Мемуары Агента Р.

Рождение. Глава 1

Сначала было давление. Жуткое, всепоглощающее давление, будто тебя выталкивают наружу из узкой, скользкой трубы. Что-то сжимало меня судорожно, словно в панике.

Я не могла дышать. Я пыталась, видит Бог, я пыталась вдохнуть, — рефлекс или память — но ничего не происходило. Мои лёгкие были полны жидкости, как будто я захлебнулась ещё до начала этого кошмара. Мне не было больно, но мозг кричал, что я задыхаюсь. Я пыталась кричать, но звука не было. Только внутренний визг.

Вдобавок, я была словно прикована к этому месту. Мои конечности не слушались, не шевелились, не отвечали на зов сознания. Ничего более нестерпимого я никогда не испытывала — беззащитность в ловушке собственного тела, где я была пленницей, не в силах даже закричать. Сколько длился этот Ад — не знаю. Я даже более-менее привыкла к теплой жидкости внутри меня. Время потеряло смысл, как и надежда. Но в конце концов, словно прорвав невидимые цепи, я вырвалась из этой удушающей тюрьмы — только чтобы попасть в ещё более мрачное и страшное место, неизвестное и холодное. Сначала я увидела слабый, расплывчатый свет и в груди проснулось облегчение, почти надежда, что я ушла от этого Ада. Но облегчение длилось мгновение. Внезапно меня пронзил холод. После тёплого, почти горячего кокона, этот резкий перепад температуры был невыносим. Воздух казался ледяным, он резал кожу, будто ножами. Не успела я оклематься от холода, как меня известили другим сюрпризом. Меня ударили. Внезапно, резко и жестоко. Боль ворвалась в моё тело, как вспышка: острая и обжигающая. Я не понимала, за что, зачем, почему кто-то причиняет мне такую боль.

Я не могла передать всю гамму эмоций, поэтому мне пришлось сделать это единственным действенным способом. Я закричала. Это был первый крик, и первый жгучий, болезненный вдох.

Не то, чтобы я осознавала в тот момент, что родилась. Мне казалось, я просто вырвалась из одного кошмара — только чтобы попасть в другой. Но обо все по порядку..

Напасть не заставила себя снова ждать.

Вокруг раздался звук: резкий, громкий и незнакомый. Он обрушился на меня, как лавина, так как в той темноте, где я существовала до этого момента, не было ничего. Ни движения, ни света… и ни звука. Абсолютная, вязкая тишина… не глухота, а именно отсутствие самого понятия звука. Там не было ни стука сердца, ни голосов, ни даже собственного дыхания. Лишь безвременье и покой, похожий на забвение.

Я не осознавала, что это голоса, что это слова. Мой разум всё ещё держался в плену темноты, которую я знала всю свою «жизнь» до этого момента. Теперь же этот звук разрывал тишину, вызывая в груди дрожь. Это был первый шум, который я услышала за долгое время, и он пугал меня до глубины души.

Так я встретила этот мир: ослеплённая светом, обожжённая холодом, пронзённая болью и заглушённая незнакомыми звуками.

Добро пожаловать, как говорится, в жизнь.

———————

Сознание приходило медленно. Обрывками. Волнами, как если бы я всплывала со дна глубочайшего океана, каждый раз хватая ртом воздух, чтобы снова исчезнуть в пучине. Прошло, как мне казалось, несколько дней, прежде чем я поняла, что я родилась. Да, звучит нелепо, ведь как можно не осознать это сразу? Но мой разум не справлялся. Он был захлестнут. Перегружен. Младенческий мозг, как оказалось, не вмещает многого. Всё происходящее вспыхивало и гасло, оставляя после себя лишь ощущение измотанности и бессилия. Но когда это простое, пугающее знание наконец прорвалось, то всё стало на свои места.

Вот почему я ничего не вижу. Вот почему я не могу пошевелить руками как хочу. Вот почему я кормлюсь молоком из груди как… Как животное. Это не кошмар. Не иллюзия. Не кома. Это реальность.

Я младенец.

Я плыла в этом хаосе, беспомощная, уставшая, сражающаяся за хотя бы одну чёткую мысль. Всё было чужим, слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим. Казалось, меня выдернули из небытия и бросили в этот мир без предупреждения, без инструкций, без защиты. Моё тело жило своей жизнью. Глаза закрывались сами собой, мышцы дёргались бессмысленно. Я не управляла собой. Я была как заключённая в неуклюжем, слишком маленьком теле, которое не подчинялось ни разуму, ни воле. Я не знала, не понимала, сколько времени прошло с моего озарения, но это было невыносимо. Дело было даже не в том, что я лежала закутанная в одеяльце, не в силах пошевелиться и на миллиметр, а в примитивных рефлексах тела.

Я не хотела пить грудное молоко. Сама мысль об этом вызывала у меня какую-то брезгливость. Но тело — это тело. Оно знало, чего хочет и, как только меня прижимали к женщине, всё происходило само собой. Рот сам начинал сосать, и сладковатое, чуть тёплое молоко заполняло желудок. Внутри меня тошнило, но тело было довольным.

И мне приходилось пить, и пить, и пить дни напролет.

Но это не самое страшное. Хуже всего было чувствовать, как тепло разливается между ног и не только. Инстинктивное отвращение, унижение — оно подступило внезапно, лавиной. Мозг знал, что «так нельзя», а тело делало. Просто потому что.

Я не была ребёнком, не совсем. В моей голове ещё теплился человек, который помнил, что значит быть взрослым, стыдиться, прятаться, терпеть. Но сейчас я лежала в собственных выделениях и не могла даже отвернуться. Мне приходилось кричать, пока не придет женщина, моя новая мама. Она мыла меня тёплой водой, меняла подгузник, шептала что-то ласковое.

И каждый раз внутри меня что-то сжималось от нежности, которую я не знала, не могла и, может быть, даже не хотела принимать. Но иногда этого даже не требовалось. Иногда подгузник словно самоочищался. Знаю, глупо. Возможно, я просто не замечала, как она приходит и уносит мою неловкость вместе с испачканной тканью.

Может, я засыпала, а просыпалась уже в чистом или теряла сознание, перегруженная ощущениями и телом, которое не слушалось. Я была полностью во власти чужих рук и чужой доброты, и эта зависимость пугала не меньше, чем переродившаяся жизнь. Ведь они могли меня оставить однажды и уйти куда-то.

Я знала — да, знала всеми своими оглушёнными чувствами и размытым сознанием, — что эти люди любят меня. Они любили сильно. Я чувствовала это в прикосновениях, в интонациях, в том, как они держали меня, как говорили обо мне. Любили не только меня, но ещё и его. Моего брата.

Это было как удар под дых.

Потому что принять эту любовь — значило бы предать ту, что была До. Я знала, что у меня была семья в прошлой жизни. Не лица, не имена — нет. Но были ощущения. Как если бы память хранила истину, выцарапанную в самой душе. Я позволяла сознательно и нет брать многое темноте. Хотя, пожалуй, правильнее называть это уже чистилищем, не так ли? Это не было просто ничто — оно имело волю. Чистилище забрало у меня почти все, кроме одного. Моей семьи. Их я защищала, как зверь.

Когда тьма подбиралась к ним, я рычала. Я кричала. Я цеплялась за них когтями воли, цеплялась отчаянно, до боли, до исступления. Я вырывала у забвения то, что не хотела потерять. Позволяла забрать всё остальное, но лишь бы не их. Пусть исчезнут мечты, пусть сотрутся лица друзей, пусть я забуду, каково это — быть собой. Только не они.

Мать. Отец. И кто-то ещё… брат. Я знала, что он был старше. Что он был добрый. Что с ним я была в безопасности. Его имя исчезло первым.

Может, я уже почти ничего не чувствовала к ним, так как чистилище слишком долго точило мое сердце. Но остатки той любви были как тлеющий уголёк, и я берегла его так, будто в нём хранился весь смысл моего существования. Неважно, что эмоции уже не пылали. Неважно, что осталась одна лишь тень. Я знала: если исчезнет и это — тогда исчезну и я.

И потому сейчас, в новом теле, с новой матерью, с новым отцом и с новым братом рядом — я не могла принять всё это сразу. Не потому, что они были плохими. А потому, что в моём сердце всё ещё жила та первая семья. И я не была готова предать её забвением.

Так и проходили мои дни. Я всё ещё оставалась пленницей в теле, которое мне не принадлежало, но со временем что-то начало меняться. Словно пелена медленно спадала с глаз: мир становился чётче, звуки больше не казались далёким эхом из чужого мира. Я начала различать интонации, различать голос женщины – Лили, что держала меня на руках, и голос мужчины – Джеймса, что приходил позже, ласково прикасался к моей голове и называл меня по моему новому имени – Розалин. На английский манер. Да, моя новая семья – англичане. Я не помню, какой национальности я была в прошлом, но теперь уверена, что точно не англичанкой.

Я едва понимала английский язык — он звучал для меня словно странная музыка, наполненная словами, смысл которых приходилось разгадывать по реакции Лили и Джеймса, по выражению их лиц и жестам. Мне приходилось учить его буквально по кусочкам, ловя отдельные слова, которые понимала, пытаясь связать их вместе в предложение, чтобы понять хотя бы малую часть того, о чем они говорят.

Не то, чтобы это приносило большой результат, и чаще всего смысл ускользал.

Я также пыталась научиться говорить на английском, пусть даже моё горло ещё не умело произносить слов. Я лепетала, тянула звуки, старалась копировать интонации Джеймса и Лили, надеясь, что хоть что-то будет похоже на речь. Это было почти смешно — младенец, который пытается тренировать голос, когда у него ещё даже нет зубов. Но я хотела говорить. Я хотела быть понятой.

Каждый день я упражнялась. Эти попытки были неуклюжими, сбивчивыми, полными хрипа и бессмысленного гула, но я не сдавалась. Джеймс и Лили, конечно, только умилялись, ведь они думали, что это просто нормальный младенческий лепет.

Хотя я и знала, что трёхмесячный младенец не способен говорить, внутри меня теплел тихий огонёк надежды. Если в этом мире существует магия — а она действительно существует — значит, возможно и я смогу научиться говорить намного раньше.

Моё первое настоящее столкновение с магией ошеломило меня до глубины души. Я помню, как однажды увидела Сириуса, — человека, который часто был у нас дома — внезапно превращающегося в огромную собаку. Сначала я подумала, что это галлюцинация или что младенческое зрение меня подводит, но таких происшествий, которые иначе как магическими не назвать, было много.

Я не могла понять, как это возможно — как обычные люди вокруг меня владеют такой огромной силой. Сначала я была рада, ведь это значит, что я тоже могу научиться магии, разве это не волшебно?

Но постепенно ко мне начинал подкрадываться страх, что Лили и Джеймс могут понять, что я не просто младенец, а кто-то совсем другой внутри этого тела. Самозванец в теле их дочери. Мне казалось, что даже малейшее неверное движение, взгляд или лепет могут вызвать у них подозрения.

Много раз из-за этого страха я начинала плакать без видимой причины. Джеймс и Лили тут же суетились, стараясь успокоить меня, ведь я всегда была очень спокойным ребенком, в отличие от Гарри, моего близнеца, который постоянно капризничал и требовал внимания. Со временем этот страх не исчез, но притупился. Если бы Лили и Джеймс действительно могли понять, что я самозванец, они бы уже давно это заметили.

Оглядываясь назад, мне кажется забавным, как сильно я тогда боялась — эти страхи теперь кажутся почти наивными.

———————

Мне было пять месяцев, когда я произнесла свою первую фразу на английском — «no».

Ну, как сказать… Произнести — это громко сказано. Это, скорее, был глухой лепет, нечто между «нн» и протянутым «но-о», вырвавшийся из горла, когда Лили в очередной раз попыталась накормить меня грудным молоком.

Джеймс, услышав это, только рассмеялся:

— Слушай, Лили, она говорит «нет»! Looks like ей fed up твое молоко. Может, она хочет steak?

Лили закатила глаза, но тоже рассмеялась.

— Ещё не сказала «мама», а уже showing some attitude.

Усмехнувшись, Джеймс гордо произнёс:

— Это Поттер для тебя.

Пока Лили опять напаивала меня молоком, я задумалась и остановилась на незнакомых словах — looks like, fed up, steak и showing some attitude. Я знала, что слова like и look означают «нравится» и «посмотри», но в выражении looks like явно было что-то другое. Не могло же оно означать: «посмотри, ей нравится молоко». Контекст совсем не подходил к такой интерпретации, особенно после первого предложения.

Тогда я задумалась — может, слово fed up меняет всё предложение? Оно явно имело негативное значение. Наверное, это значит «устала» или «надоело»? Если так, то тогда всё становится понятнее.

А под steak, скорее всего, имелась в виду еда. Возможно, Джеймс имел в виду стейк — эти слова очень похожи по звучанию. Я не была уверена, но это казалось логичным. Похлопав себя по спине за то, что разобралась и выучила новые слова, я попыталась разгадать, что же тогда значит showing some attitude. Логично было бы предположить, что идет речь о капризах или привередливости в еде. Но, судя по моим оставшимся знаниям, фраза звучала слишком многозначно для такого простого значения — скорее всего, она имела более широкий контекст.

Но я всё-таки решила на этом остановиться — иначе могла бы гадать бесконечно. В конце концов, позже я всё равно смогу проверить, что значит это слово. Главное, что общий смысл был мне уже понятен. Пока я размышляла, Лили и Джеймс продолжали болтать. Не то, чтобы мне было неинтересно их слушать — вовсе нет. Просто они говорили так быстро, что пока я пыталась перевести хотя бы половину одного предложения, они уже перескакивали на следующую тему.

Наконец, Лили решила, что с меня хватит, — да и я и сама чувствовала, что мой желудок полон. Она поцеловала меня в лоб и попыталась аккуратно уложить в мой персональный «карцер».

Попыталась — ключевое слово. Потому что я ей не далась.

Лежать часами без дела, когда я уже могла ползти? Нет уж.

Наконец, поняв по моему выражению лица, лихорадочным движениям и настойчивому «ноо-уу-ноу-ааа-но», что я вовсе не горю желанием отправляться в кроватку, Лили переглянулась с Джеймсом — как-то странно — устало вздохнула и аккуратно опустила меня на пол.

Да, я, безусловно, палилась — правда, тогда я об этом даже не задумывалась. Мой мозг ещё не работал так, как я привыкла во взрослом теле. Сознание все еще ускользало… или деградировало. Я всё ещё что-то ощущала, интуитивно понимала: так нельзя делать, нельзя выдавать себя. Но через секунду вступал в игру младенческий мозг и, словно капризный ребёнок, думал: а почему нельзя? Они ведь всё равно не подозревают, что я взрослый человек! Значит, всё нормально.

Тогда я и не подозревала, что эта беспечность вскоре выйдет мне боком.

Но всему своё время. Пока взрослые занимались своими делами — ну, или Гарри, который, возвестив о своём пробуждении громким воплем, тоже внёс свою лепту — я времени даром не теряла. Методично, упрямо, я тренировала свои кости и мышцы в предвкушении великого дня — дня, когда смогу пойти.

Устав от однотипного ползания в пределах четырёх стен, я заметила приоткрытую дверь. Воодушевлённая открывшейся возможностью, я поползла исследовать дом, пока родители были заняты и не обращали на меня внимания.

Да, это была их ошибка. До этого я вела себя как идеальный младенец — тише воды, ниже травы. Из нас двоих бунтарём считался Гарри, и, думаю, что все были с этим вполне согласны. Видимо, я слишком хорошо играла роль пай-девочки… Настолько хорошо, что они забыли: тишина — первое предупреждение перед бурей.

Здесь бы подошел злодейский смех, но это было бы слишком по-детски, а я была не ребенком.

Но, как и все злодейские планы, этот тоже был раскрыт. Джеймс заметил, что я уже была почти у двери, и с молниеносной реакцией подхватил меня на руки, прервав мой первый побег.

— Розалин Поттер, ты decided последовать примеру брата и тоже стать rebel? — С озорной ноткой произнес Джеймс

Поняв по контексту и взяв на заметку новые слова, я решила кивнуть с опозданием почти на минуту. К сожалению, Джеймс больше не выпускал меня из рук. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как просто надуться, откинуться на него и посмотреть на Гарри с Лили. По разговорам я поняла, что он плачет из-за своих зубиков. Они начали прорезаться у него. Мысленно посочувствовав ему, так как сама столкнулась с этой болью, но благо тут есть магия, которая могла утихомирить боль. Не знаю, что бы я делала без нее.

Гарри больше не плакал, что не могло не радовать. Часто именно из-за его криков я просыпалась по ночам — и это бесконечно раздражало.

Заснуть потом было очень сложно, поэтому я старалась использовать это время с пользой. Пыталась освоить магию, но за все эти месяцы у меня так и ничего и не получилось. Я попробовала всё, что только можно: медитировала, пытаясь почувствовать магию, если это, конечно, вообще можно назвать медитацией и сверлила взглядом игрушки, пытаясь притянуть их к себе.

Однажды я даже подумала, что у меня что-то получилось, так как игрушка шелохнулась ко мне, но это мог быть и сквозняк, кто знает. Но я не сдавалась и пыталась снова и снова, пока не получится.

Так и проходили мои дни — в попытках освоить магию и научиться ходить.

Рождение. Глава 2

Прошло около трёх недель, но я всё ещё не могла ходить. В этом не было ничего удивительного — я и не ждала чуда. Какими бы ни были мои усилия, физиология брала своё. Можно тренироваться до изнеможения, но если мышцы ещё не готовы — тело не пойдёт. Я понимала это, но всё равно чувствовала, как в груди шевелилось разочарование, настойчивое и упрямое.

Мне хотелось — здесь и сейчас, пропади все пропадом! Удрученно вздохнув, я перевернулась на живот и посмотрела на Гарри.

Он лежал рядом, сопел во сне, уткнувшись щекой в мягкую простыню. Черные волосы торчали во все стороны, словно бросали вызов гравитации. Лицо было круглым и пухлым, с мягкими щечками, которые так и хотелось съесть, ресницы были средней длины — из необычного были только ярко-зелёные глаза. Гарри был обычным симпатичным малышом, что удивляло, ведь Джеймс и Лили были на редкость красавцами. Можно было бы ожидать, что ребёнок тоже родится необыкновенно красивым, но гены — забавные штуки: где повезёт, а где — нет. Но кто знает, может со временем он вырастет в эту красоту.

Мне оставалось лишь надеяться, что я сама хоть чуть-чуть унаследовала красивые черты их лиц. Каюсь, я пока не знала, как выгляжу сама — на это просто не было времени. Всё моё внимание уходило на сон, магию, тренировки, освоение английского и на отчаянные попытки выудить (с помощью магии тоже) из памяти имена, лица и хоть какие-то крупицы о моей прошлой семье — авось что-нибудь да всплывёт.

Отбросив эти мысли и устав от ничегонеделания, я неловко поднялась на четвереньки, стараясь не разбудить ребенка, который мирно спал рядом, и осторожно попыталась перелезть через бортик с помощью капельки силы воли и, соответственно, магии.

Да, у меня наконец появились сдвиги — я поняла, в чём была проблема. Я рационализировала магию, как это делают все взрослые, пытаясь заставить её работать силой мысли. Но, как оказалось, магия так не действует — она питается эмоциями, ну, и силой воли. Во всяком случае, магия без палки или, скорее, палочки, ведь Лили и Джеймс явно без особых усилий и без ярких проявлений эмоций использовали заклинания с помощью этой деревяшки в руках. Похоже, палочка значительно облегчала использование магии. Но, возможно, они начинали так же, как и я — детьми. И всё, что они показывали сейчас, было лишь результатом долгих тренировок и дисциплины.

На всякий случай я решила проверить свою теорию и несколько раз пыталась тайком схватить их палочку, но ничего не выходило — только смешила новоявленных родителей. Она всегда была у них под рукой или спрятана под рукавом. Подозреваю, что у них там было какое-то крепление для палочки.

Опять поняв, что отвлеклась от своей миссии, я обратила внимание на бортик. Он был высоким и длинным — Джеймс с Лили, похоже, решили подстраховаться. Видимо, они уже заметили мои недавние попытки перелезть через него, и теперь бортик тянулся почти до потолка, — ну ладно, я утрирую, но ощущение было именно такое. Ни тебе больших зазоров, ни удобных щелей, за которые можно было бы ухватиться рукой. Их осторожность была оправданной, но для меня это стало очередным препятствием, которое только подогревало азарт.

Закрыв глаза, я попыталась собрать всю накопившуюся за почти шесть месяцев несвободы ярость и негодование. Повезло, что раздражаюсь я теперь быстро — даже по пустякам. Гарри это уже успел ощутить на себе, когда я как-то толкнула его за то, что он снова цеплялся за меня и ныл. Ну, как толкнула… просто шлёпнула рукой, но ор поднялся знатный. Меня потом за это, конечно, пожурили родители. Они уже не первый раз замечали, кто у нас тут дерётся первым — не Гарри же, в самом деле. Да, пай-девочкой я перестала быть.. это уж точно.

Гордиться тут, конечно, нечем, да и я не горжусь. Но в такие моменты, когда он лез в моё личное пространство, ныл, цеплял или сжимал меня своими ручками, — бесил меня так, что мама не горюй!

Опять разгорячившись, я резко распахнула глаза и попыталась собрать все накопившиеся эмоции в одну точку, сосредоточив их на единственной мысли — оказаться на полу.

Разумеется, всё пошло не по плану. Вместо того чтобы оказаться на полу, я, черт возьми, взмыла к потолку.

От страха я тут же описалась и закатила такой крик, что не только Гарри подскочил, но и вся семья, похоже, телепортировалась в комнату.

Они влетели в комнату в самый нужный момент — потому что через каких-то пять секунд я начала падать вниз. Я только мельком увидела их лица, но этого было достаточно: Джеймс побледнел так, будто сам на миг перестал дышать, а Лили застыла, как статуя, с расширенными от ужаса глазами. Их взгляд метнулся вверх, туда, где я — их без пяти минут шестимесячная дочь — каким-то чудом висела под потолком, и этого мгновения хватило, чтобы родительские инстинкты взяли верх над паникой.

Джеймс кинулся вперёд, не раздумывая. Лили за ним. Заклинание сорвалось с его губ почти автоматически — быстро, чётко, резко. И хорошо, потому что ещё секунда и меня бы соскребали с пола.

В тот же миг я разрыдалась. Мне было страшно до икоты — я не ожидала такого финта от магии, не ожидала, что меня в буквальном смысле швырнёт наверх.

Папа с мамой тут же начали успокаивать меня, прижимая к себе, торопливо проверяя, цела ли я. Мама что-то шептала успокаивающее — очевидно, пытаясь унять и свою панику тоже, потому что её руки дрожали, а папа пытался одновременно утешить и меня, и её.

В поддержку ко мне присоединился и Гарри, тоже начиная плакать. Родители переглянулись — в этом взгляде было больше слов, чем любая фраза. Папа мягко кивнул маме и аккуратно передал меня ей, а сам подошёл к Гарри, поднял его на руки и начал укачивать, прижимая к себе.

Чуть успокоившись, я уткнулась носом в плечо Лили. Её руки были тёплыми, а голос таким ласковым, что мне стало стыдно за свой необдуманный поступок. Напугала всех… и зачем?

Именно в тот момент до меня наконец дошло — с магией шутки плохи. А что, если бы вместо этого я прожгла кроватку огнём? Убила бы не только себя, но и ни в чём не повинного малыша… да ещё и нанесла бы непоправимую травму этим бедным людям, которым и так не повезло со мной.

Зажмурившись от накатившей тошноты, я поклялась себе: больше никогда. Никогда, никогда, никогда я не буду обращаться с магией бездумно, как с игрушкой.

Не знаю сколько времени прошло, но следующим, что я осознала, было то, что я сидела на коленях у Джеймса, прижавшись к его груди с высохшими слезами на щеках. Он что-то мурлыкал себе под нос — то ли мелодию, то ли просто утешал меня своим тёплым баритоном.

Гарри, видимо, опять заснул.

Лили же хлопотала у плиты, что-то помешивая в кастрюле, и, время от времени оглядывалась, бросая на меня тёплый, немного уставший взгляд.

Я никогда раньше не видела, чтобы Лили готовила своими руками — обычно всё делала магией. Но в тот день она сама помешивала еду, как будто хотела занять руки и отвлечь мысли. Видимо, так она справлялась с тревогой.

Но на этом последствия еще не закончились.

С этого дня меня никогда не оставляли одну. Если Лили уходила по своим делам, то обязательно на смену приходил Джеймс. Даже наши с Гарри кроватки передвинули прямо в их комнату для того, чтобы всегда быть рядом. А ночью мама с папой дежурили по очереди, лишь бы не допустить еще одного подобного случая.

Тогда я ещё не осознавала этого, но именно в тот день я начала по-настоящему принимать их как своих родителей.

——————-

Я не прекратила попыток практиковаться в магии. Да, вы не ослышались. И да — я, возможно, была дурой. Я знала, что это глупо, знала, что это может закончиться плохо. Но знание не всегда способно удержать от действия, когда внутри тебя живёт память о возможной силе на кончике пальцев. А страх со временем стирался и становился фоновым шумом.

И все же я помнила свое обещание, поэтому не позволяла себе ни малейшей опрометчивости — тренировалась только тогда, когда Гарри находился достаточно далеко, а взрослые были рядом, в той же комнате. Их присутствие становилось моей гарантией безопасности, даже если они ни о чём не догадывались.

Я также осознала, что магия, сопровождаемая сильными эмоциями — то, что я теперь называю эмоциональноймагией — гораздо опаснее, ведь её результат может быть непредсказуемым и разрушительным.

Поэтому я больше не позволяла себе вспышек сильных эмоций во время попыток использовать магию. Теперь я действовала иначе: осторожно, сосредоточенно, полагаясь лишь на силу воли, мысли и каплю решимости. Ничего лишнего.

Разумеется, успешных попыток стало куда меньше. Если раньше я могла с помощью магии притянуть игрушку так, что она сама быстро влетала в мою руку или, наоборот, отлетала от меня, то теперь она лишь едва заметно покачивалась на месте. Но я не отчаивалась, понимая: один шаг назад — это два шага вперёд.

Пока я осваивалась в новых рамках и училась контролировать себя, жизнь вокруг шла своим чередом. Мне с Гарри исполнилось семь месяцев, и Лили с Джеймсом пригласили своих друзей — Сириуса, Питера и Ремуса. Я начала замечать, что они бывают у нас довольно часто. Особенно Сириус — он, кажется, стал почти завсегдатаем этого дома.

Сириус был высоким, с тёмными волосами, свободно падающими на плечи, и аристократическими чертами лица. В нём чувствовалась необузданная энергия, почти дикая, как у рок-звезды, и это — в сочетании с его обаянием — делало его опасно притягательным.

Я почти уверена: именно о таких парнях матери предупреждают своих дочерей держаться подальше.

Питер же, напротив, был гораздо ниже ростом, с бледным лицом и светлыми волосами. Вполне обычный — может быть, даже немного симпатичный, благодаря своим голубым глазам. Но на фоне таких ярких и красивых людей, как Сириус и Джеймс, он просто терялся, превращаясь в безликую посредственность. Да и вёл он себя соответствующе: держался тише, чаще наблюдал со стороны и, казалось, сознательно стремился быть незаметным — будто бы боялся привлечь к себе лишнее внимание.

Сначала я не понимала, почему. Но со временем до меня дошло: к нему относились снисходительно. Не злобно — скорее как к младшему брату, которого постоянно берут с собой из жалости.

Если он что-то говорил, его могли перебить или просто не воспринять всерьёз, не часто, но могли. Особенно это касалось Сириуса, в его взгляде чаще сквозило пренебрежение, чем дружеское участие. Именно тогда я впервые почувствовала к Питеру сочувствие.

Иногда в такие моменты я смотрела на худого, болезненного на вид Ремуса — казалось, он замечал, как Питеру неприятно, но молчал.

Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как самой ругать Сириуса — говорила ему что-то вроде «плохой Сириус», когда чувствовала, что он сказал что-то, из-за чего Питеру становилось бы неприятно. Обычно на это все вокруг лишь смеялись и дружески трепали меня по макушке или щекам, словно это была просто игра. А Питер смотрел на меня со смешанными эмоциями, и чаще всего его лицо озаряла удивленная полуулыбка, переходящая в легкую ухмылку.

Мне нравился Питер. Но не сильнее, чем Сириус — нет. Сириус для меня был как самый близкий дядя: он часто заменял родителей, когда те были очень уставшими, и с радостью играл со мной и Гарри. А ещё, как я уже говорила ранее, он мог превращаться в собаку! Когда я впервые увидела это, моё сердце буквально переполнилось восторгом — я чуть не потеряла рассудок от счастья. Я обожала собак и мечтала, что когда-нибудь тоже смогу овладеть этим волшебным заклинанием.

Но дело было не только в этом. Сириус замечал — да и не только он — что я понимала больше, чем ожидалось для моего возраста. Он ласково называл меня «гениальным оленёнком» и специально читал мне книги для малышей, а также играл со мной в развивающие игры. Благодаря ему я начала быстрее осваивать английский язык.

А вот Джеймс и Лили почему-то не торопились учить меня продвинутым вещам, словно боялись и не хотели, чтобы я слишком быстро встала на ноги. Это порой казалось странным и я не могла понять, чего именно они так опасались.

Но им не повезло — я больше не могла терпеть ползучий образ жизни и научилась ходить в 6 с половиной месяцев. К тому же уже говорила, ну, или коверкала, простые детские фразы вроде «не хочу», «доброй ночи», «невкусно, мама, хочу другое», в то время как Гарри только начинал бессвязно лепетать «ма-ма» и «да-да», «ба-ба».

Именно в этом возрасте я впервые встретила профессора Дамблдора, смешного и доброго старика, который одевался в яркие и пестрые мантии и носил необычные шляпы.

Впервые увидев его, я ахнула, потому что он выглядел как классический мудрый волшебник, который поможет герою победить злодея. У него были длинные серебристо-белые волосы и борода, которые он заплел в косу.

Лили, заметив мою реакцию, улыбнулась и представила нас друг другу.

В этот момент я осознала, что я слишком сильно на него таращилась, поэтому смущенно улыбнувшись, спряталась за мамину юбку и помахала рукой, сказав «хааай».

Дамблдор на это лишь тепло улыбнулся, глаза его добродушно сверкнули за стёклами полумесяцеобразных очков. Он слегка склонил голову набок, словно приветствуя кого-то необычного.

— Enchanted, юная мисс Розалин, — произнёс он с мягкой интонацией, в которой звучали и серьёзность, и добродушная ирония, — наслышан о вас от ваших родителей. Говорят, вы already говорите, как взрослая ведьма, и ходите с grace миниатюрного hippogriff.

Он подмигнул. — что ж, это весьма впечатляет.

Он говорил неторопливо, чуть напевно, будто каждое слово было частью волшебной сказки. Его голос был тёплым, с хрипотцой возраста, и словно укутывал, как старый вязаный шарф.

Он умел производить впечатление, это уж точно.

Я всё ещё застенчиво улыбалась, но уже с примесью смеха и лёгкого недоумения в груди от незнакомых слов, хотя общий смысл был мне ясен.

Поразмыслив, я поняла, что already — это «уже», это слово я где-то слышала раньше, и оно казалось знакомым. Еnchanted, наверное, что-то вроде «рад встретиться». А вот grace всё ещё оставалось загадкой — может, это значит «медленно» или «неуклюже»? Или «плавно»? Или «неторопливо»? Или, наоборот, «быстро»? Я не могла понять, о чём именно он говорит.

И ещё это странное слово — hippogriff. Я вообще не знала, что или кто это такое. Может, животное? Или волшебное существо? Что-то вроде гоблинов, эльфов или вампиров? Я не была уверена.

Оставив эти догадки на потом, я вдруг осознала ещё кое-что. Всё ещё крепко держась за край Лилиной юбки, я почувствовала, как внутри что-то вспыхнуло — то ли гордость, то ли лёгкое волнение, то ли страх.

Дамблдор не говорил со мной, как с обычным ребёнком. Он не сюсюкал, не упрощал каждую фразу. Он выбрал сложные слова — enchanted, reason, grace, hippogriff — и сказал это так, словно я способна их понять. Он говорил со мной, как будто я уже была кем-то большим. А когда заметил, что я едва улавливаю смысл и начинаю теряться, — не рассмеялся, не посмотрел снисходительно, не стал объяснять значения слов. Он просто начал говорить проще, почти незаметно, без тени снисходительности к ребенку.

Лили мягко улыбнулась, взглянув на меня, и сказала Дамблдору:

— Она у нас очень застенчивая с новыми людьми. Первое время Розалин стеснялась даже подойти к Ремусу и Питеру.

На это он что-то хотел сказать, но к нам подошёл Джеймс, и продолжить разговор не получилось — они отлучились в другую комнату, чтобы поговорить. Но первую встречу с ним я запомнила надолго. Позже он ещё пару-тройку раз приходил к нам и разговаривал с родителями, но подслушать мне ничего не удавалось — комната была хорошо звукоизолирована.

Только, когда мне исполнилось семь месяцев, я впервые услышала о войне — и то, совершенно случайно.

Война. Глава 1

Я замечала, как Джеймс и Лили — да и Сириус тоже — с каждым днём и месяцем становились всё напряжённее. Они старались этого не показывать, особенно передо мной, но иногда что-то проскальзывало сквозь маску радости и беззаботности.

Сириус всё чаще стал осматривать внимательно и тщательно комнату, прежде чем войти, будто ища что-то… или кого-то. Его подозрительный взгляд задерживался даже на Ремусе и Питере. Джеймс с Лили тоже начали чаще переглядываться, словно стараясь прочесть мысли друг друга, а в их глазах появилось то же напряжение и тревога. Всё это достигло апогея, когда родители пригласили всех троих друзей в дом на наше семимесячное празднование.

Нам с Гарри принесли аппетитный, пышный торт с белоснежным кремом и аккуратной надписью поверх — «7 месяцев!» Жёлтые звёздочки из глазури вспыхивали светом, фигурки маленьких метёл с двумя человечками, и совы оживляли верхушку. Это было волшебно красиво. Я смотрела на торт, чувствуя, как сладкий запах ванили щекочет нос.

Присмотревшись, я узнала Гарри в человечке на метле. У него были растрепанные вихрем черные волосы и ярко-зеленые глаза, а черты лица были его точь-в-точь. Если это так, то второй человечек… это я. С большим увлечением я наклонилась вперёд — и Джеймс даже пододвинул торт поближе ко мне. Приглядевшись внимательнее, я заметила, что у меня светло-русые волосы с рыжеватым оттенком и тоже ярко-зелёные глаза.

Кто-то произнес забавную фразу про девочек, потому что все рассмеялись, но я даже не обратила на это внимания. Меня интересовало совсем другое.

Так вот как я выгляжу! Я уже знала, что мои волосы светлые — как тут не заметить, если они выросли у меня почти до плеч, — но не знала, что у меня такие же глаза, как у Лили.

Вердикт таков: я красотка!

Покивав своим мыслям, я снова оглядела комнату и заметила, что почти все смотрят на меня с улыбками и лёгкими ухмылками. А родители так вообще устроили настоящую фотосессию для Гарри и меня!

Прихорашиваясь внутри от такого количества внимания и обожания, я с важным видом показала пальцем на торт и твёрдо, с предвкушением произнесла: «I wan’ eat!»

Взрыв смеха не заставил себя ждать — это уже превратилось в семейный анекдот, что я всегда прошу «взрослую» еду, не довольствуясь меньшим.

Лили мягко покачала головой и сказала:

— Тебе ещё рано такое, милая.

Джеймс, заметив сразу же мой понуренный вид, решил впервые меня поддержать и, вразрез с Лили, ответил:

— Ах, да брось, Лилс, пусть сегодня попробует least крем!

Сириус поддакнул Джеймсу, в то время как Питер и Ремус просто смотрели этот спектакль погорелого актера имени меня.

Сразу же приободрившись, я умоляюще взглянула на Лили и с надеждой произнесла: «пожалуйста».

Лили долго смотрела на меня и, не выдержав моего взгляда, оттаяла и согласилась.

Не в силах сдержать радость, я сразу же начала прыгать на своём стульчике и радостно кричать. Наконец-то! Целых семь месяцев я ела только жидкое — кашки, пюрешки, молоко, да и то не всегда с удовольствием. Все это время мечтала о чем-то настоящем, вкусном, сладком… мечта сбылась!

Гарри заливисто рассмеялся и хлопнул в ладоши, глядя на меня. Он не понимал, что происходит, но был в полном восторге от моего танца, внимания и радостных голосов. Взрослые на это улыбнулись и обменялись впервые по-настоящему теплыми взглядами, а Джеймс с Лили не могли скрыть умиления и тихо переговаривались, радуясь моему счастью.

Наконец, успокоившись, я стала активно показывать руками и повторять: «gimme, gimme, gimme»*

— Ну что ж, именинникам — первый торт! — воскликнул Джеймс, отрезал кусочек и взял ложку, аккуратно зачерпнув сверху крем. — Скажи: «Ааааа!»

Я в предвкушении зажмурила глаза и открыла рот. И уже через несколько секунд почувствовала, как на язык попало нечто невероятно сладкое, нежное и волшебное — ванильный крем. Он был густым, с чуть уловимым привкусом сливок, и казался самым вкусным, что я пробовала за эти семь месяцев жизни.

— Вкусно? — с ухмылкой спросил Сириус, наблюдая, как я с блаженным видом облизываю ложку.

Я с полным ртом радостно закивала и воскликнула:

— Вкусно! Очень вкусно!

Сириус на это всплеснул руками:

— Всё, doomed! Теперь она будет demand десерт после single meal!

— Как ты, например? — съязвил Ремус, отпивая чай.

— Эй, я не blame for having refined вкус, — парировал Сириус и подмигнул мне, словно я понимала, о чем он говорит.

Ремус покачал на это головой, а Гарри снова захихикал, хлопая в ладоши. После этого взрослые начали разговор, Лили отрезала всем по кусочку торта, и даже Гарри попробовал крем — чтобы не было обидно. Хотя он вряд ли смог бы понять, что его как-то обделили. Торт выглядел как кусок Рая и, судя по довольным лицам взрослых, на вкус был таким же.

Отставив мысли о торте, я пыталась понять, о чем взрослые говорят, но они так быстро говорили и было так много незнакомых слов, что я подцепила лишь слова: «Дамблдор», «день рождения», «Алиса», «7 месяцев»

Все казалось обычным: смех, разговоры, улыбки. Но под этой радостью что-то чувствовалось другим. Воздух как будто стал плотнее, гуще, будто что-то витало не высказанное между словами и взглядами. Я не могла понять, что именно происходит, но ощущение тревоги не покидало.

Через некоторое время Гарри закапризничал, и Лили взяла его и меня на руки, хотя я совсем не хотела идти в комнату, всем видом ей это показывая, потому что понимала, что меня ждет. Похоже, пришло время спать.

Придя в комнату, Лили переодела меня и Гарри в детские пижамы и начала укачивать нас: Гарри — на руках, как обычно, потому что он редко мог заснуть сам, а меня — в кроватке.

Он через некоторое время заснул, и она аккуратно переложила его в кроватку, после чего подошла ко мне.

Не выдержав, я прошептала, глядя ей в глаза:

— Мама, я не хочу спать.

— Хочешь — не хочешь, а придётся, милая, — мягко, но решительно сказала Лили, укрывая меня спальным мешком. — Спать нужно всем. Даже the most stubborn little girls.

Она ласково погладила меня по волосам и чуть улыбнулась, глядя в мои надутые щёки.

Поняв, что спорить бесполезно, я с театральным вздохом отвернула голову к стене и, почти обиженно, но всё равно с надеждой заявила:

— Я не хочу спать… Лучше почитай мне сказку, пожалуйста!

Лили тихо рассмеялась, качая головой, и взяла с полки тонкую книжку с движущими картинками.

— Ну раз так… только одну! — сказала она, показывая один палец. — И только если ты пообещаешь, что потом закроешь глазки. Договорились?

Я быстро закивала, как будто кто-то предложил мне сделку всей жизни, а внутри всё радостно затрепетало — сказка! Это ведь не просто история — это шанс не спать хотя бы ещё чуть-чуть… и, может быть, выучить пару новых слов.

Лили уселась рядом на стул, раскрыла книгу и начала читать.

— «Жила-была маленькая волшебница, которая мечтала научиться летать…»

Я слушала, затаив дыхание, с широко раскрытыми глазами, но через пару минут мои веки начали тяжелеть, так как голос Лили начинал укачивать меня похлеще кроватки.

Поэтому, когда в сказке появилась летающая метла, я уже почти спала, зарывшись в спальный мешок, и только тихо пробормотала:

— А волшебница… она потом… научилась?

— Конечно, — прошептала Лили, тихо захлопывая книгу. — ей помогли.

***

Я проснулась внезапно от громких звуков. Насторожившись, я поняла по голосам, что там происходит ссора. Мне стало интересно, из-за чего происходит сыр-бор, и я попыталась приподняться, забыв на секунду, что нахожусь в спальном мешке. Тогда я попыталась открыть рукой, но через мгновение я вспомнила, что не могу использовать и руки, поэтому решила открыть мешок магией, но это тянулось, как назло, долго. Прошло около десяти минут, но я наконец смогла открыть замок спального мешка, аккуратно потянув его за язычок молнии.

Я без промедления выбралась из спального мешка и встала перед следующей задачей: как, чёрт возьми, перелезть через этот злосчастный бортик кроватки? И стоит ли вообще это делать?

Наконец, сообразив оглянуться, я быстро поняла: в комнате никого нет из взрослых. Ни Лили, ни Джеймса, ни даже Сириуса или кого-нибудь другого. Это было странно — меня никогда не оставляли одну. Сердце сжалось, а по спине прошел холодок. Значит, случилось что-то серьёзное.

После этого, мне ничего не оставалось, как выбраться из кроватки. Прошлый неудачный раз я запомнила очень хорошо и дала себе клятву быть осторожнее, поэтому тут придется осторожно перелезть с помощью физических сил и капельки магии. Благо, с того времени я выросла и научилась более-менее использовать магию.

Сначала я нащупала руками верхнюю перекладину — дерево было холодное и гладкое. Я сжала его крепче, пробуя найти стабильную точку опоры. Коленки подтянула к груди, стараясь прижаться животом к борту.

Медленно, с усилием, напрягая руки и плечи, я начала поднимать корпус. Всё мое тело дрожало от напряжения. С усилием я попыталась перебросить одну ногу и ничего не получилось, только раскачалась и чуть не грохнулась назад.

Стиснув зубы, я зажмурилась и сосредоточилась. Внутри, где-то под рёбрами, завибрировало знакомое чувство — магия. Я мысленно направила ее, представляя себе лёгкий «ветерок» под ногой.

Это был тот же принцип, что и с игрушками или язычком молнии: я уже научилась по чуть-чуть притягивать к себе маленькие предметы или наоборот, отталкивать. Только теперь на кону был не какой-то плюшевый ёжик, а я сама.

И…победа!

Нога перевалилась за бортик, и теперь оставалось только подтянуться. Руки дрожали от усилия, но я не сдавалась. С последним рывком я оказалась на узком краю, балансируя, как канатоходец.

Посмотрев вниз, я со страхом сглотнула. До пола было никак не меньше метра, а я… я же всё ещё в теле семимесячной девочки! Прыгнуть — точно расшибусь. Магия в таком объёме мне пока не под силу. Да и я чувствовала, что от этого толчка очень устала. Вариант «назад» выглядел унизительным — я уже перелезла бортик!

— Вот бы подумать об этом до того, как оказаться в такой позе, — мрачно подумала я и нервно зацепилась пальцами за бортик, стараясь не глядеть вниз. Мне ничего не оставалось другого, как винить свой детский мозг и тело, влияющее на меня, потому что я ощущала подсознательно, что До я всегда была осторожна, рассудительна и такой глупый поступок и во век не совершила бы!

Мои ноги болтались в воздухе, а живот ныл от напряжения. Я покосилась в сторону: у изголовья, с края кровати, на полу лежала большая плюшевая сова и олененок, с которой мы с Гарри сегодня обнимались. Да это же подушка безопасности. Вот он, шанс!

Мне оставалось лишь немного спуститься и прыгнуть на игрушки. А чтобы не сорваться внезапно — если вдруг руки подведут — я решила слегка «приклеить» ладони и ступни к бортику магией, словно на липучку. Восхитившись своим интеллектом, я начала реализовывать план.

Сначала нужно было проверить, сработает ли магия «липучки», поэтому я немного поэкспериментировала. Множество попыток оказались неудачными — пальцы просто соскальзывали с дерева, — но в итоге получилось.

Убедившись, что магия поддаётся контролю, я глубоко вдохнула и начала сползать вниз, осторожно перехватываясь руками за бортик. Ладони скользили, дрожали от напряжения, но я сосредоточилась, и мысленно приказала: «Приклейся». Тёплая дрожь пробежала по телу, и в следующий миг пальцы словно прилипли к дереву, удержав меня. Я успела перехватиться чуть ниже.

Мои ноги болтались в воздухе, поэтому я нащупала ступнёй край нижней перекладины, сосредоточилась и «приклеила» и её.

Я чувствовала, как сердце начинает колотиться, усталость от использования магии нарастала, а руки хотели подвести в последнюю минуту. Но спрыгивать было ещё рано — мне нужно было добраться до безопасной точки.

Наконец, еле как добравшись до безопасной точки, я с легким сердцем отпустила руки и плюхнулась прямо на игрушки.

На мгновение я лежала, ошеломлённая, глядя в потолок. А потом… улыбнулась.

— План сработал.

Перекатившись с мягкой игрушки, я села, немного отдышалась, а затем поднялась на уставшие ноги и зашагала к двери, но подойдя ближе, с ошарашенным взглядом поняла, что столкнулась с новой проблемой: я не дотягивалась до ручки!

Оглядев комнату, я поняла, что мне нужно на что-то встать. К счастью, рядом оказался невысокий детский стульчик, который мне купили совсем недавно для рисования.

Быстро пододвинув стульчик к двери, я встала на него и, едва удерживая равновесие, наконец-то дотянулась до ручки и открыла дверь. Высунув голову, я огляделась по сторонам и, убедившись, что путь свободен, тихо направилась к уже затихшим голосам.

Приблизившись, я поняла, что разговор шёл между Сириусом и моими родителями, хотя раньше казалось, что голосов было больше. Видимо, Ремус с Питером ушли.

С любопытством я подкралась поближе, прижалась ухом к двери и начала внимательно слушать, пытаясь уловить смысл по знакомым словам и выражениям.

— …нельзя ему доверять…

— …Дамблдор сказал, что Розалин…

— …Ты знаешь, кто победил…

— …Вчерашняя битва…Алиса…

— …темная магия…смерть…

Слова будто плавали в воздухе, отрывистые, глухие. Я не могла понять всего, но в каждом тоне слышалась тревога, да и слова не внушали доверия. Кто такой Волан-де-Морт? Кому нельзя доверять? Битва, смерть, тёмная магия… Я начинала догадываться, что происходит.

Сердце забилось, как сумасшедшее, а в груди застыла ужасная догадка. Тревога и настороженность, которые я замечала раньше, напряжённые взгляды и то, почему мы всегда были дома и даже не выходили гулять. Всё наконец сложилось в единую картину.

Война.

Не выдержав, я с наворачивающимися от страха слезами навалилась всем телом на дверь. Раздался глухой звук и лёгкий шорох, и этого было достаточно, чтобы в комнате сразу наступила тишина.

Кто-то резко распахнул дверь, и я рухнула всем телом на пол. За дверью стоял Сириус — он выглядел так, будто приготовился к битве и не ожидал, что за дверью стоял подслушивающий семимесячный ребенок.

Он быстро наклонился и аккуратно поднял меня с пола, подхватив под мышки. Его взгляд был напряжённым, словно спрашивал, почему я плачу и что я тут делаю.

Лили вскрикнула от неожиданности, широко раскрыла глаза и сразу подбежала ко мне, пытаясь понять, не ушибла ли я что-то себе. Джеймс тоже хотел подбежать, но быстро отступил в сторону, настороженно оглядываясь по комнате, словно пытаясь понять, что произошло и почему я здесь, а не в своей кроватке. На всех их лицах читалась смесь удивления и беспокойства.

Пока не начался допрос, я вытерла ладонью слёзы и, шмыгая носом, сразу задала вопрос, который меня волновал:

— Идёт война?

———————--

В комнате повисла тишина, глухая, почти зловещая. Казалось, даже дом затаил дыхание. В тот же миг, как прозвучал мой вопрос, я сразу же пожалела о сказанном, потому что они все поменялись в лице. Сириус застыл, держа меня на руках. Его лицо, обычно живое и насмешливое, стало странным. Он медленно перевёл взгляд с меня на Джеймса и Лили, будто не веря, что действительно услышал это. Лица родителей повторили мимику Сириуса. Они все были удивлены моими словами, словно не ожидали, что я смогу понять, о чем они говорили. Это было странно, ведь до этого они относились к этому более-менее нормально, без такого напряжения.

Внутри меня начал вспыхивать страх, и я опять заплакала, начиная понимать, что сказала то, что не нужно было говорить. Мне стало страшно — не из-за самих слов, а из-за их реакции, от того, что теперь я могла быть другой для них. Было такое чувство, словно я перешагнула черту, которая должна была быть неприступной для ребёнка моего возраста.

Война. Глава 2

— Что? — Джеймс моргнул, будто не поверил своим ушам. — Wait… ты понимаешь, что такое «война»? Где ты..

— Олененок, откуда ты… — напряженным тоном тоже начал говорить Сириус, и их голоса слились в один тревожный поток.

Но в тот же миг Лили их прервала, взяв меня на руки. Я сразу спрятала лицо в изгибе её шеи и крепко обняла, будто могла спрятаться от их бурлящих взглядов.

— Не сейчас, Сириус, Джеймс — резко произнесла она фразу, дав понять, что сейчас не время для таких вопросов.

По выражению их лиц я понимала, что они хотят меня о многом спросить, но Лили быстро спрятала свое любопытство, мягко вдохнула и, словно опасаясь меня напугать, стала успокаивать: мол, нет, конечно же нет, никакой войны не было и не будет, и вообще, откуда я могла такое услышать.

Я не могла до конца ей поверить, ведь мне же не послышалось, правда? Особенно учитывая все факторы, которые сложились у меня в голове.

Или всё-таки… послышалось? Я ведь всё ещё плохо понимала английский и часто улавливала смысл только по интонации и обрывкам слов. К тому же они говорили так быстро, что звуки путались и проглатывались, превращаясь в непонятный шум.

Может, я действительно сама все придумала про войну, может это просто была единая стычка между темными и светлыми магами, как в фэнтези-книгах? Да и то, что мы не выходили на улицу, можно объяснить иначе: возможно, с маленьким детьми до какого-то возраста нельзя гулять, потому что существуют фейри, которые крадут малышей? Ну а что? Раз существуют маги, то должны и существовать и фейри, которыми так пугают детей.

Да и вообще, если говорить о стычках между магами, то они же просто люди, обычные люди, только с магией и палочками, так что и у них, как у всех, найдутся свои психопаты и маньяки.

Только вот, с запоздалым осознанием я пришла в себя: если у обычных психопатов в руках нож, то у этих — заклинания, которые могут стереть человека с лица земли за секунду. Было страшно представить, что могли бы натворить обычные безумцы из До, если бы им дали силу, способную разрушать человеческие жизни одним словом. А тут даже представлять не надо: бедная Алиса, кем бы она ни была, скорее всего уже почувствовала это на себе.

От одной только мысли о пытках и смерти, через которые прошла Алиса, меня тошнило. Признаюсь, я испытывала ненависть к любому виду сражений и споров. Видимо, в До я была очень неконфликтным человеком и старалась обходить стороной все, что могло кого-то обидеть.

Нахмурившись, я снова осознала, что начала фантазировать и нагнетать обстановку. Откуда мне вообще известно, что Алису убили? То, что я услышала, что кто-то умер, не значит, что убили именно эту девушку. Может именно эта Алиса и убила кого-то, а я ее, видите ли, жалею! Тьфу ты, ну ты.

Стараясь прогнать эти пугающие мысли, я постепенно успокоилась и перестала плакать, хотя сердце всё ещё не переставало колотиться, но уже совсем по другой причине. Чуть приподняв голову, я обратила внимание на окружающих и наконец заметила, что мы с Лили уже не в комнате, а на кухне.

Напротив нас за столом сидели Джеймс и Сириус, тихо разговаривая между собой, пока Лили поглаживала меня по спине и тихо напевала, пытаясь успокоить.

Они сразу же заметили мой взгляд на себе и устремили свои глаза прямо на меня. Сглотнув слюну, я поняла, что сейчас начнется допрос имени меня, ну что ж… с Богом!

Папа улыбнулся, слегка зажмурив глаза, и его очки на мгновение отразили свет, когда он спросил меня совсем не то, что я ожидала:

— Ну что, regained your composure?

Я моргнула в ответ, не понимая, что именно он сказал, и только смотрела на него, стараясь понять смысл фразы. Я думала, что он начнет опять спрашивать, откуда я знаю, что такое война, но он этого почему-то не сделал. Неужели они были готовы замять этот момент? От этой мысли мне сразу же стало как-то легче, хотя меня не отпускало чувство, что на заднем плане что-то происходит. Что-то, чего я еще не понимала и не хотела понимать.

Было как-то непривычно, почти тревожно, что Лили и Сириус ничего не говорили, словно давали Джеймсу молчаливое согласие вести допрос разговор.

Так как тишина затянулась, а Джеймс всё ещё смотрел на меня, я неловко поёрзала на коленях у Лили и решила всё-таки спросить его, о чём он меня спрашивал:

— Daddie… wha’ yu say?* — я старалась выговорить слова как можно чётче, по-взрослому, но язык всё равно запутался, губы не слушались, и вместо ясной фразы вышел какой-то детский лепет, больше похожий на бормотание с намёком на смысл.

Тьфу ты. Иногда меня бесило, что я не могу произнести хоть одну фразу без того, чтобы не проглотить половину — согласных и не — звуков. Язык казался тяжёлым, будто я пыталась говорить с куском теста во рту, и от этого всё выходило смазано и глупо, а губы словно жили своей жизнью, не слушаясь свою хозяйку.

Опомнившись и мысленно пожурив себя за то, что снова выпала из реальности, я сначала посмотрела на Сириуса, который подмигнул мне и слегка приподнял бровь, как бы говоря: «Ну чего ты, Рози, опять выпала из реальности?»

И только потом обратила внимание на Джеймса.

Он чуть наклонил голову и продолжал смотреть на меня с той самой лёгкой улыбкой, которую я всё ещё не могла разгадать.

— Похоже, кто-то меня не слушал — с мягким упреком сказал Джеймс.

Я почувствовала, как горячая волна стыда и смущения поднимается к щекам. Сердце забилось быстрее, и мне впервые стало неловко под его взглядом, поэтому я решила опустить голову, чтобы скрыться хоть как-то от него.

— Да ладно тебе, Prongs, ease up on на нашу стесняшку, — ухмыльнулся Сириус, перекинув руку ему на плечо, — а то Лилс уже twisting your head в ее mind.

Джеймс закатил глаза и хмыкнул, понимая, что Сириус снова его подкалывает. Даже я не смогла сдержать лёгкую улыбку, хоть ещё и чувствовала покраснение в щеках.

Казалось, они оба наслаждаются этой непонятной мне маленькой шуткой, в то время, как я просто радовалась, что могу на миг отстраниться от происходящего ранее.

— Не смешно, Черный — фыркнула на это мама, на что Сириус лишь ещё шире ухмыльнулся, и я снова невольно улыбнулась, ловя себя на том, что хочу засмеяться во весь голос. Мне было приятно наблюдать за их игривой динамикой, и на секунду тревога ушла, уступив место лёгкости.

Подрыгав ногами на коленях у Лили, я во все глаза смотрела на шоу, представленное мне. Мне было интересно наблюдать за их игрой: как Сириус подшучивает над Джеймсом, как папа реагирует, пытаясь сохранить достоинство, и в то же время подшучивает в ответ, и как Лили, несмотря на своё раздражение, просто наблюдает за всем этим балаганом.

И, словно услышав мои мысли, Гарри дал о себе знать своим громким плачем аж со второго этажа, ясно показывая, что проснулся и совсем не доволен тем, что его оставили в стороне от веселья.

Устало вздохнув, мама только-только начала подниматься со мной со стула, как Джеймс переглянулся с Сириусом и сказал:

— Лилс, отдай Рози мне, а ты иди с Padfoot за Гарри.

Мама на это ничего не ответила, просто молча передала меня ему, и я впервые почувствовала, каково на вкус предательство.

Только когда мы остались вдвоем, я собралась с духом и наконец спросила то, что тревожило меня все это время:

— Dad, me say somethin’ w’ong?*

Джеймс удивленно моргнул и покачал головой, стараясь говорить только простыми фразами:

— Конечно, нет, Рози. Просто папе интересно, откуда его sweetest маленькая дочь понимает такие слова.

От его слов я почувствовала лёгкое смущение и одновременно горечь. Если б ты знал, папа…

Словно уловив неожиданную остроту моих эмоций, Джеймс пристально на меня посмотрел и, на мгновение замешкавшись, наклонился и заговорщическим шёпотом спросил:

— Рози, может быть, ты хочешь папе что-то рассказать… по секрету?

Сглотнув слюну, я от волнения выпучила свои глаза и начала дрыгать ногами. Палишься, дура!

— Нет… мне нечего рассказать… — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Джеймс что-то пробормотал себе под нос, всё ещё не отводя взгляда. Потом, словно приняв какое-то решение, он медленно откинулся на спинку стула, поправил очки на переносице и задумчиво поднял глаза на потолок.

Мы молчали, наверное, минуту. Эта тишина давила сильнее, чем могли бы любые его слова. В ушах стучало сердце, и я уже не знала, куда деть ноги и руки — пальцы сами начали теребить край пижамы.

— О… о чем ты думаешь? — не выдержала я наконец, пытаясь сделать вид, что просто любопытствую.

Он опустил взгляд на меня, и уголки его губ чуть дрогнули.

— Думаю о том, почему моя маленькая Рози врёт мне, — сказал он спокойно, почти ласково.

Мир на секунду будто провалился подо мной. Воздух застрял в груди, а живот сжался в тугой комок. Я даже не сразу поняла, дышу ли. В мыслях было лишь то, что он точно знает, что я не его дочь, а всего лишь паразит в этом теле.

Я изо всех сил старалась не моргнуть, не двинуться, не выдать ни тени паники, но предательские ноги снова начали дрыгать, а руки теребить край пижамы, и я почти слышала, как ткань шуршит в мёртвой тишине.

Зажмурившись и опустив голову, я хотела сказать папе, что он начинал меня по-настоящему пугать, но не знала, как это сказать по-английски, поэтому решилась на другое слово:

— Da’, you do me sick…* — прошептала я, крепко сжимая пижаму в руках и стараясь, чтобы голос не дрожал от страха.

Джеймс поменялся в лице, словно очнувшись от наваждения. Он глубоко вдохнул, снял очки и медленно закрыл глаза, сдерживая волну эмоций. Затем осторожно приобнял меня и слегка коснулся лба поцелуем.

— Прости меня, детка… — сказал он тихо, его голос дрожал, будто ему самому было больно. — Папа не хотел тебя scare… сделать больной… мне так жаль… — он сжал меня чуть крепче, и я услышала, как его сердце бьётся громко и неровно, словно в унисон с моим.

В груди стало тесно, и я не выдержала — наконец дала волю чувствам. Уткнувшись лбом ему в бок, я расплакалась, чувствуя, как всё напряжение последних минут уходит вместе с каждой слезинкой.

Джеймс всё это время тихо гладил меня по спине, не говоря ни слова. Его рука двигалась медленно и осторожно, будто он боялся сломать меня одним неловким движением как фарфоровую куколку.

Но пусть он и обнимал меня, тихо гладил по спине и шептал что-то едва слышное, это не значило, что мой страх полностью ушёл. Где-то внутри меня всё ещё жила тревога, что этот разговор может повториться снова, поэтому, придумав объяснение, я решила сорвать пластырь сразу, пока хватало смелости.

— Da, me wan’ say… um… I hea’ you talk lou’… an’ soun’ bad… like hu’t. — я замялась, стараясь вспомнить, как правильно сказать это на английском. — Me hea’… dahk magi’… like dark people in stowy… dahk magi’ bad… and we no go ou’ …uuuum… we always home… like… Lizzy… she stay home when… uuuum… sick and bir’day feel… uh… stwange… so me think… bad thin’ happen…you no tell me… bu’… i think… maybe… bad thing happen*

Наконец, сказав всё, что хотела, я замолчала в надежде, что он поверит мне. Объяснить, почему я решила, что случилось что-то плохое, оказалось не так уж сложно, так как можно было сослаться на сказки, которые мне читали. В них всегда находилось место плохим волшебникам, а иногда даже упоминались и тёмные. Или вспомнить Лизу — ту, что из книжки, которая сидела дома, когда боялась выходить на улицу. Хотя такие книжки мне и читали очень редко, но всё же читали.

Поэтому разве удивительно, что такой умный малыш, как я, мог всё это понять по-своему?

Только одно плохо — я не могла объяснить, откуда знаю слово «война». Никто при мне никогда его не произносил, не объяснял его значения, а в книжках про войну тоже речи не шло. Соврать я тоже не могла, потому что это легко можно было бы проверить, поэтому решила ничего об этом не говорить.

— Хорошо, Рози, — сказал папа, мягко улыбаясь. — Я верю тебе. Простишь папу, что он так плохо себя вел с тобой? Просто… я так волновался за тебя.

Я почти вздохнула с облегчением. Его улыбка была именно такой, какой я привыкла видеть, и в тот момент я решила, что он действительно верит мне.

— Ага! — С широкой улыбкой я кивнула.

— Тогда пошли посмотрим, что делает твой братик, — усмехнулся он, легко потрепав меня по макушке. — А то его давно не слышно.

Он поднял меня на руки, и мы пошли на второй этаж в родительскую и, по совместимости, нашу с Гарри комнату.

Я сильнее прижалась к нему, а голова сама опустилась на его плечо. Едва заметно для себя я постепенно погружалась в сон: усталость от разговора и от использования магии в конце-концов нагнало моё маленькое тельце, а нежные руки Джеймса и спокойный ритм его шагов действовали настолько успокаивающе, что я почти не осознавала, как закрылись мои глаза.

Так я и уснула, наконец оставив на время все тревоги позади.

—————-

Прошло несколько месяцев с нашего разговора с Джеймсом. Ничего вроде бы и не изменилось после инцидента между нами, но в тоже время изменилось все: Лили больше не так уж и часто сюсюкалась со мной, больше уделяя внимание Гарри, а Джеймс, хотя и вел себя по-прежнему, все чаще казался мне каким-то отстраненным. Только Сириус ни капли не поменялся — он по-прежнему уделял мне столько же внимания и относился ко мне так же тепло и непринуждённо, словно ничего вокруг не происходило. Жаль только, что он больше не приходил к нам домой так часто, как раньше.

Я старалась убедить себя, что дело не во мне, но чем больше думала, тем сильнее ощущала, что именно я всему виной. В голове постоянно крутились мысли: если бы я не подслушала тот разговор, если бы вела себя как обычный ребенок, если бы не произнесла слово «война», может быть, ничего бы и не изменилось…

Что еще я могла рассказать о том, что происходило за эти месяцы?

Нам с Гарри стукнуло год несколько месяцев назад, поэтому родители решили устроить мини-праздник на наши дни рождения, как в прошлый раз, но на этот раз с нами не было ни Сириуса, ни Ремуса, ни Питера.

Ремус и так редко заходил к нам в гости, даже реже Питера, который раньше появлялся хотя бы 3-4 раза в месяц, но последние пару месяцев словно исчез насовсем.

Их отсутствие — особенно Сириуса — ощущалось особенно остро: праздник казался неполным, — они ведь всегда присутствовали на них — даже если родители старались сделать всё красиво: украсили комнату, испекли торт, придумали игры для нас, чтобы я мы не скучали. Гарри смеялся и радовался происходящему, но я замечала, как взгляд родителей мельком скользил к пустым стульям, а мне самой становилось как-то тревожно и пусто внутри.

Теперь я была на сто процентов уверена, что в магическом мире шла война. Конечно, при мне никто напрямую об этом не говорил, но я замечала её последствия. Сириус приходил к нам усталым, параноидальным, с огромными мешками под глазами. Ремус тоже не оставался в стороне — всё чаще появлялся оборванный и измотанный. А Питер ходил с глазами, полными страха, словно он был маленькой рыбкой среди акул.

И это я ещё не говорила про Джеймса и Лили, которые, по моему предположению, — так как я ни разу не видела их ссор вживую — с каждым днём всё чаще начинали ругаться между собой и ходили хмурыми весь день, почти не разговаривая друг с другом. И немудрено — любой сойдёт с ума, если проводить всё время дома с одним и тем же человеком, да ещё и под шкирку с младенцами, за которыми нужен глаз да глаз. Если смотреть с этой стороны, то даже хорошо, что хоть один ребёнок у них оказался «ненормальным». В какой-то мере я, наверное, спасла их рассудок от полного сумасшествия.

Или, наоборот, усугубила — с какой стороны ни посмотри, подумала я с легкой грустью.

В любом случае, это был огромный стресс для таких молодых людей. Я всё ещё не знала точно, сколько им было лет, но предполагала, что не больше 25, ведь на лицах видна была молодость, да и морщин не было. Хотя кто знает — может, им уже сто годков стукнуло, и раз уж они были магами, то могли с помощью зелий и заклинаний сохранить свою молодость. Однако визуально видя их такими, я думала о них, как о молодых да несчастных.

И даже будь им по сто лет, я все равно сочувствовала бы им всей душой, так как чувствовала их усталость и тревогу, видела, как война давит на них с каждым днём, как она вытягивает из них радость и силы. Но вместе с этим во мне бурлило непонимание и беспомощность: почему мы просто не уедем в другую страну, где нет войны? Тем более, когда мы могли себе позволить уехать далеко и надолго.

Конечно, я не могла сказать наверняка, но дом у нас был большой, просторный, двухэтажный и обставлен уж слишком хорошо для бедствующих. Да и ели мы каждый день вкусно и сытно — такую еду не каждый мог себе позволить в такое тяжёлое время. Хотя, если честно, для меня это не казалось чем-то особенным: видимо, отголоски До всё ещё цеплялись за меня, даже в этом, не давая забыть, что когда-то я жила так же хорошо, но с другой семьей.

Как же сильно я хотела, чтобы мы уехали… никто, наверное, не смог бы понять это чувство. Моё сердце сжималось от тревоги, а внутри всё ныло от страха, что эта война поглотит моих родных полностью. Я надеялась, что это не такая ужасная война, как Вторая мировая, а просто…

Но ждать становилось невыносимо, поэтому однажды я попыталась окольным путем поговорить об этом с Лили, спросить, почему мы не выходим из дома, а несколько раз, когда ее ответы не удовлетворяли меня, я даже сама настойчиво просилась выйти на улицу подышать свежим воздухом.

Я знала, что мне не стоило так делать, знала, но я и сама уставала от постоянной напряженности в доме. Мне хотелось хоть раз вдохнуть настоящий воздух, увидеть небо, почувствовать лучи солнца на лице, а не смотреть целыми днями из кроватки на этот потолок, который мне уже в печёнках сидел.

Война. Глава 3

В первый раз, когда я просилась выйти, мама ответила мягко, старалась объяснить, что «пока нельзя», но я видела, как её улыбка дрожит, будто она держится из последних сил. А во второй раз… Лили сорвалась. Она впервые накричала на меня, и в тот момент что-то сжалось внутри меня то ли от растерянности, шока или обиды. Я не хотела показывать, что творится у меня внутри от ее крика, но глаза меня выдали. Они всегда меня выдавали в ранние годы, ведь были индикатором моего состояния.

И, видимо, Лили это поняла тоже, потому что сразу заплакала. Её плечи затряслись, голос стал тихим и виноватым, когда она начала просить у меня прощения, будто сама не могла понять, как могла сорваться на меня, свою дочь.

Я не умела долго держать обиду, поэтому сразу её простила. Да и за что, собственно, сердиться? За то, что я давила на неё своими вопросами, пока она, бедная, держалась из последних сил, а потом просто не выдержала? Наверное, любой бы сорвался ее месте.

Именно после этого случая Лили стала проводить со мной меньше времени. Или, может быть, просто Гарри начал чаще требовать к себе внимание — я уже не была уверена.

Он вообще стал тем ещё озорником: шумным, неугомонным, постоянно лезущим куда не надо, особенно после того, как наконец встал на ноги, хоть и неуверенно. Если я могла сидеть тихо и наблюдать за происходящим со стороны, то он будто считал своим священным долгом проверить на вкус и прочность всё вокруг без разбора. А уж когда впервые сел на детскую летающую метлу — тут уж мама не горюй. Повезло только, что разгон у неё был небольшой и взлететь высоко он не мог. Видимо, такую метлу специально создали для малышей — чтобы родители не получали инфаркт каждые пять секунд.

Я тоже попытала свое счастье с этой метлой и не прогадала. Ощущения были просто невероятные! Словно сбылась давняя мечта, о которой я забыла.

Хотя, впервые увидев эту метлу, я подумала, что она нужна просто для подметания. Никогда бы в жизни не поверила, что на ней можно летать.

Что ж, жизнь любит преподносить сюрпризы, мне уж точно.

К слову о сюрпризах, моя магия начала давать сбой. Я никак не могла прогрессировать, как бы ни старалась, и это всё сильнее начинало тревожить меня. Мне удавалось лишь притягивать или отталкивать маленькие игрушки размером с ладонь, и то с трудом. Однажды я попыталась притянуть футбольный мяч — безрезультатно, он даже не шелохнулся. Пробовала много раз снова приклеить ладони к стене магией, но у меня никак не получалось — видимо, тот раз был всего лишь редким, удачным исключением.

С каждой неудачей тревога внутри росла, и появлялись мысли, что это все, на что я способна как маг. Что я слабачка.

Да и как тут не появятся таким мыслям, когда Гарри, обычный ребёнок, без задней мысли мог взорвать что-то, перекрасить в другой цвет или притянуть к себе сразу несколько игрушек: больших и маленьких одновременно.

Все вокруг него ахали, смеялись, хвалили и говорили, что растет будущий сильный маг, а на меня смотрели с жалостью, будто боялись вслух признать очевидное.

Ладно, возможно, я немного утрирую насчёт жалости, но факт остаётся фактом! То, что я спокойная и не использую эмоциональную магию, вовсе не значит, что я слабее Гарри.

Во всяком случае, так я себя успокаивала.

— … ’osa! Losa!

Моргнув, я повернула голову и увидела, как ко мне ползёт Гарри — он умел ходить, но часто ленился и предпочитал ползти — и как раз только-только собирался меня схватить. Решив не даться ему в руки, ведь он опять меня весь обслюнявит, я мгновенно начала ползти прочь от него, а потом и вовсе встала и убежала в другой уголок комнаты. Теперь я могла уверенно, не спотыкаясь, бежать и даже делать шпагат!

На это Гарри лишь расхохотался ярким, задорным смехом, встал и побежал за мной.

— Losa!

Застонав про себя, я снова бросилась бежать от него куда глаза глядят. А глаза глядели на спасительную дверь, которая почему-то начала открываться, словно по моей прихоти. Неужели это делаю я?!

— Looosaaa!

Дверь распахнулась полностью, и я в итоге кинулась под ноги Джеймсу, попутно начиная жаловаться:

— Папа, а Гарри снова хочет меня обслюнявить!

— Losaa! P’aay

Гарри бросился прямо на меня и, если бы не опора передо мной в виде папиных ног, я бы свалилась вместе с ним на пол.

Он начал хихикать весело и заразительно, а его рот всё время оказывался рядом с моим лицом, и я почувствовала, как он вновь активировал мега-пупер-ужасающую магию под названием «слюнявая атака»

— Неееет! Папа, спаси!

Джеймс на это рассмеялся и поднял нас на руки:

— Ну-ну, Гарри, не обижай свою сестрёнку.

— Loooosaaaa! — Гарри сразу же начал скулить и активно делать хватательные движения, словно пытался вырваться из папиных объятий и схватить меня.

Пока он так крутился, я наблюдала за ним и заметила, как его личико скукожилось, а губа надулась в забавной гримасе.

Через секунду я уже осознала — вот-вот из его глаз польётся такой поток слёз, что мне придётся срочно спасаться.

— О, нет! Только не это! Не плачь!

Но Гарри никогда не слушался меня и, как ожидалось, сделал всё с точностью да наоборот.

— Waaaaaaaaaa! Losaaa, p’aaaayyy! — завопил он, размахивая руками и всячески демонстрируя своё несогласие.

Папа пытался его всячески успокоить, но маленький демоненок всё никак не унимался, поэтому ему пришлось сдаться и отдать меня в плен слюнявчику.

Двойной удар! Полный нокаут!

Через час я, наконец, выбралась с поля боя — вся побитая, измятая и слюнявая. Демон не смог меня осилить, как и подобает юной волшебнице, я вышла победительницей из нашего сражения.

Вдохнув полной грудью сладкий воздух свободы, я направилась на кухню, где уже была мама.

Зайдя на кухню, я застыла на месте: мама колдовала над дюжиной тыкв, которые весело кружились в воздухе. И, вдобавок, это были не обычные тыквы, а словно живые: с глазами, ртами и даже разными выражениями лиц! Из их глаз мерцали крошечные язычки пламени. Одна подмигивала и выпускала изо рта струйку дыма, другая шипела и пыталась укусить за край скатерти, а третья скалилась так, будто собиралась укусить меня за палец.

— Ух ты! У нас сегодня какой-то праздник? — спросила я, указывая пальцем на летающих вокруг тыкв.

Лили подняла на меня взгляд и улыбнулась:

— Сегодня особенный день, милая. — сказала она, немного подумав. — Сегодня Хэллоуин. Это такой весёлый праздник, когда дети надевают костюмы и ходят по домам, прося сладости. А тыквы с огоньками внутри помогают отгонять злых духов.

Я заворожённо смотрела на неё. Никогда бы не подумала, что существует такой интересный национальный праздник! В До я ничего подобного уж точно не помнила, хотя если он и был, то, видимо, стерся вместе с воспоминаниями о моей жизни из-за Чистилища.

— Я тоже хочу участвовать в приготовлениях! Могу я помочь тебе, мам?

— Конечно, милая.

Она наколдовала мне маленький столик со стульчиком, несколько тыкв размером с мою голову и игрушечный ножик. Осмотрев всё это взглядом, я всё-таки решила выразить Лили своё недоумение.

— Ээээ, мам, тыквы-то маленькие, и с игрушечным ножиком я не смогу сделать им улыбки!

На это Лили снова улыбнулась, и в её глазах заблестела игривость. Она подмигнула мне, словно знала что-то, чего не знала я.

— А это особенный ножик и особенная тыква — сказала она, слегка помахав своей волшебной палочкой.

Неуверенно улыбнувшись, я решила довериться маме в этом вопросе и села на стульчик. Взяв в руки игрушечный ножик, я повертела его в разные стороны и дотронулась до острой части, чтобы понять, достаточно ли он острый. Каково же было мое удивление, когда при одном нажатии пальца нож изогнулся, как бумага.

Нахмурившись, я посмотрела на Лили, которая увлеченно уже колдовала над своими тыквами, и нахохлилась. Нож и вправду был игрушечный! И с этим она хотела, чтобы я работала?!

Словно почувствовав мой пристальный взгляд, мама посмотрела на меня и подняла бровь, будто спрашивая, в чем дело.

Я еще сильнее надулась и отвернулась от нее, бросив короткий взгляд на нож в руках. Ладно, попытка не пытка, решила я тогда и сосредоточилась на тыкве.

При одном нажатии на тыкву я ожидала, что нож согнётся, а он, к моему изумлению, вошёл в неё так легко, будто тыква была сделана из масла! Я даже замерла на секунду, глядя на идеально ровный надрез. Вау!

Воодушевившись этим, я принялась за дело с удвоенным энтузиазмом. Первым делом решила вырезать глаза, но тут же поняла, что ровно у меня получается… как у Гарри есть аккуратно, то есть никак. Один глаз вышел больше другого, второй вообще чуть ниже, и оба косились в разные стороны. С улыбкой дело не улучшилось, она тоже получилась кривой и косой, но явно в духе Хэллоуина!

Вторая тыква не спасла ситуацию, а третья просто-напросто добила. Смирившись с тем, что красиво и ровно у меня всё равно не выйдет, я решительно перешла к другим своим жертвам, что меня ждали со смирением.

Наконец, закончив с последней тыквой, я окликнула маму и выжидательно посмотрела на нее в поисках чуда: моим тыквам не хватало огонька!

Поняв по моему выражению лица, чего я хочу, мама несколько раз взмахнула палочкой, и чудо произошло. Все мои кривенькие, пострадавшие жертвы ожили: в их глазах вспыхнул огонь, а рты засияли ярким, тёплым светом.

Я довольно улыбнулась, глядя на них — эти несколько часов, потраченные на мучения с тыквами, того стоили.

Но радость длилась недолго, через несколько секунд, словно проснувшись от спячки, мой желудок известил весь дом о том, что я хочу кушать. Покраснев, я неловко спросила:

— а что есть кушать?

Лили хотела что-то ответить, но её прервал Джеймс, который вошёл на кухню, держа Гарри на руках.

— Лилс, похоже, у наших близнецов stomach ментальная связь! — рассмеялся он. — Оба захотели кушать в одно и то же время.

Гарри встрепенулся, услышав знакомое слово и решил повторить его, чтобы никто уж точно не забыл, чего он хочет:

— Eat’! Eeeeet!

Лили лишь усмехнулась и негласно согласилась со словами Джеймса. Не успела я моргнуть, как она несколькими взмахами палочкой накрыла на стол разогретую еду из холодильника. Папа тем временем усадил Гарри в его детский стульчик, а потом аккуратно поднял меня и посадил рядом — на такой же, только розового цвета. Передо мной, как и перед Гарри, появилась тарелка с супом, от которой поднимался лёгкий пар.

Папа взял маленькую ложку Гарри и начал аккуратно его кормить, терпеливо выжидая между каждой ложкой, пока он откроет рот для новой порции. Родители уже привыкли, что я предпочитаю есть сама, без чьей ли помощи, поэтому никто не пытался сунуть мне ложку в рот.

Раньше, когда мне было восемь или девять месяцев, всё выглядело иначе. Каждая трапеза превращалась в настоящее шоу — суп оказывался на столе, на моих волосах и даже на моей одежде. Моя рука, предательски не слушавшаяся, почти постоянно промахивалась мимо рта или дрожала.

Благо, у нас была магия, и маме не приходилось самой убирать мой бардак. Она всего лишь взмахивала палочкой, и вуаля! Я снова чистая, одежда сухая, а на столе был идеальный порядок, будто ничего и не было.

Но все это было не зря, ведь уже сейчас был заметен мой прогресс: я промахивалась всего один раз из десяти, и после приёма пищи была намного чище, лишь вокруг губ оставалось немного прилипшей еды.

— … Лин! Розалин, ты слушаешь?

Я моргнула и снова обратила внимание на окружение, встретив взгляд Лили, которая выжидательно смотрела на меня.

— Что? — переспросила я.

— Ты разве не хотела кушать? Опять daydreaming*?

Стушевавшись, я заметила, что Гарри уже почти доел свою порцию, а я даже ещё не приступила к еде.

— Ой… — неловко сказала я, беря ложку, и наконец начав трапезу.

Суп оказался невероятно вкусным: тёплый, ароматный, с лёгким запахом специй, который сразу заставлял мой желудок утихнуть. Каждый глоток будто согревал изнутри, а кусочки мягких овощей таяли во рту. Не выдержав, я начала быстро-быстро его есть, настолько он был вкусным!

Не то чтобы я была удивлена — Лили всегда умела готовить так, что еда была настоящим праздником для моих вкусовых рецепторов.

— Кушай не спеша, — с лёгкой угрозой произнесла Лили, прищурившись. — Не хватало ещё, чтобы ты choke, как в прошлый раз. Кто тогда будет помогать мне украшать дом к Хэллоуину?

Сглотнув, я почувствовала, как капельки пота скользят по лбу. Решив не будить дракона, пока он спит, я энергично начала кивать головой, стараясь показать, что поняла и так больше не буду.

Джеймс на это ухмыльнулся, приподнял бровь и приободрил меня:

— Да ладно тебе, Лилс! Ты сама виновата, что готовишь так вкусно, что невозможно оторваться.

Лили только фыркнула и с лёгкой улыбкой сказала:

— Ох, Джеймс… всегда пытаешься её оправдать, да? — она покачала головой, видимо вспомнив курьез, который случился со мной месяц назад.

— А ты всё ещё не можешь забыть? — усмехнулся Джеймс. — Она же ребёнок, чего ты ожидала?

В своё оправдание скажу: всем было некогда читать мне новую книжку, а я так хотела её, что решила сама достать с полки, хотя меня много раз предупреждали, что без взрослых лучше нигде не лазить.

И, конечно, как обычно, всё пошло наперекосяк: полка зашаталась, и я чуть не завалила её на себя! Когда родители прибежали и увидели меня на месте преступления, началась страшная ругань, но если папа быстро меня простил, то мама, как вихрь, продолжала ругаться. Джеймс же, пытаясь меня спасти, успокаивал её и придумывал оправдания мне.

После этого случая они с помощью магии прикрепили всё, что могло пошатнуться, чтобы подобных катастроф больше не происходило.

Наконец, доев, я стукнула ложкой по тарелке и гордо объявила, надеясь замять неудобный мне разговор:

— Всё, доела!

Джеймс не удержался и легко потрепал меня по макушке, так, что волосы взъерошились, а я невольно улыбнулась. Лили тем временем ловко взмахнула палочкой и убрала наши тарелки со стола.

И тут я заметила, что Гарри был подозрительно тихим все это время, а это сразу насторожило меня, поэтому быстро приняла решение обернуться к нему и посмотреть, что он делает. Каково же было мое удивление, когда он уже почти дремал… Он почти никогда не хотел засыпать и всегда давался с боем, а тут на тебе — подарок судьбы! Видимо, Лили подумала о том же и решила взять быка за рога.

— Ладно, давай я уложу Гарри спать, а то он уже засыпает сидя — сказала она, обращаясь к Джеймсу, — а ты пока побудь с Рози.

Джеймс промычал одобрительно и, когда Лили и Гарри ушли, сказал мне:

— Похоже, мы остались одни, Рози. Что моя малышка хотела бы сделать?

Подумав, я решила закончить то, что начинала Лили — украсить дом к празднику. Уже вечерело, а кроме пары тыкв на кухне, в доме пока ничего праздничного не было.

— Па, давай украсим дом в честь Хэллоуина! — предложила я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно серьёзнее.

— Хэллоуин?.. — переспросил он, приподняв бровь. — Ты имеешь в виду Samhain?

Я нахмурилась, не совсем поняв, шутит он или говорит серьёзно.

— Нет, — протянула я медленно, — Хэллоуин. Это такой праздник, когда дети надевают костюмы, украшают дома тыквами и едят сладости.

Джеймс рассмеялся и, понизив голос, ответил:

— Ах, точно, как я мог забыть? Тот самый праздник, где Muggles пугают друг друга и выпрашивают сладости… Ну что ж, Рози Поттер, я принимаю твой вызов!

— Ага! — Я важно кивнула в ответ.

Я не совсем понимала, что такое Muggles, но подозревала, что это просто синоним слова «маг» и что Джеймс так решил слегка подшутить надо мной, сказав незнакомое мне слово.

Оставив свои размышления в стороне, я попросила, чтобы он поставил меня на пол. Папа слегка улыбнулся и аккуратно опустил меня, после чего взял палочку и начал плавно, но вместе с тем энергично водить ею.

Кухня мгновенно преобразилась: засияли мягкие оранжевые огоньки наверху, на стенах появились еще летающие тыквы с улыбающимися лицами, а по потолку заструились паутинки со светящимися пауками. Я широко раскрыла глаза от восхищения и захихикала, когда одна из тыкв слегка задела меня, подлетев слишком низко.

— Осторожно, Рози, они любят кусаться, — притворно вздохнул Джеймс, подмигнув.

Мы начали обходить остальные комнаты на первом и втором этажах, кроме нашей, где Гарри спал, и каждая из них преображалась под палочкой папы. В гостиной мягко засияли огоньки, а маленькие ведьмы, летающие на метлах, закружились вокруг люстры, дерясь и споря между собой; на лестнице появились большие черные летучие мыши с кровавой улыбкой до ушей, кровожадно смотрящие на меня. Жуть!

Я шла за Джеймсом, восторженно разглядывая каждую новую деталь, и в конце мы спустились вниз в центр зала, любуясь всем, что успели создать.

— Ну что ж, мисс Поттер, похоже, наш дом готов к Хэллоуину, — сказал Джеймс, слегка поклонившись.

— Да! — воскликнула я, подпрыгнув. — это лучший праздник в моей жизни!

— То ли ещё будет! — гордо вскинул подбородок папа. — Сейчас я покажу тебе фантастическое шоу! Садись на диван.

Я села при поддержке Джеймса, так как диван был для меня немного высоковат, и выжидательно посмотрела на него, еле сдерживая предвкушение.

— Смотри, Рози, — сказал Джеймс с широкой улыбкой, — настоящее хэллоуинское представление!

Джеймс слегка взмахнул палочкой, и представление началось.

Все ожило. На глазах вырос большой жуткий замок со своими подданными: вампиры с длинными мантиями и красными глазами, смертоносные оборотни, страшные на вид ведьмы с крючковатыми носами и колдовскими шляпами, а рядом благородные эльфы с сияющими глазами и миниатюрными мечами. Замок ожил: из башен вырывались оранжевые и фиолетовые огоньки, а через окна пробивались мягкие тени, словно маленькие призраки наблюдали за происходящим.

И начался сюжет.. Они ходили, говорили, дрались.. даже иногда взаимодействовали со мной! Это… это было просто вау. Моё сердце колотилось, а глаза не могли отвести от происходящего. Я не могла сдержать восхищения, смеха и восторга одновременно — всё было настолько интересным, иногда жутким, иногда веселым.

Мне до сих пор трудно подобрать слова, чтобы описать то, что я увидела, но это было по-настоящему волшебно. И именно в этот момент я впервые по-настоящему поняла, что такое магия, что такое настоящее волшебство.

Я не знаю, сколько длилось шоу — точно не меньше часа, а может и дольше, но этого я уже не помнила, потому что заснула прямо посреди волшебного представления.

Однако я точно помню тот момент, когда проснулась.

***

Сколько себя помню, я всегда засыпала с трудом, будто мой мозг до последнего цеплялся за бодрствование. И просыпалась я не лучше — меня приходилось буквально вытягивать из сна, потому что я обожала валяться в тепле, ощущая сладостное послевкусие сна. В целом, я спала глубоко и не чутко: разбудить меня было крайне сложно, и я почти не реагировала, даже когда родители осторожно пытались перенести меня обратно в кроватку, если я засыпала в неположенном мне месте. Хотя иногда, если я только начинала засыпать, я могла почувствовать во сне, что меня несут.

Этот раз не стал исключением. В полудреме я почувствовала, как папа бережно поднимает меня на руки, стараясь не разбудить. Дорогой мужской парфюм всегда выдавал его с головой: смесь древесного аромата, лёгкого мускуса и чего-то еще. Этот аромат окутывал меня раньше, чем я открывала глаза, и даже сквозь сон я сразу понимала, кто меня несёт.

Прижавшись к его тёплой руке, я ощутила спокойствие. Папа держал меня так уверенно, что я почти растворялась в этом чувстве безопасности. Сквозь сон я еле слышала тихий, ровный ритм его шагов, лёгкое скольжение по полу и мягкое покачивание, когда он осторожно начал подниматься на второй этаж. Постепенно веки окончательно потяжелели, дыхание выровнялось, и я погрузилась в полноценный сон, пока громкий шум не вырвал меня из этого спокойствия.

— …ерт!

Чуть вопросительно-возмущено замычав на этот шум, я попыталась не обращать внимание на чужие голоса и опять заснуть, но не тут-то и было.

Джеймс молниеносно рванул вперед и распахнул ближайшую дверь, сильно сжимая меня в руках. Я нахмурилась и приоткрыла глаза, ощущая начинающий дискомфорт.

— Па, что плоисходит? — невнятно произнесла я сквозь сон.

Он быстро, но осторожно поставил меня на пол, его руки всё ещё поддерживали меня, не давая упасть. Взглядом он поймал мои недоуменные глаза и быстро шепнул почти в ухо:

— Рози, будь тихой, как мышка, и спрячься под кровать.

От этих слов я окончательно проснулась, испуганно кивнула, и моё сердце начало колотиться от тревоги. Я быстро скользнула под кровать, стараясь не издавать ни звука, краем уха услышав, как папа спокойно добавил напоследок:

— Всё будет хорошо.

Дверь за ним резко захлопнулась, и я услышала, как папа прокричал что-то и почти сразу раздались оглушительные звуки: взрыв, треск, скрежет и какие-то глухие удары по стенам. Пол подо мной дрожал, и я почувствовала, как вибрация отдаётся в груди, заставляя сердце биться всё быстрее и усиливая чувство моей абсолютной беспомощности.

Я хочу к маме.

Закрыв глаза, я сглотнула и попыталась унять дрожь. На нас напали враги. Страх сжимал меня с каждой секундой всё плотнее, смешиваясь с паникой, растущей внутри. И всё же, глубоко внутри я была полностью уверена, папа справится с ними. Он защитит меня, маму и Гарри.

Именно эта уверенность не давала мне кричать и плакать от страха. Я закрыла глаза и прижалась к холодной поверхности пола, сжимая потные ладошки и стараясь раствориться в тени, которая теперь казалась мне единственным безопасным местом, пока папа не придёт и не скажет, что всё хорошо.

Через минуту наступила оглушительная тишина, и я с затаённым дыханием открыла глаза и посмотрела на дверь, уверенная, что папа победил… но в тот же миг я услышала громкий детский плач, зовущий маму, и моё сердце ёкнуло от тревоги.

Гарри! О, нет…

Совсем рядом послышались спокойные и уверенные шаги, и я отчаянно молилась, чтобы это были мама или папа… но чем дольше я слушала, тем отчётливее понимала: что‑то не так. Если бы мама или папа были живы, они бы уже бросились к Гарри или ко мне, чтобы успокоить нас.

Этот плач тянулся, режущий, отчаянный, но никто не подхватил Гарри на руки. Никто не прошептал ему, что всё хорошо. Никто не прибежал к нам.

И внутри меня что‑то оборвалось. Если они не пришли успокоить его… значит, не могут.

Значит…

Я зажала рот дрожащей ладонью, чувствуя, как тело сводит от ужаса, а глаза начали наливаться слезами.

Победил враг.

Мама и папа… они были мертвы.

И шаги, которые приближались к двери моей комнаты, принадлежали не родителям, а злоумышленнику.

Война. Глава 4 (Монстр)

Враг, и теперь я была уверена, что он был один, потому что кроме его шагов не звучало ни одного другого, остановился прямо у моей двери. Я со страхом уставилась на тяжёлую обувь и тень, видимую через маленькую щель, затаив дыхание. Холодный пот пробежал по моей спине, сковывая всё тело. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышит весь дом, включая его.

Но спустя несколько мучительных секунд шаги всё-таки двинулись дальше. Обувь исчезла из-под порога, и я поняла, что он ушёл.

Я выдохнула так резко, что внутри что-то болезненно щёлкнуло, и только тогда поняла, что держала воздух в себе целую вечность. Несколько секунд я лежала неподвижно: раздирающие рыдания душили горло, слёзы смешивались с соплями и слюной и текли ручьём по лицу, и я отчаянно пыталась понять, куда он идёт. Тихие, почти неуловимые шаги двигались дальше по коридору, словно он не ходил, а скользил по полу. Каждый звук был слабым, едва заметным, и плач Гарри только заглушал их, не давая понять, насколько далеко враг уже ушёл

Я хочу к маме и папе.

Пытаясь подавить всхлипы, я хваталась за единственную мысль, которая хоть как-то удерживала меня от полного ужаса за жизнь Гарри. Если он отпустил меня, то скорее всего… может быть, он не тронет и Гарри. Эта надежда была тоньше паутинки, но у меня не осталось ничего другого.

Я не знала, зачем этот человек напал на нас, зачем убил маму и папу… но в одном была почти уверена: раз он не убил меня, раз я все еще дышу, значит, его целью были только наши родители. Не все мы. Если бы он пришёл за всеми нами, он бы не прошёл мимо меня. Значит, Гарри… Гарри, возможно, был в безопасности.

И только эти мысли не давали мне развалиться на части. Я старалась дышать тихо, прислушиваясь к каждому шороху в доме. Плач Гарри вдруг стал отчётливее, резче, как будто кто-то распахнул дверь. Звук оказался внезапным, и мое сердце в груди забилось ещё быстрее.

Он открыл спальню, где находился Гарри. Мгновенно надежда лопнула, как тонкая нитка, а паника сдавила всё тело. Я поняла, что теперь мой младший брат совсем рядом с ним: беззащитный и крошечный. Лишенный защиты от прихотей врага.

— Пожалуйста… только не Гарри… пожалуйста… — сорвалось с губ почти беззвучным шепотом, когда я начала медленно выползать из-под кровати, чувствуя, как дрожат руки и ноги.

Я попыталась встать, но ноги не слушались, подгибались, будто были из ваты. Но мне все равно пришлось идти: шаг за шагом, спотыкаясь, почти ползком, цепляясь пальцами за пол, чтобы только не упасть, я добралась до двери. Я не чувствовала ступней, только холод, впившийся в кожу, и пульс, грохочущий в ушах.

И вдруг я услышала что-то — его голос, осознала я, голос монстра. Холодный, чужой, лишённый всего человеческого. Он произнес что-то угрожающе спокойно, почти шелестом, и в ту же секунду наступила мертвая, звенящая тишина.

Плач Гарри… оборвался.

Нет. Пожалуйста, нет. Только не это. Не Гарри.

Я не выдержу, если и он тоже… если он…

Я застыла, не чувствуя собственных лёгких. Послышались шаги Монстра — тяжёлые, угрожающие, от которых кровь стыла в жилах. Он возвращался обратно, и с каждым скрипом пола паника сжимала грудь всё сильнее. Я зажмурила слезящиеся глаза, прижала колени к груди, словно могла сжаться до невидимости, и крепко прижала уши руками, чтобы не слышать, как он дойдёт до моей двери и сделает со мной то, что сделал с гарри, мамой и папой.

Мне страшно. Я боюсь. Я хочу к маме и папе.

Сглотнув слюну, я с замирающим сердцем ждала, когда откроется моя дверь.

Прошла минута.

Прошло три минуты.

Прошло пять минут.

Я открыла глаза и медленно отпустила руки, прислушиваясь к каждому шороху, но вокруг стояла гробовая тишина. Никого не было. Монстр ушёл.

С трудом собрав в себе остатки сил, я неуклюже поднялась на ноги, подвинула пуфик к двери и, встав на него, медленно приоткрыла дверь, дрожа всем телом, потому что мне нужно было узнать правду: действительно ли мои родители и Гарри умерли, действительно ли всё, что мне дорого, было отнято в одно мгновение.

Когда я выглянула, перед глазами предстало ужасное зрелище: словно в поле битвы, коридор был в хаосе, и на полу лежал папа, неподвижный, окружённый следами разрушения. С горечью в груди я осознала, что он мёртв, но вдруг заметила, как он пошевелился на секунду.

— Папа! Ты жив! — вырвалось из меня, и я рванула к нему, пытаясь обнять.

Но когда я приблизилась, надежда мгновенно разбилась вдребезги: передо мной было пустое, мёртвое лицо, глаза безжизненно смотрели в потолок, а тело оставалось неподвижным. Внутри всё сжалось, и ужас сковал меня с ног до головы, потому что впервые я поняла, что он действительно мертв… навсегда.

Слёзы навернулись на глаза, и я рухнула на пол, не в силах сдержать рыдания, плача навзрыд, ощущая, как весь мой маленький мир рушится вместе с каждым вдохом.

— За что? Почему?! — всхлипнула я сквозь рыдания. — Мы ничего никому плохого не сделали! Так почему?

Я отчаянно обняла его остывающее тело, сжимая папу так сильно, будто могла своими руками вернуть ему жизнь, и судорожно вдыхала его запах, чтобы не забыть никогда, чтобы сохранить в памяти каждую его частичку.

Спустя время, отстранившись и вытерев слёзы и сопли рукой, я прошептала папе:

— Я всегда буду любить тебя… прости, что так редко говорила.

Затем, с тяжелым сердцем, я закрыла ему глаза навсегда и поднялась с колен, чтобы пойти сначала к Гарри, а потом уже приступить к поискам мамы или, что казалось более вероятным, к её мертвому телу.

Развернувшись от папиного тела, я пошла в нашу комнату, где спал Гарри. Казалось, что он спокойно спит в своей кроватке, но что-то в неподвижности его маленького тела сразу заставило сердце сжаться в подтверждении...

Приблизившись к нему, я просунула руку между прутьями и сжала ладонь своего младшего брата.

— Эй, Гарри… твоя сестренка, Рози, тут, — я криво улыбнулась сквозь слёзы, пытаясь хоть немного его утешить. — Прости, что я оказалась такой трусихой… прости, что не смогла тебя защитить.

Ответа не последовало. Его маленькое тело все еще оставалось неподвижным, а лицо было безжизненно спокойным, словно он спал вечным сном. В груди разлилась ледяная пустота, и я разжала ладонь, чтобы молча развернуться и уйти, стараясь не смотреть на кроватку, где лежал мертвый Гарри.

Я брела, куда глаза глядят, молча заходя в уже открытые двери и уходя, когда не находила тело мамы. Несколько раз мне приходилось проходить мимо папиного тела, и каждый раз ледяная пустота сжимала грудь всё сильнее. Наконец, поняв, что тело мамы на втором этаже нет, я снова прошла мимо папы и начала осторожно спускаться вниз по лестнице. Каждый шаг отдавался глухим эхом в мертвом доме.

Завернув в коридор, я сразу увидела тело. Подойдя ближе, я поняла то, что и так знала всем нутром: мама тоже была мертва. Вся моя семья была мертва. Хладнокровно убита прямо в собственном доме, где мы должны были быть в безопасности.

Я опустилась на колени и обняла её тело.

— Было бы хорошо, если бы монстр забрал бы и меня… — пробормотала я, чувствуя, как внутри всё выворачивает наизнанку. — Но вы защищали нас не для этого.

Я устало закрыла тяжёлые, опухшие веки, ничего не чувствуя, и вскоре даже не заметила, как заснула, обнимая мёртвую маму.

***

Я проснулась от тяжёлых шагов и громкого, басовитого голоса, который звал моих родителей по именам. Мамино тело под моими руками было уже холодным, как лёд, и это ледяное ощущение сразу пронзило меня насквозь. Голос внезапно смолк, словно тот, кто его издавал, наконец увидел мёртвое тело и меня, прижавшуюся к нему.

— Лили?! О нет… как же так… — проревел тот же голос, дрогнув от боли.

Я прижалась к маме сильнее, почти вдавливаясь в её остывшее тело, будто могла спрятаться в нём от всего мира. Мне хотелось, чтобы незнакомый голос просто исчез, ушёл, оставил меня, нас в тишине и покое.

Я услышала, как шаги стали громче, ближе, тяжелей, и через секунду кто-то буквально обвалился на колени рядом со мной. Воздух дрогнул от его рыданий, громких, некрасивых, больных до самой души.

Нахмурившись, я приподняла голову и посмотрела на незваного гостя, который округлил на меня свои и без того огромные глаза. Передо мной возвышался огромный мужчина, словно великан: большой, широкоплечий и растрёпанный. Длинные тёмные волосы падали на плечи спутанными прядями, густая борода закрывала почти всё лицо, а из-под неё сияли большие блестящие глаза, красные от слёз. Его одежда была как одеяло, накинутое на шкаф, а руки такие большие, что казалось, будто он может поднять весь дом целиком. И при всём этом он выглядел ужасно растерянным и страшно добрым… что сейчас почему-то ужасно раздражало.

Я оцепенела на мгновение, разглядывая его, поэтому не успела среагировать, когда он прогремел и бросился обнимать меня.

— Рози! Малышка, yeh're* жива! — завопил слезливо басовитый голос — я так рад!

— Отпусти меня! — прохрипела я в ответ, чувствуя, как он до хруста меня сдавливает — Дышать тяжело…

Он ойкнул и сразу же отодвинул меня от своей груди, всё ещё держа в своих огромных лапах.

— Рози, ты жива! — повторил он радостно, хотя глаза все еще блестели от слез и тревоги. — И yeh're уже так хорошо говоришь, а, гляди-ка! Лили с Джеймсом столько мне про тебя и ‘Arry болтали…

В некоторых случаях я не совсем понимала, что он говорил, хотя он вроде и говорил на том же языке, но все равно как-то по-другому… поэтому приходилось догадываться по контексту.

Он встрепенулся, словно вспомнил, где находится и опять посмотрел слезливо на тело мамы.

— Merlin… — проговорил он дрожащим голосом, глаза блестели от слёз. — Рози… скажи мне… wha' ж тут произошло? Где Джеймс и ‘Arry?

Я открыла рот и хотела сказать, но язык будто прирос к нёбу. Стояла, затаив дыхание, с раскрытым ртом, ощущая, как сердце колотится так, будто вот-вот разорвётся. Казалось, что если я скажу правду — что они мертвы — назад дороги уже не будет, и этот момент навсегда изменит всё. Поэтому я промолчала, ощущая, как дрожит нижняя губа, и покачала головой, сжимаясь в его объятиях.

Он слегка нахмурился, всматриваясь в меня, словно пытался прочесть мысли, понимая, что что-то ужасное произошло. Его глаза наполнились ещё большей болью и слезами, губы задрожали, а дыхание стало прерывистым.

Он уже хотел что-то сказать, но его прервал Сириус, ворвавшийся в комнату с безумным взглядом, глаза блестели от страха и ярости одновременно.

— Hagrid! — закричал он, почти не разбирая слов, — что… что случилось?!

Я встрепенулась и закричала, слёзы опять навернулись на глаза и потянулась руками к Сириусу, оставшемуся родному человеку.

— Сири! — выдохнула я, почти рыдая.

Сириус бросился ко мне и аккуратно вырвал меня из рук незнакомца — предположительно Хагрида — обняв.

Его взгляд метался по дому, останавливаясь на Лили, сливая горе, ярость и растерянность в одно.

— Рози… что… что произошло? — проговорил он, его голос дрожал, не в силах скрыть паники.

— Они мертвы… они все мертвы! — заплакала я навзрыд, позволяя слезам и горькой правде течь в объятиях оставшегося самого близкого мне человека.

— Нет… нет, это не может быть… — прорычал он, сжимая меня крепче. — Я должен проверить!

Он рванул вперёд, не отпуская меня из рук, его глаза блестели от слез и ужаса.

Я прижала голову к шее Сириуса и закрыла глаза, стараясь не смотреть на то, что уже навсегда отпечаталось в моей памяти.

Хагрид последовал за нами, рыдая и всмаркиваясь в откуда-то взявшийся платок, и каждый его гулкий шаг был пропитан тревогой и скорбью. Он шёл рядом, тихо шепча мне, нам с Сириусом слова поддержки, стараясь хоть как-то успокоить в этой ужасной ситуации.

Я старалась абстрагироваться от всего происходящего, считая до ста барашек и подавляя дрожь внутри себя. Словно сквозь воду, я всё ещё слышала, как Сириус — бледный, как мертвец, дрожал и плакал, как ребёнок. Все еще слышала, как Хагрид тихо утешал его, всхлипывая сам. Все еще слышала их приглушенные голоса, пока они медленно покидали наш дом, дом Поттеров. Всё ещё слышала рев мотора мотоцикла.

И все еще видела перед глазами мертвые тела моей семьи, неподвижные под закрытыми веками.

Война. Глава 5 (После)

Я угрюмо смотрела на осточертевшую кашу, которую Сириус опять приготовил для меня. Взглянув на своего опекуна, я покачала головой и отодвинула тарелку. На что Сириус тяжело вздохнул, на мгновение закрыл опухшие веки и опустил плечи. Он выглядел неважно, хотя все равно получше, чем вчера.

— Рози… — хрипло выдохнул он, устремив на меня взгляд — Ты не ела со вчерашнего вечера.

— Я не голодна, — ответила я, и внутри неприятно кольнуло, насколько по-взрослому это прозвучало. Когда-то я бы отдала все, чтобы быстрее повзрослеть. Сейчас это желание изменилось.

Сириус замер. Его пальцы чуть сильнее сжали край стола.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Он сел напротив, оперся локтями о стол и посмотрел на меня так, словно отчаянно искал ответ в моих глазах. Ничего не найдя — или найдя, — он выпрямился и, сквозь сжатую челюсть, произнёс:

— Рози, ты должна поесть, даже если не хочется. Это не negotiableобсуждается

Я лишь дернула плечом и уставилась в тарелку, будто она была виновата во всём.

— Я знаю, что не хочется, — продолжил он уже мягче. — Но тебе всё равно нужно поесть… хотя бы немного.

Я лишь мысленно усмехнулась его словам. Какой же лицемер. Сам почти ничего не ел со вчерашнего дня, лишь глушил скорбь алкоголем, а ещё смеет поучать меня.

— Рози…

— Хорошо, — прервала я его, подняв на него взгляд, — но только если ты поешь со мной.

Сириус на секунду замер, словно не ожидал такого ответа, хотя стоило бы. Его взгляд скользнул по столу и по своей нетронутой кружке с кофе. В комнате повисла тишина. Только часы где-то тикали, да я лениво скрежетала ложкой по столу.

— Я не буду кушать одна — снова повторила я.

Он вздохнул через нос и усмехнулся через силу. Это был не первый наш спор на эту тему.

— Ты опять blackmailingшантажируешь меня кашей?

— Я просто хочу, чтобы ты тоже поел — пробормотала я. Меня правда тревожило то, что он выглядел лет на двадцать старше самого себя. Я давно не видела Сириуса таким разбитым, таким опустошённым, словно из него снова выжали всё до последней капли. Он напоминал мне того самого Сириуса из первых дней после: осунувшегося, надломленного изнутри… было такое ощущение, словно время для него откатилось назад. И я, страшась ответа, давилась несказанными вопросами и в отчаянии перебирала в голове все возможные объяснения, которые только и могли прийти мне в голову: неужели всё это из-за этой недели, из-за того, что вчера была годовщина?… Это было самым простым и логичным объяснением, но оно не давало мне покоя, ведь прошло уже больше двух лет, и за всё это время Сириус ни разу не срывался так, как сейчас — даже в эти дни. Или… или я просто не хотела видеть не видела этого раньше, ослеплённая собственной болью?

Теперь он снова жил в постоянной усталости: не спал ночами, забывал есть, почти всё время смотрел куда-то мимо, будто мир перед ним был лишь фоном. Иногда мне казалось, что он держится только на одном упрямстве. И чем более разбитым он выглядел, тем болезненнее я чувствовала эту разницу между нами, словно его скорбь была куда тяжелее моей, всё ещё сильной и не угасшей за эти годы без них.

Со временем это ощущение только усиливалось.

Я… я продолжала жить. Я ела, читала, что-то узнавала, всё чаще ловила себя на том, что улыбаюсь и даже смеюсь. И с каждым днём это вызывало всё большее чувство вины. Будто я делала что-то неправильное, позволяя себе жить, пока Сириус всё ещё с трудом нёс их утрату — настолько, что она изменила его, превратив в другого человека. Мне казалось, что я должна была сломаться сильнее, что боль должна была раздавить меня так же, как раздавила его, но вместо этого я просто шла дальше, и от этого становилось стыдно, словно я предала свою семью тем, что не умерла вместе с ними хотя бы внутри.

Несколько секунд Сириус молчал, будто принимал решение. Потом медленно встал из-за стола, подошёл к плите и открыл кастрюлю. После взял тарелку, аккуратно зачерпнул немного каши и поставил её перед собой. Кружку с остывшим кофе отодвинул в сторону, сел обратно и на мгновение задержал взгляд на ложке в своей руке. Затем спокойно, без лишних жестов, он зачерпнул первую ложку каши.

— Довольна? — спокойно спросил Сириус, не поднимая глаз. — теперь ешь.

Я изогнула губы в неловкой улыбке и только тогда сама опустила ложку в тарелку и начала кушать, украдкой подглядывая за Сириусом.

Всё это время я внимательно следила за ним, чтобы он не использовал палочку. В прошлый раз Сириус уже делал так.

Тогда я тоже просила его поесть, и он просто достал палочку, произнёс заклинание и бум: тарелка с кашей сразу появилась на столе. Я помню, как сидела и смотрела на него с облегчением, думая, что наконец-то смогла заставить его поесть, но через некоторое время мне показалось что-то странным. Сириус слишком легко и быстро ел, когда ещё несколько секунд назад не мог даже одну ложку запихнуть в себя. Поэтому мне пришлось самой проверить и только тогда я поняла, что он меня просто-напросто обманул, ведь это была вовсе не каша, а замаскированное магией обычное кофе.

— Ты меня о-обманул, — возмущенно произнесла тогда я. Мой голос даже дрогнул, хотя я сама не ожидала, что мне будет настолько неприятно. Сириус никогда не врал мне до этого момента. Он мог что-то умолчать, но врать? Нет. По крайней мере, так я думала и была вынуждена столкнуться с обратным.

Сириус даже не стал оправдываться. Просто пожал плечами, будто речь шла о какой-то мелочи, а не о моем доверии к нему.

— Я просто хотел, чтобы ты поела, — ответил он небрежно. — Без споров.

Тогда я впервые поняла, что он может обмануть меня так легко и уверенно, что я даже не сразу это замечу, поэтому с тех пор я всегда следила за его руками: смотрела, не тянется ли он к палочке, не прячет ли её в рукаве, не шевелит ли пальцами слишком странно. А если мне всё равно казалось, что что-то не так, я просто брала ложку с его тарелки и пробовала сама.

Это было глупо и немного обидно. И вовсе не из-за каши, а потому что я больше не могла верить ему в вслепую. Очень легко было поверить человеку, которому доверяешь, и еще легче, когда он умеет менять реальность так, как ему удобно. С тех пор я больше не совершала такой же ошибки.

С трудом проглотив последнюю порцию остывшей каши, я запила её водой и лишь потом снова посмотрела на Сириуса. Его тарелка все еще оставалась почти полной.

Я нахмурила брови и сжала губы в одну полоску, чувствуя, как внутри медленно поднимается раздражение.

— Ты не имеешь права заставлять меня, если сам не делаешь того же, — сказала я наконец, стараясь говорить ровно. — Ты не можешь решать за меня, что мне нужно, когда сам почти не притрагиваешься к еде.

Я кивнула в сторону его тарелки. Сириус посмотрел на неё, будто только сейчас это заметил, а потом перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.

Он выдохнул и наклонился ко мне, собираясь что-то сказать — я даже заметила, как шевельнулись его губы, — но в этот момент воздух рядом с нами дрогнул. Между столом и его плечом вспыхнул мягкий свет, и из него соткалось маленькое волшебное существо — кролик.

Находясь рядом с ним, я вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает, словно груз, о существовании которого я даже не подозревала, тихо соскользнул с моих плеч. Я невольно расслабилась и ощутила себя куда счастливее, чем минуту назад.

Воздействие патронуса всегда оставляло меня немного оглушённой, словно меня на мгновение вытаскивали из собственных страхов и возвращали в более светлый, добрый мир. В мир, где все еще жива моя семья

Голос, донёсшийся из кролика, был быстрым, но удивительно чётким:

— Сириус, встреча назначена через десять минут, не опаздывай. Это важно.

Существо рассыпалось россыпью света и исчезло, оставив после себя едва уловимое тепло, которое ещё секунду держалось в воздухе, а затем бесследно растаяло.

Я посмотрела на Сириуса. Он всё ещё смотрел туда, где только что был патронус, словно надеялся увидеть хоть что-то, кроме пустоты.

— Ты уйдёшь, — сказала я утвердительно, сжав кулаки. Вчера был день их смерти, и оттого его готовность так легко меня оставить ощущалась почти как предательство.

Сириус моргнул, будто только сейчас вернулся из своих мыслей, и перевёл взгляд на меня — на моё хмурое лицо и побелевшие от напряжения пальцы. В его глазах снова мелькнуло что-то, чего я не смогла сразу распознать.

— Мне придётся, — спокойно сказал он, встречая мой угрюмый взгляд. — Но я отвезу тебя к Уизли, хорошо? Они соскучились по тебе.

Сириус на секунду задержал взгляд на моём лице и добавил уже мягче:

— Это ненадолго, Рози. А потом мы с тобой обязательно поговорим, когда я вернусь.

— Обещаешь? — я невольно расслабилась и с надеждой посмотрела на него.

— Конечно, оленёнок, — он улыбнулся и легко потрепал меня по макушке. — А пока давай собираться в гости к твоим любимым близнецам.

— Они не мои любимые близнецы! — я фыркнула. — Они ужасные! Они всё время шумят и смеются надо мной!

Сириус только усмехнулся.

— Ух ты, им это определённо не понравится, — поддразнил меня он. — Представляешь, какие у них будут лица, когда я им это передам?

— Не надо! — я тут же всполошилась. — это всего лишь шутка, не такие уж они и ужасные, правда!

Я поспешно пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной, хотя внутри стало неловко, стоило мне представить, что Фред и Джордж узнают о моём мнении о них. Лишь через секунду я осознала, что Сириус просто шутит, и немного расслабилась, но тут же снова нахмурилась и возмущённо показала на него пальцем:

— Прекрати так шутить! Это нечестно, ты ведь знаешь, что я не понимаю таких дурацких шуток!

Он только хрипло рассмеялся в ответ — легко, как всегда, будто моя обида была для него чем-то забавным, — и, не говоря ни слова, развернулся и направился в сторону моей комнаты.

— Эй! — возмущённо крикнула я ему вслед. — Я вообще-то серьёзно!

— Вот именно поэтому это и смешно, — донеслось откуда-то из коридора.

Я фыркнула и побежала за ним. Сириус уже рылся в моём шкафу, вытаскивая вещи одну за другой и на ходу комментируя:

— Так… пижама нужна, — пробормотал он, засовывая её в сумку. — Тёплый свитер тоже. У Молли в доме всегда сквозняки, как ты говорила мне…

— Там нет сквозняков! — возмутилась я. — Просто Фред с Джорджем всё время открывают окна!

— Вот видишь, — невозмутимо ответил он. — Опасная территория. Ещё носки, обязательно носки…

Я ходила за ним хвостиком, наблюдая, как он складывает мои вещи в розовую сумку, всё ещё дуясь, но злость постепенно таяла.

— И зубную щётку не забудь! — напомнила я строго, ведь в прошлый раз он забыл о ней.

— Уже взял, — усмехнулся он. — Я не настолько безответственный.

Я хотела сказать что-то ещё колкое, но вместо этого просто вздохнула и уселась на край кровати, наблюдая за ним. Он двигался уверенно и слишком спокойно: открывал сумку, проверял карманы, складывал вещи в каком-то своём, только ему понятном порядке. Было странно и немного грустно видеть, как быстро и легко он собирает мою сумку, давно привыкший к моим «временным отъездам» и воспринимавший их теперь как нечто неизбежное.

Это был не первый раз, как я ночевала у этой веселой, шумной семейки, но раньше я оставалась у Уизли гораздо реже, один-два раза в неделю или даже раз в две недели, не больше. Теперь же я изредка гостила у них даже по целому месяцу, что их дом постепенно становился для меня почти таким же родным, как наш с Сириусом. И хоть я успела полюбить семью Уизли, эта нарастающая привычка меня начинала тревожить.

Я посмотрела на свои руки, сжавшие подол платья, и почти неслышно спросила:

— Ты ведь вернёшься за мной?

— Ты что-то сказала? — Сириус обернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Н-нет! — я слишком быстро покачала головой и натянуто улыбнулась, сжав руки ещё сильнее. — Я ничего… просто мысли вслух.

Сириус нахмурился, всё ещё внимательно глядя на моё лицо, и медленно произнёс:

— Хорошо…

Он перекинул сумку через плечо и взял меня за руку, сжав пальцы чуть крепче, чем обычно. Когда мы подошли к камину, он остановился и серьёзно посмотрел на меня:

— Помнишь правила?

Я уверенно кивнула, но ему, как всегда, этого оказалось мало.

— Повтори — настоял Сириус.

— Опять? — я нахмурилась. — Ты уже сто раз заставлял меня их рассказывать!

— Розалин — произнёс он медленно и слишком чётко, и от того, что он сказал моё имя, внутри у меня всё сжалось.

Я со страхом посмотрела на него, ведь если Сириус переходил на полное имя, да ещё таким строгим тоном, это означало только одно: шутки закончились. Это был его тот самый голос, который не оставлял места для споров, и я сразу поняла, что отмахнуться или перевести всё в игру не получится. Я уже пыталась однажды, и повторять этот опыт мне совсем не хотелось, поэтому я без лишних слов начала рассказывать правила, которые выучила наизусть и, кажется, запомнила навсегда.

Эти правила Сириус придумал и заставил меня выучить до корки, когда впервые решился отпустить меня в гости к Уизли. Правил было немного, но каждое из них нельзя было нарушать ни при каких обстоятельствах.

Если мне становилось страшно или что-то казалось неправильным — не обязательно по-настоящему опасным, а просто тревожным, — я должна была сразу связаться с Сириусом через зеркало, не ждать, пока станет хуже или не думать, что это просто какая-то ерунда, которая мне привиделась.

Если Сириус по каким-то причинам не отвечал, я должна была предупредить ближайших взрослых, но только если они были рядом и у меня было время сказать хотя бы одну фразу. Если времени не было или опасность казалась слишком близкой, я не должна была ничего объяснять и переходила к следующему правилу.

Если ситуация ухудшилась или становилось ясно, что ждать нельзя, я обязана была использовать портключ домой и ни в коем случае не пытаться геройствовать, спасая кого-либо, кроме себя. Разумеется, с этим правилом я никак не могла согласиться и много раз пыталась переубедить Сириуса, но без толку.

Если же портключом воспользоваться не удалось, я должна была спрятаться в укромном месте, не выходить и не откликаться, пока Сириус сам не скажет через зеркало, что всё в порядке, используя код, который мы с ним заранее придумали. Если же он не называл код, то это означало только одно — передо мной был не Сириус, а самозванец.

Наконец, произнеся все правила безопасности, я посмотрела на Сириуса, который одобрительно кивнул, подтверждая, что я сказала все правильно.

— Молодец, — с гордостью произнёс он, а затем, помедлив, добавил: — помнишь

код?

Я кивнула и беззвучно произнесла его, сопроводив слова условным жестом. Кодовых фраз было две. Первая была постоянной, на все времена, а вторая менялась каждую неделю.

Сириус снова одобрительно кивнул, легонько потрепал меня по макушке, а затем протянул мне мою сумку и, как всегда, напомнил, где живут Уизли. Перед каждым походом к ним через каминную сеть он делал одно и то же, настоящая курица-наседка.

— Я помню — проворчала я, но послушно повторила адрес, чётко проговаривая каждое слово, как он всегда и требовал.

Сириус не сводил с меня взгляда, пока я говорила, словно проверял не только правильность слов, но и то, не дрогнет ли мой голос. Лишь убедившись, что я ничего не перепутала, он коротко кивнул, словно ставя мысленно галочку в своем списке, и протянул мне щепоть летучего пороха.

— Произнеси чётко, громко и без спешки, — напомнил Сириус, уже, наверное, в сотый раз.

Я закатила глаза, сжала порох в ладони и шагнула к камину, уже представляя, как вот-вот вспыхнет ярко-зелёное пламя, и только через секунду до меня дошло, что в спешке я забыла попрощаться с самым дорогим мне человеком.

Я резко обернулась и почти бегом вернулась назад. Порох рассыпался в кулаке, но мне было всё равно. Я подбежала к удивленному Сириусу и уткнулась ему в грудь, обнимая крепко, слишком крепко

Я обнимала его долго и молча, потому что слова не находились сразу, застревали где-то внутри, мешая мне дышать. Я понимала, что пока я буду у Уизли, в безопасности и тепле, Сириус снова уйдёт выполнять сложные и опасные задания, о которых он никогда не рассказывал мне до конца, и от этого мне внутри становилось очень тревожно и неспокойно за него.

— Будь осторожнее, — наконец пробормотала я ему в свитер. — И… возвращайся ко мне побыстрее, ладно?

Сириус замер всего на секунду, а потом легко встал на колени, обнял меня крепко и нежно поцеловал в щёку.

— Конечно, — сказал он мягко. — ты и сама не заметишь, как быстро я вернусь. Обещаю.

Я отстранилась не сразу. Ещё мгновение просто стояла рядом, запоминая его голос, а потом глубоко вдохнула, снова сжала порох в ладони и зашагала к камину.

Я быстро заморгала из-за невесть откуда взявшейся пылинки, которая увлажнила мои глаза и, стараясь говоришь как можно бодрее, громко сказала:

— Ну бывай, старик!

Сириус возмущённо завопил, но я уже не слышала его, потому что в этот момент порох полетел в огонь. Пламя мгновенно изменилось, вспыхнув ярко-зелёным, и я, стараясь не сбиться, чётко произнесла адрес тети Молли и дяди Артура.

В ту же секунду зелёное пламя сомкнулось вокруг меня, и всё остальное исчезло. Было все еще странно шагать вперёд и не чувствовать жара от огня.

Меня закрутило и понесло вперёд, так резко, что я инстинктивно прижала локти к бокам и чуть зажмурилась. Было ощущение, словно я лечу по узкому тоннелю, где вокруг мелькают огни и тени чужих каминов, но разглядеть их было невозможно, ведь всё происходило слишком быстро. Воздух давил со всех сторон, в ушах стоял гул, а тело казалось странно лёгким, словно я перестала чувствовать собственный вес. Я попыталась ухватиться за мысль о том, правильно ли произнесла адрес, но она тут же исчезла, растворившись в этом бесконечном головокружительном движении.

А потом всё закончилось так же внезапно, как началось. Меня буквально выбросило вперёд, и я вывалилась из камина, больно ударившись коленями о каменный пол. Я закашлялась, хватая ртом воздух, чувствуя, как сердце бешено колотится, голова идет кругом, а руки слегка дрожат. Я терпеть не могла использовать Каминную сеть именно из-за этих ощущений. В волосах и на одежде осталась зола, но под ногами снова была твёрдая поверхность, и это ощущение оказалось успокаивающим.

Я была на месте.

Война. Глава 6 (Сумерки)

— Рози, детка, — удивлённо воскликнула тётя Молли, быстро подоспев ко мне и на ходу вытирая полотенцем мокрые руки. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть сегодня с Сириусом?

Она всмотрелась в моё лицо и, кажется, стала ещё более обеспокоенной.

— Что-то случилось?

Я изогнула губы в улыбке и как можно беззаботнее покачала головой.

— Ничего страшного не случилось, — произнесла я, пристально посмотрев на нее и небрежно пожав плечами. — Просто у дяди Сири появились срочные дела.

В ответ тётя Молли лишь нахмурилась и поджала губы, всем своим видом выражая явное неодобрение поступка Сириуса. Я надеялась, что она поймёт, на что я намекала, но, похоже, мои слова не достигли цели.

— Что ж… — пробормотала она, всё ещё хмурясь, но уже через мгновение смягчила выражение лица, бодро улыбнувшись. — Тогда это его потеря.

Тётя Молли уже хотела что-то добавить, но нас прервали близнецы, вихрем влетевшие на кухню.

— Ма-а-ам, мы есть хотим! — закричали они в один голос, а через секунду, заметив меня, расплылись в широченных улыбках, демонстрируя выпавшие молочные зубы. — Рози-и-и!

Я только успела открыть рот, как оба сорвались с места и с разбега налетели на меня. Мы повалились на пол, и я едва не ударилась затылком о край камина.

— Уф… — сипло выдохнула я, оказавшись придавленной двумя тёплыми тушками. — Мне нечем дышать! Слезьте с меня!

— Не-а, — довольно протянул кто-то из них — Фред или Джордж, различить было невозможно по голосу. По крайне мере, мне. Тетя Молли каким-то образом всегда могла их различить.

— Фред. Джордж, — строго произнесла тётя Молли, уперев руки в бока. — А ну-ка живо отпустили Розалин!

В ответ они, будто нарочно решив пойти наперекор матери, прижались ко мне ещё сильнее, навалившись всем весом. Я тут же захрипела громче, безуспешно пытаясь высвободиться из-под их радостного натиска.

— Отпустите, придурки! — не выдержала я и заверещала во всё горло. — Или я за себя не отвечаю!

Они расхохотались, и кто-то из них — Фред или Джордж — ехидно протянул:

— Ути-пути! Маленькая Рози разбрасывается большими угрозами.

Второй фыркнул и добавил:

— И что ты нам сделаешь? Снова заплачешь, как в прошлый раз?

Я почувствовала, как лицо заливает жар, и, набычившись, сжала маленькие кулаки, глядя на их самодовольные физиономии, которые так и напрашивались на удар.

— Ну всё… — холодно отчеканила тётя Молли. — Марш в угол. Немедленно. Иначе я отберу все ваши игрушки.

— Что-о-о? — протянули они в один голос, мгновенно отпрянув от меня, быстро вскочили на ноги, хмуро переглянувшись, и именно в этот момент я наконец поняла, кто из них Джордж, а кто Фред. Джорджу нравились синие цвета, тогда как Фред предпочитал золотистые, и их штаны ярко подчёркивали это различие.

Близнецы терпеть не могли, когда их путали, и всегда с важным видом заявляли, что каждый из них — отдельная личность, и перепутать их может только совсем глупый, невнимательный человек. Они даже нарочно носили одежду разного цвета и по-разному укладывали волосы, лишь бы подчеркнуть различия. Правда, это правило чудесным образом переставало действовать в те моменты, когда кому-то из них приходило в голову устроить очередную проделку.

— Пожалуйста, не надо отбирать игрушки! — умоляюще воскликнул Фред, расширив и без того большие голубые глаза, которые обычно ассоциировались с невинностью.

Только вот к ним это не имело никакого отношения. Я насмешливо фыркнула.

Джордж тоже поспешно закивал и добавил:

— И в угол нас тоже ставить не надо!

Тётя Молли лишь прищурилась и молча указала рукой на угол.

— Живо.

Близнецы тут же сникли и, понурив головы, поплелись к указанному месту, демонстративно волоча ноги, словно их вели на казнь, а не просто ставили в угол.

Я изо всех сил старалась не ухмыляться, но тщетно, мои губы словно сами расползались в улыбке. В конце концов мне пришлось прикрыть их ладонью, делая вид, будто я просто закашлялась.

Тётя снова собиралась что-то мне сказать, но нас вновь прервали — на этот раз на кухню буквально ввалился Перси, держа на руках маленькую, заливающуюся слезами Джинни.

— Она никак не успокаивается! — почти прокричал Перси, стараясь перекричать её плач. — Я и книжку ей читал, и сказку рассказывал, и… и всё делал, чтобы она успокоилась…

Тётя Молли быстро забрала Джинни у него из рук, прижала к себе и принялась мягко покачивать, что-то тихо шепча ей на ухо. Джинни ещё несколько раз судорожно всхлипнула, а затем постепенно затихла, крепко обняв мать и уткнувшись носом ей в плечо.

— …Но ничего не помогало, — уже совсем тихо добавил Перси, опустив глаза и явно переживая, что не справился.

Тетя мягко кивнула, словно подтверждая, что всё понимает, и, продолжая покачивать притихшую Джинни, протянула руку к Перси.

— Ты сделал всё, что мог, милый. — сказала она мягким, уверенным голосом. — Спасибо тебе, правда.

Она ласково провела ладонью по его волосам, слегка взъерошив их, и улыбнулась так, что напряжение на лице Перси заметно ослабло.

— Что бы я без тебя делала? Мой самый надёжный помощник. — добавила тетя с лёгкой гордостью, и Перси невольно выпрямился, будто эти слова были для него настоящей наградой.

Я во все глаза смотрела на них, сглотнув вставший в горле ком и отчаянно пытаясь справиться с тем чувством, которое поднималось внутри.

Тётя Молли заметила мой взгляд и мягко улыбнулась, словно всё поняла без слов.

— Рози, — позвала она спокойным голосом, — сходи с Перси прогуляйтесь немного, хорошо? А я пока поставлю твои вещи в комнату и уложу Джинни спать.

— А можно мы тоже, мам? — тут же оживился до этого притихший Джордж, а Фред энергично закивал рядом с ним. — Мы больше так не будем, честно-честно!

Тётя Молли смерила их долгим, выразительным взглядом.

— Точно? — строго переспросила она.

— Точно! — выпалили они в один голос.

— Ну смотрите у меня, — предупредила она, слегка прищурившись.

После этого она взяла мои вещи и направилась к лестнице, бережно прижимая к себе притихшую малышку, а Перси, всё ещё стараясь выглядеть серьёзным и взрослым, украдкой посмотрел на меня, будто проверяя, согласна ли я на прогулку вместе с ним.

Я широко улыбнулась своему другу и подошла ближе. Краем глаза я заметила, как Джордж закатывает глаза и делает вид, будто его вот-вот стошнит.

— Перси, привет! — бодро сказала я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не отвесить Джорджу подзатыльник.

Он слегка смутился, неловко поправил очки на переносице и тоже улыбнулся, стараясь выглядеть невозмутимо.

— Привет, Рози. — ответил он чуть тише обычного, но в его голосе всё равно слышалась искренняя радость.

Мы неловко замолчали на несколько секунд, глядя друг другу в глаза, и тишина становилась всё более ощутимой.

— Зануды! — внезапно воскликнул Джордж, высунув язык и состроив преувеличенно страдальческую гримасу.

Фред прыснул со смеху и тут же скопировал его выражение лица, утрируя каждую черту. Через секунду они уже полностью забыли о нас и принялись соревноваться друг с другом, кто сумеет изобразить более несчастное и трагичное лицо, закатывая глаза, драматично вздыхая и хватаясь за воображаемое сердце.

Я нахмурилась, заметив, как Перси мгновенно сник и отвёл взгляд, и бросила на близнецов такой злобный взгляд, который, по моему мнению, должен был прожечь их насквозь. Потом Перси словно пришёл в себя, будто вспомнил о своей обязанности быть старшим. Он выпрямился, расправил плечи и сжал губы в тонкую линию, стараясь вернуть себе серьёзный, почти взрослый вид. На мгновение он задержал взгляд на близнецах, но тут же отвёл его, словно решил, что не станет опускаться до конфликта.

— Пошли, Рози. Они нам не нужны, — произнёс он нарочито равнодушно, хотя в голосе всё равно проскользнула обида.

Он развернулся и направился к выходу быстрым, чуть слишком решительным шагом. Я без колебаний бросилась за ним, оставив близнецов в их собственном шумном мирке.

***

Мы вышли на улицу, и прохладный воздух сразу приятно ударил мне в лицо. Стояла еще ранняя весна, чуть зябкая, с прозрачным небом и тонким запахом влажной земли. Снег давно сошёл, но трава только начинала пробиваться, а деревья стояли где-то с полной листвой, а где-то с едва заметными почками, готовыми вот-вот раскрыться во всей своей красе. Рядом с Норой тянулся лес — когда-то густой, а теперь проредевший, но его свежий, терпкий запах всё равно словно витал вокруг.

Я любила весну. Для меня она была символом того, что даже после самой долгой бури всё равно наступает время перемен, когда холод отступает, а на его месте медленно, но неизбежно появляется что-то новое и светлое.

Перси шёл рядом молча, глядя себе под ноги, и некоторое время мы просто двигались в тишине, слыша только шорох прошлогодней травы под ногами и редкое щебетание птиц. Потом он вдруг будто решился, приподнял голову и заговорил, рассказывая о книге, которую недавно прочитал. Я почувствовала, как напряжение внутри спало, и стала слушать его, иногда вставляя свои замечания.

С Перси нас поначалу связывала учёба. Когда я гостила у них, он помогал мне во всём, о чём бы я ни попросила, и даже учил новым, «взрослым» словам, читая мне книги своего возраста. Постепенно это стало чем-то большим, чем просто общие занятия, и я всё чаще ловила себя на мысли, что рядом с ним мне было уютно. Как бы глупо это ни звучало, но мы с ним словно сошлись как две половинки одного целого… ему нравилось рассказывать, объяснять, делиться знаниями, а я с удовольствием слушала, старалась ничего не упустить и задавала самые разные вопросы… иногда опасаясь показаться тупицей, но он никогда не смеялся и не отмахивался. Даже на самые наивные, как мне казалось, вопросы Перси отвечал спокойно и серьёзно, так, словно они действительно имели значение, и рядом с ним я ни разу не почувствовала себя глупой. Конечно, у всего этого была и другая сторона. Перси любил поучать и разговаривал со мной не как с равной, а как с младшей, хоть я не раз напоминала ему, что уже не ребёнок и что он старше меня всего на несколько лет, но это редко что-то меняло. Иногда такое отношение действительно выводило меня из себя — мне хотелось доказать Перси, что я понимаю не меньше и способна рассуждать наравне с ним, но я молчала, проглатывая готовые сорваться с языка слова. Со временем я почти привыкла к тому, что все, кто был старше меня, обращались со мной с этой неизменной снисходительностью. Почти.

Мы шли так ещё минут десять, разговаривая всё свободнее, пока нашу размеренную прогулку бесцеремонно не прервал Фред, внезапно выскочивший к нам из-за поворота тропинки.

— Вот вы где! — удивлённо воскликнул он, расплывшись в широкой улыбке. — А мы вас искали!

Перси угрюмо сложил руки на груди.

— Зачем? — сухо спросил он. — Мы не хотим с вами гулять.

Фред демонстративно отвернулся, будто вовсе не услышал его слов, и громко закричал:

— Джо! Они здесь, Джо!

Потом нахмурился, поняв, что Джордж его не слышит, снова посмотрел на нас и поспешно добавил:

— Ждите здесь, я сейчас!

Он побежал обратно по тропинке, видимо, чтобы сообщить Джорджу, где мы.

Я переглянулась с Перси, и мы без слов приняли важное решение, быстро свернув в другую сторону и чуть углубляясь в лес. Перси возбуждённо предложил разойтись, чтобы близнецы не смогли найти нас по шуму, и я, проказливо улыбнувшись, согласилась.

Мы тихо разошлись, и я, решив — пропади пропадом моё любопытство, — отправилась немного глубже в лес, уже не оглядываясь назад. Под ногами тихо хрустели сухие ветки, вокруг раздавались шорохи и щебетание птиц, и первые несколько минут мне даже было интересно — я азартно прислушивалась к каждому звуку, внимательно всматривалась в стволы деревьев, представляя, что близнецы вот-вот выскочат из-за какого-нибудь дерева. Но прошло примерно пять минут, и весь этот таинственный лес внезапно перестал казаться таким уж захватывающим.

Я начала скучающе пинать камни, наблюдая, как они отскакивают в сторону, а затем заметила старый пень и, тяжело вздохнув, уселась на него, подперев подбородок ладонью. И только тогда, оглянувшись по сторонам и не увидев в просветах между деревьями Нору, я вдруг осознала, какую глупость натворила.

Я обеспокоенно нахмурилась, резко поднявшись с пня. В груди неприятно кольнуло, но я поспешила себя успокоить тем, что я всё время шла прямо, никуда не сворачивая. Значит, нужно было просто вернуться тем же путём.

Ничего сложного, не так ли?

Я развернулась и быстро пошла назад, стараясь двигаться точно так же — прямо, не меняя направления, уверенная, что совсем скоро между деревьями появится знакомая крыша Норы. Но прошло уже несколько минут по ощущениям, а я все еще ничего не видела.

Я резко остановилась, вскинула голову, закрыла глаза и глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Воздух был прохладным, тяжёлым и пах влажной землёй. Я медленно выдохнула и открыла глаза, заметив, что начинает удивительно быстро темнеть. Свет между ветвями стал тусклым и вытянутым… Но дело было не только в сумерках. Я нахмурилась, сжав побледневшие губы, и прислушалась.

Лес стих.

Не просто притих — он замолчал. Исчезло щебетание птиц. Прекратился привычный шорох листвы. Даже ветер будто перестал касаться ветвей. Там, где ещё недавно что-то шелестело и скрипело, теперь стояла плотная, вязкая тишина.

Такая тишина, в которой слышишь собственное дыхание слишком отчётливо.

Это было неправильно. В лесу не бывает так тихо. Всегда что-то движется, щебечет вверху или шуршит в траве.

Это было неправильно. Я облизнула пересохшие губы, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее, болезненно отдаваясь в висках.

Неужели… неужели Монстр все-таки пришел и за мной? Нет. Это невозможно. Сириус же сказал, что… что Онменя не тронет.

Сири обещал! Он же мне обещал!

Меня затрясло от страха так резко, будто кто-то коснулся ледяной рукой моей спины. Зубы предательски застучали, а дыхание стало рваным.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Я не видела никого. Передо мной были только деревья и сгущающиеся сумерки, в которых все постепенно теряло очертание. Но чувство было таким отчётливым, таким настойчивым, будто что-то стояло совсем близко, скрытое за стволом, и смотрело на меня… не мигая, не двигаясь, просто равнодушно наблюдая за мной.

Или…

Эта догадка не была вызвана мыслью, она пришла ощущением, холодным и внезапным, заставив меня похолодеть ещё сильнее и невольно сжаться в комочек.

Или… Что-то стояло за моей спиной, так близко, что если сделать шаг назад, то я коснусь этого. И Оно не двигалось. Не дышало. Просто ждало.

Ждало, пока я не обернусь.

Я застыла, чувствуя Его.

Чувствуя.

Чувствуя.

Его Глаза.

Чувствуя.

Много.

Глаза.

Чувствуя.

Страшно.

***

Я сделала шаг — самый тяжелейший в моей жизни. Ноги будто налились свинцом и едва слушались меня, каждый сантиметр давался с мучительным усилием. Я шла, с трудом заставляя себя двигаться вперёд, и страшилась обернуться, потому что чувствовала: стоит мне повернуться, и я увижу то, к чему совсем была не готова.

Шаг за шагом я медленно перебирала ногами, задыхаясь от… Просто задыхаясь.

Я не смотрела по сторонам. Я вообще старалась никуда не смотреть. Взгляд был устремлён вперёд, но я почти не видела дороги, потому что всё моё внимание, всё моё существо было сосредоточено на том, что находилось позади.

Шаг. Не оборачивайся, Розалин Поттер.

Шаг. Не оборачивайся, Розалин.

Шаг. Не оборачивайся, Рози.

Шаг. Не оборачивайся.

Шаг. Не. Оборачивайся.

Шаг. Не.

Шаг. Не.

Шаг.

Я снова застыла, чувствуя, как холодные капли пота медленно скользнули по спине, оставляя за собой ледяной след, и это ощущение оказалось последней каплей для моей психики.

Я не выдержала и из моего горла вырвался хриплый, сорванный крик, будто он жил во мне всё это время и только ждал возможности вырваться наружу. Я рванула вперёд, уже не разбирая дороги, не думая о том, куда бегу и есть ли вообще путь. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, царапали щёки, но я не останавливалась.

Мне казалось, что если я замедлюсь хотя бы на мгновение, если позволю этому присутствию догнать меня, то Оно убьет меня.

Я не знала, сколько бежала. Время рассыпалось на обрывки дыхания и удары сердца, на вспышки боли от веток, на глухой треск под ногами. Я не разбирала дороги, не думала о направлении и не видела ничего впереди. Лес мелькал пятнами, как в горячечном сне, и казалось, что я бегу не вперёд, а назад. А потом, внезапно, почти незаметно, что-то изменилось. Ощущение чужого присутствия… отступило. Тяжесть, которая всё это время лежала между моими лопатками, вдруг стала легче, словно невидимая рука убрала ладонь с моей спины. Я всё ещё бежала по инерции, но уже не чувствовала за собой этого холодного, настойчивого внимания. И через секунду деревья резко расступились.

Я вырвалась наружу и мои ноги подломились сами собой, что я рухнула на колени, даже не пытаясь удержаться, чувствуя, как трава холодит ладони, а сладкий спасительный воздух жёг лёгкие. Я схватилась за грудь, будто могла удержать сердце руками, потому что оно билось так отчаянно и быстро, что казалось, ещё немного, и оно вырвется наружу. Мое дыхание срывалось, мир вокруг покачивался, а в ушах всё ещё звенел собственный крик.

Наконец, не выдержав, я заплакала навзрыд, выплёскивая наружу весь накопившийся страх и всё напряжение, которое держало меня изнутри всё это время. Слёзы текли бесконтрольно, плечи сотрясались от рыданий, и я плакала так сильно и отчаянно, что меня вывернуло прямо на траву, будто тело само пыталось избавиться от ужаса, который я в себе носила.

Война. Глава 7 (Сумерки)

Я не знала, сколько времени это продолжалось. Минуты тянулись бесконечно или, наоборот, сжимались в одну глухую, размытую точку, в которой существовали только слёзы, дрожь в руках и жгучая пустота внутри. Я почти не слышала ничего вокруг, не чувствовала холода, не поднимала головы, продолжая всхлипывать, пытаясь восстановить дыхание. Но постепенно рыдания стихли сами собой, словно их источник иссяк, а вместе с ними начал рассеиваться и тот острый, рвущий изнутри животный страх.

И только когда сквозь звон в ушах до меня донёсся чей-то голос, я поняла, что больше не одна.

— Рози? — обеспокоенно прозвучало совсем рядом.

Я подняла голову слишком резко, и передо мной предстал Перси, который, по всей видимости, прибежал на звук моих рыданий. Его лицо вытянулось от испуга, а глаза расширились, когда он увидел меня на коленях, с растрёпанными волосами, заплаканную, порезанную и дрожащую.

— Рози! Что случилось?! — он резко приблизился, и тревога в его голосе прозвучала так ясно, что от неё мне стало почти больно. — Это Фред и Джордж что-то сделали? Они тебя обидели?!

Я несколько раз моргнула, пытаясь прогнать остатки слёз, и отрицательно покачала головой, опустив взгляд, не зная, как объяснить то, чему сама не могла дать ни названия, ни формы, поэтому лишь судорожно втянула воздух.

В последний раз шмыгнув, я вытерла ладонью оставшиеся слезы и поднялась на онемевшие ноги, машинально отряхнув юбку.

— Сколько времени прошло? — хрипло спросила я, сама удивившись тому, что именно это оказалось важным.

Перси нахмурился.

— Какая разница?! Из-за чего ты вообще плакала? И почему у тебя ссадины на всем теле?! И почему…

— Перси, пожалуйста, — я прервала его, сама не понимая, почему мне нужно было знать время, но это казалось важным. — Скажи мне, сколько прошло времени?

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, явно колеблясь, а потом всё же ответил:

— Где-то три минуты.

Я тихо повторила его слова одними губами и кивнула, принимая их как данность, без каких-либо лишних мыслей или сомнений.

Я сделала несколько шагов вперёд, но остановилась, заметив, что Перси не двинулся с места. Он всё ещё стоял там, глядя на меня так, словно перед ним находился совершенно незнакомый человек.

— Перси? — я обеспокоенно посмотрела на него. — Что-то не так?

Он распахнул глаза ещё шире, будто не веря услышанному, и резко втянул воздух.

Что значит «что-то не так?» — Перси почти выкрикнул, теряя самообладание. — Ты вся в царапинах, ты плакала, тебя стошнило… и ты… ты даже… — он запнулся, покраснев. — От тебя пахнет! И ты спрашиваешь, что не так?!

Он шагнул ближе, все еще глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Рози, это странно. Ты странно себя ведёшь. Ты как будто… как будто тебе всё равно.

Я замешкалась, опустив взгляд на свои сжатые кулаки, которыми так сильно сминала ткань юбки, что костяшки побелели, а складки на материи стали неровными и глубокими.

— Извини, — тихо пробормотала я, всё ещё глядя в землю. — Я всё расскажу у вас дома, хорошо? Нам нужно уйти отсюда. И как можно скорее.

Слова прозвучали спокойнее, чем я себя чувствовала, но в голосе всё же скользнула едва заметная поспешность, будто сама мысль о том, чтобы задержаться здесь ещё хоть на минуту, была неправильной.

Перси замешкался, поправив очки на переносице, и неуверенно кивнул.

И именно в этот момент из-за деревьев послышался быстрый топот маленьких ног и возбуждённый шёпот, который невозможно было ни с чем перепутать. Через секунду на поляну выскочил Фред, запыхавшийся и растрёпанный, а следом за ним Джордж, которого он, по всей видимости, буквально тащил за собой за рукав. Оба были красные, взволнованные и слишком шумные для этой напряжённой тишины.

— Вот! — выпалил Фред, указывая на нас так, будто только что доказал что-то невероятно важное. — Я же говорил тебе, что они здесь!

Джордж выдернул руку и шагнул ближе, внимательно оглядывая меня с тем серьёзным выражением, которое на его шестилетнем лице выглядело почти комично.

— Рози, — произнёс он, недоуменно прищурившись. — Ты чего вся такая?

Фред тоже замолчал, и его обычная озорная улыбка медленно сползла, когда он заметил ссадины, растрёпанные волосы и следы слёз.

Я снова устало вздохнула и через секунду поморщилась, впервые почувствовав от себя резкий запах рвоты и мочи. Осознание того, что я описалась обожгло сильнее любых слов. Щёки мгновенно вспыхнули, будто кто-то поднёс к ним огонь, и я сглотнула тяжёлый, постыдный ком в горле, который вдруг стал куда ощутимее прежнего страха.

— Это… я… э-э… — я запнулась, чувствуя, как начинаю ещё сильнее краснеть под их взглядами. — Я вам дома расскажу! Ага!

Я быстро закивала, будто сама себя убеждала, что это звучит убедительно, и, не давая никому времени задать ещё хоть один вопрос, резко развернулась и побежала к дому.

— Кто последний прибежит — тот лузер! — крикнула я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал задорно, а не хрипло.

И уже через секунду добавила, специально для Перси:

— И последнему я ничего не расскажу!

— Эй! — возмущённо донеслось позади.

А затем я услышала топот ног, сначала один, потом сразу несколько, и этот знакомый грохот детской погони почему-то оказался самым обычным и самым спасительным звуком за весь день.

***

Я быстрее всех добежала до Норы, каким-то чудом обогнав даже Перси, у которого ноги были почти как я во весь рост. Влетев в дом, я, не останавливаясь, взмыла по лестнице на второй этаж, перескакивая через ступеньки.

Рон, только что проснувшийся и растрёпанный, проводил меня ошарашенным взглядом, но я успела лишь бросить короткое «Привет» и захлопнула за собой дверь ванной.

Я повернула кран душевой, и горячая вода с шумом ударила в плитку, заполняя маленькое пространство паром. На секунду задержавшись, глядя в пол, я решила подойти к зеркалу.

Оттуда на меня смотрела девочка с покрасневшими глазами, расширенными зрачками, спутанными волосами и царапинами с грязью на щеках. Я несколько раз похлопала себя по щекам и только после этого словно пришла в себя. Быстро стянув с себя испачканную одежду, я сложила её в отдельную кучку на полу, стараясь не думать ни о пятнах, ни о запахе, ни о том, как именно они там появились. Теперь все это казалось чем-то далёким и неважным.

Едва я шагнула в душевую и горячая вода коснулась кожи, как в дверь начали быстро и настойчиво стучать.

— Рози, дорогая, — обеспокоенно произнесла тётя Молли, и в её голосе слышалась явная тревога, — открой дверь.

Я на мгновение прикрыла глаза, позволяя воде стекать по лицу, а затем громко ответила, стараясь, чтобы голос звучал как можно обычнее:

— Секундочку! Я купаюсь!

— Хорошо, милая. Только побыстрее!

Я торопливо намылила себя цветочным шампунем и через несколько минут выключила душ, наспех вытерлась полотенцем и, обернувшись им, шагнула на прохладную плитку. Мой взгляд тут же метнулся к двери, за которой всё ещё стояла тётя Молли, а затем — к куче грязной одежды на полу. Ткань, измятая и испачканная, выглядела слишком красноречиво. Щёки снова вспыхнули от стыда. Не раздумывая, я схватила вещи и поспешно забросила их обратно в душевую. Открыв кран, я принялась торопливо застирывать их руками, втирая шампунь в ткань, словно он мог не только смыть пятна, но и уничтожить любые следы произошедшего.

— Милая, прошло уже тридцать минут, — донёсся из-за двери голос тёти Молли, в котором тревога будто в разы усилилась:— Ты скоро?

Я сжала мокрую ткань в руках, из которой струйками стекала пена, и на секунду замерла, понимая, что времени прошло больше, чем мне казалось. Вода продолжала шуметь, и мое сердце снова начало биться быстрее, хотя причин для этого, как мне казалось, уже не было.

— Да, уже выхожу! — громко сказала я, выключив воду.

Я растерянно посмотрела на мокрую ткань в руках, не зная, куда её теперь деть. С неё всё ещё стекала вода, а запах шампуня оставался слишком резким и заметным. Несколько секунд я стояла, сжимая одежду в пальцах и перебирая в голове варианты, ни один из которых не казался по-настоящему удачным. В итоге я решила аккуратно повесить вещи внутри душевой, стараясь придать этому виду хоть какую-то естественность, будто так и должно быть. Я надеялась, что никто не станет задаваться лишними вопросами. На вроде «зачем она постирала одежду руками?», или «почему Рози оставила её именно там, а не отдала в руки тети Молли?». Сейчас мне казалось важным только одно: выйти отсюда как можно спокойнее и выглядеть так, будто ничего необычного не произошло. Да, я тщетно надеялась, что Перси или близнецы ещё не успели рассказать родителям о том, что видели.

Я глубоко вдохнула, стараясь придать лицу самое обычное выражение, какое только могла изобразить, и осторожно подошла к двери, приоткрыв ее и на всякий высунув голову наружу. Тётя Молли была одна. Она сидела на кровати Рона, сцепив руки на коленях, и смотрела на меня с неопределенным выражением, в котором смешалась и тревога, и напряженное ожидание, и страх, и обеспокоенность за меня.

Я распахнула дверь шире и вышла из ванной, стараясь двигаться как можно спокойнее. Подойдя к своей сумке, я присела на корточки и достала чистую одежду, чувствуя на спине её тяжёлый, внимательный взгляд, от которого становилось не по себе.

— Дети мне рассказали, что произошло, — тихо произнесла тетя, нарушая тишину. — Милая, что случилось?

Я замерла, держа в руках рубашку, и на мгновение не знала, как сказать. Вопрос был простым, но внутри меня не находилось ничего, что можно было бы назвать ответом.

— Я… я… — я повернулась к ней, несколько раз беспомощно открыла и закрыла рот, чувствуя, как слова ускользают прежде, чем успевают оформиться. — Я забежала в лес и… и испугалась.

Я замолчала. Тишина повисла между нами тяжёлой паузой, и тетя Молли подождала ещё секунду, будто давая мне шанс продолжить, но, поняв, что я больше ничего не скажу, нахмурилась.

— Испугалась чего, детка? — мягче спросила она, но в голосе прозвучала настороженность.

Я опустила взгляд в пол и просто пожала плечами.

— Я не хочу об этом говорить, — тихо произнесла я.

В ответ тётя Молли медленно поднялась с кровати и подошла ко мне. Она опустилась на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне, и осторожно взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и немного шершавыми, но само прикосновение было мягким и бережным.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, будто пытаясь разглядеть в них ответ.

— Кто-то плохой был рядом с тобой? — спросила она тихо, и хоть и в этом вопросе звучал страх, но в её взгляде было столько напряжения, что мне стало не по себе.

Я моргнула и лишь растерянно посмотрела на нее. Тетя Молли снова повторила свой вопрос.

— Рядом с тобой был кто-то? — она сжала губы, и в её глазах мелькнуло что-то острое, почти яростное. — Кто-то тебя обидел? Тебе причинили боль?

— Нет… — тихо ответила я. — Никто меня не обидел.

Я заморгала, чувствуя, как перед глазами снова начинает собираться влажная пелена, и опустила взгляд, чтобы не встречаться с её напряжённым выражением.

— Мне просто стало страшно, — добавила я тише. — Я потерялась в лесу… а потом вспомнила Монстра, который у-у-бил мою семью.

— Я просто вспомнила, — повторила я, уже увереннее. — И испугалась.

Тётя Молли долго смотрела на меня, будто пыталась понять, не вру ли я ей. Затем она медленно поднялась и мягко, почти шёпотом попросила позволить ей осмотреть мои раны. Я молча кивнула, и она достала палочку и аккуратно провела ею вдоль моих рук, затем по лицу, плечам, бокам и ногам, тихо произнося заклинания. Тёплое покалывание пробежало по коже, словно по мне скользнул лёгкий ток, и царапины начали исчезать, стягиваясь и бледнея прямо на глазах. Через несколько минут тётя Молли опустила палочку и закрыла глаза, глубоко выдохнула и позволила плечам расслабиться, будто до этого момента держала себя в сильном напряжении.

— Ничего серьёзного, — тихо сказала она, и в её голосе впервые за все время прозвучало облегчение.

Я неуверенно улыбнулась и неловко прижала чистую одежду к полотенцу, которым была обёрнута, внезапно остро осознав, что стою перед ней почти раздетой. Тётя Молли моргнула, будто только сейчас заметила это, и на её лице мелькнуло короткое смущение, которое тут же сменилось привычной собранностью. Она без лишних слов взмахнула палочкой в последний раз, и тёплый поток воздуха мгновенно высушил мои волосы и кожу, оставив после себя лёгкое ощущение тепла.

— Одевайся, милая. — тихо сказала она.

После этого она ещё раз внимательно посмотрела на меня, словно проверяя, всё ли в порядке, и, удовлетворившись увиденным, развернулась и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я решила последовать её совету и быстро оделась, и как раз вовремя, потому что дверь внезапно распахнулась, и в комнату почти вбежал Сириус. Его глаза были широко раскрыты и в них плескалось что-то дикое, неуправляемое, словно он только что сорвался с места, не думая ни о приличиях, ни о двери, ни о том, кто может находиться внутри. Следом за ним поспешила тётя Молли, явно пытавшаяся его остановить.

— Где…? — резко выдохнул Сириус, уже заметив меня.

Он даже не дал мне слово сказать. Лишь в два шага пересёк комнату и крепко обнял меня, так внезапно и сильно, что я на секунду потеряла равновесие. Его пальцы сжались у меня на спине, будто он проверял, настоящая ли я, цела ли я.

Я уткнулась лицом в его рубашку, почувствовав знакомый запах и быстрое, тяжёлое дыхание над моей макушкой. Он ничего не говорил, но объятие было слишком крепким для простого приветствия — в нём читался страх, который он даже не пытался скрыть.

— Олененок… — выдохнул он, чуть отстранившись, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд метнулся по моему лицу, плечам, рукам, будто одного подтверждения было недостаточно.

И правда, не удовлетворившись тем, что просто осмотрел меня, он резко вытащил палочку и начал быстро проводить ею по всему телу, тихо произнося заклинания, почти не замечая, что тётя Молли стоит рядом. Тёплое покалывание снова разлилось по коже, и я невольно мягко улыбнулась, чувствуя в этом не столько необходимость, сколько его тревогу и заботу.

— Я в порядке, — попыталась успокоить его я, осторожно коснувшись его запястья. — Тётя Молли уже проверила меня.

Он всё равно не опустил палочку и, казалось, проверял меня даже тщательнее, чем тётя Молли — уж точно дольше по времени, — словно боялся что-то пропустить или не заметить. Только убедившись сам окончательно, что со мной действительно ничего серьёзного не случилось, он медленно выдохнул и опустил руку, хотя напряжение в его глазах так и не исчезло полностью.

— Я ведь уже сказала, что проверяла ее. — Сухо произнесла Молли, скрестив руки на груди.

Сириус резко повернул к ней голову и бросил взгляд, в котором вспыхнула жёсткая, почти звериная ярость.

— Учитывая, как ты присматриваешь за моим ребёнком… — процедил он сквозь зубы, стиснув челюсть так, что на скулах заиграли мышцы, — я больше не доверю тебе заботу о ней!

Я моргнула и удивлённо посмотрела на Сириуса, чувствуя внутри странный, спутанный коктейль эмоций после его слов. Мне одновременно хотелось улыбнуться и почему-то расплакаться от фразы "моим ребенком". Однако решив разобраться с этим позже, я поспешно перевела взгляд с него на тетю и обратно, остро ощущая, как напряжение между ними становится почти осязаемым.

Тётя Молли возмущённо округлила глаза, но затем на мгновение закрыла их, словно подавляя вспышку обиды.

— Ты прав, — тихо сказала она, поджав губы и нахмурившись. — Я недоглядела за Рози. И какими бы ни были мои оправдания, как родитель я понимаю, почему ты хочешь её забрать.

Она на секунду опустила взгляд, а затем покачала головой.

— Я обещала тебе присматривать за ней, — продолжила она уже мягче. — И не сдержала своего слова.

Сириус холодно кивнул, не принимая извинений, но и не споря. Он притянул меня к себе, крепко обняв одной рукой, а другой коротким взмахом руки подтянул к нам мою сумку. Та скользнула по полу и послушно ударилась о его ногу.

— Мы уходим, — бросил он напоследок, и в его голосе зазвучала неприязнь, которую он даже не пытался скрыть.

Я расширила глаза и уже открыла рот, чтобы что-то сказать — возможно, возразить, возможно, просто попрощаться, — но Сириус в тот же миг сжал в ладони портключ, и на долю секунды всё вокруг словно вытянулось и исказилось, и я едва успела вдохнуть, прежде чем меня резко дёрнуло вперёд знакомое, неприятное ощущение рывка за пупок, словно невидимый крюк зацепил меня изнутри и потянул сквозь пространство.