру, и вежливо выпроводили на улицу.

***

Перед отъездом домой мы снарядили небольшую экспедицию на местный рыбзавод на нашем автобусе, снабдив нашего завхоза, помимо денег, литром спирта.

Часа через три в гостиницу вошел шофер автобуса, сказав: «Идите, выносите мешки с рыбой и завхоза». Завхоза мы бережно проводили до кровати, а три бумажных мешка с копчеными лещами, судаками и окунями разделили на всех участников акции. Каждый получил примерно по девять кило крупной, только вчера закопченной рыбы.

Половину я отправил домой в посылке, остатки второй половины очень нам помогли прожить оставшиеся дни на полигоне и в дороге домой. По прибытии все родственники были одарены этой рыбой, и все друзья в течениие около двух недель заходили в гости под девизом «рыба и пиво», так что Нина сказала мне в сердцах: «Когда эта рыба кончится?» — поскольку гости не всегда ограничивались пивом, а приносили с собой более крепкие напитки.

***

Осенью этого года Светлана начала заниматься художественной гимнастикой в спортивном центре, который располагался совсем близко от нашего дома — сразу за университетом. Вела занятия известный в городе тренер Валерия Александровна, которая нам с Ниной прямо заявила: «Моя задача —сделать девочек к 15 годам мастерами спорта!»

Светлана прошла строгий отбор в секцию, где конкурс был три человека на место. Надо сказать, что в те годы гимнастика, особенно спортивная, была одним из самых популярных видов спорта.

Чемпионы мира и олимпиад Людмила Турищева и Ольга Корбут были кумирами нашей молодежи.

Илл. 126, 127. [Партийный билет]

Осенью этого года я вступил в партию по предложению секретаря нашего партбюро Юрия Кротова, который работал в нашем отделе. Напомню, что система пополнения партийных кадров, принятая еще в 20-х годах, была довольно жесткой: число кандидатов из ИТР [инженерно-технические работники. —Д.К.] должно было равняться числу кандидатов из рабочих.

Но я в то время был председатель цехкома профсоюза нашего отдела, который в те годы насчитывал более 60 человек, так что проблемы с рекомендациями, которые должны были дать трое членов партии со стажем не менее трех лет, у меня не было.

Илл. 128-131. [...и учетная карточка]

Зима 1968/69 года запомнилась мне походами на лыжах в компании товарищей по работе: Антонова, Кузьмина, Шапошникова и других, при этом мы с Ниной старались Светлану брать с собой, но, чтобы не отставать от других, я длинной веревкой брал ее на буксир.

В эти годы я меньше времени, чем раньше, проводил на полигоне.

Антенно-мачтовое устройство комплекса и аппаратуру не ремонтировали со времени заводских испытаний 1967 года, и наш отдел, как и другие отделы нашего КБ, проводили какие-то работы по совершенствованию своих систем, причем работы вели в две смены, поскольку, например, наши антенные измерения требовали работы только системы вращения и приемной аппаратуры.

***

И вот однажды, когда мы работали в зиму1968/69 года во вторую смену, антенна медленно вращалась и нам показалось, что наверху слышен какой-то тихий стук.

Я поднялся на крышу двухэтажного здания комплекса, над которой на высоте примерно в полтора метра проходила ферма облучателя, который весил примерно 700 килограммов, взялся за край фермы и, медленно отступая по крыше назад, прислушивался к звукам механизма вращения. И вдруг чувство опасности ярко осветило сознание, я резко повернулся и увидел близко за спиной штабель трапов из толстых досок, которыми мы покрывали крышу во время снегопада или гололеда. У меня было только несколько секунд, чтобы присесть под надвигающейся фермой, которая проходила над штабелем трапов с зазором всего около 15 сантиметров.

С сильно бьющимся сердцем и в холодном поту я просидел на корточках не менее минуты, после чего на трясущихся ногах спустился с крыши. Этот случай показал мне, что даже в такой безобидной ситуации может появиться смертельная угроза при неблагоприятном стечении обстоятельств.

***

Лето 1969 года мы провели на турбазе, где весной установили около 15 новых туристических палаток на дощатых настилах, оборудовали столовую в большом деревянном доме, привезенном из Сосновского (дом стоит до сих пор), наняли дипломированного повара.

Большая плита на кухне топилась дровами, которые все мужчины-отдыхающие кололи по утрам. Воду для готовки и всех хозяйственных нужд брали из озера, поскольку мы год назад на собственном опыте убедились в качестве воды, что впоследствии подтвердил лабораторный анализ.

Глава 19

Весной этого года в нашем отделе стало известное, что 4-е ГУМО (наш заказчик) определило три основных места расположения наших комплексов: первый — в поселке Северо-Восточный Банк на Каспии южнее Баку примерно на 200 километров, недалеко от границы с Ираном, второй — на полуострове Рыбачий на севере Кольского полуострова, близко к норвежской границе, и третий — под Выборгом, рядом с финской границей.

Первым по готовности оказался комплекс под Баку, и весной 1970 года (?) большая группа разработчиков КБ вылетела из Горького прямым рейсом в Баку.

В составе этой группы были я и мой друг еще со студенческих лет Дима Шапошников. В ходе полета мы разговорились, и выяснилось, что нам обоим нужно задержаться в Баку на сутки, чтобы посетить штаб Закавказского военного округа для решения технических проблем.

Когда все технические вопросы были решены, это была вторая половина дня, и мы попросили помочь нам с ночлегом. Офицер, с которым мы имели дело, позвонил в гостиницу «Красный Восток», и ему ответили, что мест нет из-за проведения в эти дни всесоюзного съезда военных врачей.

Тогда он предложил нам ехать в воинскую часть на окраине Баку, на территории которой была маленькая гостиница, и с командованием части он договорился.

***

Погуляв немного по центру города, мы отправились по адресу и вскоре прибыли на место. Гостиница представляла собой небольшое двухэтажное здание, уютное внутри, где нам предназначался, как впоследствии выяснилось, один из лучших номеров как гостям штаба округа.

Номер был двухкомнатный: гостиная с диваном и креслами, спальня с двумя удобными кроватями и торшерами и маленький закуток с раковиной и большим зеркалом.

Через некоторое время перед ужином с восточными деликатесами и бутылкой местного портвейна я отправился на поиски туалета и обошел оба этажа, но увы! Пришлось задавать этот вопрос дежурной, и она с милой улыбкой ответила: «Конечно, у нас туалет только во дворе».

Как потом мы поняли, эта ситуация для Баку в порядке вещей из-за проблем с канализацией.

***

На следующий день мы прибыли в воинскую часть в поселке Северо-Восточный Банк, где и присоединились к остальной группе численностью около 25 человек.

Жили мы все в бараке, кормились в будни в солдатской столовой скудным пайком (завтрак: перловая кашаитри-четыре соленые кильки, кусочек масла, белый хлеб и чай, обед: щи с тушенкой и рыбными консервами, отварной горох или греча с какими-то консервами, компот и т. д.).

Зато в субботу и воскресенье мы устраивали «праздник живота»: закупали на местном рынке осетрину и черную икру (нелегально) и устраивали общие застолья. Водка местного производства была ниже среднего — пахла нефтью, поэтому мы перешли на светлый кубинский ром: бутылка 0,7 стоила около 8 рублей, тогда как водка — 3 рубля 60 копеек.

***

Местный колорит ярко проявлял себя в торговле: большинство товаров не имели ценников, а это значило — можно торговаться, как на рынке, где длительный торг являлся обычным делом, несмотря на то что продавцами в большинстве были мужчины, особенно в государственных магазинах. В магазине покупатели были в основном женщины, и, если мужчина заходил, продавец сразу спрашивал, что нужно, и отпускал товар, а женщины безропотно ждали.

Был конфликт с местными на банной почве: трое наших пошли в местную баню, и когда они вошли в парную, естественно в костюме Адама, то увидели, что находившиеся там мужики все в трусах! Оказалось, что демонстрировать свое мужское достоинство — признак глубокого презрения к окружающим.

***

Когда я приехал домой из Баку в первый раз, я привез черной икры и каких-то восточных сладостей. Но Светлана даже не доела бутерброд с икрой — невкусно!

Не знаю, как сейчас, но в те годы был прямой рейс Горький — Баку, и все командированные сотрудники СКБ пользовались услугами «Аэрофлота»; что касается меня, я был за этот год на нашем комплексе трижды.

Побывав в Баку несколько раз, я был удивлен тем, что этот город гораздо меньше Горького (раза в три), но по численности населения он стоял на пятом месте в СССР, а Горький — на шестом. Через некоторое время я узнал, что во всех справочниках по Союзу Баку фигурирует как «Большое Баку», то есть город со всеми своими пригородами в радиусе не менее 60 километров. При таком подходе «Большой Горький» включал бы в себя такие города, как Бор, Дзержинск, Кстово, Балахна и т. д., так что по численности населения Большой Горький стоял бы, возможно, на третьем месте после Москвы и Ленинграда.

***

Осенью этого года шеф включил меня в состав комиссии по выбору места расположения нашего комплекса на полуострове Рыбачий, и в конце августа я выехал в Москву, где в штабе ВМФ получил пропуск в Североморск, городок под Мурманском, где находился штаб корпуса ПВО.

С автовокзала я позвонил в штаб, оттуда прислали авто, и там я встретился с остальными членами комиссии: офицерами из 4-го ГУ МО и знакомым по Кап-Яру Жорой Тихомировым из НИИ-2 из Твери. Штаб выделил нам УАЗ-вездеход, и рано утром следующего дня мы (всего было пять человек: комиссия, подполковник из штаба + водитель) отправились в путь.

Расстояние было не близким, примерно 300 километров, проехали через Мурманск и затем повернули круто на север, и часа через два хорошая дорога кончилась, и остальные четыре часа пути прошли в жуткой тряске, так что в конце мы напоминали героев фильма о трех мушкетерах, которые спустились с лошадей после долгой скачки и на вопрос «Какого вина подать?» ответили: «Подушки и мазь!»

***

После сытного рыбного обеда (гвоздем которого стала крупная слабосоленая сельдь и треска с грибами) и небольшого отдыха мы вместе с командиром роты отправились на УАЗе по полуострову. Место расположения комплекса должно быть не более чем в двух километрах от пункта управления и других средств РЛ-обнаружения, поскольку кабели связи выносного ИКО (индикатора кругового обзора) были именно такой длины.

И мы несколько часов ездили по кругу с частыми остановками по покрытой мхом неровной каменистой поверхности без какой-то растительности.

Вдруг командир местной роты, сидевший рядом с водителем, закричал: «Тормоз!» — и сам нажал педаль. Мы все повалились друг на друга. Через несколько минут оцепенения, когда мы выбрались из машины, то увидели, что передние колеса остановились всего менее метра от края крутого обрыва высотой около двух метров, но достаточно высокого, чтобы наш вездеход опрокинулся на свою бревенчатую крышу.

Несколько позже, оправившись от шока, мы признали, что заметить обрыв было трудно, поскольку местность была пологой в сторону моря и за обрывом была такая же поверхность, покрытая зеленым мхом.

Илл. 132. [Рисунок из рукописи]

Вечером, во время прощального ужина с напитками командир роты поведал нам, что бездорожье — это не единственная опасность, которая нам угрожала, и у нас был шанс подорваться на мине, оставшейся со времен войны, когда полуостров был занят немцами. Как пример он привел факт подрыва на мине грузовика «Студебеккер» два года тому назад, когда пострадали несколько солдат из роты.

К нашему счастью, эта поездка по полуострову не оказалась фатальной.

Место, выбранное нами для расположения комплекса, было очевидно интересным для нашей ПВО: всего примерно 20 километров от норвежской границы и около 100 километров от военно-морской базы НАТО.

Комиссия составила акт для руководства 4-го ГУ МО, где я написал раздел об особенностях позиции, на которой расположился комплекс, из-за несоответствующего инструкции профиля местности: высота комплекса над поверхностью в направлении норвежской границы была более 40 метров, что позволяло видеть воздушные цели над базой НАТО почти сразу после их взлета, но при этом пропуски целей на высоте более 10 километров были более вероятны.

Я отметил в акте, что поскольку средняя годовая скорость ветра на полуострове была примерно 20 метров в секунду, то максимальная скорость вращения антенны шесть оборотов в минуту в течение длительного времени может привести к перегреву механизма вращения.

На следующее утро мы покинули Рыбачий и через шесть часов тряской езды вернулись в Североморск, направили наш акт в штаб 10-й армии ПВО в Архангельск, и на следующий день я поездом Мурманск — Москва отправился домой.

***

Лето 1970 года мы провели на турбазе следующим образом: сначала я был на базе со Светланой две смены (по 12 дней) подряд, потом Нина сменила меня еще на две смены в должности врача базы, чтобы Светлана могла побыть как можно дольше в этом живительном климате.

Лето этого года было очень жарким, почти весь июль температура воздуха днем доходила (в тени) до 35–37 градусов, вода прогревалась до 28 градусов. Песок на пляжах в середине дня обжигал босые ноги, теплая вода не освежала: через минуту после выхода из воды ты был совсем сухой.

***

Но помню я интересный случай: когда во время детских соревнований по плаванию наш физрук Римма Сергееевна попросила меня с Колей Канашовым изображать «поворотные буйки» для участников, стоя по горло в воде примерно в 10 метрах от берега, через полчаса без движения почувствовал озноб и понял, что замерзаю.

Когда эти соревнования закончились, мы с Колей выбрались на берег, стуча зубами, и мелкой рысью отправились в комнату Коли, поскольку она была ближе, чтобы хватить по стакану водки.

***

По случаю жаркой погоды соревнования по плаванию устраивали каждую смену для разных возрастных групп: детей, юношей и девушек, мужчин и женщин. Хорошо помню, когда Нина в одном заплыве попала в пару с Ириной Антоновой, дистанция для взрослых была приличная, примерно 70 метров.

Сначала Ирина вырвалась вперед, плывя кролем, а Нина всю дистанцию шла брассом, но на вторую половину Ирине не хватило начатого темпа, и в итоге она на финише была второй.

Был я свидетелем и трагикомичного случая во время соревнования для мужчин: в заплыве Гриша Халевский попал в пару с Иваном Субботиным, монтажником нашего цеха. Гриша плыл брассом, но почему-то в очках, Иван плыл размашистыми саженками и поднял такую волну, что очки у Гриши упали в воду, и, когда он хотел их изловить, нахлебался воды и стал тонуть. Зрители не сразу поняли, что случилось, поэтому, когда Гришу выволокли на берег, он находился в полуобморочном состоянии, изо рта, носа и ушей у него текла вода.

Побежали за медсестрой, общими усилиями привели Гришу в чувство.

Около часа он пролежал под кустом на пляже, прежде чем смог подняться и дойти до своего домика.

Илл. 133-135. [Дипломы за спортивные успехи с турбазы за разные годы]

Одну из смен меня назначили ответственным за стенгазету. Поскольку в те годы был так называемый трудчас, обязательный для всего взрослого населения базы: мужчины кололи дрова для кухонной плиты и собирали хворост для вечернего костра, женщины чистили картошку, лук и разрезали капусту и другие овощи, то я договорился с директором базы Розмарчиком, что члены редакции газеты будут освобождены от трудчаса.

Мне повезло: среди отдыхавших на базе были Коля Канашов (стихи и юмор), Семен Лапанович (рисунки) и Вадим Целибеев (критика порядков на базе и в стране в целом), и всех их я пригласил к участию в выпуске газеты. Мы добросовестно трудились всю неделю после завтрака в помещении столовой. По моему предложению газета была названа «Зной-70» по аналогии с известным фильмом Ролана Быкова «Пираты-68». После окончания сезона на базе наша газета была признана лучшей на выставке газет во время профсоюзной конференции КБ в октябре месяце.

***

Все эти годы турбаза расширялась и благоустраивалась: были построены несколько пятикомнатных домиков, столовая, длинный пирс для новых лодок, дощатая площадка для волейбола и крытая площадка для бильярдного стола. Поле для футбола было размечено, и поставлены были ворота с сетками.

Каждый вечер все отдыхающие собирались у костра, и почти каждую смену находился человек с баяном. Впоследствии профком купил для турбазы аккордеон.

Начальник КБ Киселев Г. К. много внимания уделял турбазе: вопросы строительства, покупки инвентаря, в том числе спортивного, питания и контакты с районной властью — все это он сам обсуждал с отдыхавшими сотрудниками КБ во время своих почти еженедельных поездок на турбазу.

В столовую были приглашены на сезон два повара высокой квалификации из фабрики-кухни, стоящей напротив КБ. Уровень питания отдыхавших, по мнению многих женщин, был ближе к ресторану. Мясо, молочные продукты и овощи закупались в Сосновском, а большие холодильники гарантировали сохранность.

Глава 20

Тетрадь №4 [дата начала не указана — Д. К.]

Илл. 136-137. [Тетрадь №4 снаружи и изнутри]

В эти годы зарождалась традиция выпускных вечеров в предпоследний день смены. Программа была такая: сначала все взрослые отдыхающие собирались в группы (от 10 до 25 человек) по интересам, затем старшие групп ездили в Волчиху за алкоголем, со списками, сколько и чего конкретно нужно купить.

После тихого часа начинался традиционный футбольный матч, после которого футболисты и большинство зрителей бежали в озеро. Ужин в тот день проводился в два этапа: сначала ужин для детей и несовершеннолетних, который начинался после детского концерта и награждения детей грамотами за спортивные успехи и за сольные выступления на концерте.

Женщины в это время приводили себя в порядок, надевали лучшие наряды, а мужчины готовили большой костер рядом с футбольным полем. Затем старшие от группы приходили в столовую и ставили столы в соответствии с численностью групп, предварительно кинув жребий, кто где сидит, и выставляли на столы свои деликатесы: соленую рыбу, соленые и жареные грибы, вина и водку. Меню общего ужина тоже было на уровне хорошего ресторана.

По радио объявляли общий сбор, все рассаживались по своим столам, и директор базы поздравлял отдыхающих с окончанием смены и проводил награждение победителей в соревнованиях по волейболу, футболу, настольному теннису, плаванию, бадминтону и шахматам, а победителю по бильярду присваивался титул «короля бильярда».

Илл. 138-140. [Еще одна порция грамот]

У Нины были две грамоты по плаванию и одна — по бадминтону, у меня были грамоты во всех упомянутых видах, кроме плавания, и я четырежды становился «королем бильярда». Несколько лет директором базы был Розмарчик Юрий Петрович, он в свое время окончил Московский институт пищевой промышленности, и он публично награждал «короля бильярда» своей фирменной настойкой из лесных трав крепостью примерно 60 градусов, и я дважды поднимал его фирменный бокал объемом примерно 150 граммов с настойкой с тостом «за спорт!».

Во второй половине 70-х годов, когда вместимость турбазы увеличилась примерно до 150 человек, победители соревнований получали медали из алюминиевого сплава, окрашенные в желтый и серебряный цвета. У нашей семьи было около шести-семи таких медалей.

***

Продолжу о программе заключительного ужина: после награждения (в районе трех-четырех общих тостов) начинался концерт, гвоздем и заключительным номером которого был «танец белых лебедей», исполняемый четырьмя мужчинами, подобранными по контрасту: один должен быть толстым, другой — худым, один —высоким, другой — маленьким. У них на груди были нарисованы лифчики цветными фломастерами и балетные пачки из марли, а на ногах — ласты.

Когда они, держась за руки, исполняли более-менее синхронно балетные па, зрители вскакивали с мест, в когда они в конце поднимали самого маленького лебедя на руки и потом все приседали в прощальном поклоне и убегали, на полу зала оставалось четыре пары белых яиц! Зрители были в совершенном восторге и несколько раз вызывали участников на бис.

После очередного общего тоста начинался конкурс песен, каждый стол по очереди пел свою песню, а остальные ее подхватывали, в итоге всеобщим голосованием определяли лучшую «песню года». После этого время общих тостов заканчивалось, так как градус оживления зашкаливал и каждый стол действовал по индивидуальному плану.

После девяти часов было уже темно, все дети, оказавшиеся без внимания взрослых, собирались около открытых окон столовой и с интересом наблюдали за происходящим. В конце вечера начинались танцы, когда кто-то из отдыхающих или сам директор базы Денисевич брал в руки аккордеон и под звуки популярных тогда мелодий народ пускался в пляс.

Около десяти часов все участники вечера приглашались на прощальный костер рядом с футбольным полем, и большинство детей тоже присутствовали.

Большой костер окружали несколько низких скамеек, большинство участников вечера располагались на траве вокруг. Баянист тоже всегда приходил к костру, и до одиннадцати часов, до отбоя, песни звучали в исполнении самых выносливых участников прощального ужина.

Илл. 142. На пути на турбазу, остановка в Волчихе, примерно 70-й год

Такая программа заключительного дня каждый смены продержалась до лета 1985 года, когда вышел указ правительства о борьбе с пьянством.

В начале сезона 1985 года на турбазе меня пригласил Проскурин[тогда директор НИИ. —Д. К.], в кабинете у которого был Пятилышнов, бывший тогда председателем профкома. Вопрос был в проведении прощальных вечеров; я был против их отмены, аргументы: отдыхавшие все равно будут собираться группами по интересам, костры будут разводить в лесу вокруг базы, и никто не сможет контролировать их поведение и возможные последствия.

Пятилышнов был за отмену нашей традиции, Проскурин упомянул о развернутой по указу в стране кампании, сказал, что делать нечего, и мне пришлось поддержать его.

***

Как я уже упоминал, 1970-й и 1971-й были жаркими как буквально, так и в переносном смысле: в начале августа1970-го начались лесные пожары, огонь подбирался к базе с нескольких направлений до расстояния два — два с половиной километра, так что в каждой смене были созданы инженерные дружины, для которых было завезено несколько комплектов пожарного оборудования.

В наиболее опасных случаях, каких было два в 1970 году и один в 1971-м, из КБ спешно прибывал отряд в количестве 60–70 человек на двух-трех трехосных грузовиках, вооруженный лопатами, бензопилами и баграми. Несмотря на эти жаркие годы, уровень воды в озере был высоким, по сравнению с 1968 годом вода стояла выше на два-три метра.

По рекомендации врачей мы старались как можно больше держать Светлану на базе, я покупал подряд две путевки на июль, потом Нина получала тоже две путевки на следующие смены в качестве врача. В типовом домике №4 была выделена комната для медпункта, где по заявке Нины находились необходимые лекарства и препараты.

Илл. 143. [Озеро Умзово или Унзово, 70-е]

В те годы режим на турбазе был довольно строгим: перед завтраком все должны были выходить на зарядку, после завтрака мужчины пилили и кололи дрова для дровяных печей кухни, женщины бригадами поочередно чистили картошку и овощи. В это время совершала свой ежедневный обход территории базы так называемая революционная тройка: директор, врач и председатель турсовета.

Виновные в нарушениях (мусор, грязная посуда и пустые бутылки) направлялись в распоряжение шеф-повара и врача. Хорошо помню, как в распоряжение Нины пришли ведущий инженер Воздвиженский и заведующий гаражом Гущин, которых Нина заставила разводить хлорку и обходить с этим раствором все туалеты с целью дезинфекции. Эти двое жили в отдельной палатке, рядом с которой революционная тройка обнаружила кучу мусора и несколько пустых бутылок. Итог: как потом шутили коллеги, они стали «главными ассенизаторами смены».

***

Еще у Нины были постоянные трения с завхозом Бобылевым, он отпускал продукты со склада и появлялся на кухне в грязном халате, постоянно вытирал об него руки. Этот Бобылев был весьма неординарной личностью. Он весил более ста килограммов, а как-то, поругавшись с директором, он поздним вечером отвязал все лодки от пирса и пустил их по озеру.

Во время своих еженедельных поездок в Сосновское за продуктами он на обратном пути останавливался в Волчихе, заходил в магазин и предлагал находившимся там мужикам на спор: что он выпьет бутылку водки без помощи рук. Он зубами сдирал крышку, затем сжимал челюстями горлышко, рывком, закинув голову, выливал водку в рот и пустую бутылку бросал на пол.

Другой его коронный номер: он на спор выпивал трехлитровую банку портвейна без передышки, «закусив» только рукавом. На его маршрутах по территории базы его постоянно сопровождали неизвестно откуда бравшиеся две-три собаки, которым он позволял облизывать свои руки после того, как он заканчивал выдавать мясо, масло или сметану.

***

Другой неординарной личностью представлялся дизелист Валентин, обслуживающий два кузова с дизелями, которые были доставлены на базу с нашего полигона. Стационарная электросеть от Сосновского появилась на базе в конце 70-х годов.

Валентин был большим любителем чтения: он увлекался романами Купера и Майн Рида и получил прозвище «сеньор Перейра, торговец сандаловым деревом», а еще он был любителем выпить и, приняв на грудь, любил петь песни, при этом в его репертуаре были песни на китайском языке, которые он выучил во время службы в военной части, стоявшей в Китае, и когда он после этого работал там по контракту. Он был несколько раз участником концертов на заключительных вечерах.

Илл. 144-145. [Медаль от 70-го года]

О работе: в 1971 году завершились работы по развертыванию нашего комплекса 117 под Выборгом, рядом с финской границей. Группа сотрудников КБ, включая троих инженеров нашего отдела во главе со мной, выехала в Выборг, где мы разместились в единственной гостинице.

По утрам нас забирал автобус из воинской части, около получаса езды в сторону границы, и мы на месте. Обедать нас отвозили на пять километров в поселковую столовую, где кормили вкусно, большими порциями и очень недорого. Вечерами мы гуляли по типичному европейскому городу, вымощенному брусчаткой, где было большое разнообразие архитектурных форм каменных зданий высотой в большинстве два-три этажа.

В каждом номере гостиницы был телефон, и каждый вечер нам звонили девушки с какой-то местной фабрики, четырехэтажный корпус которой стоял рядом с гостиницей, и из окон фабрики было хорошо видно наши номера. Поначалу нам было непонятно, почему звонки раздавались только с семи до полвосьмоговечера, пока мы не догадались, что это время обеденного перерыва второй смены на фабрике.

Но дальше трепотни по телефону знакомство не пошло, так как фабрика заканчивала работу в 23 часа, а гостиница закрывала двери в это же время, и обязанность закрыть двери строго выполнялась персоналом из-за близости границы.

***

Каждое воскресенье я электричкой уезжал в Питер, гулял там по Невскому с заходом в магазины на предмет подарков своим женщинам, затем обедал в ресторане и после второй прогулки возвращался в Выборг.

На нашем комплексе работала бригада монтажников из Ярославля, и их бригадир, Хохол, Паша Качура, здоровяк средних лет и любитель выпить, пригласил меня с Колей Канашовым в его номер, где в процессе возлияний между тостами поведал нам историю поездки в Москву в международном вагоне поезда Хельсинки — Москва.

Паше надо было срочно выехать в Москву, у него был заграничный паспорт, и на вокзале Выборга ему дали билет в международный вагон. Два его спутника по купе были швед и финн, вскоре после отправления они собрались ужинать и жестами пригласили Пашу присоединиться к ним, причем каждый из скандинавов вытащил маленькую бутылку (примерно 125–150 граммов) с каким-то крепким напитком.

Паша, недолго думая, вытащил поллитровую бутылку чистого спирта, шмат сала, головку чеснока и три бутылки пива. Ужин прошел, как обычно пишут в прессе, в дружеской и теплой обстановке, несмотря на обилие в общении не столько слов, сколько жестов.

Утром Паша встал вовремя, разбудил одного из спутников, которого смог, разлил остатки спирта по стаканам, приглашая соседа присоединиться, но вставший на ноги скандинав побледнел и, закрыв рот рукой, выбежал в туалет. Паша в одиночестве допил спирт, закусив остатками сала и вышел на перрон Москвы, оставив одного соседа в туалете, а второго спящим, несмотря на попытки проводника его разбудить.

***

Всего в Выборг мы выезжали около двух раз сроком примерно на 20 дней и после проведения успешных полетов на самолетах подписали акт о постановке комплекса на боевое дежурство.

В начале 1972 года наше руководство стало собирать бригаду на отработку комплекса 117 в Монголии по заказу главного управления по разведке Министерства обороны, поскольку тогда наши отношения с Китаем были напряженными. Комплекс располагался на юге Монголии, рядом с китайской границей, в воинской части впяти километрах от районного центра Мандал-Гоби.

В состав бригады были включены трое сотрудников нашего отдела во главе со мной, и вся бригада стала оформлять заграничные паспорта и медицинские карты. В те годы выезд за границу сопровождался более строгими требованиями, чем сейчас.

***

В составе бригады были двое моих приятелей, Сева Галичский — мой однокурсник еще по политеху и Саша Грачев — инженер отдела передатчиков, с которым мы вместе провели несколько лет на полигоне. Мы договорились вместе жить в этой длительной командировке и по возможности вместе питаться, для чего закупили общий запас консервов, и Севка также взял несколько кило картошки.

На общем собрании группы отъезжающих нас предупредили, что за границу можно провозить не более двух литров водки, так что в багаже каждого из нас было по шесть бутылок с учетом дальней дороги: поезд Москва — Улан-Батор шел примерно 104 часа.

В нашей группе работников КБ было примерно 50 человек плюс примерно 10 человек с завода Ленина, так что в Москве нам дали отдельный плацкартный вагон. Денег нам выдали сроком на месяц из расчета по 12 рублей в день, что было много больше самых высоких командировочных по Союзу — 3 рубля 50 копеек.

***

Дальнюю дорогу мы проводили за игрой в карты, домино и шахматы, делая перерывы только за дружескими застольями в компании коллег по специальности, так что к моменту пересечения границы у меня осталось только две бутылки водки (из шести), и у остальных ситуация была не лучше.

На третий день пути мы несколько часов ехали по берегу озера Байкал, что производило на большинство на нас впечатление своими размерами, но я оставался в меньшинстве, так как уже видел Байкал два раза с самолета и давно оценил его масштабы.

Таможню мы прошли на удивление быстро и без проблем, как позднее узнали, нас в поезде сопровождал офицер ГРУ КГБ (естественно, в штатском). Утром на пятый день пути мы прибыли в Улан-Батор, вокзал которого несколько нас удивил своим туалетом: во-первых, он был общим для мужчин и женщин, во-вторых, кабинки были без дверей, и все посетители отделялись друг от друга низкими (не более метра) каменными стенками, так что все соседи могли видеть и разговаривать друг с другом.

***

Потом мы поехали на аэродром и в две смены на самолете «Ил-14» прибыли в расположение военной части РТВ [радиотехнических войск. —Д. К.] около районного центра Мандал-Гоби, недалеко от китайской границы.

Всю нашу группу (около 60 человек) поселили в двух бараках.В одном наши руководители: Левашов Михаил Миронович — от КБ, зам главного конструктора комплекса, и Фирсов Юрий Иванович, от завода, две единственные женщины из нашей группы, около восьми человек из ОГК завода имы: я, Севка Галичский и Саша Грачев, в другом бараке — все остальные.

Все квартиры в бараках похожи: комната около 20 квадратных метров на четверых и кухня около девяти квадратных метров без двери. На территории части, помимо обязательной казармы для солдат и общежития для офицеров, столовой, складов и прочего, имелся барак для клуба и магазин.

***

Мы трое, как я уже упоминал, решили кормиться самостоятельно: Сева и Саша умели готовить, а мне досталась роль работника кухни: мытье посуды и прочее.

Для начала мы посетили магазин, а через несколько дней мои соседи приведи на наш ужин сержанта из части, заведующего продовольственным складом, хорошо его угостили, и после этого особых проблем с продовольствием у нас не было.

Глава 21

Наш комплекс находился в пяти-шести километрах от части, и по утрам нашу первую смену разработчиков доставляли автобус и«УАЗ-буханка». Первый месяц мы работали в две смены, потом, когда все системы комплекса были отлажены и запротоколированы, проведены летные испытания с хорошими результатами, работа продолжилась в одну смену.

Суббота была рабочей, программа воскресенья начиналась обильным завтраком: Сашка пек блинчики, я на другой сковородке жарил лук с тушенкой, на холодную закуску полагались разнообразные рыбные консервы из России, поскольку сами монголы рыбу почти не едят.

Сначала пили водку местного производства, так называемый «Архи», бутылка на троих на завтрак, потом шли гулять в аймак, районный центр Мандал-Гоби, на расстоянии примерно пяти километров от части.

Поселок представлял собой около трех десятков каменных зданий, в большинстве двухэтажных, окруженных парой сотен стандартных войлочных юрт. Цитата из Коли Канашова: «В жизни многое видал, даже Гоби, где Мандал».

По дороге нам попадались небольшие стала лошадей, низкорослых, с короткими, прямо стоящими гривами, одногорбых верблюдов внушительных размеров, почти в два раза больше лошади, и стада овец, никаких пастухов рядом не было. Степь была слегка холмистая, редко попадались заросли низкого кустарника.

По степи иногда бродили женщины в длинных халатах и с большой плетеной открытой корзиной за спиной, в руках они держали маленькие лопатки, подбирали навозные лепешки и ловко, не глядя, бросали через плечо в корзину. Сухой навоз был основным топливом для костра, который почти целый день горел в середине каждой юрты.

Илл. 146. [Монголия]

В поселке мы посещали один из местных магазинов и обязательно магазин для «иностранных специалистов», куда местным хода не было, исключая только руководство района. Все товары были преимущественно из Союза, но в экспортном исполнении. Так, например, радиоприемник «Спидола» имел на КВ настройку начиная с 12 метров, шкурки песца были из Казани, а водка «Московская» и «Столичная» были с московского завода «Кристалл».

Я привез домой две шкурки песца (белую и светло-коричневую) Нине на воротник и шапку, три отреза натурального шелка: маме — синего цвета, Нине — красного и Светлане — ярко-алого. Каждый отрез имел своеобразный мелкий тонкий узор.

Эти товары в Союзе тогда были очень дефицитными, шкурки сразу пошли в дело, а вот с отрезами возникли проблемы: швейных машин по пошиву из натурального шелка в городе почти не было. Нина со Светланой все-таки сшили себе что-то, а мамин отрез, по-моему, остался лежать.

Илл. 147. [Там же]

Наши сорта водки были отменными по качеству, но стоили они дороже, чем местная водка «Архи», поэтому запас по три бутылки «Московской» и «Столичной» мы приберегали для ноябрьских праздников.

В конце сентября в местные магазины был завоз из Союза питьевого спирта, что было обычным делом для районов Крайнего Севера и Дальнего Востока. Качество спирта было хорошим, из зерна, а стоимость бутылки спирта равнялась примерно стоимости двух бутылок «Архи».

Поэтому мы в свои воскресные застолья перешли на спирт, рецепт обычного «коктейля» был таков: половина стакана круто посоленного томатного сока доливали спиртом по лезвию тонкого ножа, чтобы не смешивалось.

Но ближе к ноябрьским праздникам запасы спирта в магазинах аймака кончились, и я был этому даже рад, поскольку на наших воскресных застольях бутылку спирта мы всегда выпивали.

Илл. 148. 72-й год, Монголия, аймак Мандал-Гоби, с Альбертом, первое слово на фасаде переводится как "кооператив"

В конце октября наша бригада закончила работы по отладке всех систем комплекса, и мы стали ждать приезда госкомиссии и ГРУ и ГУ ПВО, в связи с чем наш руководитель Левашов отправил домой почти половину бригады. В числе уехавших был и наш компаньон Сева Галичский, которому не хотелось уезжать из меркантильных соображений.

Он удивил нас с Сашкой тем, что захватил в дорогу одну треть общих запасов консервов (хотя мы предлагали ему за них деньги), двухлитровую банку вареного гороха с капустой и пакет вареной картошки в мундире. Мы с Сашкой не завидовали соседям Галичского по купе, имея в виду его запасы гороха с капустой и картошки.

***

Праздник 7 ноября весь наш коллектив встретил достойно: после сытного завтрака с экспортной продукцией завода «Кристалл» мы отправились большой группой гулять в аймак, где на центральной площади были привязаны несколько лошадей и пара верблюдов.

Наша большая веселая компания не могла пройти мимо: двое или трое наших забрались на коней, заплатив деньги хозяевам, и прогарцевали по кругу на площади под смех и аплодисменты окружающих. Если местные лошадки были низкорослыми (полтора метра до седла), то одногорбые верблюды были крупными, до седла было примернодва с половиной метра.

Когда один из нас на спор решил взобраться на верблюда, то местные сказали, что только хозяин может приказать верблюду присесть, чтобы кто-то сел в седло. Но хозяина на месте не было, и тогда наш товарищ забрался на крышку киоска, к которому был привязан верблюд, и с разбега прыгнул ему на горб.

Верблюд был, по моему мнению, просто ошарашен таким поведением, через полминуты он пришел в себя и мощным рывком своего корпуса скинул наглеца на землю под свист и крики многочисленных зрителей. Но спор наш отчаянный наездник выиграл, хотя имелся риск, что его еще бы и оплевал гневный верблюд.

***

После общения с лошадьми и верблюдом наша компания разделилась, часть наших отправилась в местную столовую, попробовать жаркое из конины (очень вкусное, по мнению участников трапезы), остальные пошли в так называемый магазин «для иностранных специалистов» для пополнения в основном запасов продукции завода «Кристалл».

После возвращения в часть нас всех ждал праздничный обед, после которого все, кто не уснул после еды, отправились в клуб на концерт артистов столичной (из Улан-Батора) филармонии.

Концерт прошел с большим успехом, во-первых, поскольку большинство артистов были молодыми девушками восточного типа в национальной одежде и, во-вторых, поскольку они пели наши песни на русском. Этот день 7 ноября остался в моей памяти и в памяти всех участников надолго.

***

В части нашего быта: котельная части работала без сбоев, в бараках было тепло, а температура в помещениях комплекса обеспечивалась несколькими двухкиловаттными электронагревателями.

Баня полагалась раз в десять дней, она состояла из двух помещений: одно — капитальное, каменное, площадью примерно 30 квадратных метров, помывочное с кранами горячей/холодной воды и пристройки-раздевалки из дюймовых досок примерно площадью 25 квадратных метров с одной батареей, которая обеспечивала температуру внутри не более чем на 15 градусов выше, чем на улице, то есть в ноябре, когда морозы были минус 12–15 градусов, то в раздевалке было два — пять градусов, так что на раздевание у нас было не более трех минут.

Каждую неделю, в субботу или воскресенье, в клубе крутили старые советские фильмы. Коля Канашов выпустил большую стенгазету, где в стихотворной форме описывались наши действия по регулировке систем комплекса, и все со своими иллюстрациями.

***

Сразу после ноябрьских праздников к нам приехала комиссия по приемке комплекса в эксплуатацию, председателем которой был какой-то чин из ГРУ МО. Как я уже писал ранее, наш комплекс был заказан ГРУ МО для наблюдения за пусками ракет с полигона в северной части Китая, недалеко от границы с Монголией.

После недели заседаний комиссия написала акт о принятии комплекса на вооружение, и после прощального банкета вместе с офицерами части наша бригада вылетела в Улан-Батор. Мы вылетели в столицу утром, а поезд на Москву уходил поздним вечером, так что после сытного обеда в ресторане мы отправились гулять по Улан-Батору.

Центр столицы был совсем европейского вида, народу на улицах было немного (для справки — население столицы было около 300 тысяч человек, а численность населения всей Монголии была немного меньше полутора миллионов человек). Почти половина населения столицы жила в юртах по окраинам города.

***

Наша группа (шесть-семь человек), гуляя по городу и находясь в отличном настроении после обеда с местной настойкой на женьшене, наткнулась на посольство США и выразила свой протест против какой-то очередной агрессии США (против Вьетнама, что ли), помочившись на ограду посольства, но все-таки не у главного входа, а завернув за ближний угол ограды.

После этого с осознанием выполненного долга мы продолжили прогулку.

***

На обратную дорогу нам выдали целый купейный вагон, поскольку нас было 35 человек, но на четвертый день пути несколько наших товарищей сошли на какой-то станции, чтобы пересесть на поезд Киров — Горький для скорейшего возвращения. Остальные, в том числе и я, поехали до Москвы, и где-то 25–26 ноября я приехал домой.

За время пребывания в Монголии (три месяца) я отрастил приличную бороду (типа «шотландки»), но об этом я не писал домой — сюрприз!

Можно сказать, что не менее двух третей мужчин нашей группы воспользовались длительной отлучкой от семьи и постоянного места работы, чтобы обзавестись этим признаком мужественности, поскольку срок формирования приличной бороды был не менее полутора месяцев.

Илл. 149. [Папа с бородой, явно после Монголии]

«Эффект бороды» вполне себя оправдал: мама и Нина были в легком шоке, а Света, которая была в школе, когда я пришел туда, меня даже сразу не узнала. На работе тоже все с интересом комментировали изменения в моем облике и облике многих других, которых было большинство из числа приехавших из Монголии, так что всех бородатых отдел режима КБ заставил менять пропуска на новые фото.

Главный инженер КБ Бухвалов был настолько удивлен, что первым поздоровался со мной при встрече.

Мое личное мнение: борода мне шла, поскольку удлиняла овал лица и волосы бороды были намного темнее, чем на голове. Но два обстоятельства все-таки заставили меня побриться в мае месяце: мама и Нина считали, что борода меня старит, и, во-вторых, в моей бороде был заметный клок седых волос как раз посередине подбородка.

Илл. 150-151. [Монгольские сувениры]

Командировка в Монголию оставила заметный след в моей жизни, во-первых, по объему впечатлений и, во-вторых, позволила накопить солидную сумму (примерно две тысячи рублей при моем окладе 100 рублей в месяц) для обмена нашей квартиры на большую площадь.

В начале этого года я подал заявление в нашу жилищную комиссию на включение меня в очередь на расширение жилплощади, но мне отказали, поскольку наша квартира имела площадь 28,7 квадратного метра на четырех человек, а по жилищному кодексу право на расширение имели только те, у кого было менее семи квадратных метров на человека.

Поэтому у нас с Ниной был единственный вариант: поменять квартиру на большую путем доплаты. В те годы в городе было бюро по обмену квартир, поскольку практики по купле-продаже тогда не существовало, и это бюро выпускало ежеквартальный бюллетень по обмену. Кроме этого существовал еще стихийный рынок по обмену, который располагался на пересечении улиц Фигнер (теперь Варварка) и Ковалихинской, где по субботам и воскресеньям собирались желающие поменять свою квартиру и где весь большой забор по Ковалихе был обклеен многочисленными объявлениями.

***

С конца декабря я еженедельно ходил на этот рынок, познакомился там с несколькими маклерами, которые за определенную оплату снабжали желающих необходимой информацией. Через восемь месяцев постоянных поисков я нашел нужный вариант: трехкомнатную квартиру в Лапшихе, где мы и сейчас живем.

Трудность нашего обмена заключалась в том, что окна нашей квартиры выходили на проспект Гагарина, где в те годы проходил еще и трамвай на Мызу, и было очень шумно, особенно летом, и к тому же город стремительно расширялся в сторону Щербинок, и поток авто по проспекту рос с каждым годом.

Условия нашей сделки были: мы менялись квартирами с меньшей на большую официально из-за престижа проспекта Гагарина относительно Лапшихи, а фактически из-за хорошей доплаты (1900 рублей при нашем доходе с Ниной 220 рублей в месяц). Моя мама сначала не очень хотела переезжать, но в итоге я убедил ее тишиной, чистым воздухом, горячей водой вместо колонки и видом из ее окна на большой луг, где пасли стадо коров (тогда улицы Ивлиева фактически не было).

Илл. 152. [Обменный ордер]

В день переезда произошел неприятный инцидент между нами и бригадой грузчиков, которые отказались грузить около десятка коробок с книгами и всякой мелочью, которые я по чьему-то совету не вписал в перечень перевозимых вещей, надеясь доплатить за них прямо грузчикам. Но старший бригады отказался, и конфликт продолжался до приезда представителя перевозчика, которому я предъявил обвинение в нетрезвости старшего бригады, от которого несло перегаром, и к тому же наш шкаф (который сейчас в саду) при переносе развалился, когда его уронили на лестнице.

Во время споров и взаимных обвинений наши партнеры по переезду ждали у подъезда с вещами, что было для нас с Ниной основным стимулом для скорейшего завершения конфликта. После приезда на новую квартиру мы обнаружили, что забыли в суматохе мой письменный стол (сейчас стоит в сарае в саду), который мы заранее выставили на площадку между нашим этажом и четвертым, чтобы он не мешал выносить крупную мебель.

В числе наших потерь при переезде оказалась порча документов, которые хранились в сумочке у Нины, куда я положил плохо закрытую бутылку спирта для грузчиков, а после начала конфликта с ними забыл вынуть. Наши паспорта пострадали не сильно, а мой партийный билет я был вынужден поменять через полгода, ценой строгого выговора по партийной линии.

Илл. 153. [И еще один обменный ордер]

На следующий день я взял грузовик из гаража КБ, шеф (Василий Иванович) дал мне в помощь двух человек из нашего отдела, и мы привезли стол, в большом ящике которого были многие документы, и привезли самые ценные вещи (лыжи и другой спортинвентарь) из сарая в подвале.

Нашей новой квартирой мы были все довольны, включая мою маму, несмотря на некоторые сложности с транспортом для меня и Нины. Светлана пошла учиться в 46-ю школу, в этом же классе оказалась и соседка по лестничной площадке Наташа, которая тоже занималась художественной гимнастикой.

***

Каждым летом в те годы мы ездили на нашу турбазу, причем поочередно с Ниной, чтобы Светлана могла побыть там подольше — в течение четырех смен. Памятная смена у меня, и не только у меня, была в 1974 году, когда сгорела старая баня.

На следующий после приезда день мы, как всегда, собрались после тихого часа на волейбольной площадке на матч открытия: Анна Бахарева атаковала, а Роберт Гетман ставил блок, и поскольку он прыгнул выше, а она подвернула стопу при приземлении, то он своей ногой сверху наступил на ее ступню. Раздался крик, Анна упала на спину, и все окружающие с ужасом заметили, что одна ее нога стала короче, так как вся ступня была повернута под прямым углом к лодыжке.

Все растерялись, и только Ия Корягина через несколько секунд пробилась к Анне, взялась за ее ступню и решительно повернула ту на прежнее место.

Через полчаса мы (Ия, Венка Крайнов и я) повезли Анну в Сосновское, в больницу, где после осмотра хирурга ей наложили гипс и выдали костыли. Часам к девяти вечера мы вернулись. Все остальные дни матчи по волейболу проходили под квалифицированное судейство Анны, которую мы в шезлонге доставляли на площадку.

Глава 22

Через несколько дней у меня был день рождения (40 лет), на который я пригласил Витю Кочеткова, Венку Крайнова, Юру Пятилышнова, а также Анну и Ию. Поскольку я был на турбазе без Нины, я пригласил Витю и Юру без жен, которым я через мужей принес свои извинения.

Я выбрал место для праздничного ужина на берегу озера в направлении Золотого пляжа, где в мелком ельнике стоял стол с парой скамеек. Мы решили, что каждый из приглашенных свой ужин забирает с собой, а мы трое: я, Венка и Витя — идем по берегу с напитками, а Анна (на костылях) с Ией и Юрой плывут к месту встречи на лодке.

Вечер прошел замечательно, в дружеской и сердечной обстановке с пением песен Окуджавы, Высоцкого под занавес. Витя ушел пораньше, так как он заранее договорился в этот день вместе с Борисом Аратским париться «по-семейному» в бане, которая в те годы стояла недалеко от танцплощадки.

Часов в одиннадцать ночи я с Венкой ушел по берегу домой и сразу лег спать, а Юра с Ией отплыли на лодке к пирсу, который из-за высокого уровня воды в те годы стоял как раз напротив домика на холме, в котором девушки жили.

Илл. 154-155. [Книжка квартиросъемщика]

Другие события этой ночи рассказала мне Анна (первую часть): когда лодка с тремя участниками банкета находилась на середине озера, между Юрой и Ией возникла легкая потасовка за право грести, в итоге лодка зачерпнула бортом воду и чуть не перевернулась, что, учитывая наличие на борту Анны с гипсом на ноге, могло иметь печальные последствия.

Наконец лодка причалила к пирсу, Юра остался привязывать лодку, заполнившуюся водой, к пирсу, Анна при поддержке Ии стала подниматься по склону к своему домику, когда они услышали от пирса крик Юры, который в тот момент уже вывалился в воду из лодки, а та тихо пошла ко дну. Время было около двенадцати часов ночи, люди все уже спали.

Ия бросилась по склону вниз, в темноте налетела на скамейку и зарылась лицом в песок. Картина маслом: Анна стоит на костылях, чуть не падая от хохота, Ия сидит на песке, протирая глаза, Юрка плещется в воде у пирса.

Илл. 156. На турбазе со Львом Ларионовым [качество фото очень плохое]

Когда все трое вошли в домик, Ие пришла в голову светлая мысли: баня еще горячая, и кто-то из них знал, где лежит ключ. И они вместе с Юркой, который замерзал в своей мокрой одежде, побежали к бане.

Картина была такая: под крышей бани со всех сторон поднимался дым, а у трубы рубероид уже тлел. Тревога была поднята своевременно, от озера были проложены пожарные шланги, а любители хорошо попариться — семьи Аратских, Антоновых и Кочетковых — приняли активное участие в тушении.

Впоследствии я предложил присвоить Ие и Юрке звание «почетного пожарного» турбазы и выдать именные каски, поскольку опасность была очевидна, так как рядом с баней росло несколько сосен и пожар был бы большим.

На следующий год начали строить новую баню.

Илл. 157. [Семья Казаковых, 70-е гг.]

Профком КБ по согласованию с руководством стал проводить между сменами так называемые семинары, когда в пятницу уезжала очередная смена и на два дня приезжал отряд руководителей подразделений КБ, руководители партийных, профсоюзных и комсомольских организаций и видные спортсмены.

Ужин в пятницу и субботу был со спиртными напитками, столы сдвигали по периметру столовой, а середина была отдана под танцы и выступления самодеятельных артистов, которые прерывались общими песнями под баян.

Перед ужином были всякие спортивные состязания: по волейболу, футболу, бильярду, настольному теннису и плаванию. Победители награждались грамотами, а позже — и медалями, которые вручались во время обеда в воскресенье в день отъезда.

Илл. 158. [И еще грамота - за бильярд]

Во время одного из семинаров со мной случилась забавная история: после ужина с напитками и танцев я решил перед сном искупаться, одежду вместе с очками, которые я в те годы носил постоянно, сложил на скамейку на пляже. Выбравшись на берег, я почувствовал озноб и сразу направился в палатку, которая была рядом, чтобы переодеться с сухое, но не вышел и завалился спать.

Наутро я проснулся от того, что директор турбазы Афанасьев заглянул в мою палатку и сказал кому-то: «Казаков на месте!» — чему я спросонья не придал особого значения.

И только после завтрака, когда мы с Левой Ларионовым играли в бильярд, к нам снова подошел директор базы и спросил, показывая мне очки: «Не твои?» Я сразу вспомнил свое вечернее купание, когда я оставил одежду и очки на скамейке, и был вынужден признаться, что не сознательно имитировал свое утопление, а находился в эйфории после отлично проведенного вечера.

В последующие годы «семинары» стали проводиться по окончании летнего сезона вплоть до 1985 года, когда был принят указ о борьбе с алкоголем.

Илл. 159-161. [Знаки победителю соцсоревнования, 1975 и 1976 гг.]

В середине 70-х годов я несколько раз ездил в командировку в Новосибирск, в институт-разработчик НРЗ (наземный радиозапросник), антенна которого была встроена в нашу антенну. Два рейса в Новосибирск, которые проходили через Горький, вылетали из Минска и Вильнюса и были удобны для нас, поскольку прилетали в аэропорт Толмачево ранним утром.

Из этих командировок у меня вспоминаются несколько курьезных случаев: два имели место в аэропорту Свердловска, когда наш самолет по пути в Новосибирск совершал плановую посадку в середине ночи, когда половина пассажиров спали.

В первом случае один из пассажиров не вернулся в самолет после прогулки по аэровокзалу, несмотря на призывы диспетчера по радио, и поэтому вылет задержали часа на полтора, пока не нашли его багаж, который по правилам перевозок был удален с борта.

Во втором случае, когда все транзитные пассажиры вернулись на борт и стюардесса стала пересчитывать их, то с остальными, которые спали в креслах, оказалось на одного человека больше!

Стюардесса встала посредине салона и громко крикнула: «Кто забыл сойти в Свердловске?» — и, обращаясь к мужчине, который спал в кресле прямо под ее боком, спросила: «Вы, например, куда летели?» Он ответил: «В Свердловск!» — чем вызвал дружный смех остальных пассажиров, кроме тех, которые ожидали посадки у трапа.

***

В самом Новосибирске со мной случился интересный случай с моей сумкой, я забыл ее в вестибюле гостинице, в которой мы (я с двумя товарищами из КБ) остановились после вечерней прогулки по магазинам на предмет ужина. Поскольку командировка в Новосибирск была короткой (не более трех дней), я взял только дорожную сумку с самым необходимым.

После плотного ужина с местным пивом мы все завалились спать, и мне снился сон, где мы ходим по магазинам и после возвращаемся в гостиницу и поднимаемся по лестнице на третий этаж в свой номер. И в этот момент я осознал (во сне), что сумки со мной нет.

Эта мысли пробудила во мне чувство тревоги, и я проснулся. Взглянул на часы: около трех ночи. Включил свет и убедился, что сумки в комнате нет. Я оделся, спустился вниз и спросил у сонной дежурной, где они хранят забытые вещи. Она показала мне каморку, где я увидел свою сумку, которую забыл в вестибюле рядом со станком для чистки обуви.

Вернувшись в свой номер, я поставил сумку в шкаф и лег спать, а утром я поведал своим компаньонам о своем вещем сне.

***

Наиболее курьезная история произошла со мной во время очередной командировки в Новосибирск в день вылета домой. Я был тогда один, и мне удалось поселиться в гостиницу артистов местного цирка, которая была недалеко от касс «Аэрофлота», откуда отходил автобус до аэропорта.

Был конец октября, и в Новосибирске днем температура достигала минус 15–17 градусов, а я был обут в легкие ботинки.

Мой самолет вылетал рано (примерно ввосемь утра), и я попросил дежурную разбудить меня около пяти часов, чтобы успеть на первый автобус, который отправлялся около шести часов. Я пришел на остановку автобуса где-то в 5:45, кассы были закрыты, и мне пришлось на улице ждать автобуса при температуре ниже минус 20 в легких ботинках.

Где-то через полчаса пришел автобус, к счастью — ЛиАЗ, я взобрался на заднее сиденье, ближе к теплому мотору, так что в момент прибытия в аэропорт (примерно 50 минут) я почти отогрелся. Через полчаса, когда я перекусил в буфете со стаканом портвейна и горячим кофе, началась регистрация, и я занял очередь за девушкой с оригинальной шапкой (длинные уши до пояса), которая почему-то отошла от стойки регистрации, но я тогда не обратил на это внимания.

Когда табло на посадку загорелось, а всего в номере рейса было четыре цифры, и три из них я помнил точно, и поэтому подошел к группе, собравшейся под табло, и хотел уже вынуть билет, чтобы сверить номер рейса, когда опять увидел в толпе девушку в шапке с длинными ушами.

***

Сомнения у меня отпали, я погрузился в вагончик и по пути к самолету услышал разговор двух мужиков, что вчера в Улан-Удэ выпал сильный снег. Сомнения снова возникли у меня (поскольку Улан-Удэ располагался восточнее), и они усилились, когда я увидел самолет «Ту-104», а на маршрутах в Минск и Вильнюс летали«Ил-18» или «Ан-10».

Поэтому я спросил стюардессу у трапа: «Куда летите?» — на что она, слегка удивившись, ответила: «В Хабаровск. А вам-то куда нужно?» Я сказал: «А мне нужно на рейс в Минск!» Она показала на самолет, который стоял в стороне метров на 150 и к которому был подан трап! Я в панике вообразил, что пассажиры уже на борту, и бегом рванулся к самолету«Ил-18».

Когда я взбежал по трапу и открыл дверь, то убедился, что салон пуст. Удивленная стюардесса спросила, как я здесь оказался. Мое объяснение ее удовлетворило, и она заметила, что это не первый случай, когда пассажиры путают рейс только из-за одной цифры в номере (когда остальные три цифры совпадают) и время вылета почти одно и то же.

Когда остальные пассажиры прибыли на борт, я увидел среди них знакомого человека — Льва Лубянцева, моего сокурсника по политеху, который работал в ГНИПИ. Мы сели рядом, и во время разговора выяснилось, что он провел одну ночь в кресле вестибюля гостиницы артистов цирка, где у меня в эти дни был шикарный номер с большим диваном.

Пути господни воистину неисповедимы!

***

Если вспомнить авиаперелеты, то только из Волгограда в Горький (возвращаясь домой из Кап-Яра) у нас было два интересных случая. Один в канун Нового года, когда вылет задержали не меньше чем на четыре часа из-за сильной пурги, и многие из нашей группы, которые везли домой к празднику свежемороженую осетрину, были вынуждены выходить из здания аэропорта на улицу, где температура была ниже минус 20 градусов, и ходить кругами около здания, чтобы рыба не потекла.

Во втором случае, накануне уже 7 ноября, нам не удалось достать билеты в Горький, и мы взяли билеты на Москву, где надеялись на дополнительные поезда в восточном направлении.

Перед прилетом в Москву стюардесса объявляет: «Столица нас не принимает, сильный ветер, идем на посадку в Горький!» И была сильно удивлена, когда почти треть пассажиров (а нас было около 15 человек) заорали «Ура!».

Но оказалось, что наша радость была преждевременной, нам запретили выдавать багаж, поскольку по документам все мы были обязаны вместе с багажом долететь до места назначения!

Мы позвонили в КБ, и наш руководитель военной приемки полковник Трощак звонил в аэропорт Внуково и просил в виде исключения завершить полет нашей группе в Горьком. Разрешение было со скрипом получено, и только благодаря непогоде в Москве мы были дома на день раньше.

***

В эти годы мы традиционно проводили свои отпуска на турбазе. Светлана в школьный период занималась усиленно художественной гимнастикой в доме спорта «Спартак», который располагался близко от нас, сразу за новыми корпусами университета. Света занималась гимнастикой с шести лет и в 1973 году в возрасте десяти лет выполнила норму второго взрослого разряда, и в конце сезона1973/74 года встал вопрос, как совмещать учебу в школе с ежедневными тренировками с учетом переезда на новую квартиру, ведь время на тренировку (два часа) и транспорт (полтора часа) оставляло на уроки и отдых менеедвух часов вечером.

И перед нами встала дилемма: или переводить Светлану в школу-интернат со спортивным уклоном, как советовала тренер по гимнастике, или прекращать занятия. Мы все трое выбрали второе: закончить хорошо школу с перспективой учебы в институте.

Илл. 162, 163. [Волейбол, 70-е]

Летом 1975 года нас ожидали два приятных события (помимо традиционной смены на турбазе). Нине удалось достать путевку во всесоюзный лагерь «Орленок» на Черном море, а мне с Ниной наш профком выделил путевку по маршруту Горький — Астрахань и обратно на пароходе «Михаил Кутузов» класса 2Б (главная палуба, полки вертикально).

Проводив Светлану в «Орленок», мы отплыли на «Кутузове» в Астрахань. Через несколько дней у нас образовалась компания из пяти человек: две подруги нашего возраста из соседней каюты и мужчина из одноместной каюты на верхней палубе, знакомый одной из подруг.

Время на пароходе мы проводили за игрой в карты (играли в «кинга»), шахматы с Ренатом из нашей компании и общими застольями. Во время стоянки в Саратове мы с Ниной вспоминали этот город, поскольку семья Савкиных жила здесь в1949–1951 годах, а я был в 1954 году месяц на практике в составе нашей группы на заводе, где отец Нины был военпредом четырьмя годами ранее.

Илл. 164. [Во время круиза на "Кутузове", судя по всему Ульяновск, у входа в главный музей Ленина]

Пароходный круиз продолжался 14 дней, на обратном пути главным блюдом на наших совместных застольях были сушеная рыба и арбузы. Строитель Ренат оказался каким-то начальником и позже помог нам достать несколько упаковок керамической плитки для облицовки нашей ванной, что в те годы было большим дефицитом среди наших соседей.

Среди наших соседей, а мы в ресторане столовались за большим столом на восемь человек, оказался мастер-отделочник из строительной конторы Рената, с которым я договорился об облицовке, и вот уже почти 45 лет вся плитка держится.

***

Поездка в «Орленок» оказалась для Светы удачной, смена там продолжалась около 40 дней, и она вернулась домой только в середине августа, наполненная чувствами после южного отдыха на берегу теплого моря. Лагерь ЦК ВЛКСМ «Орленок» состоял из нескольких пионерских дружин, одна из которых, «Морская» (где была Света), располагалась на берегу моря в палатках, которые стояли от пляжа не дальше 100 метров.

В те годы ЦК ВЛКСМ и центральное ТВ проводили популярный тогда конкурс-игру «А ну-ка, девушки!» и «А ну-ка, парни!», в которой участвовали пионервожатые со всей страны.

В этом году (1975) конкурс проходил как раз в «Орленке», так что вожатые этого лагеря принимали непосредственное участие в игре. Ведущими конкурса были известные по КВН Масляков и Жильцова, а в жюри были известные спортсмены и композиторы, в частности Ян Френкель.

***

На одном из этапов игры — песенном конкурсе, где участники-вожатые соревновались в умении дирижировать хором своих дружин, исполняя свою выбранную песню, —принимала участие и наша Света. Центральное ТВ по вечерам в течение недели показывало этот конкурс, и мы с Ниной и бабушкой смотрели все эти передачи на нашем черно-белом телевизоре «Радий-Б», цветного ТВ тогда не было.

У Светланы был листок с автографами Маслякова и Френкель, потом, к сожалению, он был потерян.

Поездка в «Орленок» была ярким воспоминанием в жизни Светланы, и после этого она уже не ездила в местные лагеря.

Глава 23

В апреле 1976-го Нина ушла в декретный отпуск, а на 15 мая у меня была назначена встреча выпускников 1956 года (20 лет) в ресторане гостиницы «Ока». Съехалось много народу (более 100 человек), вечер прошел замечательно, и следующий день был посвящен встречам по отдельным компаниям. Мы договорились о встрече на квартире у Докторовых в составе: Володя и Лариса, мои одногруппники Свешниковы — Петр и Бэла (приехавшие из Вильнюса) и я — один, с пояснениями, почему Нины нет.

Я вернулся из ресторана поздно, был уже третий час ночи, стало светать, и улегся на диване в большой комнате, чтобы не тревожить Нину и Свету, которые спали в эту ночь вместе в спальне.

Только я заснул, когда меня разбудила Нина (было около четырех утра) словами «Вызывай скорую помощь, едем в роддом!» Машина с медиками приехала примерно через 25 минут, и через 10 минут мы были в роддоме на Фигнер (впоследствии на Варварке).

***

Дома меня встретили взволнованная бабушка и Света, которым я только повторил то, что сказали мне в роддоме: «Ждите и звоните!»

К двенадцати часам я уехал к Докторовым, у которых был телефон, и после очередного звонка (около половины второго) мне сообщили: «У вас — сын, вес 2800 граммов, рост — 49 сантиметров, все благополучно». Вся наша компания подняла тост за родителей и за малыша.

Засиживаться в гостях я не стал, простился со Свешниковыми и поехал домой, сообщить радостную новость бабушке и Светлане.

***

Позже, выпив крепкого чая, чтобы устранить последствия дневного застолья, я поехал в роддом, передал Нине записку и увидел ее в окне палаты, которое было закрыто.

На четвертый (или пятый) день Нина с сыном по совету лечащего врача получила направление в детскую больницу «Айболит» в районе Машзавода на срок четыре недели, куда я три раза в неделю ездил с передачками, возил Нине фрукты и свежие овощи, а сыну — витамины.

На момент выписки из «Айболита» Дима (как мы назвали сына, выбрав из двух вариантов: Дмитрий или Роман) уже набрал вес, и я помню, как пожилая нянечка из больницы сказала нам: «Не огорчайтесь, что он родился маленьким! Такие дети быстро растут».

И действительно, через четыре-пять месяцев Дима догнал норму по весу и росту.

Илл. 165. В 70-х гг.

Здесь нужно упомянуть о курьезном случае с нашими соседями по площадке (напротив нас в однокомнатной квартире). Там жила семья из трех человек: муж и жена чуть старше нас и их дочь примерно семи лет.

Эта соседка была очень полной женщиной, и мы не догадывались о ее беременности. Поэтому когда другая наша соседка (мать Натальи Новицкой) на следующий день после отъезда Нины в роддом сообщила бабушке, что эту нашу общую соседку тоже увезли на скорой, то это было полбеды… главное совпадение, что фамилия этой семьи была тоже Казаковы!

Когда сосед позвонил в роддом, ему сказали: «У вас сын!» Мужик был очень доволен, на работе закатил пьянку, а на следующий день получил от жены ответную записку: «Дурак! Какой сын? У нас дочь!»

Он кинулся снова в регистратуру: «У вас — сын!»

Мужик поднял шум, и выяснилось, что в журнале было две Казаковых, у одной родился сын, у второй, позже на полсуток, дочь. У соседа был повод снова напиться, в этом случае — с горя. Некоторое время спустя эта семья переехала на другую квартиру.

Жизнь нам иногда преподносит такие сюрпризы.

***

После Нового (1977) года Нине надо было выходить на работу, поскольку декретный отпуск в те годы был полгода. Как раз в то время у моей мамы здоровье ухудшилось, и нам пришлось искать няню. Дима в это время уже перегнал норму по росту и весу.

Через неделю мы нашли в корпусе 3 [имеется в виду дом по улице Васюнина, 12, корпус 3, а наш был корпус 4. —Д. К.] на первом этаже пенсионерку, которая, по ее словам, являлась «профессиональной няней» и обещала ежедневные прогулки с ребенком.

Первые месяцы мы были довольны, а потом мы стали замечать у Димы покраснение щек и шелушение кожи — явные признаки диатеза. Нянька нам объяснила, что они много гуляют. Детский врач поставил диагноз (уже очевидный) — диатез и прописал соответствующие лекарства. Но диатез не проходил, и в середине апреля на этом фоне Дима заболел воспалением легких, и Нине пришлось взять больничный.

***

Кто-то посоветовал Нине «народное» средство — обмотать грудь и спину Димы простыней, намазанной горчицей. После нескольких часов этой процедуры я, держа сына на руках, почувствовал, что он стал задыхаться. Я немедленно скинул простыню с горчицей и велел Нине вызвать скорую.

Врач скорой сделал Диме укол и отправил его вместе с Ниной в областную детскую больницу. Когда я на следующий день пришел в больницу с продуктами, вещами и лекарствами (которых в больнице не было), я был удивлен условиями, в которых находились матери с маленькими детьми: большая палата примерно на 20 человек, дверь, которая никогда не закрывалась, ведущая в большой коридор, по которому бесконечно бегали дети постарше с криками и шумом, мало места в холодильниках на всю эту ораву пациентов.

Поэтому неудивительно, что, как только Диме стало несколько лучше, они с Ниной сразу вернулись домой.

***

В это время я узнал одно любопытное обстоятельство поведения нашей бывшей няньки, которая давала ребенку, начинающему плакать, кусок сахара, чтобы он начинал его сосать и замолкал. Вот откуда у Димы развивался сильный диатез: его ежедневно травили большим количеством сахара.

Эта информация поступила мне от сантехника из жэка, который приходил к нам менять кран и который оказался соседом нашей няньки по коммунальной квартире в доме 12, корпус 3.

Надо сказать, что последствия этого диатеза сказывались у Димы до возрастачетырех лет и все это время мы ограничивали его в сладостях.

***

Летом этого года Дима окончательно поправился, и здоровье моей мамы к этому времени улучшилось, так что следующиетри года Дима был под опекой родной бабушки, которой иногда помогала Светлана.

Летом 1979 года, когда Диме было три года, мы в первый раз повезли его на турбазу, выдав за четырехлетнего и строго предупредив, чтобы он отвечал на вопрос «Сколько тебе лет?» — «Четыре года!». Несмотря на пункт Положения о порядке отдыха на турбазе, по которому возраст детей был не менеепяти лет, профком принял мое заявление в тот год, поскольку младшему сыну председателя профкома Пятилышнова было тогда тожечетыре года и он был тогда на турбазе с отцом.

Но Дима сам обнаружил своей возраст, когда во время поездки на турбазу, увидев стадо коров, закричал: «Папа, смотри — лошадки!» — что в возрасте четырех лет было удивительно.

***

История посещения Димой турбазы продолжилась в следующем году, когда Пятилышнов заявил мне: «Профком в этом году не будет принимать заявление, где дети младше пяти лет!» — а я в ответ сказал ему: «Понятно, но эти строгости появились потому, что твоему сыну уже пять лет».

Но я в это время уже стал секретарем парткома института, и, когда я упомянул в разговоре с Киселевым о позиции профкома по отношению к Диме, он сказал: «Но вы не наш работник, а находитесь в штате райкома, поэтому наше Положение на вас не распространяется, да и к тому же ваша жена врач, и можете считать, что этот вопрос согласован».

Нашим постоянным местом на турбазе на протяжении многих лет была комната №4 в домике 14 [мне запомнилось, что домик был номер 11. —Д. К.], крайний домик «Щербинок», откуда открывался чудесный вид на озеро.

***

Но вернемся на несколько лет назад, к моему непосредственному участию в разработке темы «Унжа». В эти годы (1974–1976) был известный арабо-израильский конфликт, где мы поставляли Египту наши РЛС «Иртыш», а США продали Израилю партию истребителей «Фантом», которые на скорости примерно в 850 километров в час могли летать на высоте всего около 100 метров, так что все наши РЛС могли видеть цель только на расстоянии менее 10 километров, что не давало нашим ЗРК подготовиться к стрельбе.

Летом 1974 года наш главный инженер Бухвалов поручил мне принять участие в испытании всех типов РЛС ПВО с целью оценить их возможности по обнаружению низколетящих целей. Испытания проходили на полигоне «Донгуз» под Оренбургом, где самолеты«Ил-28» совершили около полутора десятков полетов на высоте 100 и даже 50 метров.

***

В главке ПВО МО в Москве было проведено совещание, в котором принял участие и наш главный инженер Бухвалов Е. В.

По ходу совещания Бухвалов предложил поднять в РЛС «Иртыш» второй комплекс антенны на 32-метровую мачту «Унжа», которая серийно выпускалась на нашем заводе, чтобы переключить аппаратуру РЛС к этой антенне для повышения дальности обнаружения низколетящих целей. Заказчик принял это предложение и профинансировал нашу работу, обязав наше КБ разработать техническую документацию и изготовить опытный образец РЛС «Унжа» с целью проведения летных испытаний.

До конца года документация была готова, и в мае 1976года опытный образец РЛС был отправлен на полигон «Донгуз».

***

В июне наша бригада в составе пяти монтажников и конструктора-антеннщика во главе со мной выехала на полигон и за три недели развернула РЛС на позиции. Вернувшись в КБ, я вместе с заказчиком разработал программу летных испытаний, и после ее утверждения ГУ МО я выехал на полигон.

Программа включала в себя полеты самолета«Ил-28» на высотах 1000, 500, 100, 50 и даже 25 метров, поскольку полигон располагался в степи с очень ровным рельефом. Испытания прошли весьма успешно, их результаты подтвердили наши расчеты (дальность увеличилась примерно до 22 километров на высоте полета 50 метров), что позволило нашим ЗРК готовиться к стрельбе.

Комиссия по испытаниям подписала акт с положительной оценкой и рекомендовала ГУ МО принять изделие на вооружение.

***

Во время испытаний я часто по вечерам ходил в клуб части в бильярдную, где стояли три больших стола, привезенных еще до революции из помещичьей усадьбы. Маркер бильярдной (это была пожилая женщина) рассказывала, что несколько лет назад приезжал мастер по перетяжке столов и обнаружил клеймо на мраморной плите, лежащей в основе стола, с названием фирмы и датой «1856 год». Этим столам было 120 лет!

В этой же бильярдной я познакомился с летчиком, который выполнял для нас полеты на самолете «Ил-28», по типу легком бомбардировщике-штурмовике. Он рассказал, что полет на высоте 50 метров был очень сложным для него из-за сильной тряски самолета, а на высоте 25 метров (было только два полета) полет был на грани возможного.

После приземления летчик был мокрым от пота, а стрелка-радиста, кабина которого была в хвосте самолета, приходилось выносить из кабины на руках.

***

После возвращения в КБ я выехал в Москву, в ГУ МО для оформления директивы по принятию РЛС «Иртыш-Унжа», причем моя подпись как руководителя работ по форме директивы располагалась выше, чем подпись начальника КБ и даже начальника нашего главка МРП.

Илл. 166. [Иллюстрация из рукописи]

Несколько недель спустя выяснилось, что обещанной премии от заказчика не будет, поскольку работа проводилась не по отдельному договору, а по допсоглашению к договору по серийной поставке изделия «Иртыш»! В итоге начальник техотдела КБ Толя Маслов получил выговор, а Киселев по моему представлению выдал премию нашему небольшому коллективу разработчиков изделия «Унжа» из фонда КБ, так что суммы были на порядок ниже, чем если бы премию платил заказчик.

***

В середине 1978 года наше КБ начало разработку РЛС «Дельта» для полярных районов страны, главным конструктором был Пименов Ювеналий, начальник сектора автоматизации. Комплекс состоял из двух или трех РЛС и одного командного поста, разнесенных на расстояние до 200 километров.

Каждая РЛС была максимально автоматизированной (то есть ее режимы работы управлялись по радиосвязи с командного поста), и антенна РЛС была спрятана под укрытие из радиопрозрачного материала. Техническое обслуживание обеспечивалось вахтовым методом, то есть бригада специалистов выезжала на несколько дней только раз в месяц.

***

Пименов пригласил меня в группу разработчиков в качестве зам главного конструктора по антенным устройствам. Каждая РЛС комплекса имела обычную вращающуюся антенну и одну неподвижную антенну в направлении командного поста, который имел несколько неподвижных антенн в стороны разнесенных РЛС.

В конце 1979 года наша группа разработчиков представила заказчику технический проект комплекса, который содержал около десяти томов по отдельным системам. Том техпроекта по антенным устройствам, за который я лично отвечал, был одним из самых больших по объему, поскольку он содержал расчеты по одному из важнейших параметров техзадания заказчика — зоны обнаружения.

Техпроект был успешно защищен у заказчика в Москве в ГУ МО, после чего нам выдали премию за этап разработки.

***

Но в начале 1980 года в моей жизни произошел неожиданный поворот: меня вызвал Киселев, но не в свой кабинет, а в партком, секретарем которого был Толя Шабалин, у которого я был заместителем по техническим вопросам. Киселев в присутствии Шабалина сообщил, что по согласованию с райкомом партии Шабалин уходит на хозяйственную работу в КБ в качестве замдиректора по общим вопросам, а на должность секретаря парткома предлагается моя кандидатура.

На начало 1980 года наше КБ сильно разрослось: коллектив насчитывал около трех тысяч человек, из них около 400 человек были членами партии. Секретарь парткома был освобожденным партийным работником и находился в штате райкома партии. Оклад ему устанавливался на уровне начальника сектора (220 рублей), и время пребывания на должности входило в стаж работы.

Все значимые приказы по КБ (реорганизация структуры, кадры, поощрения и наказания сотрудников, выделение жилья и т. д.) подписывались так называемым треугольником: начальник КБ, секретарь парткома и председатель профкома.

***

Это предложение вызвало у меня отрицательную реакцию, мне хотелось продолжить работу в качестве зама главного конструктора комплекса «Дельта», чтобы лично поучаствовать в разработке опытного образца и в проведении заводских, а потом уже государственных испытаний в Кап-Яре.

Киселев в ответ заметил, что техническая сторона, конечно, важна, но представлять весь коллектив КБ на всех внешних уровнях района и города — задача более важная и ответственная. Шабалин отметил, что была еще одна кандидатура — Володя Степаненков, но он отказался по состоянию здоровья: обострение хронической язвы желудка.

Мои собеседники дали мне срок три дня — до даты заседания парткома, на котором моя кандидатура будет утверждена.

***

На следующий день я позвонил Льву Лубянцеву — моему однокашнику по институту, который был в то время секретарем парткома ГНИПИ, и договорился о встрече у него дома, чтобы посоветоваться по этой щекотливой ситуации.

Лев, выслушав мои аргументы на отказ от должности, сказал: «Никто не отменял партийной дисциплины. Если у твоей кандидатуре в парткоме нет альтернативы, ты все равно будешь секретарем, но с выговором из-за нежелания. Прислушайся к мнению большинства».

После этого я сказал на следующий день Шабалину «да», и через несколько дней я был избран секретарем парткома.

Глава 24

На следующий день я был приглашен в райком партии на беседу с первым секретарем Львом Февральным [так у автора, не уверен в правильности фамилии — Д. К.], и через несколько дней состоялось заседание бюро райкома, где я был представлен партийному активу района и утвержден в должности секретаря парткома.

В штат райкома входили все секретари парткомов наиболее крупных предприятий района: завод имени Ленина, завод имени Фрунзе, завод имени Ульянова, институты ГНИПИ, НИИС, «Салют», наше КБ (с его численностью примерно втри тысячи человек и партийной организацией примерно в 400 человек), СМУ по строительству атомной станции (примерно две тысячи человек) и Высшая школа МВД (где партийная организация имела свой партком).

На заседания бюро райкома (около двух раз в месяц) приглашались также секретари партбюро наиболее крупных партийных организаций, таких как мясокомбинат и ГПОГА-9 (управление грузоперевозок).

Илл. 167. [Районная партконференция, 1980 г., папа в верхнем ряду крайний слева]

С секретарями парткомов ГТЗ Македошиным, ГНИПИ — Лубяннцевым и НИИС — Набрежновым я был лично знаком раньше. Мой оклад был по штатному расписанию райкома около 220 рублей (соответствующий должности начальника сектора в нашем КБ), и дважды в год — под Новый год и во время ухода в очередной отпуск —выплачивалась премия в размере месячного оклада. Кроме того, из фонда КБ мне полагалась ежеквартальная премия (как и всему коллективу) за выполнение плана квартала по основным темам (в среднем примерно 100% оклада), но для этого нужно было решение бюро райкома по представлению руководства КБ. В 99% случаев по каждому секретарю парткома решение было положительным.

В итоге моя средняя зарплата в первые годы секретарства, до 1984-го, составила около 350 рублей в месяц (при средней зарплате в КБ около 170 рублей в месяц).

Илл. 168. [Какое-то партийное мероприятие в ННИИРТ, 80-е гг.]

В марте того же года состоялись выборы в местные советы, и я как секретарь парткома был выставлен в качестве кандидата в районный совет от коллектива нашего КБ. Наш избирательный район включал в себя территорию 16-го квартала Приокского района, где находились улица Терешковой и половина Анкудиновского шоссе.

Наиболее значимым учреждением в 16-м квартале была высшая школа МВД, далее был городской онкодиспансер, санаторно-лесная школа и школа №135, где был центр двух избирательных округов для выборов депутатов районного совета от всех избирателей 16-го квартала и где вся ответственность за организацию и проведение выборов лежала на партийной организации нашего КБ и лично на мне как на секретаре парткома.

Илл. 169, 170. [Удостоверение депутата районного совета от 82 года, сохранились еще от 84 и 87 гг.]

Выборы прошли удачно: все депутаты были избраны (и я в том числе) при хорошей явке избирателей (примерно 97%, что в те годы было обычным делом). По двум нашим избирательным округам были избраны 18 человек (примерно четыре человека из нашего КБ).

После официального подведения итогов прошла сессия депутатов вновь избранного районного совета нашего Приокского района, где были избраны члены исполкома районного совета и председатели депутатских групп. Я был избран председателем депутатской группы от наших двух округов; в нашу задачу входил постоянный контакт с населением нашего микрорайона и решение по возможности вопросов по всему спектру жилищных и коммунальных проблем, а также вопросов торговли, медицины и т. д.

Выборы проводились регулярно, два раза в пятилетку, и, забегая вперед, сразу скажу, что я был депутатом три срока подряд и два или три раза за этот период мне довелось провести сессию депутатов в качестве председателя.

***

Весной 1980 года нам удалось устроить Диму в детсад института «Салют» со второй попытки, в первый раз директор детсада отказала Нине, хотя она как работник имела льготы. Я позвонил секретарю парткома института «Салют» Эрнсту Васильеву, тот обещал помочь. Через председателя профкома директору детсада было предложено принять наше заявление, и через месяц Дима уже пошел в детсад.

В этом году Светлана закончила школу и подала документы в мединститут, но конкурс был весьма высоким, и поступить сразу не удалось. Она подала документы на «рабфак», это было подготовительное отделение, куда принимались лица, имеющие медицинский стаж.

Светлана с девятого класса поступила санитаркой в больницу № 5 (где Нина работала) в операционную хирургического отделения. Но после нескольких месяцев работы в операционной, где часто приходилось задерживаться в вечернее время (поскольку экстренные операции проходили в любое время суток), и это мешало учебе, Светлана перешла на место санитарки в лабораторию, где Нина работала. Но этот медицинский стаж позволил Светлане закончить рабфак и поступить в следующем году в мединститут, на санитарно-гигиенический факультет.

***

Лето 1980 года мы провели, как обычно, на турбазе, стараясь, чтобы Светлана и Дима пробыли на Умзово [название озера, на котором стоит турбаза, и самой турбазы. —Д. К.] не менее трех смен, для чего мы с Ниной только одну смену отдыхали вместе.

В августе (20-го числа) Киселеву исполнилось 60 лет, он в это время отдыхал с женой на турбазе. За два дня до этого мне позвонил из Умзово председатель профкома Пятилышнов Юра и спросил, кто приедет поздравлять Кузьмича с юбилеем. Я подтвердил свое участие в поездке и позвонил Бухвалову, исполнявшему обязанности начальника КБ, с вопросом — кого из руководства КБ он намерен включить в нашу поздравительную команду.

Евгений Васильевич назвал мне Келлера, его зама, и полковника Трощака, руководителя нашей военной приемки.

Илл. 171. [Одна из поездок на турбазу, но вряд ли та самая. Самый высокий по центру - Проскурин, папа справа от него ]

И в середине дня 20-го числа мы двинулись в путь.

Нашим водителем был новый человек, и выяснилось, что единственным из нашей компании, кто знает дорогу от Волчихи до турбазы, был я. Но я много раз ходил пешком от Волчихи до Умзово в первые годы жизни нашей турбазы по самой короткой дороге, и это была фактически большая пешеходная тропа, а наши авто ездили по более длинной расхоженной дороге. Поэтому мои знания не отличались абсолютной точностью.

Как следствие мы на одной из многочисленных развилок повернули не туда, и через полчаса я узнал большую поляну по дороге на Бочиху за нашим озером. Теперь было ясно, куда ехать, и минут через двадцать мы были на базе. Нас встретил Пятилышнов, сообщил, что Кузьмич недавно ушел в лес, и предложил нам пообедать.

***

Начальник турбазы Лаврентьев выставил на наш стол бутылку водки, после чего мы уже вчетвером (плюс Пятилышнов) расположились в беседке около домика Кузьмича. Через полтора часа из леса показался Кузьмич, мне предложили сказать поздравление нашей компании от имени коллектива КБ, и Пятилышнов вручил юбиляру подарки, в числе которых была редкая книга о выдающихся русских художниках.

Кузьмич без особых эмоций выслушал наши поздравления и пригласил нас в свой домик на берегу озера, где сейчас стоит корпус №8. Его супруга, Маргарита Владимировна, накрыла стол с коньяком и легкой закуской. После второй рюмки коньяка Кузьмич расслабился, и беседа протекала во вполне дружеской обстановке.

Под занавес Кузьмич пригласил нас на ужин в гостиницу, окончание которого плохо помню из-за количества выпитого и хорошей закуски.

В середине следующего дня наша поздравительная бригада после продолжительного купания в озере и принятия по «посошку» отправилась в обратный путь.

***

В конце года Кузьмич стал лауреатом Госпремии в числе разработчиков одного из комплексов нашего КБ. В нашем коллективе давно ходили слухи о преобразовании КБ в институт, для чего были объективные причины: численность работников доходила до трех тысяч человек, более 20 человек были лауреатами Ленинской и Госпремии, около 10 человек были кандидатами наук, более 80 человек имели правительственные награды.

Завод имени Ленина выпускал серийно РЛС П-14 и РЛС «Фургон» (передвижной вариант П-14), которая стала базовой станцией обнаружения всей системы ПВО страны.

Илл. 172. [Встреча выпуска радиофака Политеха 1956 года в 1981 году, на ступеньках 1-го корпуса ГПИ]

На следующий год меня пригласил секретарь парткома ГТЗ Матюшин, куда входила и наша партийная организация [видимо, в ГТЗ, то есть Горьковский телевизионный завод. —Д. К.], и сообщил, что нашим министерством (МРП) принято решение о создании КБ института радиотехники, директором которого будет назначен Володя Проскурин, окончивший академию высшего командного состава МРП и МЭП. Проскурина я отлично знал по политеху и годам работы в нашем отделе (1956–1960 годы), после чего он перешел в КБ завода «Электромаш» на должность главного инженера, а впоследствии стал начальником этого КБ.

Матюшин попросил меня эту новость придержать пока при себе и не информировать даже членов парткома. Во второй половине мая, когда я с Пятилышновым был на турбазе, он задал вопрос в будущем КБ, и я честно ответил, что будет институт с директором Проскуриным.

В начале июня меня пригласили на совещание руководящего состава в кабинет начальника КБ, где были Проскурин и представитель МРП, который зачитал приказ министра о новом статусе КБ и его руководителе. Через неделю я пригласил Проскурина на заседание парткома, где ознакомил его с членами парткома, а их — с трудовой деятельностью нового директора, который ответил на вопросы.

Илл. 173. [Еще какое-то партийное мероприятие]

В начале лета этого года мы с Ниной впервые поехали на садовый участок нашего товарищества, который выделил профком в прошлом году. В течение лета этого года и в следующем году мы регулярно ездили с Ниной и Димой на участок, где рыли грядки и ямы под саженцы деревьев и кустов.

В первое время мы брали лопаты с собой, потом оставляли их в вырытых ямах, на следующий год мы наши лопаты и маленькую палатку оставляли в деревне, в доме, где Нина брала молоко.

***

В один из наших приездов произошел комичный случай: я с Димой расположился на траве пообедать, за его спиной была большая яма на яблоню (глубиной более метра и почти полтора метра в диаметре). Я на мгновение отвернулся в другую сторону, легкий шорох, и когда я повернулся, то Димы рядом со мной уже не было.

Я опять повернулся, и «картина маслом»: Дима лежит в яме на спине, с раскинутыми руками и ногами, и от неожиданности не может произнести ни слова!

Я испугался: не повредить бы ему шею или руки-ноги, но, к счастью, все обошлось, так как земля в только что вырытой яме была мягкой.

Почти аналогичный случай с большой ямой произошел с нашим соседом Молотковым: он один на участке вырыл глубокую яму (примерно полтора метра), и когда окончил работу, то выкинул лопату и потом понял, что выбраться из ямы ему будет нелегко. Рядом никого не было, а трава на краю ямы не выдерживает его веса. Наконец он с помощью снятых штанов сумел подтащить лопату к себе и с ее помощью выбраться на свободу.

Илл. 174-177. [Первая садовая книга из "Радуги"]

Осенью этого (1981) года должны были состояться выборы нового состава профкома, чему предшествовали перевыборы цеховых первичных организаций.

На совещании секретарей первичных партийных организаций, которые я проводил ежемесячно, выяснилось, что в адрес председателя профкома института Пятилышнова было высказано много критики, а профсоюзная организация отдела вращения прямо написала в своем решении «признать работу председателя профкома неудовлетворительной».

Поэтому я предложил секретарям партийных организаций всех подразделений направить в партком все критические замечания в адрес профкома и лично Пятилышнова.

***

На профсоюзной конференции после доклада председателя об итогах отчетного периода работы профкома проходили выборы нового состава профкома. А на следующий день из этого состава избирался председатель и его замы.

Я накануне поговорил со вторым секретарем райкома Овчинниковым, по какому проценту голосов может избираться кандидат на пост председателя, и он подтвердил, что пост руководителя партийной или профсоюзной организации может занимать только кандидат, набравший «квалифицированное большинство голосов», то есть не менеедвух третей.

Илл. 178. [Сохранившийся текст выступления на митинге]

Накануне конференции я был уверен, что Пятилышнов не соберет абсолютное большинство голосов и нам с директором придется искать ему замену. Проскурин предложил кандидатуру начальника нашего экспериментального цеха, который к нам пришел с завода. Но, по имеющейся у меня информации, этот человек был нередко груб с подчиненными, использовал часто ненормативную лексику, в том числе и с женщинами.

Проскурин предложил мне позвонить Юрию Минаеву, начальнику нашего главка, который хорошо знал этого человека (его фамилия была Куртин) по совместной работе на заводе. По существующему порядку все телефоны института, которые имели выход на межгород, а их было ограниченное число, прослушивались, за исключением трех: директора, руководителя военной приемки и секретаря парткома, причем мой телефон не имел выхода на межгород (это было связано со степенью секретности института).

Я позвонил в Москву из кабинета директора, и Минаев сразу ответил, что Куртин не подходит по своим личным качествам как лидер профсоюзной деятельности. Поэтому Проскурин согласился со мной, когда я предложил кандидатуру Толи Еремина, который был в составе прежнего профкома и был в списке, который Пятилышнов принес мне на согласование.

***

Конференция прошла организованно, было немало критики в адрес председателя, что в итоге отразилось на итогах голосования: новый состав профкома был избран значительным большинством голосов, за исключением кандидатуры Пятилышнова, который набрал только 51% голосов!

На следующий день я пригласил Еремина в свой кабинет и объявил ему, что на заседании парткома я внесу предложение рекомендовать его новому профкому на должность председателя.

На заседании парткома это предложение было принято, при этом члены парткома Киселев и Пятилышнов воздержались. Через два часа состоялось заседание профкома под моим председательством в присутствии нашего директора и председателя нашего отраслевого профсоюза области, и я информировал членов профкома о решении парткома по кандидатуре председателя.

Обсуждение было бурным, почти половина членов профкома сначала высказались против, несмотря на итоги голосования. Но после выступления отраслевого председателя и директора, поддержавших решение парткома, и после моего замечания в адрес членов профкома и одновременно членов партии о необходимости проявлять партийную дисциплину в итоге голосования председателем профкома стал Еремин при более двух третей голосов, причем Пятилышнов голосовал «против», хотя на парткоме два часа назад он воздержался.

***

Весной этого года (1983) мне предложили в райкоме бесплатную путевку в санаторий ЦК КПСС «Россия» в Ялте, дорога за мой счет. Путевка начиналась 5 мая, но самолет Горький — Симферополь был только 4-го и 7-го числа. Я взял билет на 4-е число, чтобы в случае чего оплатить сутки наличными.

В самолете увидел знакомого директора НИИИС Седакова, которого мы с Антоновым (Проскурин был в отъезде) несколько месяцев назад ездили поздравлять с юбилеем. Надо сказать, что институт, возглавляемый им, имел высшую степень секретности, из аппарата райкома только первый секретарь имел право посещать этот институт, поэтому мы все (остальные секретари парткома) завидовали секретарю парткома НИИИС Косарикову, который был освобожден от всех проверок комиссий райкома.

Выйдя из самолета, я предложил Седакову доехать до Ялты комфортабельным автобусом с табличкой «Управление делами ЦК КПСС», но он отказался, сказав о заказе такси. Автобус довез нас до входа в санаторий, остальные пассажиры ехали дальше, до других санаториев ЦК. В регистратуре были недовольны моим появлением на сутки раньше, чем указано на путевке, но обязали меня уехать на день раньше.

Глава 25

Санаторий «Россия» состоял из нескольких корпусов, стоящих на разных уровнях по склону большого холма, обращенному к морю. Мой корпус, как и все другие, был повернут фасадом на юг в сторону пляжа, на который можно было попасть на лифте, что было особенно удобно при возвращении. Корпус наш был четырехэтажный и узкий с торца, поскольку все номера на двух человек с лоджией располагались на южной стороне, а противоположная стена коридора была полностью застеклена. Нижний этаж занимал большой холл, где в дальнем углу стоял большой бильярдный стол.

На нашем уровне холма стоял бассейн с чашей (25 на 25 метров) с морской водой и площадкой с лежаками, поскольку часть крыши была остеклена и в солнечную погоду могла отодвигаться на размер площадки. Раздевалки имели по несколько кабин с душем с пресной водой и шкафом с полотенцем и набором мыла. Несколько в отдалении стоялтрехэтажный корпус с большими верандами и еще один корпус, отличный по архитектуре (и более комфортабельный), для иностранных гостей санатория.

На верхнем уровне стоял большой корпус с администрацией и медицинским центром на первом этаже (персонал центра насчитывал более 160 человек), на верхних этажах располагались палаты для заслуженных ветеранов партии. Недалеко находилась столовая со столиками на четырех человек, была заказная система блюд на завтрашний день, официантки были внимательны и расторопны.

Качество блюд было отличным, особого внимания заслуживал так называемый зеленый стол: подносы с разными овощами, как свежими, так и засоленными огурцами, помидорами, редисом, перцем, а также свежей зеленью, чесноком и приправами: хрен, горчица и т. д.

На этом же уровне несколько в стороне располагался магазин, где в продовольственном отделе был большой выбор вин, причем вся отечественная продукция продавалась без наценки, по ценам изготовителя.

Илл. 179. [Воронцовский дворец, но на фото почему-то 82 год]

В первый же день моего приезда нужно было посетить медицинский центр, где врач после беглого осмотра моего организма прописал мне водные процедуры и сеансы гипносна, предварительно выяснив у меня про плохой сон и расшатанные нервы.

Водные процедуры мне полагались через день перед завтраком и состояли из трех позиций: первая — циркулярный душ, где я входил внутрь большой спирали из нержавеющих трубок, во внутренние стенки которых через мелкие отверстия подавалась пол напором вода, и нужно было вертеться с поднятыми руками около пяти минут, вторая — душ Шарко, где нужно было стоять у стенки, периодически поворачиваясь то спиной, то боками под толстой струей воды из брандспойта, который был закреплен на турели, чтобы у медсестры была возможность массировать тугой струей воды все части тела пациента; и третья процедура — контрастные ванны, одна с холодной (примерно 16 градусов), другая с горячей (примерно 32 градуса) водой, по три раза в каждой по пять минут.

После этого душ и легкий массаж (за плату!), поэтому на аппетит жалоб не было.

Что касается сеансов гипноза, которые проходили в полутемной комнате с удобными креслами, под аккомпанемент магнитофонной записи с тихим монотонным голосом, призывающим расслабиться, с паузами для минорной музыки, то я посетил всего два или три сеанса, поскольку минут через 15–20 после начала кто-то из участников (их было около 15) начинал храпеть, потом другие подхватывали, и меня начинал душить смех. Моя нервная система оказалась крепче, чем я думал раньше.

На следующий день после приезда я с моим соседом по палате отправился перед обедом на пляж. Температура воздуха была примерно 22–24 градуса, а воды — 13 градусов (видно было на табло в холле корпуса).

Тем не менее на пляже около 20 лежаков были заняты — коллеги по санаторию принимали солнечные ванны, но в воде никого не было (все-таки было еще 5 мая). Мы прошлись босиком по воде и, озябнув, тоже легли на лежаки погреться на солнце.

На следующий день мы решили все-таки искупаться в море, захватив с собой водки и кусок сыра с луковицей. Нас хватило за заплыв не более 10 метров, вода была весьма бодрящей. Содержимое фляжки позволило нам прийти в себя, а солнце обогрело.

Через неделю температура воды была около 17 градусов, и все солнечные дни мы купались перед обедом, после чего проходили подземным тоннелем до лифта, который поднимал нас до столовой.

Илл. 180. [Севастополь]

Каждую неделю не менее двух раз нас приглашали на экскурсии: в Севастополь, на мыс Форос (самая южная точка Крыма), городской музей и на комбинат «Массандра» с дегустацией вин. В ходе лекции участникам предлагалось попробовать десять сортов вина из рюмок примерно в 25 миллилитров, начиная от сухих и до сладких, запивая каждую порцию вина глотком чистой воды, чтобы освежить послевкусие.

Каждый день я играл в бильярд или на большом столе в холле нашего корпуса, или на столе немного меньшего размера в клубе, окончательный итог встреч с кием в руках был примерно 60 на 40% в мою пользу.

Во время пребывания в санатории я познакомился с земляками: с первым секретарем Сормовского райкома Шабайковым и инструктором Борского горкома Байхолдевым. Мне запомнилась история, рассказанная вторым секретарем райкома (русским) из Алма-Аты, об обычае, принятом во всех среднеазиатских республиках, когда перед уходом в очередной отпуск секретарь собирал у себя дома руководство райкома на обед, а после ухода гостей вынимал из-под подушек (на востоке принято сажать гостей на подушку) конверты с деньгами, чтобы не ограничивать себя в предстоящем отпуске.

Здесь уместно упомянуть, что во всех союзных республиках в партийных организациях на всех уровнях вторыми лицами всегда были русские, составлявшие 25–35% от коренной национальности. Только в руководстве Министерства госбезопасности союзных республик первыми лицами были только русские, а их заместителями были нацмены.

Илл. 181-183. [Набор открыток из "Массандры"]

Пребывание в Крыму оставило у меня хорошее впечатление из-за уровня комфорта, питания и медицинских процедур, хотя в ходе контрастных ванн я влез в холодную воду, которая показалась мне очень холодной, а градусник, который обычно плавал на поверхности, оказался на дне.

Примерно через три минуты (а всего нужно было пять) я окончательно замерз, нырнул с головой, чтобы поднять градусник, и увидел его показания — только 13 градусов (вместо 16)!

Поскольку медсестра куда-то ушла, я выбрался из этой ванны и досрочно влез в другую — с горячей водой, здесь мне показалось, что вода горячее, чем обычно, но я объяснил это влиянием предыдущей ванны. После пребывания в течение нескольких минут (а градусника в этой ванне не было) я попросил у вошедшей медсестры градусник, который показал 38 градусов (вместо положенных 32)!

Медсестра изменилась в лице и после извинений предложила мне вместо компенсации полежать в ванне из трав и какого-то бальзама, что я с удовольствием и проделал.

***

Лето этого года и следующего мы проводили на турбазе, в комнате №4 последнего домика в «Щербинках», откуда открывался прекрасный вид на озеро.

Летом следующего (1983) года мы с Ереминым поехали на турбазу во время немногочисленной первой смены с целью проведать степень готовности условий для отдыхающих. Я взял с собой Нину и Диму, а Толя — жену и сына. Водителем нашего УАЗа взялся быть сам начальник транспортной группы Володя Шилов, который сам ехал на турбазу впервые.

Наша поездка сразу не задалась: когда Шилов подъехал к институту с нашими семьями, где мы с Толей их ждали, выяснилось: Нина забыла мой баул с одеждой и водкой. Пришлось нам возвращаться домой, после чего, не заезжая в институт, отправились в путь, причем на выезде из Щербинок чуть не попали в аварийную ситуацию.

Илл. 184. [Семья Казаковых на турбазе, 80-е, я в центре]

Надо сказать, что июнь этого года выдался очень дождливым, так что Толя предложил ехать через Рой. Проехав несколько километров по лесной дороге после поворота с шоссе на Лесуново, мы попали в узкую канаву и увязли. Не помогли нам даже две жерди, срубленные в лесу.

До турбазы осталось около 12–13 километров.

Провозились мы с попытками вытащить авто из канавы около двух часов, после чего сели отдохнуть, перекусить и обсудить, что нам дальше делать.

Самый оптимальный вариант был кому-то из нас идти на базу и возвращаться с машиной. Но, на наше счастье, появился на дороге грузовик с тремя мужиками, которым ничего не оставалось делать, как вытаскивать нас из канавы, чтобы они могли проехать дальше.

Через полчаса наш УАЗ стоял на сухом месте, но тут оказалось, что переднее левое колесо, которое провалилось в канаву, не держится на ободе, все болты люфтуют. Их пришлось затянуть, и через час мы были на месте — как раз к ужину. Мы с Толей выпили бутылку водки (жены отказались) после всех этих дорожных приключений.

***

На следующий день мы решили провести ужин на берегу озера: Толя наловил немного рыбы, а мы все насобирали ягод и грибов. Все это подготовили плюс порции из столовой с ужина доставили к столику на берегу озера по направлению к Королевскому пляжу, где развели костер и сварили немного ухи вместе с грибами.

Но когда мы все сели за стол и Толя достал водку, его жена Лида резко возразила и заявила, что она и сама не будет пить, и ему запрещает. Я сказал, что в таком случае и мы с Ниной обойдемся без спиртного, но впечатление от ужина было испорчено.

На следующий день Толя спросил, что будем делать с двумя оставшимися бутылками водки: не увозить же их обратно? Я предложил оставить их Лаврентьеву, а Толя сказал, что закопает их на берегу, на что я согласился, но посоветовал хорошенько запомнить место.

Илл. 185-188. [Знак Почета 1983 года, о получении которого в мемуарах ни слова. Хотя о наградах вообще папа не пишет]

Когда мы в конце сезона проводили традиционный так называемый семинар, посвященный закрытию турбазы, на второй день к вечеру запасы водки кончились, и, грустно глядя на одну бутылку для шести человек, Толя вдруг крикнул «Эврика!»и выбежал из домика на берег озера.

И вскоре вернулся с «кладом», но был несколько озадачен: жидкость в бутылках имела желтоватый оттенок, хотя пробки были целы и она была первоначально чистой как слеза. Никто не мог объяснить этого явления, но делать было нечего, вкус не изменился, и содержимое «клада» было реализовано без каких-либо последствий для участников.

***

Но вернемся к концу нашего путешествия: наш шофер Шилов не смог подобрать болтов, аналогичных тем, которые крепили обод левого колеса и резьба которых была наполовину сорвана.

Он по возможности закрепил обод пружинными шайбами, и после обеда мы двинулись в обратный путь. Решили ехать через Волчиху, дорога после сильных дождей была в ямах, вода из которых не позволяла оценить их глубину. В районе деревни сделали первую остановку, чтобы в очередной раз затянуть болты. Володя Шилов признался, что свой водительский стаж прошел в основном на больших грузовиках, для которых состояние дороги не является настолько критичным.

***

В итоге мы в Сосновское приехали только часам к шести, где сделали остановку, после чего Шилов заявил, что он идет искать нужные болты, а мы стали искать варианты ночлега. Я пошел с Ниной в местный универмаг, где был знаком с замдиректора Аней Генераловой, которая предложила заночевать в ее квартире, поскольку муж и сын у нее были в отъезде.

После завтрака пошли к нашей машине, где Шилов сменил часть болтов на другие, хотя и не новые.

Часов в десять мы выехали из Сосновского, Шилов обещал не гнать по дороге. Через два часа, когда мы были в районе Новинок, раздался глухой удар и потом скрежет. Шилов рванул тормоз, и мы с ним наблюдали, как наше колесо катится вперед по дороге, распугивая машины, идущие навстречу.

На наше счастье, мы ехали не быстро, и дорога была прямой, и навстречу нам не ехали большие грузовики, иначе последствия могли быть весьма печальными, а так мы отделались только испугом.

***

Через полчаса мы убедились, что на трех колесах никуда не уедем, но тут судьба сжалилась над нами: на дороге показалась колонна наших машин, перевозивших очередную смену на турбазу, и впереди, как обычно, ехал УАЗ сопровождения. Его водитель остановился, нужные болты у него нашлись, и Шилов стал ставить колесо на место.

Но наши жены заявили, что им надоело путешествовать на неисправной машине, и, остановив попутный автобус, они направились в город. Через час мы тоже отправились путь и потом нередко вспоминали с Толей эту поездку.

***

В 1982 году Светлана, будучи студенткой мединститута, познакомилась с Борисом Новоходским и вскоре вышла за него замуж. Он был старше ее на три-четыре года и учился на старшем курсе меда, и у его родителей была большая квартира на втором этаже старинного дома на улице Алексеевской, прямо напротив кинотеатра «Рекорд».

Свадьба проходила на этой же квартире, где в мои обязанности входило обеспечение праздничного стола мясными продуктами, что в те годы было большим дефицитом. Я решил эту проблему через столовую райкома, которая сделала большой персональный заказ на нашем мясокомбинате.

Молодожены начали жить в квартире Новоходских, но через несколько месяцев Светлана после очередной ссоры вернулась домой, и вскоре она оформила развод.

***

Я уже упоминал раньше, что нашей подшефной территорией был микрорайон 16-го квартала в начале Анкудиновского шоссе, где находилась школа №135, директором которой был Лапшин Николай, учитель физкультуры. В этой школе был неплохой физкультурный зал, где в течение учебного года по четвергам собиралась наша группа здоровья для игры в волейбол.

Наиболее постоянными участниками были Толя Еремин, Витя Кочетков, Игорь Крылов, Роберт Гетман и я, а из девушек Анна Бахарева, Ия Карягина, Вера Кузаева, Тамара Долина. Часто к нам присоединялся и директор школы Лапшин.

Забегая вперед, скажу, что наша «группа здоровья» собиралась в этой школе почти 20 лет, с 1980 до 2000 года, когда я уже шесть лет работал в городской Думе.

К школе был присоединен пристрой, в котором с отдельным входом на вторую половину пристроя располагалась спортивная школа олимпийского резерва по ходьбе на лыжах, где были большая раздевалка, склад лыжного инвентаря и маленькая парилка. По приглашению Лапшина я несколько раз парился там в компании с Бодровым и Ереминым, один раз — с Проскуриным.

***

В это время решился вопрос о статусе нашей партийной организации, которая была формально как цеховая парторганизация в структуре завода, а я и Проскурин были членами парткома ГТЗ. Наш первый секретарь райкома Македошин (выходец из завода, окончил политех позже нас на год) был в принципе не против[видимо, не против отделения. — Д. К.], но требовал согласия директора завода Копылова.

Прсокурину удалось убедить Копылова (после второй попытки), и рекомендация нашего райкома в адрес горкома партии о самостоятельности нашей партийной организации была получена, и соответствующее решение было принято.

Помимо морального удовлетворения, я как секретарь парткома и председатель профкома Еремин получили существенное повышение в окладах: мой оклад составил 300 рублей, а Еремина — 280 рублей, поскольку наш институт в то время уже имел первую категорию по союзной табели о рангах для институтов, которую в нашем районе имели еще только НИИИС и «Салют».

Для справки: оклад первого секретаря райкома был 320 рублей,второго — 300, третьего — 280, секретарь парткома ГТЗ имел только 240 рублей, а в институте оклад директора был 330 рублей, главного инженера — 300 рублей!

Глава 26

Одним из направлений партийной работы в те годы была шефская помощь селу, в рамках которой все предприятия нашего района (как и всех районов города) были закреплены за сельскими районами области.

У нашего института и завода Ленина был подшефным Сосновский район, где нашим подшефным был совхоз «Яковский».

Помимо помощи в период уборки урожая картофеля и овощей — людьми и грузовиками, мы вели капитальное строительство: в течение1980-х годов построили зерносушилку, большой амбар для сена и зерна и три двухквартирных дома.

Примерно раз в месяц или летом даже чаще мы с Проскуриным ездили в Сосновское для встречи с секретарем райкома Чистовым и заезжали в наш совхоз, где наша бригада работала на строительстве. У меня установились дружеские отношения с председателем райисполкома Бойцовым и директором местного мехлесхоза Калинцевым, братом Саши Калинцева, работника нашего института.

***

Лето 1984 года мы с Ниной, как обычно, проводили поочередно в турлагере, чтобы Света и Дима по три-четыре смены находились там. Но в этом году у нас был юбилей, и моя смена начиналась 16–17 июля. В качестве подарка к юбилею Нина получила от меня шубу (примерно 330 рублей, мой оклад был 220 рублей[не совпадает с тем, что было выше, 300; путаница продолжается и дальше — Д. К.]), мы выпили шампанского с коньяком накануне моего отъезда по поводу нашего общего юбилея.

[У мамы день рождения 20 июля, у папы — 25-го, они одногодки, 1934 г. р. — Д. К.]

Накануне моего отъезда я пригласил Проскурина и Антонова приехать на турбазу 25-го числа, а директору Лаврентьеву после приезда поручил купить мяса на шашлыки, овощей и фруктов, вина и водки. К счастью, в этой смене был Коля Канашов, которого я попросил наловить щук на уху. Коля подтвердил свою репутацию «короля спиннинга» и в середине дня вручил мне большой пакет с рыбой, где лежали пять щук.

Илл. 189-192. [Фото с юбилея не осталось, а вот поздравлений - много, тут только часть]

В «гостинице» [отдельно стоявший большой дом повышенной комфортности, где селилось по приезду начальство. — Д. К.] накрыли большой стол с закусками, на улице горел костер, где готовилась уха и жарились шашлыки. Коля Канашов был главным поваром.

Часам к 16 подъехал Проскурин (Антонов, по его словам, опоздал), и юбилей развернулся по полной программе.

Где-то через час приехала первый секретарь Сосновского райкома Цирылева Мария Петровна, несколькими месяцами ранее она была назначена на этот пост. Этот визит для меня стал неожиданным, и я потом сожалел, что не пригласил председателя райисполкома Бойцова, который был утром на турбазе и уехал где-то в середине дня.

Как часто пишут в прессе, застолье прошло в дружеской и теплой обстановке, некоторых гостей приходилось провожать до постели, некоторые сильные личности даже добрались до танцплощадки, где имели сомнительный успех как партнеры по танцам.

Коля Канашов, который взял на себя ответственность за приготовление шашлыков и отлично справился с этой задачей, был в финале обнаружен спящим возле потушенного костра в окружении нескольких пустых (0,7) бутылок хереса.

Наутро все неуехавшие гости дружно собрались опять в гостинице, чтобы привести себя в норму, благо выпивка и закуски еще были.

В память этого юбилея у меня сохранились две медали: одна из родного института, вторая — от института «Салют».

***

Весной этого (1984) года я договорился с замдиректора Толей Шабалиным о приобретении списанного кузова на полигоне «Орловские дворики», оплатил его остаточную стоимость и аренду двух грузовиков: трейлера и автокрана —на предмет доставки кузова на садовый участок.

Во время выгрузки выяснилось, что половина пола кузова и торцевая стенка (где дверь) заметно деформировались из-за ветхости. Для ремонта я попросил своего зама по парткому конструктора Игоря Мокина сделать эскиз торцевой стенки с дверью и крыльцом, а начальника цеха Крайнова изготовить детали крепления и командировать на один день трех монтажников на наш садовый участок.

Теперь у нас на участке появилась крыша над головой, и почти все выходные мы проводили там, тем более что профком арендовал автобус для садоводов утром в субботу туда и в воскресенье вечером обратно.

***

Весной следующего (1985) года я задумался о проекте капитального дома, о котором мы вдвоем с Ниной приняли важные стратегические решения:

— дом строить в виде сруба из сосны;

— верх дома в виде терема [имеется в виду острый конек. —Д. К.];

— капитальная печка обязательно;

— окна в сторону от дороги.

В мае в одну из поездок в совхоз «Яковский» я заехал в Сосновское к директору мехлесхоза Калинцеву с просьбой изготовить за наличный расчет сруб 5,5 на 4 метра. Калинцев внял моей просьбе и даже лично согласился проводить меня в деревню Николаевку, где работала его бригада лесорубов.

Реакция директора была понятна, поскольку в качестве презента я вручил ему литр спирта хорошей очистки.

С бригадой лесорубов я договорился за 300 рублей за всю работу (мой оклад был 220 рублей, а бутылка водки стоила 5 рублей).

Илл. 193-194. [Медаль бабушки от 1985 г.]

Через месяц Калинцев позвонил мне с известием о готовности сруба, но предупредил меня, что его лесорубов не будет в деревне и грузить сруб нам придется своими силами, а еще погода в этом месяце стояла дождливая, и дорога в Николаевку будет размыта.

Я заказал в нашем гараже грузовик КамАЗ (нагрузка 3,5 тонны) и выехал в середине дня на нашу турбазу, где надеялся найти двух человек для погрузки. В это время на базе были Слава Зубов и Вениамин Чернов, которые и согласились мне помочь.

Следующим утром мы выехали в Николаевку, сначала вернулись на шоссе на Рожок через мост над речкой Сережей, потом повернули влево и примерно через 20 километров прибыли в деревню, которая оказалась прямо напротив нашей турбазы, но на другом берегу реки [загадочная для меня фраза, от турбазы до реки Сережи очень прилично. —Д. К.].

***

Наш сруб был собран из трех колодцев по четыре венца в каждом, то есть состоял из 24 стволов по пять с половиной метров и 24 стволов по четыре метра.

Бревна были довольно толстыми (от 20 до 28 сантиметров в диаметре) и достаточно тяжелыми, так как стволы были спилены недавно и к тому же около двух недель стояли под дождем. Наш шофер Володя Агеев, увидев сруб в натуре, сказал: «Не думаю, что все это можно увезти сразу!»

Прежде чем начать погрузку, я стал маркировать все бревна, чтобы на месте сборки в саду они все легли на место, как уже собранные в колодцы. Я прихватил из дома (из Диминых наборов) несколько толстых цветных фломастеров и стал отмечать бревна (например, А1, Б3, В4 и т. д.), что, как впоследствии окажется, было крупной ошибкой.

В начале погрузки мы поняли, что даже бревно четыре метра мы вдвоем не можем поднять в кузов — только втроем! — а бревнопять с половиной метров мы втроем с трудом волокли на плечах к грузовику. Через полтора часа мы погрузили в кузов только один колодец (из трех), причем выбились из сил, и поняли, что нам нужна помощь.

***

Я отправился в деревню, но увы! Все взрослое население было на сенокосе на расстоянии двух-трех километров. Но на обратном пути мне повезло: я остановил мужика на тракторе, пообещал ему деньги и попросил помочь.

Мы с ним вернулись на тракторе, мужик достал длинный трос и спросил нашего шофера о наличии длинной веревки, которая нашлась. Тросом и веревкой мы зацепили бревна за вырубленные на концах выемки (чашки), волоком тащили к грузовику и через них поднимали в кузов. Такая прогрессивная технология позволила нам через два часа закончить погрузку и выехать в обратный путь.

Кузов грузовика был полностью загружен, и разбитая после дождей дорога была весьма трудной даже для такого богатыря, как КамАЗ.

***

В Сосновском Зубов и Чернов сошли, я поблагодарил их, и весь дальнейший путь до сада прошел без осложнений, даже ни одной проверки ГАИ не было. Это был будний день, и я понял, что с выгрузкой будет проблема: мужиков в саду надо искать.

К счастью, поиски мои увенчались успехом — незнакомый мужик курил у своего домика и согласился мне помочь за бутылку водки, а Эдик Комиссаров пришел сам из любопытства. Вчетвером мы довольно быстро разгрузили КамАЗ, и я на грузовике уехал домой, не найдя подходящего материала для укрытия всей кучи бревен — очередная ошибка (хотя бы прикрыть концы бревен с маркировками!).

***

Наступил Новый (1985) год, Светлана успешно училась в мединституте, Дима хорошо учился в школе. Но у моей мамы обострились проблемы со здоровьем: аритмия и повышенное давление.

Поэтому, когда мы в очередной раз поехали на турбазу, Светлана осталась дома, к тому же у нее развивался роман с Лешкой Крошкиным, тоже студентом мединститута. Дней через десять после нашего отъезда мне позвонили из профкома института и передали просьбу Светланы немедленно приехать домой: у бабушки — инсульт.

Диму оставили на турбазе, и через несколько дней, 5 августа, мамы не стало [удивительно, но я хорошо помню, что видел бабушку уже не ходячей, может быть, меня сначала привезли в город, а потом вернули на турбазу? — Д. К.].

Институт принял большое участие в похоронах, был выделен большой автобус «Икарус», на котором приехала большая группа наших сотрудников, райком партии опубликовал некролог в газете «Горьковский рабочий».

Илл. 195. [После смерти бабушки квартиру переписали на папу]

Спецификой этого времени был период после годовщины 40-летия Победы, когда вышло постановление ЦК КПСС «О борьбе с пьянством» и по всей стране была объявлена антиалкогольная кампания.

Продажу водки сильно ограничили, а на свадьбу или поминки выдавали талоны напять бутылок. Я выписал в институте пять литров спирта, купил несколькотреххлитровых банок яблочного срока, и мы с Ниной накануне похорон разводили эти фирменные банки спиртом к соку в соотношении 1:1.

Поминальный обед состоялся в столовой завода РИАП на улице Бекетова, где, к удивлению работников столовой, все гости (примерно 50 человек) были в конце дня в хорошем подпитии, несмотря на наличие на столах только четырех бутылок водки (одну бутылку я отдал шоферу «Икаруса») и 30 банок яблочного сока.

***

Через несколько дней после того, как я привез бревна, мы уехали на турбазу, но были вынуждены (кроме Димы) вернуться из-за инсульта и смерти моей мамы.

Поэтому я смог приехать в сад только через месяц после доставки бревен на сруб и с ужасом убедился, что вся маркировка бревен почти смылась и стала трудноразличимой. Я у кого-то взял масляную краску и, к счастью, увидел в саду Колю Горшкова (в молодости он занимался тяжелой атлетикой) и попросил помочь мне восстановить маркировку бревен.

Из всех 48 бревен за почти четыре часа тяжелой работы мы восстановили 43, остальные были выявлены методом исключения.

Илл. 196. [Моя грамота с турбазы от 1985 г.]

Теперь предстояло подумать о фундаменте, который надежно выдержит сруб из тяжелых бревен. Я договорился с Эдиком Комиссаровым, который был тогда начальником полигона, чтобы тот привез из «Орловских двориков» шесть секций разобранной мачты «Унжа» (длина одной стальной секции 0,7 метра, сечение 20 на 20 сантиметров), которые стали бы после заливки их жидким бетоном основой фундамента дома.

Около недели я копал ямы под фундамент (всего шесть штук) сечением 45 на 45 сантиметров и ставил в них опалубку из досок, в центре каждой ямы помещалась стальная секция, которая на дне ямы крепилась крюками из толстой проволоки (см. рисунок).

Илл. 197. [Рисунок из рукописи]

Все ямы были разной глубины, поскольку участок земли под дом имел уклон в сторону леса и верхние торцы каждой опалубки нужно было ровнять по уровню.

Кроме того я сколотил большой ящик (примерно два с половиной на полтора метра и высотой метр) для жидкого бетона, который стоял на месте нынешнего хранилища компоста, и в центре будущего сруба установил опалубку для фундамента печки, в которую засыпал обломки кирпича, имея в виду пролить их жидким бетоном.

***

В ГПОГА-9 (организация грузового автотранспорта в Приокском районе), с начальником которой я был лично знаком по партийной линии, я договорился об аренде самосвала. Через день я вместе с Толей Баландиным, парторгом нашего ЭМО, выехал на самосвале на бетонный завод нашего района, имея на руках оплаченный талон на два с половиной кубометрабетона.

Через час ожидания подошла наша очередь, кузов наполнился жидким бетоном, и мы выехали в сад.

Приготовленный ящик для бетона был заполнен доверху, и мы с Толей сразу стали заполнять ямы под фундамент жидким, еще теплым бетоном, стараясь не создать воздушные полости внутри стальных секций при помощи деревянных брусков. После нескольких часов напряженной работы мы залили все шесть опалубков, и остатка бетона как раз нам хватило на заливку фундамента под печку. Получившиеся бетонные столбы фундамента в опалубке должны были сохнуть не менее двух недель.

***

Некоторое время у меня ушло на поиски бригады, которая взялась бы за укладку сруба, пара мешков пакли у меня была. И здесь я совершил ошибку, когда на вопрос старшего бригады о возможности вырубить внутреннюю поверхность сруба за дополнительную плату (за укладку я заплатил 100 рублей, половину моего оклада) еще 100 рублей я отказался, о чем сейчас сожалею, поскольку для обшивки стен дома тонкими(полдюйма) досками сейчас придется приложить гораздо больше усилий.

В итоге в сентябре сруб был готов, и остальные строительные работы планировались в следующем году.

***

В конце этого года, когда Светлана была уже беременной, у нее испортились отношения с мужем, и нам с Ниной тоже надоело сносить хамские выпады Крошкина, и после того, как он дернул меня за галстук, а я влепил ему увесистую оплеуху, мы выгнали его из квартиры, а чемодан с его вещами выставили на лестничную площадку.

Несмотря на этот разлад в семейной жизни, Светлана успешно сдала зимнюю сессию и не хотела брать административный отпуск по уходу за ребенком, поскольку ей полагались льготы по количеству часов, проведенных в институте.

***

В начале февраля я уехал в командировку в Москву, и, когда я позвонил 3-го числа домой, Нина сообщила радостную весть: у нас родился внук. Я купил коньяк, и вместе с Анной Федоровной и ее дочкой Ветой мы отметили это событие.

По возвращении домой, я из Москвы, а Света из роддома, мы собрали всю семью у себя дома и представили внука Алексея собравшимся, а 10-летнего Дмитрия поздравили с почетным званием «дядя».

[Тут мне кажется, папа путает сроки, Крошкин был изгнан через некоторое время после того, как родился Алексей, названный в честь отца. —Д. К.].

Илл. 198. [Светлана Львовна и Алексей в 1986 г.]

В марте я подал в райком заявление на путевку в санаторий ЦК КПСС в Крым на май месяц, но я опоздал — в обкоме осталась путевка в хорошо мне знакомый санаторий «Россия», но со сроком прибытия в начале 20-х чисел апреля. Но делать мне было нечего, и я согласился.

Погода в Крыму в этом году весной была хорошей: днем примерно 17–20 градусов, ночью 11–13 градусов. Поскольку море еще не прогрелось (вода в море примерно восемь градусов), то на ночь мы закрывали дверь на балкон, который выходил в сторону моря. Но бассейн работал с семи часов и до 20, что позволяло два-три раза в день его посещать.

В конце моего пребывания (10–15 мая) море несколько прогрелось (15–16 градусов), и перед обедом я несколько дней купался в море не более пяти-семи минут.

Из экскурсий мне запомнились поездки в Севастополь, на мыс Форос и комбинат «Массандра» (дегустация вин).

***

В мае этого года я привез две машины со строительными материалами: одну с досками (толстые — для пола первого и второго этажа, дюймовые — для обрешетки крыши) и жердей для стропил, и на второй привез дверь и пару двойных рам. Чтобы пол нижнего этажа был теплым, я по периметру нижнего сруба приколотил из дюймовых досок сплошной так называемый фальшпол.

Через сотрудника нашего отдела Сашу Пухова, ранее работавшего на заводе керамблоков, я купил два кубометра керамзита и на самосвале привез на участок.

На фальшпол я настелил толстую черную бумагу, пропитанную маслом, засыпал слой керамзита и сверху покрыл тоже бумагой. Далее я положил слой толстыхдвухдюймовых досок, и теплый пол был готов. Аналогично я провел ту же операцию на полу второго этажа.

Осталось вставить дверь и две двойные рамы и сколотить трехступенчатую лесенку под дверь, поскольку нижний косяк двери был на высоте чуть менее одного метра над землей. На этом план строительных работ на тот год был выполнен.

Глава 27

На следующий (1987) год у меня было в планах возвести крышу и сложить печку, чтобы в конце сезона окончательно переехать в дом. По крыше я договорился с Николаем Александровичем Грозновым, плотником по профессии, который уже построил свой домик на соседней улице (крайний к лесу).

Я пригласил Александровича посмотреть наш сруб и приготовленные материалы, после чего и хорошего ужина с выпивкой мы ударили по рукам: работа была оценена в 500 рублей (средняя зарплата в институте была 160 рублей).

Я в течение всей работы помогал НА, а в день установки стропил (стволы длинойшесть метров) нам помогал приятель соседки Воркель.

В результате через примерно десять дней непрерывной работы крыша была готова, я приступил к следующей стадии — возведению печки.

Илл. 199. [Депутатские значки за все три срока]

Вместе со Львом Ларионовым мы заказали в институте грузовик и поехали в Кстово на кирпичный завод, чтобы купить только полторы тысячи кирпичей (на двоих). Из Кстово мы поехали в деревню ко Льву (примерно 30 километров от Бора), выгрузили его половину, приехали на наш участок и выложили стенку из остатков кирпича у дома.

Кто-то из соседей по саду назвал мне адрес печника, и через несколько дней я встретился с ним, и мы согласовали эскиз печки, стоимость работы и необходимые чугунные детали. Было две проблемы: хорошая глина и верх печки через крышу, которая достигаладвух метров из высокого профиля крыши [не очень ясная фраза, наверное, имеется в виду то, что понадобилась очень длинная труба. —Д. К.].

В одной из поездок в совхоз «Яковский» я увидел асбестобетонную трубу с отколотым краем, валяющуюся во дворе администрации совхоза, и спросил у директора, не может ли он подарить эту трубу для садового домика. Естественно, он не мог отказать, и эту трубу мы погрузили в УАЗ и в тот же день привезли на участок.

Вторая проблема, с глиной, была также решена благодаря Саше Пухову, работнику нашего отдела, который имел сад под селением Сартаково и сосед которого откуда-то привез кучу гжельской глины, сине-серой по цвету и очень пластичной. Я договорился с Мишей Шиловым, соседом по саду, которому тоже была нужна хорошая глина, поехать вместе с Пуховым в его сад и загрузить несколько мешков дефицитной глины, что и было сделано.

***

Когда печник приступил к работе, он был очень доволен качеством глины, и в первый день он сложил печку до уровня второго этажа и во второй день вывел трубу на крышу. Я, естественно, все эти дни помогал ему. Работа закончилась первой пробной топкой — тяга была отличная.

На втором этаже я тоже вставил рамы, и остаток сезона мы провели за доставкой старой мебели из города в сад.

***

В этом году в нашем подшефном районе отмечалось 400-летие поселка Сосновское как административного центра района, и руководство нашего института и завода Ленина было приглашено принять участие в торжествах. Мы с Проскуриным предложение приняли, но поздравление от нашего коллектива директор поручил мне.

По моему предложению в качестве подарка администрации района мы повезли новый компьютер (кстати, первый компьютер в Сосновском районе), на экране которого был текст поздравления трудящихся района от нашего коллектива. Компьютер предполагали установить в кабинете первого секретаря райкома.

Илл. 200. [Памятный знак в честь 40-летия НИИРТ]

Власти района собрали большой (по меркам села) митинг (примерно дветысячи человек) около здания райисполкома, где на наспех сколоченной трибуне располагались почетные гости: представители областной администрации, главы отдельных районов, директора совхозов и шефы — представители ГТЗ и нашего института (мы с Проскуриным).

Где-то после трех выступающих слово предоставили и мне, я впервые выступал с речью перед таким множеством людей на открытом воздухе и помнил совет секретаря нашего райкома Саши Македошина: говори не торопясь и слушай, как твои слова разносятся из динамиков.

Накануне я почти весь вечер корпел над своей речью, вылавливая нужные мне факты из разных источников по истории Сосновского поселка. Как мне показалось, выступление мое было успешным: собравшиеся слушали меня внимательно, и также были аплодисменты.

После митинга все руководство района пригласило гостей на ужин на турбазу завода «Металлист», после чего мы с Проскуриным оказались в доме директора этого завода Васюнина (совпадение?) [имеется в виду, что мы жили на улице Васюнина. —Д. К.] и только поздней ночью прибыли в город.

***

Наступил 1987 год, и по всей стране было развернуто движение по достойной встрече 70-летия Октября, во главе которого были, естественно, партийные организации. Этот год, как и предыдущий, был весьма успешным для нашего института, нас наградили Красным Знаменем по итогам прошедшего года, и я, как секретарь парткома, получил почетную грамоту ЦК КПСС.

Коллектив регулярно получал квартальные премии (приблизительно 40% оклада, и я тоже, по согласованию с райкомом).

***

Осенью этого года Толя Еремин выразил желание уйти с профсоюзной работы, директор обещал ему должность начальника отдела климатических испытаний. Поэтому встал вопрос о кандидатуре на должность председателя профкома. Проскурин предложил кандидатуру Курлова, начальника экспериментального цеха, который недавно пришел с завода, а я предложил Игоря Мокина, который был моим заместителем по парткому и начальником сектора в конструкторском отделе Москаленко.

По кандидатуре Курлова у меня были жалобы от работников цеха, что он позволяет себе мат в отношении подчиненных и даже на женщин.

[Подобная история была ранее с другой фамилией кандидата с ГТЗ, когда описывалось избрание Еремина, и я не знаю, в каком случае она произошла на самом деле. —Д. К.].

Проскурин предложил мне позвонить Юре Минаеву, который хорошо знал Курлова по работе в ГТЗ. Я позвонил из кабинета директора в наш главк (главное управление МРП), начальником которого был Минаев, а поскольку мой рабочий городской телефон не подвергался прослушке, то он был отключен от межгорода. Когда я спросил его мнение о кандидатуре Курлова как председателя профкома, то ответом было категоричное «нет!» вследствие его личных качеств.

В итоге Проскурин согласился на кандидатуру Мокина.

***

На следующее утро я пригласил Игоря в партком и объявил ему совместное решение руководства института и парткома рекомендовать его на должность председателя профкома на предстоящей профсоюзной конференции. Для него это предложение было неожиданным, поскольку он был всего полгода назад назначен начальником сектора в конструкторским отделе.

Во второй половине дня ко мне пришел недавно назначенный на должность этого отдела Валерий Москаленко с претензией, почему я не согласовал кандидатура Мокина с ним. Я пояснил Москаленко, что, во-первых, это не его уровень согласования, кандидатуру председателя профкома я вношу на профсоюзную конференцию по совместному решению директора и парткома, предварительно согласовав ее в райкоме, и, во-вторых, я лично хорошо знаю Мокина по совместной работе в парткоме в течение нескольких лет.

Для самолюбивого и злопамятного, как показали последующие годы, Москаленко это, понятно, «Не твое дело!».

***

Где-то через месяц Москаленко опять пришел в партком с просьбой поддержать кандидатуру Гафановича на должность начальника сектора, откуда ушел Мокин.

Я ему отказал по следующим причинам: во-первых, по возрасту (Гафанович был мне ровесник), во-вторых, он не был членом партии, и третья причина, которая в нашей беседе не называлась, но понятна была и так: национальность.

Вновь обиженный Москаленко ушел, но на следующий день приносит мне протокол общего собрания сектора (организованного самим Москаленко), где выражается единодушная поддержка кандидатуры Гафановича. Я сообщил ему о согласии директора с моим мнением по Гафановичу и добавил, что в практике решения кадровых вопросов мнение коллектива может только учитываться, но решение принимает директор по согласованию с парткомом.

Насколько я знаю, Проскурин пригласил Москаленко к себе, дал втык за собрание и огласил решение: начальником сектора был назначен Зубов, ведущий инженер другого отдела, член партии. Это был второй гвоздь в гроб наших отношений с Москаленко.

***

Наступил 1988 год, в стране началась так называемая перестройка с целью сделать экономику страны более совершенной.

В моих планах на лето было строительство веранды, для чего я закупил очередную порцию досок и заказал несколько оконных рам. В первые же дни выезда в сад я договорился с Николаем Александровичем Грозновым о работе над верандой. Часть работы — фундамент из кирпичных столбов — я взял на себя и в течение мая установил четыре опоры, и через две недели (когда кирпичная кладка просохла) Александрыч начал монтаж веранды, а я был на подхвате.

***

К середине июля веранда была готова, и мы уехали в очередной отпуск на турбазу. Когда я вернулся из отпуска, меня ожидал неприятный сюрприз: Василий Иванович покинул пост начальника нашего антенного отдела, и по подаче Антонова Проскурин назначил начальником отдела Женю Карякина, хотя он, как директор, всегда согласовывал вопрос назначения со мной.

Дело в том, что в этом году шел восьмой год, как я занимал пост секретаря парткома и подумывал о том, чем буду заниматься после ухода с партийной работы, и одним из возможных вариантов была должность начальника моего родного антенного отдела. К сожалению, я не успел поговорить с Проскуриным на эту важную для меня тему до моего отпуска, о чем потом сожалел.

***

Вскоре после возвращения из отпуска я поговорил с директором о моих перспективах в работе в институте и о втором важном вопросе — кто возглавит партком.

Я предложил директору кандидатуру Стаса Бисина, выходца из нашего КБ, который работал завотделом райкома КПСС. На собрании партактива института, которое проводится до начала партийной конференции, я получил согласие Бисина и первого секретаря райкома по вынесению его кандидатуры на пост секретаря парткома, но в ходе партактива выяснилось, что Бисина не поддерживает большинство собравшихся, которое хочет во главе парткома своего человека, а не того, ктосемь лет назад ушел из института в райком (кстати, по моей рекомендации) со скромной должности конструктора.

Для справки: оклад завотделом райкома был 250 рублей, а моя среднемесячная зарплата (оклад 300 рублей+ 30% премии от института) была около 400 рублей.

В итоге мы с директором вышли на конференции с кандидатурой Игоря Мокина, который в свое время был моим замом в парткоме, и в итоге секретарем парткома был избран Мокин.

***

Что касается меня, директор предложил мне должность зама главного метролога с окладом 260 рублей и направлением в вопросах метрологической экспертизы технической документации, сопровождающей все этапы разработки РЛС.

Я погрузился в изучение многочисленных ГОСТов и ОСТов по экспертизе и знакомился с коллективом отдела главного метролога, который состоял из пяти секторов и бюро хранения приборов и насчитывал около 60–65 человек.

Начальником отдела (он же главный метролог института) был Вадим Соловьев, выпускник политеха на два года раньше, которого я хорошо знал по совместной работе над РЛС П-14 и 117. Отдел располагался в четвертом корпусе института, недалеко от столовой.

Илл. 201. [Удостоверение выдано уже в 90-е]

В начале 1989 года я уехал в продолжительную командировку (немногим меньше месяца) в Зеленоград (около 40 километров от Москвы) в Центральный институт метрологии на курсы повышения квалификации. Жили мы в общежитии при институте в относительно комфортных условиях: комната на трех человек, столовая, до Москвы полчаса езды на электричке.

Через несколько дней я позвонил Толе Савину, моему одногруппнику по политеху, который был генеральным директором головного института Министерства электронной промышленности, находившегося как раз в Зеленограде. Из разговора с его женой выяснилось, что Толя был в командировке, и я оставил свои координаты в надежде, что Толя мне позвонит.

Через две недели, не дождавшись его звонка, я сам ему позвонил: мы поговорили о наших однокурсниках, о наших семьях и т. д., но меня удивило, что Толя не пригласил меня в гости, даже узнав о том, что я через неделю уезжаю домой и что наше общежитие находится недалеко от его дома.

***

Весной этого года мне нужно было решить еще одну проблему: Светлане предстояло распределение по месту работы, а число мест в городе было очень ограничено, и, несмотря на наличие у нее ребенка трех лет, шансов уехать в область у нее было более 95%.

Я поговорил с Виктором Бычковым, начальником сектора нашего института, его жена была Инна Захарова, секретарь областного комитета по идеологии, в чью сферу входило высшее образование. Объяснив ситуацию, я попросил его помочь оставить Светлану в городе, выдав ей «свободный» диплом.

В итоге Светлана устроилась на работу в санэпидемстанцию Волго-Вятского пароходства.

***

Летом я занимался в саду строительством туалета и душа: выложил фундамент из кирпичных столбиков, соорудил каркас из бревен диаметром 10–12 сантиметров, способных выдержать вес 200-литровой бочки с водой, обшил его досками и навесил дверь. Общее помещение я разделил надвое, первое у входа было туалетом с ящиком для торфа, второе помещение для душа, которое отделялось занавеской.

***

Осенью этого года наш начальник отдела Соловьев сломал ногу, и мне пришлось в течение трех месяцев исполнять его обязанности, в том числе ходить к руководству института по вопросу повышения окладов сотрудников.

Настал 1990 год, в стране ослабла центральная власть, народ требовал перемен. Партийные организации стали выбирать своих руководителей, на заводах и в институтах стали создаваться советы трудовых коллективов, которые требовали себе контроля за деятельностью организации.

До того времени право контроля деятельности администрации всякого учреждения или предприятия возлагалось на партийные организации и отчасти на профсоюзы. Каждый приказ руководителя подписывался так называемым треугольником: руководителем, секретарем партийной организации и председателем профкома.

***

В школе [такое было только в той школе, где учился я, в 46-й, и народ в наш «класс менеджеров» собирали со всего города. —Д. К.] стали создаваться так называемые экономические классы, куда набирали в основном мальчиков [только мальчиков. —Д. К.].

В нашей школе создали один класс, в который вошел Гриша [мой самый давний друг и лучший друг детства — Гришка Вовчик, давно живущий в Израиле. — Д. К.], а Дима не был в числе кандидатов, хотя он неплохо учился и хотел этого. Я сходил к директору, с которым был лично знаком, и попросил включить Диму в этот класс.

В это время у него появился интерес не только к научно-фантастической, но и к исторической литературе.

***

В начале 1991 года Светлана познакомилась с Михаилом Тимониным, начальником участка по проведению газификации Первомайского районного центра нашей области. После развода Михаила с женой и ухода из семьи, где у него были дочь и сын, Светлана вышла замуж и уехала с Михаилом в Первомайск, где она стала работать в больнице, а Михаилу дали комнату в бараке.

Леху оставили у нас до лета следующего года.

Глава 28

Тетрадь №5 [дата начала не указана — Д. К.]

Илл. 202, 203 [Тетрадь №5 изнутри и снаружи]

Летом этого года я уделил много времени благоустройству нашего садового участка: мы вместе с Михаилом закольцевали фундамент нашего дома с трех сторон кирпичной кладкой (на четвертую сторону кирпичей не хватило), на втором этаже я обшил потолок и стены ДСП-панелями.

Михаил привез из Первомайска нам на участок стального уголка (40 на 40 миллиметров) для стационарной теплицы.

***

На следующее лето я разметил площадку под теплицу и выложил по периметру тонкий (в один кирпич) фундамент, а Борис Захаров за два дня сварил каркас теплицы. Боковые стены я соорудил из старых оконных рам, а на крышу заказал 12 деревянных щитов, которые нужно было покрывать пленкой.

В конце лета теплица площадью 6 на 2,5 метра была готова.

Следующим важным моментом было сооружение рабочего стола рядом с крыльцом и установка большого короба для компоста.

Илл. 204. [Дмитрий Львович и его племянник Алексей, 90-й год]

Наступил Новый,1992 год, и в январе Светлана родила дочку, и жилищные условия всей ее семьи ухудшились, что позволило Михаилу встать в очередь на жилье и в следующем году получить новую трехкомнатную квартиру (без декоративной отделки).

***

В июне этого года Дмитрий заканчивал школу с хорошими оценками, и встал вопрос, куда идти учиться дальше.

Мы выбрали два варианта поступления: в Академию госслужбы (бывшая Высшая партийная школа) [сейчас РАНХИГС. —Д, К.] и социально-экономический факультет политеха, только что образованный этом году. Конкурс на эти факультеты был довольно высоким, три-четыре[на самом деле шесть. — Д. К.] человек на место.

В результате экзаменов в оба вуза Дима получил неплохие оценки, но в числе принятых в академию его фамилия не значилась, хотя его одноклассник, который набрал меньше баллов, был в числе принятых, что означало отсутствие объективности приемной комиссии.

Что касается политеха, Диме не хватило всего одного балла для поступления на СЭФ, но полученные им баллы были весьма высокими (примерно 20 из 25 возможны) [насколько я помню, у меня было 5,4, 4, то есть 13 из 15. —Д. К.], поэтому приемная комиссия посоветовала ему не забирать документы, а поступить на любой другой факультет, где проходной был гораздо меньше.

На следующий день мы приняли решение в пользу физико-технического факультета, который готовил специалистов для атомной промышленности.

Илл. 205-208. [Удостоверение и медаль ветерана труда еще советского образца]

Дима начал учиться на этом факультете, но нас не покидала мысль о его переводе на СЭФ.

Я вспомнил, что ректором политеха был Костя Тишков, с которым я был знаком по партийной работе — он был секретарем Нижегородского райкома, а потом секретарем горкома по строительству. Я поехал вполитех на встречу с Тишковым, где изложил нашу просьбу по переводу, опираясь на выпускной экономический класс в школе и высокий балл по приемным экзаменам.

Я получил принципиальное согласие Тишкова на перевод при двух условиях: во-первых, Дима должен был в феврале сдать экзамен и несколько зачетов по тематике СЭФа, а во-вторых, наш институт должен был безвозмездно передать политеху радиоизмерительные приборы, с которыми я, как зам главного метролога, должен был посодействовать.

***

Я составил список приборов, которые можно было передать, и поехал с этим списком к профессору политеха Леше Зеньковичу, моему однокурснику по институту. Тот отметил те позиции, которые были нужны радиотехническому факультету.

Оставалось самое важное: документально оформить передачу средств измерений (СИ) от нашего института политеху. Сложность заключалась в том, что СИ входили в перечень основных фондов предприятия, которые входили отдельной строкой в калькуляцию средств, выделяемых заказчиком на наши разработки.

Должен был составлен договор, подписанный директором института и главным бухгалтером с одной стороны и ректором политеха и главным бухгалтером — с другой.

К счастью, несколькими годами ранее был подписан договор с политехом о создании в нашем институте филиала кафедры радиотехнического факультета, о чем в преамбуле нового договора упоминалось в контексте развития нашего сотрудничества.

Илл. 209. [Встреча выпуска радиофака ГПИ 1956 года в 1991 году, опять же на ступеньках 1-го корпуса]

Но обстановка в нашем коллективе резко изменилась: после инсульта (за неделю до его 60-летия) ушел главный инженер Виталий Антонов, и в конце года ушел с работы Проскурин. И. о. директора стал назначенный советом трудового коллектива Валерий Москаленко.

Помня о наших отношениях с Москаленко, я подписал договор с политехом у нового главного инженера Валерия Марескина и после некоторого уговора— у нашего главного бухгалтера Турыиной.

После выполнения всех формальностей состоялась передача СИ политеху (примерно около 50 наименований), так что первое условие ректора было выполнено, а в феврале Дима сдал необходимые экзамены и зачеты по тематике СЭФ (второе условие), и в итоге был издан приказ о переводе Дмитрия на СЭФ, и первый курс он закончил с хорошими отметками.

***

В летние каникулы Дима получил путевку на турбазу «Ждановец» на берегу Горьковского моря [нет, в «Ждановец» я поехал только после второго курса, тут папа путает. —Д. К.] и приехал довольным, после чего он каждый последующий год ездил туда.

В этом году Светлана с семьей получили новую квартиру, и на новоселье мы с Ниной подарили им электрический самовар в хохломской росписи. Леша пошел в первый класс и успешно там учился.

В этом же году наше министерство утвердило Москаленко в должности директора института, финансовое положение нашей конторы стало непростым (и в стране тоже), были случаи задержки зарплаты, и, как следствие, в конце года начались сокращения сотрудников. Помимо пенсионеров сокращали тех, кто близко работал с прежним руководством (по указке нового директора).

***

Наступил Новый (1994) год, юбилейный для нас с Ниной, которая уже два года как ушла с работы в больнице, что привело к ухудшению материального состояния нашей семьи.

Весной я начал собирать документы для оформления пенсии, важнейшим из них стала справка о моей зарплате как секретаря парткома за годы по отношению к средней зарплате по стране («коэффициент заработка», который сам пенсионер выбирал за три любых года из своей трудовой деятельности).

Пришлось съездить в областной архив, где я добыл справку о своей зарплате за1984–1988 годы, она была в среднем 430 рублей, когда по нашему региону средняя зарплата была примерно 160 рублей.

Илл. 210. [Поздравление с юбилеем]

Наш юбилей, который мы праздновали вместе с Ниной, почему-то не отложился в моей памяти. Была получена почетная грамота от института с денежной премией, которая в основном ушла на праздничный стол для моих коллег по отделу метрологии.

В саду этим летом я начал сооружать пристрой к дому в виде небольшого сарайчика, куда намеревался поместить весь инструмент и садовый инвентарь, поскольку наш старый кузов уже приходил в негодность [после переезда в дом кузов использовался как сарай. —Д. К.].

В конце лета сарайчик был готов, и одной из важных задач следующего сезона был демонтаж кузова и утилизация его останков.

Илл. 211. [Приказ по НИИ к юбилею]

Осенью этого года в институте было объявлено об очередном сокращении штатов из-за тяжелого финансового положения, и в первую очередь — пенсионеров, в числе которых я видел и себя, помня о своих неприязненных отношениях с Москаленко несколько лет назад.

Став директором института, Москаленко год назад [имеется в виду 1993 год. —Д. К.] вычеркнул мою фамилию из списка на премирование за разработку проекта нашего изделия, для которого я проводил метрологическую экспертизу. Поэтому я спокойно шел на комиссию по сокращению, поскольку знал итог и просил только о формулировке не «по сокращению», а «в связи с переводом в другую организацию».

К этому времени я принял предложение Стаса Бисина о работе в Городской думе в качестве референта постоянной комиссии из депутатов Думы по городскому хозяйству.

***

Мое знакомство с депутатской деятельностью было основано на личном опыте: я был депутатом Приокского районного совета с 1980 по 1987 год, мой округ был 16-й квартал, включающий в себя высшую школу МВД, онкодиспансер, школу №135 и жилые дома.

Стас Бисин, который после развала партийной системы ушел из нашего райкома с должности завотделом в городскую администрацию, занимал там должность руководителя отдела по обеспечению работы Городской думы — органа, созданного из депутатов, победивших на выборах несколько месяцев тому назад.

Всего из депутатов Думы было создано несколько комиссий: по финансовым вопросам и бюджету, по социальной политике, по торговле и т. д. Председателем Думы был депутат от Ленинского района Карнилин Иван Николаевич, а председателем моей комиссии был Челышев Анатолий Иванович, замглавы Канавинского района.

Илл. 212, 213. [Думское удостоверение, 1994 г.]

В состав комиссии по городскому хозяйству и имуществу входили:

1) Челышев А. И. — председатель (1994–1996 годы);

2) Золотницкая В. С. — председатель (1996–2000 годы), директор ДЕЗ [видимо, Дирекция единого заказчика. —Д. К.] Канавинского района;

3) Коблов Л. А. — зампредседателя, начальник управления ЖКХ ОАО «ГАЗ»;

4) Седов В. И. — зампредседателя, юрист ТОО «Русский клуб»;

5) Соснер М. Е. — главный юрисконсульт ОАО «ГАЗ»;

6) Ляшенко Н. Г. — зам технического директора ОАО «ГАЗ»;

7) Малов Е. В. — замначальника ГЖД [Горьковской железной дороги. —Д. К.].

8) Беспалов В. Е. — директор ОАО «Ремстрой»;

9) Шумакова О. Н. — освобожденный депутат, кандидат философских наук;

10) Захаренко Н. М. — ведущая канала «Волга», член Союза тележурналистов России.

В мои обязанности как референта входили: подготовка заседания комиссии по плану работы на год, оповещение всех членов и приглашенных руководителей департаментов городской администрации о дате заседания и ведение протокола, а после заседания направлять принятые решения в адрес соответствующих департаментов городской администрации.

Илл. 214. [На одном из заседаний думы, папа второй справа внизу]

В первые годы моей работы в Думе я вместе с двумя другими референтами, с Наташей и Алиной, сидел в большой комнате на третьем этаже, куда вел коридор с кабинетами освобожденных депутатов (их было всего трое из 34, не считая председателя Думы и его зама).

На следующий год приняли на работу нового референта — Ирину.

Поскольку наша комната была большая, то все праздничные застолья, по случаю как официальных праздников (23 февраля, 8 марта), так и индивидуальных (дни рождения и т. д.), проходили именно здесь. На Новый год и Первомай председатель Думы собирал весь аппарат (примерно 20 человек) и пришедших в этот день депутатов в самой большой комнате, где наряду с официальными поздравлениями звучали стихотворения в соответствии с динамикой праздника под звон бокалов с шампанским (и не только).

Илл. 215. [1996 год, на рабочем месте]

В те годы Дмитрий увлекался астрологией, у него была специальная компьютерная программа, где он делал прогнозы для текущего года на основании точного времени и места рождения заказчика. Когда об этом узнали в нашем коллективе, многие из женщин стали заказывать у Дмитрий гороскопы, и почти стало традицией, когда я зачитывал гороскоп очередному имениннику во время поздравления.

Наш председатель Карнилин часто спрашивал: «А гороскоп сегодня будет?» И, забегая немного вперед, вспомню, как в 1997 году 17 января я огласил гороскоп по поводу его 40-летия в присутствии мэра Склярова.

В конце работы в Думе у меня был поименный список всего аппарата Думы (который расширился до 32–34 человек, и я в первые дни наступившего года извещал коллектив, какие и когда события ждут обладателя каждого знака от Козерога до Стрельца в течение года.

Илл. 216. [Папа в роли думского астролога, судя по одежде - празднуют где-то за городом]

В связи с расширением аппарата Думы и увеличением числа освобожденных депутатов администрация города выделила для Думы несколько кабинетов на втором этаже, один из них для нашей комиссии по городскому хозяйству, и мы с Ириной получили отдельный кабинет в коридоре, который вел к нашей большой комнате, где мы, референты, сидели раньше с Ириной и позже с Светланой Холщевниковой и Маргаритой Деминой (ранее Наташа и Алина уволились).

Рядом с нашим было еще несколько кабинетов, где сидели Светлана и Рита, в другом — принятая на должность референта Светлана Пикулькина вместе с депутатом Булавиновым, в последнем кабинете была пресс-атташе председателя Думы Марина Полевая.

Вновь принятые референты (Рита и Светлана) уже имели опыт работы на компьютерах, и мы с Ириной, чтобы не отстать от них, тоже освоили технику отображения документов комиссии в памяти компьютера и распечатки их на бумаге с помощью принтера. Мне и Ирине достался один компьютер на двоих, который стоял в нашем общем кабинете и на который (с помощью нашего системного администратора) я сумел записать шахматную программу.

Среди новых кабинетов для постоянных комиссий Думы был кабинет для нашей комиссии, но, поскольку наш председатель (Вера Степановна Золотницкая) была не освобожденным депутатом, она просила меня большую часть времени проводить в выделенном нам кабинете, чтобы сохранить его за собой. Что, кстати говоря, явилось предметом постоянной зависти со стороны моей коллеги Ирины, поскольку ее председатель комиссии (Ольга Николаевна Шумакова) являлась освобожденным депутатом и в основном сидела в соседнем с нашим кабинете.

Илл. 217. [Коллектив Думы в 90-х, папа крайний слева вверху]

Теперь о семейных делах (годы 1995–1999): Дима успешно учился в политехе,на каникулы каждый год ездил на турбазу на Горьковском море (официально на одну смену, а фактически еще на одну — нелегально с друзьями) и работал со мной в саду, а мы с Ниной и Лехой каждый год уезжали на нашу турбазу.

В эти годы я достроил в саду еще одно помещение специально под туалет, оставив помещение под душ и кабинку для раздевания в старом помещении. В годы 1998–1999 у Светланы стали серьезно портиться семейные отношения с Михаилом, он чаще, чем обычно, стал прикладываться к бутылке, постоянно возникали скандалы, и Светлана чаще звонила нам, поскольку ее обращения в местную милицию оставались без ответа, поскольку Михаил был местный и его хорошо знали, а Светлана — приезжая.

Чтобы ей как-то помочь, я через Стаса Бисина (который в то время возглавлял административно-правовой департамент в областном правительстве) вышел на его заместителя, который курировал районные отделения милиции, и попросил его информировать начальника Первомайского отдела о недостойном поведении Михаила и при необходимости принять меры.

Илл. 218. [На турбазе с внуком Алексеем, 90-е гг.]

В итоге летом 1998 года мы с Ниной решили Лешу забрать к себе, чтобы сгладить отношения внутри их семьи и уберечь Леху от нервозной обстановки в их доме. Я через директора департамента образования устроил Леху в школу №44, которая, по ее словам, котировалась выше, чем школа №46 [самая близкая к нашему дому, где учились сначала Светлана, потом я. —Д. К.].

Дмитрий в 1999 году закончил политех с хорошими оценками и принял предложение профессора Матиашвили о поступлении в аспирантуру.

Илл. 219. [С коллегами по Думе, 1996 г.]

В конце года отношения Светланы с Михаилом окончательно развалились, и они приняли решение о разводе. Квартиру выставили на продажу и полученные деньги разделили в отношении 2:1, причем Светлана сразу после продажи квартиры намеревалась уехать к нам.

Анна осенью пошла в первый класс, а Леха не поехал летом в Первомайск.

Их квартиру оценили примерно в 200 тысяч рублей, и через полгода покупатели нашлись, но за оформление документов ушло примерно 20 тысяч, то есть на руки Светлана получила примерно 120 тысяч рублей на момент отъезда летом 2000 года в город.

Илл. 220. [Поздравление от коллег, 1996 г.]

Где-то в середине лета грузовик с вещами и Светланой с Анной, которая держала у себя на коленях корзину с рыжим котенком[котенок изначально был признан девочкой и получил имя Гресия в честь героини популярного тогда сериала, потом выяснилось, что это все же кот, но Гресием он так и остался. —Д. К.], прибыл к нам.

После выгрузки вещей в квартиру большая комната была полностью забита, и я с трудом представлял себе, как мы все будем размещаться (шесть человек!).

Так или иначе мы понемногу разобрали вещи и расположились так: Дима с Лехой в маленькой комнате, мы с Ниной + Анна на раскладушке — в другой, Светлана — в большой комнате. Забегая вперед, скажу, что в таких условиях мы жили до 2008 года, когда Дмитрий стал уезжать на съемные квартиры.

Илл. 221, 2. [50 лет НИИ]

В этом году (2000) нам с Ниной исполнилось по 66 лет, с учетом регламента Думы работнику, достигшему 65 лет, руководство может предложить увольнение, к тому же осенью предстояли очередные выборы, и председатель нашей комиссии Золотницкая переходила на работу в городскую администрацию, в конце года ее назначили главой нашего Советского района.

К этому времени я собрал все документы, позволяющие получить прибавку к пенсии, если я уйду с работы. Эта прибавка полагалась всем, у кого стаж работы в муниципальных органах превышал 14 лет (суммарно, причем в стаж входила работа в партийных и профсоюзных организациях на постоянной основе. К осени этого года мой стаж составлял восемь лет партийной работы в институте и шесть лет — в Думе.

Моя пенсия составляла тогда примерно 1700 рублей, и прибавка была солидной, примерно 1500 рублей, а мой оклад был примерно 2000 рублей, то есть в случае увольнения я терял примерно 500 рублей.

Илл. 223, 224. [И последние записи в трудовой книжке]

Председателем нашей комиссии был назначен Сатаев, директор какой-то ремонтной конторы Канавинского района, который во время избирательной кампании одаривал пенсионеров своего округа ведром картошки.

Мой разговор с ним о перспективах моей работы не получился, он не сказал ни «да», ни «нет». Мои бывшие коллеги по Думе Бисин и Литвиненко ушли в областную администрацию, и я подал заявление об увольнении.

Оглядываясь назад, я думаю, что, конечно, поспешил с этим шагом, поскольку уволиться я мог с другой формулировкой, например «по достижению предельного возраста», и в этом случае мне полагалось так называемое выходное пособие в размереполутора окладов, поскольку это была бы инициатива администрации. Но, как говорил известный мудрец, «жизнь состоит из ошибок».

Внимательно изучая «Положение о добавке к пенсии», я обратил свое внимание на пункт, где сказано, что сумма пенсии и добавки должна быть постоянной, то есть в случае увеличения пенсии добавка должна соответственно уменьшаться. Но я не предполагал, что инфляция в стране в те годы достигнет порядка 20% (за год) и, соответственно, моя пенсия будет увеличиваться каждый квартал и добавка будет уменьшаться.

Забегая по времени вперед, скажу, что в годах 2006–2007 при пенсии примерно 3200 рублей моя добавка практически исчезла.

Глава 29

Теперь о периоде 2000–2005 годов.

Светлана поступила на работу в аптеку, сначала в Верхних Печерах, потом поближе — в здании, где сейчас кадастровая палата. Работа там была в две смены, а зарплата оставляла желать лучшего, поэтому мне была поставлена задача — найти работу попрестижнее.

В последние годы моей работы в Думе я познакомился с Лазаревым Владимиром Николаевичем, хирургом из 5-й больницы, который много лет работал там и был членом комиссии Думы по социальной политике, референтом которой была Рита Демина. Володя Лазарев был компанейским мужиком, он как-то сразу установил теплые отношения с нашей группой референтов и дружеские — со мной, когда я во время одного из застолий в кафе у кремлевской стены рассказал ему о тесной связи моей жизни с больницей №5: мои родители там работали, мы даже жили в здании больницы почти два года (впоследствии в этой комнате был кабинет профессора Королева), Нина была тоже знакома с Лазаревым.

Илл. 225. 15 мая 2000 года, сквер у Дома Советов

Когда в 2000 году депутатские полномочия истекли, Лазарев был назначен директором городского департамента здравоохранения. Поэтому я где-то в начале 2003 года договорился с ним о встрече и попросил о возможности найти место Светлане в штате департамента.

Около полугода Светлана была внештатным работником, но, когда она с помощью Натальи и Марины, коллег по департаменту, освоила компьютер, была принята в штат.

Илл. 226. [Встреча выпуска в 2001-м, все там же, людей все меньше]

Дмитрий продолжал учиться в аспирантуре, в 2001–2002 годах преподавал в филиале СЭФа в Сормове. Начал работать над диссертацией о лидерстве в организации, и в конце 2002 [ошибка,2001-го. —Д. К.] года эта работа была готова для защиты на ученом совете нашего университета, не политеха[писал я диссертацию вполитехе, защищал в универе. —Д. К.]. Но в последний момент выяснилось, что срок действия полномочий этого ученого совета истек, поэтому защиту перенесли на февраль следующего года [2003-го. —Д. К.], после восстановления статуса совета.

В 2000 году Дмитрий начал пробовать себя как писатель: написал несколько рассказов в жанре мистической фантастики, которые были опубликованы в соответствующих сборниках. А в 2002 году вышел его первый роман «Я, маг!» (заголовок сам говорит о жанре произведения).

Дебют был признан издательством успешным, в последующие годы Дмитрий регулярно поставлял издательству (а потом и другим) свои произведения.

Илл. 227. [На лыжах с бывшими коллегами по Думе]

В 2001 году Дмитрий принял участие в сборище писателей-фантастов в Харькове, известном как «Звездный мост». Одним из спонсоров этого проекта был мэр Харькова Арсен Аваков, любитель фантастики, впоследствии он был министром внутренних дел Украины в течение многих лет [не уверен, что Аваков уже тогда был спонсором, в 2002-м точно был. —Д. К.].

В 2003 году Дмитрий ушел из политеха на вольные хлеба, посвятив себя целиком писательскому ремеслу. На прощание подарил своему научному руководителю профессору Матиашвили очередной роман.

Илл. 228. 2003-й год, с моими бывшими коллегами по Городской Думе

Все эти годы (2000–2005) мы с Ниной с мая по половину октября старались проводить в саду, компанию нам составляли Дима и Леха, которые половину лета тратили: Дима — на посещение «Ждановца», а Леха — на участие в походах по родному краю.

Кроме того, мы с Лехой ежегодно посещали нашу турбазу. Нина не всякий раз была с нами из-за состояния здоровья: в 2003-м она около трех недель провела в онкодиспансере по поводу хирургической операции.

В 2002 году умерла всеми любимая (в том числе и своими зятьями) баба Маша, в ее квартиру после ремонта въехал Вася с семьей [Василий, сын маминой сестры Ольги Михайловны, то есть мой двоюродный брат и папин племянник. —Д. К.], который жил до этого с родителями жены.

Мое «железное» здоровье после 68 лет тоже начало давать трещины: в 2002 году я провел около трех недель в дневном стационаре больницы № 20 на предмет общего обследования, а в 2004 году провел две недели в больнице №5 на предмет зашивания левосторонней паховой грыжи.

Илл. 229. [Приказ по НИИ к очередному юбилею]

О периоде с 2005 до 2010 года.

Эти годы мы провели в начале периода как предыдущие: мы с Ниной хлопотали по хозяйству, Светлана работала в департаменте, Леха редко был дома, постоянно в каких-то поездках по стране (особенно в летний период), поскольку уклонялся от армии, Анна училась, Дмитрий с успехом писал фантастику, регулярно посещал все сборища писателей этого жанра — в Харькове, Москве, Питере — и часто привозил домой награды в виде оригинальных сувениров и почетных грамот. Летом в основном пропадал в «Ждановце», в остальное время —в саду на втором этаже.

Мое здоровье стало давать трещины: в конце мая 2007 года я посетил онкодиспансер по поводу болячки около носа и через неделю очутился в двухместной палате одного из корпусов на предмет лечения этой болячки методом иглоукалывания: были воткнуты около четырех иголок с радиоактивным веществом, которые покрывались марлевой повязкой от глаз до рта сроком на шесть суток, причем был запрещено покидать палату даже в туалет (у входа нам поставили ведро!).

Мой сосед по палате — шофер с Автозавода, который около года возил самого Пугина (ген. директор ГАЗа) и несколько раз водил подарочные авто для первых лиц Азербайджана и Армении, о чем поведал несколько интересных историй. После того дня, когда мне и соседу иголки сняли, через день меня и его выписали.

Рецидива с тех пор у меня не было.

***

Светлана с Анной летом 2006–2007 годов отдыхали на море где-то вблизи от Геленджика, где познакомились с местной семьей, глава которой содержал конюшню, обслуживая туристов — любителей верховой езды.

После первого выезда на море Анна и зимой регулярно посещала конную школу, которая располагалась где-то в Печерах, во второй отпуск на море Анна близко познакомилась с инструктором верховой езды, каким-то родственником владельца конюшни, который был старше ее на восемь-десять лет.

После приезда домой этот парень через примерно месяц вдруг приехал к нам в гости, что нам с Ниной решительно не понравилось, и как он сам по себе выглядел, и ситуация в целом, хотя Светлана как-то индифферентно к этому относилась. В итоге Анна отпросилась у матери на поездку на юг на зимние каникулы, и как результат Анна не захотела сама возвращаться, и Светлане после долгих телефонных разговоров пришлось ехать туда самой и под угрозами административных санкций возвращать Анну домой.

Нетрудно понять, чего стоило Светлане пережить этот период из-за своего непродуманного решения. А у нас с Ниной отношения с дочерью и внучкой были несколько испорчены.

Илл. 230, 231. [Забавный артефакт из садовой жизни, список садоводов нашей улицы с телефонами от 2006 года]

В середине января 2008 года я поехал по протекции Светланы на консультацию в 13-ю больницу, где завотделением урологии поставил мне диагноз — опухоль предстательной железы — аденома и предложил операцию.

Через неделю я очутился в двухместной палате и через два дня уже лежал в костюме Адама на операционном столе. Накануне ко мне приходил анестезиолог и поведал о технологии операции: под местным наркозом после укола в позвоночник в районе поясницы, продолжительность операции не более часа.

Самым ярким впечатлением было чувство, что моя нижняя половина тела как бы отсутствовала, ее не было совсем. Но самым трудным моментом после операции был приказ лежать только на спине, не вставая, около двух суток, и практически это было невозможно, поскольку ко мне постоянно были подключены три капельницы на этот срок.

Сосуда в капельницах хватало на два — два с половиной часа, поэтому эти две ночи я спал урывками. На третий день осталось две капельницы, на четвертый — одна, на третий день я смог повернуться на бок. На пятый день я мог вставать, чтобы добраться до туалета.

***

Каждый день мне делали перевязки, сначала в палате, куда приходил хирург, делавший операцию, я пятого дня ходил в перевязочную, где молодые сестры обрабатывали мой шрам при моих спущенных до предела трусах.

В последние дни я купил в буфете две коробки конфет: одну для медсестры, шефствовавшей надо мной в первые дни, вторую — для девушек из перевязочной. Завотделением, который делал мне операцию, я вручил хороший продуктовый набор: коньяк, сервелат, банку икры, кусок дорогого сыра.

На восьмой или девятый день я выписался из больницы: Светлана приехала за мной на служебной машине [на самом деле на скорой за папой ездил я, а Светлана достала машину. —Д. К.] нашей поликлиники № 30, где она работал замглавврача после ликвидации департамента около полугода тому назад.

Дорога к дому у нас заняла неожиданно много времени: водитель свернул на заправку, там была очередь, и в подъезде дома я почувствовал себя плохо, на ватных ногах еле добрался до квартиры, где плюхнулся в кресло и около получаса приходил в себя. Пребывание в больнице № 13 оставило в моей памяти незабываемые впечатления.

***

В этот (2008) год мне опять пришлось, уже в июне, оказаться в больнице №5 по поводу зашивки уже правосторонней грыжи, провел я там не более 10 дней, но летний сезон в саду прошел без моего активного участия, в основном я выступал в качестве консультанта.

Летом этого года Дмитрий съехал на съемную квартиру в районе площади Свободы из-за ухудшения проявлений аллергии на кошачью шерсть (наш рыжий персидский кот сильно линял), и к тому же финансовое положение Димы к этому располагало.

***

Но Дима понимал, что жизнь на съемной квартире —это временная мера, и через свою знакомую девушку-риелтора Лену стал искать варианты покупки своей собственной квартиры. Через почти год (примерно в 2009-м) был найден подходящий вариант: однокомнатная квартира в новом доме на четвертом этаже на улице Ванеева площадью примерно 38 квадратных метров, но без внутренней отделки, стоимостью примерно два с половиной миллиона.

Нужной суммой Дима не располагал (имелось 80%), на помощь пришло следующее обстоятельство: Светлане с детьми выделили комнату в общежитии от администрации города, куда было направлено ходатайство департамента за подписью его директора Володи Лазарева после моей встречи с ним, где я рассказал о ситуации в нашей семье: шесть человек в квартире 48 метров.

Лазарев не только отправил письмо на имя мэра города, но и сам при личной встрече с ним среди многих других вопросов просил его принять положительное решение по его письму, не забыв упомянуть о том, что в этой семье два человека работают в администрации города [видимо, работали, поскольку Светлана уже ушла в поликлинику. —Д. К.].

***

Документы на комнату были получены в 2008 году, и риелтор Лена стала заниматься и продажей этой комнаты, и примерно через полгода сделка состоялась, и сумма, полученная от нее, была добавлена для уплаты стоимости квартиры Димы (примерно 800 тысяч рублей).

В зачет этой суммы Дима выписался из нашей квартиры в новую квартиру и отказался от своей доли собственности (одна треть) в мою пользу, поскольку оформление документов [использовался договор дарения. —Д. К.] на право собственности от сына к отцу было самым простым (и в денежном выражении) способом.

От первоначального варианта — оформить треть квартиры сразу на Светлану —пришлось отказаться, поскольку надо было документально доказать близкое родство при привлечении нескольких документов из областного архива, на что надо было потратить время и деньги.

***

Анна в 2009 году познакомилась с Ильей Клюевым и в конце года вышла за него замуж. Некоторое время они жили у нас (примерно полгода), но весной следующего года онушел и они подали на развод. Анна кончила школу глубоко беременной и в июне родила девочку — Софью.

Осенью 2009 года Дима въехал в свою новую квартиру, отделка которой обошлась ему в значительную сумму (примерно 600 тысяч), но квартира приобрела вид как после евроремонта. На рождество 2010 года мы все были приглашены к Диме на солянку, где остальные члены семьи были ознакомлены с квартирой и дали ей хорошую оценку.

В те же дни мы с Ниной (без детей) были приглашены на 70-летний юбилей Петруши [Петр Михайлович, мамин брат. —Д. К.], который состоялся в кафе кинотеатра «Рекорд». Нина отказалась из-за проблем со здоровьем и отчасти из-за того, что Света и Дима не были приглашены как племянники юбиляра, в то время как со стороны Накаряковых [со стороны жены дяди Пети. — Д. К.] были все родственники, включая маленьких детей.

Я все же решил посетить торжество, чтобы не вбить окончательный клин в отношения между нашими семьями.

Илл. 232. [Такой календарь подарили папе бывшие коллеги по Думе в конце 2009 г.]

Лето этого года (2010) было жарким [горели торфяники, дым и ужас. —Д. К.].

Мы с Лехой провели одну смену на турбазе, Нина по здоровью уже второй год не ездила туда, а в сад она ездила в этом году только на машине. Я сделал пристрой к туалету, чтобы собственно туалет занимал отдельное помещение, а душ приобрел собственную раздевалку [вроде бы это было сделано ранее, как папа и писал. —Д. К.].

Новый (2011) год мы встречали, как обычно, веря в лучшее будущее и не зная, каким он будет непростым для нас. С начала года у Нины обострились проблемы со здоровьем: помимо сердечной слабости у нее появилась небольшая опухоль на шее. Конец зимы и всю весну мы с ней посещали разных специалистов, она даже провела около двух недель в 39-й больнице на Московском шоссе. Были самые различные диагнозы и методы лечения, но положительной реакции не было.

Илл. 233. [Встреча 2011 г., Лев Сергеевич, Нина Михайловна и правнучка Софья]

В апреле ситуация более или менее стабилизировалась, и мы с Димой выехали в сад, оставив Нину на попечение Светланы и Анны. Каждый день я звонил домой, и через три недели Светлана сообщила, что состояние мамы ухудшилось.

Дома я обнаружил печальную картину: Нина очень ослабла, аппетита у нее не было никакого, в туалет ее приходилось провожать. В эти дни часто заходила Оля и были как-то Петруша с Натальей. В июне Нина уже не вставала с постели, и 11-го числа в середине дня она умерла.

Илл. 234. [День похорон, папа справа, я слева, между нами различные родственники]

Все последующие дни были заполнены хлопотами: на церемонию прощания пришло немало людей, кроме родственников были коллеги из больницы, мои друзья детства Володя и Рита с Наташей, а также соседи по дому. Пришел также Валя Хилов, который был хорошо знаком с Ниной еще по школе, а я познакомился с ним, когда он был председателем Приокского райисполкома.

Поминки, как впоследствии и 9-й и 40-й день, мы устраивали в кафе на бульваре Рокоссовского.

Конец года прошел для меня под впечатлением утраты: в октябре этого года мы с Ниной собирались отметить 50-летний юбилей нашей совместной жизни.

Илл. 235. [Турбаза, август 2011 г., слева - Владимир Степаненков]

Леша не был на похоронах Нины: он после учебы в автотранспортном техникуме недолго работал на заводе «Гидромаш», а большую часть времени в 2006–2010 годах проводил вместе с подругой Леной в путешествиях сначала по Дальнему Востоку, потом в Китае, Тибете и Таиланде, где он работал по обслуживанию русских туристов в период сезона с ноября по март и в течение нескольких лет осваивал технику подводного плавания.

В 2011 году Леша познакомился в Таиланде с Верой, и с этого времени они начали путешествовать вместе. Побывали они во многих странах Юго-Восточной Азии: Бирме, Камбодже, Малайзии, Индонезии,на Мальдивах и др.

В летнее время Леша в те годы проводил в районе озера Байкал среди красот дикой природы этого замечательного региона, а зимнее — в теплых (по нашим меркам) областях Юго-Восточной Азии.

Илл. 236. [Алексей в Таиланде, проходит дайвмастерский курс]

Глава 30

Период с 2012 по 2015 год.

В этом промежутке времени осталось в памяти не так уж много событий.

Я с Димой проводил время с мая по середину октября в саду, Светлана работала в поликлинике, Дмитрий успешно издавался в нескольких издательствах и по несколько раз в каждом году путешествовал по Европе, особенно часто посещал Чехию, где предавался дегустации многих сортов качественного пива.

Я с 2011-го примкнул к компании преферансистов, где кроме Панкратова были Толя Свешников и Борис Покровский, давно знакомые мне по заводу Ленина. Собирались мы еженедельно в период с октября до апреля сначала на квартире Бориса на Караваихе, а с 2013-го (когда Борис заболел и вскоре умер) в квартире Толи на ул. Нартова.

В 2014 году к нашей компании по рекомендации Панкратова примкнул Виталий Зимин, строитель по специальности, который в свое время работал у нас в институте, в ОКСе, а потом в КБ завода «Электромаш».

Илл. 237. [Грамота от НИИ, 2012 г.]

В 2013 году я сагитировал Диму на путешествие в Питер — в один конец на пароходе, а обратно самолетом. Пароход шел до Питера шесть дней с заходом в Кижи на Онеге, потом с остановкой в поселке Мандроги, где был музей старинных ремесел и единственный в России музей русской водки (в огромной витрине были выставлены бутылки более чем трех тысяч сортов водки начиная с дореволюционных времен до наших дней).

Остановка в Мандрогах была длительной (примерно шесть часов), в начале экскурсии мы зашли в павильон чешского пива (около 500 рублей за кружку 0,5 литра) [чудовищные туристические цены. —Д. К.], потом, ободрившись, продолжили знакомиться с музеем, который располагался на большой территории в деревенских срубах.

«Под занавес» посетили музей водки, где за наши билеты могли получить по 100 грамм любого сорта с закуской.

Естественно, что посещение Мандроги оставило у нас приятное впечатление.

На шестой день утром мы прибыли в Питер, оставили вещи у знакомого Дмитрия, я отправился гулять по Невскому проспекту, Дмитрий — на встречу со знакомыми писателями. Во второй половине дня мы пообедали втроем с приятелем Димы, и он потом отвез нас на своей машине в Пулково, где мы сели на самолет и вечером прибыли домой.

Илл. 238. [Коллаж-картина, подарок бывших коллег по Думе, начало 2010-х]

Весной следующего года (2014) я купил путевку на пароход до Перми (и обратно) продолжительностью околодевяти суток с заходом после Казани в Елабугу, Чайковский. Во время пребывания в Перми оставило впечатление посещение Кунгурской пещеры (около полутора часов). После Волги река Кама казалась пустынной, и на берегах у малочисленных поселений было мало лодок.

В этом году я отметил юбилей в ресторане украинской кухни «Веселая кума» в районе площади Горького по совету Димы, на которого произвела впечатление продаваемая там водка с хреном, так называемая хреновуха. Помимо моих женщин гостями были Бодров, Шабалин, Степаненков, Панкратов и Свешников.

Отзывы гостей на блюда и напитки были весьма положительными, Панкратов с этого времени стал готовить вариант самогона с хреном. Институт прислал поздравительный адрес и денежную премию.

Илл. 239. [Грамота, подаренная нами юбиляру]

В сентябре я стал чувствовать боли в желудке, и, несмотря на диету, ситуация не улучшилась. В первых числах октября Василий вывез меня в город, и через несколько дней я очутился в хорошо мне знакомой больнице №5. Лечащий врач поставил предварительный диагноз — язва и назначил мне обследование желудка с помощью зонда.

Эта неприятная процедура подтвердила диагноз — обширная язва. Но лечащий врач успокоил меня, что есть надежда обойтись без операции с помощью таблеток «париэт» (одна таблетка перед сном). На следующий день боль в желудке стихла и впоследствии не возникала.

Через неделю процедуру с зондом мне повторили: язва затянулась, и через несколько дней меня выписали. Во время болезни я очень похудел (минус 20 килограммов) с 78 до 56 кило, большинство штанов пришлось сократить в поясе.

Лечащему врачу я презентовал коньяк «Старейшина» и обещал соблюдать диету несколько месяцев.

Илл. 240. [С Виталием Бодровым, 2010-е]

Наша палата в больнице была небольшая, на четырех человек, и через несколько дней нам поселили нового пациента — хорошо знакомого мне Вадима Целибеева, бывшего начальника конструкторского отделения нашего института. У него предстояла какая-то несложная операция по удалению камней из почки.

Операция прошла успешно, и к моменту моей выписки Вадим чувствовал себя хорошо и тоже готовился к выписке. Все проведенные дни в палате с Вадимом мы много разговаривали о нашей прошлой жизни в институте, и нам было что вспомнить.

При выписке мы с Вадимом обменялись номерами телефона.

В районе Нового (2015) года я позвонил ему и узнал, что он заболел какой-то разновидностью гепатита, причем его родственники подозревают заражение в ходе операции в больнице, и через месяц мне позвонили с известием, что Вадим умер.

Илл. 241. [Попытка ветеранов бороться за справедливость]

Весной этого (2015) года мы с Панкратовым приобрели путевки до Москвы и обратно по Оке, с заходом в Муром, Рязань и в деревню Константиново (родина Есенина), а также в Павлово. Во время стоянки в Муроме мы встретились с Ирой Артамотовой, нашей бывшей однокурсницей по политеху, погуляли по городу и пообедали в ресторане, вспоминая между тостами наши студенческие годы.

Наша следующая остановка, Рязань, запомнилась тем, что наш пароход встал на якорь посреди реки и все туристы перебрались на речной трамвай, который примерно через полчаса привез нас на пристань, где нас ожидали автобусы.

***

В Москве нас приняли в Южном порту, очень маленьком по сравнению с Северным, и с проблемами выезда в город.

За двое суток пребывания в Москве мы прогулялись по Тверской и Красной площади, посетили Третьяковку (жаль, что был закрыт зал с картинами Репина). На обратном пути мы сделали остановку в поселке Константиново, где побывали в музее Есенина.

Поселение это расположено на высоком правом берегу Оки, откуда открывается замечательный вид на окрестности.

Последняя наша остановка была в Павлово, где мы посетили Музей народных промыслов, в большей части металлических изделий. Этот вариант маршрута по Оке оказался не менее интересным, чем аналогичный маршрут по Волге.

Илл. 242. 16.04.2016, 60-летие окончания института, слева направо Семенец В., Кочедыков В., Докторов В., Зенькович А., Песков В., Армашова Т., Панкратов В., Казаков Л., Миловидов И.

Несколько слов о других членах нашей семьи: Леха большей частью эти годы (с 2012 по 2016-й) проводил в Таиланде вместе с Верой, с которой вступил в законный брак. За эти годы Леха побывал во многих странах Юго-Восточной Азии: Индонезии, Бирме, Непале, Малайзии и Филиппинах, а также в двух государствах Африки, Египте, Израиле (где встречался с Гришей — другом Димы) и Турции.

В 2012 году он сдал экзамен по подводному плаванию и работал там в те годы инструктором по дайвингу для русских туристов. В 2015 году он вместе с Верой в мае приезжал к нам, а в августе у них в Томске [Вера родом из Томска, там у нее родители. —Д. К.] родилась дочь — Варвара.

Несмотря на это Леха с Верой в ноябре вместе с трехмесячным ребенком опять уехали в Таиланд, а черездва месяца переехали в Индию.

***

Весной 2012 года Дмитрий уехал в Таиланд всего на срок около трех недель, большую часть срока провел вместе с Лехой. Эта страна произвела на него благоприятное впечатление, поэтому в конце года Дмитрий опять уехал на всю зиму в Таиланд, занялся там подводным плаванием и в конце срока своего пребывания получил первую ступень квалификации как дайвер.

В апреле Дмитрий вернулся, и мы с ним уехали на все лето в сад.

Осенью этого года (2013) Дима опять уехал в Таиланд на всю зиму, имея целью повышение своей квалификации в дайвинге и, во-вторых, подготовить материал для серии своих книг о приключениях русского туриста в Таиланде.

Первая часть этого плана осталась не выполнена из-за воспаления одного из ушей через месяц после начала занятий. Из-за болей в ухе погружения пришлось прервать на месяц, а после возвращения к дайвингу опять через какое-то время боли в ухе возобновились, поэтому на какое-то значительное время о подводном плавании было забыто.

***

Относительно Анны: в 2013–2014 годах она работала в каких-то кафе, в начале 2015 года я устроил ее в строительную фирму, владельцем которой был Сорокин, бывший тогда мэром города, а зять нашего партнера по преферансу Виталия был начальником отделения этой крупной фирмы, которая строила микрорайон «Цветы».

Анну приняли на должность секретаря с учетом ее возможности общаться с компьютером. Следует отметить, что ее карьера была успешной: примерно черезполтора года ее перевели в головной офис в качестве секретаря, а забегая вперед по времени — в 2019 году она стала работать в отделе кадров фирмы.

В 2015 году Анна получила водительские права и уговорила мать взять кредит на покупку авто. Эти годы она ежедневно ездит на машине на работу и несколько раз в году посещает Первомайск со Светланой и Софьей. С тех пор она сменила еще околочетырех машин.

***

В описанный период времени (до 2015 года) я регулярно ездил на турбазу в основном в последнюю смену в надежде на грибы, но из этих последних лет урожайный был только один (2011-й или 2012-й — не помню), когда я привез в сухом или замороженном виде около 400 белых грибов.

В 2010 году мне в напарники по комнате на турбазе поселили Володю Камраза, бывшего офицера из Кап-Яра, он работал в нашем институте в группе по РЛС «Противник». Он был тоже любитель грибного промысла, выпивал немного, как и я, поэтому был неплохим соседом.

В этом году и до 2013 года мы с ним занимали четвертую комнату 15-го домика («Щербинки»), а соседом был Володя Степаненков в одноместной средней комнате.

***

Во время совместных походов за грибами я убедился, что Володя не очень ориентировался на местности. В 2013 году мы, как обычно, приехали на турбазу и заняли четвертую комнату, где моя кровать располагалась слева от стола, а Володи — справа.

По случаю приезда мы выпили в этот день больше, чем обычно, и, когда стали ложиться спать, я с удивлением увидел, что Володя располагается на моей кровати, а на мое замечание о том, что он перепутал кровать, он агрессивно ответил, что всегда спал здесь. Мне ничего не оставалось, как ложиться на его кровать.

Утром на его вопрос, почему я спал не на своем месте, я ответил, что это была не моя инициатива, на что Володя ответил, что ничего не помнит о вчерашних событиях. Последующие события показали, что это был первый звонок из его странностей в поведении.

***

Через несколько дней мы пошли на Мартышкино болото: около часа идти пешком, набрали примерно 20 белых. На следующий день Володя предложил мне еще раз сходить в это место, а мне был интересен другой план: доехать на лодке в самый дальний конец озера, потом идти по заброшенной лесной дороге в направлении бывшего лесозавода.

Володя согласился, поскольку околотрети пути мы должны были плыть на лодке! Сразу после завтрака мы отправились в путь, сначала на лодке, потом около километра пешком до ручья, где он направился на вчерашнее болото, а я по лесной дороге. Договорились встретиться у лодки вдвенадцать часов.

Но в назначенное время его не было, я подождал примерно 15 минут и отправился один, причем еще около 20 минут я наблюдал за пустым берегом в месте нашей встречи. К обеду его тоже не было, а на ужине я сообщил директору о произошедшем.

***

Часов в восемь вечера (уже стемнело) я и еще два человека отправились на УАЗе на поиски. Около полутора часов мы колесили по дорогам в направлении шоссе Сосновское — Рожок, регулярно подавали сигналы, но все без результата.

Когда вернулись на базу, нас, кроме директора, встретила женщина, представившаяся как близкая подругаВолодиной дочери. Она хотела позвонить его жене, но мы ее отговорили, чтобы жена не впала в панику.

Около трех часов ночи меня разбудил стук в дверь: в сопровождении директора вошли молодая женщина в чине лейтенанта милиции и мужик в штатском, который представился как следователь. После моего рассказа о нашем походе в лес и вечернем поиске по дорогам лейтенант стала заполнять протокол осмотра вещей Володи и обстоятельств его пропажи. Меня рассмешило то, что эта бумага называлась «протокол осмотра места происшествия».

Через полтора часа посетители удалились.

***

Как рассказал мне директор утром, причиной ночного визита милиции стал звонок этой подруги дочери Володи, которая жила в Москве, а соседом по дому был генерал милиции, который позвонил в Сосновское РОВД и приказал принять все меры по поиску.

После завтрака я и еще трое мужиков поехали в лес на поиски. Через два часа нам пришла СМС: «Нашелся!» Нашла Володю наша соседка по домику: он шел по дороге недалеко от базы с каким-то заторможенным видом, соседка указала ему правильное направление, но, поскольку его вид и поведение были несколько необычными, она решила его проводить.

На момент нашего приезда на базу я его сразу не увидел, Володю сразу забрала врач, у которой он спал в медпункте после обследования и кормежки до шести часов вечера.

***

Во время обеда я поговорил с врачом: Володя был несколько истощен не столько физически, сколько нервно: рассказывал про какую-то базу, где окна были освещены, но дверь ему не открыли. Ночь он провел на скамейке около какого-то нежилого дома.

После ужина я поговорил с ним, сидя за столом у нашего домика, и был совершенно удивлен, когда Володя спросил, куда ушел Лев Кулюсов, который якобы сейчас сидел с нами, но который уже несколько лет как умер! Я убедился, что его иногда посещают галлюцинации, о чем свидетельствует и рассказ нашей соседки, которая проводила его до базы.

Я поговорил еще раз с врачом, она согласилась поместить Володю на ночь в медпункте, чтобы утром отправить его в больницу в Сосновском или в Павлове.

***

Вечером мне позвонила Володина жена, я рассказал все, что мне известно, а когда она задала вопрос, не замечал ли я странностей в его поведении, то я ответил «да». В конце разговора она сказала, что завтра приедет Володина дочь, которая будет ждать в Волчихе, куда его привезут с нашим врачом.

Вечером этого дня мы с Владимиром Михайловичем [Степаненковым? —Д. К.] выпили за здоровье нашего бывшего компаньона. Вот так драматично сложилась наша смена в этом году.

Через несколько дней после приезда с турбазы я посетил Володю в его квартире с целью передать ему несколько вещей, которые он оставил в нашей комнате. Поговорили, выпили чаю, его жена расспрашивала меня о нашей жизни на турбазе и заявила, что Володя туда больше не ездок.

Примерно через полтора года я встретил его в магазине на Караваихе, выглядел он неважно и идет был как-то неряшливо, поздоровался сухо без желания общаться. Примерно через год я узнал, что Володя умер.

Глава 31

Год 2016-й мы встретили, как обычно, с надеждой на лучшее будущее, но мечтам моим не суждено было сбыться.

В 20-х числах января со мной произошел инсульт: в первой половине дня сильно заболела голова, я лег в кровать, и, когда вечером Света пришла с работы, я встал открыть ей дверь (у нее ключа не было — наша ошибка!), она сразу увидела мое странное состояние: неуверенные движения и несвязную речь.

Скорая помощь отвезла меня в областную больницу, где меня посадили в коляску и после осмотра отвезли в четырехместную палату.

***

Утром меня осмотрели двое врачей, одна совсем молоденькая — лечащая, другая женщина средних лет — завотделением. Назначили процедуры, куда в первые дни меня катили в коляске, потом я уже ходил своими ногами, но прихрамывая. Потом меня навестила врач-логопед и вручила брошюрку по восстановлению речи.

По моей просьбе Светлана принесла мне блокнот, в него я записывал самые общие слова, которые медленно всплывали из памяти.

Соседи по палате вели себя достойно, единственный серьезный минус заключался в том, что туалет был общим на две палаты, а соседняя палата была женской, поэтому большую часть времени туалет был закрыт с женской стороны. В больнице я провел около 12 дней, после чего Светлана забрала меня домой на машине из поликлиники.

***

Единственным серьезным недостатком инсульта было нарушение в части речи, но медики меня уверили, что речь моя со временем будет улучшаться, но вот до какой степени будет это улучшение, никто сказать не мог.

К тому моменту, когда я пишу эти строки (2021 год), пришло понимание, что последние два года прогресса в моей речи нет. Поэтому я, прежде чем начать важный разговор, записываю содержание в блокнот, поскольку все нужные слова не сразу приходят из памяти.

Илл. 243. [70 лет ННИИРТ]

Лето этого года я провел, как обычно, в саду, откладывая поездки на дальние расстояния на будущее. Но в конце года мы с Панкратовым и Виталием Зиминым приобрели путевки на пароход «Попов» по маршруту Нижний Новгород — Соловки и обратно продолжительностью 12 дней.

Каюта наша была трехместная, причем одно место было верхним, общая площадь была небольшой. Оглядываясь назад, я понимаю, что это решение было ошибочным: надо было взять одну двухместную каюту и одну одноместную, хотя это было бы несколько дороже.

***

В начале следующего года (2017) я был на приеме у окулиста в поликлинике, которая посоветовала мне заменить хрусталик в левом глазу, которому угрожала катаракта. Меня направили в больницу №3 (на Сенной площади) и назначили время операции в конце февраля.

В день поступления в больницу я был осмотрен комиссией, где помимо обычных показателей записали мои антропометрические данные: рост и вес. Я был весьма удивлен результатами: вес примерно 59 килограммов (после язвы мой стабильный вес в 76–80 килограммов в возрасте 50–75 лет так и не вернулся, остановился на уровне 60 плюс-минусдва кило), а мой рост уменьшился до 170 сантиметров, хотя в возрасте 30–40 лет был 173 сантиметра.

Моя палата была на трех человек, окна выходили на улицу Минина.

***

Через день утром меня пригласили на операцию, она не заняла много времени (не более получаса), после чего я в кресле-каталке был доставлен в палату, где было приказано лежать на спине весь остаток дня, что было достаточно утомительно.

Врачебный осмотр на следующий день показал хороший результат: левый глаз отлично видел. Где-то через дней пять я выписался, оставив врачу коробку дорогого кофе. Перед выпиской врач рекомендовал мне повторить такую же операцию на другом глазу.

Я не стал откладывать дело в долгий ящик и в апреле снова лег в больницу. Вторая операция также прошла успешно (ее делала та же врач, молодая женщина около 30 лет). В итоге мое зрение значительно улучшилось, я не только стал лучше видеть, но и лучше различать все оттенки цветов [операции были за счет ОМС, мы не заплатили ни копейки. —Д. К.].

***

В конце апреля мы с Дмитрием, как обычно, отправились в сад, чтобы в мае завершить все посадки, а в конце месяца всей преферансной компанией отплыли на Соловки. Как я уже писал, одно место в нашей тесной каюте было на верхней полке, и в результате жребия первые четыре дня наверху достались мне.

Остановки по маршруту были: Ярославль, после Рыбинского водохранилища был Череповец, потом Горицы, и через Волго-Балтийский канал мы вышли в Онежское озеро, где была запланирована остановка на острове Кижи, но на обратном пути. Через два дня мы вышли в Беломорско-Балтийский канал, где дошли в конце пятого дня пути до конечного пункта нашего теплохода, порта Беломорск.

Утром следующего дня, получив сухой паек, мы погрузились в автобусы и где-тодва с половиной часа ехали до пристани уже на берегу Белого моря. Более половины этой дороги в обе стороны занимало кладбище, неширокой полосой (менее 100 метров) тянувшееся вдоль нашего пути, где были погребены останки строителей Беломорско-Балтийского канала.

Илл. 244. Петрозаводск, 2017 г.

Примерно через два часа езды на небольшом теплоходе в морском исполнении мы вышли на берегу Соловков. Сам монастырь производит впечатление скорее крепости, чем обители, как по площади, так фундаментальностью его постройки.

После продолжительной экскурсии по монастырю (около трех часов) мы пошли обедать в местное кафе. Заказали, помимо прочего, еще бутылку местной водки.

Обратный путь занял еще почти пять часов: сначала пароход, потом дорога «скорби», так что день выдался весьма утомительным.

***

Первая ночь на нашем теплоходе прошла спокойно, в половине следующего дня мы прошли Беломорско-Балтийский канал, на вторую ночь нас разбудили около трех часов громким стуком в дверь. Теплоход стоял, электричества не было, радиоточка молчала. Кто-то из команды через полчаса неразберихи отдал распоряжение всем одеться и собирать вещи.

Оказалось, что наш пароход сел на мель и всем туристам нужно перебраться на другой пароход, который вышел за нами из Беломорска и который стоял на рейде недалеко от нас. Нас всех пригласили в столовую (после того как вещи были собраны), где выдали сухой паек и заставили надеть спасжилеты.

К нам причалил небольшой катер, вмещающий не более 10 человек с багажом, и, по моим расчетам, перевозка всех пассажиров длилась бы не менее пяти-шести часов. Но, к счастью, через полтора часа подошел большой катер МЧС, который мог вместить примерно 25 человек.

***

Наш друг Виталий, который в числе первых сумел пробраться на большой катер, по приезде на другой пароход сослужил нам добрую службу, забронировал нам двухместную каюту. Пароход, аналогичный нашему, который дал приют всем пассажирам, следовал рейсом Питер — Соловки — Питер, был недогружен, поэтому, когда нас всех собрали в концертном зале для информации о дальнейшем пути, было предложено два варианта: первый — для тех, которые поедут автобусом из Медвежьегорска в Нижний, второй — для тех, кто останется на пароходе до Питера, где они самостоятельно поедут в Нижний. Мы все трое, как и большинство пассажиров (примерно 110 человек из примерно 160), предпочли автобусный вариант.

Где-то в полночь мы вышли на берег в Медвежьегорске (не доходя примерно 50 километров до Петрозаводска), погрузились в комфортабельные автобусы и отправились домой, преодолев путь примерно в 1000 километров. Путь наш лежал через Череповец, Рыбинск, Ярославль и Балахну. Через сутки с небольшим (около двух-трех часов ночи) мы прибыли на Московский вокзал, мы с Панкратовым взяли такси, и в три часа ночи я был дома.

В итоге наше путешествие продлилось всего восемь дней, чего в условиях тесной каюты было вполне достаточно. Нам выдали в «Гаме»[турфирма «Гама», организатор круиза. —Д. К.] небольшую компенсацию (примерно 18 тысяч рублей), но утешала нас мысль, что наша цель была достигнута — мы побывали на Соловках.

***

В следующем году — 2018-м — мы с Панкратовым взяли путевки в фирме «Водоход» до Питера и обратно. За 10 дней путешествия в начале июня (время белых ночей) мы побывали на Кижах (Онежское озеро), в поселке Мандроги (единственный в стране музей русской водки: я был там второй раз, а Панкратов — в первый), два дня провели в Питере (с посещением Русского музея и ночной экскурсией по Питеру в момент разведения мостов), а на обратном пути посетили остров Валаам (Ладожское озеро).

Наше путешествие было в целом удачным, но я понял, что десятидневный срок в компании с Панкратовым меня весьма утомил, и в будущем я решил этот срок сократить до шести дней.

***

В эти годы (с 2016 по 2019-й) мы с Димой с мая по сентябрь проводили в саду, уделяя внимание не только выращиванию овощей, но и благоустройству дома: в 2016 году [на самом деле это было сделано еще в 2013-м. —Д. К.] мы потратили примерно 70 тысяч на новую крышу из металлической черепицы и заменили крышу теплицы с рамами со стеклом на листы поликарбоната.

В 2017 году все наружные стены (включая сарай) были обшиты сайдингом (примерно 40 тысяч), в 2018 году мы заменили окна на втором этаже и поставили новую теплицу из поликарбоната (в сумме это обошлось нам примерно в 45 тысяч), в 2019 году заменили все окна на первом этаже (примерно 30 тысяч).

Илл. 245. [Поздравления на 85 лет, 2019 г.]

В 2018 году Анна вступила в жилищный кооператив по строительству дома в микрорайоне «Цветы», который строила фирма, где Анна работала, что позволило ей получить льготный кредит. Этот дом был введен в эксплуатацию в начале 2019 года, Анна получила там двухкомнатную квартиру на первом этаже.

Я с удивлением узнал, что Светлана тоже собирается уехать с Анной и Софьей на новую квартиру. Поскольку Софья продолжала учиться в школе №46, Анна должна была привозить их со Светланой по утрам на улицу Васюнина. После школы Софья приходила ко мне, а Анна вечерами забирала их.

В апреле я был приглашен на день рождения Светланы, мне их квартира понравилась: каждый имел по комнате, Анна спала в большой комнате-кухне. Единственный недостаток был — первый этаж.

По сравнению с квартирой Василия в Анкудиновке [в Анкудиновском парке. —Д. К.] эта квартира была много лучше. Новую школу в «Цветах» обещали сдать в этом году.

***

В конце апреля мы с Димой, как обычно, отправились в сад, а в начале июня я с Панкратовым совершил поездку в Казань по путевкам фирмы «Водоход». Путешествие наше заняло всего пять дней, и после посещения кладбища 11-го числа через день мы были в саду.

Через два-три дня раздался звонок от Светланы: она решила вернуться на старую квартиру из-за серьезных разногласий с Анной по поводу ее личной жизни.

Я не стал упоминать ей мой разговор с Димой по поводу ее решения поехать в «Цветы», когда я предположил ее возврат после появления в жизни Анны какого-то мужчины.

Илл. 246. [Схема теплохода, каюта отмечена]

В начале 2019 года мы с Панкратовым купили путевки до Казани на фирме «Водоход». Путешествие наше было недолгим (5 дн) и без каких-то происшествий.

В зимнее время с 2018 по 2020 год мы собирались преферансной компанией, куда вошел Володя Жижин, хорошо знакомый мне по институту. Но наши встречи были нерегулярными.

***

Летом 2019 года Леха с семьей приезжал к нам по пути из Юго-Восточной Азии в Россию (Томск), задержка произошла из-за начавшейся эпидемии [тут папа путает, эпидемия началась в 2020-м, а Лев родился именно в 2019-м. —Д. К.], и они были у нас примерно 10 дней.

Вера была уже глубоко беременной, и они ждали ребенка в августе, и родился мальчик, которого они назвали Львом. В настоящий момент, когда я пишу эти строки (июнь 2021-го), Льву исполняется два года (август) и он на фото выглядит крепким малышом со светлыми глазами и копной белых волос.

Варваре в сентябре исполнится шесть лет, и, по словам Лехи, они планируют осенью (в последний раз) уехать на зиму за границу (возможно, в Египет).

***

В июле 2019 года я отметил свой промежуточный юбилей (85-летие), мы с Димой уехали в город накануне, я пригласил к себе домой Бодрова, Панкратова и Степаненкова. В меню праздничного стола была уха из осетра, котлеты по-киевски из «Окея», фрукты и прочее. Хотел купить водки завода «Кристалл» (Москва), но с удивлением обнаружил, что такой водки во всех ближайших магазинах нет (в советские годы водка московского «Кристалла» типа «Московская» и «Столичная» в экспортном исполнении, которую мы дегустировали в Монголии, была лучшим из всех крепких напитков, которые я пробовал в жизни).

Бодров и Степаненков сначала дали согласие, но накануне позвонили и отказались из-за проблем со здоровьем. В итоге была наша семья (за исключением Анны, которая даже не позвонила) плюс Панкратов, который подарил мне книгу о нашем городе, изданную в 70-х годах, но фишка заключалась в том, что он не заметил дарственную надпись в его адрес, сделанную в те далекие годы.

Леха позвонил мне с поздравлениями и заказал торт к столу.

***

В начале 2020 года мы с Панкратовым заказали путевки в «Водоходе» до Самары и обратно на первую половину июня.

Через какое-то время после очередного визита к кардиологу я дал согласие на установку сердечного симулятора. Моя операция была назначена в первые числа апреля. Но очередная [первая. —Д. К.] вспышка вируса привела к отказу всех больниц, в том числе Водной больницы, куда я был направлен, от проведения большинства запланированных операций, о чем мне сообщили в конце марта.

***

Незадолго до отплытия теплохода нам сообщили, что рейс на Самару отменяется из-за повышенной активности вируса в Поволжском регионе, и предложили рейс на Елабугу за ту же цену на теплоходе «Володарский», который в прошлые годы обслуживал иностранцев [естественно, рейс на замену предложили не сразу, он состоялся где-то в августе. —Д. К.]. Мы согласились, и действительно, наша двухместная каюта была просторной и удобной, с кондиционером.

Я несколькими годами ранее плавал до Перми, а Панкратов на Каме побывал впервые. Елабуга известна своими уроженцами: врачом Пироговым и художником Шишкиным, а также кавалерист-девицей Надеждой Дуровой и поэтессой Мариной Цветаевой, которая прожила свои последние годы в этом городе.

На обратном пути нас ожидала очень теплая погода, на длительной остановке в Казани мы решили не ездить на экскурсию по городу (где побывали уже раньше), а совершить поездку по кольцевому троллейбусному маршруту, который начинался от речного вокзала. Во время поездки, которая продолжалась не менее часа, я обратил внимание на термометр в салоне троллейбуса: он показывал температуру примерно 40 градусов!

***

В годы 2018 и 2019 мы с Димой продолжали работы по благоустройству дома и в целом садового участка: в 2018 году заменили окна на втором этаже и поставили новую теплицу из поликарбоната, на следующий год заменили окна на первом этаже, как в доме, так и на веранде.

В прошлом (2020) году мы наконец осуществили давнюю мою мечту: обшили строганными фальцованными досками всю комнату на первом этаже дома. В результате после смены окон и обшивки дом стал лучше держать тепло, что было приятно в конце сезона.

В конце сентября я уехал домой, поскольку Дмитрий уезжал куда-то на неделю, а возвращаться вместе с ним в сад в первых числах октября мне смысла не было. В итоге Дима закрывал сезон один, около недели он провел на консервации всего нашего дачного имущества.

***

В ноябре я почувствовал ухудшение состояния моих коленных суставов, что создавало при постоянном головокружении трудности при ходьбе в условиях надвигающейся зимы. По моей просьбе Дима купил в «Декатлоне» пару палок для так называемой шведской ходьбы, и я теперь хожу на улицу только с одной палкой всю зиму, привыкнув за это время к ходьбе с тремя точками опоры.

После Нового года (2021) мы с Димой решили поехать в санаторий: он обзвонил варианты: ВЦСПС, Городецкий и «Автомобилист». Наш выбор пал на последний: два одиночных соседних номера на первом этаже за приемлемую цену. Расположен он был в поселке «Октябрьский» (примерно 10–12 километров от Бора) на Волге.

Илл. 247-249. [Санаторная книжка из "Автомобилиста"]

В первой половине февраля мы прибыли на место: номера были удобные и кухня вполне приличная. В ходе беседы с главным врачом мне было назначено около…[пропуски в рукописи. —Д. К.] процедур, Диме около… Мы записались оба в бассейн и посетили бильярд с несколькими столами.

На третий день нашего пребывания я увидел в коридоре Панкратова, который после нашего разговора накануне отъезда решил присоединиться к нам на неделю. Он занял номер недалеко от нас, и, поскольку он приехал без оказания всяких медицинских процедур, это заняло у него мало времени.

Распорядок дня у нас был таков: после завтрака мы с Димой уходили на процедуры,у меня на которые уходило все время до обеда, у Димы около двух с половиной часов, вечером мы с Панкратовым играли в преферанс. Дима после обеденного отдыха отправлялся каждый день в бассейн, все остальное время он работал.

***

На третий день нашего проживания я решил посетить вместе с Димой бассейн. Спустившись в воду, я обнаружил, что мои ноги не двигаются достаточно быстро, чтобы я мог занять горизонтальное положение в воде, я проплыл около пяти метров на руках, и после нескольких неудачных попыток я с помощью Димы выбрался из воды и быстро пошел под горячий душ, поскольку вода в бассейне показалась мне холодной. Я понял, что мои ноги поставили крест на плавании.

По вечерам мы с Панкратовым играли в преферанс и несколько раз ходили после обеда в бильярдную.

Через несколько часов после его отъезда у меня зазвонил телефон: Панкратов просил меня пошарить в его номере с целью найти забытый слуховой аппарат. Аппарат был найден, но приехал он за ним только через три недели.

Через два дня приехал Роман [Рома Тарасов, мой друг, который возил нас в санаторий. —Д. К.] и мы вернулись в город. Не скажу, что поездка в санаторий заметно отразилась на моем самочувствии, но перемена обстановки была мне на пользу.

Илл. 250, 251. [Медаль в честь 800-летия Нижнего Новгорода]

В конце апреля мы, как обычно, выехали в сад. Но на этот раз наш дебют оказался неудачным, через сутки [в день приезда, мы приехали в полдень, свет отрубили часов в пять. — Д. К.] у нас сняли напряжение, и через трое суток без электричества я был должен уехать, а потом вернуться обратно через несколько дней.

Посевная прошла в срок конца мая, и весь сезон никаких ЧП не было.

В конце мая Дима договорился с Андреем (приятель соседей напротив) о капитальном ремонте крыльца, поэтому я в начале июня уехал на неделю домой. Вернувшись в сад, я убедился, что трудности входа и выхода из дома значительно уменьшились [у старого крыльца были очень высокие ступеньки, и папе из-за коленей стало тяжело подниматься и спускаться. —Д. К.].

***

На общем собрании садоводов (нас не было в это время) Людмилу Кочеткову освободили от председательства по ее слезной просьбе, Боря Захаров согласился доработать сезон до конца. Людмила уговорила на этот пост какую-то даму из новых поселенцев.

Дима в конце сентября должен был уехать на очередное сборище писателей, поэтому мы вместе уехали в город, и этот сезон был для меня закончен. После приезда Дима в течение нескольких дней все дела по консервированию сада завершил.

Илл. 252, 253. [Папины статьи в газете ННИИРТ "На одной волне"]

В конце года мне позвонила наш председатель совета ветеранов Маша Литова и предложила написать воспоминания о первых годах моей работы в СКБ. Я согласился и написал два очерка о самых важных событиях в моей работе в годы 1956-й и 1958-й.

Думаю, что читателям нашей газеты «На одной волне» будет интересно узнать о событиях в нашем коллективе в далеком (65 лет) прошлом.

В нескольких номерах нашей газеты уже были напечатаны воспоминания ветеранов: Кудряшова (участника ВОВ), Бодрова и Степаненкова. В номере с очерком Бодрова помещено фото, где несколько мужчин тащат на себе бревно для стройки на турбазе, первым идет Бодров, а в третьем я узнал себя.

Илл. 254. [То самое фото]

Приложения

Приложение №1

[На отдельном листке, вложенном в пятую тетрадь рукописи. - Д. К.]

Поездки по стране

1. Москва, 1952 (первый раз), АФ [Анна Федоровна — Д. К.]

2. Саратов, 1954 (практика)

3. Москва, Реутово (сборы), 1955

4. Кавказ (турист), 1956, с Володей

5. Москва (конференция), 1957

6. Крым (турист), 1958

9. Дальний Восток, Хасан, 1959

10. Кавказ (турист) 1959, 1960

11. Закарпатье (турист), 1961

12. Новая Земля, 1961

13. Кавказ (турист), 1962, с Ниной

14. Кап-Яр, Волгоград, 1966–1969

15. Нефе-Чала, Азербайджан, 1967–1968

16. Новосибирск, 1969–1971

17. Североморск, полуостров Рыбачий

18. Выборг

19. Вильнюс, Каунас (с Ниной как туристы)

20. Оренбург

21. Монголия

22. Киев (турист)

23. Астрахань (турист, с Ниной), 1975

24. Питер (теплоход, с Дмитрием)

Приложение №2

[Два отдельных листа, вложенных в четвертую тетрадь рукописи

(более подробно описано крушение туристического теплохода). - Д. К.]

20.06

3:00 утра.Стук в дверь каюты: «Одеваемся! Теплоход сел на мель!»

Электричества нет, воды в туалете тоже. В 5:00 нас пригласили в столовую, где нам раздают сухие пайки и воду в бутылках. В 6:00 завтракаем.

ГГС теплохода не работает, нам предложили собрать вещи и быть готовыми к эвакуации на теплоход «Тимирязев», который шел сзади нас через час-полторарейсом в Санкт-Петербург.

7:00–7:30 утра подошел катер МЧС и моторная лодка.

Информация о теплоходе была печальной, дно было пробито, и в трюм проходила вода, каюты трюма были залиты водой по уровню 0,2–0,3 м.

Часов в 9:00 началась эвакуация туристов на теплоход «Тимирязев», который стоял на якоре на расстоянии примерно 500 метров. Процесс был долгим, так как катер МЧС вмещал только 12 человек и багаж, а моторная лодка — четыре человека с багажом.

Я вместе с Панкратовым покинул наш теплоход с последней партией туристов, Виталий уехал много раньше. Это обстоятельство позволило нам вместе оказаться в одной двухместной каюте на главной палубе теплохода «Тимирязев».

К началу 13:00 все туристы «Попова» были размещены на «Тимирязеве», и через час мы все приглашены на обед, на который мы все трое опоздали, так как в нашей каюте не включили радио.

Где-то в 14:30 «Тимирязев» отправился в путь до ближайшей пристани — Медвежьегорск, расстояние до которой примерно 2000 километров. В 19:00 нас пригласили на ужин.

Поскольку «Тимирязев» шел на Санкт-Петербург через Кижи на Онеге и остров Валаам на Ладоге, часть туристов с нашего «Попова» приняла предложение отправиться в Санкт-Петербург, откуда ехать домой за свой счет. Число таких туристов было около 50 человек, а «Тимирязев» был не загружен полностью.

В 23:30 мы пришли в Медвежьегорск, где пересели на два комфортабельных автобуса MANдо Нижнего.

21.06

В 00:30 автобусы на 55 человек каждый отправились в путь длиной 1000 километров.

Маршрут: Петрозаводск — Вологда — Ярославль — Иваново — Нижний.

Два раза в пути мы обедали в кафе в Вологде и Иваново.

22.06

В 02:20 мы прибыли в Нижний на Московский вокзал, и примерно в 3:00 я был дома.

Со времени аварии прошло около двух суток, и для компании «Гама» это неплохой показатель для такой ситуации.

Приложение №3

[Наброски для мемуаров, которые начала делать Нина Михайловна Казакова, моя мама, незадолго до смерти.

К сожалению, ей не хватило сил, чтобы дописать все, что хотелось.

Это именно наброски, поэтому текст достаточно обрывочен. - Д. К.]

Мы дети войны…

Илл. 255, 256. [Как выглядит рукопись]

Очень странно, но прошло уже много времени, и для молодых эта война 1941–1945 годов — такое же прошлое, как война 1812 года или война Алой и Белой Розы… смешно…

Но я многое помню про эту Отечественную войну так, как будто это было совсем недавно. В июне война, а в июле 1941-го мне исполнилось семь лет. Так что это пишу по восприятию ребенка.

Папа, как всегда, старался, чтобы мы побыли на природе, сняли дом в деревне, и несколько дней мы жили там. Нас было трое детей: я, брат полутора лет и сестра двух месяцев.

Однажды утром переполох, шум в избе, хозяева, мама, взрослые говорили шумно и тревожно о войне. Мы тут же вернулись в Москву (там мы тогда жили). Город казался каким-то другим, темным и тревожным, как какая-то туча нашла на нас всех (такое у меня было ощущение).

Слушали радио…

***

Я помню, почти сразу какие-то пайки для детей по карточкам объявили, даже двухмесячной сестре отдельно полагалось какое-то суфле (туда входили молоко, какао и что-то еще) — так мне показалось… Очень страшно (после объявления тревоги по радио) звучала сирена, сердце сжималось, и все должны были идти в убежище.

Мы жили прямо у станции метро «Аэропорт» и должны были бежать туда по рельсам. Шли много людей в сторону станции стадиона «Динамо» (метро у нашей станции мелкого залегания).

Мама брала на руки сестру Наташу, к другой руке цеплялся брат Петр год шесть месяцев, а мне нужно было идти самой. Мама сделала мне вещевой мешочек, где лежали кое-какие вещи и немного еды и питья, и, чтобы не потерялась, сшила мне комбинезончик с кармашком на груди, куда положила записку с моим именем и фамилией и адресом. Она боялась, что в такой ситуации я могу все перепутать, забыть.

***

Никогда не забуду, как много, много людей идут в полутьме по рельсам, тихо и быстро, почти не разговаривая. На сердце страх и тоска…

Ближе к «Динамо» останавливались. Некоторые прямо на рельсах (были сделаны из досок лежаки примитивные), а другие на перроне на лежаках тоже ложились, сидели…

Когда объявляли по радио отбой, все шли в обратную сторону.

Такие тревоги могли быть несколько раз за ночь.

Мама потом перестала ходить из дома (чему быть, того не миновать). Сидели дома, когда была тревога, или лежали в кроватях с плотно зашторенными окнами (темная ткань). Дежурные по дому очень строго следили, чтобы ни одной щелочки не было, чтобы света на улице не было видно.

Дежурные (видимо, в спешке создали команды) стучали в дверь. Стекла заклеивали крест-накрест бумагой, чтобы от взрывов и гудения самолетов не разбились.

Вот в такой обстановке жили все люди, казалось даже (это мне лично вспоминается), что все время было пасмурно, солнце не светило…

Илл. 257. Мария Васильевна и Михаил Алексеевич Савкины в годы войны

Через какое-то время папа решил, что семье будет лучше уехать из города, и вывез нас в деревню.

Был пустующий дом, невырытая морковь в огороде, мама нас кормила ею…

Рядом поле с созревшим горохом (никто не убрал), людей было мало, мы жили с краю, рядом дорога в город. В лесах полно грибов, маслят, никто не собирал. Но оказалось, здесь, в деревне, опаснее и страшнее.

Самолеты немцев не пускали к Москве, и они сбрасывали бомбы в пригороде на деревни…

Помню гудение самолетов, свист снарядов и взрывы, казалось, вся земля ходит ходуном. Папа нас забрал в город.

***

Вот немцы подступили к Москве. Срочно шла эвакуация. Папа работал в авиационном институте [дед был полковником авиации, закончил академию Генштаба. —Д. К.].

Нас он отправлял с мамой, бабушкой (мать отца). Всего пять человек, мне семь лет, брат полтора года, сестра два с половиной месяца. Сажали в крытые грузовики (мужчины, которые ехали в машине, придерживали и поправляли брезент постоянно, это не современные крытые машины).

Ехали так четыре дня до г. Горького. Как управлялась мама с грудной дочерью, что ели, что пили — что-то не запомнилось, было общее суровое деловое настроение, мало переговаривались, помогали друг другу и далее ехали.

***

Останавливались, ехали в Горький, такой была первая встреча с этим городом. Привезли нас в клуб авиационного завода, поселили в фойе. Были поставлены кушетки головой к окнам в ряд и оставлен проход для посетителей кино.

Илл. 258. [Иллюстрация из рукописи]

Люди шли в кино мимо нас, было несколько сеансов. Мой братишка несколько раз уходил с толпой в зал, и потом его вытаскивали без крика, без шума. У него на ножках были пимы из мягкой ткани, сшитые мамой, и как он ходил, не было слышно. Потом все повторялось.

Помню, искали…

***

Через некоторое время нас погрузили в теплушки. Там сделаны нары в два этажа, в середине круглая печка, труба прямо через крышу. На ней грели пищу.

Мужчины делали себе «свиные отбивные» — куски черного хлеба прямо на печку, угощали нас, детей, нам казалось очень вкусно. Я верила, что это такое блюдо и есть «свиная отбивная...».

Ехали месяц до Иркутска. Мы были на верхних нарах. Уже стало ночью примораживать. Мама положила малышку-сестру к стеночке, чтобы не раздавили (ведь спали вповалку), одеяльце примерзло к стенке.

Мама поднимала простынку с лица ребенка. Голубые глаза смотрят весело на маму… Слава богу, жива, не замерзла.

***

Несмотря на то что печку топили круглосуточно по очереди, было холодно.

Сейчас я понимаю, как маме было трудно, и хотя у нее было грудное молоко, нужно было прикармливать девочку, а для этого нужен был кипяток. Поезд шел без расписания, и как только была станция, где кипяток, мужчины бежали за ним, заваривали детскую муку [очень неразборчивое место. —Д. К.], как умели (бывали и комья).

Вот это единение и помощь друг другу мне запомнились на всю жизнь.

Нужно было полоскать пеленки… остановка в поле, рядом какой-то водоем. Мама стремглав с тазом бежит к нему. Цепочка мужчин выстраивается от вагона до водоема. Поезд дернулся, стремглав маму передавали друг другу и почти на ходу закидывали таз с бельем и садились в вагон.

Помню, ночью братишка сидит на горшочке на нарах и в полутьме просит «закурить бы». Дежурный у печки сворачивает из газеты большую «козью ножку» и дает ему.

Мальчик с полузакрытыми глазами покачивается на ходу поезда на горшке и «курит».

***

Иркутск. Поселили нас с соседями, местная семья. Дали комнату.

Мама ждала вестей от отца, по-видимому (военное время), он нас потерял. Материально было трудно, питались очень скудно, дошли до того, что мама поджаривала манку на сковороде до желтого цвета и варила на воде… Как вкусно пахла жареная картошка у соседей.

Меня не пустили в школу, нужно было идти в первый класс, а валенок не было (побоялись — Сибирь!).

И случилось чудо — мама хотела устраивать малышей в детские учреждения и идти работать, но тут в командировку приехал папа, и ему сказали, что семья здесь…

Немцы уже отступали от Москвы, отец тут же решил нас забрать домой.

***

Летели самолетом грузовым, он был загружен чехлами для моторов. Плохо мне было, укачивало… малыши спали.

Почти долетели до Москвы, а из-за погодных условий нас не принимают, болтались и кружились, кружились. Что-то случилось с мотором (это мне потом рассказали), было что-то серьезное, и мы сели на недостроенный аэродром (слава богу, удачно, «в рубашке» родились).

Рядом в деревне временно разместились в доме у бездетных супругов. Они нас накормили, как могли. Очень серьезно просили у родителей нашу младшую сестру Наташу отдать им на удочерение, но родители даже и говорить на эту тему не хотели.

***

Опять Москва военная, заклеенные стекла окон, аэростаты, тревоги.

Младшая сестра ходила по кроватке и во время тревоги, плача, говорила: «Ой, меня, наверное, побили...»

Жили в одной комнате, нас уплотнили, поселили соседей с верхних этажей. Такой был указ — с верхних этажей спустить из-за бомбежки, вроде как безопаснее…

Мы пятеро жили в большой комнате, а остальную площадь большую заняли соседи сверху (они имели право не съезжать…).

***

Я пошла в школу. У нас у дома была школа, но она была мужская, и мне пришлось ходить за квартал в женскую. Мама мне сшила сумку-портфельчик из толстой ткани, он мне очень нравился, как и круглый пенал деревянный — моя гордость, перышки-скелетики, непроливайка-чернильница.

Тетради шили из бумаги и газет сами.

Учителя очень внимательные, несмотря на тяжелое военное время, уделяли нам много внимания. Ставили с нами постановку, разучивали песни.

Помню, как я играла в «Лошадиной фамилии» героя, забывшего эту фамилию. Смешно. Но дети не были брошены на произвол судьбы.

Пела я даже в музыкальной постановке (не знаю, опера или оперетта) маму Красной Шапочки…

***

Давали нам в одну из перемен еду (в жестяной миске отварная картошка с луком и постным маслом и черный хлеб). Раздавали прямо на партах. Вкуснотища…

Была дома у меня обязанность ходить за хлебом по карточкам для семьи. Маленький домик, около него большая очередь, часами стояли, входили в домик (там было очень душно, у меня один раз зазвенело в ушах, я вышла на воздух, чуть не упала, прислонилась к стене, еле отдышалась).

На прилавке стояли весы, и строго по талончикам (они выдавались на месяц — детская норма, взрослая норма и рабочая) отвешивали, отрезая от буханки хлеб (он был черным).

Если талоны теряли, крали, их не восстанавливали, и люди сидели этот месяц без хлеба. На другие продукты тоже были талоны с нормой и всегда очереди, что-то заменялось другим и т. д. Сурово очень.

Люди все были внимательны друг к другу. Беременных и с детьми пускали поближе в очередь, вот такое у меня осталось в памяти.

***

Очень хорошо помню, как шли пленные немцы по Ленинградскому шоссе. Дворы вдруг опустели… Я тоже побежала, и народ стоял вдоль шоссе с обоих сторон, тихо, молча, мрачно смотря на идущую колонну.

Они шли угрюмо, впереди офицеры и генералы, в одинаковых потрепанных мундирах, а дальше низшие чины (некоторые были в повязках), все [нечитабельное место. —Д. К.]… на людей у дороги, как бы боясь их взгляда.

Они ушли, было их много, а народ так же тихо, молча, задумчиво расходился.

***

Победа.

Помню салют, я не была на площади, но из окон было видно зарево, дальние всполохи. Радость наполняла всех, казалось, впереди у всех счастливая, радостная, большая жизнь.

Венгрия.

Был 1945 год. Жили непросто.

Папа (как военный) уехал в командировку… и пропал. Мама жила без вестей в тревоге и была в положении, не знала, что ей делать, где работать? Еды мало.

Но вдруг он приехал и сказал, что нужно оформлять всю семью ехать с ним в Венгрию. Буквально в несколько дней оформили документы, мебель свезли в какой-то подвал. Как помню потом, что-то почти ничего не сохранилось, испортилось.

Мы сели в поезд, который вез Ворошилова. Ходили в вагон-ресторан, и мне очень понравилась копченая московская колбаса (ее почему-то нам постоянно давали на стол полную большую тарелку… другое не помню).

***

В Будапеште нас встретил папа и повез в гостиницу, где он жил в одноместном номере. Он отвык от такой оравы, а кто-то из малышей разбил у него очень красивый цветастый флакончик с лавандовым маслом, и это его очень огорчило…

Повели нас обедать в ресторан, меня очень удивило, что суп в Венгрии не первое блюдо, такая традиция.

Вскоре папе дали квартиру на Буёвска улица [когда я был в Будапеште в 2015 году, улицу с таким или похожим именем не нашел. —Д. К.] из четырех комнат, площадью 300 метров! Огромная кухня, и при ней комната для прислуги.

Мама была беременная, а нас детей трое, дали приходящую домработницу. Звали ее Илона. Очень гордая женщина и, как оказалась, не любившая русских. Готовила она неважно. Маме не нравилось.

Илл. 259. [Документ венгерского периода]

В комнате при кухне стояло столовое вино в плетеной [явно оплетенной. —Д. К.] бутылке. Илона всегда была навеселе и не очень-то надрывалась в работе. А самое главное — издевалась над нами, детьми.

Братика, пяти лет, как будущего солдата ставила в окно между рам, он не мог даже шевельнуться, и говорила…[два непонятных слова, «стань как?». —Д. К.] русский солдат хоть и выносливый, может есть хлеб, жесткий, как камень, и спать на земле без подушки, но все равно он плохой человек.

***

Родители отказались от услуг Илоны. Мама сама возилась с нашей оравой, даже когда родилась сестренка. Думали, как назвать, Лена или Оля…

В общем, жизнь текла своим путем.

Мама отдала меня на детскую площадку, чтобы не скучала. Бывало, сижу в огромном зале, где мало мебели, хоть она и красивая, мягкая, а я грущу. Чувство, что это не твой дом, не на родине мы (это всегда я ощущала…).

На площадку брала через плечо плетеную упаковочку с бутербродом, яблоком. Там мы перекусывали. Но что-то скучновато было. Сами себе предоставлены, что хочешь делай и все.

***

Вскоре меня определили в лагерь детей сотрудников миссии.

Вот там мне нравилось, было веселее, водили в бассейн. Вот сказка — вода изумрудно-зеленая, теплая, чудо. Я сама быстро научилась плавать, к изумлению мамы.

Кормили на убой, все вкусно.

Помню, ходила женщина с большим куском сливочного масла на подносе, подходила к каждому — может, еще хочешь? Это нам, детям, пережившим войну!

Но война была еще не кончена. Кругом развалины. Нам строго запрещали туда подходить даже. А вечерами слышалась стрельба. Папа говорил: нужно гасить свет и ложиться на пол, стреляли по окнам…

Послесловие составителя

Послесловие составителя

Последний год жизни папа практически не работал над мемуарами, последние записи он сделал летом 2021-го и потом возвращался к рукописи только периодически, по мелочи.

На осень 2022 года, после возвращения из сада, мы запланировали большую ее ревизию, просмотр фото, чтобы распределить их — что куда, и начало редактуры, чтобы я набирал текст и спрашивал, что непонятно, что нужно пояснить. А набрав, я бы отдал папе распечатку, чтобы он еще раз все просмотрел, внес правки и дополнения.

Но увы…

Весной мы выехали в сад, я в конце апреля, папу привезли чуть позже, в мае, когда немного потеплело.

Ясность разума он сохранял полнейшую, никто не боялся, что, выйдя из дома, он потеряется или забудет, куда идти. Когда ко мне в конце июня приезжали гости, мы играли в преферанс, и он ничуть не уступал противникам на сорок с лишним лет его моложе.

В середине июля (14-го, по-моему) его пришлось вывезти в город, поскольку ему стало плохо: давление, головокружение, пульс, ну и все прочее, что иногда его одолевало. Последний год жизни он ходил плохо, медленно, с палкой, хотя на прогулки по дачному массиву старался выходить каждый день, ну и слух его подводил, мы планировали опять же на осень поход к ЛОРу и слуховой аппарат.

Но к дню рождения (25 июля) папа оправился, и 24-го я свозил его в центр Нижнего, мы погуляли по площади Минина, по Кремлю и поели в китайском ресторанчике, где ему очень понравилось, и на самом дне рождения он был бодр и весел. Через несколько дней снова выехали в сад, надеясь пробыть там до начала сентября, до первых холодов, потом я вывез бы его в город, а сам остался бы закрывать сезон.

Все лето папа делал, что мог, по даче — на что сил хватало.

6 августа у него внезапно отказали ноги, когда он пошел в душ, обратно до дома я его буквально притащил на себе. На следующий день, поскольку ногам не стало лучше, мы вывезли его в город и вдвоем с Ромой Тарасовым подняли до квартиры на третий этаж.

По квартире он после этого ходить мог, обслуживал себя сам, но за ее пределы не выбирался.

17 августа я отвез и положил его на обследование в больницу №38 (на Гребешке), где работала заведующей терапевтическим отделением подруга детства Светланы Наталья Новицкая, которую папа отлично знал. Там ему выделили одиночную хорошую палату и начали обследовать, что у него с сердцем, что с коленями.

21 августа, в воскресенье, я к нему приехал и застал его в очень слабом состоянии. Прямо перед моим уходом он упал — в эти последние недели он пару раз падал дома, видимо, мозг временами уже отказывал — вроде без последствий, но выглядел плохо, руки у него дрожали. С утра он планировал сходить помыться и чтобы я проводил его до душевой, но после падения отказался, сказав, что перенесем на завтра.

В больнице он нарисовал план ремонта теплицы, которую весной помяло снегом, мы обсудили работы на осень в саду, и я уехал.

Так что я был последним из родственников, кто видел его в сознании.

Ну а на следующий день позвонила Светлана и сообщила, что вчера перед сном его нашли в палате в состоянии после инсульта и положили в реанимацию, где он ночью впал в кому. Когда я приехал забирать его вещи (мне кажется, что на следующий день), сказали, что он вроде бы пришел в сознание, но меня к нему не пустили.

В 38-ю больницу пригласили консультантов-нейрохирургов из больницы №39, чтобы они его осмотрели по поводу операции, и вердикт был таков — операцию делать можно, но он может ее не пережить, перевозить в нейрологическую реанимацию можно, но перевозку он может не пережить. Мы со Светланой решили, что не нужно мучить человека и делать операцию, которая все равно ничего не исправит, и об этом сказали врачам.

Но неожиданно для нас после перевозки в 39-ю больницу (Московское шоссе) операцию папе все же сделали… не знаю, зачем и кто принял это решение вопреки воле родственников. Папу оставили в реанимации уже в этой больнице, и я начал ездить туда, закупать и возить все, что нужно больному в бессознательном состоянии: питьевую воду, пеленки, салфетки, одноразовые бритвы, растворимое зондовое питание (ездил каждые три-четыре дня).

Недели через три после операции (то есть в районе 14 сентября) папа открыл глаза. Только вот разум и сознание к нему не вернулись; как стандартно говорил мне врач, когда я приезжал: «состояние стабильно тяжелое, глаза открывает, на вопросы не реагирует, не разговаривает». К нему меня не пускали, поскольку реанимация, да и ковидные ограничения не все сняли.

22 сентября папу перевезли в паллиативное отделение больницы №34 (ул. Костина) — фактически хоспис.

23 сентября я приехал туда, и меня к нему пустили.

Откровенно говоря, я ожидал увидеть худшее, он и раньше был исхудавший и особенно не изменился, разве что на голове виднелся шрам от операции. Лежал он словно спал, ну из положенных мест отходили шланги. Но сама атмосфера была очень тяжелой. Морально и вполне физически.

И опять я оказался последним из родственников — на этот раз тем, кто видел его просто живым, хоть уже и без разума и сознания.

24 сентября утром позвонили и сказали, что в четыре утра он умер.

Эти слова я пишу 24 ноября 2022 года, ровно через два месяца после его смерти.

Дмитрий Казаков.