Мемуары Калигулы в четырех томах, с предисловиями, послесловиями и комментариями племянников..

Предисловие

"Этот мир, такой, какой он есть, выносить нельзя. Поэтому мне нужна луна, или счастье, или бессмертие, что-нибудь пускай безумное, но только не из этого мира."

Альбер Камю. "Калигула"

ПРЕДИСЛОВИЕ

или "Как я перестал беспокоиться и полюбил бессмертие"

Ярослав бьётся об заклад, что я не способен на три вещи:

1. Серьёзность.

2. Краткость.

3. Скромность.

Он прав. Но когда племянник две тысячи лет ноет: "Запиши, Гай, а то забудешь!", а потом к нему присоединяется друг, вампир-зануда, который все последние двести лет талдычит тот же текст — в конце концов машешь рукой и берёшься за стилус. Или клавиатуру. Или глиняную табличку — да какая разница, если ты пережил все технологии от клинописи до TikTok?

Правда в том, что память — ненадёжная шлюха. Она цепляется за мелочи: запах крови в подвалах Колизея, треск костра, где сожгли мои стихи (спасибо, сенат!), шелест шёлка на шее той самой гетеры из Александрии... А важное — уплывает, как Нерон в свои морские приключения.

Но попробую. Для тебя, Ярик. И для этих милых смертных, что всё ещё верят, будто гладиаторские бои — это "кино для взрослых".

Знаете, в чём главная проблема бессмертия? Нет, не в том, что все твои друзья умирают. И даже не в том, что кровь с каждым веком становится всё более безвкусной — слишком много химии, антибиотиков и, Орк меня забери, веганских альтернатив. Я пробовал! Это отвратительно. Фу!!!

Проблема в том, что однажды тебе начинает казаться, будто ты всё уже видел. А потом проходит ещё сто лет, и ты понимаешь: ты действительно всё видел. И это самое страшное.

Я видел, как рушился Принципат. Я видел, как строилась Империя. Я видел, как она горела — в прямом и переносном смысле. Я видел, как сенаторы предавали государство, а народ ликовал. Я видел, как боги уходили из храмов, а на их место приходили новые — сначала Христос, потом Аллах, потом Доллар, а теперь вот, кажется, алгоритмы. И знаете что? По сравнению с некоторыми императорами, алгоритмы выглядят вполне разумно. По крайней мере, они не назначают коня консулом.

Хотя, если честно, Инцитат был умнее половины сената. Я проверял. Однажды я задал ему вопрос: "Интересно, зачем ты это делаешь?" Он посмотрел на меня своими большими влажными глазами и… ничего не ответил. Но я понял. Он просто делал свою работу. В отличие от сенаторов, которые только и делали, что обсуждали работу мою. Поэтому я назначил его консулом. И это была политическая сатира. Но историки — они такие историки, всё воспринимают буквально. Особенно Светоний. Этот сплетник испортил мне репутацию на две тысячи лет. Я до сих пор на него злюсь.

Я пишу эту книгу не потому, что хочу обелить себя. Мне плевать, что вы обо мне думаете. Я уже пережил пять империй, две республики, одну революцию и три ремейка "Гладиатора". Репутация — это то, что умирает гораздо быстрее, чем люди. А люди, как вы знаете, умирают довольно шустро. Я пишу потому, что устал видеть, как историки перевирают факты. Я пишу потому, что хочу, чтобы вы знали правду. Или хотя бы мою версию правды. Какая разница? Правда — это просто точка зрения, которая пережила своих оппонентов. А у меня было очень много времени, чтобы пережить их всех!

Вот краткий список того, что вы найдёте в этой книге:

Как я научил Нерона целоваться. Спойлер: я был плохим учителем, поэтому он долгие годы целовался как рыба, пока не встретил Спора. После этого он целовался как бог. А если боги не умеют целоваться, то они не боги.

Как мы с Иродом (интересно, а вы можете отличить Ирода Антипу от Ирода Агриппы? Если да — напишите в комментариях.) организовали самый грандиозный фарс в истории Рима. Спойлер: Клавдий стал императором, потому что спрятался за занавеской. Народ поверил. Сенат поверил. Даже я поверил, а я был продюсером этого спектакля.

Почему нельзя доверять русалкам с дипломом Сорбонны. Да, они существуют. И да, они пишут диссертации. Одна из них недавно попыталась доказать, что Одиссей был феминисткой. И какой-то особо одарённый режиссёр в Голливуде это даже экранизировал. Я не шучу! У меня есть копия этой диссертации. Я храню её рядом с золотым унитазом Нерона. Обе вещи — доказательство того, что человечество не эволюционирует, а просто движется по кругу, но с более дорогими аксессуарами.

Зачем я подменил священный огонь Весты греческим огнём в 64-м году. А ещё потом Рим горел. Но это совпадение. Честное слово! Не было никакого поджога. У нас просто была отвратительная система пожаротушения. И ветер. И много деревянных домов. Ну, и, возможно, небольшая искра, которая вылетела из моей мастерской, где я пытался создать вечный двигатель. Но это не важно. Важно то, что мы с Нероном тушили этот пожар неделю! Он, кстати, стихи действительно декламировал. Но в перерывах между тем, как вытаскивал детей из горящих домов. Так вот. Ваши учебники врут! Я здесь, чтобы рассказать, как было на самом деле.

Как я чуть не утонул в Амазонке в 1831 году. И как меня спасла Олимпиада (она, конечно, утверждает, что я сам выбрался, но мы-то знаем правду: она просто не хотела терять своего любимого должника). Я до сих пор не люблю большие реки. И людей, которые говорят "просто расслабься в воде". Расслабляться в воде могут только рыбы. И психопаты.

И главное — как пережить два тысячелетия, не застрелившись от тоски. Я-то не могу застрелиться. Я пытался. Пуля выходила раньше, чем я успевал нажать на спусковой крючок. Бессмертие имеет свои преимущества. И свои недостатки. Главный недостаток — ты не можешь умереть, когда вокруг всё становится слишком скучным. Или слишком глупым. А мир, как вы знаете, регулярно становится и тем и другим.

Да! Я предупреждаю сразу: здесь не будет морали. Её съели крысы в подвалах Палатинского дворца. Вместо этого будут:

Императоры-идиоты. Список длинный. Я буду называть их поимённо. И давать им прозвища, которые они заслужили, а не те, которые придумали их льстивые историки. Приготовьтесь удивляться. Вам понравится.

Хорошие императоры. Их было целых пять. Я тоже их назову. Они умрут раньше, чем вы успеете их полюбить. Простите. Такова судьба хороших людей в Риме. И вообще в любой империи.

Вампиры-поэты. Я — один. Но я не пишу стихов, потому что для того, чтобы писать стихи, нужно страдать. А я слишком много страдал, чтобы тратить своё время на рифму. Вместо этого я пишу прозу. И песни.

Вампиры — гениальные поэты. Это Луций. Он не знает, что я это пишу. Если он прочитает, я сделаю вид, что это была шутка. Но на самом деле он гениален. Просто в детстве его никто не любил, кроме меня. И Олимпиады. И Спора. И нескольких тысяч греческих поклонников. Ладно, вы поняли…

Императрицы-интриганки. Это отдельная глава. Или даже отдельная книга. Агриппина, Мессалина, Поппея и все эти дуры из семейства Северов… Вы даже не представляете, что эти женщины вытворяли. Я был там. Я видел. И иногда помогал. А иногда — мешал. Скажем так, если бы женщины правили Римом с самого начала, Рим рухнул бы быстрее. Но это было бы очень красивое падение.

И ответ на вопрос, который вы боялись задать: "Калигула, ты вообще в своём уме?"

Краткий ответ: нет. Но это не мешало мне править империей дольше, чем может вообразить любой психиатр.

Сядьте поудобнее. Пристегнитесь. И помните: я вас предупреждал. Я буду рассказывать вам правду. Иногда неприятную. Иногда смешную. Иногда такую, что вы захотите закрыть книгу и сделать вид, будто никогда не читали. Но я — честный свидетель. Потому что мне нечего терять. Я уже всё потерял. И обрёл заново. И потерял снова. И снова обрёл. Так продолжается уже две тысячи лет. И знаете что? Мне всё ещё интересно.

Вот, например, несколько вещей, которые вы точно не знали:

Нерон не сжигал Рим. Он его тушил. Да, он пел при этом, но это называется "многозадачность". Мы тогда ещё не знали этого слова, но нам ничего не мешало его практиковать. Нерон был артистом. Артисты всегда поют. Даже когда горит их империя. Особенно когда горит их империя.

Калигула не был безумцем. Я был трезвомыслящим человеком, который просто устал от глупости окружающих. Когда вы назначаете коня консулом, а он действительно начинает работать лучше предыдущего — это не безумие. Это доказательство того, что вы окружены идиотами. И вы делаете единственное, что остаётся: начинаете соответствовать ожиданиям. Если все считают тебя безумцем, почему бы не побыть им немного?

Сенека был лицемером. Да, великий философ. Да, наставник Нерона. Он учил Нерона мудрости и добродетели, а сам втихаря скупал земли в Египте и давал деньги в рост под бешеные проценты. Я знаю. Я проверял. У меня есть документы. Я храню их рядом с диссертацией той русалки и золотым унитазом Нерона. Сенека — самый успешный стоик в истории. Он не просто принимал судьбу. Он её страховал и продавал страховку другим стоикам.

Веспасиан ввёл налог на общественные туалеты. И знаете что? Это было гениально. "Деньги не пахнут" — сказал он своему сыну Титу, когда тот возмутился. И он был прав. Я лично пользовался этими туалетами. Платил исправно. И думал: вот император, который понимает, откуда берутся деньги. Буквально.

Тит ушёл из жизни не в снежной ванне. Это была ещё одна инсценировка. Я помог ему сбежать с его эльфийской принцессой, потому что Рим не был готов к такой любви. А он — был. И знаете что? Он до сих пор жив. Где-то в параллельном мире. Или в Скрытых Землях, как их называют эти хитрожопые волшебные твари. Я не знаю. Но я надеюсь, что он счастлив. Потому что он был одним из тех пяти хороших императоров. И заслужил счастье.

Никаких спойлеров. Всё самое интересное — впереди. Я не расскажу вам, как я стал бессмертным. Но поведаю, как спас Нерона. Как я пережил падение Рима. Как я пережил Средневековье (отвратительное время, скажу я вам, — грязь, чума и полное отсутствие хорошей музыки. И хорошей крови. В ту пору даже сенаторы пили как свиньи, и их кровь была похожа на прокисший уксус). Как я пережил Возрождение (отличное время, если вы любите искусство, но ужасное, если вы — вампир: слишком много солнца даже в картинах. И слишком много художников, которые хотели написать мой портрет. Я отказал всем. Мой портрет может быть только один — тот, где я топлю сенаторов в Тибре, а на заднем плане парит крылатый осёл).

Как я пережил XX век (кровавый век, но хотя бы появился джаз. И кока-кола. Кока-кола — это лучшее, что создало человечество после акведуков. Хотя, если честно, я бы променял всю кока-колу на один кубок нормального фалернского. Но всё равно — мегаплюс человечеству).

И как я, пережив всё это, оказался в Тунисе, на вилле моего племянника, с ноутбуком на коленях и мопсом, который умудрился сожрать мой единственный полный экземпляр "Анналов" Тацита. Если честно, я был не против. Тацит был занудой. Он описывал события так, будто сам в них не участвовал. А я участвовал, кстати! И у меня есть что сказать.

В общем, читайте. Смейтесь. Плачьте. Я не буду вас осуждать. Я слишком стар для осуждения. И слишком молод, чтобы быть осуждённым.

И помните: если вы когда-нибудь встретите человека, который скажет, что история — это скучно, плюньте ему в лицо. История — это самый смешной, трагичный и абсурдный спектакль, который когда-либо ставили на этой планете. И я был не просто зрителем. Я был режиссёром. Иногда — актёром. Иногда — тем, кто писал сценарий. А иногда — тем, кто поджигал декорации, потому что спектакль становился слишком душным.

И знаете что? Я ни о чём не жалею. Кроме того, что я не додумался запатентовать унитаз. И туалетную бумагу. Представляете, сколько можно было заработать?

С любовью и пониманием к вам, мои будущие читатели и почитатели,

Гай Юлий Цезарь Август Германик

(он же "Тот самый", он же "Да ладно, не может быть!", он же "О боги, опять ты?")

Писано в Карфагене, вилла "Золотой домик", полнолуние, мартовские ноны 2778 года от основания Рима.

P.S. Если найдёте опечатки — это не я. Это призрак моего секретаря-недотепы. Он вечно путал "казнить" и "восславить". У нас был один случай, когда он вообще всё перепутал, и я стал святым. Еле отмылся. Пришлось лично посетить Ватикан и объяснить папе римскому, что я не святой, а просто больной, уставший человек. Он не поверил. Я показал клыки. Он сказал, что подумает. Но иконы мои до сих пор где-то хранятся. Хотя я очень надеюсь, что давно их сожгли.

P.P.S. Если вы — мой редактор, и вы пытаетесь сократить этот текст: я знаю, где вы живёте. Я помню, как выглядит ваш дом. И я очень хорошо разглядел ЧТО находится у вас в подвале. Не проверяйте меня — не стоит.

P.P.P.S. Если вы купили эту книгу в бумажном виде — спасибо. Вы поддерживаете бессмертное искусство. Если вы скачали пиратскую версию — я всё равно вас вижу. Я вижу, как вы читаете на своём стареньком планшете в метро. У вас грязный экран. Вы не протирали его уже три дня. Я знаю. Я всегда всё знаю…

Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: О ЧЁМ МОЛЧАЛ СВЕТОНИЙ

"А мне не нужно писать книги. Я живу."

(Альбер Камю. Калигула)

Глава 1:

Имперский фарс, или лучшее убийство века

С прологом и эпилогом. Постановка Ирода Агриппы.

(Расширенная версия с элементами античной пьесы)

24 января 41 года н.э., Рим.

Пролог

Палатинский дворец. Кубикул Калигулы. 2 часа ночи.

Вы когда-нибудь просыпались от того, что кто-то пытается вас зарезать? Я — да. И не раз. Но в ту ночь это было впервые, а потому особенно забавно. Плюс я знал о заговоре уже три недели. Херея был не самым умным убийцей в истории Рима. Он даже не входил в топ-10. Но он был настойчивым, а это иногда важнее ума.

Херея прокрался в мои покои, ежесекундно спотыкаясь и задевая всё, что только мог. Я лежал, прикидываясь спящим, и думал: "Боги, да этот идиот громче моей сестры Ливиллы после третьей амфоры фалерна". Он топал как слон, сопел как загнанный бык и, кажется, даже пел что-то себе под нос. Я не разглядел в темноте, но готов был поспорить, что он наступил в миску с собачьей едой. Потому что после того, как он прошёл мимо моей кровати, по кубикулу разнёсся запах протухшего мяса и чечевицы. Орк меня забери, этот человек был не просто заговорщиком — он был ходячей катастрофой.

В носу, как назло, стало отчаянно свербеть. Очень хотелось чихнуть, но я старательно сдерживал себя, ожидая, когда же этот придурок начнёт тыкать в меня гладиусом. Я даже приоткрыл один глаз, чтобы убедиться, что он не заблудился в комнате и собственном плане. Но нет! Теперь он стоял у моей кровати, трясясь как осиновый лист, и бормотал что-то про тиранию и свободу Рима. Свободу Рима, Карл!

Я закрыл глаз и приготовился ждать удара. И придурок не заставил себя ждать.

Итак,

Сцена первая: Ночной визит неудачливого убийцы.

Херея (громко): бу-бу-бу... тирания!..бу-бу-бу... свобода! Бу-бу-бу... республика!

Калигула (шёпотом): Терпения у меня, может быть, и хватит, но не времени...

Херея (пронзая Гая мечом): Умри, проклятый тиран!

Калигула (скромно, из-под одеяла): Ой...

Херея: Что? Страшно?

Калигула: Угу... страшноооо... (садится на ложе, отбирает у Хереи меч) Просто удивительно страшно, какой же ты идиот...

Херея (слегка херея): Как же так!?

Калигула (кроша в пальцах меч): Ну, извини... сегодня не твой день, да и ночь тоже.

Херея (совсем херея): Но я был уверен, что...

Калигула (скромно): Иногда людям кажется, будто они в чём-то уверены, а на самом деле это не так. Вот ты, например, был уверен, что я сплю. Но я не спал. Я просто делал вид. Потому что мне скучно. А ты — развлечение. И знаешь, что самое смешное? Ты не первый, кто пытается меня убить. И даже не десятый. Я уже сбился со счёта. Но ты — самый громкий. И это, я считаю, заслуживает отдельного упоминания в моих мемуарах.

Херея замер, как статуя Юпитера после грозы. Его лицо было белым, как его тога, которую он, кстати, надел на ночное убийство. Кто надевает белую тогу на убийство? Только человек, который никогда не убивал. А ещё — дебил! Я сунул рукоятку от гладиуса в одну из его потных лап и похлопал его по плечу.

"Как же так?!" — захрипел он, глядя на свой, теперь такой бесполезный, меч. — "Я... я планировал годами!"

"Планировал?" — я зевнул, закидывая ноги на стол. — Странное у тебя "планирование"... Если мне не изменяет память, то по плану вы должны убить меня сегодня днём в театре Помпея. Так какого Орка ты полез ко мне ночью в спальню? Ты что, не мог подождать до утра? У меня, между прочим, режим. Я ложусь после полуночи и сплю до полудня. Это знает весь Рим. Весь Рим, Херея! Даже моя собака знает, когда меня нельзя будить. А ты — нет. Ты пришёл ночью, разбудил меня, наступил в "Педигри-пал", засрал им все полы, испортил мне сон — и теперь удивляешься, почему твой гениальный план провалился?

Тут в дверь наконец-то ввалились преторианцы — сонные, в перекошенных шлемах, с факелами в руках. Видимо, разбудили их посреди сладких снов о жареной дичи и обильном вине. Они смотрели на меня, на Херею, на разломанный меч и ничего не понимали. Один из них даже перекрестился. Хотя христиан тогда ещё не было, но, видимо, интуиция у него была хорошая.

"Вяжите его. И разбудите дядю Клавдия. Скажите, у меня для него... роль."

Сцена вторая: Разговор с Клавдием.

Палатинский дворец. Кубикул Калигулы. 3 часа ночи.

Клавдий вошёл, спотыкаясь о собственную тогу, в которую он завернулся в спешке кое-как. Ирод Агриппа поспешал за ним, потирая руки — видимо, уже предвкушая, как распишет эту ночь в своих мемуарах. Я смотрел на дядю и в который раз думал о том, как несправедлива судьба. Клавдий был умнейшим человеком своего времени. Он знал историю, философию, писал труды по этрускам. Он был образованнее любого сенатора. И при этом его считали идиотом только потому, что он заикался и чуть прихрамывал. Рим любил внешность, а не ум. И это было одной из главных проблем этой империи. И, слава богам, одной из причин, почему я так легко с ней справлялся.

"Г-Гай?!" — заикаясь, произнёс Клавдий. — "Ты ж-ж-жив?!"

"Пока да. Но ненадолго" — улыбнулся я, разливая вино. — "Завтра в театре меня убьют. А ты станешь императором."

Клавдий упал в обморок. Ирод закатил глаза к потолку, вздохнул и вылил ему в лицо кувшин воды. Вода была холодная, и Клавдий подскочил, как ошпаренный. Он смотрел на меня с ужасом, смешанным с надеждой. Я знал этот взгляд. Так смотрели на меня многие. Одни боялись, другие надеялись, что я решу их проблемы. Клавдий боялся и надеялся одновременно. И это делало его идеальным императором.

"Зачем мне это?" — простонал он, вытирая лицо. — "у меня пятый том "Истории этрусков" недописан, а ещё я не умею править. Я же заикаюсь. Я же..."

"Не прибедняйся! Ты единственный, кто умнее всего сената вместе взятого" — объяснил я. — "И это не комплимент, это констатация факта. Сенат настолько туп, что даже моя собака — гений на их фоне. А ещё у тебя милое и располагающее лицо. Народ обожает дурачков. Император должен нравиться плебсу. Ты нравишься. Ты для них — свой. Такой же неуклюжий, такой же смешной. Они будут тебя любить. И слушаться. А это — главное."

Клавдий смотрит на меня с недоверием. Он привык, что его считают слабоумным. И расслабился. Он даже сам в это поверил. А это, как по мне, самое страшное проклятие, которое может пасть на человека — поверить в свою неполноценность. Но я знал правду: Клавдий был самым умным из всех Юлиев-Клавдиев. Может быть, даже умнее Августа. Просто ему не дали шанса. Вот я и собирался эту несправедливость исправить.

"А ты?" — спросил он тихо. — "Ты куда?"

"Я" — я развёл руками. — "Я устал — я ухожу. Ухожу в тень. Буду твоим... Эээ... советником? Как словечко? Нравится? Буду сидеть в тени за твоей спиной, дёргать за ниточки, а ты будешь говорить красивые речи. А если вдруг что-то пойдёт не так — мы всегда сможем сказать, что это был не ты, а твой злой советник. Которого, кстати, не существует."

Клавдий задумался. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах мелькнула искра понимания, которую никто никогда не замечал. Кроме меня. Я всегда всё вижу.

"П-почему ты не хочешь быть императором?" — спросил он.

"Потому что я устал" — честно ответил я. — "Устал от этого театра. Устал быть на сцене. Хочу быть за кулисами. Там интереснее. Там я могу решать, что будет дальше. А если спектакль провалится — свалю всё на тебя. Или на Сенеку. Или на Херею. Вон он, кстати, связанный лежит. Хочешь, подпишем его на правление?"

Клавдий посмотрел на Херею, который что-то мычал из-за кляпа. И, к моему удивлению, усмехнулся. Он не просто хмыкнул — он усмехнулся эдак с иронией. Я понял, что я не ошибся в нём.

Ирод, до этого молча слушавший, вдруг подал голос:

"Цезарь! А зачем ты вызвал меня?"

"Ты придумаешь, как сделать мою смерть эпичной. Продумай хорошенько всё покушение. Хочу, чтобы в сенате плакали, а плебс бросал в реку цветы. И..." — я достал тыкву с вырезанной рожицей, — "это будет моя голова. Привяжи её к копью. Драматично!"

"Но это же... тыква" — поморщился Ирод.

"А ты скажи, что это новый тренд из Египта. Что все фараоны теперь бальзамируются в меду и в тыквах. A la Babylonium! Это будет звучать экзотично. И смешно. И народ поверит. Народ верит в любую экзотичную дурь! Помнишь, как я привёз из Александрии того карлика? Все на Палатине думали, что он бог. Потому что он был маленьким. Маленькое — значит божественное. Так работает римская логика."

Сцена третья: Появление Олимпиады. 3-53 ночи.

Тут в кубикул вошла Олимпиада, облачённая в паллу с рубиновыми застёжками (подарок Клеопатры) и одарила нас взглядом, от которого у сенаторов обычно подкашивались ноги. У меня подкосилась только одна нога, но я быстро это скрыл. Олимпиада была красивой, опасной и всегда появлялась в самый неподходящий момент. Или это самый подходящий? С ней никогда нельзя было угадать.

"Слышала, ты опять влип?" — она щёлкнула пальцами, и факелы вспыхнули по всему периметру. — "Клавдий... ты будешь императором! Это не обсуждается! Но если тронешь Гая..."

Её глаза вспыхнули фиолетовым. Клавдий захныкал и спрятался за моей спиной. Я, честно говоря, тоже хотел бы спрятаться, но не мог — я же был главным режиссёром.

"Я... я б-буд-ду хорошим!" — заикаясь, пролепетал Клавдий.

"Умница" — прошипела Олимпиада. — "А теперь сядь. Перекуси. Завтра тебе предстоит сыграть лучшую роль в жизни."

Успокоившийся дядюшка потянулся к фаршированным финикам, что стояли на маленьком круглом столике, чудом не опрокинутом Хереей.

"А ты" — Олимпиада обернулась ко мне. — "Ты уверен, что это хорошая идея? Отдать Рим Клавдию?"

"Лучше, чем отдать его Херее" — я кивнул на связанного заговорщика. — "Или кому-нибудь из этих" — я провёл рукой к окну, подразумевая весь сенат.

Олимпиада посмотрела на Клавдия. Он умиротворённо жевал финик, измазав нос в меду. В его глазах светилось что-то похожее на уважение. Ко мне. И к ней. Он знал, что мы делаем. И он был благодарен. Это было видно даже сквозь его маску заикающегося придурка.

"Я не подведу" — сказал Клавдий вдруг твёрдо. Без заикания. И мы оба уставились на него.

"Ого!" — сказала Олимпиада.

"Я же говорил" — сказал я. — "Гениальный человек. Просто его никто не слушал."

Сцена четвёртая: Генеральная репетиция.

Ирод Агриппа уже чертил на полу схему театра Помпея, разливая драгоценный фалерн. Он был в своей стихии — режиссура, интрига, скандал. Я любил Ирода за это. Он был единственным человеком в Риме, который понимал, что политика — это театр. А театр — это жизнь.

"Значит так" — проговорил он, в запале снося со стола вазу с виноградом. — "Завтра Гай умрёт на глазах у всего Рима. Ты, Клавдий..."

"Я, Клавдий?!" — дядюшка затрясся так, что с его подола посыпались крошки от съеденных лепёшек.

"...будешь найден дрожащим за занавесом. Идеальный образ нового правителя!"

Олимпиада строго добавила:

"А если откажешься, расскажу сенату, кто на самом деле написал все твои речи."

Клавдий побледнел. Его знаменитые ораторские способности были результатом работы пяти греческих рабов и одного особенно талантливого попугая.

Но он быстро взял себя в руки.

"Я справлюсь" — вздохнул дядюшка. — "Я отлично справлюсь. Я буду говорить. Буду заикаться. Буду хромать. И они полюбят меня."

"Именно" — я подошёл к нему и положил руку на плечо. — "Иди, дядя. Сделай это. Не ради себя. Ради Рима. Ради того, чтобы этот безумный цирк когда-нибудь закончился."

Он посмотрел на меня с благодарностью. И я понял, что мы всё делаем правильно.

Сцена пятая: Режиссёрский замысел Ирода.

Таблин Гая Цезаря. Той же ночью. Час спустя.

Ирод Агриппа склонился над свитком со своими записями, облизывая стилус. Его глаза бегали между Клавдием (дрожащим у жаровни) и Олимпиадой (которая, вопреки моим указаниям, опять притащила питона).

"Итак" — прошептал Ирод, — "завтра в театре..."

Мы все обратились в слух.

Ирод вскочил и установил посреди таблина большую восковую доску, на которой стилусом были нарисованы:

1. План театра с пометкой "Клавдий — за занавеской"

2. Список "заговорщиков":

· 3 пьяных гладиатора

· 1 актёр-трагик (для пафоса)

· Бывший повар Гая (из личной мести за запрет тыквенного супа)

Гениальный замысел царя включал:

1. Эффектный вход

Гай въезжает на осле, переодетый Вакхом. "Случайно" роняет свиток с "завещанием", где всё состояние оставляет... Ироду Агриппе.

2. Убийство как искусство

"Заговорщики" нападают у статуи Юпитера. Главный удар наносится... тыквой (выдолбленной и наполненной бычьей кровью).

3. Находка Клавдия

Будущего императора прячут за занавесом в декоративном кратере из-под вина с надписью "Срочно! Не открывать до смерти Гая!"

Особые указания:

· Народные массы должны рыдать (раздать 300 сестерциев профессиональным плакальщицам).

· Сенаторы обязаны рвать на себе одежды (заранее подрезать швы на тогах).

· Крик "Убит!" должен совпасть с полуденным звоном клепсидры.

· Не забыть подготовить "тела" Цезонии и Юлии Друзиллы.

Особое указание Цезаря:

Веларий должен быть полностью натянут над театром, чтобы никаких солнечных лучей!

Сцена шестая: Генеральная репетиция.

За кулисами театра Помпея. Утро 24 января.

Суеты было хоть отбавляй!

Олимпиада с питоном на пару проверяла "труп":

· Тыкву с париком ("Нос кривой!")

· Поддельную кровь (смесь вина и гранатового сока)

· Клавдия в кратере ("Дыши тише! И не вздумай пердеть! Ты же неожиданная находка!")

Ирод (нервно):

"Главное — чтобы Клавдий не перепутал текст. На репетиции он вместо 'Рим скорбит' сказал 'Рим зевает'!"

Гай (поправляя венок):

"Если провалимся, скажем, что это новый жанр — трагикомедия. Назовём 'Бритва, тыква, два стола'."

"Тыква?" — вылезший из кратера, аппетитно завтракавший Клавдий уронил кубок. — "Но это же... овощ!"

"Гениально" — прошипела Олимпиада. — "продолжаем ссылаться на Египет. Вот вам голова — бальзамируйте её в дыне... ну, или в тыкве... Новейший тренд — 'автокефалия в стиле Нила'."

"А если народ потребует тело?" — хрипел Клавдий.

"Скажем, что тело съели львы... из большого уважения!" — я хлопнул в ладоши. — "В любом варианте тебя найдут за занавесом в позе 'испуганная улитка'. И — о чудо! Вот он — новый император!"

Клавдий застонал, но Олимпиада прижала его к стене и хищно улыбнулась:

"Ты будешь Цезарем, малыш. А иначе... я выйду за тебя замуж."

Сцена седьмая и последняя.

Позднее утро 24 января. Театр Помпея.

Всё прошло как по нотам. Ирод — великий режиссёр. Я — идеальная жертва. Клавдий — гениальный актёр, который так и не разобрал, что играет.

Въезд "безумного" императора — я появился верхом на осле, одетый как Вакх (тряпичные виноградные лозы пришлось приклеить воском — настоящие всё время сползали, предъявляя городу и миру мой голый зад). Ослик был сонным, но послушным. Он нёс меня так же важно, как его предки возили когда-то иудейских пророков. Я подумал: вот она, ирония истории. Одно и то же животное — в разные времена — несёт то мессий, то безумцев. И кто из нас кто — непонятно.

Смертельный удар — "заговорщик" (бывший повар, которому я запретил готовить тыквенный суп-пюре) ткнул меня тупым кинжалом:

"Умри, чудовище!"

Я упал, подставив тыкву. Толпа ахнула, когда "голова" покатилась к орхестре. Она была на удивление реалистичной — Ирод постарался. Ирод всегда всё делает идеально! Если бы он родился в другом веке, он был бы голливудским продюсером. Или директором цирка.

Обнаружение Клавдия прошло с приключениями — его нашли за декорациями, где он прятался в гигантском театральном кратере из-под вина. Дядюшка застрял в горловине — пришлось разбивать киркой. Он выглядел именно так, как надо: испуганный, неуклюжий, смешной. Но его глаза уже горели другим огнём. Огнём человека, который понял, что сейчас начнётся его настоящая жизнь. Жизнь посмешища закончилась. Наступала жизнь принцепса.

Народ рыдал. Сенаторы (которые ещё вчера готовили мне яд) рвали на себе тоги. А одна весталка даже упала в обморок — позже выяснилось, что она просто перегрелась в толпе.

"Рим! Я... я принимаю власть!" — запинаясь, произнёс Клавдий.

"Скажи 'Вам — хлеба и зрелищ'" — прошипел я из-за кулис.

"Хлеба и... и тыкв!" — выдавил он.

Ну не мог не перепутать!

Толпа взревела от восторга. Тыква вошла в историю. Я был доволен.

Историки потом всё переврали... Светонию и Тациту я лично диктовал правильную историю. Но Сенека... Ооо, Сенека всё запомнил очень хорошо. Как иначе объяснить написанное им Отыквление божественного Клавдия?

Эпилог

Палатинский дворец. Спальня Луция Домиция Агенобарба. 25 января 41 года. 2 часа ночи.

Четырёхлетний мальчишка спал, обняв игрушечного коня. Я присел на край ложа, поправляя ему одеяло.

"Спи, племянник..." — прошептал я. — "Завтра Рим проснётся с новым цезарем — заикой, хромым, но самым умным в истории... Это будут спокойные, сытые годы. А мы... мы будем править из-за его плеча. Как всегда. А то вдруг Клавдия не будут слушать.

И снова театр... одноактная пьеса "Детский сон".

ГАЙ (достаёт фонарь из тыквы, зажигает):

Смотри. Вот голова "мёртвого" Калигулы. Новый Цезарь велел закопать её с почестями... Прабабка Ливия уничтожила всех, кроме Клавдия, и теперь дядя Клавдий боится теней, а Рим... Рим переживёт всех нас. Но я буду рядом. Даже если меня не всегда будет видно — знай: я где-то рядом! Хотя бы чтобы не дать тебе писать плохие стихи.

ЛУЦИЙ (во сне):

Дядя... я буду хуже тебя...

ГАЙ (целует его в лоб):

Очень даже может быть, малыш. Но сначала научись пить, не обливаясь.

(шёпотом)

Возможно, ты сожжёшь Рим, но это будет красиво.

Малыш улыбнулся во сне. Наверное, видел, как рушится Сенат под весом его будущих безумств.

"Спокойной ночи, Луций. Завтра начнётся новая эра. А послезавтра — ещё одна. А через неделю... о, даже боюсь представить... А мы... мы будем пить: кто вино, а кто — кровь, и смеяться над ними всеми..."

Я погладил племянника по рыжим отросшим волосам.

Всем людям в жизни даётся хотя бы немного ласки. Это помогает им жить. И именно ласки ожидают они, когда чувствуют, что устали... А я — я очень устал.

Конец первой главы.

---

Глава 2

Глава вторая: "Александрийские приключения"

Январь 48 года от Рождества Христова (или как там эти христиане считают...)

1. Пролог: Семейные склоки на Палатине

Библиотека в моём доме на Палатине была единственным местом, где можно было укрыться от этой безумной семейки. Здесь было тихо и отсутствовали окна. Здесь пахло воском, пергаментом и... горелым? Я обернулся — Луций, мой ненаглядный племянник, стоял посреди комнаты с опалёнными бровями и дымящимся свитком в руках.

"Дядя! А мать опять пыталась отравить Клавдия!" — выпалил он, швыряя на стол половинку инжира с подозрительным сизым налётом. "Но я спер его фиги и подменил кубок, что она подсунула Мессалине. Хотя мне уже кажется, что с кубком я поторопился!"

Луций наконец заметил, что свиток в его руке дымится, помянул Орка и сунул свиток в фонтан. Вода зашипела, и по комнате распространился запах жжёного папируса и чего-то ещё, напоминающего горелую чечевицу.

Я отложил "Илиаду" (которую, к слову, до сих пор не прочитал. Гомер — скучнейший старик, между прочим. Все эти "быстроногие Ахиллы" и "шлемоблещущие Гекторы" — это же просто перечисление имён с прилагательными. Ни тебе интриги, ни тебе сарказма. Не поэзия, а чистая вода. Жвачка для легионеров, которые не умеют читать, но любят слушать про битвы) и вздохнул.

Агриппина не менялась. Все те же изысканные яды (цикута с мёдом — её любимый рецепт), все та же неуклюжая прямолинейность (подсыпала яд в вино при всём дворе, даже не пытаясь этого скрыть). Она была гениальной отравительницей, но абсолютно бестолковой интриганкой. Как ей удавалось выживать — до сих пор загадка.

"Знаешь, племянник, — сказал я, разглядывая злосчастный инжир, который взял в руку. — У меня было три сестры…"

Я подошёл к нише с бюстами. "Друзилла..." — мой палец дрогнул на мраморном лике, — "которую я обожал. Ливилла..." — следующий бюст улыбался мне одновременно ехидно и кротко, — "которая обожала меня. И Агриппина..." — по третьему бюсту я размазал отравленную ягоду.

"Которая всех вас ненавидела?" — ухмыльнулся Луций, залезая с ногами на стол.

"Нет, малыш. Которая мечтала увидеть нас всех в саркофагах. В белых тапках. С голубыми бантиками."

Я вышел в таблин и распахнул ставни. Вечерний Рим дымился внизу, как потухший костёр.

"В отношении сестёр её мечта сбылась. Но я... я принял меры."

Луций заинтересованно приподнял обгорелую бровь (левую — правую он сжёг ещё вчера, пытаясь приручить саламандру, которую нашёл в садах Мецената): "Какие?"

"Стал бессмертным, глупыш. А теперь —" я швырнул ему свой дорожный плащ, — "собирай вещи. Мы едем в Александрию."

"Вот прямо сейчас?" — уточнил он, ловя плащ на лету.

"Да. Потому что если я останусь здесь ещё на один день, я либо убью твою мать, либо позволю ей убить Клавдия. А Клавдий мне нужен живым. Он — единственный, у кого пока хватает терпения править этим цирком."

Луций спрыгнул со стола и, на ходу запахивая плащ, поинтересовался: "А мне-то зачем ехать?"

"Ты слишком много знаешь об отравлениях. И слишком мало — о мире. Пора тебе повидать, что находится за пределами Рима. Дети должны расти среди путешествий и приключений!" Я подмигнул ему, но он не понял.

Через два часа мы уже грузились на корабль в Остии. Олимпиада, узнав (понятия не имею, как!) о нашем побеге, явилась с дорожной сумкой (в которой, подозреваю, было больше зелий, чем у всей врачебной гильдии Рима) и иероглифовым питоном по имени Нильский Светлячок. Почему вдруг Светлячок — понятия не имею. Он был тёмно-зелёным и весил как два матёрых легионера.

"Я еду с вами!" — сказала она тоном, не терпящим возражений. "А то вы без меня потонете. Или чем-нибудь отравитесь. Или опять что-нибудь подожжёте…"

Мы не спорили. Мы уже знали, что с Олимпиадой спорить — это как показывать Юпитеру генератор Уимсхерста.

---

2. Морские приключения.

Наш корабль "Коммод ещё не родился, а уже стыдно" был шедевром корабельных дел мастеров — тридцать вёсел, позолоченная корма и носовая фигура в виде... моего бюста. Капитан утверждал, что это Посейдон, но я-то знал правду: он просто подобрал бюст, когда их поскидывали по всему Риму, а потом прикрутил его к носу. Я был одновременно польщён и раздражён. Польщён — потому что мой профиль действительно был прекрасен. Раздражён — потому что теперь всякий, кто увидит корабль, будет считать, что Калигула сам себя обожествил. Что, впрочем, было недалеко от истины, но это уже мелочи.

Капитан — некий Диоген с Кипра — был философом-стоиком, что означало:

1) Борода до пупа, в которой без проблем могло запутаться несколько птиц.

2) Привычка орать "Посейдон, не сегодня!" при малейшей волне.

3) Уверенность, что мы все — лишь тени в пещере, сидящие спиной к выходу (особенно раздражало, когда он так утверждал во время шторма).

4) Полное отсутствие чувства юмора. Когда я пошутил про его бороду и птиц, он посмотрел на меня с таким видом, будто я проклял весь род Сенеки до седьмого колена.

Олимпиада милостиво соизволила занять лучшую каюту. Питона она взяла с собою, и теперь, когда эта десятиметровая тварь грелась жарким солнышком на верхней палубе, команда передвигалась исключительно на цыпочках. Матросы, в основном сицилийцы и греки с Родоса, в первый же день построили импровизированный алтарь в честь питона и начали приносить ему жертвы — в основном в виде смертных из камбуза тунцов. Змея снисходительно принимала дары и позволяла себя гладить. Луций проводил целые часы, сидя привалившись к Светлячку спиной и читая ему поэму, как он собирается править миром.

Первые три дня плавания были относительно спокойными.

День 1.

Луций умудрился утопить в море:

· Золотую чашу для вина (подарок Тиберия, который я, честно говоря, не особо и ценил, но соглашусь — чаша была красивая).

· Двух рабов (сицилийца-массажиста и галла-стенографа). Нет, он их не специально топил. Эти идиоты нырнули за чашей! Стенограф умел плавать, массажист — нет. Пришлось нырять за ними обоими. Я был в ярости. Зато теперь они будут кормить меня до конца путешествия! За жадность и глупость надо расплачиваться.

· Моего любимого секретаря (который, к счастью, всплыл через минуту — полубоги, знаете ли, не тонут). У меня секретарь с большим приветом, но сын какой-то греческой нимфы. Зачем он прыгнул за массажистом — не знаю. Возможно, хотел произвести на впечатление. Пришлось сделать вид, что я в восхищении.

День 2.

Я проиграл в кости:

· Призрачный IX Британский легион (списанный ещё при Августе, но кто ж об этом ещё помнит?).

· Остров Капри (благо, Тиберий им уже не пользовался, а Клавдий всё равно не знал, что с ним делать).

· Питона Олимпиады (за это она мне оторвала ухо. Больно, знаете ли… Отросло оно за 15 минут, но я изображал страдание ещё три дня).

День 3.

Олимпиада устроила скандал с какой-то сиреной — редкостной занудой, которая:

· Требовала "уважения к морской фауне" и отказывалась петь, пока её не внесут в реестр защищённых видов.

· Писала диссертацию "О праве морских народов на самоопределение" на древнегреческом, с приложениями таблиц на латыни и шумерском.

· Назвала Олимпиаду "угнетательницей гидросферы" (после чего та показала ей свою истинную сущность — русалка теперь пишет трактат "Ужасы суши: свидетельства очевидца").

На четвёртый день разразился шторм. Капитан, уже окончательно уверовавший в свою философскую исключительность, заявил:

"Это не шторм! Это метафора человеческого бытия!"

Я попытался объяснить ему, что если мы не уберём паруса, наша метафора быстренько покажет реальное дно, но он только развёл руками и заявил, что "дно, как и смерть — это тоже метафора". Я был готов превратить его метафору в реальность, но в этот момент первая волна окатила палубу, и стало не до философии.

Корабль швыряло на волнах, как ореховую скорлупу. Олимпиада заперлась в трюме и что-то непрерывно там жгла. По всему кораблю воняло жжёной шерстью и кошачьей мочой. Луция третий раз за час вырвало за борт (к счастью, в сторону от Тритона, гонявшего на волне). Я крепко держался за мачту, размышляя, не зря ли я покинул Рим. К счастью, небо во время шторма было в тучах, и я мог находиться на палубе сколько угодно.

---

3. Шторм и философия

Шторм длился три дня. Это были самые долгие три дня в моей жизни. Точнее в моей тогдашней жизни. С тех пор бывали у меня деньки и подлиннее…

Диоген не переставал философствовать. Он стоял на корме, держась за штурвал, и вещал о том, что "страх перед бурей — это страх перед собственным бессилием".

"Капитан, — сказал я ему на второй день, — если ты не заткнёшься, я продемонстрирую тебе, что такое бессилие. Пусти меня к штурвалу!"

"Ты не понимаешь, — ответил он с трагическим видом. — Мы все плывём к одной цели. Эта буря — проверка нашей стойкости."

"Проверка?! — рявкнул я. — Мы тонем! Ты видишь эту трещину в борту?"

"Это не трещина, — возразил он. — Это метафора..."

"Если ты скажешь слово "метафора" ещё раз, я сделаю так, чтобы ты стал метафорой мертвеца!"

Он заткнулся, но продолжил смотреть на меня с обидой иудея, в Храме которого я установил свою статую. Пришлось ему напомнить, что я сам был богом. Ну, почти… По крайней мере, некоторые так считали. Это его не убедило, но он хотя бы заткнулся.

К счастью, Луций придумал, как заткнуть трещину — он приткнул к ней Светлячка и уселся сверху. Питон отнёсся к этому крайне стоически…

На третий день буря стихла так же внезапно, как и началась. Тучи стали исчезать, и перед нами предстало море, сияющее в лучах солнца, как гигантское зеркало. Я рванул в трюм, не дожидаясь, когда первые же лучи поджарят мою задницу.

---

4. Александрия: город, где боги спят

Когда мы ночью наконец вошли в Большую гавань, перед нами открылся вид, от которого у Луция отвисла челюсть (в буквальном смысле — пришлось вправлять, чтобы он не выглядел как идиот). Александрия была прекрасна даже ночью. Огни города отражались в воде, создавая иллюзию, что мы плывём среди астрономических светил.

"Дядя! Это же..." — выдохнул племяш.

"Да, малыш. Фаросский маяк. А вон то — Библиотека. И..." — я указал на белое мраморное здание с колоннами, — "усыпальница Его Величества Александра, который, между прочим, тоже был рыжим."

Луций скорчил гримасу: "Как я и ты?"

"Я — золотистый блондин, невежда! — возмутился я. — И просто выгораю на солнце. А ты — ты полный Агенобарб! Ты как медный шлем, который оставили под дождём."

"А что такое Агенобарб?" — спросил он.

"Это значит 'рыжая борода'. У твоего предка была рыжая борода. Все вы, Домиции, рыжие как лисицы. И белокожие. И, судя по всему, ты пойдёшь в них."

Он задумался, потом сказал: "Мне нравится. Рыжие — лучше всех."

"Все так говорят, пока не обгорят на солнце," — ответил я, но он уже не слушал — он разглядывал маяк.

---

5. Первая экскурсия.

Фаросский маяк поразил даже меня. Триста локтей в высоту, с зеркалами, отражающими свет на десятки миль. Смотритель — хмурый египтянин с загорелым до черноты лицом, — водил нас по винтовой лестнице, рассказывая:

"На верху — статуя Посейдона. Ночью в его руке зажигается огонь, который..."

"Который виден с кораблей за пятьдесят стадий, да-да, — перебил я. — А можно зажечь его днём?"

"Зачем?" — спросил он с искренним недоумением.

"Чтобы направить луч сжечь флот неприятеля! — воскликнул Луций. — Или ослепить захватчиков! Или подать сигнал моей армии, которая захватит Египет!"

Смотритель побледнел. Его лицо, которое ещё минуту назад могло бы украсить любой саркофаг, приобрело цвет сырого папируса. Мы были с матками выдворены ещё до того, как Луций закончил перечислять все варианты применения маяка в военных целях.

"Это был самый странный день в моей жизни," — сказал смотритель, закрывая за нами дверь.

"Ты просто мало видел, — ответил я. — Через десять лет ты будешь вспоминать этот визит как самую спокойную часть своей жизни."

Великая Библиотека пахла пылью, знаниями и чуть-чуть — плесенью, что странно, ведь вокруг жара, песок и палящее солнце. Главный библиотекарь — сухопарый грек с глазами, как у совы, и бородой, которая могла бы заменить ему шарф, — провёл нас по залам:

"Здесь хранятся семьсот тысяч свитков. Поэзия, философия, науки, медицина, астрономия, география..."

"А где хранятся сплетни? — спросил Луций. — Про Клеопатру, например?"

Библиотекарь вздохнул, как вздыхают люди, которым уже тысячу раз задавали этот вопрос, и повёл нас в отдел "Секретные материалы". Там мы с упоением читали:

· Как Цезарь краснел, когда Клеопатра называла его "маленьким римским волчонком" на людях.

· Как Антоний проиграл в кости целую провинцию (спойлер: она называлась Понт).

· Как Октавиан боялся грозы и прятался под кроватью, пока не приходила его жена Ливия не вытаскивала его оттуда за уши.

· Как Калигула... впрочем, это неважно…

Я заметил, что Луций особенно заинтересовался записями о Клеопатре. Он сидел над свитком пол ночи и постоянно что-то выписывал.

"Что ты там такого вычитал, малыш?" — спросил я.

"Она умела соблазнять царей, — ответил он серьёзно. — Это очень полезное умение. Когда я стану императором, я тоже буду соблазнять царей. И цариц. И всех, кто мне нужен."

"Ну, для начала научись не попадать на сандали, когда мочишься" — хмыкнул я.

---

6. История одного носа

Гробница Александра представляла собой золотой саркофаг в форме храма, окружённый двенадцатью малахитовыми колоннами. А в самом центре в хрустальном гробу покоился великий основатель города.

Воздух был густым от ладана, кипариса и какой-то сладковатой смолы, которую, по слухам, привозили аж из самой Индии. Луций шёл на цыпочках, хотя никто его об этом не просил. Он чувствовал величие момента, хотя ещё не мог объяснить, что именно он чувствует. Я, честно говоря, тоже…

Александр был, конечно, великим, но в гробницах есть что-то, что сводит на нет любую гениальность. Гробница — это конец, финал. А я, как вы знаете, это не люблю.

"Почему у него нет носа?" — вдруг ткнул пальцем в мумию Луций.

Олимпиада, до этого грустная и молчаливая, вдруг зашипела, как разъярённая кошка, которой наступили на хвост:

"Потому что Октавиан Август — свинья в тоге! Когда он посетил гробницу..."

Она рассказала, как первый принцепс, осматривая мумию, отломил Александру нос — "на память". Ей об этом рассказал кто-то из жрецов, которые тогда обслуживали гробницу. Я не знал, правда ли это, но Олимпиада верила в это так горячо, что я не стал спорить.

"Но потом, — улыбнулась Олимпиада, обнажая клыки, — я сделала так, что у него на месяц отсохла рука. И не только рука..."

Она многозначительно посмотрела куда-то вниз. Луций захихикал. Я поспешил сменить тему, заметив, как у одного из стражников побелели костяшки на пальцах, сжимавших копьё. Бедный парень, наверное, решил, что мы собираемся ограбить гробницу. Мы, конечно, и собирались, но не сегодня. И не эту…

"А у Александра точно был нос?" — начал душнить Луций.

"Был, — ответила Олимпиада. — И очень красивый. Прямой, как у Аполлона... Но Октавиан был завистливым кривоногим уродом. Он не мог вынести, что кто-то был красивее него. Даже мёртвый."

"Живые вечно завидуют мёртвым," — философски заметил я. — "Наверное потому, что у тех нет проблем с сенатом."

---

7. Явление Гефестиона

Когда стемнело, в наших гостевых покоях в Мусейоне появилась тень. Я не услышал шагов, не почувствовал запаха — просто тень, которая, отделившись от стены, стала человеком.

"Гай Юлий, — произнёс приятный глубокий голос, от мощи которого задрожали огни светильников. — Олимпиада говорила, что когда-нибудь ты появишься."

Из темноты вышел высокий красивый мужчина лет тридцати в потрёпанном хитоне. Его глаза были цвета Нила в половодье — зелёные с золотыми искрами, а на серебряной пряжке короткого македонского плаща поблёскивала греческая надпись: "Жизнь без тебя пуста, Гефестион. Навеки."

"Ты... — я вскочил. — Но как? Я видел твою могилу в Вавилоне!"

Гефестион улыбнулся (и я понял, почему Александр так любил эту улыбку — она была тёплой, как утренний ветер, и грустной, как воспоминание о чём-то прекрасном, что уже никогда не вернётся):

"Смерть — понятие относительное, особенно когда у тебя есть друг-маг и несколько амулетов из Фив. Я очнулся через сто лет после смерти. Александр... — его голос дрогнул, — его уже не было."

"А почему ты не спас его? — спросил я, глядя ему в глаза. — Ты же всегда был рядом. Ты видел, как он угасал. Почему не предложил ему бессмертие тогда, когда он ещё мог его принять?"

Гефестион долго молчал, глядя на огонь масляного светильника. Пламя дрожало в его глазах, отражая что-то, чего я не мог прочитать. Там была боль, старая, как сам Египет.

"Я предлагал, — сказал он наконец. — За год до моей смерти. Мы сидели в садах Вавилона, пили вино, и он говорил о том, что мир слишком мал для него, что ему нужно больше, что он хочет дойти до края Ойкумены. А я сказал: 'Александр, я могу дать тебе вечность. Мы можем идти по этой дороге вместе. Ты будешь править всегда.'"

Гефестион усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

"Он посмотрел на меня и сказал: 'Гефестион, я люблю тебя. Но я не хочу вечности. Я хочу свою жизнь. Пускай короткую, но яркую, такую, чтобы о ней помнили потом тысячи лет. Вечность — это скучно. Я видел богов — они несчастны. Пусть я лучше умру человеком, чем буду жить как бог.'"

"И ты не стал настаивать?"

"Нет. Я знал его. Если он что-то решил, переубедить его было невозможно. Он был как скала. Красивая, величественная и неподвижная. Я мог только быть рядом. До конца." — он снова усмехнулся. — "Но боги лишили меня этой возможности."

Гефестион замолчал. Огонь светильника дрогнул, и тени на стене качнулись, как будто сам Александр вздохнул где-то рядом, в темноте.

"А когда ты умирал, — спросил Луций тихо. — Он был рядом?"

"Нет, — ответил Гефестион. — Я был в Экбатанах. А он был в Вавилоне. Мы не успели попрощаться. Я ушёл раньше. И мне кажется, он так и не простил мне этого... Он хотел, чтобы я был рядом. Всегда! А я оставил его одного."

"Ты не мог выбрать, когда умирать."

"Мог, — сказал он тихо. — Я мог сразу выбрать бессмертие. Но я предпочёл умереть как человек. Как и Александр. Потому что он был прав: вечность — это скучно."

Он поднял глаза на меня, и в них было столько грусти, что я на мгновение забыл, кто я и где нахожусь.

"Я не жалею, — сказал он. — Я прожил яркую жизнь. Я любил и был любим. Я видел, как строится империя. Я слышал, как он смеётся. Видел его глаза. Слышал голос. Это стоило того… А потом я очнулся в гробнице и понял, что эта моя вечность — наказание, а не награда…

Мне стало жалко этого несчастного вечного воителя. Но я не стал соваться со своим сочувствием. Да и много ли я, вампир с десятилетним стажем, могу сказать трёхсотлетнему магу?

Всю ночь Гефестион водил нас по Александрии и рассказывал, рассказывал, рассказывал…

Он угостил Луция вином и мёдом, которые "ещё помнят Вавилон", и поведал истории, которых нет ни в одной хронике:

· Как Александр в пьяном угаре назвал Геракла "жирным старикашкой" (после чего статуя героя в Олимпии на неделю отвернулась от алтаря, и жрецы паниковали, пока кто-то не догадался принести в жертву аж трёх баранов).

· Как великий царь проиграл в кости Буцефала (и выкупил его обратно за три провинции — после чего поклялся больше не играть в кости, но нарушил клятву на следующий же день).

· Как плакал, когда впервые увидел пирамиды ("Они такие... треугольные! Я думал, они будут круглыми!" — сказал он, а Гефестион не знал, смеяться ему или плакать).

Олимпиада улыбалась и молчала. По её затуманившимся глазам было видно, что сейчас она далеко-далеко от нас, где-то там, где Александр был ещё жив, а она — молодой и смертной.

Зато Луций слушал, раскрыв рот.

"А ты... тоже вампир?" — наконец выдавил он.

Гефестион рассмеялся: "Нет, малыш. Я просто... не ушёл."

---

8. Корзина на голове.

На следующую ночь Гефестион повёл нас в храм Сераписа. Это было огромное, величественное сооружение, посвящённое синкретическому богу, которого придумали хитрожопые Птолемеи, чтобы объединить греков и египтян. Я всегда считал это глупостью — нельзя объединить народы при помощи одного бога. Можно либо всех перебить, либо переженить. Но Птолемеи выбрали третий путь — религию. И сработало, надо признать!

Главный жрец — высокий мужчина с бритым черепом, одетый в белые льняные одежды, — встретил нас у входа. Он был одним из тех людей, которые хоть и говорят шёпотом, но их слышно за сто шагов.

"Добро пожаловать в храм Сераписа, — произнёс он. — Здесь соединяются Осирис и Апис, греческая мудрость и египетская тайна."

"А почему у него корзинка на голове?" — спросил Луций.

Жрец посмотрел на меня с выражением, которое я видел уже много раз. Оно означало: "Ты на фига привёл его сюда?"

"Не обращай внимания, — сказал я. — Он ещё маленький."

"Ему уже десять лет, — заметил жрец. — В этом возрасте Давид убил Голиафа."

"Давид был иудеем, — ответил я. — Они взрослеют раньше. У них просто нет выбора."

Мы прошли в главный зал, где стояла огромная статуя Сераписа — бородатого мужчины с корзиной на голове. Он был похож на Зевса, только более... коммерческого вида. Как будто Зевс открыл свой бизнес.

"А можно узнать, что было до Сераписа?" — спросил Луций. — "До того, как ваши цари придумали этого бога?"

Жрец задумался. Потом сказал:

"Был Атон. Был Амон. Были жрецы Амона. Были тысячи богов. И был один фараон, который сказал: 'Хватит'. Он был мессией. Но ты ещё не готов к этому знанию."

"Я готов!" — воскликнул Луций.

"Нет, — сказал жрец. — Ты ребёнок. И у тебя глаза ребенка, хотя в них и горит огонь. Когда ты будешь готов — ты вернёшься."

---

9. Эхнатон.

В боковом зале храма Сераписа, куда нас провели после того, как жрец убедился, что Луций не будет задавать глупых вопросов, находилась колоссальная статуя Эхнатона, сидящего на троне. Эту десятиметровую глыбу чёрного гранита привёз сюда ещё сам Александр. Высокий жрец с бритым черепом рассказывал о фараоне-еретике:

"Он отверг всех богов, — гремел он, как будто сам был пророком. — Всех: Амона, Ра, Осириса, Исиду, Гора, Тота, Собека... Он сказал: 'Богов нет. Есть только один — Атон, бог Солнца. Солнечный диск, который даёт жизнь всему сущему'."

Луций замер. Я видел, как в его глазах загорается тот самый огонь, который позже возможно спалит половину Рима. Он сидел неподвижно, как этот колос напротив, и смотрел на изображение солнечного диска с лучами-ручками, которые тянулись к земле, к людям, к жизни.

"Дядя! — прошептал он. — Это же..."

"Глупость, — буркнул я. — Его убили жрецы Амона. Потому что монотеизм — это скучно. И невыгодно. Ты не можешь продавать амулеты тысячи богов, если у тебя только один. Только иудеи ухватились за эту идею."

Но племянник уже не слушал. Он стоял перед изображением рукастого солнечного диска и что-то бормотал про "истинного бога". Потом вытащил стилус и стал торопливо записывать на восковой табличке. Гораздо позже я узнал, что это был его первый религиозный гимн. Он был ужасен. Но Луций был счастлив.

Гефестион шепнул мне на ухо: "Оставь его. Александр тоже проникся этим учением. Провозгласил себя сыном бога Солнца Ра. В открытую Атона он поддержать не рискнул, но постоянно о нём думал и говорил. Иногда мне кажется, что он верил в Атона больше, чем в Олимпийцев."

Гефестион подошёл к мальчику и положил ему руки на плечи: "Хочешь, я отвезу тебя в Ахетатон?"

"Что это?" — Луций смотрел не понимая.

"Это столица Эхнатона. Город, посвящённый Солнцу. Он был разрушен, но его дух остался невредимым. Там ты увидишь то, что никто не видел уже три тысячи лет."

"Отличная идея! — я захлопал в ладоши. — Отправляйтесь, гуляйте там по пеклу, выкапывайте из песка черепки и бюсты, а я лучше отдохну во тьме библиотечных подвалов. Высплюсь. 'Илиаду' дочитаю..."

На следующий день караван из трёхсот преторианцев, сопровождавших Луция и Гефестиона, тронулся в путь, а я с головой окунулся в светскую жизнь ночной Александрии. Какая там "Илиада"? Юпитер с вами!

---

10. Ахетатон.

Пустыня встретила их зноем и молчанием. Луций бегал между полуразрушенных колоссов царя-еретика, крича:

"Эй, мумии! Вы там живы?"

В ответ — тишина. Лишь ветер воет, да улыбки пухлогубых, длинноносых Эхнатонов кажутся всё более и более презрительными. Гефестион (в новой нарядной тунике, волосы собраны в хвост) хитро поглядывал на мальчика. Он сидел на камне, обмахиваясь египетским веером из перьев страуса.

"Ты разочарован?" — спросил Гефестион.

"Тут всё разрушено... я не ожидал."

"Жрецы Амона постарались стереть любую память об этом месте. Они сломали статуи, сожгли храмы, стёрли с камня имена. Они хотели, чтобы мир навсегда забыл об Эхнатоне."

"Я бы никогда не позволил!" — Луций ударил себя кулаком в грудь. — "Гении-хранители этих мест, слышите меня??"

И они ответили.

Из тени развалин храма Атона вдруг выполз старец с кожей, похожей на старый папирус. Его глаза были жёлтыми, как пустыня вокруг, и такими же бездонными. Его тело было иссохшим, как тысячелетняя ветка, но в нём чувствовалась неимоверная сила, которая не имеет отношения к мышцам и костям. Это была сила памяти.

"Мы слышим тебя... Мы остались здесь... мы были здесь... до фараонов, — прошипел он. — До богов. До времени."

Страшная, иссохшая фигура приблизилась к мальчику. Гефестион обеспокоенно поднялся, но умиротворяющий жест чёрной искореженной руки убедил его сесть обратно.

"Мы ждали тебя... кого-то, кто позволит Богу Солнца снова править миром... рассеять тьму и её ужасы... Пойдём со мною."

Живая мумия взяла мальчика за руку, и, не успел Гефестион вскочить, как оба они вошли в тень от покорёженной стены бывшего храма и исчезли...

Весь день и всю ночь прождал Гефестион, не уходя с этого места. Он чувствовал, что опасности для Луция нет, что мальчик вернётся. Надо только подождать. Он чувствовал это внутренним чутьём, которое не обманывало его уже триста лет.

Гефестион развёл костёр и сел поближе к пламени. Где-то в развалинах пели сверчки. Звёзды, яркие, какими они бывают только в пустыне, усеяли безграничное небо. Трещали сучья в огне, а оранжевые всполохи выхватывали из тьмы улыбки загадочных колоссов. Казалось, Эхнатон улыбается сразу со всех сторон. Губы кажутся живыми в сполохах пламени — вот-вот разомкнутся и что-то скажут... что-то мудрое, доброе, ласковое...

---

11. Амулет Атона

Перед рассветом они вернулись. Луций выглядел ошарашенным, но счастливым. Вокруг него толпилось несколько иссохших. Они смотрели на него с радостью и надеждой, как будто он был их спасителем. Старейший из них — существо, которое называло себя "Тот, кто помнит пустыню без пирамид" — протянул Луцию золотой амулет на цепочке. Символ Атона: солнечный диск с лучами-ручками.

"Носи, — прошипел он. — Отныне Солнце тебя любит и хранит. Никогда и ни в какой ситуации Солнце не принесёт тебе вреда!"

Гефестион подошёл к мальчику и опустился на колено, чтобы видеть его глаза.

"Что ты там видел?" — спросил он тихо.

"Я видел... — Луций посмотрел в сторону развалин. — Я видел город. Целый город. Белые стены, золотые крыши, сады... И солнце над ним. Такое большое, такое близкое. И люди... они были счастливы."

"Это был Ахетатон, — сказал Старейший. — Таким он был до того, как его разрушили. Мы показали тебе то, что сохранили в нашей памяти. Теперь ты будешь помнить."

"Я никогда не забуду, — сказал Луций. — Я буду помнить всегда."

Когда они вернулись и Гефестион рассказал мне обо всём, я долго допытывался у племянника в попытке узнать, где Луций был и что делал.

Но хитрый пацан лишь улыбался: "Мне не разрешили рассказывать. Считай это моей мистерией."

И знаете: с тех самых пор, при всей своей белокожести, Луций ни разу не обгорел на солнце! Хотя для рыжих это просто невозможно. Его кожа не краснела, не шелушилась, не покрывалась волдырями. Он загорал, как египетский бог, и улыбался солнцу. Я сначала думал, что это совпадение. Потом — что это магия амулета. Но, думаю, амулет был всего лишь символом.

Сам Луций объяснил это так: "Солнце меня приняло, дядя. Оно знает, что я его слуга."

И я понял, что среди теней Ахетатона он заключил сделку, о которой никогда не расскажет. И я не буду спрашивать. Некоторые тайны лучше оставлять тайнами. Даже если ты бессмертный и всё можешь.

---

12. Возвращение в Александрию.

Когда они вернулись в Александрию, был вечер и я встретил их на пристани. Луций выглядел иначе — старше, увереннее, спокойнее. Он больше не бегал, не кричал, не задавал глупых вопросов. Он просто стоял и смотрел на солнце. С улыбкой, которая меня немного пугала.

"Ну что, малыш, — спросил я, — доволен?"

"Доволен — это не подходящее слово. Я счастлив!" — ответил он. — "Дядя, я теперь знаю, кто я."

"Кто же?" — спросил я, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

"Я — сын Солнца."

"Ну конечно," — сказал я. — "А я — дочь Луны. Мы теперь родственники."

"Я серьёзно."

"Я тоже. Любой вампир — порождение луны и ночи. А дочь он или сын — это запутанный гендерный вопрос! А теперь идём в библиотеку. Я нашёл там новые сплетни про Октавиана. Оказывается, он боялся пауков."

И мы пошли. Луций больше не говорил про Атона. Но я видел, как он время от времени касается амулета под хитоном. Он верил. И это было главное.

---

13. "Империя, я вернулся"

В Рим мы вернулись в марте 49-го года. Нас встретила толпа ликующих граждан (организованная мной заранее, потому что я люблю, когда меня встречают как героя) и... новость, которая ударила меня сильнее, чем меч Хереи.

"Цезарь! — закричал мой секретарь, проталкиваясь сквозь толпу. — Агриппина вышла замуж за Клавдия!"

Я остановился. Мир перестал вращаться.

"За... кого?"

"За императора Клавдия! Она теперь императрица! Она убедила сенат, что это укрепит династию! И уже приказала переименовать месяц сентябрь в 'Агриппиний'!"

Я стоял, разинув рот. Луций задумчиво ковырял в носу:

"Значит, теперь она может казнить нас официально?"

"Казнить? — я наконец обрёл дар речи. — Она может нас переименовать! Она может меня назвать 'Гай-раздолбай' и приказать всем так обращаться!"

"Я думаю, это будет забавно," — сказал Луций.

"Забавно?! Вынь палец из носа! Мы теперь в одном доме с ней! Она сможет отравить любого за завтраком, обедом или ужином!"

"Это как раз не забавно," — вздохнул он.

Я взглянул на Палатин, где уже виднелась новая статуя Агриппины в образе Юноны — богини брака и защиты. Ирония была такой густой, что её можно было резать ножом.

"Малыш, — вздохнул я. — Мне снова захотелось уехать."

"Прямо сейчас?" — спросил он.

"Нет. Я хочу сначала увидеть её лицо, когда я войду в сенат."

И я пошёл. Сенат был полон. Все смотрели на меня, как на привидение. Агриппина сидела на курульном кресле рядом с Клавдием и улыбалась.

"Братик! — воскликнула она. — Ты жив! Как чудесно!"

"Сестра, — ответил я. — Как чудесно, что ты вышла замуж. Я уверен, ты будешь готовить принцепсу самые лучшие блюда!"

Сенат замер. Клавдий побледнел. Агриппина улыбнулась ещё шире.

"Ты шутишь, как всегда. Я же не умею готовить."

"Какое счастье…" — едва слышным шёпотом пробормотал Клавдий.

---

Эпилог: Пророчество.

Луций сидел у фонтана в садах Мецената, разглядывая свой новый амулет. Он поворачивал его так и эдак, подставляя лунному свету, и золотой диск сверкал у него в руках, как маленькое солнце.

"Дядя, — сказал он задумчиво. — Когда я стану императором..."

"Да, малыш?"

"Я построю золотой храм Солнца. Самый большой в Риме. И назову его... Атониум."

"А что, — сказал я. — У нас уже есть храм Весты. Храм Юпитера. Храм Аполлона. Почему бы не построить ещё один?"

"Ты смеёшься надо мной."

"Нет, — ответил я серьёзно. — Я уважаю твою веру. Просто... не забывай, что Рим — это не Египет. Рим не любит новые религии. Рим предпочитает старых богов."

"Я им покажу нового бога, — сказал Луций. — И они его полюбят."

Я вздохнул. Риму не поздоровится. Но я уже знал, что не смогу его отговорить. И это было правильно. Пусть он верит. В конце концов, я сам верил в странные вещи. Например, что можно быть бессмертным и не сойти с ума.

Я погладил его по голове.

"Только обещай мне одно: когда достроишь свой Атониум, позови меня на торжественное открытие."

P.S. Гефестион до сих пор пишет мне письма. Последнее начиналось так: "Гай, Александр был бы в восторге от твоего бреда..."

Конец второй главы.

---

Глава 3

Глава третья: "Клавдий и каша"

13 октября 54 года н.э., Рим. Палатинский дворец.

1. Испорченное утро

Солнечные лучи играли на мозаике, изображавшей нимфу, убегающую от сатира с лицом Клавдия. Фаллосу сатира мог бы позавидовать сам Приап. Фонтанчик весело журчал, распространяя аромат роз. В клетках пели какие-то чижики (или кто они там?). И прямо посреди этого идиллического благолепия лежал мёртвый Клавдий, уткнувшись лицом в горшок с овсяной кашей. Вокруг трупа в истерике метался Паллант.

Я вошёл лениво, потягиваясь и громко зевая (уже десятый сон видел — так растолкали!), и тут же споткнулся о ногу покойника — на полу распластался отведыватель кушаний. Такой же мёртвый, как и Клавдий.

"Ну вот, — вздохнул я. — Опять."

Паллант истерично закивал, продолжая метаться по триклинию как мурена на раскалённой сковороде.

Я приподнял голову Клавдия из каши. Его фиолетовое лицо идеально гармонировало с пурпурной тогой. Я бы даже сказал, что он был похож на огромный баклажан, но баклажаны, как известно, римляне считали "яблоками бешенства" (mala insana) и первые лет 700 ели без особого удовольствия.

"Здравствуй, дядюшка! — сказал я, глядя в его остекленевшие глаза. — Ты зачем мне, с утра пораньше, такую подлянку устроил? Я же только лёг! У меня, между прочим, режим. Я не люблю, когда меня будят раньше заката. Сволочь ты фиолетовая, а не любимый дядюшка!"

Я отпустил голову. Каша мерзко чавкнула, принимая Клавдия обратно.

"Прекрасное утро, не правда ли, Паллант?" — я вытер пальцы о его тогу. Он даже не заметил.

"Ваше божественное величество! Император... император..."

"Мёртв? Да, заметил. Судя по чудесному фиолетовому оттенку рожи — отравлен."

Я наклонился, снова извлёк дядюшку из овсянки, обтёр лицо и приподнял веко Клавдия. Зрачок был расширен. На губах дядюшки застыла странная белая пена, а кожа вокруг рта казалась неестественно бледной. Я принюхался — пахло горьким миндалём и ещё чем-то едким, от чего у меня защипало в носу. Аконит, — понял я. — Классический яд для тех, кто хочет, чтобы смерть была быстрой. Сначала онемение губ, потом паралич дыхания…

Хотя…

"Может, просто подавился?" — предположил я, чтобы успокоить Палланта.

Паллант зашмыгал носом:

"Он не ел ничего твёрдого! Только кашу!"

"Вот именно!" — я ткнул пальцем в горшок. — "Посмотрите же на консистенцию! Это же чистый мусс! Подавиться этим невозможно, даже если очень постараться!"

В этот момент изо рта Клавдия вытекло немного каши.

"Вот видите? — торжествующе заключил я. — Даже мёртвый он её проливает. Какой талант! Какая харизма! Нет, это определённо яд!"

"Конечно, яд! — взвыл Паллант, тыча пальцем в отведывателя. — Муций тоже весь фиолетовый! Что делать?! О, боги! Что мне делать?! Я же не готовил этот завтрак! Я вообще не умею готовить! Я даже яйцо сварить не могу! А теперь все подумают, что это я!"

"Во-первых, перестать орать. Во-вторых, никому не говорить. В-третьих..." — я аккуратно вернул голову Клавдия в кашу, стараясь, чтобы она не расплескалась, и вымыл руки в фонтанчике. — "...найти того, кто готовил завтрак, и немедленно его казнить. На всякий случай. Даже если он не виноват. Пусть все в Риме знают, что плохо приготовленная каша — это смертельный приговор."

Паллант заморгал:

"Но... но это же..."

"Да, я знаю. Это же я. Шутка." — я вытер пальцы о его тогу. — "Вам не помешало бы улыбнуться, Паллант. Хотя бы раз в жизни. Говорят, это полезно для пищеварения. Хотя, судя по вашей физиономии, вам уже ничего не поможет."

Паллант попытался улыбнуться. Получилось страшновато. Я решил, что пусть лучше он будет орать.

---

2. Осмотр места преступления

Я подошёл к телу отведывателя. Муций лежал на боку, его лицо было таким же фиолетовым, как у Клавдия. На губах — та же белая пена. Я принюхался. Да уж, вампирское чутьё — штука полезная. Я почувствовал запах горького миндаля, смешанный с чем-то сладковатым. Мёд. Тот же мёд, что был в каше.

"Интересно..." — пробормотал я, обходя тело по кругу. — "и тут аконит…"

Я присел на корточки и осмотрел руки Муция. Его пальцы были сжаты в кулак. Я разжал их. В ладони лежал надкушенный финик.

"Финик? — я взял его и понюхал. — Пахнет мёдом. Тот же мёд, что в каше. Значит, аконит был в мёду. А этот извращенец макал финики в мёд… брр!!! От такой сладости челюсть сводит, стоит лишь представить."

Я повернулся к Палланту, который всё ещё метался по комнате:

"Паллант, прекратите метаться! Вы как маятник в храме Весты. Сядьте и расскажите мне всё по порядку. С самого начала. Когда Клавдий проснулся? Что он ел? Кто подавал? Кто готовил? Кто вообще был вчера у принцепса на ужине? И не пропускайте детали. Детали — это моя страсть. Я собираю их, как другие собирают раковины. А Юпитер, как известно, в деталях."

Паллант рухнул на мраморную скамью, заламывая руки:

"Он вскочил как ужаленный в седьмом часу. Его пронесло. Два часа просидел на горшке — читал свежую "Акту Диурну". Потом потребовал завтрак. Кашу. Он всегда ел кашу по утрам. Говорил, что это полезно для кишечника. Хотя диарея его мучила почти постоянно…"

"Это потому что каждый вечер он обжирался за троих! Значит, кашу? — переспросил я. — А что ещё? Вино? Вода? Мёд?"

"Мёд! — воскликнул Паллант. — Он всегда добавлял мёд в кашу. Говорил, что это напоминает ему детство. Очень он любил мёд. Хотя, все любят мёд. Даже я люблю мёд! Но теперь я никогда не буду его есть. Никогда!"

"Успокойтесь, Паллант. Мёд тут при чём? Виноват тот, кто добавил туда аконит. Кто подавал кашу?"

"Муций! — Паллант указал на труп. — Он всегда подавал завтрак. Он отведывал всё, что ел император. Он был верным слугой! Преданным! Он даже пробовал вино вместо императора! Запирался в погребе и пил, пока не начинало сочиться из ушей и носа… А теперь он мёртв! А я не знаю, что делать!"

"Вы делаете всё правильно, Паллант. Вы паникуете. Это естественная реакция человека, который только что обнаружил, что его Цезарь превратился в баклажан... Но теперь я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос. Самый важный вопрос. Отвечайте честно. Откуда взялся мёд?"

Паллант замер. Его лицо стало белым, как его тога.

"Я... я не знаю. Кухня — это не моя зона ответственности. Я отвечаю за финансы. За казну. За налоги. За госбюджет. За всё, что можно посчитать. Но не за кухню!"

"Значит, вы не знаете, откуда взялся на кухне этот мёд. Ну а как насчёт того, кто мог добавить в него яд? Кто имел доступ к кухне?"

"Все! — выдохнул Паллант. — Все имели доступ. Вольноотпущенники, рабы, повара, даже сенаторы иногда заходят на кухню, чтобы перекусить. Вчера там видели Британника. Он просил сладкого. И Нерона. Он приносил свою кифару и играл поварам. Агриппина... она лично проверяла качество продуктов. И Ксенофонт... он проторчал на кухне весь вчерашний день."

Я поднял руку, останавливая его:

"Понял. У нас есть четверо подозреваемых. Пятый — вы. Шестой — я, ибо я готовил кашу. Но я расследую это убийство. Поэтому меня вычёркиваем! Паллант, вы тоже выбываете, потому что слишком умны, чтобы отравить своего патрона."

"Спасибо!" — радостно сказал он.

"Это не комплимент."

"Я понимаю."

"Ну вот и отлично. Теперь — слушайте сюда: запереть двери! Никто не входит, никто не выходит! Прикажите немедленно привести..."

Я начал загибать пальцы:

"Во-первых, Агриппину — потому что это её муж, а она его ненавидит. Во-вторых, Нерона — потому что он её единственный сын, и она спит и видит его принцепсом. Но он — поэт, и принципат видал в гробу. В-третьих, Британника — потому что он возможный сын Клавдия. Хотя возможность эта, благодаря Мессалине, ничтожно мала! А ещё он плакса. В-четвёртых, Ксенофонта — потому что это личный врач императора, а врачи всегда в чём-нибудь да виноваты. В-пятых..."

"Сенеку и Бурра?" — подсказал Паллант.

"Именно! Потому что там, где умирает император — там всегда философы и преторианцы! Они как стервятники: прилетают на запах крови. И, как стервятники, оставляют после себя много дерьма."

Пока Паллант суетился, я ещё раз осмотрел тело Клавдия и заметил маленькую ранку на левой руке, чуть выше запястья. Похоже на укол. Интэрээсно…

Я стоял над трупом дядюшки и чувствовал, как во мне просыпается древний инстинкт сыщика. Или, как говорят в наше время, — детектива. Если бы у меня были маленькие усики, я бы их подкрутил. Но у меня их не было, поэтому я просто симметрично расставил посуду на столе.

В этот момент дверь распахнулась, и в триклиний влетела Агриппина.

---

3. Первый допрос: Агриппина

Агриппина ворвалась в триклиний, как буря. Её плащ развевался за спиной, как крылья разгневанной фурии. Она была великолепна в своей ярости. И в своей новой столе из пурпурного шёлка. Фиолетового. Как лицо её мужа.

"Где мой... О..." — она остановилась, увидев тело. — "Уже?"

"Ты разочарована?" — спросил я, не скрывая улыбки.

"Честно? Я думала, это случится вчера."

Я поднял бровь:

"Вчера? Чем же вчерашний день был так важен?"

Агриппина села, грациозно поправляя складки столы. Делала это с таким важным видом, будто от этого зависела судьба империи.

"Вчера он подписал бумаги о назначении Нерона наследником. Зачем мне убивать его сегодня?"

"То есть как: зачем? Чтоб он не передумал снова. Ты же знаешь, Клавдий менял решения как пьяный Антоний. Сегодня он подписывает бумаги, завтра — их рвёт. Послезавтра — подписывает новые..."

Она презрительно скривила губы:

"Если бы я хотела его убить, я бы сделала это красиво. А не вот так вот... в каше."

"А как?" — я придвинулся ближе, как самый настоящий сыщик, который выуживает детали. Мне безумно не хватало большой чёрной фетровой федоры…

"На гладиаторских играх. Или во время сенатского заседания. Или..." — она задумалась.

"Или?"

"Когда этот мастер натянутых и деланных шуток декламировал бы свою восьмитомную автобиографию. Это было хуже любого яда!"

Я задумался. Слишком уж она откровенна. Но это же могло быть хитростью.

"Вчера вечером он ел грибы, — внезапно сказал я. — Ты знала?"

"И что?"

"И утром у него была диарея."

Агриппина закатила глаза:

"У него всегда была диарея. Он же всё время что-то пробовал на кухне! Помнишь его улитки в медовом соусе? После них он не вылезал из латрины три дня. Я думала, он умрёт там. Но он не умер. Он всегда выживал. Этот человек был как плющ на утёсе."

Я поморщился: улиток я помнил очень хорошо.

"То есть, ты утверждаешь, что не причастна?"

"Я утверждаю, что если бы я была причастна, ты бы об этом не узнал. Я бы сделала это элегантно. Я бы подсыпала яд в вино, а не в кашу. Я бы использовала что-то быстрое и безболезненное. Например, болиголов. Он не оставляет следов. И действует быстро. А, главное, он не красит лицо в фиолетовый цвет."

---

4. Второй допрос: Нерон

Нерон вбежал с кифарой в руках. За ним плёлся заплаканный Британник, который сжимал в кулаке какую-то бумажку.

"Дядя! Ты звал? О!" — он склонился над телом. — "Какой потрясающий пурпурный оттенок! Почти один в один его тога! Можно использовать в новой поэме! Я назову её 'Фиолетовая гибель'!"

(Переходный возраст! Племяш витает где-то в облаках. До нашего грешного мира ему нет дела совершенно!)

"Луций... ээээ... то есть Нерон... Ты знал, что Клавдия отравят?"

Он удивлённо поднял брови:

"Если бы знал, я бы принёс не только кифару, я бы позвал художника! 'Смерть императора' — какой сюжет! Я вижу её уже: мрачный зал, фиолетовое тело, скорбящие сенаторы, рыдающий народ! И я — в центре! С кифарой! Я буду играть похоронную песнь! Я уже слышу её в голове!"

"Луций, — я остановил его. — Ты хоть понимаешь, что твой отчим мёртв?"

"Понимаю, — сказал он серьёзно. — Но ты же знаешь, я не особо любил его. Ну, то есть я не желал ему смерти. Но он был ужасно занудным. Он вечно рассказывал про этрусков. Я не выносил его рассказов про этрусков. Они были бесконечными. Бесконечные этруски. Константные! Как каша, которую он ел каждое утро."

"Вчера вечером ты ужинал с ним?"

"Конечно! Он же не любит лежать в триклинии один. Он ел грибы, я играл ему новую оду. Он сказал..." — Нерон замялся.

"Что сказал?"

"Что стихи — это как его грибы: и то, и другое лучше не пробовать. Я обиделся."

"А в чём были эти грибы?"

"В серебряном блюде с гравировкой 'От любящей жены'."

"Ага!" — я торжествующе посмотрел на Агриппину.

Та пожала плечами:

"Это подарок на годовщину. Я всем дарю серебро. Вон даже Британнику подарила серебряный кинжал. С выкидным отравленным лезвием. И такой же иглой, пропитанной аконитом."

Случился стоп-кадр. Потом все с интересом посмотрели на Британника.

Тот вспыхнул:

"Я... я его потерял!"

"Удобно, — пробормотал я. — Как всегда. Потерял кинжал с отравленной иглой. И теперь император мёртв."

---

5. Третий допрос: Британник

Мальчик рыдал так громко, что пришлось дать ему успокоительное. Это не помогло. Пришлось дать оплеуху. Он разом притих.

"Он... он был мне как отец!" — всхлипывал он.

"Да, особенно после того, как назвал тебя сомнительным наследником," — заметил я.

"Я его простил!"

"А серебряный кинжал от мачехи потерял, говоришь? Когда?"

"Вчера вечером..."

"После ужина?"

"До! То есть... я не помню!"

Я обменялся взглядом с Паллантом.

"Подозрительно."

"Очень," — кивнул Паллант.

"Да не убивал я его!" — завопил Британник.

"Хм... откуда тогда у тебя на рукаве белый порошок?" — я схватил его за руку.

Все ахнули. Агриппина вытаращила удивлённые глаза. Британник побледнел:

"Это... лекарство! От головной боли!"

"Дайте-ка посмотреть..." — я понюхал порошок. — "Папирусная пыль? И давно ты её нюхаешь?"

"Это не я! Это Луций! Эээ... Нерон то есть!"

Все посмотрели на Нерона. Его с нами не было. Он сидел с ногами на кушетке, смотрел в потолок и что-то бормотал. Судя по движению губ — опять что-то сочинял.

"ЛУЦИЙ!!!" — рявкнул я.

Ноль внимания.

"ЛУЦИЙ! Какого Орка?!"

"А?" — меня наконец услышали.

"Доброе утро, говорю... Тут Британник утверждает, что ты нюхаешь папирусную пыль. Это правда?"

"Да, конечно…" — его глаза опять смотрят сквозь меня. Он даже не услышал мой вопрос.

"Луций!! Ты нюхаешь папирусную пыль??!!"

"А? Ну да... на некоторых полках в библиотеке она уже в три слоя лежит... нет-нет, да как вдохнёшь… чихаю потом часами!"

"Не Луций, а НЕРОН!!!" — взвилась Агриппина. — "В честь нашего старшего брата, которого убило это чудовище — Тиберий. Видишь — ничего мой сын не нюхал, кроме пыли старых папирусов, в которых он вечно копается, подзуживаемый этим вашим Гефестионом!"

"Вот! Именно! — оживился Британник. — Это на рукаве обычная пыль с папируса. Запачкался, когда я прятал свои записи!"

"Какие записи?"

Британник насупился.

"Стихи... про Агриппину..."

Все, кроме Нерона, повернулись к моей сестре.

"Какие именно стихи?" — с тихим шипением спросила Агриппина.

"Мачеха моя — как медуза Горгона..."

Агриппина медленно поднялась.

"Сейчас здесь будет ещё один труп..."

Луций выронил кифару.

Британник снова заплакал.

Я подошёл к племяннику и положил руку ему на плечо:

"Малыш! Вспомни: уж ты-то точно никого не отравлял?"

"Дядя, — сказал он удивлённо, — я даже не знаю, где на кухне стоит каша. Я вообще не хожу на кухню. Там слишком много людей. И слишком мало музыки. Я не убивал Клавдия. Я не хочу быть императором! Я хочу быть артистом! Ты же знаешь. Ты всегда знал."

"Я знаю, — сказал я. — можешь идти: я тебя вычёркиваю."

Он улыбнулся и снова ушёл в свои стихи.

Я развернулся к допрашиваемому, схватил его за руку:

"Итак, что ты делал вчера вечером на кухне?"

Британник побледнел:

"Я... я просто хотел посмотреть, как готовят кашу! Я люблю кашу! Я всегда любил кашу! Но я не добавлял в неё яд!"

"Ты был на кухне, — сказал я. — Значит, ты видел отравителя?"

"Нет! — закричал он. — Я никого не видел! Я просто хотел... хотел..."

"Чего же?"

"Хотел, чтобы он умер. — он сказал это шёпотом. — Но я не убивал его. Я просто помочился в его кашу… Это не преступление — хотеть. Все хотят чего-то."

"Все, — сказал я. — Но не все признаются."

Я отпустил его руку.

"Ты — слабак, Британник. Ты — наследник, который не умеет наследовать. Если бы ты и убил его, то только нечаянно… Ты просто хотел, чтобы кто-то другой это сделал. И кто-то сделал... Но ты не знаешь, кто. Жалко-то как!"

Он заплакал снова.

Я вздохнул.

---

6. Четвёртый допрос: Ксенофонт

Врач дрожал, как осиновый лист. Он стоял передо мной, сложив руки на животе, и его лицо было белее, чем его чистая туника.

"Я... я ни при чём! Вчера вечером я дал ему только слабительное!"

"После грибов?"

"Во время!"

"Зачем? У него же всегда диарея от грибов! Он же из латрин потом не вылезал!"

"Лучше перебдеть, — сказал он. — Я хотел, чтобы он был чист перед сном. Чистым телом и чистым духом. Как учил Гиппократ."

"Гиппократ не учил давать слабительное вместе с едой. Гиппократ учил лечить людей, а не превращать их в засранцев. Но ты — врач. Ты знаешь лучше."

"Я... я просто хотел помочь!"

"А сегодня утром?"

"Кашу проверил лично!"

Я прищурился:

"И что?"

"Она была... овсяной."

"Ничего не подмешал?"

"Ну... мёд..."

"Откуда мёд?"

"Из... из личных императорских запасов."

"Кто его собирал?"

"Его... его отведыватель."

"Который?"

"Да вот он лежит..."

Все переглянулись.

"Подозрительно это всё, — протянул я и заложил руки за спину. — мне известно, что яд был не в каше. Он был в мёду. А ещё, сдаётся мне, он был в грибах..."

"Я не заметил! — завопил Ксенофонт. — Я ничего не заметил! Я просто врач!"

Все переглянулись. Нерон взял кифару и пошёл к фонтану.

"Подозрительно," — сказал я.

"Очень," — кивнул Паллант.

"Я невиновен!" — завопил Ксенофонт.

"Тогда почему у тебя в сумке пузырёк с белым порошком и надписью 'ЯД'?"

Ксенофонт побледнел:

"Это... лекарство!"

"Доктор Локуста выписала?"

"Нет! Это..." — Он понизил голос. — "Средство от геморроя. Для императора. Секретное."

Я вздохнул.

"Проверим." Паллант подал мне пузырёк. Я открыл. Высыпал немного на ладонь и лизнул порошок. — Сахар... но почему-то белый. Не коричневый.

"Да! Сахар! Очищенный! Чтобы... чтобы подсластить пилюлю!"

"И ты носишь сахар в пузырьке с надписью 'Яд'?"

"Это... шутка! Локуста сказала, что так точно никто не догадается..." — Ксенофонт резко замолчал, поняв, что проговорился.

"Смешно, — сказал я. — Особенно для человека, который сейчас отправится в темницу."

---

7. Пятый допрос: Сенека и Бурр

Философ и префект претория вошли вместе. Хорошо, хоть шаг не чеканили. Они были как две калиги — пара: один умный, другой сильный. Один говорит, другой молчит. Но оба знают, что здесь происходит…

"Опять смерть? — вздохнул Сенека. — Как банально."

"Вы знали?"

"Мы знали, что он умрёт. Все умирают."

"Но не все от яда, — заметил я.

Бурр осмотрел тело:

"Грибы?"

"Вчера — грибы. Сегодня — каша."

"А, — сказал Бурр. — Значит, дважды пытались."

Сенека задумчиво почесал бороду:

"Интересно... Если вчерашний яд не сработал, зачем рисковать ещё раз?"

"Может, разные убийцы?"

"Или один, но очень настойчивый."

Я посмотрел на Агриппину.

"Ты говорила, вчера он подписал бумаги о назначении наследником Нерона?"

"Да."

"А где эти бумаги?"

"У... — она посмотрела на Сенеку. — У тебя?"

Сенека покачал головой:

"Нет, у Бурра."

Бурр нахмурился:

"Нет, у тебя."

Все замолчали.

"Значит... — медленно сказал я, — бумаг нет?"

"Они... — Сенека закашлялся. — Они должны быть во дворце."

"Паллант! Обыскать таблин Клавдия!"

---

8. Разоблачение

Пока Паллант искал, я продолжил:

"Так. Вчера Клавдий подписывает бумаги. Сегодня их нет. Вчера его травят грибами — не срабатывает. Сегодня — кашей. На этот раз — удачно. Кому выгодно?"

"Нам, — честно сказал Бурр. — Мы за Нерона."

"Угу, — кивнул Сенека. — И Агриппине — она мать Нерона."

"Но тогда зачем ей убивать мужа ДО оформления бумаг? И, уж тем более, ПОСЛЕ!"

"Может, бумаги поддельные?"

В этот момент вернулся Паллант:

"Бумаги найдены! Подписанные! Но..."

"Но?"

"На них... следы мёда."

Все посмотрели на Ксенофонта.

"Я не виноват!"

"А мёд?"

"Я... я мазал им губы императора, когда он переедал!"

"Зачем?!"

"Он... он просил! Говорил, что это помогает!"

Я вздохнул.

"Итак, вчера вечером Клавдия накормили ядовитыми грибами. Но он не умер — только обкакался. Тогда утром... — я посмотрел на Ксенофонта, — ему подали кашу. С тем же ядом. Но уже в смертельной дозе. Бумаги исчезают..."

"И появляются," — сказал Сенека.

"После смерти."

"Удобно."

"Очень."

Ксенофонт упал на колени:

"Меня заставили!"

"Кто?"

Он посмотрел на Агриппину.

Та рассмеялась:

"Доказательств нет!"

"Зато есть свидетели, — сказал я. — И мой вердикт: ты отправляешься в изгнание."

"Что?! Нет! Я императрица!"

"Бывшая."

Она зашипела, как кошка, но Нерон вдруг заиграл на кифаре — и все замерли.

"Прощай, мать, — пропел он. — Ты была... как грибы. Ядовитая."

Даже Агриппина оценила метафору. Она многозначительно посмотрела на сына:

"Благодаря мне ты станешь императором!"

"Ну, спасибо, мама!!!" — взорвался Луций. — "Вот всю жизнь мечтал!!! Я хотел быть артистом, певцом, поэтом... колесничим в конце концов!! А не вот это вот всё!!!" — он обличительно ткнул пальцем в Сенеку, погрузившегося в документы. Теперь наш любезный стоик ничего не слышал и не видел вокруг себя.

Я вышел в центр триклиния.

"Как глава рода и семьи я сообщаю вам: а с этого дня императором будет Нерон."

"А Британник?" — на всякий случай уточнил Бурр.

"Клавдий сам сомневался в его происхождении. А Нерон..."

Нерон в этот момент заканчивал поэму:

"Прощай, Клавдий, великий и ужасный,

Ты был как каша — пресный и слизистый..."

"...хотя бы мой племянник," — вздохнул я.

Сенека поклонился:

"Я воспитаю его достойно."

"Ты головой отвечаешь, чтобы он, не дай боги, не спалил Рим."

"Обещаю."

(Он соврал.)

Агриппина перед уходом прошипела:

"Конечно нет, — улыбнулся я. — Это только начало. Кстати, пасынка забираешь с собой. Это твоё наказание. Хорошо воспитывай Британника. Я проверю. А если что не так — ты меня знаешь..."

Она вышла. Зареванный Британник поплёлся за ней.

Я повернулся к племяннику:

"Ты — император."

"Я не хочу!"

"А куда ты денешься? Не дрейфь — ты справишься. Потому что у тебя есть я. А ещё, потому что ты — Юлий. А мы, Юлии-Клавдии, всегда справляемся. Ну, почти…"

---

P.S.

Через неделю Нерон написал трагедию "Смерть Клавдия". Критики назвали её "слишком кровожадной даже для нашего времени". Но в Греции её с успехом ставят до сих пор.

Конец третьей главы.

---

Глава 4

Глава четвёртая: "Пылающие семихолмия"

18 июля 64 года н.э.

1. Пробуждение в аду

Меня разбудил пинок. Да-да! Пинок именно туда! А также ощущение, будто Гефест устроил свою кузницу прямо у меня в подвале. Я открыл глаза — подвал купался в оранжевых отблесках. Олимпиада стояла над моим ложем, её тень плясала на стенах, как одержимая менада.

"Олимпиада, дорогая..." — я зевнул, попытавшись перевернуться на другой бок. — "Я же говорил: после полудня я не жилец. Приходи после заката."

"Вставай, бессмертный идиот!" — её голос резал уши, как пила по мрамору. — "Во-первых — уже закат! А во-вторых — твой любимый Рим превращается в гигантский жертвенник!"

Я приподнялся на локтях и тут же закашлялся — воздух был густым, как в бане у германцев. Пахло гарью, палёным деревом и чем-то сладковатым — горело зерно. Много зерна. Амбары у Тибрского порта, если я не ошибаюсь.

"Опять христиан жгут?" — пробормотал я, нащупывая у изголовья кувшин с кровью. Увы — от жары кровь свернулась.

"Христиане?!" — Олимпиада швырнула в меня полную флягу. — "Горит весь город! Одиннадцать кварталов из четырнадцати уже в огне! Помнишь, ты сказал в 41-м: 'Если Рим загорится, я сделаю из него парк'? Поздравляю, пророк!"

Я наконец вскочил на ноги. Хорошо, что заснул в одежде. Олимпиада уже стояла у двери, подгоняя меня взглядом.

"Где Нерон?"

"Позавчера уехал в Анций. Пишет поэму о взятии Трои. Заявил, что 'истинный художник должен наблюдать катастрофу с максимально близкого расстояния'. Поэтому приказал там построить макет Трои, который и поджёг. Прихватил с собою в Анций Поппею, три колесницы, статую Аполлона и того смазливого греческого кифареда (то ли Дорифора, то ли Пифагора) — знаешь, того, что вечно шепчет ему похабные стишки в ухо."

"Карнивора?"

"Точно! Его самого… И ещё кого-то — я сбилась со счёта. У него там целая свита. Он даже взял с собой своего личного художника, чтобы тот зарисовал 'момент вдохновения'."

Я уже натягивал сапоги. От жары кожа на них начала трескаться. Пришлось наложить защитное заклинание — Олимпиада научила меня паре трюков, которые помогали в экстремальных ситуациях.

"Кто я сейчас официально?"

"Префект претория Афраний Тигеллин. Хотя любой раб на Палатине знает, кто на самом деле заправляет этим цирком. Ты, Гай! Только ты."

Она швырнула мне шлем. Я поймал его на лету. Олимпиада всегда умела быть полезной, даже когда её никто не просил.

"И ради всех богов, не забудь перчатки — провозимся до восхода, как минимум. А ты у нас, как известно, не любитель загара."

Я натянул длинные краги, накинул капюшон и вышел из подвала. Олимпиада уже ждала меня наверху, держа в руках странный амулет. Кажется, она что-то колдовала, чтобы защитить меня от солнечных лучей. Я не спрашивал. Её лучше не спрашивать — она либо будет объяснять слишком долго, либо вообще не ответит.

---

2. Улицы пылающего города

Когда мы вырвались на улицу, перед нами разверзся настоящий ад.

Воздух дрожал от жары, как над раскалённым на огне щитом. Дома рушились с глухим стоном, рассыпаясь дождём искр. Где-то вдалеке звенели разбивающиеся амфоры — видимо, кто-то отчаянно пытался спасти свою (а может, и чужую!) коллекцию фалернского. Бедняга. Фалернское — это святое. Я бы сам побежал его спасать, если бы не был вампиром.

Искры летали в воздухе, как светлячки в аду. Они оседали на моём плаще, прожигая ткань. Пришлось отряхиваться каждые пять секунд. Олимпиада, к счастью, была неуязвима для огня — она просто прошла сквозь стену пламени, как призрак, и вытащила оттуда какую-то старуху с гусём.

"Дядя!"

Из клубов дыма вынырнул... Нерон? Верхом на взмыленном коне. Его знаменитая золотая причёска напоминала теперь гнездо сбрендившей сороки. На Луции было кое-как намотано то ли тога, то ли штора... Он соскочил с лошади, которая тут же умчалась куда-то в безопасное место — умная лошадь, я бы на её месте сделал то же самое.

"Я передумал!" — кричал племянник, спотыкаясь об обломки. — "Как можно петь о гибели Трои, когда гибнет настоящий Рим!"

Я хотел ответить, но в этот момент рухнул портик соседней базилики, засыпав нас градом мраморных осколков. Пришлось нырять в укрытие. Олимпиада заслонила нас щитом из силового поля — мрамор отскакивал от него, как горох от стены.

"Прекрасный момент для прозрения, племянник! Ты хоть штаны надел?!" — заорал я, отряхиваясь от пыли.

"Это не важно!" — он выхватил ведро с водой у пробегавшего мимо вигила. — "Люди гибнут!"

Я оглядел его с ног до головы:

"Ты выглядишь как божество, которое выиграло конкурс на самый нелепый наряд."

"Зато я жив!" — он улыбнулся, и в этой улыбке я увидел того самого мальчишку, который когда-то бегал по Палатину и лупил Британника.

"Тогда давай спасать то, что осталось!"

Мы бросились в самое пекло.

Сцены героизма:

Луций вынес на своих плечах трёх старух, кота и статую Венеры (последнюю, кажется, просто случайно прихватил за компанию). Статуя была тяжёлая, но Нерон нёс её с таким видом, будто это была его родная бабушка. Я не удивлюсь, если узнаю, что спас он её, чтобы она украшала его новый дворец. Артист есть артист. С логикой они не дружат.

Я приказал разрушить дома на пути огня, чтобы он не перекинулся дальше, и организовал цепь из вёдер, используя для этого сенаторов (они наконец-то пригодились!). Сенаторы были в ужасе: они не привыкли работать руками. Впрочем, головой они тоже особо работать не умеют — только языком. Один из них, старый проконсул Марий, бросил ведро и заявил, что "это не его уровень". Я взял ведро, зачерпнул им из Тибра, а затем сунул Мария головой в воду и подержал три минуты. Когда он вынырнул, хрипя и отплёвываясь, я поинтересовался: "Теперь это твой уровень?" Дальше он работал без возражений.

Олимпиада пыталась наколдовать ливень. Она стояла на крыше Базилики Юлия и что-то шептала, размахивая посохом. К сожалению, её магия была не настолько сильна, чтобы вызвать дождь. Она могла лишь ослабить огонь в некоторых местах, но это было как капля в море. Через час она спустилась и сказала: "Боги не слушают меня. Они слишком заняты тем, что смотрят на этот пожар и делают ставки."

"Там дети!" — закричал кто-то.

Я бросился в горящий дом. Через минуту вынес пятерых малышей. Они были перепачканы сажей, орали как резаные, но были вполне целы.

"Ваши?" — спросил я у стоявшего рядом мужчины.

"Нет. Но я возьму!" — он схватил детей и убежал.

"Ну... ладно." — я пожал плечами и побежал дальше.

В этот момент я услышал пение. Кто-то пел. Громко и мелодично, во весь голос. Я обернулся и увидел Нерона. Он стоял на обломках колонны и пел. Перед ним собралась небольшая толпа выживших. Они слушали его с открытыми ртами. Он пел о Трое, о гибели города, о том, что под пеплом — начало новой жизни.

"Луций!" — крикнул я. — "Ты что делаешь?!"

"Пою!" — ответил он. — "Люди хотят слышать музыку! Это помогает им не сойти с ума!"

Я хотел возразить, но заметил, что римляне действительно успокаиваются. Они слушали его, и в их глазах появлялась надежда. Нерон был прав. Иногда музыка может сделать больше, чем психотерапевт с кожаной кушеткой.

---

3. Песня пожара

Когда он закончил, народ взорвался аплодисментами. Кто-то закричал: "Спасибо, Цезарь!" Кто-то: "Спой ещё!" Нерон улыбнулся, поднял руки и запел новый хит.

"Июльский зной. Взметнулся адский шквал!

Не Троя — Вечный Город запылал!

Дымят кварталы, рушатся столбы!

Горят патриции, плебеи и рабы!

Дым ест глаза.. кого на помощь звать?

Лишь на Нерона можем уповать!"

Народ подхватил песню. Сначала тихо, потом всё громче. Люди пели, забыв о страхе. Они пели о том, что Рим не сдастся, что Цезарь с ними. Они пели о новом Риме, который будет построен из пепла.

Я стоял и слушал. И в этот момент я понял, что Нерон — не просто артист. Он — лидер. Настоящий лидер, который может вдохновить людей даже в самый страшный момент.

---

4. Сцена у фонтана

Я помчался дальше. Дым едкими клубами заползал в лёгкие, отнимая дыхание у людей. Я же не дышал, и это было моим преимуществом. Я мог бежать сквозь огонь, вытаскивать людей, ломать стены. Моя сверхъестественная сущность помогала мне делать то, что не мог сделать ни один человек.

В одном из дворов я нашёл старика. Он сидел у фонтана и судорожно сжимал в руках какой-то свиток. Его дом горел, но он не обращал на это внимания. Я схватил его за плечи, встряхнул и потащил на улицу. Свиток выпал, а старикашка начал вырываться и вопить: "Пергамент! Мой пергамент!!"

"Что там?" — спросил я.

"Это моя автобиография! Я писал её тридцать лет!"

Я закатил глаза, усадил его в безопасное место и вернулся во двор за свитком. Когда я выбежал обратно, старик стоял на коленях и плакал.

"Спасибо, юный квирит! — сказал он. — Ты спас мою 'Жизнь в искусстве'!"

Я кивнул и побежал дальше. Наверное, это было глупо — спасать свиток, когда вокруг гибли люди. Но для этого старика это было важнее жизни. Кто я такой, чтобы судить?

---

5. Зарисовки на пожаре

Сцена первая: Большой цирк

Огненный смерч бушевал над Большим цирком. Бронзовые статуи плавились, как восковые свечи. Одна из них, здоровенный колосс какого-то героя, рухнул прямо на трибуну, разбив её вдребезги. В этом аду мне удалось вывести почти всех лошадей, хвала Меркурию!

Посовещавшись с Нероном, я отправил сенаторов помогать пожарным вигилам, но воды катастрофически не хватало. Похоже, акведук был повреждён.

"Ваше превосходительство!" — к нам подбежал перепачканный сажей центурион. — "В подвалах у Субуры заперты люди!"

Нерон вдруг оживился:

"Я знаю, что делать! Мы устроим представление, чтобы подбодрить их! Я спою..."

"Нет! Не время, Луций!" — я осадил его. — "Геликон!"

Мой верный секретарь уже тащил лом. Я посмотрел на него с благодарностью. Геликон был одним из тех, кто всегда появлялся в самый нужный момент. А в самый ненужный — исчезал.

"Проломим стены с соседних улиц!"

Через минуту люди начали выбираться из подвала. Они были перепачканы сажей, кашляли, но были живы.

Сцена вторая: Бычий форум

На рынке царил особый ад. Горели прилавки с оливковым маслом, языки пламени лизали мраморные колонны. Какая-то старушка металась между рядов, пытаясь спасти корзину с котятами. Котята завывали, старушка виртуозно материлась.

"Бегите!" — орал я, но её больше волновали мяукающие создания.

Олимпиада решила вопрос по-своему — взглядом заставила котиков рвануть с рынка. Старушка бросилась за ними с удивительной для её возраста прытью.

Через минуту трёхэтажный мат затих вдали.

Сцена третья: Храм Весты

Весталки в панике метались вокруг святилища.

"Священный огонь!" — кричали они. — "Он должен гореть!"

"Дорогие мои, — вздохнул я, — сегодня у вас будет столько священного огня, что хватит на все храмы империи! Разуйте глаза! Весь Рим сегодня — это один большой священный огонь!"

Весталки смутились и позволили увести себя из храма.

Нерон тем временем организовал что-то вроде противопожарного коридора. По нему люди начали выбираться в безопасные районы. Он стоял на каком-то пьедестале, размахивая руками и крича: "Сюда! Бегите сюда! Здесь безопасно!" Штору он потерял, на нём был лишь рваный и грязный хитон. В руках он сжимал неизменную кифару.

---

6. Чёрный пиар

Я стоял у храма Марса, глядя на бредущую мимо толпу, и думал о том, что историки напишут об этом пожаре. А напишут они, что Нерон поджёг Рим. Что он пел, пока город горел. Что он был безумцем и тираном. И этот их бред останется в веках.

Всё, что написал Светоний о Нероне (пока я был занят и не проконтролировал!) — ахинея, чёрный пиар! Я был там! Я видел всё своими глазами. Нерон не поджигал Рим. Он тушил его. Да, он пел. Но он пел, чтоб людям было не так страшно. Пел, когда вытаскивал детей из горящих домов. Он пел, когда раздавал воду и еду. Он пел, потому что это был единственный способ сохранить свой и чужой рассудок.

Эти умники всё переврали. Кроме Сенеки! Но его "История Рима" не сохранилась до наших дней... Но там была написана правда: Нерон был героем этих дней. Не потому, что он был принцепсом. А потому, что он был человеком, который не побоялся встать на защиту своего города и народа.

Спустя две тысячи лет я пишу свою "Историю Рима" и, возможно, она многих удивит.

---

7. Разговоры в аду

Там же, у храма Марса, мы устроили временный лагерь для спасённых. Нерон раздавал воду, не забывая спрашивать у каждого: "А вы уверены, что не хотите послушать мою новую поэму? Она как раз про пожар!"

Люди смеялись и кивали. Они устали, они были напуганы, но они смеялись. И это было самым удивительным в эту ночь.

"Знаешь, — сказал я, усаживаясь на обломок колонны и отхлёбывая из олимпиадиной фляги, — когда-то я думал, что Агриппина была худшим, что случилось с нашей семьёй."

Нерон хмыкнул:

"А теперь?"

"Теперь я в этом уверен. Будешь?" — я протянул племяннику гроздь винограда. — "Кстати, слышал последние новости из её изгнания?"

Оживился Геликон:

"О, это же целая трагедия! Она сделала Британника своим любовником, представляете?"

"Что? Этот плакса?"

"Да! А потом он её зарезал. Из ревности! Оказалось, у него был талант к чему-то кроме нытья."

Нерон задумчиво постучал пальцами по кифаре:

"Гм... Это могла бы быть неплохая трагедия. 'Мать и брат, или Удар в спину'..."

Я швырнул в него виноградиной.

"А потом Сенека напридумывает, что вы удавили Агриппину по политическим соображениям?"

Луций, не глядя, поймал виноградину и сдавил в руке. Сок потёк между пальцев. Парень всячески не хотел показывать, как ему больно…

"И где он теперь? Британник, я имею в виду."

"Кто ж его знает? Бежал куда-то."

Я задумался.

"Знаешь, а ведь если подумать..."

"Что?"

"Это лучший конец для неё. Драматично, неожиданно... Она бы оценила."

Нерон вздохнул:

"Ты невозможен."

"Спасибо."

Мы замолчали. Рядом, за углом, продолжал гореть Рим. Но тут было спокойно. Люди сидели плечом к плечу, делились едой, рассказывали истории. Некоторые пели. Я прислушался: это была песня, сочинённая Нероном. Народ запомнил её и теперь пел. Тихо, не очень уверенно. Сначала только один голос. Потом добавился второй. Потом третий. Песня о Римском пожаре.

---

8. Песнь о пожаре

Я не знаю, кто начал. Может, даже сам Нерон. Но песня разнеслась по лагерю, как ветер. Люди пели её, и в их голосах больше не было страха. Был юмор, задор, была надежда.

Э-Эх! горело СемихОлмие, пламя поднялОсь в зенит!

Но народ отважный, римский никуда не убежит!

Император во главе — всех талантливей мужей,

И актёр он и пожарный — всех сильней и всех быстрей!

Рим! Рим! Не сдадим! с Цезарем мы — как один!

Нам Нерон пожар потушит, усладит нам пеньем уши.

Новый Рим построит нам — и сенату и рабам!!

СемихОлмие в огне — зато Цезарь на коне!

Я слушал эту песню, и на моих губах блуждала глупая улыбка. Нерон сидел рядом и слушал. Он молчал. Смотрел на людей, и в глазах его светилась гордость. Я точно знал, о чём он думает: искусство победило бедствие. Незамысловатая, сочинённая на ходу песня помогла людям выжить в этом аду.

"Это же твоя песня?" — покосился я на племянника.

"Была, — улыбнулся он. — Но теперь она принадлежит им."

---

9. Последний рубеж

К шестому дню мы отстояли Палатин. Огонь отступил перед организованными нами командами. На седьмой день пошёл дождь — будто сами боги решили помочь. А может, Олимпиада наконец добилась своего. Я не знаю. Но дождь был благословением.

На площади перед театром Помпея собрались выжившие.

Кипит работа! Вёдер цепь гудит!

Сенатор важный за водой как раб бежит!

Тут стены рушат — кто-то ломом бьёт!

Там лично сам Нерон сквозь дым детей несёт!

Вёдрами и топорами, даже голой рукой —

Боремся мы вместе с вами с этой огненной рекой!

Не выест дым очей — мы слышим крик: "Вперёд!"

Шесть дней и семь ночей! Пока дождь не польёт!

Люди пели, стоя под дождём. Они так были рады промокнуть! Они были счастливы, что их молитвы были услышаны. Дождь смывал гарь с их закопчённых лиц, смывал пепел с улиц. Тушил пламя. Дождь давал надежду.

"Молодец, Тигеллин!" — хлопнул меня по плечу какой-то торговец. — "Настоящий герой!"

"Да ладно..." — я скромно потупился.

В этот момент подошла Поппея — нынешняя жена Луция. Ещё та стерва, хоть и красавица... В отличие от нас всех, она была в своём лучшем виде — в шелках, с навороченной причёской, и с презрительной гримасой на идеально красивой мордашке.

"Знаешь, а ведь если бы не ты, всё сгорело бы!"

"Ну..."

"Хотя нет, подожди..." — она задумалась. — "Если бы не ты, может, и не горело бы вообще!"

Поппея развернулась и засеменила прочь от меня с самым независимым видом.

Я вздохнул и пнул её под зад.

"Ай!"

В толпе захихикали.

Нерон, грязный, в порванной тунике, но сияющий, взобрался на обломки.

"Граждане! Любезные моему сердцу квириты! Рим..."

"Развод!" — перебил его крик из толпы.

Все обернулись. Это была Поппея.

Нерон замер на мгновение, затем рассмеялся:

"Развод? Дорогая, ты права!" — он сделал театральный жест. — "Я объявляю наш брак расторгнутым! А теперь — в Грецию! На гастроли!"

Толпа застонала.

"Шутка!" — поспешил добавить Нерон. — "Сначала мы восстановим город! Вместе с вами! Все, как один, мы построим город нашей мечты! В центре которого будет стоять храм Солнца. Ну... и мой дворец, конечно же..."

Мы с Геликоном переглянулись. Я понял, что Нерон построит свой дворец. Он построит его из пепла и камня. И он будет самым красивым дворцом в Риме. Потому что Нерон был артистом. А артисты всегда создают красоту.

---

10. Финал

Когда дождь закончился, я пошёл по улицам. Город был разрушен, но не уничтожен. Люди уже начинали восстанавливать дома. Где-то раздавался смех. Дети играли среди руин. Жизнь продолжалась.

Я стоял у фонтана, который чудом уцелел, и смотрел на восходящее солнце. Горизонт был красным — казалось, само небо горело. Но это был не пожар. Это было обещание нового дня.

А вокруг звучала песня:

Палатин устоЯл! Семь кварталов сгорело дотла...

Рим себя отстоЯл. Веста гибель его отвела!

Славный Цезарь у нас. Всюду с лирой — огню вопреки!

Он и пел и тушил! А ещё раздавал пирожки!

Мы Народ-исполин! Император у нас — молодец!

Новый цирк нам построит, себе же — большущий дворец!

Я вспомнил, как Нерон раздавал пирожки выжившим. Он привёз их из дворцовой пекарни на огромной подводе, запряжённой парой белых волов, и раздавал, как ребёнок, который хочет поделиться самым дорогим. Люди смеялись, благодарили, принимая угощение. Они знали, что Цезарь с ними.

Я улыбнулся. Наверное, я стал сентиментальным. Или просто устал. Но в этот момент я понял, что Рим будет жить. Что бы ни случилось, Рим будет жить, а Нерон будет его императором. И я буду рядом, чтобы поддерживать его.

А песня продолжала звучать:

СемихОлмия! ПлАмя – лишь знАмя грядущих побед!

Рим бессмертный, вперёд! За богами мы двинемся вслед!

Мы из пепла — бетон! Из бетона — дворцы и дома.

Славься, Цезарь Нерон, кладезь силы, таланта, ума!

Я отошёл от фонтана и поспешил к Палатину. Наступал новый день. Зарождался новый Рим. Улыбалась новая жизнь. И я (единственный не новый!) буду здесь, чтобы увидеть всё это…

"Ладно, — сказал я себе. — Теперь можно и лечь спать."

И направился в свой подвал. В подвале было тихо, прохладно и темно. Я лёг в саркофаг, закрыл глаза и мгновенно отключился. А что вы думаете — вампиры тоже не железные!

P.S. Через год Нерон всё же сбежал в Грецию. Гастроли были оглушительными! Он завоевал 1808 призов. Его песня "Пылающие семихолмия" стала хитом, особенно в сгоревших районах. А я... я начал рисовать план того самого парка. Всё-таки обещание есть обещание.

Конец четвёртой главы.

---

Глава 5

Глава пятая: "Какой великий артист погибает"

9 июня 68 года н.э.

---

1. Внезапный заговор

Как-то, года три назад, поэт Марк Анней Лукан — невыносимо талантливый племянник самого Сенеки — сидел в общественных латринах недалеко от Большого цирка. День был праздничный. Ожидались гонки колесниц. Народу в латринах — валом... По обычаю все сидели полукругом и мило общались, обсуждали ставки, новых возничих, победят ли в этот раз "синие" и всё в таком же духе... В общем, ничего интересного.

Но тут Лукан испустил особо громкие ветра, ухмыльнулся и (ну а чего возьмёшь с двадцатичетырёхлетнего дурака?) с выражением процитировал стихи уже моего не в меру талантливого племянника:

"Слышу, слышу гром подземный!"

Стихи, естественно, узнали: Нерон порядком поднадоел всем со своим творчеством... Народ испуганно замолчал, сделал вид, что ничего не слышал, и, позабыв даже вытереть задницу, начал разбегаться из латрин...

Смешно? Конечно, смешно... И не более, замечу.

Но!

Луцию об этом кто-то донёс, и Луций страшно на дружка обиделся: бегал с криками по Палатину, вазы крушил, в жену свою новую (тоже, кстати, Мессалину) плевался... Орал:

"Я ему морду набью! Я ему кифару на голову надену! Я его "Фарсалией" подтираться стану!"

Ну и велел преторианцам Лукана разыскать и доставить.

Разыскали. Доставили.

Стоит Лукан перед Нероном белее тоги детской... Глаза бегают, губы трясутся, руки дрожат. Развернулся Луций — хотел со всей дури тому в глаз засветить...

Как вдруг повалился Лукан ему в ноги и заорал:

"Только не убивай! Всё расскажу! Всех выдам!! Я все подробности знаю — я на всех встречах был!"

Так изумлённый Нерон узнал о заговоре Пизона и о том, какое количество народу в сенате хочет его убить.

Лукан таки получил в глаз. Причём дважды.

Луций привязал его к креслу и прямо на глазах рыдающего гения подтёрся его поэмой.

Лукан орал в голос — месть Нерона была страшной!

---

2. Заговор Пизона

Заговор был масштабным. И я, честно говоря, когда узнал — был впечатлён. Гай Кальпурний Пизон — красивый, знатный, богатый, популярный — вдруг решил, что он будет лучшим императором, чем Нерон. Вот моча ему такая в голову ударила — принципата ему захотелось! Он собрал вокруг себя целую команду неудачников (ну а кто они — раз все просрали?): сенаторов, всадников, даже нескольких преторианцев, которые мечтали о повышении.

Все они встречались в доме Пизона, пили вино и обсуждали, как лучше убить Нерона. Кто-то предлагал подсыпать яд, кто-то — нанять гладиаторов, кто-то — просто придушить его во время ужина. Добрые люди — ничего не скажешь…

Пизон слушал их с улыбкой и кивал. Говорят, он даже записывал их идеи в отдельный пергамент, чтобы потом "выбрать лучшую".

Но самое смешное — они собирались сделать это буквально завтра. Завтра, Карл! У них был план, но они не учли одной маленькой детали: Лукан не умел держать язык за зубами.

"Я всех видел!" — орал Лукан, пока Луций размахивал его поэмой перед его носом. — "Я всех помню! Пизона, Сенеку, даже Бурра! Все они хотят тебя убить!"

Бурра он приплел зря — тот уж шесть лет как помер…

---

3. "Вопрос вопросов"

Вволю насладившись местью, племянник примчался ко мне с дурацким вопросом, который так волнует творческую интеллигенцию все последние две тысячи лет:

"Что делать, собственно???"

Я был краток:

"Всех перебить — да и дело с концом!"

Луций начал что-то говорить о гуманизме, о человечности и что мои методы были хороши при Калигуле.

Пришлось напомнить:

"Я — Калигула и есть. Собственной персоной!"

В общем, выпихнул я Луция в Грецию, убедив того, что там ещё целые области слыхом не слыхивали о "Пожаре Трои".

"Только представь, — сказал я, — они там все помрут от какой-нибудь эпидемии и никогда не услышат, как ты поёшь… это непорядок!"

"Ты серьёзно?" — с сомнением спросил он.

"Я никогда не был серьёзнее," — сказал я. — "Поезжай. Пой. Играй. А я здесь разберусь с этим зоопарком."

Он уехал. Я вздохнул с облегчением.

Выпихнул — можно начать зверствовать.

Точнее, официально зверствовал не я, а Тигеллин... Но Пизону от этого было вряд ли легче...

Я отдал приказ: всех, кто был связан с заговором, арестовать. Допросы начались немедленно. Я присутствовал на них лично, ибо все допросы проходили ночью. Я слушал, как они указывали друг на друга, как вымаливали прощение, как плакали, как выдавали своих друзей и родственников. Это было отвратительно, но, боюсь, необходимо.

Пизон, конечно, первым делом покончил с собой, как только понял, что всё раскрыто. Умный парень. Остальные оказались не столь понятливыми.

В общем, зверствовал я долго. Пока заговорщики не кончились.

Потом побродил в Ламиевых садах высоко на Эсквилинском холме (это почти рядом с садами Мецената) в виде своего же привидения.

Сад был имперской собственностью, переданной Тиберию Луцием Элием Ламием, городским префектом.

Народу в садах по вечерам собиралось немало... Я появлялся с особо противным воплем, хватал ближайшего квирита за грудки и, с подвываниями, сообщал:

"Любого, кто будет злоумышлять против Нерона, ждёт ужасная и мучительная смерть!!! Уууууу!!!"

(Как показали грядущие события, толку с этих подвываний было ноль...)

Потом я вернулся на Палатин и ещё немного позверствовал в сенате. С этими я общался напрямую. Без всяких привидений.

Сенат ощутимо уменьшился.

Казна ощутимо пополнилась.

Сенека, на всякий случай, перерезал себе вены...

Очень зря, скажу я вам! У меня к нему претензий не было.

---

4. Иудейская война

Тут-то и пришло большое письмо от Ирода Агриппы Второго.

Ссылаясь на мою большую дружбу с его папой (Великий режиссёр был, прости меня, Юпитер!), Ирод жаловался, что в стране — восстание и бардак, что его выгнали из Иерусалима, а прокуратора так вообще скоро убьют!

"Евреи окончательно попутали рамсы! Надо срочно прислать римские легионы!!"

Я отправился к Веспасиану и спросил:

"Хорошо ли ты помнишь, уважаемый Тит Флавий, как тебе напихали грязь за пазуху?"

Вояка покраснел. Значит, помнит хорошо.

(Ну а на хрен улицы в грязи было держать?!)

В общем, я объяснил Веспасиану, что мы едем в Иерусалим.

Так началась первая Иудейская война.

Но что она так называется, я прочитал гораздо позже — у Иосифа Флавия…

Вот тогда-то я и совершил свою огромную ошибку.

Я уехал в Иудею, не дождавшись Луция с гастролей!

Я, конечно, могу оправдаться тем, что считал сенат разгромленным, а народ всегда стоял горой за Нерона...

Откуда же я мог знать, что где-то в Испании одному жадному старикашке моча в голову ударит?!

---

В Иудее Веспасиан всех очень быстро построил в три шеренги. Это было и занимательно, и поучительным. Я с интересом за всем этим наблюдал и не вмешивался. Зачем я буду учить того, кто лучше меня разбирается? Я просто сидел в тени, смотрел и думал о природе власти.

А потом появился гонец.

С письмом.

Очень коротким.

От Олимпиады.

Я бросил всё и помчался в Рим, проклиная себя за то, что уехал, Сенеку — за то, что он решил уйти, Луция — за то, что он так не вовремя вернулся...

---

5. Последний акт

Я опоздал.

Когда я ворвался на виллу Фаона, Луций лежал в луже крови, хлеставшей из его шеи.

Я опоздал на несколько минут. Минут! Если бы я не остановился на дневной сон… Боги мои! И теперь он умирал у меня на глазах.

Какой-то центурион пытался зажать его рану своим плащом. Это было совершенно бесполезно.

Спор ползал на четвереньках по крови и выл страшным, звериным воем. В его глазах были ужас и горе — огромное, нечеловеческое горе...

Фаон и Эпафродит стояли у окружавшей сад стены, заламывая руки. По их лицам градом лились слёзы.

Я отпихнул центуриона, бухнувшись коленями прямо в кровь.

Запах свежей, горячей крови кружил голову.

Клыки непроизвольно стали удлиняться.

Я смотрел на него. На моего единственного племянника. На мальчишку, который когда-то бегал по Палатину и задавал глупые вопросы. На артиста, который хотел петь, а не править. На человека, который стал императором против своей воли и теперь умирал за это.

Луций с трудом прохрипел:

"Вот она... преданность..."

Его вытаращенные глаза пытались сфокусироваться на мне. Он улыбнулся. Криво, испуганно, с трудом. Но улыбнулся.

"Так... племянник..." — я схватил его за плечи. — "Ответь мне на один вопрос: ты хочешь жить?"

Луций хрипел. Его дыхание было прерывистым. Кровь всё ещё пульсирующе лилась из сонной артерии. Я знал, что у меня есть секунды. Может быть, минута. Не больше.

Я вытащил фиал с эликсиром Олимпиады и начал вливать ему в рот.

Луций хрипел, но глотал.

"Луций!!! Ты хочешь жить???? Жить вечно!? Ты сможешь?!"

Наконец его глаза сфокусировались на мне. Я видел, что он понял. Осознал, что я ему предлагаю. Бессмертие. Вечность. То, от чего отказался Александр. То, о чем мечтал Август.

Губы мучительно пытались произнести слова.

Наконец, хриплое шипение сорвалось с губ:

"Хочу…"

Взгляд Луция остекленел.

Всё тело дёрнулось.

Из раны на шее перестала лить кровь.

Я кивнул. Это было то, что я хотел услышать.

"Отлично..." — прошептал я себе под нос.

И рванул клыками запястье.

Алая вечность заструилась по руке.

Я приложил рану к губам племянника.

Кровь полилась ему в рот...

---

Я обнимал его остывающее тело, чувствуя, как оно начинает дрожать. Это было похоже на судороги, но я знал, что началось превращение. Моя кровь переписывала его сущность.

Его глаза распахнулись. Они были красными. Потом они стали золотыми. Потом — снова человеческими.

"Дядя, — прошептал он. — Мне... холодно."

"Это пройдёт, — сказал я. — Это пройдёт."

Я тихонько баюкал его и ждал. Я чувствовал, как его тело начинает остывать. Как его сердце перестаёт биться. Как его дыхание становится медленным и редким, а кожа — бледнее, холоднее.

"Я слышу... — прошептал он. — Я слышу голоса. Они говорят мне... что-то… Но я не понимаю."

"Не слушай их, — сказал я. — Слушай меня. Ты со мною. Ты будешь жить. Теперь ты — бессмертный."

Он посмотрел на меня. В его глазах был ужас.

"Но я никогда не хотел ..."

"Я знаю, — перебил я. — Но умирать ты тоже не рвался. Из двух зол выбирай меньшее, как учил нас покойный Сенека."

---

8. Эпилог

Когда появилась Акте и прибежали Эклога с Александрией (старые кормилицы Нерона), Луций уже смеялся, размахивал руками и взахлёб рассказывал мне, как ему было страшно одному бродить по пустому Палатинскому дворцу.

"Я думал, что умру там один, — жаловался он. — Что никто не придёт. Но ты… ты пришёл. Ты появился в последний момент."

"Я всегда буду появляться, — усмехнулся я. — считай, что это — моя работа."

Спор радостно улыбался, перевязывая руку — первая трапеза Луция.

(Теперь, по крайней мере, с ним всегда будет рядом человек, который его покормит.)

Эпафродит умчался в Остию — готовить корабль в Александрию.

"Теперь я буду зарабатывать на жизнь игрой на кифаре. Поселюсь в Александрии. Ты поедешь со мной?"

Луций обнимал расстроганную Акте. Та улыбалась сквозь слёзы и была готова ехать куда угодно — и в Александрию, и к чёрту на рога. Лишь бы с ним...

Я же собирался остаться в Риме. У меня накопилось к сенату несколько вопросов...

---

P.S.

Утром я даже сказать ничего не успел, как Луций вышел в сад — вознести хвалу Атону.

В ужасе я смотрел из тёмного дома, как он идёт по саду, озарённому солнцем.

Идёт.

Улыбается.

Солнце сияет на его лице…

Луций идёт по саду.

Он поднимает руки к небу, и солнечные лучи проходят сквозь его пальцы.

Он не боится.

Он не прячется.

Он принимает свет.

Он счастлив.

Его Солнце с ним...

Я стоял глубоко в тени, прижимаясь к стене. Моё сердце билось так сильно, что я чувствовал его в горле.

"Ты — великий артист, — прошептал я. — Ты всегда был артистом. И теперь ты — артист навсегда…"

Он обернулся. Увидел меня. Помахал рукой.

"Дядя, — хихикнул он. — прикинь — я смогу загорать!"

---

Конец пятой главы.

Глава 6

Глава шестая: "Шёл Онисим из деревни"

11 июня 68 года — 20 декабря 69 года н.э.

---

1. Возвращение Калигулы

День выдался пасмурным, и я смог позволить себе явиться на вечернее заседание сената до наступления темноты.

Когда двери распахнулись и я вошёл в курию, воздух внутри застыл.

Сенаторы остолбенели, как в немой сцене. Большинство — с открытыми ртами. Кое-кто стал протирать кулаками глаза. Другие отмахивались, словно страшное видение витало перед самым носом. Видение не исчезало. Перед ними стоял Калигула во плоти.

Все слухи, все шёпоты, что ползли все эти годы из Палатинского дворца, оказались правдой.

Я окинул их взглядом, улыбнулся, показав клыки, и произнёс мягко, почти ласково:

"Все ваши самые страшные сны сбылись. А теперь давайте поговорим о моём племяннике, которого вы так позорно предали. Он, кстати, передаёт вам большой привет. И обещает однажды навестить каждого из вас!"

Тишина. Грохот падающего тела в задних рядах — у кого-то не выдержали нервы.

"А ещё мы обсудим старого жадного дедушку Гальбу, который, на семьдесят третьем году жизни, вдруг возомнил себя императором."

Я медленно прошёлся между рядами, лёгкой походкой хищника, и вдруг резко обернулся:

"Вы, надеюсь, понимаете, КТО в Риме император? Ещё со смерти Тиберия? И КТО этим императором останется?"

Никто не ответил. В задних рядах упал кто-то ещё.

"Вы тут подсчитали, что Нерон раздарил два миллиарда двести миллионов сестерциев? Так он из своих карманов дарил — не из ваших!"

"А вот я начну использовать именно ваши карманы. Да так, что скоро вы заплачете по Нерону!"

Я рассмеялся максимально зловеще.

"Вы говорите, что на Риме лежит густая тень Нерона? Что он развратил город? Что ввёл в моду расточительность, бардак и дал доступ на Палатин тем, кому там не место? Мимам, художникам, грекам-вольноотпущенникам, разным эксгибиционистам, самовлюблённым эгоистам, обжорам и фатам?"

Я наклонился к ближайшему сенатору (кажется, это был Флакк):

"И что? Гальбу так раздражало мотовство Нерона, что он сам решил стать императором?"

Я говорил ему прямо в лицо и с удовольствием наблюдал, как по белоснежной тоге Флакка расплывается жёлтое пятно.

"Видимо, вы все забыли, как выглядит Рим, залитый кровью сенаторов. Видимо, вам пора напомнить… Так я напомню — мне не трудно!"

Я выпрямился, развёл руки. Флакк скатился к моим ногам.

"Отныне вы будете выполнять только мои приказания. Иначе я вас просто уничтожу, и Рим забудет, что такое Сенат! Хотите проверить, хватит ли у меня сил? Начните интриговать за моей спиной."

Пауза.

"А пока... мы ждём нашего дедушку и готовим первый акт нашего спектакля!"

Сенаторы расходились в полном молчании. Никто не смотрел друг на друга. Все боялись, что в их глазах другие увидят страх. Или, что ещё хуже, надежду. Я стоял у входа в курию и молча провожал их взглядом. Они плелись, задумчиво и боязливо, как овцы по пастбищу. Только на этом пастбище вместо пастуха их ждал волк. И этим волком был я.

---

2. Визит к Нимфидию

После курии я отправился к префекту претория Нимфидию Сабину.

Тому самому, который всем и каждому рассказывал, что он — сын Калигулы. А кому не рассказывал — тому намекал.

Когда двери распахнулись и я заглянул в его таблин, Нимфидий побелел как полотно.

"Ну что, сыночек? Пообщаемся по-родственному?"

Он стоял за своим столом, трясясь, как осиновый лист. На столе перед ним лежали какие-то бумаги, которые он, судя по всему, подписывал перед моим приходом. Я мельком глянул — казённые распоряжения. Какое-то назначение. Плевать.

"Ты, — я ткнул в него пальцем, — какого хрена всем втираешь, что ты мой сын?"

"Цезарь... я... я просто..."

"Просто что? Просто хотел власти? Просто хотел, чтобы тебя боялись? Просто хотел, чтобы на тебя смотрели и думали: 'О, это тот самый бастард Калигулы?'"

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я перебил его:

"Сын Калигулы. Я, боги! Ты хоть представляешь, что это реально значит? Если бы ты действительно был моим сыном, ты бы давно уже был мёртв. Или наоборот — бессмертен. Или сидел бы в изгнании — где-нибудь на берегу Понта. Или правил бы. Хотя нет — Агриппина не дала бы тебе такого шанса. Ты думал, что теперь стал важной шишкой? Не угадал! Ты — ничто! Или у тебя есть возражения?"

"Цезарь, — забормотал он. — Я не хотел..."

"Вот только теперь не надо тут извиняться и расшаркиваться! К сыночку пришёл его любящий папа! Сейчас состоится разговор по-родственному."

Сыночек к общению оказался не готов.

---

3. Террор

Следующие несколько ночей я провёл, наблюдая за казнями. Предателей было много. Сенаторы, которые ещё вчера целовали Нерону руки, сегодня собирались приветствовать Гальбу. Всадники, которые клялись в верности, продали свои мечи за обещание за новые посты и виллы. Преторианцы, которые должны были защищать императора, первыми отвернулись от него, как только почувствовали, что ветер переменился.

Я сидел у окна в своём дворце и смотрел, как их тащат на Тарпейскую скалу. Некоторые шли сами, гордо подняв голову. Они думали, что умирают за свои убеждения. Но на самом деле они умирали за моё спокойствие.

Был среди них и старый Публий Мумий Сизенна, консул, который лично подписал указ о лишении Нерона власти. Он стоял с гордым видом и кричал, что "поступал по совести". Я с наслаждением увидел, как он получил пинка от палача и начал свой недолгий полёт.

Был и молодой всадник, что обещал лично передать Нерона смерти. Теперь он плакал и просил пощады. Я смотрел на него и думал: "Если бы ты знал, что Нерон жив, ты бы сейчас молился о том, чтобы он вернулся. Но ты не знаешь. И не узнаешь."

Были и такие, кто просто был на стороне победителя. Они не верили ни во что, кроме своего благополучия. Их я уничтожил первыми — они были самыми опасными. Убеждённые враги предсказуемы. Они всегда делают одно и то же. А эти... эти меняли свои убеждения как перчатки. Их нельзя было оставлять в живых.

Геликон стоял рядом и осуждающе сверлил взглядом мой затылок.

"Доминус, — сказал он вдруг, — тебе не кажется, что их слишком много?"

"Их никогда не бывает слишком много, — ответил я. — Если они предали одного императора, они предадут и другого. И третьего. И четвёртого. Им нельзя верить."

"А если они просто боялись?"

"Тогда должны были просто чаще думать головой."

Но мне было грустно. Столько жизней, столько лиц, столько имён... И все они считали, что Нерон — тиран. Все они жаждали его смерти. Просто сумасшествие какое-то…

"Глупцы, — прошептал я. — Вы не знали, что тиран — это я. Всегда был я. И всегда буду."

"Ладно! — я вдруг поднялся и положил руку на плечо Геликона. — Хватит казней! Замени всем на конфискацию и изгнание… куда-нибудь в Сирию!"

---

4. Александрийские слухи

Месяц спустя.

"Доминус, из Египта пришли удивительные новости..." — доложил мне Геликон, едва сдерживая смех.

Я отставил кубок с кровью (слишком тёплой — эти рабы вечно не могут поймать нужную температуру).

"Неужели Луций уже устроил новый скандал?"

"Хуже. Там появился... как бы сказать... второй Нерон. Точная копия. Поёт, играет на кифаре, сочиняет поэмы, обещает вернуться в Рим с триумфом... Парфянский царь его всячески обхаживает и обещает любую поддержку."

Я расхохотался так, что со стен посыпалась мозаика.

"Боги, как же он хорош! — я вытер слёзы. — всегда не устану повторять — настоящий артист! Даже в изгнании умудряется ставить спектакли!"

Геликон нервно переминался с ноги на ногу:

"Но народ верит, что это настоящий Нерон..."

"И правильно! Какой же это может быть Нерон? Только настоящий! Лже-Нероны нам не нужны!"

"А я-то думал, что уже ничто не сможет меня удивить, — пробормотал я, полируя свои отросшие ногти. — Оказывается, мой племянник способен на реинкарнацию ещё при жизни. Браво!"

Утром "Акта Диурна" сообщила:

"Какой-то артист разъезжает по Нилу, выдаёт себя за покойного императора и собирает толпы восторженных зрителей! Он поёт, играет на кифаре и обещает вернуться в Рим и переименовать его в Нерополис. Народ ликует!"

---

5. Встреча "дедушки"

Когда Гальба в начале ноября прибыл в столицу, в Риме вовсю шли аттеланы — те самые похабные комедии с плоскими шутками и скабрёзными сценками, которые Нерон презрительно называл "пердячими фарсами". Вот, как вариант, сценка из одной такой аттеланы:

"Бабушка: (смотрит на молодёжь) — Ребята! А вы мальчики или девочки?

Молодёжь: Мы, бабушка, спинтрии!

Бабушка: А спинтрии — это хто?

Молодёжь: А, это, бабушка, такие артисты.

Бабушка: Артизды... накрасились и ходют как пи@@@ды..."

В этот день на сцене разыгрывали особенно удачную пьеску — про жадного деревенского старикашку по имени Онисим.

"Шёл Онисим из деревни!" — запели актёры.

Народ заржал. Смех разносился от Палатина до Субуры. Актеры пели. Скоро песню подхватили все — плебеи, вольноотпущенники, даже перепуганные сенаторы тихонько мурлыкали похабные куплеты себе под нос.

Под этот хохот и похабную песенку Гальба вступал в Рим.

Шёл дождь. Новый император, съёжившись, пробирался к Палатину, как вор, собиравшийся стырить что-то особенно ценное, а за ним неслось:

"Онисим — жмот! Онисим — скряга!

Весь Рим смеётся, глядя на тебя!"

(Да, кстати, песню написал я)

"Ну как тебе мой приём, дедуля?" — шептал я, наблюдая из тени, как Гальба ёжится от каждого куплета.

"Господин, может, не стоит?" — робко спросил мой секретарь.

"Не стоит что?! — возмутился я. — После того как эта дряхлая дрянь посмела назвать моего племянника 'позором Рима'? Он ещё пожалеет, что не умер в Испании!"

Особенно мне понравилось, как сенаторы, встречавшие его, судорожно сжимали губы, чтобы не рассмеяться. Один даже укусил себя язык до крови — вот это я понимаю, преданность!

Гальба явился в Рим под дождём не просто так. Не просто так его колесница была самая простая, без украшений — он, видите ли, хотел показать, что он "скромный". Но все прекрасно понимали, что он просто жадный. Он не тратил деньги на триумф, поэтому и припёрся в ночи и под дождём. Он был стар, скуп и зол. И все это знали.

---

6. Семь месяцев жмота

Каждое утро Гальба выдавал новый указ об экономии. Каждый вечер я приходил в курию.

"Ой, что это у нас тут? — притворно удивлялся я, разворачивая очередной свиток. — 'Сократить расходы на игры'? 'Уменьшить раздачи хлеба'? Отменить стройку 'Золотого дома'? Да вы что, совсем с ума сошли?"

И с наслаждением сворачивал пергамент в трубочку.

"Ваше величество, вы... вы не должны..." — заикался какой-нибудь сенатор.

"Должен, милый, должен! — весело отвечал я. — Кто-то же должен поддерживать в этом городе чувство юмора!"

А потом запихивал свёрток в... рот ближайшей статуе. Особенно мне нравилось использовать изваяние Юлия Цезаря — у того как раз было подходящее выражение лица.

А ещё я с извращённым удовольствием наблюдал, что каждый вечер сенаторы ждут, что я начну запихивать эти свитки не статуям и не в рот. Каждый раз, когда я поворачивался уходить, четыреста человек выдыхали как один...

Гальба экономил на всём. Он сократил раздачи хлеба, отменил гладиаторские игры, уменьшил жалованье преторианцам. Он хотел пополнить казну, но вместо этого он просто разозлил всех. Народ голодал, солдаты роптали, сенаторы боялись. А я сидел в тени и думал. Ибо точно знал, что этот старик не продержится долго.

---

7. Грошовый переворот

А потом случилось то, чего даже я не ожидал.

Когда Марк Сальвий Отон — этот идиот в парике, похожем на мочалку — устроил переворот, я сначала не поверил.

"Он что, серьёзно думает, что может быть императором? — спросил я у Геликона. — Тот самый Отон, который плакал, когда Нерон увёл у него Поппею? Который красит ногти и пахнет как публичный дом после праздника?"

Но он действительно совершил переворот.

Настолько дешёвый, настолько бездарный, настолько нелепый — что он удался!

Он продал какому-то императорскому вольноотпущеннику должность смотрителя чего-то там за миллион сестерциев (должность, к которой не имел никакого отношения!).

На эти деньги он подкупил солдат — и они угрохали злого старикашку! Представляете? Гальба, который экономил на всём, был убит за деньги, которые у него же и спёрли! Воистину, иногда ирония богов не знает границ.

Сенат, естественно, утвердил Отона императором.

(Спросив у меня разрешения, разумеется.)

Первым делом Отон прислал мне (как "Тигеллину") приказ покончить с собой. Тут я понял — пора вмешаться.

"Знаешь, Геликон, — задумчиво сказал я, — иногда мне кажется, что эти смертные совсем перестали бояться бессмертных. Надо бы напомнить, что страх терять — опасно..."

Визит к Отону стал одним из моих любимых воспоминаний. Особенно момент, когда я засовывал ему в рот его же парик.

"Вот видишь, — объяснял я ему, пока вешал вниз головой в храме Аполлона (на высоте третьего этажа), — быть императором — это не только красивые речи и пурпурная тога. Это ещё и ответственность!"

Он что-то мычал в ответ, но я уже не слушал.

Провисел он так пару часов. За это время кое-что осознал и был готов подписывать любые необходимые документы. Я снял его, и он рухнул на пол, дрожа и хрипя.

"Ты — император, — согласился я. — всем императором — император! Но ты будешь делать только то, что я скажу. Если ты будешь хорошим мальчиком, я позволю тебе сидеть на троне и делать вид, что ты правишь. Если ты будешь плохим — я верну тебя в храм Аполлона. На постоянное место."

Он закивал так быстро, что его парик вылетел изо рта. Я поднял его, отряхнул и водрузил ему на голову.

"Так-то лучше," — сказал я.

Следующие три месяца Отон провёл в заперти на Палатине, а я приводил империю в порядок.

---

8. Кулинарные подвиги Вителлия

Но тут этот обжора Вителлий, сидя в своих германских болотах, тоже возомнил себя императором!

Сам ли он решил, или его солдаты подговорили — дело тёмное. Но так или иначе, он набрал легионов и пошёл на Рим!

И пришёл!

И даже угрохал по дороге Отона (которого я, кстати, отправил с его купленными за миллион солдатами отбиваться от Вителлия). Отон, увы, не был полководцем. Он даже не был идиотом. Он проиграл битву, даже не начав её. Я узнал об этом от Геликона и только вздохнул.

"Ну что ж, — сказал я. — Ещё один. Сколько их ещё будет?"

Вителлий вошёл в Рим и начал жрать.

ЖРАТЬ.

Он пожирал всё на своём пути.

Сенаторы бледнели и заикались, глядя, как он в одиночку справляется с порциями, которых хватило бы целому легиону.

Он устраивал пиры, на которых съедал раза в три больше, чем гости. Он ел павлинов, страусов, пеликанов, осетров, жареных кабанов, запечённых гусей, голубей в меду, уток в винном соусе...

"По-моему, он мог бы слона сожрать", — заметил как-то Геликон.

Ничем другим Вителлий не занимался. Только пиры.

Пир за пиром.

"Ваше величество, он съел павлина, шесть куропаток, устриц, три вида рыбы..."

"За один присест?"

"За полчаса, доминус. И попросил добавки."

Я чуть не умер от смеха.

"Нет, ну вы видели этого борова? — спрашивал я у сенаторов. — Он же скоро начнёт жрать вас самих! Причём буквально!"

Особенно трогательно было, когда Вителлий, обливаясь слезами, рассказывал за едой, "каким хорошим человеком был бедный Нерон".

"Вот ведь лицемер! — думал я. — При жизни плевал на него, а теперь героя из себя строит."

Жрал он так семь месяцев. Но когда он съел последнего лебедя из Палатинского пруда, я понял — пора заканчивать этот фарс.

---

9. Письмо дедушке Флавию в Израиль

Я взял пергамент и написал:

"Милый дедушка Тит Флавий Веспасиан!

Не пора ли тебе перестать гонять евреев по Иудее и вернуться в Рим?

Например, чтобы стать принцепсом?

Я разрешаю.

А то Вителлий скоро сожрёт всех нас — начнёт с лошадей Большого цирка (что просто ужасно!), а закончит самими сенаторами (не сказал бы, что велика потеря!).

Потом он лопнет от обжорства, и весь Рим утонет в его дерьме. И улицы снова будут грязные!!!!!

А ты же меня знаешь — я это самое дерьмо опять напихаю тебе за пазуху!!

Так что поторопись.

P.S. Не забудь захватить Ирода Агриппу. Пусть организует твой триумф и инаугурацию. У него талант режиссёра — не хуже, чем у его покойного отца.

С уважением,

Твой старый друг Гай."

Я отправил письмо с гонцом и стал ждать.

---

10. Возвращение Веспасиана

Вителлий не успел всех сожрать.

Дедушка Флавий не заставил себя долго ждать. Он прибыл в Рим уже через три недели, с шестью легионами и Иродом Агриппой на буксире. Вителлий, узнав об этом, испугался — впервые за семь месяцев он перестал жевать. Обжора попытался бежать, но его схватили и убили прямо на форуме. Кто-то сказал, что его тело сбросили в Тибр. Кто-то — что его сожгли. Мне было всё равно. Главное, что этот бесконечный фуршет закончился.

Веспасиан вошёл в Рим как триумфатор. Он был стар, но бодр. Его лицо было обветренным, руки — мозолистыми от работы. Он не был похож на императора. Он был похож на солдата. И это было хорошо.

"Гай, — сказал он, когда мы встретились на Палатине. — на счёт принципата — это была такая шутка?"

"Какая шутка! — ухмыльнулся я. — помойся в термах и марш работать! Улицы грязные, сенаторы невменяемы, лебеди в пруду закончились!"

На глазах всего Палатина я обнял его.

И почувствовал его запах — пот, пыль, кровь. Он был живым. Он был человеком. И он мне нравился.

---

Теперь в Риме:

порядок (мой),

покой (вынужденный),

весёлые сенаторы (они наконец-то поняли, как им повезло)

и платные латрины (гениальное изобретение Веспасиана — деньги не пахнут!).

А Нерон? Он всё ещё в Александрии. Готовит там новое шоу... Пишет, что скоро вернётся. И знаете что? Я уже жду не дождусь...

P.S. Если кто-то ещё хочет стать императором — предупреждаю сразу: у меня кончилось чувство юмора. И терпение. Особенно терпение…

Конец шестой главы.

---

Глава 7

Глава седьмая: "Два года, два месяца и двадцать дней"

24 июня 79 года н.э. — 13 сентября 81 года н.э.

---

1. Последний день Веспасиана

Аквы Кутилиевы — модный нынче курорт с источником минеральной воды. Вилла Веспасиана.

Я сижу в императорском кубикуле у постели "дедушки Флавия". С другой стороны ложа Олимпиада поит его каким-то отваром. Лекарство пахнет так, будто в нём сварили коровий навоз, дохлую крысу и пару ядовитых грибов, а потом, с великой щедростью, добавили для вкуса мёд. Веспасиан глотает, морщится (отвар горький) и шутит:

"Может, ты хочешь меня отравить?"

"Я хочу, чтобы ты хотя бы перед смертью перестал срать под себя, — шипит Олимпиада. — И чтобы твой дух не страдал от несварения в загробном мире."

"Да уж... приехал дедушка попить водички, — комментирую я."

Веспасиан хмыкает. Его дыхание становится тяжелее, но он ещё пытается улыбаться:

"Зато я уже чувствую, как становлюсь богом!"

"Насчёт обожествления не сомневайся, — заверяю я. — Обожествим непременно и сразу. Не хуже, чем Клавдия. И без всяких тыкв!"

Веспасиан смеётся, но смех переходит в кашель. Олимпиада даёт ему ещё один глоток отвара. Он пьёт покорно, как ребёнок. Это странно видеть: старый воин, который прошёл Иудею и Германию, теперь без сил лежит в постели и не может даже держать чашу.

Дверь распахнулась. Явился мрачный Тит. Он выглядит так, будто не спал несколько дней. Его тога в беспорядке, глаза красные. Он смотрит на меня и отступает назад.

"Я хочу присутствовать при кончине моего отца! — заявляет он с порога. — Я имею на это право!"

"Тит! Ступай молотить!" — не выдерживаю я его пафоса.

"Что?" — его глаза округляются.

"Молотить, говорю! Например, иудеев. У тебя это хорошо получается."

"Моё место здесь!"

В проёме распахнутой двери возникает Ирод Агриппа, второй этого имени, царь иудеев, идумеев и прочих "первых людей", с которыми Тит так невежливо обошёлся девять лет назад в Иерусалиме. Ирод тычет пальцем в спину Тита, делает страшные глаза, а потом изображает руками нечто малопонятное.

Я встаю:

"Хочешь присутствовать? Приноси пользу. Можешь, для разнообразия, подмыть папеньку. Не всё же рабам мучиться."

Тит насупливается. Я использую этот момент, чтобы выскользнуть из кубикула.

Я вышел к Ироду и притворил за собой дверь.

"Ну, что тут у тебя случилось?"

Ирод снова делает страшные глаза:

"Цезарь... Здесь моя сестра."

"Береника? Какого чёрта? Когда она успела?!"

Глаза иудейского царя горели странным огнём.

"Цезарь, ты должен знать правду о Беренике, — прошептал он, озираясь по сторонам. — Моя сестра не совсем... человек."

Я рассмеялся:

"Ну конечно! Она ведь твоя сестра."

"Не смейся! — Ирод схватил меня за рукав. — Ты же знаешь мою мать — Кипру. Красивую, страстную, безумную."

Я кивнул. Как забыть ту, что чуть не соблазнила меня в четырнадцать лет? Она была великолепна. И абсолютно безумна. В хорошем смысле этого слова.

"Так вот, — продолжил Ирод, — когда мать была молодой, она отправилась в Британию с римским легионом. Там, в туманных лесах, она встретила их."

"Их?"

"Эльфов, Гай. Или фейри, как они себя называют."

"Орк меня забери! Кто это такие?"

Ирод описал их так:

"Высокие, стройные, очень красивые, с кожей бледнее лунного света. Глаза у них меняют цвет — то зелёные, как море, то синие, как ледник. Живут веками. Не стареют. Не болеют."

"И что, один из них..."

"Да. Один из них соблазнил мою мать. Береника — их дочь."

Я задумался. Когда могла царица Кипра побывать в Британии??? Напрашивающийся ответ меня поразил...

"Постой... Но тогда выходит, что твоей сестре... пятьдесят семь лет!!!"

"А выглядит на двадцать, — усмехнулся Ирод. — И будет выглядеть так ещё сто лет."

"Ох, Юпитер!"

"Они умеют влюблять в себя, — продолжал Ирод. — Один взгляд — и человек теряет голову. Тит обречён. Он никогда не сможет забыть её."

"Почему ты мне это рассказываешь?"

"Потому что если Тит не откажется от неё, вторую Клеопатру Рим не примет."

"А если он выберет её?"

Приоткрылась дверь. Появилась голова Олимпиады:

"Он отходит..."

Мы с Иродом рванули в спальню. Тит рыдал у постели отца.

Веспасиан попытался подняться:

"Помогите мне... Император должен умереть стоя..."

Мы подхватили его, поставили, он выпрямил спину.

"Теперь я уже точно чувствую, что становлюсь богом..." — прошептал Веспасиан.

И умер.

Мы бережно уложили "дедушку Флавия". Олимпиада тут же начала творить над телом какие-то пассы и читать заклинания. Она всегда делала так, когда умирал кто-то важный и значимый. Говорила, что это "помогает душе не заблудиться". Я не знал, правда ли это. Но не мешал.

Тит выскочил в сад. Я пошёл за ним.

---

2. Тит: начало

"Ты хочешь быть императором?" — спросил я прямо.

"Нет, — ответил Тит. — Но я не могу оставить трон Домициану. Он будет плохим правителем."

"А от Береники можешь отказаться?"

Он закусил губу.

"Нет."

"Тогда что ты собираешься делать?"

"Попробую её изгнать..."

Вскоре, как только Тит стал императором, он приказал царице удалиться из Рима. Это было его первое решение. И, наверное, самое трудное.

Но я видел, как он тайком смотрит на её портрет. Я наблюдал, как его руки дрожали, когда он подписывал указ о её изгнании. Я знал, что он не сможет забыть её. И что это изгнание не будет долгим.

---

3. Везувий, пожар, чума и прочие радости

Через два месяца рванул Везувий.

Я стоял на крыше Палатинского дворца, когда увидел, как южный горизонт озарился кровавым заревом.

"Олимпиада! — крикнул я. — Смотри!"

Она подняла голову. Её лицо стало бледнее обычного.

"Это конец Помпеев..."

"Помпеев конец? Он что — был волшебным?"

"Гай! Не строй из себя идиота!"

"Прости, родная! Я по привычке…"

Я скатился с крыши и рванул в конюшню. Через десять минут я уже мчался по Аппиевой дороге. Ветер дул с юга, и я за километры чувствовал запах серы и горелой плоти.

Я добрался до Мизенума на рассвете 25 октября. Военный порт был забит кораблями, которые готовились к эвакуации. Люди в панике грузились на суда, кто-то отчаянно искал свои семьи. На пристани я увидел его — Гая Плиния Секунда, адмирала флота, историка и естествоиспытателя. Морской волк был грузным, седым, с внимательными глазами. Он стоял на причале и отдавал приказы.

Люди бежали из города в порт, таща на себе детей, стариков, жалкие пожитки. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто шёл, глядя в никуда.

"Адмирал!" — крикнул я, пробиваясь сквозь толпу.

Он обернулся. Узнал меня. Его глаза расширились.

"Цезарь?... Ты жив?."

"Я всегда жив, Плиний. Это моя единственная константа. Что тут происходит?"

"Везувий, — сказал он. — Я отправляю флот на помощь. Помпеи, Геркуланум, Стабии — все в опасности. Возможно, я уже опоздал."

"Ты сам идёшь?"

"Я обязан. Я адмирал."

"Ты же не вернёшься, Плиний. Ты осознаёшь это?"

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было страха. Было любопытство. И долг.

"Я знаю, — сказал он. — Но я хочу увидеть это. Я хочу описать, чтобы другие знали."

"Ты всегда описываешь, как умирает мир?"

"Я описываю, как мир меняется."

Он протянул мне руку. Я пожал её. Его ладонь была твёрдой, тёплой, живой.

"Прощай, Цезарь. Моли богов, чтоб смилостивились они над несчастными городами. Надеюсь, ты когда-нибудь прочитаешь мою 'Естественную историю'. Там много неточностей. Но я старался."

"Я прочитаю, — пообещал я. — И исправлю твои неточности."

Он улыбнулся, развернулся и пошёл к триреме. Я смотрел, как он поднимается на палубу, как его силуэт растворяется в дыму. Через несколько часов он погибнет у берегов Стабии, отравившись сернистыми газами. Но я запомнил его улыбку. Улыбку человека, который смотрел на гибель глазами естествоиспытателя.

Я двигался к Стабиям сквозь гигантскую толпу, рвущуюся мне навстречу.

"Цезарь! Поворачивай коня!" — вдруг закричал мне какой-то купец. — "Там люди гибнут под пеплом! Помпеи, Геркуланум, Оплонтис больше не существуют. Туча движется к Стабиям."

Я схватил его за плечи:

"Где Тит?"

"В Стабиях! Организует эвакуацию!"

Я с трудом пробился сквозь толпу. Тит стоял на берегу, отдавая приказы:

"Все корабли — к берегу! Забирайте людей!"

Он увидел меня:

"Гай! Помоги! Адмирал Плиний погиб!"

"Я знаю, — ответил я. — Я видел его перед отплытием."

Мы пахали сутками. Я вытаскивал людей из-под завалов, командовал волонтёрами, прибывающими из Неаполя. Тит раздавал воду и еду. Не лично, конечно. Чай не Нерон... Он распоряжался раздачей. Олимпиада колдовала, пытаясь сдержать пепел. Но сдерживать такое было просто смешно!!!

В общем и целом — сложно описать происходящее. Случился один огромный всеобъемлющий culus (жопа)!

Но Везувия было мало!

Через несколько месяцев Рим охватил пожар.

"Опять?!" — застонал я, глядя на языки пламени.

Тит бросил все силы на борьбу с огнём. Но без толку! Горели и рушились базилики и храмы, полыхал Большой цирк, дымил так и недостроенный Неронов "Золотой дом"... Мне казалось, что я снова в 64-м. Те же крики, тот же запах, та же паника...

А потом в сгоревший город пришла чума...

Люди умирали на улицах. Трупы лежали среди пепла — кто не погиб в извержении и не сгорел в пожаре, валялись чёрные и скрюченные прямо на форумах. Тит приказал сжигать трупы, раздавал лекарства (бесполезные, но люди верили). Как он не тронулся — я до сих пор понять не могу!

И всё это время он достраивал амфитеатр Флавиев.

"Зачем?!" — спросил я его.

"Чтобы народ отвлёкся от горя, — ответил он."

Я потребовал себе VIP-ложу.

И, знаете что? Он не отказал!!!

---

4. Возвращение Береники

Вскоре мне доложили, что Береника снова в Риме.

Тит проводил с ней каждую ночь. Днём "работал" императором, а как стемнеет — бежал к ней. Я знал это, потому что мои люди следили за ним. Не из-за недоверия. Из-за заботы.

Однажды он пришёл ко мне на Палатин. Замученный, худой, небритый. Губы в трещинах. Взгляд, как у побитой собаки. Он даже не сел в кресло — он туда рухнул.

"Я не могу отказаться от неё, — признался он. — И я устал бороться с катастрофами. Природа и боги не хотят моего принципата! Разрушив храм Соломона, я разгневал всех богов — и чужих, и своих."

"Что ты предлагаешь?"

"Я хочу отказаться от трона в пользу Домициана. Ты всё равно правишь Римом. Присмотришь за ним... Сломаешь пару пальцев — он и успокоится… Умоляю, не откажи мне!"

Я задумался.

"Хорошо. Но как ты уйдёшь?"

Тут на Палатине снова появился Ирод Агриппа. Неважно, что Второй. Главное — качественный!

"Я придумал план, — заявил он."

Так родился спектакль:

"Смерть императора Тита в снежной ванне на вилле Веспасиана в Аквах Кутилиевых".

---

Подготовка

"Нужны актёры, — сказал я, попивая кровь из любимого фиала. Ирод обходился фалерном. — Врачи, рабы, свидетели. И главное — снег. Летом."

"Снег?" — Ирод поднял бровь.

"Ну, лёд из альпийских глетчеров, — уточнил я. — Пусть везут ночью, в свинцовых ящиках. Как привезут — пусть мелко искрошат."

Олимпиада закатила глаза:

"И как ты объяснишь, зачем Титу снежная ванна?"

"Лечение от лихорадки, — поднял палец кверху Ирод. — Новейший метод греческих врачей. Температуру сбиваем."

---

Действующие лица

1. "Врач" — подкупленный греческий медик с трагической бородой.

2. "Слуги" — переодетые преторианцы (для правдоподобности).

3. "Тит" — похожий на него раб-сириец (на случай, если кто-то заглянет в купальню).

---

Сцена первая: "Император заболел"

Утром по Риму разнеслись слухи:

"Цезарь Тит Флавий Веспасиан, второй этого имени, страдает жестокой лихорадкой!"

Сенаторы засуетились. Домициан немедленно примчался на виллу, но Ирод встретил его у ворот:

"Опасность заражения! Ваше высочество может лишь взглянуть на брата через занавес."

За занавеской лежал сириец, бледный и обильно потеющий (благодаря специальной мази).

---

Сцена вторая: "Снежное лечение"

Вечером "врач" объявил:

"Только экстремальный холод спасет императора!"

В купальню внесли бадьи со снегом.

"Где Тит?" — спросил я.

"Уже бежит с Береникой в Остию", — шепнул Ирод.

---

Кульминация: "Смерть в ванне"

На рассвете раздался вопль.

"Император мёртв!"

"Врач" выбежал, ломая руки:

"Он... он не выдержал холода!"

Домициан рванул в купальню. Там в полумраке лежал обледеневший сириец (натёртый мятой для синюшности).

"Брат!" — завопил Домициан. — "Я не хочу быть принцепсом! Я не могу быть принцепсом!!!"

"Не можешь — научим, — похлопал я его по плечу. — Не хочешь — заставим."

"И назовут тебя 'Лысым Нероном', — вставила свои пять ассов Олимпиада."

Домициан побледнел.

"Ну что ты сразу его пугаешь… — я обнял перепуганного принца за талию. — мы подарим ему на коронацию отличный паричок. И всё будет прекрасно! Правда, Домик?"

---

Финал: "Оплакивание"

"Слишком усердное лечение", — вздохнул я, "горюя" у "тела".

Сенаторы мрачно кивали. Они поверили. Все, кроме Домициана (но тот предпочёл промолчать).

---

Эпилог

Настоящий Тит в это время уже плыл в Египет с Береникой. Он был императором два года, два месяца и двадцать дней.

А я приказал выбить на его надгробии:

"Тит Флавий Веспасиан погиб, спасая Рим... от собственного врача".

P.S. Лед стоил дороже золота. Но зрелище того стоило.

В порту Александрии Тит и Береника не сошли с корабля. Они словно растворились в воздухе.

Ирод сказал мне:

"Царица забрала его в царство эльфов."

"Куда?"

"Туда, где время течёт иначе, — прошептал Ирод. — В их скрытые земли. Года там — как дни здесь. Тит может провести с Береникой десять лет, а когда вернётся, в Риме пройдёт век. Здесь все уже умрут."

"Не все, — сказал я, любуясь на свои когти."

Ирод усмехнулся:

"Ты прав. Ты будешь ждать..."

"Я его встречу. А то совсем одному ему будет тоскливо..."

---

Конец седьмой главы

Послесловие

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Ну что, дорогой дневник, вот и подошла к концу эта увлекательная глава моей бесконечной жизни. А знаешь, что самое забавное? Даже когда ты бессмертен, скучать не приходится!

Внезапно приехал Спор. Вымахавший, возмужавший, смотрит на меня глазами преданного пса.

"Ну что, — спрашиваю, — Луций там тебя не достал ещё? Может, хочешь вечно рядом с ним быть?"

"Да," — отвечает просто.

"Любишь его так сильно?"

"Да."

"Ну ладно, — вздыхаю. — Только смотри, если через сто лет передумаешь — обратной дороги нет. Хотя... — оглядываю его с ног до головы, — с такой-то внешностью тебе в любом веке без работы не остаться. А ведь был сопляк-сопляком. И что такого племяш в тебе разглядел?"

Спор краснеет. Но в глазах — радость и предвкушение. Предвкушение вечности...

---

А теперь о главном — о Нероне.

О, этот неугомонный племянник! Пока я тут империей рулю, он устроил цирк на восточных границах. Объявился третий Лже-Нерон (или четвёртый? Я уже сбился со счёта).

По мнению очевидцев (там что — все совсем идиоты?) этот был особенно хорош:

1. Лицо — ну вылитый Нерон, только без прыщей. Не постарел вот только ни на год. А ведь всё-таки 11 лет прошло. Неувязочка...

2. Голос — если закрыть глаза, так вообще не отличить.

3. Игра на кифаре — просто божественно! Хотя, между нами (а мы с женой были на концерте в Греции), настоящий играл всё же лучше.

Но самое смешное — как его приняли в Парфии!

Царь Артабан IV, который с Титом был на ножах, увидел "Нерона" и:

"О! — говорит. — Да это же настоящий император Рима!"

"Ну да, — скромно так отвечает наш самозванец, — это я. Чуть не сгорел, знаете ли. Теперь вот возродился, как феникс. Только без пепла."

"Чудесно! — восклицает Артабан. — Давайте-ка мы вас на трон в Риме посадим! Вот войска соберём и посадим. А пока... кушайте долму — очень уж удалась!"

Спор это рассказывал в красках, на разные голоса. Я чуть со смеха не выпал с курульного кресла.

"Ну что, — говорю Олимпиаде следующим вечером, — опять Лже-Нерон объявился. На этот раз — с парфянской армией."

"Может, хватит уже?" — вздыхает она.

"Ни за что! — хохочу я. — Пусть развлекается. В конце концов, 'какой Рим без хорошего спектакля?'. Представляешь, что с Домицианом будет, если они реально войну начнут?"

Так что, дорогой дневник, продолжение следует. А пока — я пойду проверю, как там мой новый вампир Спор осваивается. Интересно, он уже понял, что кровь у сенаторов — на редкость противная на вкус? Жаль, что он не останется в Риме — я б из его актёрских способностей и Иродовой режиссуры такое бы шоу забабахал!

P.S. Читатель! Если тебя смущает современный сленг, хочу напомнить, что пишу я всё это спустя две тысячи лет... так что не заставляй меня выражаться языком твоих далёких предков — ты просто не сможешь это дочитать. Не веришь? Открой любой томик Сенеки.

Конец первой части.

---

Предисловие ко второй части

---

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ

или "Как я не дал племяннику умереть от скуки"

Вы держите в руках вторую часть мемуаров, и если вы думаете, что я снова буду рассказывать про сенаторов, заговоры и императоров-идиотов — вы ошибаетесь.

В первой части я показал вам Рим. Настоящий. С кровью, грязью, тыквами и париками. Я рассказал, как мы с Клавдием обманули сенат, как Нерон тушил Рим, как я превратил его в бессмертного, как мы пережили Гальбу, Отона, Вителлия и прочую мелочь пузатую.

А теперь — теперь я даю слово ему.

Да, моему племяннику. Тому самому, который не хотел быть императором, сжёг Рим (шутка!), а потом воскрес и ушёл в закат. Кстати, насчёт заката — он действительно может ходить на солнце. Я до сих пор завидую. Хотя, если честно, мне и в тени неплохо.

Эти записки — не мои. Это дневники Нерона. Луция Домиция Агенобарба, он же Нерон Клавдий Цезарь Август Германик, он же "тот самый артист, который не дал Риму сгореть дотла, а потом ушёл в Египет строить храмы". Да, он писал их для себя. На глиняных табличках, восковых дощечках, пергаменте и, кажется, однажды — на салфетке. Но я, как заботливый дядя, решил, что они заслуживают быть опубликованными.

Потому что, скажу я вам, пока я правил Римом из тени, пока разбирался с заговорами и идиотами, мой племянник делал нечто гораздо более важное.

Он жил.

Он возводил храмы, писал трагедии, разоблачал убийц, спасал древних царей, разговаривал со змеями и прочая, прочая, прочая… И всё это время он оставался артистом.

Если первый том был о том, как я выживал в Риме, то второй — о том, как он жил среди вечности.

И знаете что? Мне есть чему у него поучиться. Не делайте большие глаза: я совершенно серьёзно!

В общем, читайте. Смейтесь. Удивляйтесь. Луций умел удивлять тогда. Он и сейчас это умеет.

Если в первом томе я спрашивал: "Калигула, ты вообще в своём уме?", то во втором Нерон спрашивает: "А что, так можно было?". И, как выясняется, можно.

С любовью к вам, мои неугомонные читатели,

Гай Юлий Цезарь Август Германик

(он же "Я не вижу ваших рук!", он же "Не пытайся меня разжалобить...", он же "А где моя гитара?!!")

Писано в Карфагене, вилла "Золотой домик", августовские иды 2779 года от основания Рима.

P.S. И, пожалуйста, не пытайтесь сверять факты по Тациту. Тацит умер. Я — нет. И я всё ещё прекрасно помню, где лежат тома его "Истории" с 5-го по 14-й...

---

Глава 8

---

ЧАСТЬ ВТОРАЯ:

"О ЧЁМ МОЛЧАЛ ДИОН КАССИЙ"

"Пусть думают о нас, что им угодно, мы просто потанцуем и уйдём..."

— Уильям Шекспир, "Ромео и Джульетта"

---

Глава восьмая: "Игра в Нерона"

(Записки бывшего императора, который не унимается)

---

17 июля 89 года н.э.

---

1. Двадцать лет спустя

Опять.

В который раз уже? Четвёртый? Пятый?

Я сижу на шёлковых подушках во дворце парфянского царя Пакора II и делаю вид, что ем виноград. Вокруг — полумрак, благовония, рабы с опахалами. А передо мной — сам Пакор, смотрит на меня, как на божество. Впрочем, что удивительного? Я ведь и есть божество. Скромное такое божество.

"Слава Великому Нерону! — восклицает он с омерзительным пафосом — мы готовы вести тебя к римскому трону! (Рифма-то какая гадкая получается!)"

Я вздыхаю, делаю грустные глаза (это у меня хорошо выходит) и качаю головой:

"О, Пакор... Ты не знаешь, что творится в Риме. Там теперь Домициан — жестокий, подозрительный... он потребует от тебя меня выдать!"

"Мы свергнем его!" — горячится царь.

(Какой он нудный, этот Пакор... прошлый раз я был в Парфии у Артабана, это который претендент. Сам себя провозгласил царём. Так тот вообще орал как на базаре. Все эти Аршакиды — такие дикари...)

"Нет-нет, — я поднимаю руку. — Я не хочу крови. Я — эстет! Артист, а не воин."

(На самом деле, если бы я хотел крови, я бы уже давно вернулся. Но зачем? Гай и так справляется.)

Пакор хмурится:

"Но как же твои права? Ты же истинный и последний из династии Божественного Юлия!"

Я томно откидываюсь на подушки:

"Права... О, если бы ты знал, как это скучно."

Пакор не понимает. Он из тех людей, которые верят, что трон — это цель. А я уже был на троне. И знаю, что трон — это всего лишь кресло. Красивое, но страшно неудобное. Слава богам — хоть не железное! Слишком много интриг, слишком много врагов, слишком много скучных докладов о поставках зерна. Нет уж, лучше я буду сидеть на шёлковых подушках, есть виноград, нести пургу и сочинять трагедии.

Вот смотрю я на царя и думаю: он хороший человек. Наивный, но хороший. Он искренне верит, что я — тот самый Нерон. И он искренне хочет помочь мне вернуть власть. Если бы он знал правду, если бы он знал, что я уже не человек, что я стал чем-то другим, чем-то опасным и бессмертным — он бы испугался. Или, может быть, он бы обрадовался. Парфяне любят чудеса. Они верят в магию, в пророчества, в демонов… Может тогда, он бы поклонился мне ещё ниже.

Но я не хочу этого. Я не хочу, чтобы меня боялись. Я хочу, чтобы меня почитали! Чтобы слушали мою музыку. Чтобы плакали над моими трагедиями. Чтобы покатывались над моими шутками. Вот что такое быть артистом. Не власть, не страх, а любовь.

Пакор грустно вздыхает, но не настаивает. Он уже привык к моим капризам. Но продолжает надеяться, что однажды я соглашусь вернуться в Рим. Я не разубеждаю его. Это было бы жестоко. Пусть верит. В конце концов, вера — это единственное, что достаётся ему бесплатно.

---

2. Дары

После аудиенции у Пакора меня ждали его вельможи. Шестеро бородатых мужчин в расшитых халатах, с золотыми браслетами на запястьях и лицами, выражающими одновременно подобострастие и любопытство. Что мило — они пришли с дарами: ковры, инкрустированные серебряными нитями; кубки из горного хрусталя; какой-то сверкающий синий камень, который, по их словам, "приносит удачу в любви".

Я принял дары с царским достоинством, хотя про себя уже прикидывал, куда и за какую сумму их можно будет выгодно продать в Александрии. Вельможи топтались на месте, переглядывались. Наконец старший — седобородый старик с умными глазами — шагнул вперёд:

"Великий Цезарь Нерон, мы слышали, что ты собираешься вернуть себе трон. Мы готовы помочь тебе. Но у нас есть... одна просьба."

"Говори," — я приосанился на подушках (Боги! Тут везде подушки! Хоть бы одну табуретку!) и приготовился слушать. Если они попросят денег — я им скажу, что все мои сокровища остались в Риме. Если попросят каких-нибудь профитов — пообещаю что-нибудь неопределённое. Если попросят мою кифару — я их порву!

"Когда ты снова станешь императором, — продолжил старик, — не забудь, что мы поддерживали тебя в трудный час. Мы хотим, чтобы парфянские купцы получили право свободной торговли во всех портах Рима."

Я улыбнулся и с важным видом кивнул:

"О, это я вам обещаю. Парфянские купцы будут торговать везде. Даже в курии, если захотят."

Они улыбнулись, обменялись довольными взглядами, поклонились и удалились, ведя меж собой негромкую беседу, полную надежд на мою скорую победу. Я смотрел им вслед и думал: "Ну что ж, ещё несколько десятков таких визитов — и я станет самым популярным человеком в Парфии. И весьма состоятельным. Жаль только, что я не собираюсь опять становиться императором."

---

3. Творчество вместо трона

Пока парфяне строят планы моего "триумфального возвращения", я пишу.

"Трагедия 'Парфянская невеста' — готова."

"Поэма 'Плач по Риму' — в процессе."

"Новая рапсодия для кифары — уже репетирую."

Иногда я даю концерты. Пакор слушает, раскрыв рот, а потом восклицает:

"Ты — бог искусства!"

Я скромно опускаю глаза:

"Нет, просто скромный служитель Муз..."

(Хотя, повторюсь: конечно, я бог. Но скромность украшает даже богов.)

Сегодня я репетировал новую песню о Клеопатре. Она была о любви, о разлуке, о смерти, о том, как трудно быть артистом в мире, где правят войны.

"Постигая с одним сладкой власти ученье:

Здравствуй, народ!

А с другим напиваясь беспутнее черни —

Кто превзойдёт?

Не стеснялась она ни богов, ни потомков —

Что ей дрожать?

А любимых ждала так всерьёз и подолгу

Как миража…

Не она ли была их сиреной на Ниле?

Не её ли в гробнице вчера схоронили?

Что теперь красота без легенды и власти

И уже нет следа

От зубов на запястье…"

Пакор слушал, затаив дыхание. Когда я закончил, он прошептал:

"Если бы я мог петь так, я бы никогда больше ничем не занимался."

"Вот видишь, — улыбнулся я. — А ты всё хочешь воевать. Пой лучше. Это очищает душу."

Он засмеялся, но я видел, что он задумался. Может быть, я всё-таки смогу его переубедить. В конце концов, даже если я не могу остановить войну, я хотя бы могу научить его петь.

Но творчество — это не только радость. Иногда я сижу над стихами часами, пытаясь найти нужную рифму, нужное слово, нужный образ. И это мучительно. Я понимаю, почему поэты пьют. И почему они сходят с ума. И почему они умирают молодыми. К счастью, я не могу умереть. И это единственное, что спасает меня от безумия.

Спор иногда застаёт меня за этим занятием. Он садится рядом, молча наблюдает, как я мучаюсь, а потом говорит:

"Может, отдохнёшь?"

"Нет, — отвечаю я. — Я должен закончить."

"Ты всегда так отвечаешь. А отдыхать когда?"

"Когда напишу шедевр."

Он вздыхает и уходит, тихо притворив за собой дверь. Но я знаю, что он понимает. Он вообще всё понимает без лишних слов. Мы столько лет вместе, что ему не нужно объяснять, почему я сижу ночами над строчками, перебираю рифмы, ругаюсь и бью дорогую посуду. Он знал меня и в огне, и в пепле. Он видел, как я терял трон, терял Рим, терял себя — и каждый раз находил заново. И он знает: когда я пишу — я жив. И это единственное, ради чего стоит не спать до рассвета!

---

4. Ночь

"Усталый путник у дворца Нерона.

В коленях — дрожь и ужас в голове.

Желтейший мрамор, львы, листвы корона...

И голос ласковый: 'Нерона дома нет. Иди себе...'

Но путник снова в дверь стучит упрямо.

И не боится же вот так шуметь-стоять!

Окно распахнуто. В окне — Нерона мама:

'Нерона дома нет! Ну сколько повторять?!'

Казалось бы — понятная картина,

Но громкий вопль всех распугал ворон:

'Да ты совсем рехнулась, Агриппина?

Немедленно откройте дверь! Ведь это я — Нерон!!'"

Зачем я это написал? Не знаю… Строчки сами легли на пергамент. Получилось очень даже забавно.

Отложив моё последнее творение, я вышел в сад. Ночь была тёплой, звёздной, тихой. Пахло жасмином и мёдом. Где-то вдали тихо играла музыка — парфянские музыканты репетировали для завтрашнего пира.

Я сел на мраморную скамью и задумался.

Парфия была странным местом. Здесь всё было по-другому. Другие боги, другие обычаи, другая еда. Но люди были теми же. Они любили, ненавидели, боялись, надеялись. Как и в Риме. Как и везде.

Я вдруг подумал о том, что я стал артистом не по своей воле. Я стал им, потому что не мог быть императором. Не потому, что не хотел (а я действительно не хотел!), а потому, что ещё в детстве понял: власть — это иллюзия. Настоящая власть — это искусство. Искусство, которое живёт после тебя. Искусство, которое меняет людей. Искусство, которое остаётся в веках.

И я решил, что буду не просто императором Нероном. Я буду Нероном-артистом, слава которого переживёт всех императоров и всех богов. Я стану легендой. И моя легенда будет не о том, как я правил Римом, а о том, как я пел. Как я плакал. Как я любил. Как я творил.

Я взял кифару и заиграл. Тихая мелодия, родившаяся в голове, поплыла над садом. О надежде. О разлуке. О том, что даже бессмертный может чувствовать боль. И о том, что боль — это источник искусства.

Я играл, пока на востоке не забрезжил рассвет. И тогда я улыбнулся Солнцу, отложил кифару и пошёл в свои покои. У меня было ещё много дел. Нужно было дописать поэму. Нужно было составить план следующего концерта. Нужно было придумать, как снова обмануть Пакора.

Но пока я играл — я был счастлив. Просто счастлив. Потому что я делал то, что любил. И это было единственное, что имело значение.

---

5. Спор приехал!

И вот однажды, уже далеко за полночь, в мои покои входит Спор! Он ждал темноты, чтобы пересечь пустыню — как и все мы, вампиры, он не рисковал появляться днём. Высокий, бледный, с глазами, в которых теперь светится вечность. Плащ с глубоким капюшоном всё ещё накинут на плечи, хотя в комнате тепло.

"Гай скучает, — говорит он просто."

Я бросаюсь к нему:

"Спор! Ты стал вампиром!"

"Да."

"И как? Солнце не жжёт?"

"Жжёт, — он улыбается. — Оно не жжёт только тебя. Но Гай научил меня паре фокусов. Так что иногда я могу видеть краски дня.

"Как же я рад!! — восклицаю я. — Дядюшка такой молодец!!”

Спор садится рядом, и мы говорим о Риме. О Гае. О том, что там теперь поделывает Домициан (и как все его ненавидят).

"А ты не хочешь вернуться?" — спрашивает Спор.

Я задумываюсь.

"Хочу. Но не сейчас."

"Почему?"

"Потому что здесь... я свободен. В Риме я — император. А здесь — просто артист!"

(И ещё здесь никто не заставляет меня подписывать указы.)

Спор смотрит на меня с пониманием. Он знает, что я чувствую. Он сам когда-то был рабом, пока не встретил меня, и прекрасно знает, что такое свобода. А ещё он понимает, что иногда свобода — это просто возможность делать то, что любишь.

"Ну а что там у Гая?" — спрашиваю я.

"Всё как всегда, — улыбается Спор. — Он правит Римом из-за трона. Сенаторы боятся его больше, чем Домициана. А Гай даже не скрывается. Просто сидит в курии и молча смотрит на них. Они не выдерживают и начинают говорить правду."

"Я хочу посмотреть на это."

"Поезжай, — улыбается Спор. — Он будет рад."

Мы говорим и говорим до самого рассвета. Спор рассказывает мне о том, как Гай сделал его вампиром. Как это было больно и странно. Как он боялся, что умрёт навсегда. Как он проснулся и понял, что теперь он — часть вечности.

"Ты не жалеешь?" — спрашиваю я.

"Нет, — отвечает он. — Я совершенно не жалею. Потому что теперь я всегда буду с тобой."

Я смотрю на него и чувствую, как в груди разливается тепло. Я знаю, что Спор — единственный человек (ну, вампир!), который действительно понимает меня. Он не боится моей бессмертной солнечной природы. Он не завидует мне. Не восхищается притворно и приторно. Он просто... всегда рядом. И этого достаточно.

---

6. Письмо дяде

После того как Спор уснул на рассвете, я написал письмо:

"Дорогой дядя!

Жив-здоров, творю, развожу парфян на подарки и глупости. Пакор до сих пор верит, что я — настоящий Нерон. Его не смущает, что мне по-прежнему тридцать.

Спор рассказал, что ты всё так же правишь Римом железной рукой. (А Домициана, не за твои ли художества так ненавидят?). Рад за тебя. А за Спора — огромное спасибо!!! Жаль, конечно, что он не может ходить на солнце! Зато он теперь всегда будет со мною!!

Когда-нибудь я вернусь. Но сначала допишу пару-тройку трагедий.

Твой племянник, Луций,

он же — Нерон (настоящий)"

Я запечатал письмо и отдал гонцу. Через месяц Гай получит его и будет смеяться. Я знаю его смех. Он как утренний ветер — тихий, но прохладный. Я скучаю по нему. Но пока я не готов вернуться. У меня есть ещё песни, которые нужно спеть. Впрочем, их ещё и написать надо!

Когда я писал это письмо, я чувствовал себя почти счастливым. Не знаю, почему. Просто чувствовал и всё! Я знаю, что Гай всегда будет гордиться мной. Не потому, что я император. А потому, что я — артист. И ещё потому, что я — его племянник. Это единственное, что имеет значение.

---

7. Концерт для Пакора

Через два дня я дал концерт. Не просто так, а по просьбе Пакора, который хотел показать меня своим гостям из Вавилона. В зале собрались все парфянские вельможи. Я вышел на сцену в белоснежной тунике, с кифарой в руках, и начал играть.

Я пел о Риме. О его величии. О его падении. О том, что даже самые великие империи когда-нибудь исчезают, а искусство остаётся. Парфяне слушали молча. Их глаза были полны слёз, когда я вещал им о любви, и они смеялись, когда я выдал экспромт об осле.

Пакор сидел в первом ряду и рыдал в три ручья. Он начинал плакать, едва я касался струн, и начинал аплодировать, как только я заканчивал. Аплодисменты были такими громкими, что, казалось, дворец готов рухнуть.

"Цезарь, — сказал он после концерта. — Ты — величайший артист, которого я когда-либо слышал."

"Ты просто мало слышал, — ответил я с улыбкой."

"Я хочу, чтобы ты остался здесь навсегда."

"Без проблем! — ухмыльнулся я. — Я всегда остаюсь там, где правит музыка."

---

8. Эпилог артиста

Иногда мне снится Рим.

Снится Палатин, где Гай сидит в платана и смеётся над моими стихами. Снится Новый Амфитеатр, где я мог бы спеть свою новую песню.

Но потом я просыпаюсь, беру кифару и играю для пустыни, для звёзд, для ветра.

Потому что искусство не требует трона.

Но трон, конечно, был бы неплохим дополнением.

P.S. Пакор снова заводит речь о войне. Может, в этот раз я соглашусь?..

(Но только если пообещают хороший оркестр!)

---

Конец восьмой главы.

Глава 9

Глава девятая: "Траян воюет, я творю"

(Записки бывшего принцепса, который нашёл своё место под солнцем)

---

Лето 99 года н. э., Александрия

---

1. Письма из Рима

Сегодня утром, лежа в своей Александрийской вилле у фонтана с фиалом свежей крови в руке (жрецы делятся кровью по первому требованию — я уже и не помню, когда последний раз охотился), я получил письмо от Гая.

"Дорогой племянник-недотепа,

Ты всё ещё разыгрываешь великого зодчего, или твой храм Солнца в Гелиополисе уже готов? Прикинь: Нерва наконец-то помер! Сам. Мне не пришлось напрягаться. Помотал мне этот Нерва нервов — и не передать как. Теперь у нас новый император — Траян — реально воюет, а не притворяется. Вчера присоединил Дакию. Завтра, видимо, прихватит Парфию. И вообще — мужик с мозгами, что реально радует. Могу бросить на него хозяйство и свалить на юга, к морю! К тебе, например. Примешь?"

Я фыркнул и написал ответ:

"Дорогой дядя-кровопийца,

Я строю и строю храм Солнца в Гелиополисе. И строю, и ещё немного строю... и забодался я уже в конец! Но отступать не собираюсь. Не дали построить Золотой дом — построю Золотой храм! И знаешь что? Мой храм будет красивее всех твоих 'Арок Тита'. Кстати: почему арку строил ты, а она обессмертила Тита?

Касательно визита: конечно, приезжай — у меня тут отличный винный погреб, в нём служит несколько вечно пьяных рабов. Кровь у них — закачаешься!!

P.S. И правда, этот твой Траян — настоящий молодец! Вот кто точно достоин быть императором."

Я запечатал письмо и отдал гонцу. Гай получит его через месяц. Ухмыльнётся. А может, и правда приедет. Хотя я знаю дядюшку: он не любит надолго покидать Рим. Там слишком много сенаторов, которых постоянно нужно держать в узде.

---

2. Новости о Траяне

Через пару недель до нас дошли новые вести. Траян не просто завоевал Дакию — он построил мост через Дунай. Мост! Тысяча шагов длиной. Каменные быки, по ним — деревянные фермы, а под всем этим — вода. Тёмная, быстрая, холодная. Я представил, как легионы переходят по этому мосту, как гремят колесницы, как кричат центурионы. И с завистью подумал: "Я бы никогда не смог построить такое. Я бы сел и начал сочинять поэму о мосте. Вместо камня — рифмы. Потом бы пришёл Сенека со сметой на мост и раскритиковал поэму. Мне бы стало обидно, и смету я бы не подписал. Вот и весь мост..."

Спор, который читал донесение через моё плечо, заметил:

"Ты завидуешь…"

"Нет, — ответил я, хотя внутри что-то ёкнуло. — Я восхищаюсь."

"А в чём разница?"

"Зависть — это когда хочешь отнять. Восхищение — когда хочешь научиться делать так же..."

Спор промолчал, но я видел, что он задумался. Он вообще много думает последнее время. Стал вампиром — стал серьёзнее. Или просто возмужал. Хотя внешне ему всё так же двадцать пять.

---

3. Траян vs Нерон: кто круче?

Составил тут сравнительную таблицу.

Траян:

· Завоевал Дакию

· Построил мост через Дунай длиной в тысячу шагов

· Увеличил Рим на треть

· Все его любят

Я:

· Написал трагедию "Дакийский пленник" (три акта, рифма через строчку)

· Строю храм в Гелиополисе (за свои деньги, между прочим!)

· Построил фонтан в форме кифары

· Увеличил свою коллекцию вин на пятьдесят амфор

· Меня любят только музы, Спор и одна малахольная египетская танцовщица

Как-то раз Спор спросил:

"А ты совсем-совсем не жалеешь, что больше не император?"

"Боги, нет! — засмеялся я. — Представь: вместо того чтобы писать трагедии, мне пришлось бы читать доклады о поставках зерна. Вместо концертов — заседать в сенате. А ещё — воевать! Быть вечно потным, вонючим, спать на кошме и подтираться лопухом! Нет уж, пусть Траян воюет, а я буду про это писать."

Но потом я задумался. Траян возводит мосты. Я вывожу рифмы. Кто из нас оставит больше? Мосты рушатся. Рифмы остаются. По крайней мере, я на это надеюсь. Если через тысячу лет кто-то прочитает мою поэму и восхитится — значит, я победил Траяна!

---

4. Строительство храма

Почти каждый день я приезжаю в Гелиополис. Солнце жарит так, что камни плавятся, но я — я не чувствую жары. Я — сын Солнца. И я строю ему храм. Каждый камень, каждая колонна — это мой гимн. Я не знаю, закончу ли я его. Но я знаю, что я должен попытаться.

Архитектор — грек с безумными глазами, по имени Леонид чего-то там "...кис", — встречает меня на стройплощадке. Он из тех людей, которые могут говорить о капителях и архитравах часами. Я слушаю его вполуха, но всегда киваю с умным видом. Этому я ещё при Сенеке научился.

"Купол будет позолоченный!" — бубнит он.

"Отлично!"

"Колонны — розового мрамора!"

"Браво!"

"Внутри — статуя тебя в образе Аполлона!"

"...Может, всё же Гипериона?"

Он задумывается. Затем говорит: "Гиперион — титан. Аполлон — бог. Ты — бог!"

"Я — артист, — поправляю я. — Это выше."

Леонид не спорит. Он привык к моим странностям. А ещё он знает, что я плачу за всё. И что я никогда его не тороплю. Храм будет закончен, когда он будет закончен. А пока я просто наслаждаюсь процессом, каждый день появляясь на стройке и раздавая указания:

"Вот здесь будет сцена для музыкантов!"

"А здесь — библиотека!"

"А тут — винный погреб!.. Стоп, это не в храме."

Спор качает головой:

"Ты уверен, что это храм, а не театр?"

"А какая разница? — искренне удивляюсь я."

---

5. Беседы с жрецами

Вчера ко мне пришли жрецы Гелиоса. Они хотели обсуждать пророчества. Битый час чего-то мне объясняли — ничегошеньки не разобрал! Говорят, что в храме будет жить дух Атона и что я должен совершить обряд посвящения.

"Мы хотим, чтобы ты стал жрецом, — сказал старший. — Ты — зодчий этого храма. Ты должен быть его душой."

"Душа храма — это не жрец, — ответил я. — Душа храма — это музыка, которая в нём звучит. Если я буду жрецом, я не смогу петь. Я буду только читать молитвы. А молитвы — это скучно."

"Ты боишься?" — переспросил Верховный жрец.

"Нет, — ответил я. — Я просто не хочу связывать себя обязательствами. Я хочу быть свободным. Даже перед богами."

Они ушли разочарованными. Но я более чем уверен, что скоро они вернутся. Жрецы всегда возвращаются. Им нужен кто-то, кто будет их слушать. А я — хороший слушатель. Особенно учитывая то, что я в любой момент могу перебить их и сказать что-то остроумное.

---

6. Разговор с Гаем

Гай появился на закате, как всегда внезапно и эффектно. Только что никого не было — и вот уже сидит в кресле, нога за ногу.

"Ну и где твои 'великие творения'?" — спросил он с лёгкой усмешкой, которая уже давно стала его визитной карточкой.

Я провёл его в библиотеку:

"Вот — 'Ода Траяну' (сто строк, все в размер).

Вот — новая сюита для кифары и двух бубнов.

А вот — проект фонтана, который будет петь!"

Гай внимательно всё просмотрел и равнодушно зевнул:

"И это всё, чем ты занимаешься, пока Римская экспансия распространяется, медленно, но верно подчиняя себе всё новые народы?"

"Нет, — скромно улыбнулся я. — Я ещё учу местных девушек танцевать. Хочешь посмотреть?"

Гай застонал, но согласился взглянуть на представление. Когда это он отказывался от девушек? Девушки действительно танцевали хорошо. Одна из них, египтянка по имени Меру, двигалась так, будто была частью ветра. Гай смотрел на неё с задумчивым видом, а потом сказал: "Напоминает мне Беренику."

"Ты её знал?" — спросил я.

"Мы встречались. Один-два раза. Она была сногсшибательной. И очень, очень опасной. Впрочем, как и все царицы."

Ночью дядюшка потащил меня на пляж! Спор, который собирался было выйти в город поохотиться (он всё ещё не привык к тому, что рабы сдают кровь добровольно), вздохнул и поплёлся за нами.

Море было тёплым, тихим, чёрным. Звёзды отражались в воде, как рассыпанные монеты. Гай сидел, зарывшись в песок по пояс — внезапное возвращение детства! — и с наслаждением отхлёбывал из фляги "пьяную кровь".

"Траян, — сказал он, глядя на воду, — со всеми своими походами так и не видел моря… Что ты думаешь о нём?"

"Я думаю, что он великий полководец", — я ляпнул первое, что пришло на ум.

Гай усмехнулся и пустил "блинчик" по воде. Тот проскакал двенадцать раз и ушёл на дно, посреди лунной дорожки.

"Знаешь, в чём разница между нами и Траяном? — спросил он неожиданно серьёзно. — Он смертный. Он устанет. Он умрёт. А мы — нет. Мы будем здесь, когда его мосты рухнут, завоевания отменятся, когда его законы станут историей, а само его имя забудут. А ты по-прежнему будешь сидеть на этом же пляже и рассказывать очередному, развесившему уши, далёкому потомку, что Траян был весьма неплохим парнем, но не более."

Я промолчал. Мы оба знали, что он прав.

Спор, сидевший чуть поодаль, вдруг сказал:

"А вы не боитесь, что бессмертие сделает вас равнодушными?"

Гай посмотрел на него с удивлением. Потом ответил:

"Равнодушными — вряд ли! Столько лет уже прошло, мы не охладели душой. Мы просто разочарованы от повторений. Траян — это тот же Цезарь, только с другим носом. Дакийцы — это те же галлы. Завоевания и власть — цикличны… А вот искусство... искусство всегда новое. Это единственное, что не повторяется."

...Мы сидели втроём на песке почти до рассвета. Потом Спор отправился спать, а мы с Гаем полезли в море.

Вода оказалась тёплой, как парное молоко. Гай зашёл по пояс, потом по грудь, потом нырнул с головой и вынырнул через десять шагов, отфыркиваясь как тюлень.

"Я и забыл, как это приятно, — сказал он, переворачиваясь на спину. — В Риме я не купаюсь. Там вода в Тибре такая, что после неё хочется пойти в термы."

"А здесь тебе нравится?"

"Здесь — да. Море солёное, тёплое, и пахнет свободой."

Он замолчал, лёжа на поверхности и глядя в небо, усыпанное звёздами.

"Ты не устал быть бессмертным?" — спросил я неожиданно для самого себя.

Гай повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах блеснул хитрый огонёк — тот самый, который я помнил с детства.

"Устал, — ответил он честно. — Но не настолько, чтобы отказываться от таких ночей."

Я рассмеялся и шлёпнул ладонью по воде, отправив в него фонтан брызг. Он ответил тем же. Мы устроили битву — как в детстве, когда он учил меня плавать в бассейне на Палатине. Тогда я боялся воды. Теперь — нет. Теперь я боялся, наверное, только одного: что однажды он уйдёт, а я останусь один.

"Дядя! — крикнул я, уворачиваясь от очередной волны. — Ты что, забыл, что я — великий артист? Я не могу выглядеть мокрой курицей!"

"Да ты уже просто копия! — подмигнул он, и я, рассмеявшись, прыснул в воду."

Мы барахтались в тёмной воде, как мальчишки. То ныряли, то пытались поймать рыбу руками, то просто лежали на воде и смотрели на звёзды. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, час. Может, полтора. Я переставал думать о времени, когда был рядом с Гаем.

Потом он вылез на берег, отряхнулся по-собачьи, сразу всем телом, и, довольный, сказал:

"Луций. Спасибо, что ты есть."

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул. Потому что иногда слова излишни. Уж больно они грубы для таких моментов.

---

7. Жизнь в Александрии (где наконец-то оценили моё искусство)

Моя вилла — шедевр!

В саду:

· Фонтан в виде меня, поющего

· Беседка для поэтических чтений

· Вольер с павлинами (они мне аплодируют, когда я играю)

Вчера я устроил приём. Пришли греки, иудеи, египтяне, несколько римлян. Все хотели послушать "великого Нерона". Я встретил их в белоснежной тунике, с венком из лавра на голове.

Старый грек-философ, чьё имя я не запомнил, сказал: "Ваша поэма о закате — верх совершенства!"

Я скромно опустил глаза: "Вы очень добры. Но я пишу чисто для себя."

Египетский жрец из Мемфиса: "Ваш гимн Солнцу — истинное откровение!"

"Солнце вдохновляет меня, — ответил я. — Иногда мне кажется, что оно говорит со мной."

Римский торговец (пузатый такой дядька): "А когда вы споёте что-то весёлое?"

Я вздохнул. Вечно этим римлянам подавай: тили-тили, трали-вали... не нужна им глубина, трагичность. Но я не обиделся. Я спел весёлое. Вышло нечто странное:

"Как по Тибру плыл топор

Из далёкой дали —

Так плывёт и до сих пор,

Ferramenta phalli!"

Я раскланялся. Все ржали. Даже павлины. Дядька был счастлив. А я понял, что иногда искусство — это просто сделать людей счастливыми. Даже если это — откровенная хрень!

---

8. Ночь в Александрии

Ночью я вышел на крышу виллы. Город спал. Только маяк мерцал вдали, как гигантский факел. Я смотрел на звёзды и думал о Риме. О том, как я бежал от власти. О том, как я нашёл себя в искусстве. О том, как я стал тем, кем всегда хотел быть — артистом.

"Ты почему не спишь?" — раздался голос Спора. Он вынырнул из бассейна (и да! — на крыше у меня бассейн), бесшумный как всегда. — "Завтра же опять в Гелиополис. Тебе нужны силы."

"Строить храм — это не работа. Это — радостно! К тому же, я не устаю."

Он сел рядом. Мы молча смотрели на звёзды.

"Ты счастлив, Луций?" — спросил Спор после долгого молчания.

"Счастлив? — я улыбнулся. — Это слишком громкое слово. Но я — доволен… как минимум."

Он кивнул. Я обнял его мокрую спину. И мы долго сидели молча, слушая ночь. Иногда молчание — лучший разговор.

Восток начал светлеть, когда я услышал шаги. Это был Гай. Он возник из темноты, как призрак, и, слегка попихавшись, сел между нами на мраморную скамью.

"Не спите, голубки?" — самодовольно улыбнулся он.

"Не могу уснуть, когда такие яркие звёзды."

Он хмыкнул. Мы помолчали. Спор тихонько поднялся, потянулся всем телом и снова нырнул в бассейн.

"Луций, — спросил вдруг Гай, наблюдая, как Спор описывает круги по бассейну. — Ты никогда не жалел, что я превратил тебя?"

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался.

"Знаешь… Иногда, — честно ответил я. — Когда вижу, как кто-то стареет, как кто-то умирает, как кто-то теряет всё... Я думаю: а что, если бы я оставался человеком? Что бы я тогда делал?"

"И что?"

"Я бы, наверное, умер раньше, чем дописал 'Парфянскую невесту'."

Гай фыркнул. Но я знал, что он оценил шутку.

"Если серьёзно, — продолжил я. — Я не жалею. Потому что бессмертие дало мне время. Время на творчество. Время на любовь. Время на то, чтобы раз и навсегда понять, что власть — это не цель, а инструмент. Инструмент, который я не хочу больше держать в руках."

Гай помолчал. Потом тихо буркнул:

"А я вот жалею… Но, тоже, лишь иногда. Особенно когда понимаю, что страдаю от одиночества, хотя вокруг тысячи людей. Бессмертие — это не дар. Это испытание. И ты, и я, и Спор, и даже наша железная Олимпиада — все проходим это испытание по-своему."

Спор, который до этого молча слушал, лёжа на парапете у бассейна, поднял голову:

"А в чём смысл этого испытания? Мы живём вечно и видим, как стареют, болеют, умирают те, кого мы любим, но ничего не можем с этим сделать. Зачем всё это? Это не испытание, это — пытка! Слава богам, ты избавил нас с Луцием от этого…"

Гай повернулся к нему. В его глазах блеснули звёзды.

"Смысл не в том, чтобы жить вечно, — сказал он. — Смысл в том, чтобы жить достойно. Чтобы оставить после себя что-то, что не умрёт вместе с тобою. Я оставил Рим. Луций оставляет храмы и стихи. Ты оставляешь... Кстати, а чем ты нынче занимаешься? Главное — не просто существовать. Главное — созидать."

"Дядюшка! — хихикнул я. — Что-то пафос зашкаливает…"

---

9. Почему я не Траян (и почему это прекрасно)

Иногда мне снится, что я — великий полководец. Просыпаюсь в холодном поту.

Траян может:

· Вести легионы через горы

· Строить дороги

· Управлять провинциями

Я могу:

· Вести хор из ста человек

· Строить рифмы

· Управлять... ну, хотя бы Спором (вот вчера заставил его постричься так, как мне нравится!)

И знаете что? Я счастлив. Пусть Траян расширяет империю — лично я буду расширять границы искусства!

P.S. Только что пришло известие: Траян завоевал Набатею. Отлично! Теперь у меня есть тема для новой поэмы.

P.P.S. Гай украл две амфоры моего лучшего вина. И одного пьяного раба. Видать, отправился пьянствовать к Гефестиону. Надеюсь, он не подожжёт Музейон? А то я знаю, чем у него попойки заканчиваются...

---

Конец девятой главы.

.

Глава 10

Глава десятая: "Великий зодчий"

(Записки великого артиста, который, последнее время, не покладая рук строит храмы)

---

Лето 112 года - зима 115 года н. э., Ахетатон

---

1. Дорога в Ахетатон

Я проснулся от того, что солнечный луч прямо-таки вонзился мне в глаз. "Вот что значит спать с открытыми ставнями", — проворчал я, но тут же улыбнулся. Ведь это же солнце Атона, моего любимого бога. Кстати, сегодня как раз день, когда я собирался посетить Ахетатон — ту самую заброшенную столицу фараона-еретика.

"Спор! Где моя белая туника с золотыми нитями?" — поинтересовался я, потягиваясь.

"На тебе же, Луций", — раздался спокойный голос из глубины наиболее тёмной комнаты. Спор уже расположился на дневной сон.

Я осмотрел себя — действительно, я спал в тунике. Видимо, вчерашний симпозиум закончился гораздо позже, чем я рассчитывал.

"Прекрасно! Тогда в путь! Возьмём зонтик, фиал с кровью и... да, надо не забыть мою новую кифару. Ту, что инкрустировали перламутром."

"Я вечером тебя нагоню, Луций. Ради богов, будь осторожен!" — (Интересно, когда я перестал быть "доминус" и стал просто "Луций"?)

В Фивы я прибыл позавчера и первые два дня осматривал сначала город живых, потом город мёртвых... Колоссы Мемнона и храм царицы Хатшепсут меня просто потрясли! Вот, как заведу себе виллу в Карфагене — построю там фонтан в виде уменьшенной копии этого храма.

Спор заранее нанял фелуку в Ахетатон. На неё-то я и загрузился в сопровождении двоих вооружённых рабов. Дорога заняла полдня. По пути мы остановились у одного из многочисленных нильских причалов, где я купил связку лотосов и симпатичный глиняный кувшин с местным напитком, который варят из ячменя с добавлением фиников — Хенкет-неджемет. Все эти приобретения — подношение Атону.

"Луций, — осторожно начал Спор вчера вечером, — а точно ли стоит туда ехать? Говорят, в развалинах Ахетатона водятся..."

"Призраки? — рассмеялся я. — Дорогой мой, я сам своего рода призрак. Кто кого должен бояться?"

---

2. Встреча с жрецами

Когда мы достигли города, спустился душный вечер. На причале нас уже встречал Спор (прилетел он сюда, что ли?) и трое жрецов в простых льняных одеждах. Их глава, старик по имени Птаххотеп, склонился в поклоне:

"Солнце Атона ликует, видя тебя, о потомок фараонов!"

"Ну, потомок... Это вы загнули... — засмеялся я, — максимум можно вспомнить, как моя прапрабабка когда-то скрутила фигу Клеопатре..."

Мы прошли по главной улице, где когда-то стояли величественные дворцы. Теперь лишь очертания фундаментов напоминали о былом величии. Город был мёртв. Но я чувствовал, что его гений ещё здесь. Он прятался среди камней и развалин, в песке и тишине. Ждал, когда кто-то придёт и пробудит его.

"Вот здесь, — Птаххотеп указал на полуразрушенное здание, — был храм Великого Атона. Мы кое-как восстановили алтарь."

Я замер, глядя на вырезанное в камне изображение солнечного диска с лучами-ладонями. Что-то в этом образе ещё в детстве задело меня за живое. С тех пор Атон — мой бог. Я поднял глаза: колоссальные в своих размерах загадочные лики Эхнатона снова улыбались мне.

"Я хочу восстановить этот храм", — неожиданно для себя сказал я.

Спор закашлялся (он всегда так делает, когда я принимаю спонтанные решения). Жрецы удивлённо уставились на меня:

"Но, господин, у вас же уже есть храм в Гелиополисе..."

"А разве солнцу может хватить одного храма?" — парировал я.

Жрецы переглянулись. В их глазах была надежда. И страх. Они не знали, что этот, с большим приветом, римлянин — бессмертный, поэтому он может построить один храм, может построить и второй, да хоть десять может построить — времени ему хватит! А ещё они не знали, что я делаю это не только ради богов. Я делаю это ещё и ради искусства. И ради памяти.

---

3. Ночные признания

Поздней ночью, когда жрецы увели Спора за свежей кровью, я остался один у древнего алтаря. Гирлянды лотосов благоухали, где-то прямо в цветах приятно и успокаивающе пел сверчок. Утром я проведу церемонию благодарности Солнцу. А жрецы будут наблюдать за птицами, ловя малейшие намёки на предсказание будущего...

Ночь дышала покоем. Где-то в пустыне выл шакал. Луна освещала выщербленные стены, и вдруг...

"Прекрасная ночь для прогулки по руинам, не правда ли?" — раздался чарующе прекрасный женский голос.

Я обернулся. Передо мной стояла высокая красивая женщина в полупрозрачном одеянии, с глазами цвета нильской воды. На голове её красовалась старинная двойная корона Верхнего и Нижнего Египта.

"Меритатон?!" — ахнул я.

"Тише, — она приложила палец к улыбающимся губам. — Я не хочу, чтобы твой вампир поднял тревогу."

Она нежно коснулась моей щеки:

"Когда я тебя здесь видела последний раз, ты был совсем ещё мальчик... а теперь ты — прекрасный юноша, посвящённый Солнцу..."

Оказалось, она пришла проверить слухи о "сумасшедшем римлянине", который хочет восстановить культ Атона. Сама она была дочерью Эхнатона — по крайней мере, так утверждал "Тот, кто помнит пустыню без пирамид". Я не знал, правда ли это. Да и неважно это было... в любом случае, в её глазах горел тот же свет, что и на древних фресках. Я не хотел задавать вопросов. Некоторые тайны лучше оставить тайнами.

"Ты знаешь, что за это можно поплатиться? — спросила она. — Твой народ захочет покарать тебя за ересь единобожия..."

"Мой народ охотится в ночи и пьёт кровь. Я уже давно не принадлежу к римскому народу, и бояться мне нечего..."

"И ты не боишься силы, что ниспослал тебе Атон? Той волшебной мощи, что даровало тебе солнце? Готов ли ты, что она будет расти?"

"Но ты же сама — живая иллюстрация того, что солнце дарует вечную молодость, великую силу и возможности, — парировал я. — Ты могущественна, как богиня. Разве ты боялась?"

Мы проговорили до рассвета. Она поведала мне множество поразительных тайн Атона. Теперь мне придётся очень многому научиться, чтобы правильно управлять своей силой. Об этом стоит хорошенько подумать. Когда занялся восход и из-за холмов показался алый шар новорождённого солнца, я взял кифару и запел моё новое произведение — "Гимн Солнцу".

---

4. Возвращение

Церемония у алтаря была величественной. Я пел. Жрецы совершали обряды. Меритатон смотрела во все глаза. По окончании она захлопала в ладоши, как маленькая девочка:

"Это было потрясающе!!!"

---

Вечер и Спор застали нас за трапезой на террасе разрушенного дворца царицы Нефертити. Спор, обнаружив меня в компании прекрасной и таинственной незнакомки, вытаращил глаза (что для вампира довольно неожиданно!), но ни слова не сказал. Просто сел рядом и сделал вид, что занят костром.

"Значит, ты действительно будешь восстанавливать храм?" — спросила Меритатон на прощание.

"Конечно! — воскликнул я. — Я уже придумал, как совместить египетский стиль с римскими мозаиками. И будет хор из местных девушек! И..."

"Остаётся только пожелать тебе удачи", — улыбнулась она и растворилась в вечернем тумане.

По дороге назад Спор молчал. Наконец он не выдержал:

"Луций, а кто это была такая?"

"Знаешь, Спор, иногда лучше не задавать вопросов", — загадочно ответил я, величаво поправляя венок из лотосов на голове.

---

5. Стройка и рабочие

Через неделю я приступил к работе. Первым делом я собрал всех рабочих, что выписал из Гермополя Великого. Рабочих было около пяти тысяч человек: каменщики, плотники, художники, разнорабочие и ремесленники. Гермополь находился всего в 25 км, поэтому рабочих можно было быстро собрать, посадить на баржи и переправить по Нилу прямо к руинам Ахетатона буквально за несколько часов.

Пять тысяч человек пристально следили, как я поднимаюсь на высокий обломок огромной колонны. Вокруг вились также жрецы, которые должны были следить за правильностью обрядов и за проведением работ.

"Слушайте сюда! — хорошо поставленным голосом объявил я. — Мы восстанавливаем храм Атона. Не какой-то там сарай имени забытых хеттов, а настоящий большой и красивый храм. С колоннами, с алтарём, с мозаиками. Я буду платить вам очень прилично. Но я хочу, чтобы всё было красиво. Понятно?"

Рабочие закивали. Жрецы переглянулись. Потом старый каменщик по имени Сенусерт подошёл ко мне и сказал:

"Господин, а что делать с этим?" — он указал на груды камней вокруг.

"Расчищать, — ответил я. — Что же ещё?"

"А как насчёт плана строительства?"

"План? — я улыбнулся. — Пойдём за мной."

---

6. Строительные ошибки

Первый год стройки был хаотичным. Рабочие не понимали, чего я хочу. Жрецы спорили о том, где должен быть алтарь. Каменщики уронили гигантскую статую Эхнатона. Я стоял в стороне, смотрел на этот хаос и думал: "Вот что значит быть архитектором… и почему мне так хочется в Александрию?"

"Не туда! — орал я, увидев, как рабочие ставят колонну вверх ногами. — Это не Афины, здесь колонны ставят правильно!"

Рабочие замерли. Они не понимали, что я говорю. Спор подошёл и прошипел мне в ухо:

"Луций, они не говорят по-гречески. Они говорят по-египетски."

"Ах, — я почесал затылок. — Ну тогда скажи им, чтобы они ставили колонны так, как я покажу."

Спор перевёл. Рабочие начали работу снова. Через час я понял, что они всё равно делают не так, как я хочу. Я орал, ругался, кидался в них чертежами... в конце концов я плюнул и решил, что красота — в первозданном хаосе.

---

7. Меритатон снова появляется

На второй год, когда я уже начал терять надежду, Меритатон снова появилась. Она вышла из тени новых храмовых стен, словно там и стояла.

"Ты не сдаёшься, — удивилась она. — Это похвально."

"Я никогда не сдаюсь, — фыркнул я. — Это моя главная черта. Ну, а ещё я умею петь."

Она кивнула:

"Ты знаешь, что Ахетатон был разрушен жрецами Амона после убийства моего отца?"

"Конечно!"

"И ты хочешь восстановить его?"

"Нет! Я хочу построить только храм. А город — сам себя восстановит. Если люди захотят."

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом сказала:

"Ты — странный римлянин."

"Я не римлянин, — тело само приняло горделивую позу. — Я артист! А это гораздо важнее."

---

8. Строительные споры

На третий год стройка начала принимать более-менее нормальный вид. Колонны стояли ровно. Алтарь был на месте. Колоссы Эхнатона улыбались у главных врат. И даже мозаики уже начали появляться.

Но жрецы были недовольны. Постоянно! То они спорили о том, где должен быть алтарь. То о том, должны ли на мозаиках быть изображения Атона. Особенно их изучал вопрос, можно и нужно ли добавлять в храм римские элементы.

"Я говорил — римские мозаики! — как-то крикнул я в ответ на их возмущения. — Я хочу, чтобы этот храм был египетским, но с римской стилистикой. Это будет символом единства! Искусство не знает границ!"

Жрецы переглянулись. Один из них, старый Птаххотеп, сказал:

"Господин, но это же храм Атона. Он должен быть египетским."

"Атон — бог солнца, — ответил я. — Солнце светит на всех. На египтян, на римлян, на греков. Так почему его храм должен быть только египетским?"

Жрецы молчали. На это им нечего было возразить. Птаххотеп вздохнул и пробурчал:

"Доминус, мы подчиняемся твоей воле."

"Отлично, — злобно улыбнулся я. — Тогда приступите к своим обязанностям!"

---

9. Парфянский вопрос

Однажды вечером, когда я, уставший как четыре собаки, сидел на террасе и тупо смотрел на закат, мечтая пойти к Нилу и утопиться там, лишь бы не видеть больше этой стройки, ко мне подошёл один из жрецов. Он был молодым, лысым и очень улыбчивым.

"Доминус, — начал он разговор. — Ты уже слышал новости? Ваш император Траян готовится к Парфянскому походу."

"Слышал, — отмахнулся я. — И что?"

"Говорят, он хочет завоевать всю Парфию. Зачем ему это?"

"Зачем? — я задумался. — Наверное, потому что он это может сделать! А ещё потому что он понятия не имеет, чем ещё заниматься с миром, после того как он уже завоёван."

Жрец посмотрел на меня с недоумением.

"Я не понимаю, доминус."

"Я тоже не понимаю, — пожаловался я. — Но я рад, что больше не император. Поэтому сижу в жопе мира и тихо строю храм; поверь — это гораздо понятнее и проще."

---

10. Письмо Траяну

Вволю напарившись в термах Гермополиса, я почувствовал, что заново родился!

Честно говоря, я уже начал забывать, как это приятно — быть чистым. На стройке в Ахетатоне песок был везде: в волосах, на зубах, в глазах, в сандалиях, даже в рифмах — я уже начал подозревать, что он проникает и в мои стихи.

Но сейчас — сейчас я парился, блаженствовал, лежал на мраморной скамье, и моя кожа, наконец, дышала. Мой разум, который последние месяцы был занят спорами с жрецами и указаниями каменщикам, наконец обрёл покой. Пахло розовым маслом и миррой. Температура была идеальной. Никто не орал. Никто не спорил. Я был один. И был счастлив.

Спор, наплескавшись во фригидариуме, зашёл, чтобы проверить, не перегрелся ли я.

"Луций, — глаза его смеялись. — Ты выглядишь как человек, который только что сбежал из царства Орка."

"Я сбежал со стройки, — наставительно поправил я. — Это одно и то же."

Он усмехнулся и подал мне фиал с пьяной кровью.

"Ты же не умрёшь, если пропустишь один день?"

"Нет, — признался я. — Но я чувствую, как внутри меня просыпается… что-то."

"Что?"

"Рифма."

Спор вздохнул. Он знал этот взгляд. Он знал, что сейчас я сяду и начну писать.

"Луций, мы должны вернуться в Александрию. У тебя там приёмы, концерты, Гелиополь... нормальная жизнь!"

"Завтра же и обсудим, — пообещал я. — Сейчас я должен написать письмо."

"Кому?"

"Траяну."

Спор удивлённо приподнял бровь, а я взял стилус и начал писать:

"Дорогой мой Марк Ульпий!

Если ты здоров — это хорошо, а я — здоров! А теперь ещё и чист.

Пока ты завоёвываешь мир и превращаешь империю в самое огромное и прекрасное государство, я открываю новые горизонты в искусстве. Хочу сообщить, что заканчиваю грандиозный проект — восстановление храма Атона в Ахетатоне. Предлагаю назвать его в твою честь — 'Храм Солнца Траяна'. Как тебе такая идея?

Я видел твою колонну!!! Специально в Рим ездил. Я потрясён!!! Перед своим храмом я поставлю такую же!!

P.S. Присылай легионеров — не для войны, а для переноски мрамора. Может, вообще весь Ахетатон восстановим?

Твой преданный почитатель,

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик"

Спор, когда прочитал черновик, сказал, что я сошёл с ума. Но разве не сумасшедшие меняют мир?

---

Конец десятой главы.

Глава 11

Глава одиннадцатая: "Смерть на Ниле"

(Записки бывшего императора, который внезапно стал детективом, хотя совсем не рвался)

---

30 октября - 6 ноября 130 года н. э., Хир-ве — Гермополь

---

1. Солнце-убийца

Египетское солнце в тот день явно решило поставить личный рекорд по жестокости. Оно не просто светило — оно методично выжигало всё живое, превращая воздух в раскалённое марево, а песок — в сковородку, на которой можно было поджарить яйцо. Или мозги. Мои мозги, если точнее.

Я стоял у подножия холма, заросшего чахлыми пальмами, которые даже не шевелились — будто и их сварило заживо это проклятое египетское солнце. Городок Хир-ве, приютившийся на восточном берегу Нила, выглядел так, словно его только что вынули из печи: стены домов раскалились до белизны, воздух дрожал, как от лихорадки, а от земли исходил жар, будто под ней тлели угли.

Я опирался на трость, чувствуя, как горячий ветер облизывает моё лицо языками пламени. Даже моя белоснежная туника, сотканная из тончайшего египетского льна (стоила безумных денег, между прочим), казалась сейчас доспехами раскалённого добела железа.

Я изнемогал. Если бы я ещё мог потеть, моя туника — белоснежная, лёгкая, как паутина, — давно бы превратилась в мокрую тряпку. Но нет, мне оставалось только страдать эстетически, как подобает бывшему императору и нынешнему гению искусства.

Вдруг со стороны реки показались двое рабов, несущих носилки. На них лежало что-то светлое, почти мерцающее под палящими лучами. Сначала я подумал — мраморная статуя. Потом понял — нет, слишком бледное для мрамора. Слишком... мёртвое.

Солнце слепило, и я близоруко щурился, пытаясь разглядеть, что это.

А с холма, срывая камни сандалиями, нёсся сам император Адриан. За ним, запыхавшись, мчались сквозь марево преторианцы, свита и вездесущие жрецы Амона — эти, кажется, готовы были сопровождать его даже в уборную, если бы он позволил.

Я перевёл взгляд с пылящей толпы на приближающихся рабов. Они двигались крайне неторопливо, что неудивительно при таком зное. Но вот рабы остановились прямо передо мной.

Теперь я видел всё чётко.

Антиной.

Его золотые волосы, обычно такие живые и блестящие, теперь слиплись в мокрые пряди, словно водоросли, прилипшие к мрамору. Лицо — белее известняка, с синеватыми прожилками у висков. Губы, всегда такие розовые и насмешливые, теперь посинели, как утопленника (ну, он и был утопленником, если точнее). Одна рука безжизненно свесилась, и с пальцев всё ещё капала вода. Капли падали на раскалённый песок и тут же исчезали с шипением.

Самый жуткий момент? Его глаза. Открытые. Смотрящие в небо. И в них — ни капли ужаса. Как будто в последний момент он увидел что-то... прекрасное.

Адриан подбежал. Нет, он просто свалился с холма, в туче пыли и песка, теряя сандалии, роняя плащ, не замечая ничего. Рабы молча опустили носилки на землю. И тут принцепс... Нет, не упал на колени. Он рухнул, словно подкошенный, с такой силой, что песок взлетел фонтаном. Вцепился в эту мокрую, холодную руку, прижал её к груди — и завыл.

Это был вой раненого зверя, матери-волчицы, потерявшей дитя, божества, проклинающего судьбу. Он выл так, что у меня, существа, давно забывшего, что такое дрожь в коленях, по спине побежали мурашки.

Преторианцы замерли. Жрецы опустили головы. Даже солнце, кажется, на миг померкло.

Этот звук нельзя было описать словами. Это был крик разрывающегося сердца, стон самой земли. Адриан схватил Антиноя за плечи, тряс его, как будто мог встряхнуть и тем самым вернуть к жизни, прижимал к груди, целовал эти синие губы...

"Нет... нет, нет, НЕТ!"

Окружающие люди отвернулись. Даже я, который обычно ко всему относился с холодным спокойствием вампира, прикрыл глаза.

---

2. Гермополь

Едва придя в себя, Адриан приказал перенести тело в свою резиденцию. Вся эта разноцветная процессия двинулась к берегу, где нас ждали корабли. Гермополь находился на западном берегу Нила — совсем рядом, через реку. Император не хотел оставаться в Хир-ве ни минуты. Место, где умер его любимец, отныне было для него проклятым.

Мы переправились через Нил. Я стоял на палубе и смотрел на воду — тёмную, быструю, безразличную. Она унесла жизнь Антиноя. Но был ли этот несчастный случай? Вот в чём вопрос.

Гермополь встретил нас прохладой садов и ароматом роз. Временная резиденция Адриана оказалась настоящим дворцом — не таким роскошным, как в Риме, но вполне достойным императора. Колоннады, фонтаны, мозаичные полы. В центре — главное здание, куда принцепс удалился с телом Антиноя.

Я же сидел в отведённых мне покоях и перебирал в голове события этого дня. Спор стоял у окна, глядя на Нил.

"Ты слишком долго молчишь, — сказал он, не оборачиваясь. — Это значит, что ты что-то задумал."

"С чего это ты так решил? — я удивлённо уставился на него. — Может, я просто сочиняю стихи."

Он повернулся и посмотрел на меня.

"Ты хочешь найти убийцу?"

"С чего ты взял, что это убийство?"

"Не юли! Я знаю тебя лучше тебя самого — ты хочешь найти убийцу!"

"Нет, — подумав, честно ответил я. — Я хочу понять, что произошло. Это немного разные вещи."

---

3. Ночной визит

Публий Элий Траян Адриан пришёл ко мне глубокой ночью. Он выглядел так, будто его переехало десять колесниц подряд. Глаза — красные, волосы — всклокоченные, тога — вся в пыли и пятнах.

"Он не мог утонуть," — прошептал он, сжимая кубок с вином так сильно, что пальцы побелели. — "Он плавал, как дельфин. Как бог реки. Он..."

Голос сорвался.

"Может, судорога?" — осторожно предположил я.

"Нет." — Адриан ударил кулаком по столу, и кувшин с вином подпрыгнул. — "Его убили!"

"Почему ты так думаешь?"

"Потому что я знаю!" — он вскочил, начал метаться по комнате. — "Я боялся глубины. Поэтому он никогда не заплывал далеко. Не хотел меня пугать. И... и..."

Он внезапно замолчал, уставившись в тёмное окно.

"Найди того, кто это сделал," — наконец проговорил он, и в голосе его была мольба. — "Я знаю, я верю: ты и твой дядя Гай — величайшие создания, какие когда-либо существовали в Империи! Вы можете всё! Найди — и я сделаю так, что он будет молить о смерти."

Я молча налил ему вина. Он отпил глоток и тут же скривился — видимо, впервые в жизни вино казалось ему безвкусным.

"Ему помогли утонуть. Или бросили в воду уже мёртвым."

"Ты уверен?" — осторожно спросил я.

"Уверен."

Он ушёл, оставив меня одного с мыслью, что, возможно, он и прав... Я вздохнул и взглянул на вошедшего Спора.

"Ну вот… Теперь я — бывший принцепс, знаменитый актёр, великий поэт, модный архитектор и... сыщик. Новое амплуа."

"Тебе это нравится," — бросил Спор с усмешкой.

"С чего ты взял?"

"Ты улыбаешься."

Я подбежал к фонтану в триклинии. Нагнулся над водой. Картинно изобразил изумление.

"Ладно, — сообщил я своему отражению. — Если уж быть сыщиком, то хорошим сыщиком. Где мои усы?"

"В коробке с париками."

"А коробка?"

"В Александрии."

"Какая досада…"

---

4. Расследование

На следующий день я начал дознание. Поначалу получалась какая-то фигня...

Свита Адриана казалась удивительно единодушной:

"О, мы все его обожали!"

"Такой светлый юноша!"

"Как же мы теперь без него?!"

Лгали, конечно... Все.

Жрецы Амона брезгливо морщились:

"Греческий мальчик... не наш обычай... но императору виднее."

Эти не лгали.

Префект претория Марк Петроний Сура смотрел на меня ледяными глазами:

"Я служу Риму. А не... фаворитам."

О, как тонко...

Рабы шептались:

"Говорят, он ревновал принцепса."

"Говорят, он сам бросился в Нил."

"Говорят, его прокляли жрецы."

Короче, все или врали, или недоговаривали, или просто плевали в потолок. Слюна была ядовитая — потолок нехило так разъело.

Вечером, когда проснулся Спор, я пожаловался ему на этих уродов и спросил, как же мне быть? Спор посмотрел на меня странным взглядом:

"Начни с самых высокопоставленных."

Ну я и начал.

На следующее утро я приказал собрать всех, кто находился рядом с Антиноем в день его гибели. Или мог находиться. Или собирался находиться, но ему что-то помешало...

"Доминусы и домины! — обратился я к ним. — У нас тут, знаете ли, убийство. Антиной не утонул. Ему помогли."

В зале воцарилась тишина.

"Я намерен допросить каждого из вас. Прошу не юлить, не врать, не сочинять разное. Это может расстроить императора, а когда он расстроен — могут полететь совершенно невинные головы. И прошу запомнить: я всё равно выясню правду. Это моя работа."

Список подозреваемых был внушительным:

1. Марк Петроний Сура — префект претория. Не толерантный и холодный, как зимний Тибр. Говорят, он ненавидел Антиноя за то, что тот отвлекал императора от государственных дел. А ещё за инклюзивность.

2. Луций Элий Цезарь — официальный наследник императора. Бледный, нервный, вечно улыбается. Любит с утра пропустить пару чаш фалерна.

3. Юлия Бальбилла — придворная поэтесса. Умна, скромна, остра на язык, и, как мне кажется, вполне талантлива.

4. Фавония Силия — придворная дама. Старая дева, вечно сплетничает — а мне это на руку!

5. Мериптах, верховный жрец Амона — его маленькие злобные глазки так и буравили золотой медальон с Атоном у меня на груди.

6. Намернубис, личный врач Антиноя — молодой египтянин, который никогда не отходил от фаворита. Не удивлюсь, если у них были общие тайны.

7. Клавдий Птолемей — александрийский астроном, большая шишка в современной науке. Был лично приглашён Адрианом посетить его в Гермополе.

Я пристально взглянул на них из-под приспущенных век и внутренне содрогнулся: "Все они что-то скрывают. Как я с этим справлюсь?"

---

5. Допрос №1: Марк Петроний Сура

Префект претория сидел прямой, как меч в ножнах. Его лицо было излишне непроницаемым.

"Вы обвиняете меня?" — холодно спросил он.

"Пока просто спрашиваю."

"Повторяю: я служу Риму. У меня нет времени на... фаворитов."

"Но есть время на убийства?"

Он побледнел так, что стал похож на Спора после трёхдневного поста.

"Осторожнее с обвинениями, Цезарь Нерон."

"Или что? Арестуешь меня? Отправишь меня в изгнание? О, подожди, со мною это уже было."

Он сжал челюсти. Его пальцы дрожали.

"Я не убивал его!"

"Но всё-таки ненавидел?"

"Я не ненавидел. Я презирал. Это разные вещи."

"Где ты был в час его гибели?"

"Я был в храме Амона. Молился о победе императора в предстоящем походе."

"Кто-нибудь видел тебя?"

"Жрецы. Они подтвердят."

---

6. Допрос №2: Луций Элий Цезарь

Наследник встретил меня с лицом, на котором было написано: "О, боги, только не это".

"Дорогой тёзка! Какая... неожиданная э-э-э... честь!" — он улыбнулся так сладко, что у меня заболели зубы.

"Перестань юродствовать," — сказал я. — "Ответь: ты ненавидел Антиноя?"

"Что вы! Я обожал этого юношу!"

"Правда? А мне говорили, ты называл его 'греческой куклой'."

Цезарь покраснел:

"Это... это было в сердцах!"

"А в разуме что? 'Греческой шлюхой'?"

Он чуть не подавился собственной улыбкой.

"Где ты был в час его гибели?"

"Я... я был рядом с принцепсом. Нам надо было обсудить некоторые важные назначения перед грядущими событиями!"

"Какими?"

"Ну... перед возвращением в Рим."

---

7. Допрос №3: Юлия Бальбилла

Я нашёл её в саду среди розовых кустов, за чтением моей трагедии. Она была очень красива, чрезвычайно умна и смотрела на меня так, словно мечтала припасть к моим ногам.

"Ах, доминус Нерон! — воскликнула она. — Ты тоже покинул Александрию и приехал в этот кошмарный город?"

"Я приехал по делам строительства, — улыбнулся я. — Но теперь я здесь для императорского расследования."

"Значит, ты — сыщик?"

"Похоже на то. Бальбилла, ты видела что-нибудь подозрительное в день гибели Антиноя?"

"Я видела много чего подозрительного, — она загадочно улыбнулась. — Но не уверена, что это связано с убийством."

"Рассказывай."

"Вчера вечером я видела, как префект Сура разговаривал с кем-то в плаще с капюшоном, кто старательно прятался в тени храма Амона. Префект был... весьма взволнован. И в руках у него был какой-то маленький блестящий предмет."

"Какой?"

"Не разглядела. Далековато было. Но он явно что-то сжимал в кулаке."

---

8. Допрос №4: Фавония Силия

Придворная дама (прилипнувшая к свите Адриана так давно, что уже никто и не помнил: когда и откуда она появилась?) хихикала за веером:

"Бедный мальчик... Хотя, конечно, он вёл себя... вызывающе."

"Например?"

"Ну... ходил полуголый. Дразнился. Смеялся слишком громко. Смотрел на всех свысока."

"То есть... вёл себя как нормальный восемнадцатилетний красавец, которого обожает сам император?"

Она надула губы, как рыба, выброшенная на берег.

"А где ты была в час его гибели?"

"Я... я была у себя в покоях. Принимала ванну. Я всегда принимаю ванну в полдень. Это мой... мой ритуал."

---

9. Допрос №5: Намернубис, личный врач Антиноя

Молодой египтянин был бледен и очень нервничал.

"Я был с ним в час его гибели, — сказал он. — Он был в отличном настроении. Смеялся. Говорил, что хочет понырять."

"Ты не заметил ничего странного?"

"Нет. Хотя… На берегу он на что-то наступил ногой и вроде как укололся."

"Вроде?"

"Да. Он обувал шлёпки и вдруг ойкнул. Но особо не обратил внимания. Просто стряхнул песок со ступни и пошёл в воду."

---

10. Допрос №6: Мериптах, верховный жрец Амона

Верховный жрец принял меня в прохладном зале храма, где пахло благовониями и лицемерием.

"Мы предупреждали императора," — вздохнул он. — "Нильские духи не любят чужаков."

"Духи?" — я поднял бровь. — "И что же, они его и утопили?"

"Река берёт своё."

"Может, река не только берёт, но и даёт? Например, иглы, пропитанные ядом?"

Про иглы я ляпнул наобум. Но реакция была потрясающей! Жрецы затравленно переглянулись. Один даже поперхнулся священным вином. Верховный жрец покраснел, как солнце на закате, глаза его забегали.

"Оооткуда вам известно про иглуу?" — заблеял он.

---

11. Допрос №7: Клавдий Птолемей

Астроном оказался невысоким, сутулым пожилым человеком с цепким взглядом и длинными пальцами. Но больше всего меня удивило то, что он сидел в одном сандалии — правая ступня его была перевязана.

"Я не ожидал, что меня будут допрашивать как подозреваемого, — сказал он с лёгкой обидой."

"Ты видел что-то странное в день гибели Антиноя?" — спросил я, усаживаясь напротив.

Птолемей задумался.

"Нет, — сказал он. — Но со мной кое-что случилось."

Он достал из складок своего балахона маленький деревянный ларец, завёрнутый в кусок льняной ткани, и протянул мне. Я открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежала короткая острая блестящая игла. Кончик был тёмным, липким. Я понюхал — запах был горьким.

"Я нашёл эту дрянь на берегу, — сказал Птолемей. — Она вонзилась мне в пятку, когда я проходил босиком по песку. Я вытащил её, хотел выбросить, но потом понял: что-то не так. Через несколько минут нога начала неметь. Я едва дошёл до своей лошади."

"Ты понял, что это яд?"

"Я живу в Египте, — ответил он. — Здесь знают яды. Я сразу понял: кобра. Но доза была маленькой — да и яд почти распался. Я принял противоядие. Отлежался и, как видишь, пришёл в себя."

"И ты решил никому не говорить?"

"Мне было не до этого, — признался он. — Я лечил ногу. А иглу спрятал в ларец. Я не думал, что это столь важно."

Я посмотрел на иглу. Она была маленькой, почти невидимой. Но она убила человека.

"Теперь это важно, — прошептал я. — Очень важно."

---

12. Разгадка (драматичная и немного театральная)

Я сидел в своём таблинуме и перебирал в голове улики:

1. Антиной был отравлен.

2. Яд попал в кровь через укол в ногу.

3. Префект Сура разговаривал с кем-то возле храма Амона.

4. У него в руках был маленький (блестящий?) предмет.

5. Жрецы Амона знали про иглу и испугались.

6. Бальбилла видела Суру, но не разглядела предмет.

7. Намернубис видел, как Антиной наступил на что-то острое.

8. Птолемей случайно нашёл иглу.

Всё сошлось! Не прошло и недели расследования, а я, наконец, понял, как всё было.

"Я всё знаю!" — заявил я, вывалившись к Спору.

"Что именно?"

"Префект Сура — человек старых взглядов, ярый сторонник 'римской доблести' — терпеть не мог Антиноя. А особенно его бесило то, что император открыто жил с ним, 'как Нерон когда-то'. Плюс сенаторы (куда же без них!) регулярно промывали ему мозги.

И вот что он придумал.

Жрецы Амона (которые тоже не жаловали греческого фаворита) дали Суре пропитанную ядом иглу. Их встречу случайно видела Бальбилла. Префект воткнул иглу в шлёпанец Антиноя — вертикально, остриём вверх.

Юноша, собираясь купаться, снял сандалии, обул шлёпки, наступил босой ногой... укололся... особо даже не придал значения. Крошечный прокол на стопе. Но этого хватило.

А потом он поплыл.

И тут яд начал действовать. Судороги. Паника. Вода. И смерть, замаскированная под несчастный случай.

Концерт окончен. Все аплодисменты — мне, любимому!"

Спор зааплодировал.

---

13. Конец истории (и начало культа)

Адриан, узнав правду, приказал казнить Суру. Но на этом история не закончилась.

Император обожествил Антиноя. Понаставил везде его статуй и бюстов. А на месте Хир-ве заложил новый город — Антинополь. Через две недели там уже стояли первые колонны. Я только диву давался: и это меня когда-то эти идиоты из сената называли транжирой?

Пару недель я размышлял над этим всем, ещё пару дней наблюдал за строительством, а потом (эдакий скромный гений!) попросил:

"Построй в Антинополе храм Солнца. Пусть он будет огромный, величественный и прекрасный! И... помоги с реконструкцией Ахетатона. Вот это лично для меня!!! Он же совсем рядом."

Адриан посмотрел на меня. Устало улыбнулся.

"Договорились."

И вот я снова стою под солнцем. Но теперь уже не как детектив. А просто — зодчий. Я снова наблюдаю за строительством.

Но! Недолго музыка играла — недолго Луций танцевал...

Вчера Адриан долго рассматривал мои чертежи.

"Только давай без твоих безумных идей," — сказал он.

"Каких, например?"

"Фонтанов, которые поют. И вот этих статуй, которые двигаются."

Я обиделся. И даже отказался петь вечером на пиру.

Но храм всё равно будет прекрасен. Он будет лучшим из всего, что построит Адриан!

P.S. Спор говорит, что я довыпендриваюсь! Юпитер свидетель: ещё вчера он был совсем пацан, а теперь бухтит как старый дед... неужели никак не поймёт, что именно на таких как я и держится цивилизация?

P.P.S. Самое кошмарное в этой истории то, что Адриан по-прежнему плачет каждую ночь. Его скорбь не уменьшается... А я... я пишу поэму об Антиное. И знаете что? Она будет шедевром!!

P.P.P.S. Только что пришло письмо от Гая: "Племянник, слышал, ты строишь ещё один храм. Сделай дядюшке приятное — оставь там место для моей статуи. В виде Аполлона. С факелом и лирой в руке." Боги мои, когда же этот старый вампир научится писать нормальные письма?

---

Конец одиннадцатой главы.

Глава 12

Глава двенадцатая: "Смерть под парусом"

(Записки бывшего императора, который снова вынужден заниматься стиркой чужого грязного белья)

---

Лето 167 года н. э., Александрия — Тирренское море - Остия.

---

1. Неожиданное приглашение

Солнце ещё толком не взошло, а мне уже принесли письмо с печатью префекта Египта. Я возлежал на шёлковых подушках, наслаждаясь утренней прохладой, когда Спор влетел в спальню с этим злосчастным свитком.

"Опять что-то срочное?" — зевнул я, разминая затёкшую шею. — "Надеюсь, это приглашение на пир?"

"Скорее наоборот," — хмыкнул Спор, бросая свиток мне на грудь.

Я развернул пергамент и прочёл:

"Досточтимому Нерону Клавдию Цезарю Августу Германику (да, да, мы все знаем, что это вы!!!),

Сегодня ночью трирема 'Нептун' с грузом зерна из Александрии в Рим стала местом загадочного убийства префекта анноны Гая Фламиния. Учитывая ваш... уникальный опыт в подобных делах, просим оказать содействие в расследовании. Корабль сейчас стоит у причала в хлебной гавани, но отправляется в полдень.

С почтением, Тиберий Клавдий Ливиан, префект Египта.

P.S. Император Марк Аврелий просил передать, что 'был бы чрезвычайно признателен за вашу помощь'."

"Вот чёрт, — пробормотал я. — Когда император-стоик сообщает, что 'был бы чрезвычайно признателен', это значит 'сделай или я пришлю легионеров'. Хотя, думаю, эта приписка — ложь! Откуда наш высокочтимый Марк мог узнать об ночном убийстве в Александрии? Он же воюет с маркоманами где-то на Дунае! Эх... но в любом случае — надо отправляться..."

(Кстати! Сколько читателей сейчас прочитало, что Марк Аврелий воюет с наркоманами? Думаю — все…)

На всякий случай я перечитал послание ещё раз, вздохнул и посмотрел на Спора, который, как всегда, прятался в тени, сливаясь с интерьером моей библиотеки.

"Ну что, друг мой, похоже, нас ждёт морское путешествие."

Спор, уже, как оказалось, собравший наши вещи, сухо заметил:

"В прошлый раз на корабле тебя три дня тошнило за борт."

"Это была морская болезнь!"

"Ты тогда выпил почти досуха родосского пирата, который вылакал перед этим две амфоры родосского вина."

"Для храбрости! Это была форма творческого процесса!"

"Конечно, — вздохнул Спор. — Как и всё остальное в твоей жизни."

Я не нашёлся, что ответить. Спор был прав. И это раздражало…

---

2. Великолепный "Нептун"

Трирема оказалась настоящим дворцом на воде — пятьдесят вёсел, позолоченная корма, алые паруса (Какая безвкусица! Они бы ещё пурпурные поставили!). К тому же, когда мы поднялись по трапу, нас встретили отнюдь не радостные лица, а взгляды, полные страха и подозрения. Команда смотрела на меня так, будто я принёс на борт чуму.

Капитан Гней Корнелий Когидубн — здоровенный бритт с лицом, напоминавшим потрескавшийся глиняный кувшин — поклонился с явной неохотой:

"Добро пожаловать, достопочтенный... э-э..."

"Моё имя Нерон Клавдий Люпус," — улыбнулся я. — "из Далмации — скромный поэт и архитектор. А это мой помощник — Спор Бонамикус."

"Хм… Ниро Вульф значит… — протянул капитан. — так вы и есть... тот самый..."

"Да, да, 'тот самый'. Теперь покажите мне место преступления. Где тело?"

"В трюме."

"Отлично. Пойдёмте."

Мы спустились вниз по скрипучей лестнице. В нос ударил запах зерна, мышей и старого дерева. Свет фонарей выхватывал из темноты мешки с пшеницей, груды снастей и... тело.

---

3. Первая жертва: Префект анноны

Тело Гая Фламиния удобно лежало среди мешков с пшеницей. Префект анноны — важная шишка, отвечавшая за поставки зерна в Рим — выглядел так, будто просто уснул лицом в мешок. Если не считать торчащего из спины кинжала с рукоятью из слоновой кости.

Корабельный врач Деметрий — тощий грек с нервным подёргиванием левого глаза — пояснил:

"Убит в районе трёх часов ночи. Но никто не слышал криков. Видимо, справились с одного удара."

Я осмотрел тело:

"Удар нанесён сверху вниз под углом сорок пять градусов. Убийца либо значительно выше ростом, либо..."

"Либо жертва стояла на коленях," — закончил за меня Спор, тыкая пальцем в прилипшую пшеницу на коленях префекта.

Капитан Когидубн высморкался при помощи двух пальцев:

"Зачем префекту анноны стоять на коленях перед убийцей?"

"Может, молился?" — предположил врач.

"Или делал что-то более... интересное," — многозначительно поднял бровь я. Спор закашлялся и посмотрел на меня взглядом, в котором звучало: "Ну хватит! Ни слова больше!"

В этот момент из глубин трюма на свет выбрался старый бородатый раб с медным подносом. (Вот скажите мне: куда можно идти в трюме с подносом!?) Взглянув на тело, он удивлённо хмыкнул, смачно плюнул мне под ноги и вдруг проскрипел:

"Доминус Фламиний всегда становился на колени, когда проверял самые нижние мешки... Говорил, что с его близорукостью так лучше видно, не подмешали ли песка в зерно."

"Ага!" — воскликнул я. — "Значит, его убили, когда он проверял груз!"

Раб ещё раз харкнул мне под ноги и шарахнул подносом об колено. В ушах у всех противно зазвенело.

"Спасибо за информацию," — сказал я, вытирая подошву сандалия. — "И за контузию тоже."

---

4. Ночь на корабле

Первая ночь на "Нептуне" была тревожной. Я лежал на узкой койке в каюте, слушая, как скрипит дерево и плещется вода за бортом. Спор, поев, сидел в углу, читая какой-то свиток.

"Ты спишь?" — вдруг спросил он.

"Нет. Я думаю."

"Боги! О чём?"

"О том, что кто-то на этом корабле убил человека. И, возможно, убьёт ещё."

"А если убийца покинул корабль сразу же после?"

"Знаешь, мои маленькие серые клеточки, которые я называю своим мозгом, почему-то в этом сомневаются."

"Ты же у нас детектив. Вот и разбирайся."

"Я артист! Я поэт! Я зодчий, в конце концов! Я не должен заниматься расследованиями."

"Но тебе это нравится."

Я промолчал. Спор опять был прав. И это снова раздражало...

---

5. Вторая жертва: Кифаристка

На следующее утро палубу потряс душераздирающий крик. Рабыня Лидия — та самая, что играла на кифаре во время ужина — лежала мёртвой в своём углу с аккуратно перерезанным горлом. За такую игру, как вчера, я бы её тоже убил, но я уважительно отношусь к женщинам и детям.

Но самое интересное — в её руке был зажат клочок ткани. Алой ткани.

"О-о-о," — протянул я, разглядывая находку. — "как она дотянулась до парусов?"

Спор назидательно ткнул пальцем вверх: — "Кто-то из уважаемых пассажиров явно замешан."

Капитан побледнел:

"Но на борту только двое носят туники с алой каймой. Я... и торговец Луций Веракс."

Мы бросились в каюту торговца.

---

6. Третья жертва: Торговец

Дверь оказалась заперта изнутри. Пришлось вышибать.

Луций Веракс висел на собственном кожаном поясе, привязанном к потолочной балке. Лицо посинело, язык неэстетично торчал изо рта.

"Самоубийство, доминус Вулф?" — неуверенно спросил капитан.

"Вряд ли," — я указал на отлично видные следы на шее. — "Сначала его задушили, потом подвесили для вида, предварительно пару раз уронив."

Спор тем временем осмотрел руки:

"Он сопротивлялся. Под ногтями кожа и кровь."

"Значит, у кого-то на борту будут свежие царапины," — заключил я. Моя трость описала в воздухе замысловатую фигуру и уткнулась в лоб капитану!

"Но я всех вас тут выведу на чистую воду, Орк меня побери!!"

---

7. Галерея подозреваемых

На корабле оказалось всего двенадцать пассажиров (это не считая команды!). После подробных бесед круг подозреваемых сузился до шести:

1. Капитан Гней Когидубн — единственный, кроме торговца, кто носит на тунике алую кайму. И единственный, кто не смог предоставить никакого алиби. А ещё мне рожа его не нравится — ничего не могу с собой поделать…

2. Врач Деметрий — нервный тип, слишком хорошо знает анатомию. Да и скальпели у него остры как бритва.

3. Философ Клеанф — всё время твердит о бренности бытия. Подозрительно философски относится к убийствам. И что совершенно мне не понятно — не пьёт…

4. Вдова Клодия Пульхра — красивая женщина лет сорока, путешествующая одна с тремя сундуками "личных вещей". Зачем столько вещей, если ты едешь "на пару дней к дочери"?

5. Кормчий Сест — старый моряк, который видел, как капитан выходил из трюма ночью. Вы спросите: что тут подозрительного? А хрена он сам не спал?

6. Грек-купец по имени Аристид — он слышал странный звук, похожий на удар, но ничего не сказал. Одного я не смог добиться: когда он слышал этот звук? И ещё: на удар чего он был похож?

---

8. Допросы с пристрастием

Я устроил допрос в лучших традициях римского правосудия — с вином, угрозами и блефом.

Философ Клеанф начал с цитаты:

"Жизнь — это страдание. Смерть — избавление от душных оков материи."

("Как-то неожиданно запахло Сенекой", — подумал я.)

"Вы так говорите, будто сами готовы кого-то... хм… избавить," — заметил я, попивая из своей солдатской ампуллы кровь очередного пьяного матроса (тот поделился за пару асов и не задавал лишних вопросов).

Философ побледнел:

"Это... это метафора!"

"А кровь под вашими ногтями — тоже метафора?"

Он тут же сознался, что перед плаванием подрался с женой, которая не хотела отпускать его в путешествие, но к убийству не причастен.

Вдова Пульхра пустила в ход всё своё обаяние:

"Я всего лишь бедная-несчастная вдова, следующая к дочери в Путеолы..."

"С тремя сундуками золота?" — уточнил Спор, показывая опись её багажа.

"Это... семейные реликвии!"

"Реликвии, на которых стоят императорские печати?" — я недоверчиво поднял бровь.

Она закусила губу.

Врач Деметрий нервно дёргался:

"Я врач! Я спасаю жизни!"

"И прекрасно знаете, куда вонзить нож, чтобы убить мгновенно," — заметил я.

"Но у меня алиби!"

"Да, вас видели в момент убийства торговца совсем в другом месте. Но кто сказал, что убийца один? Вы читали трагедию Лукана 'Крик'? Там как раз подробно рассматривается такой вариант событий. И кстати, как вы объясните это?" — сказал Спор, показывая окровавленный скальпель, который достал из его сумки.

Деметрий вытаращил глаза.

Кормчий Сест сидел, потупив взгляд:

"Я видел, как капитан выходил из трюма ночью... Но я подумал, что он проверял груз."

"Проверял груз с кинжалом в руке?" — переспросил я.

"У него не было кинжала! Капитан шёл с топором."

"То есть, как с топором!!?"

Он молчал.

Грек Аристид нервно теребил край туники:

"Я слышал звук... Как будто что-то упало и зазвенело... Но я не придал значения. Мало ли кто гонг уронил?"

"Когда?"

"Ночью. Примерно в тот час, когда убили префекта."

"А когда, по вашему, убили префекта?"

"Ну... тогда же, когда упало и звенело…"

---

9. Развязка

Всё внезапно встало на свои места, когда я заметил, как капитан расчёсывает шею под своим морским платком.

"Покажите-ка вашу шею, дорогой капитан."

Под платком обнаружились свежие глубокие царапины.

"Это... кошка!" — залепетал Когидубн.

"На военном корабле кошек не держат," — холодно заметил Спор. — "плюс — в трюме полно мышей, — улыбнулся я. — а их бы не было, содержите вы кошку."

Капитан рухнул на колени:

"Он шантажировал меня! Фламиний узнал, что я перевожу контрабанду в трюме..."

"И вы убили him. А потом и тех, кто мог вас выдать: Луций Веракс случайно увидел, как вы выходили из каюты Деметрия. Он мог догадаться, кто украл тот скальпель. Лидия же была агентом Фламиния. Это она сдала вас!"

Капитан молчал.

"Вы не смогли удержаться от мести, низкий вы проходимец! Ну а алая тряпка в руке Лидии один в один совпадает с рваной дырой на вашей тунике." — как бы невзначай ввернул я.

---

10. Эпилог

Капитана заковали в цепи. Контрабанду (а это оказались дорогущие золотые украшения и драгоценности из очередной разграбленной гробницы в Долине Царей) изъяли.

Когда мы уже прибыли в Остию, Спор спросил:

"Как ты вообще догадался?"

"Очень просто. Вчера вечером, когда я пел свою новую оду, все пассажиры либо сбежали, либо заткнули уши. Все, кроме капитана. А капитан нахваливал."

"И?"

"Он единственный, кто не заметил, что я специально фальшивил. Значит, был слишком занят своими мыслями. Ну и, само собой, вырванный красный лоскут. Он был из его туники. Я примерил..."

Спор вздохнул:

"Гениально."

"Я знаю."

---

P.S. В Остии меня ждала депеша от Марка Аврелия. Письмо пришло с курьером, покрытым пылью и потом. Лошадь была покрыта пылью и пеной. Я развернул свиток, ожидая очередного скучного приглашения на официальный ужин, но вместо этого прочёл:

"Уважаемый Ниро Люпус!

Спасибо за такое роскошное расследование. Но в следующий раз пожалуйста постарайся не пугать пассажиров своим пением.

Умоляю: забери Гая Цезаря в Александрию — пусть отдохнёт пару месяцев. Или лет… лучше, конечно, второе! Пока я воюю с маркоманами, он совсем загонял сенаторов своими реформами. Боюсь, они в очередной раз устроят покушение на него. И тогда я лишусь Сената. Сразу и всего! Мечта, правда? Но стоик не должен предаваться мечтам…

В общем, подумай: А оно мне надо — набирать в Сенат новых 400 человек?"

P.P.S. Вдова Пульхра оказалась императорским агентом. А я всё думал: кто так оперативно донёс Марку результаты моего расследования? Теперь Спор в неё тайно влюблён. А это раздражает…

P.P.P.S. Философ Клеанф написал трактат "О тщетности детективных расследований". Говорят, стал очень популярен в Афинах. Ка-а-азёл…

---

Конец двенадцатой главы.

---

Глава 13

Глава тринадцатая: "Смерть приходит не в бане"

(Записки великого поэта, который точно знает, чем Север отличается от юга…)

---

Декабрь 192 года н.э., Александрия

---

1. Ночные гости

Я сидел в своём кабинете, попивая кровь, насыщенную фалернским вином 160 года (прекрасный урожай), и сочиняя эпиграмму на нового префекта Египта (рифма "Клодий — редкостный уродий" казалась мне особенно удачной), когда внезапно почувствовал незнакомый холодок за спиной.

"Спор, — не отрываясь от пергамента, сказал я, — если ты снова намереваешься читать мне нравоучения, я велю выкрасить твою спальню в розовый цвет."

Но вместо привычного (и такого уютного) ворчания моего компаньона-вампира я услышал голос, от которого по спине побежали мурашки (большущие, как скарабеи):

"Ты всё такой же несносный, Луций."

Я медленно поднял голову и оглянулся.

В дверях стояли двое:

Олимпиада — высокая, стройная, с кожей белее мрамора и глазами, в которых мерцали отблески тысячелетий. Мать Александра. Первая из вампиров (ну, или одна из первых — кто их там пересчитывал?). Та самая, что когда-то превратила моего дядю Гая в того, кем он теперь является… (2014 лет в этом году стукнуло — не хухры-мухры!)

И Гефестион — вечно молодой, с золотистой кожей и странным, пугающим сиянием в глазах. (Я тогда не понимал, а теперь точно знаю: это у него Гиас сиял!) Тот, кого Олимпиада когда-то воскресила ну очень чёрной магией, пообещав заплатить за это страшную цену. (Прошло почти пятьсот лет, а она так и не расплатилась…)

Я с детства помню его добрую улыбку. Мягкие, ласковые руки. Когда-то он заменил мне отца и вечно занятого дядю.

Я осторожно поставил кубок с кровью.

"Ну вот, — вздох выдался особенно удачным. — Когда в моём доме появляетесь вы двое, это значит только одно: начинается какая-то божественно ужасная история."

Олимпиада молча бросила на стол свёрток. Развернув его, я увидел кусок древнего, пропитанного хорошим липовым мёдом савана с вышитой македонской звездой.

"Они украли его," — прошептала Олимпиада, и в её голосе впервые за все десятилетия, что я её знал, слышалась дрожь.

"Кто 'они'?"

"Те, кто служит этому 'Новому Александру'," — ответил Гефестион, его обычно спокойные глаза горели яростью.

Я медленно поднялся:

"Дайте угадаю: наш обожаемый Геркулес, то бишь император Коммод Маркович, теперь воображает себя..."

"Они вскрыли гробницу три дня назад, — перебила Олимпиада. — И забрали тело моего сына."

"Коммод объявил себя 'Новым Александром', — добавил Гефестион. — Догадываешься, куда я клоню?"

"Ох, Орк..."

---

2. Безумие Коммода (историческая справка с комментариями)

Пока мы обсуждали план действий, я решил просветить Спора (а заодно и читателей) насчёт нашего недоразумения, то есть я хотел сказать: принцепса. (Коммод — принцепс. Ну, то есть он так себя называет. Я, честно говоря, тоже был принцепсом. И что? Власть — это не титул. Это умение убедить других, что ты что-то значишь.) Принцепс этот был, мягко говоря, не совсем в себе. Точнее — совсем не в себе. Ни граммулечки…

Я вообще не могу понять: как у такого человека, как Марк Аврелий, могло родиться ЭТО!? Воистину: на детях гениев природа отдыхает. На Коммоде природа вообще взяла отпуск.

Для начала он объявил себя воплощением Геркулеса. И не просто объявил — он потребовал, чтобы сенат называл его "Римским Геркулесом". (Сенат спорить не стал — себе дороже…) Потом принцепс неожиданно для всех переименовал Рим в "Колонию Коммода". (Сенаторы, разумеется, проголосовали "за". Сенаторы всегда голосуют "за", когда у тебя в руках меч. У Коммода, правда, в руках была дубина — Геркулес же…)

А ещё этот иалохольный участвовал в гладиаторских боях. Да-да! Семьсот тридцать пять раз, если верить хроникам. Только вот беда: он всегда сражался с ранеными, невооружёнными или просто калеками. Калеки, для надёжности, тоже не были вооружены. Однажды Коммод вышел против человека без рук. И победил. Ну не Герой?! Я себе такого на арене никогда не позволял, даже во время Олимпиады. Хотя трусил отчаянно! Но всегда соревновался честно…

"Он сражается с калеками? — уточнил Спор. — Без рук, без ног?"

"С кастратами, — поправился я. — И с ранеными. А также с раненными кастратами. Ну и с теми, кто не может держать меч. Он называет это 'честным боем'."

"А он не боится, что кто-то из них всё равно его случайно убьёт?"

"Боится. Поэтому у него всегда наготове два преторианца с копьями. На всякий случай."

Спор хмыкнул.

"А ещё у него гарем, — продолжил я. — Триста девушек и триста парней. Как у царя Соломона! Хотя нет: у Соломона парней не было — ему религия запрещала… И вот вся эта толпень ходит за ним по пятам. Все как на подбор — самые наглые. Самые жадные. Самые хитрые… Вьются вокруг него, как мухи над прокисшим инжиром, жужжат и клянчат. Один просит золотое кольцо. Другая — новую тунику. Третий — виллу в Байях. Четвёртый — место в сенате. Пятая — просто 'чего-нибудь, цезарь, ну пожалуйста'. И так — каждый день. С утра до ночи."

"И что он делал?" — спросил Спор.

"Посылал их. Далеко и надолго. Иногда — просто в задницу. Одного недалёкого, который особенно достал его просьбами о новой вилле, Коммод отправил в ссылку на Капри. А тот решил, что вилла Тиберия — это и есть подарок. Пришлось скинуть со скалы в море."

"Жестоко."

"Справедливо. Он же принцепс, а не 'Поле чудес'. Хотя, если честно, — я отхлебнул из ампуллы, — я его понимаю. Когда я был императором, у меня тоже были такие. Один всё просил назначить его консулом. Я назначил. Но с условием: поменять когномен. А новый будет — Инцитат. Хорошая фамилия. Благородная."

Спор закашлялся от смеха.

---

3. Начало расследования

Мне недолго пришлось шнырять по округе.

Первая подсказка пришла от старого жреца Сераписа (храм находился напротив гробницы), который, кашляя и громогласно сморкаясь, рассказал, что видел, как ночью из гробницы выносили "что-то длинное, завёрнутое в красную ткань".

"Куда понесли?" — спросил я.

"К старому дворцу Клеопатры."

"Но он же в руинах!"

"Под ним есть тоннели, — просипел жрец, и из правой ноздри его потекла здоровенная зелёная сопля. — И весьма большие подземелья."

Спор, который до этого молчал, скривился:

"Сходил бы ты к лекарю, дедушка… как можно вообще простудиться при сорокаградусной жаре?"

"Это всё сквозняки… — вздохнул жрец и попытался незаметно слизнуть соплю. Меня чуть не стошнило."

"А ещё там опасно," — вернулся к обсуждению Спор.

"А мы любим опасность!" — воскликнул я.

"Мы — это кто?" — приподнял бровь Спор.

"Ну... Мы, Нерон Клавдий Цезарь..."

"Уймись!" — прошипела Олимпиада.

---

4. Тайна старого дворца

Спор сбегал в Музейон и притащил пергамент, на котором были начертаны все переходы и жилые помещения дворца.

"Здесь действительно есть подземные ходы, — сообщил Гефестион, изучая древнюю карту. — Они ведут к старому, давно заброшенному храму Исиды."

"Прекрасно, — пробормотал я. — Тёмные, сырые тоннели под разрушающимся зданием. Опасность и романтика в одном букете… Обожаю бегать по подвалам в поисках знаменитых покойников!"

"Ты уверен, что это был не сарказм?" — Спор снова заломил бровь.

Мы спустились вниз при свете факелов. Воздух был густым от запаха плесени и чего-то ещё — чего-то древнего и зловещего. Хотя, возможно, просто пахло крысами…

"Здесь что-то не так," — прошептал Гефестион, его магический амулет слабо светился в темноте.

Я только открыл рот, дабы остроумно прокомментировать данную фразу, как земля под ногами дрогнула.

Землетрясение! "Слышу, слышу гром подземный..." — тут же пришла на ум цитата из самого себя.

Своды затряслись, с потолка посыпались камни.

"НАЗАД!" — закричал Спор, хватая меня за плечо и дёргая к себе. Тотчас же на то место, где я стоял, рухнула здоровенная глыба.

Мы побежали через рушащиеся коридоры, пока огромная каменюка из песчаника не отрезала нам путь.

"Замечательно, — сказал я, мрачно оглядывая ловушку и садясь прямо на землю. — Нерон Клавдий Цезарь, бывший император Рима, погиб под грудой камней в вонючей египетской дыре. Какой позорный конец."

"Заткнись и помоги откапывать!" — рявкнул Гефестион, уже вовсю расшвыривая руками груды обломков.

Когда мы вылезли из тоннеля (и как же мне не хочется признавать, что это произошло во многом благодаря магии упорства Гефестиона и неимоверной силище Спора), на полу прямо посреди коридора я нашёл обрывок пергамента с печатью императорской канцелярии.

"Всё-таки Коммод, — прошептал я. — Но зачем ему тело Александра?"

Олимпиада повернулась ко мне, и в её глазах горела холодная ярость:

"Он хочет того, чего не заслуживает. Величия. Только хрен он его получит!"

В общем, мы выбрались почти что чудом…

Но самое интересное ждало впереди — на стене одной из бывших покоев дворца была нацарапана фраза на латыни:

"Юпитеру — юпитерово!

Императору — императорово.

А бык — может идти гулять!"

"Неужто сам Божественный Цезарь нацарапал?" — моя рука непроизвольно потянулась к надписи.

"Не говори ерунды! — хмыкнула Олимпиада. — Это почерк Марка Антония. Вот эта его характерная скособоченная 't'. С пьяных глаз, небось, резвился."

---

5. Дорога в Рим

Путешествие в Рим было... насыщенным.

Первая попытка убийства: В таверне в Киренаике нам подсыпали яд в вино. К счастью, кроме Гефестиона, вина никто не пьёт, плюс Спор почуял яд за милю. Гефестион вылил отраву в горшок с похлёбкой какого-то сирийца. Сириец помер. А мы — нет.

Вторая попытка: Нам устроили засаду на Аппиевой дороге. Шесть наёмников с кривыми ножами. Гефестион разобрался с ними красиво — я даже немного позавидовал. Один из наёмников, прежде чем испустить дух, успел крикнуть: "Коммод уничтожит вас!" Я ответил: "Передай ему привет, как только вы увидитесь. А это произойдёт скоро."

Третья попытка: Наш корабль подожгли в Остии. Пришлось прыгать за борт. Я до сих пор отрыгиваю морскую воду. Спор, который не умеет плавать, пошёл ко дну и просто брёл по нему, пока не выбрался на берег. Выглядело это жутко.

Когда мы наконец добрались до Рима, город был неузнаваем. Повсюду стояли статуи и бюсты Коммода в образе Геркулеса, а на форуме проплаченные толпы с утра до ночи скандировали его имя.

"Мамочка Венерочка! Он окончательно спятил," — пробормотал я.

"Ты только сейчас это понял?" — хмыкнул мокрый и мрачный Спор.

---

6. Возвращение блудного племянника

Мы отправились в старый дворец на Палатине, где уже почти двести лет жил Гай.

Мой бессмертный дядюшка сидел в своём любимом кресле, попивая кровь из хрустального бокала (он всегда любил пафос), и ухмылялся:

"Ка-а-а-ки-и-е люди-и-и…" — протянул он.

"Ты знаешь, зачем Коммоду понадобилось тело Александра?" — я сразу же взял быка за рога.

Гай откинулся на спинку кресла:

"Лучше сядьте. Такое надо слушать исключительно сидя. Коммодик общался с жрецами Ра (где он их в Риме раскопал — даже не стану гадать). Теперь он верит, что, съев прах Александра, сможет перенять его гений и удачу."

"Это же бред!" — Олимпиада вытаращила глаза.

"Конечно. Но это же Коммод, — Гай вздохнул. — Вчера он объявил себя воплощением Митры, позавчера — новым Аполлоном. Тело Александра — просто следующий этап его безумия."

Он оставил бокал и сладко потянулся:

"Ну что, пойдём воровать божественный труп?"

---

7. Возвращение Александра

Проникнуть в новый дворец Флавиев было... сложно. (Ох уж эти мне Флавии: новый дворец Флавиев. Новый амфитеатр Флавиев. Новый цирк Флавиев. Новые латрины Флавиев. Понастроили! Уже самих скоро сто лет как нет, а постройки всё — новые…)

В общем, Дворец Флавиев охранялся как сокровищница всё того же Соломона. Преторианцы, германские телохранители, даже пара приручённых львов. Особенно меня впечатлил голый карлик на цепи, кидавшийся в прохожих собственным дерьмом. Сразу захотелось завести такого у себя в Александрии.

"План?" — прошептал Гефестион.

"Я отвлекаю, — сообщил Гай, — а вы вперёд…" Не дожидаясь ответа, он шагнул вперёд.

Через минуту весь дворец бегал за кричащим "Ламия! Вон! Вон она!! Ловите! Уйдёт же! Заходи слева!!!" Гаем, который, если честно, явно получал от этого бардака превеликое удовольствие.

Мы же тем временем без хлопот проникли во внутренние покои.

И нашли Александра.

Он лежал в золотом саркофаге в центре зала, окружённый дюжиной зажжённых факелов. Коммод явно готовил какой-то ритуал. На Александре снова был золотой нагрудник, который Гай когда-то необдуманно спёр у него... (Как Олимпиада не выщипала ему все волосы — ума не приложу…) Рядом стоял ларец с ушебти — там по египетским традициям хранились внутренности Македонского царя.

"Быстро, — прошептал Гефестион, — пока стража не вернулась."

Спор сорвал со стены ближайшую пурпурную штору. Гефестион аккуратно запеленал Александра в неё...

Мы уже собирались уходить, когда дверь вдруг распахнулась.

Император собственной персоной стоял на пороге.

"А вот и незваные гости," — радостно улыбнулся он.

---

8. Лицом к лицу с безумием

Коммод стоял в дверях, освещённый дрожащим светом факелов. На нём была львиная шкура (настоящая, пахнущая зверем и кошачьей мочой) и золотые доспехи, на которых греческой красовалось его новое имя: "Александр Второй".

"Нерон Клавдий... — протянул он, играя коротким мечом. — Я думал, что все истории о тебе, что рассказывают на Форуме, — миф…"

"Распространённое заблуждение," — ответил я, нервно оценивая расстояние до выхода.

Гефестион шагнул вперёд, его глаза вспыхнули странным изумрудным светом:

"Ты осквернил гробницу, ублюдок."

Коммод рассмеялся:

"Враки это всё — я родной и законный сын Марка Аврелия! И сегодня я совершу то, что досель не удалось ещё никому: я возьму божественную силу Александра себе!"

Олимпиада зашипела, как разъярённая кошка, её клыки блеснули в полумраке:

"Ты не достоин даже праха с его сандалий."

Император взмахнул рукой — и из темноты появилась дюжина преторианцев с копьями наготове.

"Возьмите их. Но не убивайте! Особенно старую вампиршу — я хочу посмотреть, как горит на солнце древняя кровь."

Бой начался как-то внезапно. А я рассчитывал услышать длинную и скучную речь злодея…

Вокруг замелькали словно кадры кинохроники: вот Спор вцепился в горло ближайшему преторианцу, а вот Олимпиада, двигаясь как тень, разрывает глотки одним движением острых как бритва ногтей. Гефестион... Гефестион был прекрасен. Его руки светились голубоватым пламенем, каждый взмах — и легионер падал без сознания. Древний маг не любил бессмысленных убийств.

Я скромно отбивался тростью с серебряным набалдашником в виде волчьей головы (подарок Гая на столетие), пока не услышал крик Спора:

"ЛУЦИЙ!"

Внезапно Коммод сделал рывок вперёд, схватил золотой ларец с ушебти Александра и бросился к потайной двери.

"О нет, ты не..." Заканчивать мысль не было времени.

---

9. Погоня по ночному Риму

Мы выскочили во двор как раз вовремя, чтобы увидеть, как Коммод вскакивает на коня.

Гефестион не раздумывая вскочил на другую лошадь.

"Спор, с Олимпиадой забирайте мумию! — крикнул я, запрыгивая Гефестиону за спину!"

Погоня по ночной Субуре напоминала плохую и старую чёрно-белую кинокартину. Коммод нёсся как одержимый, сбивая уличные прилавки и переворачивая повозки. Мы скакали за ним, распугивая пьяных плебеев и матерящихся проституток.

"Он действительно сошёл с ума! — крикнул я, едва уворачиваясь от летящей в меня корзины с рыбой. — Кто в здравом уме будет красть внутренности и мчаться с ними через весь город?!"

"Спасибо за ценное замечание, Префект Очевидность!" — огрызнулся Гефестион.

Мы гнали Коммода через весь город. Он нёсся как одержимый — по Священной дороге, мимо храма Весты, мимо Палатина, где когда-то жил я и где до сих пор обитал Гай, а сейчас спал очередной Геликон, не подозревая, что мы тут так оригинально развлекаемся. Конь императора сбивал прилавки, распугивал прохожих, перепрыгивал повозки. Один раз он едва не врезался в похоронную процессию, и я до сих пор не могу понять, как ему удалось не убиться.

"Куда он несётся?!" — крикнул я, едва уворачиваясь от летящей в меня корзины с рыбой.

"К амфитеатру Флавиев!" — ответил Гефестион, указывая на силуэт того, что нынче называют Колизеем, который вырастал впереди, освещённый первыми лучами солнца. Рядом сиял, покрытый золотом колосс, с моим лицом — единственное, что могло меня примирить с заполонившими город Флавиями…

И тут я вдруг осознал. Коммод не просто убегал. Он бежал к своей арене. К месту, где он чувствовал себя богом. К месту, где он мог победить красиво — на глазах у толпы, как настоящий гладиатор. Как Геркулес. Как Александр… Или же красиво умереть.

"Он хочет умереть красиво," — прошептал я, ошарашенный этим озарением.

"Он хочет умереть. Остальное — детали," — отрезал Гефестион.

Мы ворвались в амфитеатр через северные ворота. Там уже собралась толпа — тысячи людей, которые пришли на утренние игры. Они не знали, что игры отменятся. Они даже не догадывались, что сегодня на арене будет не гладиаторы, а лично император. Коммод стоял в центре, в лучах восходящего солнца, с ларцом в руках. Львиная шкура свалилась с его плеч, и кожа блестела от пота. Он тяжело дышал. Но улыбался.

"РИМЛЯНЕ! — гремел он. — СЕГОДНЯ ВЫ УВИДИТЕ..."

Гефестион спрыгнул с лошади, перескочил ограждение и шагнул на арену.

"ЗАТКНИСЬ УЖЕ."

---

10. То, чего не видел Ридли Скотт

Толпа ахнула, когда Гефестион спокойно прошёл по песку и встал напротив Коммода.

"Ты... — император побледнел. — Ты должен быть мёртв. Я лично позаботился..."

"Меня уже убивали. Не получилось," — Гефестион сбросил плащ.

Без лишних прелюдий Коммод взревел и бросился в атаку.

То, что последовало затем, даже нельзя было назвать боем. Это был разгром. Но совсем не такой, каким вы видели это в фильме "Гладиатор"...

Гефестион двигался с невозможной грацией, уворачиваясь от ударов, будто знал их все заранее. Когда Коммод в очередной раз замахнулся мечом, македонец поймал его руку и сломал запястье одним движением.

"Это за Александра," — прошипел он.

И левой рукой вонзил короткий, но безумно острый кинжал в сердце императора.

Толпа замерла. Было слышно, как пукнул носорог в своём загоне.

И вдруг тишину разорвал радостный крик префекта Рима Публия Пертинакса:

"ИМПЕРАТОР УБИТ!"

На трибунах началась паника…

---

11. Старый хаос и новый порядок

Когда мы вернулись на Палатин, город уже горел в трёх местах.

"Ну вот, — вздохнул я, наблюдая, как толпа грабит храм Кастора и Поллукса. — Опять междуцарствие. Надеюсь, Пертинакс наведёт порядок."

Гай сидел на ступенях курии, облизывая окровавленные пальцы. Выражение лица у него было довольное, как у кота, наевшегося сметаны. Вокруг молча толпились сенаторы, со страхом наблюдая за каждым его движением.

"Всё? — спросил он, увидев нас."

"Всё," — кивнул Гефестион.

"Отлично."

Гай встал, отряхнул тогу и повернулся к перепуганным сенаторам:

"Слушайте сюда, ублюдки. Теперь я здесь главный. Вернулся из отпуска. Если кто меня не помнит — пусть спросит дедушек. Официально объявляю династию Антонинов закрытой! Бобик очень старался, но всё-таки издох… Коммод был последним из Антонинов. Последним звеном в цепи, которую ковали Нерва, Траян, Адриан и Марк Аврелий. Цепь оборвалась. И знаете почему? Потому что Марк Аврелий, при всей своей великой мудрости, совершил одну ошибку: он сделал наследником сына, а не лучшего из своей администрации. Марк думал, что кровь важнее заслуг. Он ошибся. И не слушал моих советов. Результат — налицо…"

Гай вздохнул.

"Для начала мы сейчас быстренько оформим Коммода врагом отечества."

"Но... традиции... закон..." — залепетал Квинт Эмилий Лет.

Гай рассмеялся:

"Помолчи, Эмилий Лет, не то канешь в туалет. Какой, к Орку, закон? Неумная какая-то шутка. Спор, принеси-ка мне топор."

Спор не двинулся с места. Он знал, что Гай шутит. Ну, почти...

"Ладно, — Гай махнул рукой. — Обойдёмся без топора. Но законы мы всё равно перепишем. А Сенат... Сенат я разгоню. На время. Пока вы не научитесь голосовать правильно."

Он подошёл к Пертинаксу, который стоял в стороне, бледный, с трясущимися руками, но с попыткой сохранить достоинство.

"Ты — новый император, — ткнул его пальцем Гай. — Пока что. Я присмотрю за тобой. Если будешь умным мальчиком, я позволю тебе править. Если нет — найдётся какой-нибудь новый Флавий."

Пертинакс посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

"Я буду умным мальчиком," — сказал он.

"Вот и отлично!"

---

12. Дидий Юлиан, или Аукцион века

Прошло три месяца. Пертинакс правил — и правил неплохо. Но преторианцы, которые привыкли получать подарки от Коммода, не оценили его строгости. Они убили его. Даже дядюшку не побоялись. Но он не вмешался — ему, видите ли, было весело. И тогда произошло то, чего не было даже в самые безумные времена: преторианцы объявили аукцион на трон.

Я узнал об этом от Гая. Он прислал мне письмо — короткое, как всегда, но с массой подробностей. Я перечитал его несколько раз и понял, что это надо сохранить для истории.

"Луций,

Ты не поверишь. Преторианцы продают империю с аукциона. Начальная цена — двадцать пять тысяч сестерциев на каждого гвардейца. Участников двое: Дидий Юлиан и какой-то Тит Флавий Сульпициан. (Я, похоже, сглазил: Флавий нарисовался мгновенно!) Сульпициан пришёл первым, но Юлиан перебил ставку, пообещав больше. И знаешь, что самое смешное? Они торговались, как две бабы на рынке. Юлиан кричал: 'Я дам по тридцать тысяч!' Сульпициан: 'А я — по тридцать пять!' Юлиан: 'А я — по сорок!' Сульпициан: 'А я... а я...' И тут преторианцы сказали: 'Хватит. Юлиан, ты победил. Тащи деньги.'

Представляешь? Империя продана. Как кусок мяса на базаре. Я смеялся так, что Олимпиада прибежала проверить, не сошёл ли я с ума. (Она у меня гостит. Вместе с питоном. В общем — не спрашивай…)

Теперь Юлиан сидит на троне и раздаёт обещанное. Каждому преторианцу — по двадцать пять тысяч. Это, между прочим, минимум шесть миллионов сестерциев. Он взял их из казны. Из той самой казны, которую мы с тобой столько лет собирали. А преторианцы — уникальные лохи! Они радуются, совершенно забыв, что им пообещали по сорок тысяч. Я уже предвкушаю, что будет, когда они вспомнят.

Я поговорил с Дидием. С глазу на глаз. Он мне сказал: 'Я купил империю, значит, она моя.' Я ему ответил: 'Ты купил не империю. Ты купил билет на тот свет. Причём в один конец.' Он не понял. Ну и ладно.

Север уже идёт. (Или Юг? Я вечно их путаю. Септимий — это который с севера? Или который на юге? В общем, тот, который с легионами.) Он идёт на Рим. Юлиан уже трясётся. Я ему сказал: 'Не трясись. Трястись бесполезно. Ты умрёшь через три дня.'

Знаешь, что он сделал? Он заплакал. Император. Заплакал. Как Клавдий, когда тот понял, что от трона не отвертеться… Я дал ему платок. Он высморкался и спросил: 'А можно я хотя бы статую себе поставлю?' Я разрешил. Пусть поставит. Она всё равно простоит недолго.

В общем, готовься. Рим опять в хаосе. Приезжай, если хочешь. Но лучше не надо. Здесь сейчас не место для ранимых поэтов.

Твой дядя Гай.

P.S. Я тут подумал: а может, мне самому стать императором? Шутка! Скорее нет. Лучше я провозглашу себя диктатором! Гы-гы!"

Я перечитал это письмо три раза. Потом отложил его и налил себе крови.

"Спор, — сказал я. — Ты сейчас умрёшь! Империю продали с аукциона."

"У, как интересно," — скривился он. — "И что? Мы поедем в Байи?"

"Мы и так в Байях, а я к тому, что мы живём в самое безумное время. А может, дядюшка прав? Может, ему и правда стоит стать императором?"

Спор посмотрел на меня долгим взглядом.

"Он и так император," — сказал он. — "Уже сто пятьдесят лет…"

Я подумал и согласился.

---

13. Возвращение домой

Мы стояли в гробнице Александра — той самой, куда четыре месяца назад вломился Коммод. Теперь здесь было тихо. Так тихо, что слышно было, как капает вода где-то в дальнем углу, как шуршит песок, проникающий сквозь трещины в стенах, как дышит сам камень.

Саркофаг стоял на своём месте — золотой, массивный, в форме храма. Двенадцать малахитовых колонн окружали его, и в свете факелов казалось, что они выросли из-под земли, чтобы охранять покой того, кто когда-то завоевал полмира. Рядом, на мраморном постаменте, лежал золотой ларец с ушебти — теми самыми, которые Коммод пытался унести, но не успел. Символы на крышке ларца тускло мерцали, отражая пламя.

Олимпиада стояла у саркофага, положив руки на его крышку. Её пальцы медленно скользили по холодному золоту, будто она пыталась на ощупь вспомнить черты сына, которых уже не было. Её лицо было спокойным. Впервые за всё это время — спокойным.

Она не плакала. Она просто стояла. И в её молчании было больше, чем в любых словах.

Гефестион стоял чуть поодаль. Он смотрел не на саркофаг, а куда-то вдаль — туда, где за стенами гробницы шумела Александрия. Живая. Равнодушная. Вечная. Он молчал. Но в его глазах, в этом странном золотистом сиянии, которое никогда не гасло, мелькнуло что-то похожее на облегчение. Или на прощание. Или на то и другое сразу.

Я стоял у входа, опираясь на свою трость — ту самую, с головой волка. Я не знал, что сказать. Впрочем, иногда слова излишни. Особенно когда ты стоишь в гробнице человека, который умер пятьсот лет назад, но чей прах только что вернулся из головокружительно опасной поездки.

Я вздохнул и отхлебнул из ампуллы. Кровь была тёплой — я специально посетил гладиаторов. Для такого случая.

"Ну что ж... — сказал я, нарушая тишину. — Ещё одно приключение позади."

Мой голос прозвучал громко. Слишком громко для этого места. Я поморщился. Но было поздно.

Спор, который стоял у противоположной стены, сложив руки на груди, фыркнул:

"До следующего."

Он был прав. Приключения не заканчиваются. Они просто делают паузу.

Олимпиада наконец оторвала руки от саркофага. Она повернулась ко мне. В её глазах, древних, как сам Египет, блеснули слёзы. Но она улыбнулась. Тихо. По-матерински.

И вдруг — я не знаю, почему, — я подошёл к саркофагу. Я снял с шеи маленький амулет — тот самый, с изображением солнечного диска с ручками, который когда-то дала мне Меритатон. Я положил его на крышку саркофага. Рядом с золотым ларцом.

"Пусть остаётся," — проговорил я. — "Он ему больше нужен, чем мне."

Олимпиада ничего не сказала. Она просто кивнула.

Гефестион подошёл ко мне и положил руку на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Живую.

"Пойдём," — сказал он. — "У нас ещё есть дела."

Мы вышли из гробницы. Факелы догорали. За нашими спинами остался Александр — бог, что завоевал мир и умер в Вавилоне. И который внезапно посетил Рим. Пусть даже и через пятьсот лет после смерти…

Гефестион обернулся. В глазах его плескалась тоска. Потом он поднял руки. Его пальцы вспыхнули голубоватым светом — тем самым, который я видел во дворце, когда он разбрасывал преторианцев, как соломенные чучела.

Свет разлился по стенам гробницы. По колоннам. По потолку. Камень задрожал. Не как от землетрясения — иначе. Мягко. Будто сама гробница вздохнула.

Трещины в стенах начали затягиваться. Дверь — тяжёлая, бронзовая, с выгравированными именами фараонов и их богов — медленно закрылась. Сама. Без скрипа. Без сопротивления.

А потом на ней проступила сияющая печать. Македонская звезда. Та самая, которую Олимпиада своими руками вышила когда-то на саване сына. Она вспыхнула — ярко, коротко — и погасла, навсегда оставшись выжженной на металле.

Гефестион опустил руки. Свет погас. На нас обрушилась тьма — только факел в руке Спора слегка тлел.

"Теперь никто не войдёт," — сказал он тихо. — "Ни Август. Ни Коммод. Ни какой другой император. Ни даже время. И никто никогда больше не найдёт это место!"

Олимпиада подошла к двери. Коснулась печати пальцами. Долго стояла. Молча.

Потом повернулась и пошла по улице. Мы — за ней.

Гробница Александра осталась позади. Запечатанная. Тихая. Вечная.

---

P.S. А знаете, что самое смешное?

После гибели Дидия Юлиана Сенат разбежался. Самозванцы же объявляли себя императорами раз в неделю.

И тогда...

Гай назначил себя диктатором.

"Надоело! — рявкнул он, закалывая очередного претендента. — Теперь я здесь главный, и это пребудет вовеки! Ну, или пока мне не надоест."

Сенат он разогнал. Преторианскую гвардию поголовно утопил в Тибре.

Провинции пригрозил сжечь.

А Септимию Северу сказал:

"Вали обратно в свой Карнунт. Будешь нужен — позову."

Септимий не спорил.

P.P.S. Историки потом напишут, что Коммода убили в бане. Собственный фитнес-тренер. Пусть будет так. Версия фильма "Гладиатор" ещё более дурацкая. О содержании второго фильма я умолчу — пусть об этом напишет Гета.

Конец тринадцатой главы.

Глава 14

Глава четырнадцатая: "Когда Спящий проснётся"

(Записки бывшего императора, который слишком стар для всех этих загадок, но слишком любопытен, чтобы отказаться совать в них свой нос)

---

Март 193 года н.э., Александрия

---

1. Ночные гости

Я проснулся от того, что Спор резко сел на кровати, застыв, как охотничий пёс, учуявший добычу. Его пальцы впились мне в плечо — не больно, но достаточно, чтобы я мгновенно пришёл в себя. В темноте я увидел, как его зрачки расширились, втягивая в себя остатки лунного света, что струился из-за занавесок.

"Кто-то в саду," — прошептал он, и его глаза вспыхнули вампирским красным огнём. (Я так не умею. Способности тех, кто охотится в ночи, мне не даются. Вообще, мне иногда кажется, что я недоделок какой-то. Больше ста лет вампирского стажа, а я до сих пор не могу отрастить когти или раствориться в тумане. Позор!)

Я потянулся к шкатулке у изголовья, где лежал мой кинжал (подарок Гая — серебряный, с рубином в виде капли крови на рукояти). Лезвие блеснуло, отразив глаза Спора, рукоять привычно легла в ладонь.

"Опять эти идиоты из культа Амона?" — зевнул я. — "В прошлый раз им не понравилось, как я перефразировал их гимны в похабные куплеты. Хотя, надо признать, куплеты были хороши."

Спор уже скользнул к окну, сливаясь с тенями. Даже после ста двадцати лет вместе я всё ещё удивляюсь, глядя, как он движется — будто сама тьма обтекает его, лаская. Он не ходит, он словно перетекает из одного места в другое. Он не дышит, он впитывает ночь.

"Нет," — его голос стал жёстким. — "Это не жрецы."

В саду раздался свист — резкий, как удар хлыста. В комнату влетел камень, обёрнутый в пергамент, и ударился о стену рядом с моей головой. Я потянулся с ложа и поднял этот свёрток. Развернул.

Письмо, написанное кровью... Как банально! Хотя кровь была свежая, ещё влажная. Кто-то порезал себе палец совсем недавно.

"Нерон. Ты украл то, что не принадлежит тебе. Ты разбудил тех, кто должен спать. Верни тело в гробницу до новолуния — или мы отправим тебя на прогулку при свете солнца!"

Спор фыркнул:

"Оригинально. Они (кто бы они ни были), похоже, не в курсе, что ты не боишься солнца. Так что будешь гулять в одиночестве хоть до Морковкина заговения. Особенно учитывая, что я днём сплю как убитый. И вообще: таким образом логичнее угрожать было бы мне."

Но я уже сжимал пергамент так, что костяшки побелели. Свежая кровь. Свежая угроза. Глупая… а глупая ли? Новолуние — через три дня.

"Но они всё равно угрожают," — тихо проговорил я. — "И ещё: украл не я, а Коммод. Если речь об Александре. Я, между прочим, его вернул!"

Спор ухмыльнулся:

"Об этом они тоже, похоже, не в курсе… матчасть явно не учат…"

Он взял из моих рук камень и метнул обратно в ночь с такой силой, что где-то в саду раздался глухой стон. Кто-то упал. Кто-то метнулся к ограде.

Я подошёл к окну и выглянул. Сад был пуст. Только трава примята в том месте, где упал незваный гость. Спор уже стоял там, его ноздри раздувались, втягивая ночной воздух.

"Он быстро оклемался и сбежал," — сказал Спор. — "Но оставил запах. Пахнет... кровью и чем-то ещё. Травой? Нет. Чем-то жжёным."

"Жжёным?"

"Как будто кто-то сжигал эту траву. Кстати — это конопля."

Я вздрогнул. Конопля. Это слово мне не понравилось.

"Ты уверен, что это не жрецы Амона?"

"У жрецов Амона другой запах. Ладан и масло. Они не вдыхают дым конопли. А здесь... здесь пахнет скифами, как минимум."

"Мне угрожают скифы?"

"Не знаю. Но на всякий случай будем осторожны," — он взял меня за руку, прижал губы к моему запястью, где испуганно пульсировала вена. — "Но сначала — завтрак. Расследовать преступления натощак — дурной тон. Особенно для такого эстета, как ты. Только умоляю: не начинай свой день с крови пьяного матроса. Ты в прошлый раз три дня отрыгивал."

"Это была не отрыжка. Это была творческая рефлексия."

"Это была отрыжка, Луций."

---

2. Убийство

Чтобы сопровождать меня, Спору пришлось закутаться в чёрный плащ с ног до головы. Плюс нацепить огромную, как зонт, шляпу. Редкие утренние прохожие от него шарахались, собаки лаяли вслед, зато солнце однозначно не могло ему навредить.

Мы отправились к гробнице Александра — проверить, всё ли в порядке с печатью.

Печать была сломана.

Македонская звезда, которую Гефестион выжег на бронзовой двери, почернела и осыпалась. Сама дверь была приоткрыта — настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. Или даже трое.

Золотого антропоморфного саркофага, в котором покоилось тело Александра, в гробнице не было.

Гробница пахла воском и смертью. Там мы и нашли Птаххотепа...

Старый жрец лежал в луже собственной крови, но это была не просто лужа — кто-то тщательно начертил на мраморных плитах пола македонскую звезду, используя его кровь. Линии были ровные, аккуратные. Работал маньяк-профессионал. Или фанатик.

Я обошёл гробницу по кругу. Всё было перевёрнуто. Огромный внешний саркофаг в виде храма стоял на месте, но пустой — крышка откинута, внутри только пыль и запах старого ладана. На полу — следы. Много следов. Кто-то ходил по крови здесь взад-вперёд, и не один раз.

"Смотри," — Спор указал на стену. — "Здесь была факельная подставка. Её вырвали."

Я подошёл. Действительно, из стены торчал обломок бронзового крепления. Кто-то вырвал факел с силой. Слишком большой силой для человека.

"Скифы?" — спросил я.

"Или кто-то другой," — ответил Спор. — "Но не люди. Люди так не делают. Хотя, я не знаю, как ведут себя скифы, надышавшись жжёной конопли…"

Я наклонился, рассматривая пол. Там, где не было крови, плиты были покрыты тонким слоем пыли, и на ней отпечатались следы. Босые ноги. Три пары. Люди вошли, остановились. И ни следа борьбы.

"Птаххотеп не сопротивлялся," — сказал я. — "Он знал этих скифов."

"Или он знал, что сопротивляться бесполезно."

"Боги," — я присел на корточки возле трупа, стараясь не наступить на кровавые линии. — "Они убили его как жертвенное животное."

Спор, стоявший у двери и осматривавший гробницу взглядом, от которого ничего не могло укрыться (его чёрный плащ оттенял блеск малахитовых колонн), внезапно подал голос:

"Луций. У него в руке..."

Я нагнулся и разжал окоченевшие пальцы. В ладони был зажат обломок таблички с греческой буквой:

Λ

"Лямбда?" — я перевернул осколок. — "Λαός? Λέων?.."

"Λαοκόων," — хихикнул Спор за моей спиной.

"Лаокоон?" — я поднял бровь. — "Тот самый, которого змеи задушили?"

"Нет..." — Гефестион подошёл совершенно неслышно и теперь стоял в шаге от меня, его золотистая кожа казалась почти светящейся в свете факелов.

"Не задушили? Или был ещё какой-то Лаокоон?"

"Нет," — повторил маг, шагнув ближе, его тень упала на кровавую звезду. — "Λαοί — 'народ'. Но не наш. И, тем более, не ваш. Так маги называют тех, кто старше пирамид."

"Ничего не понимаю…"

"Здесь рядом, в катакомбах под храмом Сераписа," — продолжал Гефестион, — "есть группа жрецов, которые веками охраняли гробницу Александра. Они называют себя 'Дети Лаоса'."

"И что, они решили, что мы со Спором украли их реликвию? После того, как еле отобрали её у Коммода?"

"Хуже. Они думают, что ты хочешь воскресить Александра."

Я фыркнул:

"Да я бы и себя-то воскрешать не стал, будь у меня выбор! Хотя, вру... стал бы, непременно стал бы. Особенно если бы можно было воскреснуть молодым и красивым. И без этих дурацких клыков."

Спор хмыкнул и повернулся к Гефестиону:

"Отправляемся в подземелья? Очень своевременная мысль! Там, хотя бы, нет солнца!"

---

3. Тени под городом

Александрийские катакомбы — не место для прогулок. Это вообще не место для любого рода деятельности. Во-первых, там воняет! Во-вторых, там полно крыс. В-третьих, там грязно, как в Остийских латринах. Я весь перепачкался!

Спор шёл первым, его плащ развевался за ним, как большие чёрные крылья, и делал его похожим на большую летучую мышь. Нет, не так! Он делал его похожим на человека-летучую мышь. Я следовал за ним, держа в руках лампу — её свет дрожал, будто боясь осветить то, что пряталось впереди.

"Спор! Как тебе идея поэмы о человеке-летучей мыши?"

"И чем этот человек будет заниматься?" — хихикнул Спор. — "По ночам носиться по Риму в чёрном плаще и маске и, мешая вигилам, защищать всех сирых, убогих и обиженных?"

"Ты, как всегда, зришь в самую суть!" Тут я споткнулся о какой-то череп и схватил Спора за руку: "Ты уверен, что это правильный путь, Гефестион?"

Пальцы Спора сжали мои — сразу стало как-то спокойнее.

"Нет. Но я кого-то чувствую." — Гефестион принюхался. — "Пахнет... не людьми."

Я принюхался (как всегда, без толку):

"А кем тогда? Летучими мышами?"

"Летучими мышами пахнет в другом туннеле. А здесь пахнет чем-то, что я не могу назвать. И это меня пугает."

"Это запах жжёной конопли!" — резюмировал Спор.

Мы пошли дальше. Туннель сужался, стены почти смыкались, и я чувствовал, как камень давит на плечи. Лампы не хватало — её свет выхватывал из темноты только фрагменты стен, покрытые символами, которые, казалось, двигались в мерцающем пламени.

"Спор," — прошептал я. — "Ты не находишь, что эти символы... меняются?"

Он остановился. Присмотрелся.

"Нет. Они не меняются. Это оптическая иллюзия."

"Ты уверен?"

"Нет. Но я не хочу, чтобы ты паниковал."

Я хотел ответить что-то остроумное, но вдруг услышал звук. Тихое, ритмичное постукивание. Как будто кто-то стучал костяшками пальцев по камню. Медленно. Снова и снова.

"Слышишь?"

Спор кивнул. Его рука скользнула под плащ, к кинжалу.

"Откуда это?"

"Не знаю. Но оно становится громче."

Мы пошли дальше. Звук усиливался. Теперь он был похож на барабан — глухой, низкий, отдающийся в моих костях. Я чувствовал его в груди, в горле, в кончиках пальцев.

"Это не может быть просто эхо," — сказал Гефестион. Его голос дрожал. — "Это что-то живое."

"Живое?" — переспросил я. — "В катакомбах?"

"Здесь много чего живёт. И не всё из них — люди."

Гефестион поднял лампу.

Стены туннеля были испещрены символами:

· Солнце с руками-лучами (мой старый знакомый Атон)

· Змеи, обвивающие меч, наполовину торчащий из здоровенного камня

· Фигура с головой шакала и огромным фаллосом, но не Анубис — что-то древнее...

И везде надписи, надписи на незнакомом языке.

"Это не египетское," — прошептал Гефестион, освещая непонятные тексты. — "И не греческое. Это язык... другого народа."

Он остановился. Странно хмыкнул.

"Что такое?" — поинтересовался я.

"Тут лежит папирус. В нише. Он... он явно очень древний. Думаю, ему не меньше трёх тысяч лет."

Гефестион протянул руку и вытащил из каменной ниши свёрток папируса, обёрнутый в промасленную ткань. Ткань рассыпалась в прах, как только он её коснулся. Папирус же остался цел. Гефестион развернул его — медленно, осторожно, как будто держал в руках живую змею.

"Что там написано?" — я подошёл ближе.

"Это... предупреждение. Написанное на языке, которого больше никто не помнит. Но я помню. Я учился ему в Вавилоне, когда Александр ещё был жив."

Он замолчал. Его глаза пробегали строки, и с каждой строкой его лицо становилось всё бледнее.

"Гефестион?"

"Здесь сказано: 'Тот, кто потревожит печать, выпустит Спящих. Они придут из-под земли. Они будут пить солнце, пока не останется тьма. И тогда наступит конец всему.'"

"И это всё?"

"Нет. Есть ещё кое-что." — Он поднял глаза. — "Внизу стоит подпись. Тронное имя фараона. 'Эхнатон'."

"Эхнатон?"

"Тот самый. Похоже, он знал о них. Он запечатал их. И он предупреждал, что однажды кто-то придёт и откроет дверь."

Тишина повисла в туннеле. Даже крысы, кажется, перестали шуршать.

"Значит, мы не первые, кто вляпался в эту историю," — пробормотал я.

"И, возможно, не последние," — ответил Гефестион, аккуратно сворачивая папирус.

Спор внезапно остановился, оттолкнув меня к стене:

"Слышишь?"

Тихий шёпот. Не голос — скорее, звук, от которого кровь стынет в жилах. Он шёл отовсюду и ниоткуда. Из стен. Из пола. Из воздуха.

Из темноты вышли три фигуры.

Чёрные одежды. Лиц не видно. Но под капюшонами — жёлтые глаза с вертикальными зрачками, светящиеся, как у кошек.

"Ты пришёл забрать его тело?" — прошипел первый.

"Тогда мы возьмём твоё," — добавил второй, указывая на меня.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. А может, это местные термиты залезли за шиворот...

"Попробуйте," — я оскалился, чувствуя, как впервые мои ногти удлиняются. — "Но сначала — пара вопросов. Кто вы? И почему вы боитесь, что Александр проснётся?"

---

4. Роллинс отдыхает

И тут оказалось, что:

1. "Дети Лаоса" — не скифы и даже не люди. Они — стражи, охраняющие не гробницу, а то, что под ней.

2. Александр не просто похоронен в Александрии — его тело держит дверь в потусторонний мир закрытой.

3. Если его убрать — проснутся "Спящие". А вовсе не Александр — я опять что-то напутал...

"Кто они — эти Спящие?" — спросил Спор, его голос звучал хрипло.

"Те, кто был здесь до людей," — ответил третий страж. — "Те, кто пил солнце, как вино. И будут пить снова, коли Дверь откроется. Мир будет погружён во мрак."

Гефестион побледнел и повернулся ко мне:

"Они говорят о... богах?"

"Нет," — жёлтые глаза вспыхнули. — "О демонах. О тех, кого боги заперли."

"Мы сторожили Гробницу Александра 500 лет," — голос старшего скрипел, как песок в жерновах. — "Но тело Александра перемещали, и Спящие стали просыпаться. Дайте нам сжечь тело — пусть Спящие проснутся и уничтожат мир! Мы не хотим больше сторожить подземелья! Или же дайте нам новую печать, что надёжно запечатает Спящих! Придумайте, что это будет? Кто это будет? Или же мы убьём вас!"

Было страшно, но у меня просто задело в одном месте:

"Так кто же вы?" — снова спросил я. — "Вы сказали, что вы — не люди. Но вы и не боги. Тогда кто?"

Первый страж шагнул вперёд. Его жёлтые глаза вспыхнули ярче.

"Мы — те, кто остался. Когда боги запирали Спящих, они создали стражей. И чтобы те не были ни людьми, ни богами — сплели их из волокон конопли. Мы — дети Лаоса. Мы — стражи Двери."

"И сколько вас?"

"Было семь. Осталось трое. Остальные погибли. Когда тело Александра увозили в первый раз, мы потеряли двоих. Когда его увозили во второй, мы потеряли ещё двоих. Теперь нас трое. И мы устали."

"Устали?"

"Мы сторожили эту дверь пятьсот лет. Пятьсот лет в темноте. Пятьсот лет без солнца. Мы не помним, как выглядит день. Мы не помним, как звучит смех. Мы помним только камень. И тишину. И шёпот Спящих, который никогда не прекращается."

Второй страж поднял голову. Его голос был хриплым, как скрип несмазанных дверных петель.

"Мы не хотим больше сторожить. Мы хотим уйти. Но мы не можем. Пока дверь закрыта, мы привязаны к ней. Мы — часть печати. Мы умрём, если печать сломается. Но если печать сломается, умрёт весь мир. Мы устали выбирать."

Страж замолчал. Тишина повисла в туннеле, тяжёлая, как могильная плита. Я посмотрел на них — трёх уставших существ, которые пятьсот лет сторожили дверь в никуда. Мне стало их жалко. Почти.

"Слушайте," — я выступил вперёд. — "У меня к вам деловое предложение. Вы не хотите больше сторожить? Я не хочу, чтобы мир рухнул. Давайте так: вы отдаёте мне Александра, я решаю проблему с печатью, а вы... ну, не знаю. Идёте в отпуск. Едете на море. Я знаю одно место в Байях. Там хорошо. Там тепло. Там яблоки. И никаких демонов."

Стражи переглянулись. Жёлтые глаза мигнули.

"Ты предлагаешь нам... отпуск?"

"А почему нет? Пятьсот лет без выходных — это нарушение всех мыслимых трудовых норм. Даже у рабов в Риме есть праздники. Вы слышали про Сатурналии? Вот. Отпуск — примерно то же самое…"

---

5. Выбор без выбора

Мы стояли перед саркофагом Александра в его гробнице. Тело вернулось на своё место.

"Что будем делать?" — Спор взглянул на меня с надеждой. — "Ты знаешь?"

Я посмотрел на лицо Александра — всё ещё прекрасное, будто он спал. (Ну, если не считать отломанного Августом носа...)

"Если мы оставим его здесь — 'Дети Лаоса' убьют нас. Если унесём — проснутся 'Спящие'."

Спор пнул саркофаг сапогом:

"Значит, выбираем третий путь. Убить стражей, оставить Александра и в будущем найти, чем заменить печать."

Я рассмеялся:

"Просто, как меч гладиатора. Люблю твои планы."

Гефестион положил руку на крышку саркофага:

"Есть ещё вариант."

"Какой?"

"Спросить у Олимпиады. Надо срочно её разыскать."

"Олимпиада?" — я поднял бровь. — "Она сейчас в Египте? Или в Риме? Она никогда не говорит, где её искать."

"Она оставила мне амулет," — сказал Гефестион. — "Когда мы расставались. Она сказала: 'Если понадоблюсь — сожги его, и я приду'."

"И ты его не сжёг?"

"Я надеялся, что не понадобится."

Он достал из складок туники маленький амулет — золотой диск с изображением змеи, кусающей свой хвост. Уроборос. Символ вечности. Символ Олимпиады.

"О-о-о-чень инте-е-е-ресно…" — протянул Спор. — "Как вы собираетесь сжечь кусок золота?"

"А это не золото," — улыбнулся маг. — "Это какая-то отвердевшая эманация."

"Тогда сжигай," — махнул я рукой.

"Сейчас?"

"Сейчас. У нас нет времени ждать."

Гефестион кивнул. Он поднёс амулет к лампе. Пламя лизнуло "золото", и оно вспыхнуло — ярко, что аж зажмуриться пришлось. Амулет рассыпался в прах. В воздухе повис запах ладана и чего-то ещё. Чего-то древнего. Но точно — не конопли!

"Теперь ждём," — сказал Гефестион. — "Она придёт. Но не сразу. Ей нужно время."

"Сколько?"

"День. Может, два."

"У нас три дня до новолуния."

"Значит, будем ждать."

Я вздохнул. Ждать. Я ненавидел ждать. Но выбора не было. А ещё ужасно хотелось есть…

Я посмотрел в саркофаг. На Александра. На его лицо, спокойное, будто он спал. Мне вдруг захотелось его разбудить и спросить: "Слушай, царь, а ты знал, что твой покой станет главной проблемой моей бессмертной жизни?"

"Луций, — Спор тронул меня за руку. — Ты опять разговариваешь с трупом?"

"Я не разговариваю. Я думаю про себя. Это разные вещи."

"Ты думаешь про себя уже пять минут. И, судя по выражению лица, ты думаешь что-то очень нехорошее."

"Я думаю о том, что если мы не найдём Олимпиаду за три дня, мне, возможно, придётся стать печатью. А это, знаешь ли, не входило в мои планы на эту весну. У меня были другие планы. Написать поэму. Съездить в Рим. Убить пару сенаторов. Обычные дела."

"Ты никогда не убивал сенаторов."

"Я имел в виду — в переносном смысле. Своими стихами."

---

6. Утро, которое может не наступить

Когда мы выбрались из гробницы, уже почти светало.

Спор зашипел, кутаясь в плащ — до рассвета оставались минуты.

Я притянул его к себе и поплотнее закутал. В этой широкополой шляпе он выглядел особенно по-дурацки. Но я люблю его и такого.

"Домой?"

Он кивнул, но в его глазах читалось беспокойство.

"Луций... что, если эти 'Спящие' всё-таки проснутся..."

"Значит, придётся петь им колыбельную," — я зевнул. — "Но сначала самим бы не мешало выспаться..."

Мы шли по улице, и я чувствовал, как за нами следят. Сверлят затылок просто. Но не глазами. Словно как-то иначе. Ментально. Что-то пряталось в тенях и ждало. Новолуние — через три дня. Я знал это. И оно тоже знало.

"Спор," — тихо прошептал я. — "Ты чувствуешь их?"

"Да. И самое интересное — их больше, чем трое."

"Сколько?"

"Я не знаю. Но они повсюду. В каждом переулке. За каждой стеной. Они ждут."

"Чего?"

"Сигнала. Или ночи. Или чего-то ещё. Это явно не Дети Лаоса."

Я вздохнул. Три дня. Три дня до того, как что-то древнее и голодное проснётся и решит, что мир — это шведский стол.

"Знаешь, Спор, — сказал я. — Я вдруг понял, что мы никогда не жили спокойно. Такое ощущение, что вселенная специально придумывает для нас всё новые и новые проблемы."

"Может, это потому, что ты сам их ищешь?"

"Я? Ищу?"

"Ты всегда лезешь в самое пекло. Всегда. Сначала постройка храма. Потом тело Александра. Потом катакомбы. Может, стоит иногда... не лезть?"

Я задумался. Он был прав. Я действительно всегда лез. Но разве это плохо?

"Если бы я никуда не лез, — сказал я наконец, — я бы не встретил тебя. Не спас Александра. Не построил бы храм. Не написал бы поэму о человеке-летучей мыши."

"Ты ещё её не написал."

"Но я планирую! А это уже кое-что. И кстати: думаю, там должна быть женщина-кошка — она привнесёт египетский колорит."

Мы дошли до дома. Спор запер дверь, закрыл ставни, задёрнул шторы. Он делал это быстро, привычно, как будто готовился к осаде. Может, так оно и было.

"Луций," — внезапно сказал он. — "Я боюсь."

Я вытаращился на него. Спор боялся! Спор, который не боялся ни преторианцев, ни Гая, ни самой смерти. Он боялся? Этого не может быть!

"Чего?"

"Не знаю. Но это чувство... оно сильнее меня. Как будто что-то древнее проснулось. И оно внимательно смотрит на нас. Изучает."

Я подошёл к нему и обнял. Он прижался ко мне, и я почувствовал, как передёрнулись его плечи.

"Мы справимся," — сказал я. — "Как всегда."

"Как всегда," — послушно повторил он. Но в его голосе не было уверенности.

---

P.S. Спор спит, свернувшись калачиком в нашей спальне с заколоченными ставнями. А я пишу эти строки и думаю: почему все самые интересные тайны обязательно связаны с тем, что лучше не трогать?

P.S. Если новой главы не будет — значит, мы всё-таки решили потрогать.

P.P.P.S. Я спросил Спора, что он думает о нашем положении. Он ответил: "Я думаю, что ты сошёл с ума. Но я всё равно пойду за тобой. Потому что иначе ты пойдёшь один. А один ты обязательно влипнешь в какую-нибудь историю."

Я не стал спорить. Он был прав. Как всегда.

---

Конец четырнадцатой главы.

---

Глава 15

Глава пятнадцатая: "Колыбельная для Спящих"

(Записки бывшего императора, который уже пожалел, что не лёг спать вовремя)

---

Март 193 года н.э., Александрия. Рассвет, который не принёс покоя

---

1. Олимпиада, или "Мать, прости меня... опять"

Мы нашли её там, где и следовало ожидать — в подвале полуразрушенного храма Исиды, среди глиняных черепков и высохших цветов. И, конечно же, в окружении десятка змей. О, змеи! Любимые питомцы Олимпиады... Олимпиада сидела на каменном блоке, укутанная в плащ из шкур гиен, и чистила яблоко кривым, но очень острым ножом. Маленькие геккончики подбегали и прямо с рук хватали кусочки очищенного плода. Харон — её обожаемый гигантский питон — приподнял голову из-за проваленной колонны и внимательно осмотрел нас тяжёлым немигающим взглядом. Видимо, признал, потому что голова опустилась и питон закрыл глаза.

"А, — Олимпиада даже не подняла глаз. — Значит, 'Дети Лаоса' уже нашли вас. Кстати, оказывается, они предупреждали Коммода не трогать саркофаг."

"Но он не послушался, — я пнул пустую амфору, — потому что Коммод был самодовольным бородатым идиотом. А теперь они хотят убить нас, если мы не придумаем, чем заменить Александра в качестве 'печати'."

Олимпиада откусила кусок яблока, жуя медленно, как могла бы жевать змея. Но змеи не жуют — это я помню ещё с курса естествознания, что читал мне Сенека. Только спустя несколько минут до меня дошло, что она ест.

"Ты прав. Он был идиотом. Но ты — последний из Юлиев-Клавдиев. И ты всегда находишь выход. Даже если это вход." — она выплюнула яблоко. — "Не могу отвыкнуть жевать человеческую пищу. Особенно, когда невротичаю."

Олимпиада протянула руку к кубку с кровью и прополоскала рот. Вытерла губы и положила остатки яблока прямо на пол. Геккончики, радостно вереща, устремились к плоду.

Я смотрел на неё и думал: "Мать, прости меня...".

Это была не моя мать. Моя мать — Агриппина — была отравительницей, развратницей, хамкой, интриганкой и, в общем-то, редкостной дрянью. Но она была моей матерью. И я до сих пор помнил её возмущённое лицо, когда она, уперев руки в бок, смотрела на меня в последний раз. Тогда я ещё не знал, что этот раз будет последним...

Но сейчас я думал не о ней. Я думал об Олимпиаде. Потому что та была матерью Александра. А я — уже второй раз за последние месяцы — втягивал её в историю с телом её сына. Первый раз — когда Коммод спёр саркофаг. Второй раз — сейчас, когда "Спящие" решили, что наконец выспались.

"Мать, прости меня... опять", — повторил я про себя. И вслух добавил:

"Олимпиада, прости."

Она подняла бровь.

"За что?"

"За то, что мы опять втягиваем тебя в это. За то, что твой сын не может обрести покой. За то, что мы не можем просто оставить его в покое."

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась — тихо, по-матерински.

"Луций, — сказала она. — Сколько раз можно повторять 'За то'? У меня уже зубы ломит. И вообще — ты никуда меня не втягиваешь. Я сама втянулась. Ещё когда родила Александра. Ещё когда согласилась на эту сделку. Ещё когда стала ламией. Я в этой истории с самого начала. Так что не извиняйся. Просто помоги мне закончить это."

Я кивнул. И подумал: "А сама-то? Столько раз повторить 'Ещё, когда...'"

Спор, до сих пор молчавший, скинул шляпу элегантным движением руки (она отлетела в угол, напугав семейство кобр) и шагнул вперёд:

"У тебя есть решение. Я это чувствую."

Древняя колдунья ухмыльнулась, обнажив белоснежные клыки:

"Конечно. Но сперва скажите... что вы знаете о Лаокооне?"

---

2. Миф, который оказался правдой

Гефестион, до этого молча стоявший в тени, резко выпрямился:

"Жрец, которого убили змеи за то, что он предупредил троянцев о данайцах?"

"Нет, — Олимпиада пнула огрызок ногой, и он врезался в стену. Ящерки обиженно разбежались. — Лаокоон — не человек. Это место. Там, где 'Спящие' ближе всего к поверхности. И там же — должно находиться единственное, что может их сдержать."

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

"Что именно?"

"Змеи, — она провела пальцем по горлу. — Могучие, древние змеи. Две из трёх уже мертвы... но одна ещё жива. И если мы найдём её..."

Спор перебил:

"— то сможем запечатать дверь к демонам змеёй вместо Александра?"

"Нет. Но сможем усыпить этих уставших стражей. Навсегда."

Спор хихикнул:

"Как мило: стражи уснут, Спящие проснутся, увидят, что дверь не заперта, и — 'Гуляй, рванина!!!'"

"У меня большая просьба! — завопил я. — Можно перестать говорить загадками? Я ни хрена не понимаю! И ещё: почему везде, где появляется Олимпиада, возникают змеи?"

"Ещё Филипп, да будет Элизиум ему в радость, задавал всем подряд этот вопрос." — От упоминания мужа лицо Олимпиады расплылось в широкой улыбке.

Она встала, сделала несколько шагов и села рядом с головой питона. Гигантская башка скользнула на камни, на колени Олимпиады, и та принялась гладить своего любимца. Её глаза, древние, как сам Египет, внезапно затуманились.

"Знаешь, я ведь была смертной, когда встретила Филиппа. Я была царевной Эпира, из дома Эакидов. Мой отец, царь Неоптолем, умер, когда я была совсем ребёнком. Меня воспитывал хитрожопый и жадный до денег дядюшка — Арибба, который быстренько захватил трон. Он не любил меня. Он видел во мне помеху и угрозу. Поэтому, когда Филипп Македонский прислал послов с предложением брака, Арибба запрыгал от радости и согласился сразу. Ему нужен был союз с Македонией. А я... я была просто частью сделки."

Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то древнее, горькое.

"Но я помню нашу первую встречу. Это было на Самофракии, во время мистерий. Филипп был там. Он был молод, силён, красив, как Геракл. Он умел говорить. Он умел слушать. Он даже делал вид, что любит змей! Мы были посвящены в одни и те же таинства. Тогда я думала, что это судьба."

"И вы поженились", — сказал я.

"Через год. Мне было шестнадцать. Ему — двадцать три. Это был политический брак. Но сначала... сначала это было похоже на любовь. Он подарил мне храм. Я подарила ему сына."

"Александра", — прошептал Гефестион.

"Александра, — кивнула Олимпиада. — В ночь его рождения я видела сон. Мне приснилось, что в моё чрево ударила молния. Огонь разлился по всему телу, а потом погас. И из моего чрева выползла змея. Огромная. Переливающаяся всеми цветами радуги! Она поднялась к небу и проглотила солнце. А потом... потом вдруг упала на землю и рассыпалась в прах. А из праха вырос цветок... Я не знала, что это значит. Теперь, конечно, уже знаю, да толку?"

Она замолчала. В подвале храма повисла тишина. Даже змеи, казалось, перестали шипеть.

"Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы пожалели меня. Я рассказываю, чтобы вы поняли: Александр был не просто моим сыном, не просто царём. Он был частью пророчества. И его смерть — тоже."

"И его тело — печать", — сказал Спор.

"Да. Но печать можно заменить. Если найти ту, что осталась."

"Перестаньте говорить на арамейском — Я ни хрена не понимаю! — рявкнул я. — Перейдите на понятную латынь!"

---

3. О пользе гнилых фиников

Александрийские доки в предрассветном тумане были идеальным местом для того, чтобы:

1. Устроить засаду.

2. Быть съеденным гигантской змеёй.

3. Понять, что твой плащ насквозь провонялся рыбой.

Мы прятались за ящиками с гнилыми финиками, пока Гефестион чертил на песке круг с греческими символами.

"Это приманит её? — я понизил голос. — Кстати, от кого мы прячемся?"

"Нет, — он бросил в центр дохлую крысу. — Но вот это — да. И мы вовсе не прячемся. Просто за ящиками меньше дует."

"Ветер с моря дул..." — тут же начал сочинять я. — "Жил в порту Абдул..."

Первой зашевелилась тень между кораблями. Потом послышалось шуршание — будто кто-то тащил за собой тяжёлую цепь.

И тогда она появилась.

Змея… нет, не так! ЗМЕЯ! И не просто змея — мать всех змей! Олимпиадин питон — просто шнурок на её фоне. Чешуя монстра отливала бронзой, а глаза горели, как угли. Размером её голова была примерно с трирему.

"Она... красивая, — прошептал Спор, и я понял, что он серьёзен. — Вот только меня мучает один вопрос: как ЭТО ВОТ (он ткнул моей тростью в сторону приближавшейся змеи) может заинтересоваться этим? (трость упёрлась в дохлую крысу)"

"Теперь главное — не дать ей тебя съесть, — я отобрал у него трость. — Хотя, если это случится, обещаю написать поэму в твою честь."

Первым делом чудовище разнесло ящики с финиками. Просто смело их кончиком хвоста — и гнилые плоды полетели в воду, в туман, в нас. Мы бросились врассыпную. Олимпиада отскочила влево, Гефестион — вправо, а Спор схватил меня за руку и дёрнул за ближайшую трирему.

"Бежим!" — крикнул он.

"Куда?! — я оглянулся. — Там же море!"

"Значит, плывём!!!"

Змейка ударила снова. Её хвост просвистел в воздухе и разнёс корабль — прямо над нашими головами. Щепки полетели градом. Я прикрыл голову руками и побежал. Куда — неважно! Тут было главное — бежать... За спиной слышалось шипение — низкое, раскатистое, как далёкий гром.

"Гефестион! — крикнул я. — Давай сделай уже что-нибудь!"

"Я пытаюсь!" — он стоял у воды, подняв руки. Его пальцы светились голубым. Вокруг него поднимался смерч — синий, тёплый, солёный, странный. Змея замедлилась. Её голова повернулась к Гефестиону, глаза вспыхнули.

"Маг?" — прошипела она. — "Давно я не видела магов."

"И не увидишь", — ответил Гефестион. — "Если не остановишься."

Змея рассмеялась. Смерч внезапно опал. Гефестион покачнулся, схватился обоими руками за грудь и рухнул на колени.

"Твоя магия — ничто против древних", — сказала змея. — "Я пила солнце, когда твои боги ещё не родились."

Она снова занесла хвост. Я закрыл глаза. И тут Олимпиада сделала то, чего я не ожидал.

Она запела.

Не слова — звук. Древний. Гортанный. На языке, которого я не знал. Змея остановилась. Её голова повернулась к Олимпиаде. Глаза сузились.

"Ты поёшь мне песню моей матери", — прошептала она.

"Да", — ответила Олимпиада. — "Потому что я — твоя сестра. По крови. По клятве. По печати."

Змея замерла. Долго смотрела на Олимпиаду. Потом медленно опустила хвост.

"Ты — нага", — сказала она. — "Я помню тебя. Ты ушла. Предала нас."

"Я ушла, чтобы спасти сына. Ты бы сделала то же самое."

"У меня нет сына."

"Поэтому ты и не поймёшь..."

Тишина. Чудовище внимательно оглядело меня, потом Спора и Гефестиона. После снова взглянуло на Олимпиаду.

"Ладно", — сказало оно. — "Говори. Но если мне не понравится — я съем вас всех. Начиная с тебя."

Змеиные глаза, жёлтые, как у Детей Лаоса, немигающе уставились на нас. Тварь открыла пасть — и я увидел ряды зубов, каждый размером с гладиус.

"Вы пришли за смертью, бледные дети Луны и Солнца?"

Гефестион упал ничком в финики. Даже Олимпиада побледнела.

Наш план был изначально прост:

1. Заманить змею в круг.

2. Прочитать заклинание.

3. Не умереть.

Но он провалился на первом же пункте...

"Мы... пришли за помощью, — я сделал шаг вперёд, пряча дрожь в голосе. — Тут такое дело, знаешь ли... 'Спящие' просыпаются."

"А ещё мы принесли вкусные дары!" — Спор приподнял крысу за хвост.

Змея гортанно рассмеялась — звук, от которого треснули два ближайших пифоса с оливковым маслом, подготовленные к погрузке. А по воде пошла рябь.

"А разве не вы их разбудили?"

Спор помотал головой:

"Нет! Это Коммод! Один сумасшедший. Но он уже поплатился за это жизнью..."

Змея склонила голову на бок, словно ждала чего-то ещё. Спор смутился:

"Ну… если рассматривать вопрос с этой стороны, то да… Но это только если абстрактно подойти к вопросу... А вот если подойти конкретно: мы-то тут при чём?"

Змея поворачивалась то одним глазом, то другим, изучая его. Потом... Она внезапно словно сжалась, заискрилась, пошла рябью и превратилась в женщину в столе из чешуи. Весьма симпатичную, кстати, женщину.

"Хороший ответ, — она прищёлкнула языком. — Кто тебя учил так виртуозно нести околесицу?"

Спор покраснел и взглянул на меня. Женщина-змея перехватила взгляд и улыбнулась:

"Экий у тебя учитель, рыжий… редкий брехун, наверное, как и все они..."

Она смахнула с плеча невидимую пылинку:

"Ладно… Я помогу. Но за небольшую плату."

"Какую?" — удивился я.

"Кровь. Твою и его, — она указала на Спора. — Каплю — для сна. Струю — для пробуждения."

Спор схватил меня за руку:

"Она хочет, чтобы мы стали новой печатью."

---

4. Лекция по герпетологии

Женщина-змея оказалась вовсе не чудовищем. Её звали Медуза — не надо делать такие глаза! Это не та Медуза, другая, из другого мифа. Она была нагой, как Олимпиада (о чём мы раньше даже не догадывались!), но старше. Гораздо старше. Она помнила времена, когда Египта ещё не было. Когда были только болота, папоротники и змеи. Нет — я не о каменноугольном периоде! Эти времена всё-таки были попозже...

"Я — последняя из тех, кто сторожил Спящих до людей", — сказала она. — "Когда-то нас было трое. Пифон, Ладон и я. Пифона убил Аполлон. Ладона — Геракл. Я осталась одна. И всё взвалили на меня..."

"Ну прям таки и всё", — вставил свои пять сестерциев Спор.

"Пифон был первым стражем", — продолжила Медуза. — "Он охранял Дверь уже тогда, когда Прометею ещё и в голову не приходило вылепить людей. Он был огромным — таким огромным, что его тень закрывала полмира. Аполлон убил его, потому что хотел основать свой оракул на месте, где Пифон спал. Он не знал, что убивает стража. Он думал, что убивает чудовище. Потом ему объяснили — он долго приходил в себя, неискренне извинялся, рассказывал, что хочет загладить..."

"А Ладон?" — спросил я.

"Ладон был вторым. Он сторожил сад с золотыми яблоками. Геракл убил его, потому что хотел эти яблоки. Он тоже не знал. Он думал, что убивает змея. Просто змея. Просто препятствие. С яблоками этими вышла полная Жопа — закончившаяся коллапсом Бронзового века и Крушением Микенского, Хеттского и Троянского государств..."

"А ты?"

"А что я? Я — третья. Запасная, так сказать. Я сторожила Дверь, когда Пифон и Ладон погибли. Я осталась одна. Я сторожила дверь, когда ушли ахейцы. Когда пришли эллины. Когда родился Александр. Когда Ромул убил Рема. Я сторожила, когда Платон засел в пещеру и нагородил теорий… В общем, я устала, мальчик. Я очень устала."

Она замолчала. Её глаза, жёлтые, как у Детей Лаоса, на мгновение потускнели.

"Ты хочешь уйти?" — спросил я. А сам подумал: "И эта в отпуск просится… Чего они все ноют об усталости?"

"Хочу. Но не могу. Я — часть печати. Как Александр. Как Дети Лаоса. Как все, кто когда-либо касался этой двери."

"Оба-на! — Спор поднял на Медузу возмущённые глаза. — Что значит 'все, кто касался двери'?"

"И что будет, если мы согласимся?" — перебил я его.

"Вы будете спать. Пока кто-то вас не разбудит. Возможно, это не произойдёт никогда. Вы должны это знать!"

"А если мы не согласимся?"

"Тогда 'Спящие' вырвутся. И первое, что они сделают — выпьют солнце. Ты представляешь мир без солнца, мальчик?"

Я представил. Никакого тепла. Никакого света. Никаких закатов. Никаких рассветов... Только тьма и холод и, конечно, голод. Голод, который никогда не утолится... Орк! Почему я размышляю в рифму?

"Нет", — сказал я вслух. — "Не представляю. И не хочу."

"Тогда решай."

Я посмотрел на Спора. На Гефестиона. На Олимпиаду. На великий город, который мирно спал за нашими спинами, не подозревая, что его судьба решается среди гнилых фиников в доке.

"Ладно, — сказал я. — Но только если мне позволят выбрать позу для сна."

---

5. Последний закат (пока что)

Мы снова стояли в гробнице Александра. Тело царя уже вынесли — теперь саркофаг был пуст.

Медуза, быстрее удара молнии, провела острым ногтем по моей ладони, затем — по руке Спора. Наша кровь капнула на дно саркофага.

"Когда вы проснётесь, — прошептала она, — думаю, мир будет уже другим."

Я лёг в саркофаг, обняв Спора. Тесно, но терпимо. Как в Троянском коне...

Крышка задвинулась.

Тьма.

Тишина.

"Хочешь, спою тебе колыбельную?" — я ткнул его в бок.

"Без кифары? Без венка? Без слушателей и оваций? Как-то непохоже на тебя."

"Не язви! Я могу и без кифары. Слушай."

Но я не знал, что петь. Я не готовился. Я просто открыл рот — и слова полились сами. О любви. О страхе. О дружбе. О том, что даже бессмертные боятся темноты. О том, что даже вампиры хотят тепла.

"Знаешь", — прошептал Спор, когда я сделал паузу. — "Ты мог бы стать прекрасным отцом."

"Когда-то у меня был отец. Говорят — редкостная свинота… Он умер, когда мне было четыре."

"Да я не об этом. Я о том, что ты умеешь успокаивать."

"Я умею петь. Это разные вещи."

"Нет", — он сказал, как отрезал. — "Это одно и то же."

"Ладно, как скажешь", — согласился я. — "Слушай же дальше."

И я запел снова. На этот раз — только для него. Исключительно для него...

Я закрыл глаза и пел — тихо, почти шёпотом:

"Спи, мой Спор, усни, мой друг,

Маги начертают круг.

Пусть приснится тебе Рим.

Пусть приснится, как мы пьём,

Как поём, и как едим…

Пусть приснится тебе рассвет,

Пусть приснится тебе закат.

Пусть приснится, что смерти нет,

И никто в том не виноват.

Спи, мой Спор, усни, любимый мой,

Завтра будет новый день.

А пока — закрой глаза,

И не бойся. Я — с тобой."

Спор фыркнул:

"Это худшая колыбельная, которую я когда-либо слышал."

"Я знаю. Но ты улыбаешься."

"Я улыбаюсь, потому что ты идиот."

"Но ты меня всё равно любишь..."

"А разве у меня есть выбор?"

---

P.S. Если вы читаете это — значит, нас разбудили. Или... это пишет кто-то другой.

---

Конец пятнадцатой главы.

Глава 16

Глава шестнадцатая: "Двести лет спустя"

(Записки бывшего императора, обнаружившего, что за два столетия мир изменился до неузнаваемости)

---

??? год н.э., Место, которого не должно существовать

Проснулся я от того, что в горле застрял чей-то палец. "Надеюсь, он чистый!" — это была первая мысль, возникшая в голове.

Палец повернулся у меня в горле, будто пытался достать оттуда что-то очень важное. Я поперхнулся, закашлялся и попытался оттолкнуть руку.

Рука исчезла, и раздалась речь.

"Луций, — голос Спора звучал так, будто его переехала квадрига, — если ты не откроешь глаза в следующие пять секунд, я вырву тебе селезёнку."

Я открыл глаза.

Тьма.

Абсолютная, кромешная, давящая тьма. Такая, что кажется, будто ты ослеп. Такая, что начинаешь сомневаться, есть ли у тебя вообще глаза.

"Я ослеп?"

"Нет, — Спор дёрнул меня за нос, — просто мы замурованы в гробнице. Помнишь? Добровольно."

Память вернулась, как удар топором: змея, договор, саркофаг... Медуза, вспарывающая когтем ладонь. Кровь, капающая на дно. Крышка, закрывающаяся над нами.

"Сколько мы проспали?"

"Триста лет. Плюс-минус."

"А как ты это вычислил?"

"Мне рассказали дождевые черви!"

Я сел, ударившись головой о крышку саркофага. Больно. Но больно — хорошо. Значит, живой.

"Отлично. Значит, 'Спящие' всё ещё..."

"Нет, — Спор внезапно засмеялся. — Просто нас кто-то откопал..."

Крышка с грохотом слетела. В лицо ударил свет — яркий, резкий, режущий. Я зажмурился. Потом медленно, очень медленно, приоткрыл один глаз.

Над нами, в свете факелов, склонилось лицо в золотой полумаске.

Маска была красивая. Тонкой работы. Золото, инкрустированное синими камнями. Глаза — прорези, из которых струился дым. Красные губы кривились в глумливой улыбке.

"Привет, папочка! — знакомый голос прозвучал так, будто лился из десятка глоток одновременно. — Спасибо, что сохранил мне мир. Теперь он весь мой…"

КОММОД!!!

Но не тот мускулистый идиот, которого я помнил. Не тот самодовольный бородатый придурок, который крал саркофаги, дрался с евнухами и объявлял себя Геркулесом. Этот был каким-то другим. Его кожа светилась синим, как гнилушка. Из-под маски медленно выползал дым — чёрный, едкий, пахнущий серой. А глаза, которые были видны сквозь прорези маски... глаза были не человеческие. Жёлтые. С вертикальными зрачками. Как у Детей Лаоса. Как у Медузы. Как у тех, кто был до людей.

Я отшатнулся.

Коммод засмеялся. Смех был как скрежет камня о камень. Как вой ветра в пустой гробнице. Если бы смех мог иметь запах — этот бы разил сушёным верблюжьим дерьмом.

"Ты думал, что победил меня, неудачник из рода Юлиев? — прошипел он. — Ты думал, что запечатал меня? Ты думал, что я умру?"

Он наклонился ближе и сунул голову в саркофаг. Дым от его маски окутал моё лицо. Я чувствовал запах гари. Запах смерти. Запах чего-то, что не должно существовать. Но сквозь все эти букеты начинал явственно пробиваться запах сушёного верблюжьего дерьма.

"Я не умер, Нерон. Я стал круче! Я стал тем, кого нельзя называть! Я стал богом!!!"

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то остроумное. Что-то в духе "боги не светятся синим" или "боги не воняют верблюжьим дерьмом". Но голос не слушался. Я просто смотрел на него — на то, во что он превратился, — и чувствовал, как что-то холодное и тонкое, словно удавка, сжимает мне горло.

"Ты украл мою победу! — продолжал орать Коммод. — Ты украл моё тело. Ты украл мою смерть. Но теперь... теперь я вернулся. И я верну себе всё. Начиная с Рима!"

Он протянул руку. Его пальцы были длинными, костлявыми, с обломанными ногтями. Такими же, как тот палец, что ковырялся у меня в горле. Да это и был его палец! Я понял это внезапно, с ледяной ясностью. Коммод был с нами в саркофаге — лежал третьим... Коммод был всегда. Коммод был тем, кто разбудил меня. Коммод был тем, кто...

Его рука дотянулась до моей щеки и нежно её погладила:

"Просыпайся, Луций, — тихо прошептал он. — Просыпайся. Тебе пора."

Я заорал и...

---

396 год от Рождества Христова (как теперь говорят), Александрия

1. Возвращение

...открыл глаза, тут же зажмурившись от боли.

Свет. Яркий, резкий, режущий. Я отвернулся от сияния. Потом медленно, очень медленно, приоткрыл один глаз.

"Солнце? Но как..."

"Спокойно, — знакомый голос прозвучал прямо над ухом. — Это всего лишь факелы."

Пальцы Спора осторожно прикрыли мои веки, давая привыкнуть к свету. Когда я снова открыл глаза, передо мной предстало лицо, которое я не видел двести лет — Гефестион, с его безупречной золотистой кожей и добрыми сияющими глазами, в которых стояла глубокая усталость. Он протягивал мне руку.

"Добро пожаловать в будущее, мой юный цезарь, — маг усмехнулся, помогая мне подняться из саркофага. — В триста девяносто шестой год от Рождества Христова, если верить новому летоисчислению."

Я оглядел гробницу. Стены покрылись новыми фресками — странные изображения людей с нимбами, кресты... Я моргнул. Потом ещё раз. Протёр глаза кулаками. Изображения не исчезли.

"Что это за..."

"Христианские символы, — раздался хриплый голос из угла. Олимпиада сидела на каменном блоке, закутанная в грубый шерстяной плащ. В её руке блестел всё тот же кривой нож, которым она чистила очередное яблоко. — Новая религия Империи. Император Константин её узаконил."

Ноги у меня подкосились, и я сел прямо на пол. Это что же делается? В моё время христиан на арене львами травили, а тут — на тебе: государственная религия... Я тупо уставился в угол, где дымились благовония в странных металлических курильницах.

"Сколько..."

"Двести один год, три месяца и четырнадцать дней, — перебила меня Олимпиада. — Если тебе интересна точность."

Спор поднял меня с пола, посадил в какое-то кресло. Протянул фиал с кровью:

"Пей."

От запаха свежей крови закружилась голова.

"Ох... Оркова мама… — Спор потянулся с характерным хрустом костей. — Прекрасно выспался. Только вот шея затекла. И почему-то всё время хочется есть."

Я отхлебнул из фиала. Кровь была тёплая, свежая — Гефестион позаботился. Я посмотрел на него. Потом на Олимпиаду. Потом мой взгляд вернулся к фрескам.

"Значит, Иисус?" — спросил я, ткнув пальцем на одну из них.

"Иисус", — кивнул улыбающийся Гефестион.

"И что, он и правда воскрес?"

"Говорят. Я лично не проверял."

"А те, кто проверял?"

"Тех больше нет. Остались лишь последователи."

Я вздохнул. Двести лет… Всего двести лет, а мир, оказывается, успел окончательно сойти с ума. Куда только Гай смотрел?

---

2. Новости за два века

Мы устроились на каменных скамьях, пока Гефестион разливал кому кровь, кому вино в грубые глиняные чаши. У меня замёрзли ноги, и Олимпиада вручила мне пару тёплых шерстяных носков.

"Сама связала!" — гордо заявила она.

Я натянул носки, и мне сразу стало тепло и уютно.

"Начну с главного, — маг сделал глоток вина. — 'Спящие' по-прежнему заперты. 'Дети Лаоса' уничтожены. А Александр..."

"Лежит на своём месте? — я резко поднял голову."

"Хм… Не совсем."

Олимпиада метнула нож в стену, где он воткнулся, дрожа:

"Хватит мыслить! Расскажи им всё, как было."

Гефестион вздохнул и начал свой рассказ.

"'Спящие' — не демоны и не боги, Луций. Они древнее. Гораздо древнее."

Он поднялся, провёл рукой по стене и странным жестом зажёг выбитые там древние символы — те самые, что мы видели в катакомбах.

"Они пришли с востока, когда мир был молод. Не люди и не вампиры — нечто среднее. Они могли пить не только кровь, но и само время, само солнце, его свет."

Олимпиада подошла и выдернула нож из стены:

"Мои предки называли их 'апсу' — те, кто пьёт солнце. Они построили первые города задолго до пирамид. Но были запечатаны богами."

"А почему Александр... — начал было Спор."

"Потому что его кровь особенная, — обернулась к нему Олимпиада. — Он же не просто какой-то там царь. Он потомок. По прямой линии от самого..."

Гефестион резко поднял руку:

"Не называй имя. Тем более здесь..."

"Тот, кого нельзя называть…" — прошептал я фразу из давешнего кошмара.

"После того как вас запечатали, — продолжал маг, — 'Дети Лаоса' ещё трижды пытались похитить тело. В последний раз — при императоре Аврелиане."

Я перебил:

"Ась? Кто это?"

"Думаю, мы пропустили с десяток-другой императоров, Луций, — усмехнулся Спор. — Продолжай, Гефестион."

"Вы пропустили их гораздо больше... — печально улыбнулся тот. — В общем, мы с Олимпиадой пошли на крайние меры. Мы... э-э-э… разделили печать."

Он встал и подошёл к стене, где мерцало странное изображение — юный и обнажённый Александр стоял в окружности, широко расставив ноги и раскинув в стороны руки, но его тело было словно разрезано на три части линиями, напоминавшими змеиные извивы.

"Голова осталась здесь, в Александрии. Грудь перевезли в Константинополь. А ноги..."

"В Рим? — догадался я."

"Нет, — Олимпиада хрипло рассмеялась. — В Фивы. Где их съел священный крокодил."

Наступила неловкая пауза.

"Вы... Скормили часть Александра крокодилу? — Спор моргнул. — Вы... Серьёзно?"

"Лучшая охрана, — пожала плечами старая волчица. — Попробуй достань теперь из пятитонного монстра."

Спор с сомнением хмыкнул:

"Но он же их высерет…"

Олимпиада встрепенулась:

"Это священные мощи! Они остаются в желудке и не перевариваются!"

Но меня задело совсем другое:

"Почему!!!? Почему в Рим ни кусочка???"

"Твой придурок-дядюшка был категорически против, — развела руками Олимпиада. — Орал, что в Риме может быть только один Бог и этот Бог — естественно, он!"

"Ладно. Хорошо. А что это за Константинополь такой?"

Гефестион вздохнул:

"Это очень длинная и грустная история…

---

3. Historia longa et tristis

Если вкратце: Константинополь — это город, который император Константин основал на месте древнего Византия. Он хотел создать новую столицу — лично для себя. Христианскую столицу империи. Теперь там правит Восточный Цезарь. А Западный — в Медиолане. Рим больше не центр мира, Луций. Он просто... город. Большой. Красивый. Исторический. Культурный центр — не более."

Я почувствовал, как что-то сжалось в груди.

"Рим больше не центр мира?"

"Нет. И это, поверь, не самое худшее, что случилось."

Гефестион отпил вина и продолжил:

"После Константина империя окончательно разделилась. Феодосий, последний император единого Рима, умер год назад. Теперь на Западе правит его сын Гонорий — мальчишка, который ещё задницу самостоятельно подтереть не умеет. А настоящая власть у Стилихона, его регента. Вандала, между прочим. На Востоке же — Аркадий, другой сын Феодосия. Тоже, скажу тебе, не блещет особым умом. Империя разделена. Больше нет единой столицы. Больше нет единого императора. Есть два двора, два сената, две армии. И все они ненавидят друг друга."

"А что с Римом?"

"Рим стоит там же, где и раньше. Люди там живут сыто и мирно. Плодятся и радуются жизни. Кстати, благодаря твоему дядюшке! Но Рим больше не столица. Он — типа музеона. Памятник самому себе. Готы в прошлом году чуть не взяли его. Их вождь, Аларих, был близок к тому, чтобы войти в город. Но Стилихон отбился. Пока отбился."

Я сжал кулаки. Рим. Город, который я знал. Город, который я любил. Город, который я оставил могущественным и полным сил, теперь он был просто тенью. Просто воспоминанием.

"А что с сенатом?"

"Сенат ещё существует. Но он ничего не решает. Просто собирается, голосует, распускается. Как театр. Как представление. Все знают, что настоящая власть — у императора. Или у его регента. Или у его жены. Или у его любовницы. Но не у сената."

Я вспомнил, как Гай когда-то манипулировал сенатом. Как запихивал свитки в рот статуям. Как заставлял их голосовать за то, что ему нужно. Тогда это было значимой победой. Теперь это стало... не нужно. Потому что сенат больше ничего не значил.

"А Гай? — спросил Спор."

Олимпиада усмехнулась:

"Гай всё так же в Риме. И, судя по этому... — она протянула мне пергамент со знакомой печатью. — У него всё хорошо."

Я развернул пергамент. Там было всего три слова, начертанных рукою дядюшки:

"Проснулись? Приезжайте. Начинаем."

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом перевернул письмо и проверил, нет ли чего на другой стороне? Посмотрел на Спора — тот мне подмигнул:

"Не дрейфь — прорвёмся!"

"Гай не изменился", — сказал я.

"Нет, — кивнула Олимпиада. — Он никогда не меняется. Это его неизменная черта."

---

4. Роль Хранителей

"Ну а что вы делали все эти годы?" — поинтересовался я.

Гефестион обменялся взглядом с Олимпиадой:

"Я внедрился в новый восточный императорский двор. Как советник по древним культам. А она..."

"Стояла на страже."

Я посмотрел на Олимпиаду. На её руки — покрытые странными чешуйчатыми шрамами. На её глаза — с вертикальными зрачками. На её кожу — белую, как мрамор, но с каким-то странным, почти неуловимым отблеском.

"Ты ведь не думал, что я просто так знала о последней Змее? Её ученицей была моя родная сестра. Поликсена из рода Эакидов. Меня же обучал сам Ладон."

Змеи — не просто стражи Спящих — они были почти богами. А мы — последние из нага, древней расы, что существовала ещё до фараонов, служили им и помогали. Три наги охраняли три двери к Спящим, помимо подземелий Лаокоона:

· Первая — убита римлянами при Цезаре.

· Вторая — пала от руки жреца Амона.

· Третья — моя сестра. Вы с ней были не знакомы. А теперь она умерла.

А я — я вышла замуж за Филиппа и родила Александра. После его смерти Птолемей и совершил преобразование тела моего сына в Печать. С моей помощью, естественно.

Я присмотрелся — её зрачки снова были человеческими.

"Ты..."

"Последняя из нага, — кивнула она. — Наша раса охраняла Спящих тысячелетиями. А 'Дети Лаоса' когда-то были нашими слугами, которых сплели из конопляных верёвок. А потом они вышли из повиновения."

"Но я всегда считал, что ты вампир!" — я был поражён.

"Я нага, ставшая вампиром, — Олимпиада вздохнула. — Видно, так было угодно богам... Наги вымерли. Поликсена недавно погибла. Теперь я осталась одна."

"Ты сказала, что ты — нага", — начал я. — "Но я всегда считал, что ты вампир."

"Я нага, ставшая вампиром," — ответила она. — "Видно, так было угодно богам. Наги вымерли. Поликсена недавно ушла в Аид. Наги отнюдь не бессмертны… Теперь я осталась одна."

"Я не знал..."

"Ты и не мог знать. Ты спал. Двести лет. А она умирала. Медленно. Болезненно. В одиночестве. Потому что наги всегда умирают в одиночестве. Такова наша природа."

Олимпиада замолчала. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то дрогнуло.

"Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы пожалели меня. Я рассказываю, чтобы вы поняли: я не просто старая колдунья. Я — последняя из расы, которая существовала до людей. До богов. До всего. И, будучи вампиром, я бессмертна."

Она встала и подошла к стене. Провела рукой по древним символам — они снова засияли.

"Медуза ушла. Поликсена мертва. Спящие заперты. Двери к ним закрыты навсегда. Все стражи мертвы. Осталась только я. Старая. Усталая. Одинокая."

"Ты не одинока," — сказал я.

Она обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась — неожиданно ласково, почти по-матерински.

"Знаю, — кивнула она. — У меня есть вы. Гай. Гефестион. Даже эти два дурбалая... как их там... Гета и Александр. Вы — моя семья. Странная. Собранная из осколков. Но семья."

Она подошла ко мне и положила руку на плечо.

"Спасибо, Луций."

"За что?"

"За то, что ты есть. За то, что ты вернулся. За то, что ты всё тот же идиот. Всё тот же поэт. Всё ещё мой... почти сын."

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул. Иногда слова излишни.

---

5. О дивный, новый мир

Когда мы вышли из гробницы, меня ждал очередной шок. Александрия... изменилась.

Греческие колонны и египетские сфинксы теперь соседствовали с массивными арками в каком-то новом стиле, а вместо старых богов на перекрёстках стояли изображения какого-то раба, распятого на кресте.

"Это кто? — я ткнул пальцем в одно такое."

"Иисус Христос, — пояснил Гефестион. — Ты же его вспомнил!"

"Да! Но я никогда не видел его изображений! Зачем они поклоняются богу, изображённому в виде распятого трупа!?"

"Чтобы не забывать о страданиях, через которые он прошёл..."

"Хм… По мне — это как-то дико…"

Мы шли по улицам Александрии, и я чувствовал себя чужим. Всё было другим. Люди были те же. Но одежда, язык, музыка, даже запахи — всё изменилось. Я слышал латынь, но какую-то новую — с греческими словами, с иудейскими оборотами, с чем-то ещё, чего я не понимал. Многие люди вообще говорили на какой-то тарабарщине!

"Что это за язык?" — спросил я.

"Греческий", — ответил Гефестион.

"Я знаю греческий. Это не греческий."

"Это греческий. Просто... другой. Язык меняется, Луций. Как и всё остальное."

Мы прошли мимо церкви. Из дверей доносилось пение — странное, монотонное, но красивое. Я остановился. Прислушался.

"Что они поют?"

"Хвалу Иисусу. За то, что, пойдя на крест, он взял на себя грехи всего мира."

"Оох, правда? Так мы теперь все безгрешны?"

"Так говорят."

"А ты веришь?"

Гефестион остановился. Посмотрел на меня долгим взглядом. Потом ответил:

"Я верю в то, что вижу. А вижу я людей, которые нашли утешение. А это — благо."

Он улыбнулся:

"Но я не чувствую, что количество моих грехов уменьшилось."

Мы пошли дальше. На перекрёстке я увидел нищего. Он сидел на камне, протягивал руку и что-то бормотал. Я подошёл ближе. Он повторял одну и ту же фразу:

"Подайте Христа ради. Подайте Христа ради."

"Христа?" — я обернулся к Гефестиону.

"Так теперь говорят. Вместо 'дай денег!' — 'Подайте Христа ради'. Смысл тот же, но вроде как более благочестиво."

"А если я подам ему ради Аполлона?"

"Тогда он решит, что ты язычник. А язычников сейчас... не любят."

Я бросил нищему монету. Он посмотрел на неё, потом на меня. Потом перекрестился — странным, новым жестом.

"Спаси тебя Христос, доминус."

"И тебя... — я замялся. — И тебя тоже."

Мы пошли дальше. Я чувствовал себя чужим в городе, который считал родным. В городе, который когда-то был моим. В городе, который теперь принадлежал кому-то другому.

На рынке мы остановились. Торговцы продавали странные вещи — амулеты с крестами, маленькие иконки, ладан в баночках. Я взял одну иконку. На ней был изображён молодой и красивый человек с длинными волосами и бородкой. Он смотрел на меня с укором.

"Это Иисус?" — спросил я.

"Да."

"Он всегда такой серьёзный?"

"Он страдал за людей. Как он может быть весёлым?"

"Не знаю. Я бы на его месте шутил. Чтобы люди не так боялись смерти."

Гефестион посмотрел на меня с странным выражением. Потом улыбнулся.

"Ты становишься богословом, Луций."

"Неужели?"

Мы пошли дальше. Я смотрел на людей — на их лица, на их одежду, на их жесты. Они были другими. Не хуже, не лучше. Просто другими. И я осознал, что мне придётся привыкать. К этому новому миру. К этой новой жизни. А также к новому себе…

---

6. Сцена в таверне

Мы сидели в старой таверне у порта, делая вид, что пьём странное густое вино, которое теперь называли "рецина". Я из любопытства даже прополоскал рот: вкус был... необычный. Смолистый. Как будто в вино добавили сосновую смолу.

"Что это за отрава?" — я отставил чашу.

"Рецина. Вино с смолой. Так теперь делают. Чтобы не портилось."

"Чтобы не портилось? Когда вино успевает испортиться — его же вечно не хватает! Но главное другое! А как же вкус?"

"Вкус — дело привычки."

Я посмотрел на Гефестиона. Он пил. Не морщился.

"Тебе нравится?"

"Я уже привык."

"А тебе, Спор?"

"Мне всё равно. Я пью кровь. Это — просто для разнообразия."

Олимпиада сидела напротив. Она не пила. Она смотрела на нас — на меня и Спора — с какой-то странной, усталой нежностью.

"Итак, — Спор обвёл взглядом нашу компанию. — Что теперь?"

Я перевёл взгляд на корабли у причала. Они были другими. Не триремами, не биремами. Какие-то новые, с косыми парусами, с высокими бортами.

"Мы отправляемся в Рим", — сказал я.

"Немедленно? — поднял бровь Гефестион."

"Нет, — я ухмыльнулся. — Сначала я хочу узнать, что случилось за эти двести лет. Подробно. Пока всё слишком отрывочно и пугающе. Ещё я хочу съездить в мой храм Атона — надеюсь, его не разрушили? А потом... Потом мы едем."

"Ты уверен, что нам там ждут? — Спор прищурился. — Двести лет — долгий срок. Кто знает, каким стал Гай."

Я сжал в руке пергамент, который дала Олимпиада, ощущая под пальцами восковую печать:

"Чтобы Гай изменился, Луна должна сойти со своей орбиты и рухнуть в океан!"

Спор захлопал на меня глазами:

"А разве она не прибита к небесной тверди серебряными гвоздями?"

"Спор! Вот сейчас ты меня нехорошо удивил! — я поднял письмо Гая. — Он сохранил императорскую печать Тиберия. Сохранил память обо мне. Сохранил Рим! Разве он мог измениться? Это при его-то характере!? А значит, нам есть о чём поговорить…"

Гефестион улыбнулся мне, резко выдохнул и одним движением опрокинул в себя кубок с рециной:

"За Гая!"

"А ещё... — я обнял Спора за плечи. — Вы моя семья. Ты и он. Ближе вас у меня никого нет. Не забывай об этом, Нерон Клавдий Спор!"

Спор покраснел: я впервые за все эти годы назвал его полным именем. Моим именем, которое он получил, когда я освободил его из рабства.

Потом рука Спора накрыла мою:

"Он и моя семья. Ведь Гай — мой создатель."

Гефестион улыбнулся. Как и всегда — искренне, тепло.

"Знаете, — сказал он. — Я очень скучал по вам. По обоим. Даже по твоим дурацким шуткам, Луций."

"Это не дурацкие шутки. Это творческая рефлексия."

"Это дурацкие шутки. Но я скучал."

---

7. Ночь перед отъездом

Ночью я вышел на крышу виллы, что купила Олимпиада. Александрия спала. Город, который когда-то был только моим, за двести лет умудрился сменить владельца. Но звёзды были те же. Те же, что и тысячу лет назад. Те же, что и всегда.

Спор поднялся следом. Он встал рядом, облокотившись на парапет.

"Не спится?"

"Нет. Думаю."

"О чём?"

"О будущем. О том, что нас ждёт в Риме. О том, каким стал Гай. О том, что мы будем делать, когда найдём его."

"А что мы будем делать?"

"Не знаю. Но что-нибудь придумаем. Как всегда. Например, вернём столицу в Рим."

Спор усмехнулся.

"Знаешь, что я думаю?"

"Что?"

"Я думаю, что мы — самые старые, самые уставшие и самые сумасшедшие существа на этой планете. Не считая богов, конечно. И я не променял бы это ни на что!"

Я посмотрел на него. На его лицо, освещённое звёздами. На его глаза, в которых отражалась ночь. На его улыбку, озарявшую тьму.

"Я тоже", — сказал я. — "Не променял бы."

Мы стояли на крыше до рассвета. Смотрели на звёзды. Молчали. Иногда молчание — лучший разговор.

Нас ждал Рим. И новые тайны. Новые расследования. И, возможно, новые катастрофы. Но мы были вместе. А значит, всё будет хорошо.

Ну… или, по крайней мере, нескучно…

---

8. Прощание

Через неделю, душным пыльным вечером, мы стояли на корме. Корабль отчаливал. Олимпиада стояла на пристани, закутанная в плащ, несмотря на жару. Рядом с ней — Гефестион. Он улыбался и махал рукой.

"И не вздумайте будить тамошних Спящих! — крикнула Олимпиада. — Мир и так еле держится!"

"Обещаю!" — крикнул я в ответ.

"Не обещай! Ты всегда обещаешь, а потом..."

Дальше я не расслышал. Ветер унёс её слова куда-то в пески. Я помахал им. Гефестион вскинул руку в приветствии. Олимпиада не пошевелилась. Она просто стояла и смотрела, как мы уплываем. Как она смотрела, наверное, на Александра, когда он уходил в свой последний поход. Как она смотрела на всех, кого любила и кто её всё равно покидал.

Спор положил мне ладонь на плечо.

"Ты чего улыбаешься?"

"Просто подумал о будущем."

"И как там в будущем?"

"Думаю, что оно будет... интересным."

Спор фыркнул:

"В этом я как раз не сомневаюсь!"

---

Конец второй части.

---

Послесловие ко второй части.

ПОСЛЕСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ТОМУ

или «Что я думаю о том тексте, который вы только что прочитали»

---

Меня зовут Спор, и я вампир. (Блин, я словно на встрече анонимных алкоголиков!) Мне почти две тысячи лет, хотя выгляжу я на двадцать — спасибо Луцию, который однажды решил, что умирающему мальчишке из Далмации вовсе не обязательно умирать. Я был рабом. Потом вольноотпущенником. Теперь я — член совета директоров «Парамаунт». (И да — это именно моя заслуга, что «Уорнер Бразерс» не достался Netflix.) Но это, если формально. Фактически — я уже почти две тысячи лет как спутник, друг и, если позволите, семья самого несносного, самого талантливого и самого идиотски-обаятельного существа, которое когда-либо ходило по этой земле. А по земле оно ходило редко, потому что вечно воспаряло в горние выси…

Луций — вы знаете его как Нерона — попросил меня написать рецензию на его заметки. Точнее, послесловие. «Спор, — сказал он, — ты же умеешь быть объективным. Ты же умеешь быть максимально честным. Вот и напиши что-нибудь от себя. Читатели заслужили объяснение».

Честно? Я долго думал. Потому что объяснение — это не совсем то, что я умею. Я умею ворчать. Я умею саркастически комментировать. Я умею ловить вирус в ноутбуке, уворачиваться от стрел, а также молчать, когда слова излишни. Но объяснять? Объяснять — это к Луцию. Он у нас мастер. Я — нет.

И всё-таки я попробую.

---

Первое, что я хочу сказать: простите нас.

Простите за то, что после почти что учебника по истории Древнего Рима — с императорами, сенаторами, заговорами и войнами — вы получили помесь детективной прозы и фэнтези. С одной стороны — убийства, допросы, улики, разоблачения. С другой — змеи размером с трирему, наги, спящие демоны, саркофаги, в которых спят вампиры. И прочие графоманские штампы. Хорошо хоть попаданцев нет…

Так или иначе, заметки эти — странный жанр. Даже, скорее, странный мир. Это, если честно, странная жизнь.

Но я могу вас заверить: всё рассказанное тут — истинная правда. Ну, почти вся. Кое-что Луций приукрасил. Кое-что приврал. А кое-что он преуменьшил. Но в основе своей — правда. Мы действительно жили в Парфии. Мы действительно строили храм на Ниле. А сколько было поймано убийц… Луций почему-то решил не рассказывать. Мы вот этими вот руками спёрли тело Александра Македонского из дворца Коммода, когда этот идиот-император решил, что может стать богом.

Это не вымысел. Это просто… наша жизнь. А наша жизнь, к сожалению или к счастью, не вписывается в жанры. Мы не учебник. Мы не детектив. Мы не фэнтези. Мы — просто мы. И если вам это не нравится — что ж, простите. Но переписывать мы ничего не будем — Гай начнёт ругаться!

---

Второе, что я хочу сказать: простите Луция.

Он не всегда был таким. Когда-то он был просто мальчишкой, который не хотел быть императором. Который хотел петь. Который хотел писать стихи. Который хотел, чтобы его оставили в покое. Но судьба — а точнее, его сумасшедший дядюшка Гай — решила иначе.

Я помню тот день, когда я его впервые увидел. Я валялся на циновке в своей каморке под лестницей, умирая от лихорадки. Раба не лечат — рабы либо не болеют, либо умирают. А он ворвался (от Сенеки прятался…) — молодой, красивый, рыжий, с изумрудными глазами — посмотрел на меня, привёл своего лекаря и сказал: «Этот пусть живёт». И всё. И я живу. Почти две тысячи лет. И буду жить дальше. (Потому что, в отличие от некоторых, я не шастаю на лайнерах через Атлантику!)

Император Нерон спас меня. Он не всегда понимает, что делает. Он не всегда осознаёт последствия. И даже не всегда задумывается о них! Но он спас меня. И я ему за это благодарен. Даже когда он заставляет меня участвовать в своих безумных геополитических авантюрах. Даже когда он забывает закрыть шторы в моей спальне. Даже когда он поёт колыбельные, от которых хочется выть. (Особенно когда он поёт колыбельные…)

Он — Луций. Он — Нерон. Он — тот самый поэт, который не хотел быть императором. И он моя… как будет звучать это слово? Семья. Да. Семья. Даже спустя две тысячи лет.

---

Третье, что я хочу сказать: простите Гая.

Вы, наверное, заметили, что Гай появляется в этой части не так часто, как, возможно, хотелось бы читателям. Он присылает письма. О нём постоянно говорят. Он ждёт в Риме. Но его самого в кадре — почти нет. Это не случайно.

Гай — тот, кто связывает всё воедино. Гай — тот, кто знает больше, чем говорит. Гай — тот, кто сохранил Рим для человечества. Он — ось, вокруг которой вращается этот мир. (Я не преувеличиваю!) Но его время ещё не пришло. Его история — не здесь. Его история — в третьей части. Или в четвёртой. Или в пятой. Он сам решит, когда заговорить.

На самом деле его очень сложно усадить за клавиатуру, но никуда он не денется… сядет и продолжит свои мемуары, как миленький!

---

Четвёртое, что я хочу сказать: спасибо вам.

Спасибо, что дочитали. Спасибо, что не бросили на середине. Спасибо, что поверили — хотя бы на время — в этот странный мир, где вампиры строят храмы, наги охраняют порталы в лавкрафтовские миры, змеи разговаривают, а императоры превращаются в богов. Или в демонов. Или в голову над камином.

Я знаю, что это не классический роман. Я знаю, что это не учебник истории. Я знаю, что это — смесь всего и вся. Но это наша история. И я рад, что вы её прочитали. Даже если вы ничего не поняли. Даже если вы запутались в именах и полезли в Википедию. (И, кстати, совсем не зря — там все мы есть!) Как минимум, я надеюсь, вам было весело.

А теперь — простите меня. Я прекращаю потоки своей вербореи и передаю перо в руки Гая Юлия. Вы, наконец, узнаете, что происходило в мире, пока мы спали. Вы узнаете, как Гай сохранил Рим. Как выжил Гета. И что делал под его столом Александр. И главное: почему в Риме запрещены розы!

Вы узнаете о прошлом Гая, о его настоящем и, возможно, даже о его будущем. Это будет интересно. Это будет… как всегда. Непредсказуемо. Смешно. Страшно. И немного грустно. Но это будет правда. Ну, почти. Насколько правда вообще возможна, когда речь идёт о бессмертных.

Добро пожаловать в третью часть.

---

С уважением и лёгкой иронией,

Нерон Клавдий Спор,

вольноотпущенник, вампир, продюсер и, если позволите, ваш друг

---

Предисловие к третьей части

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ТОМУ

или «Как я стал летописцем поневоле»

---

Меня зовут Публий Септимий Гета. Я был римским императором. Два года и три месяца. Всего-то...

Потом меня убил родной брат. Но тут же воскресил мой дядя — не родной, но самый близкий мне человек по крови и по духу — Гай Юлий Цезарь Август Германик, известный всему миру как Калигула. С тех пор прошло почти две тысячи лет. И всё это время я пишу.

Не потому, что хочу. А потому, что Гай считает, что кто-то должен фиксировать историю. «Гета, — говорит он, — ты у нас самый усидчивый. Самый терпеливый. Самый скучный. И при этом — самый умный! Ты идеальный летописец». Я не обижаюсь. Он прав. Я действительно скучный. Терпеливый. Усидчивый. А вот реально ли я самый умный — судить не мне. Но я пишу летопись этого мира глазами вампира, и кто знает, перестану ли.

Это третий том.

Первый был о Риме, который я не застал. Второй — о Египте, которого я никогда не видел. Этот же — о времени, которое я прожил. О времени, когда старый мир умирал, а новый рождался в его крови. О времени, когда боги уходили, а люди оставались. О времени, когда я был императором. И когда я перестал им быть.

Я пишу это в 2026 году, сидя в номере Hôtel de Crillon и глядя на египетский обелиск посреди площади Согласия — единственное, что старше меня в этом городе. Сейчас, когда я набираю эти строки на ноутбуке, за окном шумит совсем другой мир. Мир стекла и бетона, так любезного нашему Александру. Мир, где никто не верит в Юпитера. Мир, где никто не боится гнева Митры. Мир, где розы продаются в каждом супермаркете, и никто не помнит, что когда-то их запрещали. Я смотрю на этот мир и думаю: «Мы проиграли». Не в битвах. Не в войнах. Мы проиграли время. Мы проиграли память. Мы проиграли всё, что считали важным.

Третий том — это кладбище. Не в прямом смысле. Хотя и в прямом тоже. На этих страницах похоронены боги. Похоронены императоры. Здесь покоятся целые эпохи. Элагабал с его розами. Константин с его видениями. Диоклетиан с его капустой. Юлиан с его мечтой. Все они ушли. Все они стали пылью. И только я — бессмертный, вечный, проклятый — всё ещё здесь. Всё ещё помню. Всё ещё пишу…

Почему же мы все ещё здесь? Просто чтобы страдать? Или нам поставлена великая цель, о которой мы все ещё не знаем?

Я не Гай. Я не умею шутить так, как он. Я не умею быть циничным так, как он. Я не умею быть безумным так, как он. Я просто… я. Мальчик, который выжил. Который помнит. И который пишет. Я, если честно, иногда завидую тем, кто умер. Потому что они не видят, во что превратился их мир. Они не видят, как их боги стали мифами, а их храмы — руинами. Они не знают, как их великие подвиги стали строчками в учебниках, которые никто не читает.

Я пишу это с горечью. Но не с отчаянием. Потому что даже в самом ужасном конце есть что-то... прекрасное. Возвышенное. Что-то, что стоит сохранить. Что-то, что стоит помнить.

Добро пожаловать в третий том. И пусть он не будет вам безразличен.

---

С уважением и искренней признательностью,

Публий Септимий Гета,

бывший император, вечный регент, ныне же — писатель и журналист.

---

Париж. 4 июля 2026 год от Рождества Христова

---

.

Глава 17

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: О ЧЁМ МОЛЧАЛ ЭЛИЙ СПАРТИАН

"Кто сказал, Цезарь, что умирать страшно?

Разве кто-то возвратился оттуда?"

Э. Радзинский. "Театр времен Нерона и Сенеки"

---

Глава 17: "Ориентация — Север!"

20 апреля 217 года н.э.

---

1. "Мой милый Палатин, или Где живет настоящий император"

Если вы думаете, что император Рима живет во Дворце Флавиев, вы глубоко ошибаетесь. Настоящий император (то есть я!) обитает в старом Палатинском дворце — в том самом дворце, где когда-то пировал Август, бесился Тиберий и скрипел зубами мой дедушка — Друз (большой, я вам скажу, любитель был зубами поскрипеть).

Дворец Флавиев — это для официальных церемоний. Для сенаторов. Для тех недалёких, кто думает, что он тут правит. Я же предпочитаю старый Палатин. Здесь тише. Здесь темнее. Здесь стены помнят больше, чем все историки вместе взятые.

Моя резиденция — это:

· Библиотека-1, где вместо книг стоят урны с прахом особо надоедливых сенаторов. У каждой урны — табличка с именем и короткой эпитафией, которую я сочинял лично. На крышке урны Гая Азиния Секста, например, написано: "Он пытался меня переспорить. Он был глуп". На крышке же урны Квинта Помпония — "Он думал, что я не замечу. Какая НАИВНОСТЬ!". У Луция Аррунция самая милая эпитафия — "Он думал, что я его прощу. Ага…. Щазз!". Сенаторы, которых мои секретари приводят сюда на экскурсии, обычно бледнеют. Некоторые — падают в обморок. Я считаю это педагогическим успехом.

· Библиотека-2, где хранятся все книги мира, скопированные ещё с рукописей Александрийской библиотеки. Здесь есть всё: греческие трагедии, римские истории, египетские гимны, вавилонские астрономические таблицы. Есть даже несколько свитков, которые я лично выкрал из храма Аполлона в Патаре — оракул все равно там умолк… Свитки эти про будущее. Пока ничего не сбылось… Но об этом позже.

· Тронный зал с креслом из чистой платины. Солнцезащитные шторы в комплекте. В тронном зале я даю аудиенции (А как известно: дают — бери!). Обычно — ночью. Иногда — максимально поздно. Сенаторы не любят, когда их вызывают в три часа пополуночи. А мне нра-а-а-а-вится…

· Покои Тита — за последние сто лет тот появлялся всего дважды, правда всегда вовремя: например, разогнал к чертям войска самозванцев в "год пяти императоров". Он не жалует Рим. Он не любит власть. И не особо терпит меня. Но он всегда приходит, когда наступает жопа! Потому что он — Флавий. А Флавии, даже мёртвые, всё ещё чувствуют ответственность за этот город.

· Подвал, где:

· Хранится коллекция голов казнённых узурпаторов. (В формате "до/после".)

· Построен уютный Каминный зал. (Над камином я водрузил голову этого дурака — Коммода.)

Здесь я пью кровь, читаю стихи, подписываю указы и слушаю, как Верховный Понтифик жалуется на богов.

Здесь же спит Гета. (Но об этом позже.)

· В своём таблине сидит Геликон V (да-да, уже пятый по счёту, целая династия секретарей!). Первый Геликон был греком, который умел читать мысли. Второй — уже стал римлянином, который умел читать документы. Третий же был египтянином, который умел читать иероглифы. Четвёртый — иудеем, который умел читать между строк. (Великое, я вам скажу, умение!) Пятый — просто умел читать, но предпочитал молчать с умным видом. Это, пожалуй, самое ценное качество.

А Дворец Флавиев? Пусть там живут "официальные" императоры. Мне приятно наблюдать, как они там копошатся, думая, что правят империей и вершат судьбы мира. Иногда они выходят за рамки — тогда я прихожу и гневаюсь.

---

2. "Как я спас Гету, или Братская любовь по-северски"

История спасения Геты — это шедевр даже по моим меркам.

Было так:

211 год. Септимий Север только что отдал коньки. Его сыновья — Каракалла (бородатый психопат) и Гета (милый юноша с грустными глазами африканского джейрана) — стали соправителями. Рим ликовал. Рим всегда ликует, когда не понимает, что происходит. (Когда он понимает — обычно молча разбегается по тёмным углам.)

Проблема: Каракалла ненавидел брата. Не просто не любил. Не-на-ви-дел! Той глубокой, годами вскормленной, иррациональной ненавистью, которая бывает только между ближайшими родственниками.

Решение Каракаллы:

1. Пригласил Гету "на примирение" к матери — Юлии Домне. Мать, разумеется, была в курсе. Мать всегда в курсе… Мать, может, сама и придумала. (Вспоминая свою сестру, я в этом даже не сомневаюсь.)

2. Натравил на него центурионов. Прямо в покоях матери. Прямо на глазах у Юлии Домны, которая потом клялась, что ничего не видела, не слышала и вообще сажала в саду фиги.

3. Лично добил, когда тот попытался убежать. Гета умер на руках матери. Юлия Домна в сенате рассказывала, путаясь в показаниях, что перед смертью он просил записать в анналы, что умирает за отечество. Но ей не поверил даже впавший в детство Азиний.

Моё решение:

1. Подобрал ещё тёплый трупик. (Каракаллины уроды потеряли тело на улице — я нашёл его в сточной канаве возле Палатина. Пахло там не очень. Но я вампир, я выше этого.)

2. Влил в него эликсир Олимпиады. Тот самый, который когда-то превратил меня и Луция. Оставалось полфлакона — я берёг его триста лет. Теперь он пригодился. (Я не гуманист какой-нибудь, но реально вдруг так стало жалко пацана…)

3. Укусил за шкирку, напоил своей кровушкой. Кровь у меня старая, выдержанная, как фалернское. Гета потом говорил, что на вкус она была как "железо и вино" в одном фиале.

4. Сказал: "КРЕКС ПЕКС ФЕКС!!! Эээ... то есть: Поздравляю, ты теперь бессмертен. Иди поспи семь лет". Он послушался. Гета всегда слушается. Это одна из причин, почему я его так ценю и люблю.

ФЛЕШБЭК

Гета: "Но... я не хочу быть вампиром!"

· Я: "А кто тебя спрашивал?"

И вот он — идеальный запасной император! Скромный, послушный, всегда бреется (в отличие от этих бородатых уродов вроде Каракаллы или Марка Аврелия... Да вообще все Антонины ходили с бородой! Ну серьёзно, в моё время императоры хотя бы брились!).

---

3. "Каракаллу зарезали? Отлично! У меня есть запасной!"

Когда мне доложили, что Марка Аврелия Антонина (он же Каракалла, он же "этот придурок с усами, построивший новые бани") закололи где-то в Сирии, я как раз размышлял, не стоит ли возродить моду на тоги с вышитыми тыквами. (То-то бы Клавдий порадовался!)

То есть я просто умирал со скуки. А тут — такая новость! Да я чуть не расцеловал гонца.

"Серьёзно? — переспросил я, откладывая стилус. — Без шуток?"

"Да, господин. Прямо у храма Луны. В Каррах. Он ехал на войну с парфянами, остановился помочиться... и тут его херак-с."

"Помочиться? — я рассмеялся. — Вот это смерть! Даже я не додумался бы до такого. Умереть, пуская жёлтую струю. Это... это почти поэзия."

"Префект претория Макрин подстроил. Себя же он сразу провозгласил императором."

"Юпитер его побери! — воскликнул я. — Макрин — туповатый солдафон, а мне такие не нравятся. Он думает, что империей можно управлять, как легионом. "В три шеренги всех построить, а пикнет кто — так разом успокоить!" Не-е-е!! Империя — это не легион. Это театр. Здесь нужны режиссёр и суфлёр, а не центурион."

Геликон, заслушавшись, уронил свиток.

"Но... кто теперь будет императором?"

Я ухмыльнулся:

"А кто у нас семь лет тихо сидит в подвале, читает греческие трагедии... Хорошо, хоть не пишет, в отличие от Луция."

Геликон поднял бровь:

"Вы хотите воскресить Гету?!"

"Нууу... Он как бы и не умирал. Я просто... забыл сообщить сенату, что успел превратить его в вампира."

"Забыли?!"

"Ну да."

"Но он же..."

"Тихий? Скромный? Не склонен к самодурству? — перечислил я. — Идеальный император!"

Геликон хихикнул.

"То есть... все эти годы..."

"Он жил у меня в подвале. Читал книги. Учил греческий. Иногда выходил по ночам, пугал всадников. В общем, неплохо проводил время."

"А Каракалла знал?"

"Нет. И слава Юпитеру! Иначе бы он его ещё раз убил, да так, что и я бы не смог восстановить."

Я встал, потянулся и щёлкнул костяшками пальцев.

"Ну что, Геликон? Пора возвращать Риму законного императора."

---

4. "Гета, вылезай из подвала. Ты снова в моде!"

Гета сидел в библиотеке, листая какой-то греческий трактат. За семь лет вампиризма он ничуть не изменился — всё тот же юноша с круглым лицом, большими глазами и вечной растерянностью во взгляде. Только светлые, почти платиновые волосы сильно отросли и красивыми волнами ниспадали по плечам.

За эти семь лет он прочитал всё, что было в моей библиотеке. Всё. От Гесиода до Плутарха. От Платона до Аристотеля. Он выучил греческий, сирийский, арамейский и даже иератическое письмо. Ещё Гета научился играть на кифаре — правда, плохо. Научился готовить — к сожалению, ещё хуже. (А как можно хорошо готовить, если ты не пробуешь то, что стряпаешь?) Но самое главное — он научился думать, и вот это у него получалось просто идеально.

"Гай... — он поднял на меня встревоженный взгляд. — Опять война?"

"Нет, малыш. Ты стал императором."

Он уронил записки Сенеки.

"ЧТО?"

"Каракаллу зарезали. Ты — последний законный наследник Севера. Значит, твой черёд выходить на политическую сцену."

Гета схватился за голову.

"Но... но я не хочу! Я не умею! Я боюсь!"

"Прекрасно! — похлопал я его по плечу. — Идеальные слова для начинающего императора!" Гораздо лучше, чем "Дайте сюда! Сейчас я вам покажу, как надо…"

"Гай, я серьёзно!"

"И я тоже! Слушай, ты же уже мёртв официально. Тебя уже убили один раз. Что самое страшное может случиться?"

"Меня убьют второй раз!"

"Ну, тогда я тебя снова воскрешу."

Гета застонал. Я обернулся:

"Кстати, тебе же поменяли имя с Публий на Луций, если мне память не изменяет? Это имя мне дорого. Будешь моим племянником Луцием. Вторым этого имени. А меня зови 'Дядя Гай'. Договорились?"

"Хорошо, дядя..."

"Вот и отлично!"

"Дядюшка! Вы точно хотите, чтобы я... стал императором?"

"Ну да."

"Но я..."

"Трус?"

"Я хотел сказать 'неопытен'!"

"Ещё лучше. Опытные императоры обычно кончают с кинжалом в спине."

"А неопытные?"

"Тоже. Но они хотя бы не успевают наломать дров."

Гета вздохнул:

"Я не могу!"

"Можешь."

"Я не хочу!"

"Не можешь — научим. Не хочешь — заставим! Ты у меня уже такой не первый! И, замечу, все правили потом как миленькие..."

"Ты невозможен."

"Спасибо."

---

5. "Сенат, встречайте — ваш старый-новый император!"

Поздний вечер. Курия Юлия. Сенаторы в шоке — их давно не созывали по темноте.

Я вхожу первым — в образе префекта претория (ну а кто, по-вашему, все эти годы реально управлял Римом?). За мной — Гета.

Тишина.

Потом сенатор Теренций Максим с грохотом валится в обморок.

"Не волнуйтесь, — успокаиваю я. — Он всегда так реагирует на политические изменения."

"Сенат и народ Рима! Шо — только сенат? Ну хорошо... — объявляю я. — Вы, конечно, все помните Публия Септимия Гету?"

"Он же мёртв! — кричит кто-то."

"Ну, вообще-то, нет."

"Его зарезал Каракалла!"

"Ему попался тупой гладиус."

"Мы видели тело!"

"Это был другой парень."

"Какой еще 'другой парень'?!"

"Ну... — я почесал подбородок. — Похожий."

"ЧТО?!"

Гета нервно ёрзает. Дергает меня за полу тоги.

"Гай... может, не надо?"

"Надо, Гета, надо!"

Я подхожу к ближайшему сенатору (кажется, это Юлий Капитолин) и говорю ему прямо в лицо:

"Ты что, сомневаешься в законности императора, которого лично утвердил Септимий Север?"

"Н-но..."

"И которого утверждаю я?"

Капитолин мгновенно вспоминает, кто я такой.

"Нет, конечно!"

"Вот и славно. Восславьте вашего нового императора Луция Септимия Цезаря Гету!"

Гета садится на курульное кресло.

"Э-э... здравствуйте."

Сенат молчит.

"Ну, хоть 'аве' скажите! — раздражённо бросаю я."

"Аве, Цезарь! — вяло и вразнобой бормочут сенаторы."

Гета вздрагивает:

"Спасибо..."

Сенатор Капитолин вдруг вскакивает и достаточно громко кричит:

"Ни за что!"

Я поднял бровь и медленно пошёл на него:

"Ты ведь помнишь, что случилось с последним сенатором, который усомнился в моих словах?"

"Он... исчез?"

"Нет. — я улыбнулся. — Он до сих пор сидит в моём подвале и учит этрусский."

Капитолин резко повернулся к Гете:

"Аве, Цезарь!"

Остальные подхватили.

Гета зажмурился.

"Спасибо..."

---

6. "Макрин? А, этот..."

Через месяц в Рим въезжает Марк Оппелий Макрин — тот самый, кто убил Каракаллу и провозгласил себя императором.

Он ожидает триумфа. Он едет по Священной дороге. Он машет рукой толпе. Толпа молчит. Толпа не понимает, кто это. Толпа привыкла к императорам, которых утверждаю я. В не утвержденного они и какашками бросать не станут.

Вместо триумфа его ведут в курию.

"Какого Орка?! — орёт он, увидев Гету на троне. — Ты же мёртв!"

"Ну, вообще-то, нет."

"Я тебя сам не убивал, но точно знаю, что тебя убили!"

"Ошибка вышла."

Макрин затравленно озирается.

"Это какой-то бред!"

Гета улыбается.

"Нет, это политика."

"Кто это устроил?!"

Я выхожу вперёд.

"Ну я."

Макрин бледнеет.

"Ты... ты же..."

"Прости, Марк Оппелий, так получилось…"

Он хватается за меч, но я уже рядом.

"Знаешь, Макрин... — шепчу я ему на ухо. — Ты мог бы стать хорошим императором."

"Правда?!"

"Нет. Это я так шучу…"

Хруст.

Тишина.

Тело падает. Сенаторы вскакивают.

Кровь у Макрина кислая и пахнет страхом.

Гета зажмуривается.

"Гай..."

"М-м-м?"

"Я всё ещё боюсь."

"Отлично. Значит, не станешь тираном."

---

7. "Бабье царство, или разбалованный внучок"

Гета правил послушно.

Он не воевал (я запретил).

Не казнил (я не разрешал).

Не строил гигантских глупостей (я контролировал).

Исправно ходил в баню и раздавал римлянам хлеб.

Но тут "случилось страшное!", как когда-то пел мой племянник.

И это "страшное" носило название ЖЕНЩИНЫ СЕВЕРА.

Юлия Домна (мать Каракаллы и Геты) сначала рыдала, потом смеялась, потом попыталась отобрать у Геты власть. Вдовствующая императрица была женщиной выдающейся. Но не умом — умом она как раз не блистала. И не красотой — хотя, надо признать, когда-то была чудо как хороша. Выдавалась она своею чудовищной настойчивостью. Если Юлия Домна чего-то хотела, она этого добивалась. Любым путем. Если вдруг не добивалась (а бывало и такое!) — начинала хотеть ещё сильнее, шла в сенат и толкала там речь. Долгую. Нудную. Со слезами. Со ссылками на богов, на предков, на "а вот при моём покойном супруге...". Сенаторы слушали и молча мечтали о смерти. Или хотя бы о том, чтобы она прекратила дундеть.

Она прожила с Септимием Севером двадцать лет. За это время она пережила две войны, три заговора, четыре эпидемии и одного мужа. Мужа она пережила с достоинством. Остальное — с превеликой лёгкостью. После его смерти она вдруг обнаружила, что власть, которую она делила с мужем, куда-то делась. Везде искала: весь дворец Флавиев на уши подняла — нету и всё тут! Как это обычно бывает: пока муж жив, ты — жена императора. Пока сын жив, ты — мать императора. А как оба в ящик сыграли, ты — никто. Пенсионерка. Бабушка с сомнительными привилегиями. Обязанная сидеть в саду и сажать фиги.

Юлия Домна фиги сажать не хотела. Юлия Домна хотела править. Она пришла к Гете, поцеловала его в лоб и проворковала елейным голоском:

"Сынок, ты не справишься. Давай я тебе помогу, а ты пока съезди в Байи."

Гета испуганно посмотрел на меня. Я с интересом посмотрел на Гету. Юлия Домна скромно смотрела в пол.

"Спасибо, мама, — сказал Гета. — Но дядя Гай сказал, что я справлюсь."

"Дядя Гай? — глаза Юлии медленно завелись на сына. — Какой ещё дядя Гай?"

Я улыбнулся и поднял руку:

"Ego sum qui sum."

Юлия побледнела. Она была гораздо умнее, чем казалась, и сразу поняла, что лучше было не спрашивать. Но поезд, как говорится, ушел…

"Ах, вот этот дядя Гай... — пробормотала она тихо. — Ну ладно. Но ты все равно подумай над моим предложением."

Поняв, что мытьём не получилось, Юлия решила попробовать катаньем. И устроила заговор. Собрала сенаторов, которых когда-то облагодетельствовал её муж. Пообещала им должности, деньги, земли. Даже пообещала выйти замуж за одного из них — не уточнив, за которого. Сенаторы закивали. Сенаторы согласились. Сенаторы побежали к Гете и доложили:

"Император, твоя мать хочет править".

Гета вопрошающе посмотрел на меня. Я мрачно взглянул на сенаторов. Сенаторы немедленно стали изучать свои ногти…

"Пусть хочет, — улыбнулся я. — Хотеть не вредно."

Заговор развалился не начавшись. Юлия Домна вернулась к своему инжиру. Гета остался на троне. Сенаторы вернулись домой живые. Я остался в хорошем настроении. В общем, все были довольны, кроме фиговой рощи: деревья не переносили Юлию.

Юлия Меса (её сестра) очень хотела, чтобы её внук стал императором.

Женщиной она была ещё более выдающейся, чем её сестра. Но настойчивости у неё было, пожалуй, столько же. Главной же ее чертой была расчётливость. Если Юлия Домна шла напролом, то Юлия Меса шла в обход. Если Юлия Домна громогласно дундела, то Юлия Меса вещала шёпотом. Если Юлия Домна собирала сенаторов, то Юлия Меса собирала легионы.

Она была старше сестры на десять лет. И умнее — раз в двадцать. Когда-то она вышла замуж за сирийского аристократа, родила ему дочь, овдовела и вернулась в Рим. С собою она привезла внука — мальчика по имени Варий. Мальчик был красивый, смышлёный, но абсолютно не приспособленный к римской реальности. Он умел петь, танцевать и страстно отдаваться любому, кто хорошо попросит. Он не умел воевать, править и думать. Любящая бабуля считала это преимуществом.

"Дураком легче управлять, — размышляла она. — Умный будет спорить. Дурак — нет".

Она начала продвигать внука ещё при Каракалле. Тихо. Аккуратно. Через нужных людей. Через тихие, вовремя предложенные деньги. Через постель — не свою, разумеется. Свою она берегла на самый крайний случай.

Когда Каракаллу убили, Юлия Меса поняла: её час настал. Она надела латы. Да-да, настоящие латы. Женщина шестидесяти лет в латах — это ещё то зрелище. Сенаторы, увидев её, сначала смеялись. Потом перестали. Потому что за ней стояли легионы. А за легионами — деньги. А за деньгами — весь бескрайний Восток.

Она пришла к Гете и сказала:

"Мой внук — законный наследник Севера. Его отец был сыном Севера. Он имеет право на трон".

Гета сделал вид, что спит. Я ущипнул его. Она с изумлением вытаращилась на нас.

"Это, конечно, хорошо, что он имеет право, — согласился я. — Но он не хочет".

"Это мелочи, — улыбнулась любящая бабушка. — Я хочу за него".

"А он хотя бы знает?"

"Меньше знаешь — крепче спишь…"

Я задумался. Логика была безупречной. Логика была страшной. Логика была... римской.

"Хорошо, — кивнул я. — Пусть попробует. Но если он устроит в Риме бордель — разбираться будешь сама".

Юлия Меса улыбнулась. Она была уверена, что ничего он не устроит. Но ошибалась: ещё как устроил. (Но об этом — позже.)

Проблема (и очень большая!) была в главном: её внук не хотел быть императором — он хотел быть проституткой… И даже успешно сдал все экзамены.

"Дядюшка! — Гета смотрел на меня круглыми глазами. — Вы знаете этого... Элгэбэтэла?"

"Элагабала? Знаю. Парень милый. Но слегка с приветом. Любит наряжаться в шелка, краситься и... ну, ты понял. Зато любит бога Солнца. Славит его прям на всех углах в Субуре наиболее приятным для Субуры способом."

"Но его же хотят сделать императором!"

"Ну и что? У нас уже были императоры-поэты, императоры-философы, императоры-гладиаторы... Почему бы не быть и императору-проститутке?"

"ДЯДЯ ГАЙ!"

"Шучу. Хотя..."

Юлия Меса тем временем активно продвигала внука. Ездила всему сенату по мозгам:

"Он же красивый!"

"Он же молодой!"

"Он же... ну, в общем, он нравится солдатам и гвардейцам!"

Гета прятался в моей библиотеке. Отказывался идти в сенат:

"Я не хочу с этим сталкиваться!"

"Придётся."

И мы столкнулись.

---

8. "Элагабал, или Император в шелках"

Секст Варий Авит Бассиан прибыл в Рим летом 219 года. Он ехал из Эмесы, где с самого детства был Верховным жрецом бога Элагабала. Он вёз с собой чёрный камень — метеорит, который считался воплощением бога. Камень был большим, чёрным и, по слухам, пах серой. Парень поклонялся ему, как римляне поклоняются Юпитеру. Или как Луций — своему таланту.

Став императором, этот самый Варий принял официальное имя Марк Аврелий Антонин Август. Это был легко читаемый политический ход: имя "Антонин" связывало его с династией Антонинов и с Каракаллой, чьим "сыном" его объявила любящая бабуля.

Элагабал не было именем личным. Так называли бога солнца где-то там у них в Сирии. Согласно историку Элию Лампридию, "первоначально его звали Варий, но позже его стали называть Элагабалом, потому что он был жрецом этого бога". Так буду его называть и я, а то вы запутаетесь…

---

Когда Элагабал впервые вошёл в сенат в пурпурном парике и в красных котурнах, даже я на секунду опешил.

Он был красив. Той странной, восточной красотой, которая одновременно притягивает и отталкивает. Его глаза были подведены, губы накрашены, на шее — ожерелье из крупного отборного жемчуга. Он был одет в шёлковую тунику, расшитую золотыми нитями. На ногах — пурпурный педикюр, на красных котурнах — драгоценные камни. Он выглядел как чуждое этому миру божество. Или как храмовая проститутка. А скорее как то и другое одновременно.

"Ну что, коллега, — прошептал я Гете на ухо. — Вот и дожили."

Элагабал мило улыбнулся и объявил, помахав рукой:

"Привет, малыши! Я — ваш новый император!"

Тишина.

Потом упал сенатор Максим.

Элагабал улыбался.

Сенатор Приск указал ему пальцем на нас:

"А это тогда кто?"

Варий повёл бровью в нашу сторону:

"Ну... это тоже императоры... много — не мало!"

"Гай... — Гета схватил меня за рукав. — Что делать?!"

"Ничего."

"Как это — ничего?!"

"А что ты можешь? Теперь тут правит инклюзивность. Он же официально объявил себя богом. Попробуй его тронь — бабка устроит религиозный скандал! Обвинит тебя в культуре отмены и гендерном неравенстве… вот оно нам надо? Так что будем политкорректны..."

Гета заплакал.

"Я не хочу такого Рима!"

"А кто хотел?"

Сенат возмущённо клокотал. Но ничего не мог сделать. Потому что сам признал ЭТО императором. А император — это святое. Даже если он — блядища...

---

9. "Финал (пока что)"

Итог:

· Гета всё ещё император (потому что я так сказал!)

· Элагабал носится по Риму в шелках, но чаще без них и вообще без ничего (но пока не трогает нас — ему весталок хватает)

· Юлия Меса в ярости (её внука не признали)

· Я, который, как всегда, всех переиграл!

Откуда ни возьмись появилась некая Юлия Мамея (ещё одна родственница). Тоже с сыном. Элагабал его усыновил и признал наследником. Это просто шоу: сопляк девятнадцати лет усыновил сопляка двенадцати. Гета демонстрационно покинул курию — сенатор Максим бежал за ним, проклиная инклюзивность трехэтажным матом.

Я уже почти рыдал в сенате, но все усыновления разрешил: уж очень интересно, чем это всё кончится!

"Гай... — стонал утром Гета. — Эти бабы... Они все хотят мной управлять!"

"Добро пожаловать в клуб."

"Что мне делать?!"

"Ничего."

"Как это — ничего?!"

"А что ты можешь? Они же женщины Севера — не будешь же ты всех их душить?"

Гета задумался.

"То есть..."

"То есть расслабься и получай удовольствие."

"От чего?!"

"От того, что ты император, а все проблемы решаю я."

Гета вздохнул.

"Спасибо, дядюшка."

"Не за что, племянничек."

Продолжение следует... Возможно, когда Элагабал наконец надоест всем тут до смерти. (А вот его или сенаторов эта смерть будет — поглядим!)

P.S. Если кто-то ещё раз меня спросит, "какой ориентации Север?", я лично приду и объясню. Или молча вырву горло.

---