Мембраны

Часть I. Глава 1. Разлом

Крылечко, лесенка в три ступеньки, белая пластиковая дверь под вывеской, несколько кабинетов. Вот и вся клиника. Аделина часто бывала здесь по двум причинам: расположена прямо в ее доме и можно без очереди взять любые справки.

В девять утра Аделина стояла возле кабинета УЗИ и рассматривала табличку «Могилин М. Г.». Фамилия не предвещала ничего хорошего. Раньше здесь работала Голубева В. И. - бабушка с седыми кудряшками вокруг круглого морщинистого лица. Состарившийся херувимчик. С ней всегда можно было поговорить о пустяках и уйти, ощутив прилив оптимизма. А теперь? М.Г.? Максим Геннадиевич? Макар Гаврилович? Марк Григорьевич?

- Проходите, Михаил Генрихович вас ждет, - сообщила из-за полукруглой тумбы похожая на куклу девушка в медицинской шапочке.

- УЗИ мочевыделительной системы? – уточнил, глядя в монитор компьютера, Могилин, слегка качнув головой вместо приветствия. - Ложимся, оголяем живот, - опять махнул головой, на этот раз в направлении кушетки, отгороженной ширмой.

Аделина легла, неудобно запрокинутая голова начала ныть.

- Я нанесу гель, - предупредил узист, подъехав к ней прямо на стуле. Его пингвинье тело, спрятанное кое-как в белый халат, явно не любило подниматься с этого удобного предмета мебели и перемещалось по кабинету исключительно сидя, катаясь туда-сюда на колесиках.

- А жалобы какие-то есть? – узист медленно водил датчиком.

- Иногда болит сбоку, справа. Но все говорят, нет ничего. У гинеколога была, у хирурга была. Вот теперь сама решила на УЗИ, - отвечала, глядя в потолок, Аделина. Она скосила глаза, чтобы тоже взглянуть в мутный светящийся экран.

Вдавливая датчик в ее тело, узист обнаружил что-то любопытное и теперь выстраивал вокруг этого объекта ловушку - ставил светлые точки на темном экране и соединял их, образуя светящийся кокон.

Аделину от волнения перед неизвестностью начало знобить. Могилин завел датчик далеко вправо, потом осторожно перевернул ее на бок и забрался своим прибором почти в подмышку. Он словно хотел найти и отсканировать штрих-код, где будут ответы на все вопросы.

- Ну да, - проехал на стуле обратно к компьютеру. – Можете одеться.

Минут десять щелкал клавишами, держа долгую паузу.

- Вам нужно будет обратиться в профильное учреждение.

- Что-то нашли? - Аделина смотрела в небольшие и словно вдавленные глаза Михаила Генриховича, надеясь на ответ: «Да все у вас нормально, ерундовое дело». Но его взгляд говорил: «Нет, Аделиночка, такая фамилия у меня неспроста!»

- Что-то есть в мочеточнике, вам нужно обратиться в профильное учреждение, - наконец пояснил Могилин, приглушив свой низкий голос.

- В мочеточнике? - Аделина пыталась хоть немного вспомнить школьную анатомию.

- Можно в шестьдесят седьмую больницу. Но там из знакомых у меня никого. А вот в Герцена могу дать контактик Ручкина, моего коллеги бывшего. Я напишу телефон.

- А это срочно?

- Не экстренно, но срочно, – последние слова доктор произнес медленно, задумавшись о чем-то своем и невпопад улыбаясь.

- Онкология? – только и смогла произнести она.

- Это уже не ко мне, а к Ручкину. Но если там что и бывает, то злокачественное. Карцинома чаще всего. Есть спонтанные кровотечения при мочеиспускании?

Аделина отрицательно покачала головой, не понимая, что произошло.

Михаил Генрихович был доволен и светился, как апельсин. Сама девушка его уже не интересовала ни как объект исследования, ни как человек. Она вышла, а Михаил Генрихович сгреб со стола пачку сигарет с зажигалкой, неспешно направился к выходу и вывалился на крылечко покурить. На улице лил дождь.

Аделина шла домой. Казалось, что плотная упругая мембрана отгородила ее от всего остального человечества. Идти до подъезда было шагов сто. Дождь бил холодными струями по волосам, растрепавшимся и слипшимся в темные сосульки, по лицу, на котором впервые прорезалась морщинка между тонких бровей, по плечам, сжавшимся и почти совсем скрывшим худую шею. Долгие сто шагов дождь безжалостно поливал ее, будто настаивая на том, что реальность изменилась навсегда.

Стоя перед своим подъездом, Аделина долго пыталась вспомнить код от входной двери. Струйки затекали за воротник ветровки и ползли по спине. И не было никакой защиты от происходящего. Внутри нее взрывное устройство с часовым механизмом отсчитывало остаток… Дней? Месяцев? Вся жизнь уложилась в тридцать шесть лет?

Дождь прекратился. У главного входа в онкологический институт Аделина невольно задрала голову. Высокий тяжеловесный центральный корпус поблескивал мокрыми стенами.

В вестибюле толпились люди. Обреченные и болезненно бледные. Старые, молодые, изможденные, кое-как замотанные в одежду, в тряпочных шапочках, капюшонах, с открытыми лысыми головами, с костылями, в инвалидных креслах. Тихим ручейком они шли в узкий проем, перекрытый единственным турникетом. Все здесь были подчинены внутренним часовым механизмам, и время у каждого было выставлено свое.

Чем дальше двигалась очередь, тем выше поднимались плечи, плотнее прижимались сумки, руки - все живое закручивалось воронкой внутрь.

Ручкин Сергей Сергеевич деловым тоном сообщил по телефону, что будет ровно через семь минут.

Аделина выбралась из вестибюля обратно на улицу. Посмотрела на небо, желая убедиться, что она еще может видеть. Вдохнула поглубже, чтобы почувствовать, что еще умеет дышать. Воздух был холодным, утренним, влажным. Она не могла даже мысленно смешать себя с толпой обреченных в вестибюле. «Мне точно не туда», - подумала она.

Ровно через семь минут, как и обещал, появился Ручкин. Если бы Аделина не знала, кто он, то решила бы - оперный певец. Модное светлое пальто, в руках портфель из натуральной и какой-то сложно-рельефной кожи. Наверное, крокодиловой. Волнистые темные волосы Ручкина были тщательно уложены назад блестящим гелем - словно для сцены.

- Доброе утро, - сказал Ручкин. Приняв ее растерянную улыбку за приветствие, он прошёл дальше и нырнул во вход, показывая, что надо следовать за ним и побыстрее.

Аделина посеменила за Ручкиным, протискиваясь и извиняясь. Тот шепнул слово охраннику, и турникет приветливо опрокинул хромированные рычаги, приглашая Аделину.

По длинным коридорам и немного по лестницам, минут пять по улице, и снова по коридорам уже в другом корпусе. Ручкин, наконец, привел ее к двери своего кабинета. Судя по табличке, Сергей Сергеевич был не простым врачом-урологом, а человеком при должности.

- Простите, не могу уделить вам много времени, улетаю на конференцию, - возясь с замком, предупредил он.

- Ничего, я благодарна, Сергей Сергеевич, что вы вообще нашли время… - Аделина с трудом подбирала слова и толком не понимала, о чем говорить, ведь она же еще не больна. Или больна? Как это понять, если ничего не ноет, не зудит и не кровоточит?

- У вас уже есть диагноз? - начал своим фирменным деловым тоном Ручкин, усевшись, наконец, на любимый кожаный диван, закинув ногу на ногу и приглашая Аделину тоже присесть, - Вас уже обследовали? Что именно делали? МРТ, КТ, смывы, маркеры?

- Нет, то есть, да, - тяжело обсуждать то, во что еще не веришь, - УЗИ сделали. Могилин сказал – похоже на онкологию. Кажется в мочеточнике.

- Ну, во-первых, Могилин просто узист. А на УЗИ среднюю часть мочеточника практически не видно. Во-вторых, давайте не будем забегать вперед. Далеко идущих выводов делать нельзя, пока мы туда не залезем и не возьмём на гистологию кусочек материала, - вскинув руку, Ручкин глянул на циферблат крупных часов, потом опустил ладонь на свое колено и начал пальцами по нему постукивать. Голос его превратился из делового в покровительственный.

Аделина наблюдала за его тонкими хирургическими руками. Ей неудобно было задерживать занятого человека.

- Дайте, я посмотрю заключение, - Ручкин взял помятый листок.

Сергей Сергеевич глядел в текст, напечатанный Могилиным, а сам думал, сколько же таких испуганных, ошарашенных уже прошло через горнило онкологического диагноза, и сколько еще пройдет, и не было этому конца. Нужно ли их мучить, продлевать страх, тешить надеждой? Смерть сама по себе неизбежна. В их ситуации спасение - это инвалидизирущие операции, после которых они будут жить чуть дольше, но уже не имея мочевого пузыря, прямой кишки, желудка или глаза. Та еще радость жизни...

Он мельком взглянул на сжавшуюся в комочек Аделину. Ведь эта пока еще внешне благополучная девчонка надеется: ударит Ручкин оземь волшебным посохом и исчезнет опухоль - как и не было. К нему каждый день приходят. Красивые и некрасивые, сильные и слабые, верующие и неверующие. А на выходе они с трубками из брюшных стенок, с выпавшими от химии зубами, с лысыми головами, ввалившимися глазами. Благодарят они врачей, или, наоборот, проклинают в свой последний час? Нужна ли им такая милостыня?

К его щекам прилила кровь, проступив через светлую кожу розовыми пятнами.

- Если там опухоль, то с большой вероятностью злокачественная. Хотя это еще требует доказательств, как я уже говорил, - Ручкин повернул лицо к Аделине, - при наличии новообразования скорее всего мы сделаем нефроуретерэктомию. Если бы вы были старым дедушкой, то вообще бы не стали... – он не захотел развивать мысль, она была не к месту.

- Нефро? Эктомия? Это что-то про почки? – понимать термины, которые ни с чем не ассоциировались, было все сложнее.

- Нефроуретерэктомия - это удаление почки одним блоком с мочеточником, - нехотя пояснил Ручкин.

- То есть, если бы я была старым дедушкой, за меня бы никто не боролся? - Аделине стало жалко стариков.

- Давайте мы оставим дедушек в покое. Я вижу ситуацию следующим образом. По опыту – это скорее всего карцинома. Надо делать КТ с контрастом. – Ручкин снова перешел на деловой тон, вспомнив про конференцию. Его начала раздражать эта мокрая мышь, которая сидит и дрожит, будто он ее съест.

- А делать операцию будете вы?

- Во-первых, я улетаю и меня не будет больше недели. А вам ждать никак нельзя. Во-вторых, я уже редко берусь оперировать, если только какой-то особенно интересный случай. Право первой ночи, так сказать, - Ручкин попытался усмехнуться, но в его взгляде по-прежнему сквозило раздражение. – Я назначу специалиста. Молодым тоже надо расти, профессионально развиваться.

Ручкин поднялся и взял портфель. Аделина закрыла лицо руками. Хотелось прекратить этот кошмарный сон, хотелось срочно проснуться. Аделина прошептала, чувствуя близкие слезы: «Мне очень страшно». Ручкин подошел и чуть похлопал по ее рюкзачку, намекая на финальный аккорд беседы.

- Неправильно относитесь к ситуации, – он звонко уронил связку ключей и нагнулся за ней. - Простите, мне пора. Я должен закрыть кабинет, – поднявшись, он почувствовал неловкость за свое раздражение, и сморщив лоб, глянул на Аделину жалостливо, - поверьте, вы очень скоро привыкнете к тому, что вы онкологический больной. Для вас это станет нормой.

Ручкину было искренне жаль, но после тысяч таких, как эта «мышь», прошедших через его хирургические руки, жалость приобрела форму мягкого равнодушия. Он кивнул Аделине в знак прощания.

На улице она долго стояла на холодном ветру, пытаясь осознать, что принесла ей эта встреча. Шум транспорта успокаивал. Аделина медленно пошла к метро, не замечая кофеен, не присматриваясь к геометрии перекрестков. Она кожей впитывала реальность, как будто теряя на нее право.

Разговор с Ручкиным не помог. С одной стороны, он готов организовать КТ и операцию. Можно приехать прямо завтра сдавать анализы для госпитализации. Но, с другой стороны, всем своим видом он как будто против этого. Осталась недосказанность, которая мешала принять решение. Ложиться на операцию сюда? Или искать дальше? Кого искать? Где искать?

В метро, стоя на эскалаторе, уходящем далеко вниз, Аделина вспомнила: какие-то шесть часов назад она собиралась улететь на море. Жизнь была ясной, а будущее прозрачным. И вдруг все сломалось.

Аделина заплакала. Потеряли смысл и море, на которое она никогда больше не полетит, и причина, по которой это произошло. Жизнь внезапно треснула, образовав глубокий разлом. И эскалатор медленно тащил ее на дно этой бездны.

«Вы онкологический больной, это станет для вас нормой», - звучал в голове голос Ручкина.

Часть I. Глава 2. Ночь длинных гудков

Ночь Аделина провела без сна. Первая ночь наедине с онкологическим диагнозом - бесконечный крик. Беззвучный. А потом в голос. Слезы, слезы, слезы. Плачешь на ковре в комнате, глядя в выключенный телевизор, плачешь у вешалки в коридоре, уткнувшись в пальто, плачешь в ванной, глядя в лампочки на потолке. И потом замираешь в позе эмбриона на диване, тонешь в нем, захлебываясь тишиной. И задаешь вопрос: «Почему я?»

Когда слезы иссякнут, отвлекаешься чашкой кофе (вина, коньяка, валерьянки – что окажется под рукой), и начинаешь испытывать уважение к собственной стойкости перед ударом судьбы. Нарастает сострадание к своей мученической доле. Становится безразличным завтра, послезавтра, любое будущее. Теряют ценность планы - предстоящие поездки, командировки, увольнения, дни рождения, разводы и свадьбы. На их месте образуется голый пустырь, овеваемый ветрами и покрывающийся льдом молчания.

В молчании проводишь несколько часов, или может быть даже дней, ощущая бессмысленность всего своего прошлого. И думаешь: «Зачем оно было?» Ходишь тенью по дому вдоль стен и полок. Медленно проводишь пальцами по рамочкам с фотографиями – слепками уже не твоей жизни - и приходишь к выводу: такой, как ты, человек больше не родится в этом мире никогда. Пытаешься мысленно извлечь себя из окружающего пространства и наблюдаешь, как все здесь тоже умирает. Жалко становится опустевший дом. И рождается горькая усмешка: «Как вы тут будете без меня?»

Подходишь к зеркалу, а там совершенно чужая женщина с пронзительно синими глазами, опухшими от слез. Губы поджаты, нос красный, морщинка между бровями углубилась и ушла вверх, ее перечеркнули несколько новых. И в застывшее лицо, как в пустую форму, вливается понимание – все происходящее не сон, не бред, не шутка. Время сжимается в короткий вопрос: «Это конец?»

И тут прямо перед зеркалом входишь в состояние турбулентности. Страх! Перегрузка всех систем. Настоящий, дикий, первобытный страх взметает стратегический запас адреналина, отложенный на случай смертельной опасности. Ты принимаешь последний бой. Устраиваешь бунт. Ты вытираешь слезы, показываешь зеркалу кулаки и бросаешься к телефону. Звонишь. Набираешь вразнобой номера, не в силах упорядочивать адресатов, чтобы крикнуть: «Помогите!»

У Аделины началась ночь длинных гудков. Длинных гудков без ответа. Пальцы приросли к сенсорным кнопкам. Гудки, гудки, гудки. Длинные гудки не желали превращаться в голоса. Абоненты не хотели знать о проблемах Аделины. Они хотели ночью спать, а с утра спокойно посмотреть новости о землетрясении, которое случилось очень далеко. Они не рады найти утром в телефоне десяток вызовов и мучиться вопросом – «Перезвонить или нет?» И потом, все же перезвонив, услышать, что какая-то Аделина больна раком и просит помощи. Ведь после этого придется мучиться вопросом «А что, собственно, могу я?»

Аделина отбросила телефон в сторону и посмотрела в окно - там занимался безмятежный рассвет. Его розовые зефиры казались отсветом уходящего рая, из которого она изгнана.

Коротко звякнул телефон. Аделина взяла его в руки. Пять утра. Сообщение от доктора Ручкина, два слова: «Есть информация». Аделина тут же позвонила.

- Вчера не стал озвучивать, а сейчас засомневался, имею ли я право не ставить вас в известность, - торопливо говорил Сергей Сергеевич, чуть приглушенно, будто кто-то мог его подслушивать.

Аделина включила громкую связь, положив телефон на стол, и устало выдохнула: «Да». Она не понимала, что нового сможет ей сообщить Ручкин на рассвете, да еще находясь где-то на конференции. Решил все-таки воспользоваться «правом первой ночи»?

- Есть еще вариант для вас. Можно сохранить почку, - он закашлялся, заглушая последние слова, - но он, так сказать, сами понимаете, платный. Вы, главное, скажите – да или нет.

- Сколько? – спросила Аделина, тоже снизив голос, как будто вступая с доктором в сговор.

- В зависимости от ваших возможностей. Можно рассматривать зарубежные варианты. Израиль, Германия, Турция. Можно у нас в частных клиниках. Помогу договориться.

- Денег нет, - сказала Аделина, задумавшись, почему, в самом деле, она не накопила до сих пор и пары миллионов на «черный» день.

Ручкин напряженно помолчал. За окнами его номера в отеле заревела сирена экстренных служб. Пожарная, скорая, а может полиция. Аделине было ее хорошо слышно. Она удивилась, как вовремя вселенная подает сигнал, подсказывая серьезно задуматься.

- Ищите. Мне бы не хотелось рассказывать вам о подробностях жизни с одной почкой, - произнес доктор, опять раздражаясь.

- Кредит не дадут, - отрезала Аделина. Она уже начала злиться, что вообще поехала к этому павлину с крокодильим портфелем. Он все равно ничем ей не смог помочь, теперь из-за него приходится ломать голову над задачами, у которых нет решений.

Она машинально открыла упаковку с вафлями и начала вытаскивать по одной, с хрустом ломать пополам и складывать перед собой половинки в пирамидку. Сирены экстренных служб по ту сторону связи продолжали разрываться.

- Кредит, не кредит, меня не касается. Мое дело проинформировать. Думайте. – Ручкин резко нажал «отбой».

Ручкину было слышно, как что-то слабо похрустывало в трубке, пока они разговаривали. Он невольно вспомнил, как вчера хрустнули его старые очки. Жена Варюшка на них наступила, чтобы он согласился сделать себе новые, приличные, в модной оправе.

Ручкин сидел в гостиничном номере после долгого перелета и, вместо того чтобы отдыхать перед сложным выступлением на конференции, зачем-то пытался объяснить этой дурочке, что есть высококлассные хирурги, которые могут сделать ее здоровой, но бесплатная медицина этого варианта не предусматривает.

Насчет права первой ночи он, конечно, немного преувеличил, дабы подчеркнуть свой статус. Он, может, и хотел бы выбирать только интересные случаи, но они достаточно редки, а большой перерыв между операциями не шел на пользу мастерству хирурга. Право первой ночи красиво только в теории. На практике - пусть молодые опыта набираются, спины гнут. Он свое у стола отстоял – весь позвоночник в грыжах.

«Как можно быть такой инертной? Как можно не иметь денег на собственное здоровье?» - мысленно возмущался Ручкин, - «Нет мужа? Любовника? Начальника, в конце концов. Денег нет! Что за глупости! Зачем он, черт возьми, позвонил? Ведь понятно - нет там никаких «платных» вариантов. Живет сегодняшним днем, вся в кредитах. Надо скорее забыть об этом ходячем недоразумении. Пусть сама разбирается со своей безалаберной жизнью».

С годами ему все больше казалось - больные сами виноваты в своей участи. Хотя масштабный статистический анализ, конечно, провести невозможно. Но практический опыт приводил к неутешительным выводам. В основном обычные люди были инфантильны. Они не имели никакого плана на случай, если будут нуждаться в помощи. И не могли толком ответить на простой вопрос: кто станет им помогать во время лечения и реабилитации? На растерянных лицах наблюдалось одно и то же выражение: «Помощь? Мне? Вы шутите, доктор?»

Быть немощным не принято. И в большинстве своем люди готовы скорее умереть, чем стать лежачими. А отсюда и отсутствие желания тратить ресурсы на обеспечение себя в будущем каким-либо уходом. Хотят бесплатной помощи от доброго дяди, который почему-то обязан им эту самую помощь предоставить. И еще потом, не дай бог, что-то пойдет не так – дядя будет виновен и казнен. Сергей Сергеевич не мог понять – кто этот дядя? Государство? Министерство здравоохранения? Дежурный врач в больнице? Кто он? А особенно было не понятно Сергею Сергеевичу – почему никто не хочет считать себя обязанным помочь себе самому?

Ручкин вздохнул, вспомнив, что ему еще надо будет сбежать с конференции на часок-другой и купить жене сумочку (черт бы побрал все эти Гуччи). Сергей Сергеевич развалился на глубоком мягком диване, взлохматил свои прилизанные волосы, отложил телефон, снял тяжелые часы и кинул их на журнальный столик. Навалилась усталость. От перелета, от работы, от вечного недосыпа, и еще от нового имиджа, придуманного молодой женой Варей. «Все-таки уже не мальчик» - говорила она, укладывая ему прическу. – «В пятьдесят надо выглядеть прилично».

Точнее, уже в пятьдесят два. Ручкин, в отличие от многих своих коллег, пришел в профессию по призванию и династической принадлежности. Его дед и отец тоже были урологами. Ничего другого выбрать в жизни он просто по определению не мог. Первая книга, прочитанная самостоятельно, была учебником анатомии. Любимый предмет в школе – биология. Он легко, без репетиторов и прочих глупостей, поступил в медицинский университет. И тут же женился на однокурснице - милой веселой девчонке Маше Чижиковой, которая смотрела на него влюбленными глазами и бегала за ним, как подорванная. Юный Сережа Ручкин решил - проще сдаться, чем тратить силы на сопротивление.

Девочка Маша с большим рвением окружала любимого заботой, избавив его от мелкой бытовухи. Она быстро забеременела и ушла в вечный академический отпуск. Родился сын. Следом еще один. Но Ручкину было не до семьи. Он рвался в бой. Строил карьеру, писал диссертацию. Ему не приходило в голову, что Маша жертвовала для него чем-то важным. Он искренне «делал ее счастливой», вверяя заботливым рукам супруги все трудности семейного быта. Он доверил ей холить и лелеять мужа, чего же еще?

Сыновья постоянно плакали, кричали, много болели. Но это все проходило как-то мимо сознания Сергея Сергеевича. Он писал диссертацию, оперировал, исследовал, уставал. А дома становилось все шумнее, напряженнее, сложнее. Ради науки надо было обрести подходящую спокойную обстановку. В конце концов он ушел к молодой и амбициозной Варе, бросив Машу замученной семейным счастьем и опять беременной.

Варя быстро взяла Ручкина под контроль, и он стал нудным подкаблучником, испытывая комплекс неполноценности перед юной женой. А она принимала его самоуничижение, как должное. С определенной долей садизма. Варя следила за питанием, фигурой, цветом волос неумолимо стареющего гения. Он боялся жену и постоянно скрывал свою усталость, и от этого еще больше уставал. Он пытался казаться бодрым, активным, мощным, но терял силы и его организм все сильнее изнашивался.

Во втором браке Сергей Сергеевич довольно скоро перестал оперировать – руки уже не те, перестал писать диссертации – голова уже не та. Все это он скрывал от Варюшки и старался чаще уезжать хоть в какие-нибудь командировки. Только там можно было перевести дух и побыть самим собой. Но потом неведомая сила снова тянула к Варе, словно он сам желал быть униженным, никчемным, старым, хотел оставаться жертвой фурии, которая его мучила тонкой упругой плотью и милыми капризами.

Маша с сыновьями не беспокоила, о себе больше не напоминала. И он не хотел менять эту данность. Мало ли – может у нее новая личная жизнь. Он же считал себя деликатным и тонким человеком. Зачем ломать чужие судьбы? «Бог все видит», - любил повторять Сергей Сергеевич, подчеркивая свою богобоязненность, как доказательство порядочности.

После разговора с Аделиной, Ручкин набрал текст жене: «Задержусь, не скучай. Плывут регламенты, увеличено количество сессий. Как обычно. Зато отдохнешь от своего старого брюзги».

Он выключил телефон и вздохнул - вспомнил Варюшкины несоленые оладьи из брокколи, встававшие поперек пищевода. Блаженная улыбка чуть тронула губы доктора. Через пару часов он сходит на завтрак в кафе отеля и наестся до отвала своей любимой яичницы с беконом, до одури напьется кофе и примет после этого теплый приятный душ. И никакого контрастного обливания, никакой йоги, никаких ортопедических жестких тапок, больно въедающихся в ступни неприятными буграми. А потом, после выступления, обязательно «жахнет» с коллегами коньяка.

Прикрыв воспаленные глаза, он решил наплевать на правила и спать, как есть, в одежде. Силы иссякли. Проваливаясь в грезы, он вспоминал запах топленого молока и пирогов с капустой… Незаметно начала ему сниться первая жена Маша, она качала его на руках, как младенца, улыбалась и была очень красивой в домашнем халате – растрепанная, нежная, тихая. Сергей Сергеевич тянул руки к ее лицу, обещая лично сделать ей нефроуретерэктомию.

Аделина почувствовала голод и стала есть обломки вафель, вытаскивая их из высокой пирамиды, построенной во время беседы с Ручкиным, и покрывая крошками кухонный диванчик. Что этот Ручкин вообще к ней прицепился? Сидел бы на своей конференции и радовался, как хорошо он выстроил жизнь, как правильно складывается карьера. Конференции, лекции, диссертации – это же гораздо гигиеничнее плоти и крови дурочек, у которых даже нет денег на нормальную операцию.

Внутри зашевелилось беспокойство - почему у неё не было склонности к карьерному росту, внешнему лоску? Ну или хотя бы к любовным интрижкам? Никогда об этом не заботилась и не задумывалась. Жила и жила себе. Не заметила, как вышла замуж за однокурсника, можно сказать, по дружбе. Не обиделась, когда он ее бросил. Преподавала программирование детям, репетиторствовала. Берегла мамино больное сердце и никогда ничего плохого о себе ей не рассказывала. Только хорошее. Мама жила далеко и скрывать от нее трудности было несложно. Высылать деньги и сообщать добрые новости – это и есть любовь в понимании Аделины. В таком же смысле она любила мужа Сашку. Бывшего теперь уже мужа. Помогала, кормила, выслушивала, жалела. Отдавала последнее. И не ждала от него благодарности. Думала, раз он с ней – значит любит. А если не с ней – значит ему так лучше.

Захотелось кофе, крепкого, с корицей. Аделина тяжело поднялась и достала из шкафчика турку. Подумала - можно было бы, конечно, рассматривать как финансовый запас квартиру, доставшуюся от деда. Но в позапрошлом году ее квартиру рассмотрел в этом качестве Сашка. Им с его беременной новой женой надо было где-то разместиться. Пришлось Аделине помочь молодым. И если ее не устраивало жить с ними на собственных квадратных метрах (а ее не устраивало), нужно было под залог своей квартиры взять для них ипотеку. Саша обещал выплатить весь кредит за пять лет.

Керамические тарелки ручной росписи, развешанные по стенам кухни, глядели на Аделину грустно, будто она их тоже заложила в банк. А фотография дедушки смотрела мимо нее на хрустальную люстру «одуванчик». Дедушка берег ее, как память о бабушке. Он рассказывал, как они вместе с бабушкой доставали эту люстру «по блату», везли домой, как он ее собирал и закреплял на потолке, а бабушка держала стремянку, с которой он все-таки умудрился упасть.

Аделина смотрела на фотографию дедушки и думала – где же она ошиблась? Где в своем прошлом она вошла не в ту дверь? Казалось, надо просто вернуться в неправильную точку судьбы, переиграть сценарий, и тогда исчезнет онкология, и придет счастье. Что-то главное было упущено.

Запах кофе ароматной волной накрыл кухню. Пара глотков крепкой арабики не дала эффекта. Скорее наоборот – отняла последние силы. Поморщившись из-за чрезмерной горечи, Аделина вдруг замерла. Внезапно ее осенило. Та самая точка. Упущенная дверь. Миша Чацкий! Ну, конечно...

Аделина воодушевилась и бросилась жарить себе яичницу. Она разогрела сковороду и разбила два яйца. Крупные желтки упали рядом и посмотрели на нее вопросительно. Вспышка прозрения начала развиваться в план. В комоде лежали Мишины письма, там адрес. Правда, адрес этот уже не актуален. Миша писал, что сдал родительскую квартиру. А сам переехал в стеклянный небоскреб в Москве. Может, он уже где-нибудь на Карибах или в Лондоне. Да и вспомнит ли он Аделину. Эх, если бы удалось невероятным чудом переиграть жизненный сценарий, все встало бы на свои места. И где же его теперь найдешь-то?

Аделина стояла с кухонным ножом над сковородой. Прозрачный белок начал мутнеть. Вместе с этим прозрение начало преобразовываться в сомнение. Лезть в жизнь к человеку? На основании пачки писем? Влюбленность шестнадцатилетней девочки в молодого учителя еще не означает, что он обязан ее спасать и переигрывать с ней какие-то сценарии спустя столько лет. Аделина мысленно посчитала – прошло ровно двадцать. Ничего уже не переиграешь. Ей тридцать шесть, ему сорок четыре. Он сто раз женат и так далее. Нет, поезд ушел. Она по очереди ткнула ножом в желтки. Они растеклись лужицами, образуя на скворчащем белке два грустных оранжевых континента.

Сунув турку и тарелку из-под яичницы в раковину, Аделина прилегла на кухонном диванчике и мгновенно заснула. В тапочках и в обнимку с подушкой.

Во сне она увидела человека, покрытого с головой многослойной белой одеждой. Он что-то говорил, не разобрать, как будто слова были на неизвестном языке. Одежда его сверкала, солнце било в глаза и мешало Аделине его рассмотреть. За спиной у незнакомца море и небо смыкались, образуя ярко-розовую линию горизонта. Человек махал Аделине рукой. Лицо его было встревоженным. Вдруг солнце во сне погасло, небо почернело, море покрылось волнами. Завыл ветер. Вой нарастал и нарастал, словно тонкими железными трубочками врезаясь в мозг. Аделина металась, бегала вдоль берега и искала человека в белой одежде.

Сон прервали резкие гудки домофона.

Часть I. Глава 3. Вторжение

- Дюша, открывай, это мы, - в домофоне звучал веселый голос бывшего мужа.

- Мы? – повторила Аделина, машинально нажимая кнопку на трубке.

Сашка пришел, как всегда, без предупреждения. От прозвища «Дюша» Аделину бросило в жар. «Дюша-индюша», то есть, толстая и кудахчет. Оно и раньше ей не нравилось. Только она это привыкла скрывать - терпела.

В квартиру ввалился заметно располневший бывший муж Сашка с крупным карапузом на руках. Мальчик держал игрушечный пистолет. Осмотрев коридор и отметив присутствие в нем неизвестной тети, он, не задумываясь, наставил пистолет на нее. Аделина не могла выговорить ни слова – вопросы застряли в горле.

- Милка умотала на учебу, мелкого некуда девать. А мне надо на час буквально. – Саша умело раздевал ребенка.

Толстенький белокурый малыш прижался к отцу и спрятал лицо в его рубашку, торчавшую из расстегнутой куртки. Аделина заметила, что рубашки на малыше и на отце были одной и той же расцветки. Впрочем, светлые жиденькие волосенки на их головах были также будто созданы одним и тем же мастером.

Аделина в растерянности смотрела на мальчика. Теоретически она, конечно, знала о его существовании, но видела впервые. Сейчас ей было не до гостей и не до чужих детей. Она терла воспаленные глаза и пыталась вспомнить, когда они виделись с Сашкой последний раз? Год назад? Полтора? Как же его разнесло-то.

- Познакомьтесь, это Максим Александрович Повиликин, - проигнорировав растерянный вид Аделины, продолжал Саша, сделав голос забавно-детским, – а это тетя Дюша.

Саша показал пальцем на Аделину, потом погладил сына по спине, потрепал за полные плечики, и сказал все тем же игрушечным голосом, чтобы он слушался тетю, и что папа скоро вернется. Малыш хлопал бесцветными ресничками и кривил лицо, уже понимая, к чему все идет. Внезапно раздался протяжный детский крик, окончательно заглушивший попытки Аделины возразить.

- Даже не думай его здесь оставлять! – произнесла она не очень уверенно.

- Да перестань, – ухмыльнулся Сашка, - дай ему конфету какую-нибудь или пряник. У тебя пряник-то хотя бы есть? Или все как раньше?

- Вафли есть, - скатилась к привычным оправдывающимся интонациям Аделина. Она не могла сопротивляться нахрапу Сашки.

- Вот, дай ему, пусть грызет. От сладкого мы, Повиликины, становимся тихими.

Саша это говорил, перекрикивая сына и набирая чей-то номер на мобильном телефоне. Дверь захлопнулась. От громкого хлопка ужас ребенка усилился, и он завыл еще пронзительнее. Аделина вспомнила - в спальне валялся старый плюшевый заяц. Семейная реликвия. Несколько поколений детей в их семье укладывали этого зайца спать и пели ему колыбельные. Одно ухо у него было надорвано и шерсть свалялась, но какая-никакая игрушка.

- Хочешь поиграть? – осторожно спросила Аделина Максимку, протянув зайца.

Повиликин-младший перестал кричать и сосредоточил взгляд на игрушке. Цепкими пухлыми ручонками взял, пощупал пластмассовый нос, потрепал хвостик, оторвал окончательно ухо. Отшвырнув в угол остатки зайца, быстро убежал на кухню. Там он схватился за штору, спрятал в нее лицо и снова начал плакать. Решающую роль сыграла пачка вафель - Максимка уселся на коврике и принялся строить дом из хрупких брусочков. Аделина наблюдала за уменьшенной копией Сашки и думала, как хорошо бы было, если это она, а не какая-то посторонняя женщина, родила бы его. Жизнь стала бы осмысленнее – книжки, прогулки, детский садик.

- А у меня рак, – громко сказала Аделина малышу.

- Ак, ак, - повторил Максимка и потащил вафлю в рот.

Слово «рак» в устах ребенка превращалось во что-то совсем не страшное, мультяшное, забавное. «Ак», сказанное Максимкой, не могло быть смертью.

Опять загудел домофон. Ребенок встрепенулся, надеясь, что это папа, и ринулся в коридор. На повороте споткнулся, влетел в косяк, и ударился выпуклым лобиком. Аделина взяла ребенка на руки, но он вырывался и кричал. На лбу образовалась заметная шишка. В трубке домофона кричали не менее надрывно, чем Максимка:

- Сейчас же откройте! Немедленно! – требовал женский голос.

- Ошиблись, - ответила Аделина и повесила трубку, начиная догадываться, кто это мог быть. Домофон загудел настырнее.

- Я сейчас с полицией приду! – пообещал голос.

- Вы в какую квартиру? – спросила Аделина, раздумывая, открывать или прикинуться глухой старушкой?

- В вашу! В вашу! Отдайте ребенка! Иначе хуже будет! – угрожая, Мила начала задыхаться от гнева.

- А вот и мама, - сообщила Аделина Максимке, нажав кнопку на трубке.

В квартиру влетела растрепанная высокая девушка, вырвала ребенка из рук Аделины и начала его судорожно расцеловывать.

- Вы, наверное, Мила? – спросила Аделина, надеясь скорее на перемирие, чем на ответ.

- А это что? Какой ужас! – вскрикнула Мила, увидев на лбу у сына шишку.

Еще вчера Аделина в подобной ситуации предложила бы чаю, угостила, успокоила. И еще она наверняка бы сказала, что всегда рада помочь посидеть с малышом. Она же интеллигентный человек. А значит, мудрая, милосердная. Так ей всю жизнь говорила мама. И вот, голос мамы в голове опять требовал всепрощения. Но что-то за прошедшую ночь изменилось.

— Значит так, чтобы я не видела здесь больше ни вас, ни вашего мужа, ни вашего ребенка. Это понятно? — с непривычной твердостью произнесла Аделина.

- Я даже не могла представить, что интеллигентный и порядочный человек такое вытворит… - бормотала в ответ Мила, быстро обувая и одевая сына.

- Я предупредила. И еще у меня будет к вам настоятельная просьба побыстрее решать вопрос с вашими кредитами, ипотечная квартира формально моя! Так что, не советую нарушать договоренности. Это тоже ясно? – продолжила еще более сурово Аделина. По вытянувшемуся лицу Милы Аделина поняла, что «интеллигентный и порядочный» наплел ей про ипотеку что-то другое.

- Я не в курсе. Честно, — упавшим голосом сказала Мила. Она вдруг тоже что-то такое поняла. И волны ненависти к Аделине разгладились. Ей стало неловко.

- А еще у меня рак, - мягче и тише сказала Аделина. Она протянула Максимке игрушечный пистолет, который он забыл. Малыш маленькой пухлой ручонкой схватил его и начал нажимать на курок, целясь в Аделину. Возле матери он был совершенно счастлив.

- Рак? В смысле болезнь? – не поняла Мила.

- Да. – спокойно пояснила Аделина.

- Извините, - лицо Милы вспыхнуло, несмотря на толстый слой пудры. Дернув сына за руку, она потащила его к двери и поспешила уйти. Ей не хотелось больше смотреть бывшей Сашкиной жене в глаза. Слово «рак» внушало неприятное опасение подцепить смерть, словно грипп или чуму.

Аделина закрыла дверь на все замки, подняла семейного зайца, оторванное помятое ухо и поплелась на кухню. Она уже представляла - через полчаса позвонит Сашка и начнет отчитывать. Как же она устала от него. И от голоса мамы в голове. И от бесед с Ручкиным. И от своей беспомощности. Может, и хорошо, что ее не будет больше? Природа избавляется от лишних, чтобы остальным дышалось легко.

Сашка позвонил не через полчаса, а поздно вечером.

- Ты насчет рака серьезно? – спросил он по громкой связи.

В темной спальне, свернувшись калачиком, Аделина слушала его дребезжащий и дергающийся, словно плохо натянутая струна, голос, с самой юности как будто стариковский, назидательный и ввинчивающийся в голову. В браке было тяжело привыкать к тембру Сашки, она долго не могла избавиться от привычки сравнивать его с бархатным голосом Миши Чацкого, спокойным, тихим, уверенным.

- Умру и все дела, ничего серьезного, – Аделина закрыла глаза.

Она вспоминала, как Сашка дожидался ее после занятий и провожал до дома, а она не знала, как от него отвязаться и сбегала с последней лекции. Саша настаивал, чтобы они обязательно вместе готовились к экзаменам, объяснял теорию, заставлял учить, а она почему-то ему подчинялась. Так же почти, как маме. Иногда она делала вид, что слушает Сашу, а сама представляла на его месте Мишу.

- И что будет, если ты умрешь, подумала? Ты вообще понимаешь? - в голосе Сашки зарождался истерический фальцет.

- Ничего особенного. Вы с Милой родите еще парочку детишек, выплатите ипотеку и будете счастливы. Мама унаследует квартиру и будет обеспеченной пенсионеркой. На работе закроют мою вакансию кем-нибудь помоложе, – на долгом выдохе тихо отвечала Аделина. Выговаривание слов давалось с трудом. Все тело хотело покоя и обездвиженности.

- Мать твоя еще и нашу квартиру унаследует. А мы останемся с ребенком на улице, вот что будет, – фальцет возобладал.

«Господи, ну что ему еще надо? Что его так злит?» - размышляла Аделина, - «Вполне логично, что его новая жена оказалась красивой и длинноногой девушкой. Ясно, почему Сашка выбрал ее. На его месте я наверняка тоже выбрала бы Милу. А если она еще и готовит хорошо, и свежие пряники у нее на кухне всегда есть, то вообще говорить нечего. Природа расчищает место для более перспективных самок. А самцы их выбирают, не отдавая себе отчета, инстинктивно. В природе вообще все очень правильно устроено и сбалансировано. Нельзя сопротивляться ее законам, надо им следовать».

- Чего затихла? - после паузы спросил Саша. Было слышно, как он закуривает.

- Там все уже решено, - ответила Аделина, открыв глаза и взглянув в темное окно. Она не могла понять, это еще вечер или уже ночь? На небе была видна одна маленькая яркая звездочка.

- Там – это где? – сплюнув, спросил Сашка.

Скорее всего он стоял на улице. Порывы ветра начали заглушать его голос. Аделина ясно представляла выражение Сашкиного лица. Когда он злился, его глаза становились двумя острыми гвоздиками, губы сжимались в смешной болтик, уши белели. Некрасивые уши. Лопушками.

У Миши Чацкого были выточенные аккуратным полукругом уши, срезанные снизу наискосок, с треугольными маленькими мочками, аккуратные, плотно прижатые к благородному черепу.

- Там. Наверху, – ответила она.

- Глупости, – голос Сашки дрогнул.

- Врачи говорят, почку отрежут, - пояснила Аделина, - а потом рецидивы. Это место очень склонно к рецидивам. А почки всего две.

- Глупости, - повторил Сашка.

В почках он ничего не смыслил. Врачей знакомых у него отродясь не было. Он докторов презирал и никогда к ним не ходил. Вывихи вправлял сам, царапины никакими бактерицидными средствами не мазал, пил сырую воду из-под крана и зимой купался в проруби. И еще ездил на какие-то занятия по «тантрической энергии», забивал полки книгами по эзотерике.

- Глупости, - согласилась Аделина, все еще размышляя, как смешны попытки идти против природы. И против судьбы.

- Надо искать другие методы, – сказал Сашка, уже выстроив свой план. - сначала мы поедем к нотариусу. Ты напишешь на мое имя завещание. А потом к Палеодору.

Аделина только собралась возразить, но связь выключилась. Она поглядела на погасший экранчик телефона и вдруг громко сказала ему: «Вот и напишу в завещании, что ты предатель! И никаких чтобы тебе квартир!»

Она лежала в темноте и смотрела в окно на звезду, еще ярче проявившуюся на черном обрывке неба. Стала вспоминать названия созвездий. Медведица Большая, Медведица Малая.

Представилось как в каменном веке какая-нибудь умирающая древняя женщина, завернутая в шкуры, лежала вот так же в пещере, зная, что ей мало осталось. Аделина предположила, что ее порвала медведица, на которую эта женщина нечаянно напоролась в лесу, когда собирала коренья. И вот, эта древняя женщина лежала и смотрела на такой же обрывок ночного неба, на ту же самую звезду, и надеялась на волшебную силу какого-нибудь божества, которое, по ее представлениям, наблюдало за ней через дырочку в небе. Она думала - просто надо принести божеству жертву побогаче, и тогда раны затянутся, рука снова отрастет. Ведь она еще так мало собрала кореньев…

«Как же бессмысленно все, о чем размышляла перед смертью древняя женщина, если смотреть на ее мысли с высоты сегодняшнего дня», - подумала со вздохом Аделина, - «Какие-то коренья, жертвы, божества… А значит, лет через восемьсот и мои раздумья покажутся абсолютно бессмысленными. Люди будут удивляться: какая-то ипотека, бывший муж, несостоявшаяся любовь, рак… Смехотворные мысли, глупые, жалкие».

Аделина протянула руку, зажгла торшер. По стенам и потолку разлился тусклый свет, перемешанный с тенями в запутанный узор. Она начала искать письма Миши. Светлые воспоминания скользили по лицу, порхали бабочками в глазах, полуулыбкой садились на губы, бледными отсветами - на щеки. Она открывала ящики комода, доставала коробочки, папки, записные книжки, шкатулки. Воспоминания множились. По всему лицу разлился ровный свет ярких дней юности. Нашлись потертые конверты, перевязанные голубой лентой. Будто сверток с новорожденным младенцем - так и не окрепшим, так и не выращенным.

Часть I. Глава 4. Дорога к исцелению

На следующий день рано утром Саша помыл свой старенький Ниссан, пропылесосил салон, отполировал стекла и приехал. Аделина покорно вышла, уселась в авто. И вдруг отказалась ехать к нотариусу. Наотрез.

- Какая-то ты стала твердолобая, Дюша, - сказал Сашка, пристально вглядываясь в бывшую жену.

По привычке он прочитал лекцию об ответственности, организованности, о порядке в голове, о совести, а также о грехе мшелоимства. Произнося слово «мшелоимство», Саша задел рукой руль. Ниссан жалобно хрюкнул, Аделина начала смеяться. Представила Сашу в образе юродивого, слоняющегося по улицам в лохмотьях, сверкающего голыми грязными ножищами и выкрикивающего: «Грешники, грешники, мшелоимцы проклятые!»

- Ничего смешного, открой Библию, это слово на каждой пятой странице! Ты наверняка не знаешь, что оно означает, – злобно оправдывался Сашка.

- Когда же ты успел уверовать? – пытаясь прекратить улыбаться, но не имея на это сил, продолжала Аделина.

- Между прочим, я крещеный, в отличие от некоторых. – Сашка расстегнул куртку и продемонстрировал серебряную цепь, на которой где-то под рубашкой должен был находиться православный крестик.

- А как же тогда йога? Эти твои таро? Вишны, Кришны, мантры? А как же твой гуру? Как его имя, я забыла?

- Палеодор! – подсказал Сашка.

- Саш, объясни, - не сдержалась уставшая от всепрощения Аделина, – Ты учишь, как правильно и как неправильно. Обвиняешь в придуманных грехах. Пряниками попрекаешь. Но узнав про рак, ты первым делом везешь меня к нотариусу писать на тебя завещание. Про это в Библии что-то написано? Спроси Палеодора, как такой грех называется.

- Да что с тобой стало? – заорал Сашка, выкатив глаза и брызнув слюной, - Ты невыносима! Я тебе про картошку, ты мне про блины! Заладила, рак, рак. Понял я, понял. Не надо меня считать идиотом! Я, в отличие от некоторых, обдумываю проблему системно! Учитываю все параметры! Рак раком, а квартира квартирой. Любишь ты намешать все в кучу! И Палеодора сюда, и пряники. Ты вообще адекватная?

Аделина сидела на пассажирском месте и смотрела в идеально вымытое лобовое стекло. Несколько снежинок медленно опустились на него и быстро растаяли. «Как рано в этом году первый снег», – подумала она, - «Октябрь только начался».

Мимо пробежали школьники, размахивая обувными мешками. Один мешок стукнул по машине. Сашка на полуслове умолк. Глухой звук удара внезапно заблокировал поток его слов и породил тишину. Сашка крутил в руках пачку сигарет. Доставал и снова засовывал обратно одну и ту же сигарету, которая не выдержала и сломалась. Табак рассыпался по куртке. Он нервно начал счищать его, опять задев сигнал.

- И-так, - медленно по слогам произнесла Аделина, - к но-та-ри-у-су я не е-ду. А вот к Палеодору хочу. Вези. Надо проконсультироваться насчет мшелоимства, – она взглянула на поникший профиль бывшего мужа.

- Мше-ло-им-ство – греховная страсть к приобретению и накоплению, вариант сребролюбия. Я медленно диктую для тех, кому одной квартиры мало, кто готов семью с маленьким ребенком на улицу выставить, – огрызнулся Сашка, передразнивая ее манеру говорить по слогам.

Он вышел из машины, хлопнув дверью. Закурил, притопывая и бурча под нос. Сашка обдумывал, как общаться с неуправляемой бывшей. В таком состоянии к Палеодору? Идея провальная. Скорее всего ясновидящий на порог ее такую не пустит. «Еще и мне оплеух навешает», - думал Саша. - «А то и выгонит к хренам из группы». Хотя, перспектива исцеления Аделины была сама по себе приятна и возвращала спокойствие за квартиру.

- Ладно, к Палеодору, черт с тобой, – усевшись за руль, процедил Сашка.

Он завел мотор и выехал на шоссе. Снег повалил плотной массой, покрывая стекла крупными каплями. Аделина почувствовала себя обезумевшей от свободы и бессмысленности своего существования снежинкой, которая не способна осознать, зачем она появилась и куда ее несет.

«До какого же великолепия бессмысленно падение снежинки! В бессмысленности ее свобода», - думала Аделина. - «Все ищут и ищут во всем смысл! А он ограничивает, обрезает крылья, обязывает. Смысл - уже не свобода, это узкий, выстроенный пунктир на карте жизни, тропинка посреди вселенной».

Хотелось Аделине обретения тропинки или ее устраивала свобода бессмысленности, она еще не решила. Она жила порывисто, интуитивно, чаще всего подстраиваясь под чужие проторенные пути. Мама внушала – надо быть полезной, надо быть жертвенной. Думать о себе – эгоизм. Заботиться о благополучии – мещанство. Мама, конечно, не могла уже строить социализм, хотя в глубине души, наверное, именно в нем и находила смысл. В ней странно сочетался советский человек и воцерковленная христианка. Она ходила по воскресеньям в храм, ставила свечи, выстаивала службы. Но 22 апреля покупала красные гвоздики и шла к памятнику Ленина.

Мамин метод воспитания подхватил Сашка. Он был как будто маминой проекцией в мужском обличии. Увещевал, наставлял, учил, оценивал. Аделина незаметно перетекла из одного сосуда в другой – из детства в брак. Когда Сашка объявил, что уходит, она не могла толком понять своих ощущений. Похожее на боль чувство скорее было болью освобождения, чем болью разлуки.

Раньше Аделина боялась остаться одна и терпела. Мама пугала неприкаянной старостью, ожидающей непослушных девочек. «Одиночество для женщины хуже смерти», - говорила она. А Сашка искренне полагал, уходя к другой женщине, что ответственность за воспитание бывшей жены по-прежнему на нем. И вины не испытывал.

Аделина прикрыла глаза. Вспоминала свои шестнадцать лет, десятый класс, Мишу, его красный джемпер, очки в тонкой оправе, широкую добрую улыбку, от которой замирало сердце. На его шее около горловины джемпера была видна цепочка. Крестик? А может, волчий зуб? Аделина весь урок пыталась угадать. И вот он наклонился поднять карандаш, и цепочка выскочила наружу. А на ней круглая, зубчатая по краям штучка, маленькое солнце. Подробнее не рассмотреть. Аделина после этого урока еще несколько дней мысленно рисовала золотое солнышко, придумывала детали, узор, контур, надписи.

Больше всего на свете ей хотелось найти Мишу. В нем осталась несбывшаяся мечта, и, наверное, судьба. Потеряв Мишу, она стала бессмысленно падающей снежинкой.

- Чего такая нервная, Дюш? Плохо тебе? Одиночество заело? - Сашка начал вкрадчиво подбираться к очередному поводу для наставлений.

- Мне нормально, - отрезала Аделина, не открывая глаз.

- Да знаю я, как тебе нормально. До онкологии довела — вот, как тебе нормально. Не боись, Палеодор мощный. Ты только не сопротивляйся.

- Хорошо, - тоскливо вздохнув, ответила Аделина. И что ее дернуло ехать в такую даль? Надо было в онкологический институт. И, как в «Покровских воротах», резать этот отросток к чертовой матери.

- Ну, что хорошо-то? Не отмахивайся, не отмахивайся. Сейчас главное выкарабкаться, исцелиться. – Сашка после скандала по заведенному обыкновению резко добрел.

- Согласна, - эхом вторила Аделина.

- Не верится, - глядя на дорогу, Сашка крутил ручку радио в поисках музыки. – Палеодор будет говорить, а ты молчи. Поняла? Тогда, может быть, он допустит к «погружению». А от «погружения» чудеса сотворяются!

Сашка долго еще что-то объяснял про энергетику, сакральный клапан верхней чакры, кривизну вселенной и прямоту истины. Минут через тридцать Аделина открыла глаза, оживилась и огляделась: уже куда-то свернули. Шоссе превратилось в узкую дорогу на две полосы. По бокам мелькали низкие дома и густели перелески.

- Далеко еще? – спросила она.

- Минут сорок.

- Интересное имя – Па-ле-о-дор - похоже на греческое, – сменила тему Аделина.

- Какая разница? Причем тут имя? Ты слушай, чего говорю. Если он не допустит до погружения, все. Конец. Ходи к врачам или не ходи, бесполезно. И дело не в званиях, а в знаниях, которые он в мир несет.

- Вы сектанты? Зачем крестик носишь тогда, не понимаю. – Аделина все время пыталась применить логику, которая на Сашке постоянно ломалась.

- Господи, да за что мне это все! – заныл он опять, - Ну, чему тебя в университетах учили, а? Где твоя логика, интеллект? Мозг закис?

- Закис, закис, успокойся.

- Нет, я уже не смогу успокоиться. Не смогу! Давай уж до конца договорим! Довремся до правды! Ты свою мать презираешь, что она по храмам ездит, лоб на богомольях расшибает, а сама дома иконы развешиваешь. Это логично, по-твоему? Я тебя везу к ясновидящему, который исцеляет онкологию пачками каждый день! И ты недовольна, подвох ищешь, в имени ковыряешься! Это логично? К нотариусу отказываешься ехать, хотя сама же предложила помощь и взяла ипотеку под залог своей квартиры. Это тоже логично? – начал распаляться и заводиться Сашка, подпрыгивая на месте.

- Иконы не мои. Бабушкины. Давай остановимся?

- Остановить поток твоей глупости просто не реально! – с усмешечкой и фирменным пафосом произнес Саша.

- На заправке кофе выпьем. Что-то мне нехорошо, - пожаловалась Аделина, отвлекая бывшего мужа от его очередных завихрений.

На заправке Аделина вышла и размяла ноги, любуясь побелевшими крышами деревенских домиков. Снег был еще слабый, ему оставалось жить считаные часы. Тучи заволокли небо и обещали новые потоки мокрых хлопьев на смену таявшим.

Внутри стеклянного помещения не было никого, кроме кассира. Стеллажи, забитые полезными в автомобильном хозяйстве мелочами, обрамляли нарядную витрину с пирожными, разложенными по тарелочкам.

Сашка накурился и вошел. Аделина к этому моменту расположилась за круглым столиком и отхлебывала обжигающий капучино.

- Может, мне мужика тебе найти? – сказал Сашка, глядя на пирожные в витрине.

- Ага, я согласна. Можешь начинать искать. А еще лучше двух – пока один на работе, другой дома. Очень удобно.

- Я тебе «медовик» возьму.

Он поднялся и купил крупный кусок торта. И сэндвич с говядиной — для себя.

- Да уж: я потолстею раньше, чем умру, - заметила грустно Аделина.

- Кстати, твой диагноз - хороший повод ни в чем себе не отказывать! Я бы на твоем месте отрывался по полной! С тарзанки бы прыгнул, гульнул с девчонками, купил бы лабрадора. Пользуйся моментом – наслаждайся, смотри, какой большой мир, а ты тухнешь в квартире, как монашка в келье. Отсюда и онкология! Монашка хотя бы молится, белую энергетику накапливает, ауру просветляет. А ты? Ну, какой толк от твоей готовности всем помогать? Ты же не живешь, ты еле тащишься за остальными, сама не понимая куда и зачем. Я тебе хоть какой-то стимул даю к саморазвитию, а ты сопротивляешься, споришь, зачем? – Сашка преобразился, отложив откушенный сэндвич в сторону, он направлял на Аделину все виды радиации, которые был способен излучать. Она тоже отодвинула оставшуюся половину торта и не стала допивать кофе.

- Лабрадора завести не смогу, не на кого оставить будет. Собаки живут долго. А мне осталось совсем чуть-чуть.

Лицо Аделины сделалось совсем детским и испуганным. Сашка так на нее посмотрел, будто ему внезапно захотелось поцеловать ее в лоб, но он сдержался.

- Хомяка заведи. Они мало живут, года полтора-два. Самца! Вот и мужик в доме будет.

К заправке постепенно стягивался народ, заходили и выходили посетители, рабочий день набирал обороты, жизнь вокруг бурлила и не замечала отсутствия в ней Аделины. Упругие стенки плотной мембраны душили все сильнее. Аделина ощущала, что та первая мембрана, отделившая ее от всех после предположительного диагноза, теперь обретает и второй слой, и третий. Непроницаемым мешком ужаса они давят, давят, давят.

Часть I. Глава 5. Внутри страха

Аделине раньше приходилось испытывать приступы удушья. Например, в плотной толпе. Однажды, лет в десять, ей стало плохо в храме во время Пасхальной службы. Храм был забит до отказа, толпа теснила и теснила со всех сторон. Свечной спертый дух, над головой многоголосое пение. Аделина тогда еще подумала: «Почему в самый радостный праздник православные поют грустно и скорбно?» И только промелькнуло это в голове, почувствовала, как стискивается за грудиной комок, поднимается в ушах тонкий звенящий свист. Она попыталась передвинуться к стене - поближе к распахнутому окошку. Но не успела – обмякла и начала сползать вниз. Подхватили чужие руки, над головой раздался испуганный шепот. Не поняла, как очутилась на лавке снаружи храма. Мама стояла возле нее, строго смотрела и причитала, как же нехорошо, как же нехорошо все вышло. Пасха, великий праздник, Христос Воскресе! А дочь вон чего – в обморок. Аделина ощутила огромное чувство вины, не умещавшееся в нее, раздутое внутри до боли. Она испортила мамин праздник, не оправдала, не проявила должной самоотверженности. На улице было темно, ночное бдение в храме находилось в самом разгаре. Но мама считала Пасху безнадежно загубленной.

Воспитанная фанатичной мамой, Аделина с благоговением относилась к православию. Но не крестилась и не молилась. Мама пыталась заставлять, приучать, но ничего не выходило. То Аделина слова молитвы коверкала, то молитвослов роняла, то свечка у нее гасла. Мама смирилась с полной непригодностью дочери к стяжанию Духа Святого и таскала ее с собой в храмы просто так - с надеждой на чудодейственное влияние святых икон. Аделина приняла компромисс с облегчением и покорно сопровождала маму на службы. Но и там умудрялась проявлять неуважение к святому месту. То котенка под курткой в церковь притащит, то под кадило батюшкино угодить умудрится. А после загубленной Пасхи мать вовсе отказалась от идеи водить непутевое чадо в храм. От греха подальше.

Аделина все детство искренне пыталась понять, что же мама находит в бесконечных повторениях невнятных слов, выстаивании служб. И пришла к выводу – мама ждет чуда. Просит его у Бога. Но в чем именно это чудо заключается, было не совсем понятно.

Сашка тоже хотел чудес. То он хотел машину, то квартиру, то работу, то совсем не работать. Чудес Сашка ожидал от курсов по личностному росту, которые он в великом множестве посещал. Втянувшись, начал выезжать на ретриты, семинары, собрания. Общественная жизнь в сектах похлеще, чем в партийной ячейке пятидесятых годов. Сашка учил мантры, зажигал благовония для изгнания из дома плохой энергии и покупал пачками книги, которые не успевал даже пролистать. Аделина попыталась читать сектантские брошюрки, но глаз резали орфографические ошибки и отсутствие связной мысли. Мозг вскипал на пятой странице, на десятой она бросала. Отказ следовать за мужем возымел последствия – Сашка нашел Милу.

Аделина взглянула на жующего Сашку и опять почувствовала, как в детстве, знакомые духоту и тесноту, хотя вокруг было свободно и пусто. Лицо стало бледным. Холодный пот выступил на ладонях и на лбу. Уплотнялись и сгущались стенки страха, отгораживающего ее от самой себя прежней. Внутри страха образовывалась новая Аделина, не похожая на то, что она о себе думала раньше. Аделина смотрела на себя прежнюю, как на человека цельного, логически мыслящего. А главное – полезного. Но теперь, оказавшись внутри страха, осознала, что вся прежняя она – лишь иллюзия, оправдывающая сам факт существования. В реальности же существует не она, а сгусток вины и бессмысленности. И новая Аделина внутри страха начала это осознавать и превращаться в какое-то иное существо.

Осознающий несвободу страдает больше, чем не осознающий. Но он получает шанс найти выход. Аделине становилось жалко себя, все больше нарастало сожаление о впустую потраченных годах. Ее жизнь, как та неудачная Пасха, была безнадежно загублена. Но сквозь страдание все же начинал пробиваться лучик любопытства – а как же можно было прожить правильно? Как надо было на самом деле? Этот лучик упрямо рвался в дебри памяти и высвечивал уголки души, в которых оставались зачатки «правильной» жизни. Зачатки так и не развившиеся, засохшие. На этих безжизненных ветвях начинала зарождаться новая Аделина. Сейчас она смотрела на Сашку более зоркими глазами, и становилось странно: что интересного она находила в нем раньше? Почему не увидела примитивных манипуляций, не расслышала заезженных пластинок в его речах?

Аделина опустила руку в рюкзачок, нащупала пачку писем, перевязанную лентой. И слегка улыбнувшись, сказала:

- Я сначала хочу проверить твоего Палеодора. Вот! Видишь письма? – она вытащила пачку и показала Сашке, - Пусть ясновидящий скажет, где сейчас человек, который их написал!

- Проверяльщица, - вздохнул Сашка, представляя, как придется стыдиться этой ненормальной перед Палеодором. Намекнуть, мол бесноватая? Но тогда Палеодор может перегнуть с лечением, бесноватых он не жалеет, дурь вытравливает голодом и темнотой. Это долго.

- А не сможет сказать, тоже польза, – продолжала Аделина, бережно убирая пачку писем в обратно в рюкзак.

- Польза? – Сашка никак не мог понять, она шутит или издевается.

- Может, впервые усомнишься в адекватности своего сектантского мышления.

- Ага. Что-то мне подсказывает, не зря боженька тебе послал рак, чтоб за голову взялась и начала близких людей ценить, дурища. Если бы не ипотека, назад бы поехал, чесслово, достала, – подвел итог раскрасневшийся от еды Сашка.

На улице вовсю бил сквозь тучи солнечный луч, взрезая пейзажи неуместным задором. Вымытый Ниссан Сашки гордо сверкал, обещая прокатить с ветерком. Сашка по-гагарински торжественно сообщил: «Поехали!» и, включив индийские напевы, начал подвывать, будто забыв о присутствии Аделины. Она закрыла глаза, вспоминая подробности переписки с Мишей.

В памяти всплывали ровные округлые буквы, выстроенные его рукой в стремительные, немного небрежные строчки. Букву «т» он писал, как печатную, а строчную, «А» - наоборот, вензелями. Наклон был идеальный, а хвостики иногда убегали вправо чуть сильнее, чем надо. Почерк Миши выглядел слишком взрослым, уверенным, лихим. Аделине было стыдно за свои детские каракули, выведенные старательно, но оттого казавшиеся еще более детскими. В первых письмах она пыталась подражать взрослому почерку, но получалось неразборчиво.

И как вообще они начали переписываться? Кто это предложил? Аделина возрождала в памяти детали тех давних событий.

Десятый класс. Конец учебного года. Только закончился последний звонок у одиннадцатых. Миша позвал на разговор в опустевший актовый зал. Ряды полированных кресел. Он закрыл двери. Уселись на последний ряд, подальше от входа. И сидели как два опоздавших на поезд пассажира, вынужденных знакомиться. Он сообщил, что уходит в другую школу. Не объяснил, почему. Сказал, что в этом есть плюсы для их отношений – можно перейти на «ты» и не бояться сплетен. Теперь они просто люди, а не ученица и учитель.

Ее бросало из холода в жар, она не могла никак осознать, что он хочет ей сказать, какую мысль пытается донести. Он говорил много слов, они были связаны, но чего-то главного не хватало. Ведь до этой минуты между ними ничего не было, кроме невинных и жалких бесед о литературе. Она уже почти поверила, что выдумала «отношения», и нет их вовсе. Убедила себя, что учитель литературы не имеет к ней никакой невыносимой нежности и скрытой печали, которая ей все время чудилась. Уже смирилась с тем, что просто ребенок для него, ученица (какое противное цепкое словцо!). И вдруг он предлагает ей называть его на «ты».

Она произнесла, как заколдованная, непривычное тягучее «ты» вместо «вы». И Миша Чацкий, еще сильнее осмелев, предложил переписываться. «Лучше простой бумажной почтой. Будем оттачивать эпистолярный жанр», - сказал он, широко улыбнувшись. Аделина вглядывалась в его сияющее лицо и не могла понять, снится ей это или нет.

Часть I. Глава 6. Обитель Святого Крыла в Дудкино-Румянцево

Блестящий Сашкин Ниссан въехал в село с очаровательным названием «Дудкино-Румянцево». Аделина увидела на обочине соответствующий знак. Проехав от него пять километров по лесной дороге, притормозили возле высоких решетчатых ворот, за которыми виднелись обширные угодья с бревенчатыми постройками. Сашка набрал на телефоне код, и через пару секунд ворота разъехались в стороны, приглашая гостей.

- А Палеодор не отсталый реакционер-старовер. Может, у него здесь и камеры есть? —вяло заметила Аделина, старательно оглядываясь. Проехали еще метров сто и припарковались на широкой стоянке, довольно плотно уставленной машинами. Среди них выделялся отполированный и гламурный Лексус с темной тонировкой стекол.

- Дальше расходимся. Мужчины и женщины отдельно. Тебя проводят в женский коттедж. Увидимся вечером. Пока, – угрюмо проговорил Сашка, выключая двигатель. Он не смотрел на Аделину, думал о чем-то своем и нервно крутил в руке брелок с ключом от машины.

Аделина не успела толком понять Сашкины слова, как вдруг к автомобилю подошли две женщины в длинных плотных юбках. Они были одеты наспех, в слегка накинутых на головы платках и в расстегнутых пальто, мешковатых, будто с чужого плеча. Обе женщины улыбались Аделине радушно. «Все глаза проглядели, как ждали», – воскликнула одна из двух.

Подхватив ее под руки, они начали щебетать о погоде, природе, внезапно просиявшем небе и добрых предзнаменованиях, озаряющих прибытие девушки в обитель Святого Крыла. Щебетали и увлекали ее к дорожке, ведущей наискось, немного в сторону от стоянки, к массивному бревенчатому дому. Аделина оглядывалась на Сашку, пытаясь понять, есть ли в происходящем какая-то опасность. Но тетушки были милыми и ласковыми, убаюкивали и успокаивали. Две сказочные феи. Две птички, соскучившиеся по пению.

Вокруг дома стайками метались другие феи, суетясь по хозяйству. Одни тащили ведра, другие – банные веники, третьи держали в каждой руке по коврику. И все они выглядели отрешенными и сосредоточенными. А заметив Аделину, улыбались ей как своей.

- Аделиночка, раздевайся, моя хорошая, обувь сюда, куртку сюда, - щебетала одна из сопровождающих, затащив, наконец, Аделину сквозь кованые двери в дом. Другая тут же забрала из рук растерянной гостьи вещи и разложила по местам. Сумку Аделина не отдала.

Внутри казалось уютнее и просторнее, чем снаружи. В доме было полно современной мебели и техники, включая мониторы на стенах и кожаные диваны в холлах. По витой лестнице с полированными перилами они поднялись на второй этаж. Узкий длинный коридор упирался в высокое, во всю стену, полукруглое окно, а по бокам рядами выстроились, как солдатики, одинаковые двери в комнаты. Теперь стало больше похоже на придорожный отель.

«Феи» проводили гостью, постепенно превращавшуюся в пленницу, до самой дальней двери. Аделина толкнула ее, машинально нажав на ручку, и та открылась. «Они их не запирают», - отметила для себя на будущее и вошла.

Комната оказалась миниатюрной кельей, в которой помещались только полуторная кровать, письменный стол, стул и небольшой шкаф с раздвижными створками. Окошко было скорее форточкой, и освещало комнату слабо. Втроем они могли здесь лишь постоять и выйти, потому что расположиться в этой конуре сумел бы только кто-то один и то не особенно удобно.

- Аделинушка, золотко, вот твой шкафчик, давай сумку поставлю, - пела фея, которая была старше другой. Вблизи стало понятно - ей не меньше сорока. А второй слегка за двадцать.

- Как хоть вас зовут? – выдохнула Аделина, усевшись в полном бессилии на аккуратно застеленную кровать.

- Дорофея, - быстро ответила старшая, явно ожидая этого вопроса.

Аделина улыбнулась – ее даже зовут Доро-«фея»!

- А я Иустинья, - радостно сообщила другая фея, стоя на пороге и с неприкрытым любопытством рассматривая Аделину с ног до головы.

- Интересно, - бормотала Аделина, поглядывая на стены и потолок камеры-одиночки. – Интересно, как долго мне ждать вашего Палеодора? Он сюда придет?

- Палеодора? – уставились на нее обе феи, произнеся имя учителя почти хором.

- А что такое? – начала подозревать неладное Аделина.

- Да он тут не бывает, он живет не здесь. Зачем Палеодор? – тараторила молодая фея Иустинья.

- Как это, зачем? Я приехала к нему! – встала в полный рост Аделина, оказавшись лицом к лицу с Дорофеей. Та была чуть пониже, и потому уткнулась носом прямо в надушенный шарфик.

- Нет, милая, Палеодор письменно только, а лицезреть его можно по особому распоряжению, если сам повелит. И противиться нельзя. Так уж, – Дорофея запричитала, забубнила что-то еще, и вышла в коридор, сотворяя движение рукой, отдаленно напоминающее крестное знамение, но только не крестообразно, а кругообразно - двумя пальцами, как староверы. Она обводила свое лицо по контуру и сдувала с пальцев невидимую пыль.

- Нет-нет, погодите, дорогие мои, так не пойдет. Иустинья! Скажи, где найти Палеодора, мне нужен именно он!

Иустинья вошла в комнату и присела на краешек стула. Дорофея оставалась снаружи, потеряв к Аделине интерес.

- Аделиночка, дорогая, вы только не волнуйтесь. Все сначала волнуются. Это суета в вас мирская кипит. Она скоро угомонится, попритухнет, и придет умиротворение. А потом в душе будет радость. Вы, главное, не думайте много. Пусть все идет как идет. А Палеодору вы напишите ваши вопросики. Мы передадим. Он ответит, весточку вам лично рукой своей черкнет, – Иустинья говорила тихо, нежно поглаживая Аделину по плечу, как ребенка.

- Приехали, - заключила Аделина, аккуратно убрав с себя руку феи. - Исцелять он меня на бумаге будет? – все-таки повысила голос она.

- Целительная сила не нуждается в материи, она через энергетические потоки к нам пробирается в душу. Но ты все поймешь потом, не суетись, милая. Все сначала вопросы задают, суетятся. А после погружения успокаиваются, – причитала старшая, начиная тихонько тянуть за рукав младшую к выходу.

- Ах, я милая, говорите? – язвила Аделина, вспоминая Сашку последними словами. Ей захотелось сейчас лежать на операционном столе в онкологическом институте под ножом первого попавшегося хирурга, и чтобы он уже начинал удалять ей все плохое без всяких исцеляющих потоков, астральных полей и лишних вопросов. – Кто тут у вас главный? Кто начальник общежития? Старшая пионервожатая, воспитатель кто? Руководство зовите!

Лицо Аделины порозовело, кровь прилила, руки вздрагивали. Она подскочила и вынула из шкафа сумку, громко уронив какие-то металлические вешалки. Обе феи испуганно сорвались и умчались, спотыкаясь и путаясь в тяжелых юбках. Аделина пыталась наладить дыхание и старалась выдыхать медленно и много.

- Приехали, - опять произнесла она, успокаивая себя этим словом и пытаясь реанимировать телефон. Она твердо решила позвонить Ручкину и сообщить о своем решении госпитализироваться в институт.

В комнате, так и оставшейся открытой нараспашку, установилась полная тишина, которой не найдешь в городе. Тишина дачная, загородная, пряная. Непривычно легкая и невинная, как и эти две кулёмы в юбках. Вот ведь что делает секта с людьми посреди двадцать первого века. А ведь они могли бы сейчас, - думала грустно Аделина, - в университетах учиться, диссертации писать, бизнес вести, детей рожать, на курорты ездить. А они в бушлатах двор метут.

Попытавшись выглянуть в окошко, Аделина поняла, что ничего увидеть в нем не удастся, так как подойти близко к раме мешали шкаф и стол. Аделина пыталась представить начальницу этого религиозного общежития. Тетку лет пятидесяти, толстую и суровую надсмотрщицу, которая запрет ее здесь навсегда. А за побег будет сечь на конюшне. Она ждала, что вот-вот войдет кошмарная баба и займется ее перевоспитанием.

Но никого не было. Аделина прилегла на кровать, продолжая напряженно ждать. Можно было, конечно, попробовать сбежать, двери тут запирать не принято. И до ворот не так далеко.

Она снова принялась терзать телефон, хотела вызвать такси. Но связь не работала. Аделина поводила телефоном по сторонам, выглянула в коридор и прошла его до конца – связь отсутствовала. Аномальная зона, Бермудский треугольник. Палеодор, наверное, вместе с камерами и глушители сотовой связи не забыл поставить. «Ай, да ясновидящий, ай, да молодец!» - приговаривала Аделина, медленно изучая коридор на предмет связи.

Добравшись до большого, во всю стену, окна, она подошла и прижала лоб к стеклу, почувствовав приятный холодок.

За окном открывалась обширная территория. Хозяйственные феи разошлись, и их заменили феи огородные, в замызганных фартуках и толстых резиновых перчатках, с лопатами, граблями и совками. Они занимались клумбой, удаляя с нее остатки осеннего сухоцвета и мусора, засыпая торфом и укрывая на зиму кусками черной ткани. И все в юбках, и все в платках. «Господи, как же он вас сюда заманивает?» - размышляла Аделина, рассеянно наблюдая за чужой работой.

Она все больше ненавидела этого загадочного ясновидящего, который мог превращать живых людей в идиотов, истуканов, потерявших волю к жизни. Сашка еще как-то держался, наезжал сюда периодами, оставаясь все же в собственной колее, отдавая часть себя семье, ребенку, работе. Но ведь еще немного, и Палеодор его тоже сюда загонит вместе с Милой и Максимкой. И будут всей семьей клумбы ему копать и коврики чистить. Но ведь не бывает добровольного рабства. Здесь кроется нечто иное. Не может человек вдруг без причины взять и отдаться в руки мошеннику.

Телефон окончательно погас. Бежать было некуда. Не идти же через лес пешком. Придется ждать начальство.

Поникнув, Аделина поплелась в келью, села за стол и достала Мишины письма. Развязала ленточку и разложила широким веером. Стала проверять по датам и перекладывать по порядку. Бережно держа в руках потертые листочки, некоторые из них читала. «Увядшие от времени старенькие мысли», - сказала вслух.

Перед глазами вставали образы прежних надежд. Она видела тогда Мишу сказочным принцем, влюбленным рыцарем, будущим спутником жизни. А он ускользал, заманивал ее в зыбкую ловушку. Он не давал опоры для будущего, растворяя в словах настоящее. Аделина только сейчас, читая письма, заметила эту странность. Лишь три письма из всех касались трепещущей темы отношений. Аделина вытаскивала их из «веера» по очереди, и вчитывалась глазами взрослой женщины в знакомые строки. Их писал Миша, двадцатичетырехлетний учитель литературы, который сегодня был бы для неё пылким мальчишкой.

Часть I. Глава 7. Три письма Миши

Письмо, прочитанное первым.

«Здравствуй. Читать твои письма – истинное удовольствие, я кляну себя всякий раз за то, что не могу зачастую сразу сесть за ответ. Первый эмоциональный отклик на твои мысли – очень живой, естественный и любопытный даже мне самому, не попадает на бумагу.

По-видимому, необходимо дать торжественную клятву под присягой, что я одной рукой открывая конверт с твоим письмом, другой сразу же буду браться за ручку, скорописью пытаясь запечатлеть на бумаге поток чувств и мыслей, неизменно охватывающий меня при чтении твоих действительно чудесных писем.

Да, у тебя не было опыта такого общения, и мое положение казалось сперва нам преимущественным, но сейчас я вижу ошибочность этого мнения. Ты писала, и писала не меньше, скорее даже больше меня, твой дневник, к моему сожалению, теряющий что-то из-за нашей связи, дал тебе прекрасный опыт.

Я же никак не отрешусь от стереотипов односторонней переписки, в которой всегда видел лишь возможность самовыражения, и теперь теряю, точнее никак не научусь чувствовать безумно соблазнительный момент диалога.

Время – лучший помощник в наших отношениях, и я просто упиваюсь тем, как много его в запасе, тем, что можно и нужно не торопиться. Телефон – прекрасная вещь, но мы еще не умеем разговаривать друг с другом, каждый играет свою роль, написанную внешними обстоятельствами. В жизни вообще редко бывают искренние отношения. Проходит эйфория знакомства, устанавливается определенный тип взаимодействия, и мы надеваем ту или иную маску, в зависимости от партнера «на сцене», не в силах вырваться за рамки избранного амплуа. (Обрати внимание, как меняется тон твоей речи, например, в классе, когда к тебе могут одновременно подходить очень разные люди). Стоящие перед нами в этих отношениях цели отодвигают на задний план возможность лучше узнать человека, научиться его понимать, ценить индивидуальность. Мы торопимся взять от каждого своего знакомого то, что хотим или можем получить. Ведь даже к друзьям идем за чем-то: пониманием, участием, весельем, советом или помощью.

Дело в глобальном эгоизме, это нормальный закон психологии, но речь о том, что отношения многих со многими действительно «упрощены до собственной карикатуры».

Стремясь к скорейшему удовлетворению своих устремлений, люди быстро исчерпывают интерес друг к другу, или, наоборот, готовы жить по привычке, вовсе не интересуясь партнером, но поддерживая отношения, не желая что-либо менять даже ради себя и боясь потерять то, чего уже нет. Я не обличаю, я просто констатирую.

Главное в том, что оказывается, сделав шаг в сторону из общего потока, обнаруживаешь, наконец, перспективу перемен. Если бы нас с тобой не разделяли такие различия, делающие наши отношения неординарными, они могли бы развиваться по обычному (впрочем, вполне нормальному) пути. Это не значит, конечно, что они попали бы в разряд тех, о которых сказано выше. Важно, что обычный путь для нас невозможен. И это уже само по себе прекрасно! Мы в равных условиях (если поверишь в это), мой опыт играет роль только в том, что ответственность за последствия отношений заинтересованные лица (например, твои родители, да и я сам) возлагают на меня. Но для нас с тобой ответственность обоюдна и одинакова. Мы не можем возводить «дом» отношений, как это делают миллионы людей вокруг, строя и тут же разрушая, даже котлован под фундамент (извини за нелепую терминологию) может быть сейчас моментально засыпан и без наших усилий, кстати. К тому же мы оба не знаем, как себя вести, мы ведь в масках не оттого, что держимся за определенный стиль отношений (их практически нет), а потому, что нас не объединяет ничто внешнее. Мы из разных миров, образно говоря, и в этом величайший дар, которым, даст Бог, мы сумеем воспользоваться.

Наша связь может строиться только за счет чего-то внутреннего, единства душ, сказал бы Пушкин. Именно поэтому, как мне кажется, возможность поддерживать отношения в состоянии «свеча на ветру» - благо. Мы ничего не упустим из того, что возможно получить.

В обычной ситуации человек слишком нетерпелив. В однозначности своих устремлений он больше напоминает лошадь с шорами на глазах, изнуренно бегущую к финишу ради охапки сена, не замечая свежей травы на обочине.

Письма более приемлемы, чем телефон, в этом случае. Бумаге мы легче доверяемся. Именно благодаря письмам мы узнаем друг друга по-настоящему, начинаем доверять и понимать. Хотя, конечно, телефон – отличная штука, но все-таки, я думаю, каждый из нас чувствует некоторую неискренность, наигранность в этих разговорах. Это не страшно. Отношения, все равно, невзирая на темпы, развиваются. Все труднее удерживаться на уровне вопросов «Как дела?» или разговоров по схеме: я – вопрос, ты – ответ, я – вывод, ты - «может быть».

Письма доставляют мне большую радость. К тому же, в них ты чувствуешь себя свободнее, а раскованность рождает столь ценные искренность и естественность.

Мое отношение к письмам меняется. Я перестаю писать «романы», добиваясь красоты стиля и законченности изложения. Вообще, порой, не слежу за внешней стороной. Наконец-то это становится похоже на диалог. Я впервые, наверное, написал именно ответ конкретно тебе, а не какому-то абстрактному адресату.

Не будем корить обстоятельства за ограниченные возможности личных встреч (если очень серьезно и строго – мы к ним еще не готовы, но это если…), а порадуемся подаренному нам шансу развивать эти недоступные для большинства отношения.

До свидания. Михаил Чацкий».

В памяти Аделины всплывали ответные письма с ее собственными выстраданными мыслями, которыми она пыталась противостоять напору Миши, оказавшемуся опытным в переписке. Шли и шли по почте пухлые конверты с его письмами по семь, десять листов. Юная Аделина впервые ощущала странный отрыв от реальности. Она находилась в чистом мире фантазий, в котором сплетались, перепутывались ее робкие мечты и Мишина тщательно зашифрованная страсть. Так казалось сначала. Страсть к девочке-школьнице, наверное, выбивала его из колеи, мучила сомнениями. Он вынужден был сублимировать все это в витиеватые философствования. А Аделина вступала в этот танец в ведомой позиции, копируя и подражая. Но все больше втягиваясь и распаляясь. Эпистолярное танго длилось и длилось. Но ни к чему не приводило. Оно осталось в памяти само по себе, оторванное от жизни. Как новый вид искусства, в котором можно воплощать не реализуемое чувство.

Аделина взяла в руки следующий конверт и достала покрытые строчками листки. Вот письмо, прочитанное вторым.

«Привет. Я бы мог написать о том, как в этот пасмурный день влачил свое бренное тело по грязным улицам родного микрорайона, отчаянно зажмурив глаза в тщетной попытке не замечать серого, как соседская кошка, неба и опавшей листвы, нагло липнущей к ботинкам. Как ветер рвал на смехотворно мелкие кусочки вдруг ставшую беспомощной душу, издевательски беспрепятственно проникая сквозь ткань моего одеяния наощупь казавшуюся зацементированной. Куртка фабрики «Красный пошив» была бессильна бороться со вселенским холодом дурного предчувствия. В ушах звенело так, что чудилось, природа, не считая Моцарта достойным автором, сама взялась за написание Реквиема уходящему лету. Предчувствие, круша последние глупые надежды, подобно лавине, пронеслось, оставив в разглаженных, словно новенький асфальт, мозгах, уверенное чувство безысходности. Надежда – неглупая женщина, чтобы сопутствовать человеку в промокший обуви, столь беспечно доверившемуся прогнозу давно уже обезумевших синоптиков. Сомнений не осталось – скоро зима, и она неизбежна.

Чудом удержав смутные признаки жизни в венах, артериях и прочих аортах, я доплелся до своей покосившейся многоэтажки. Теперь, расставшись с иллюзиями смешного оптимизма, я увидел это точно и ясно, как будто все еще был в очках, потерянных в прошлом году при попытке разглядеть рыбку под водой. Дом, словно Пизанская башня, ежеминутно падал, падал, падал…

И вот уже груды кирпича обрушились на мою голову. Я успел только раскрыть рот, но звук, так и не родившись, был погребен во мне и вместе со мной под пирамидой обломков, достойной конкурировать с гробницей Хеопса. Прошла секунда, другая. Я обнаружил, что стою, склонив голову и жалко пародируя ближайший фонарь, в который, как помнится, так ни разу и не вставили лампочку. «Грудой кирпичей» оказалась выброшенная кем-то в окно, по доброй традиции советского общежития, пустая сигаретная пачка с укоряющим напоминанием сбоку о том, что она может быть опасна и для моего здоровья тоже.

Чудесное спасение дало мне силы преодолеть пять ступенек у входа. И вот, запыхавшись, сотрясая стекла в подъезде прерывистым дыханием и торопясь спасти обезумевшее сердце от неминуемого разрыва, заглатываю целиком упаковку валидола, по металлическому вкусу во рту ту же поняв, что опять забыл вынуть таблетки из фольги. Но я снова успел спастись в последний миг, и теперь, если лифт починили, возможно даже смогу ночевать в квартире, а не на враждебном моему аристократическому духу холодном бетоне лестничного пролета между вторым и третьим этажами.

Итак, все было как обычно. Но не зря поется в народной песне: «Вдруг как в сказке скрипнула дверь, все мне ясно стало теперь». Это мой взгляд зацепился за ряд маленьких, страшненьких запертых ящичков, зачем-то пронумерованных, видать, по злому умыслу неведомого шутника. Свежее чувство любопытства смело пробилось к моему кабинету для дум и размышлений и, бесцеремонно растолкав оторопевшие от такой наглости мысли, месяцами ожидающие приема у вечно запертой двери, вторглось в святая святых с хамским вопросом: «Ну-с, кто здесь сможет объяснить, зачем нужны эти ящички?»

Хозяйки кабинета со странной должностью «последняя извилина» на месте не оказалось, хотя, как потом объясняли злопыхатели, надо было внимательно пошарить по креслу, дескать, она частенько заваливается под обивку, не в силах самостоятельно выбраться. Как бы там ни было, но вопрос повис в воздухе, наполнив умиротворяющую атмосферу явными признаками грядущей катастрофы. К великому счастью, апокалипсиса помог избежать глаз – испытанный ветеран, давно уже беспомощно шевелящийся за непрозрачным от вековой пыли стеклом очков и чудом узревший в ставшую потом национальным достоянием щель между оправой и носом беленькое пятнышко внутри ящичка под номером пятьдесят. Ответ, спасший меня от саморазрушения, был найден. Вот он: (пройдут века, а он останется золотыми буквами записанным в сокровищницу человеческой мудрости) «Ящички нужны для того, чтобы в них что-то иногда попадало».

Это открытие так потрясло все мое существо, что осторожность была забыта, самая естественная мысль о ловушке оказалась беспечно отброшена, а дополнительные вопросы – что, когда и как именно попадает в ящички – временно поставлены в общую очередь, дабы не подвергать перегрузке найденную все-таки (и вовсе не за подкладкой кресла, а в горшке с засохшей геранью) «последнюю извилину». Она и так сегодня натерпелась. Столько событий!

Итак, я мог бы продолжать сию грустную историю, но врожденная жажда обрести истину требует правдивости во всем, поэтому, сколь ни тяжело признание, но как говорили древние: дружба дружбой, а истина – это, вишь, дело эдакое, тонкое, стало быть. Потому признаюсь, что все изложенное выше – художественный вымысел, хотя, опосредованно экспонирующий пертурбации психотропно-квазисенсорного состояния пациента, оговорился, господи, корреспондента (в первом значении по словарю Ожегова). Обратим же наши очи к действительному положению дел.

Узнав заранее об отправленном тобою письме, я лишил себя прелести оказаться в роли человека, который вдруг обнаруживает, что неведомый родственник в Америке оставил ему миллионное наследство. Сюрприза не получилось. Я как заправский собственник подошел к почтовому ящичку в точно высчитанный день и, все-таки не без внутреннего содрогания, выдержав паузу, дабы привести в норму расшатанные нервы, открыл его. Почта не подвела, продержав письмо где-то четыре дня, видимо, дабы оправдать необходимость своего существования (ведь, я точно знаю, что даже пешком от моего до твоего дома можно дойти за час) доставила-таки твое послание в целости, чему я очень рад. Спасибо за быстрый ответ.

Ты считаешь, что написала много лишнего. Не думай так. Если веришь, будь доверчивее. Искренность сохраняет естественность в отношениях. Без нее они могут превратиться в кокетливую игру. В письме легче быть откровенным и обсуждать проблемы, заговорить о которых не хватает решимости. Нельзя жить, выверяя каждый шаг, просчитывая каждый поступок, тщательно подбирая слова и жесты. Такая сверхосторожность и суперосмотрительность запросто сделают существования невыносимым. Конечно, я позволяю себе это замечание, поскольку тебе и так достаточно присущи такие качества.

Исписав достаточно листов, я не затрагивал ничего серьезного. Хотя, прочитав твое письмо, хотел сразу поделиться с тобой некоторыми соображениями. Но возобладало хорошее настроение и не хотелось впадать в менторский тон закоренелого педагога. А сейчас, чувствуя недостаток красноречия, жалко браться за серьезный вопрос.

Как ты думаешь, что лучше – сделать немногое не очень удачно или, убедительно извинившись, ничего не делать?

Отнюдь неоднозначный вопрос. Ведь мы часто не желаем делать некачественно то, что у нас получается и что нам нравится делать. Длинное вступление с общими фразами, а к чему это я?

Дело в том, что меня очень заинтересовало твое замечание по поводу «перепадов» настроения. Жизнь всего живого построена на смене циклов. Наверное, это один из первейших законов природы. С человеческой психикой все усложняется. Мы объективно подчинены этому закону. Но поскольку как-никак «цари природы», то часто не желаем признавать неизбежного. Человек предпочитает жить в стабильном мире, хотя в таком состоянии невозможен прогресс, а, значит, и существование цивилизации. Личные проблемы заботят каждого отдельного человека куда сильнее глобальных. В душе все поголовно консерваторы. А быть «консервами» — значит иметь меньше личных трудностей и, кстати, радостей.

Если это было, во-первых, то теперь, во-вторых. Человек жаждет объяснений и точных ответов. Законное желание, все-таки мыслящие создания, может, одни такие во Вселенной. Поэтому, что получается? Законов, пусть даже и космического масштаба, знать не желаем. Предпочитаем быть только в бодром состоянии духа. А коли такового не обнаруживается, стремимся понять – и что это у меня там такое?

Не подумай, что я иронизирую по твоему поводу. Я просто люблю иронизировать – и часто вообще без повода. Язык мой – враг мой. А если серьезно, то неконтролируемая и необъяснимая смена настроения – типичная проблема возраста. Это может продолжаться долго. Пока не появится понимание своего характера. Сложившееся мировоззрение – признак взрослости, оно не появляется с конкретным возрастом. Просто со временем усиливается психическая устойчивость. Я неплохо понимаю твое состояние. Оно абсолютно нормальное и естественное. Но все же считаю необходимым обсуждать это.

Воспользуюсь цитатой из чужой переписки, отчасти потому, что завидую стилю, а более от ощущения, что эти слова обо мне.

Из письма Грановского: «Это моя старая привычка – мания постоянно себя анализировать. Я мог бы сказать, без всякого преувеличения, что в мире мало мужчин, которые изучили свой характер так же глубоко, как я. Но кому теперь все это нужно? Никому. Это была бесполезная работа, которую я проделывал с одной лишь целью – удовлетворить свой курьезный недуг. Вот уже несколько лет я не совершал безумств, которые не были предусмотрены заранее. Я мог предусмотреть и сожаления, которые испытаю впоследствии, и тем не менее, я эти глупости совершал – ради минутного удовольствия. Во мне как будто бы два человека: один впадает в безумие, а другой наблюдает за его поведением и снисходительно резонирует, без всякого участия, но с немалым удовольствием».

Мои юношеские переживания почти полнейшая копия изложенного. Недостаток скромности позволил мне выбрать достойнейший образец для сравнения. Самоанализ зачастую привилегия молодости, множество возникающих впервые проблем и вопросов методично обдумываются и переживаются. В этом возрасте мыслящая личность очень просто может достигнуть чрезмерности. Эмоциональность превращает все это в самокопание. Вещь часто не просто бесполезную, но и вредную, поскольку сразу забывается то, что человек более всего проявляется в деятельности и то, что излишние размышления о себе мешают достичь взаимопонимания с окружающим миром.

Хорошо, если ты не сталкиваешься с таким вопросом, или если это не так проблематично для тебя. Но уж очень ясно я все это помню, чтобы не предостеречь. Необходимо учиться понимать, чем вызываются твои эмоции, точно знать, что тебе нравится и не нравится, что радует и к чему ты стремишься. В конце концов, себе надо признаваться во всем. Но жизнь – штука постепенная, в этом – весь смысл. Поэтому сразу на все вопросы не ответишь, все проблемы не решишь, даже читая книги из серии «ЖЗЛ». Помни, что твое психическое состояние очень заметно родителям и весьма их заботит. Представь их переживания по поводу неожиданных «перепадов» твоего настроения. Банальный совет: дела и заботы – отличное лекарство от излишними размышлений и переживаний. Не могу поставить себя в пример, но меня поражает мой отец, который заставляет себя чем-нибудь заниматься, когда его сильно донимает боль, наверное, это может помочь не хуже обезболивающего лекарства, которого сейчас просто нет. Но от душевной боли его не имеется вовсе, поэтому отложить дела в такой момент – значит самому себе бередить рану неизбежными раздумьями.

Все-таки я написал много, удачно или нет – судить тебе. Надеюсь, тебе не наскучит чтение моих явно не блещущих оригинальностью сентенций. Предвидя переписывание на чистовик, внутренний голос молит о завершении. Поэтому взял вот так сразу и закончил.

Конец.

P.S. А ответ я жду и побыстрее, а то так скоро я сперва по телефону начну выяснять твое мнение сразу по прочтении моего письма, а потом просто буду сам зачитывать свои письма, не дожидаясь, пока наша доблестная почта доставит их, выискивая самые окольные пути от меня к тебе. Испугал?

Пока. Михаил Чацкий».

В письмах Миши редко встречалось прямое обращение по имени. Это создавало довольно странное ощущение, что письма адресованы не Аделине. Иногда Миша сам это замечал и исправлялся, в приветствии упоминая все-таки ее полное имя. Подписывался всегда очень сухо и официально. Михаил Чацкий. И больше ничего. Лишь однажды прорвалось наружу что-то тщательно скрываемое и, скорее всего, бессознательное. В том письме, которое больше всех запомнилось, Миша подписался необычно. Это письмо Аделина прочитала третьим.

«Привет. Как дела? Традиционный вопрос, почти уже нелепый, поскольку теперь я задаю его несколько раз в неделю по телефону. Но смысл не в вопросе и не в ответе, хотя есть по этому поводу старая шутка: «Если ты еще раз спросишь, как у меня дела, я и вправду начну рассказывать». Поэтому лучше сразу скажи, что у тебя все прекрасно, а я буду верить, что так оно и есть.

Достал из письменного стола твое письмо, перечитал и порадовался еще раз, действительно тебе удается выражать свои мысли все лучше и лучше. Скованность, присущая первым посланиям, уходит, и твой слог становится удивительно легким и привлекательным. (Интересно, можешь ли ты сказать то же самое о моих письмах? А если серьезно? Правда что ли? Честно, честно?)

Поначалу мне казалось, что тяжеловесная напыщенность моего стиля слишком давит на тебя, но уже в третьем письме ты убереглась от дурного влияния и получился маленький шедевр. Может, я и преувеличиваю, но моя мгновенная реакция красноречивее слов. Читая первый раз, я аж потирал руки и причмокивал от удовольствия.

Неужели ты меня лишишь этой радости в следующий раз по той же причине, по которой я сам тяну с ответом уже не одну неделю? Телефон просто «съедает» малейшую возможность написать, при мысли о тебе рука сама собой тянется отнюдь не к ручке, а к трубке. Это проще, живее, реальнее. Если ты подумала, что я сейчас подведу к выводу о бессмысленности переписки, то ты неправильно подумала. Скорее всего я эдак извиняюсь за запоздалый ответ, придумывая, хотя нет, обнаруживая объективные оправдания. Литературные озарения посещают нечасто, а жаль, упадническое настроение тоже давненько не заглядывало, в первую очередь на бумагу изливается или грусть или бредовые фантазии. И ведь хочу написать, к тому же с надеждой получить ответ, а вот никак не ладится. Уже раза три брался за это время, писал по листу, а потом аккуратненько отправлялся на поиски мусоропровода.

По-моему, я достаточно накормил тебя оправданиями, да только ими сыт не будешь. Так какое же «лакомство» я могу тебе предложить? Не знаю, честно говоря, но можно выбирать. Как щенок принюхивается к тому, что вкусно пахнет, буду тыкаться во все подряд, в поисках интересного тебе.

Мы нечасто говорим серьезно. Почти не обсуждаем наши отношения. Пока они очень зависимы от внешних обстоятельств. Слишком хрупки, почти невесомы. Прямо-таки две бабочки над минным полем. И порхать надоедает, и сесть нельзя. Искушение поговорить по душам, обсудить волнующее, расставив точки над «i», велико и порой еле сдерживается, но выяснение отношений даже при благоприятных условиях – занятие, ох, непростое и с неконтролируемыми последствиями. А при нашей необычной, прямо скажем, ситуации, это может стать смертельным трюком с летальным исходом. Страховки-то нет.

Наложив собственноручно табу на огромное количество тем для душераздирающих бесед, я оказался в горячо любимой стихии абстрактных рассуждений по общим вопросам. Здесь, однако, новая проблема. Меня не покидает привычка учительствовать. Тут извиняться бессмысленно, это проблема времени и обстоятельств, поэтому остается говорить «пока». Часто сажусь писать, и, прочитав, в остервенении рву на мелкие кусочки, еле сдерживая желание вцепиться зубами в свой постылый труд, увидев за строчками письма ненавистную мне физиономию наставника молодежи, самоуверенно разглагольствующего по поводу и без тоном библейских старцев. Результат: написанное летит в корзину, и мне до конца дня противна сама мысль взяться снова за ручку. На самом деле, есть множество вопросов и интонаций, кроме назидательных или вежливо-любопытствующих. Так что, очень надеюсь, тебе не составит труда поддерживать переписку (хотя претензии в этом отношении можно предъявлять только мне).

Продолжаю писать письмо на следующий день. Вчера не успел закончить. Сегодня буду сурово лаконичен. Каждое слово, подобно густой капле яда, будет убийственно доходчиво, а предложения значимы, словно в устах «Великого кормчего». Приличествующие окончанию письма слезливые слова прощания и формальные пожелания уступят место по-мужски скупому, но от этого безумно трогательному «Пиши». Бессовестно-легкомысленный голубой цвет чернил будет заменен на безоговорочно-непоколебимый черный, а бумага вместо приторно-слащавого запаха французской туалетной воды будет пахнуть истинно-патриотическим одеколоном «Красная Москва».

Надеюсь, тебя еще не хватил удар, и ты сможешь дочитать это по стойке смирно, пропев поочередно «Вихри враждебные веют над нами…», «Это есть наш последний и решительный бой…» и «Широка страна моя родная…». После этого, закрыв шторы, и не выключая свет (думаю, излишне сомневаться, что ты это сделала сразу, вбежав в комнату с конвертом с наклеенными на нем сигнальными марками), поставь на пол за шкафом эмалированный таз и, чиркнув спичкой завода имени Джордано Бруно и Жанны Д’Арк, решительно сожги первый, третий и последний листки этого послания. Понимаю, это нелегко, быть может, скупая слеза блеснет в очах, нарушив торжественность минуты, и, стремительно сбежав по щеке, затушит неровное пламя конспиративного костра. Возьми себя в руки, соратники простят тебе мгновение душевной слабости, и порицание не будет сильным. Не веришь? Посмотри мои лекции на тему «Народовольцы» за прошлый год. Уверен, ты их хранишь и перечитываешь.

Ой, главное вовремя остановиться. Надеюсь, это письмо почта не будет доставлять десять дней, а то мне легче тогда самому привозить свои послания и кидать в твой ящик. К тому же я все сделал в рекордный срок, дабы не обижать тебя долгим молчанием, уже более чем затянувшимся. Поэтому не буду заполнять остаток чистой бумаги набором общих фраз, а поспешу на почту. Тем более, пока письмо дойдет, мы не раз поговорим по телефону.

Твой Миша».

Аделина провела пальцами по нижнему краю пожелтевшего листка с подписью «Твой Миша». Единственный раз он так закончил письмо. Что творилось в его душе? Почему он потом больше никогда не подписывался так же? Все эти вопросы больно кололи когда-то Аделину. Теперь они стали частью загадочного образа Миши Чацкого.

Часть I. Глава 8. Эя

Вместо суровой надсмотрщицы явилось полупрозрачное от худобы существо в индийских одеждах. Фея более высокого ранга - в легком шуршащем сари, в разноцветных бусах и браслетах - предложила вместе позавтракать. «Заодно обсудим ваше пребывание, Аделина Юрьевна», - почти с поклоном предложила она.

- Как вас? – складывая письма в стопочку, спросила обомлевшая Аделина, растеряв запас разрушительной силы, накопленный для скандала.

- Эя, – опять с поклоном сказала «верховная фея». Аделина про себя прозвала ее «Эльфом».

Трапезная была близко – на первом этаже в левом крыле под остекленной пологой крышей, слегка запорошенной снаружи тем самым снегом, которым уже столько раз успела полюбоваться Аделина. Опустившись в удобные мягкие кресла, дамы уставились друг на друга. Эя начала первой.

- Вы, наверное, обескуражены и напуганы, я вас понимаю. Мои послушницы неправильно поняли цель вашего визита. Простите. Они думали, вы новенькая. Их не предупредили.

- О чем? – без смущения, строго спросила Аделина.

- Вы приехали на исцеление. И еще вы хотите задать ясновидящему вопрос. Так мне доложили, – спокойно ответила Эя, призывно махнув рукой кому-то невидимому.

- Сначала вопрос, – ответила Аделина, с любопытством наблюдая, как две юные послушницы, наряженные в белые фартуки и кружевные чепчики, выскочили из ниоткуда и встали навытяжку, склонив головы и опустив глаза. Брали сомнения насчет их совершеннолетия.

- Нам овсянку, хлеб, конфитюр и кофе, – распорядилась Эя, не поинтересовавшись у гостьи о ее предпочтениях.

Послушницы поклонились и быстро удалились. Как будто их и не было.

- Что насчет моей встречи с Палеодором? - напряженно повторила Аделина.

- Да, да, конечно, не волнуйтесь. Только есть небольшая формальность. Я бы не стала вас обременять, но Палеодор не соглашается без этого.

- Съесть червяка? – ухмыльнулась, выдавая раздражение, гостья. Чем милее была Эя, чем мягче были ее интонации, тем больше она не нравилась Аделине.

«Наверное, жена Палеодора. Старшая в гареме. Все у них всегда по одной схеме», – крутились неприятные мысли.

- Анкета. Я вам даю анкету, вы заполняете. Такая вот форма исповеди. Процедура доведена до максимально удобного формата. И вам легче, и Палеодору. Он прочитает ответы и решит, готовы ли вы перейти на очный уровень общения.

- А сертификат об отпущении грехов будет? – Аделина тоже начала улыбаться. По крайней мере намечался плохонький и кривенький, но хоть какой-то план.

- Встреча тридцать минут. Вас предупредили? – проигнорировав сарказм гостьи, продолжала Эя, широко и приветливо улыбаясь. Она протянула небольшую бумажку, при этом движении браслеты на тонких руках звякнули, а сари зашуршало.

Бесшумно вошли послушницы с подносами и уставили стол едой. Горячие тосты на блюде, вазочки с тремя видами конфитюров, две фарфоровые тарелки, приборы, мельхиоровый ковшик с овсянкой, прикрытый крышкой. Отдельно принесли кофейник и миниатюрные розовые чашечки.

Аделина схватила листок и воскликнула:

- Десять тысяч рублей? О! Кое-что я начинаю понимать.

Некоторое время Аделина задумчиво покрывала теплый кусок хлеба лимонным конфитюром.

- А вы жена главного? – поинтересовалась она, почувствовав, что потом не будет возможности это спросить.

- Нет, я администратор. Просто работа, – и бровью не двинув, продолжала певучим ласковым голосом Эя. Она взяла кофейник и разлила по чашечкам дымящийся кофе.

Аделине все больше хотелось проверить, что будет делать этот заносчивый «эльф», если плеснуть кофе на сари. И еще стало интересно, что сейчас делает Сашка?

- А вот скажите, Эя, что такое «погружение»? Муж все время про него говорил. Неужели это «погружение» правда лечит онкологию? – кофе был прекрасен, и Аделина немного смягчила тон.

- Онкологию не лечат. Это не болезнь. Скорее «баг». Знаете такой термин? – проявив неожиданную проницательность относительно профессии Аделины и используя соответствующую терминологию, охотно включилась в беседу Эя. – Так вот - это ошибка вашей внутренней программы, ее не лечат, ее убирают. Переписывают кусок кода.

- Вы программист? – поразилась Аделина.

- Нет. – Эя говорила увлеченно и со знанием дела, - Ошибку может исправить только сам организм, в него заложены соответствующие механизмы. Организм – это герметичная замкнутая система, в ней есть модули, отвечающие за диагностику и исправление багов. Но надо активировать эти модули саморегуляции. Понимаете?

Аделина замерла, забыв о конфитюрах. Это зефирное существо из сказок Толкина говорило, как преподаватель в университете. Впервые в жизни Аделине нечего было сказать в ответ на вопрос, ясно ли ей услышанное.

- Понимаю ваше замешательство, Аделина Юрьевна. Это трудно осознать сразу.

- А погружаете куда? – перешагнув неловкость момента, продолжала Аделина.

- Имитация отказа души от тела, - уклончиво ответила Эя, – но об этом еще рано. Задать вопрос ясновидящему – это одно. А исцеление онкологии – другое.

- Вопрос – десять тысяч, а исцеление – миллион? – усмехнулась Аделина, наливая себе еще кофе и вспоминая недавний разговор с Ручкиным о платных вариантах спасения почки. Что в медицине, что в эзотерике, цены примерно одинаковые.

- Онкология бывает разная. Стадии разные. Перспектива выздоровления у всех разная. Анамнез у каждого свой. Карма, состояние эфирного тела. Зачем вы вынуждаете меня говорить терминами, которых вы не принимаете? Это же получится пустой разговор, – вздохнула Эя, пронизывая Аделину рентгеном больших светло-карих глаз и взмахивая красивой головой с пышными волосами.

- Ладно. Пусть будет только вопрос Палеодору. И разбегаемся, – Аделина огляделась в поисках хоть каких-то часов.

- Он в соседнем коттедже, не волнуйтесь, – успокоила Эя, подумав, что гостья ищет того мужчину, который с ней приехал.

Но Аделина решила — это она про Палеодора. Даже если он полный шарлатан, все же она хотя бы попытается найти Мишу. Пусть и таким экстравагантным способом.

Эя проводила гостью в ту же келью и оставила наедине с «исповедальной» анкетой.

Ничего глупее Аделина себе и представить не могла. Вооружившись карандашом, оказавшимся в ящике стола, включив светодиодный бублик вполне современной настольной лампы, она взялась за ритуал.

Брошюра начиналась с пространного вступления от имени самого «вождя». Обращался он к ней «милая сестра». Дальше набор сладких, напудренных слов о мире во всем мире и ангелах, охраняющих наши души от тьмы. Пошлость всех прилагательных зашкаливала. Постепенно текст сужал фокус внимания «милой сестры» до первого вопроса: «Возраст?» Вообще анкетка была довольно примитивна по смыслу и напоминала опросник каких-нибудь социологических исследований на тему загрязнения окружающей среды и спасении пингвинов в Антарктике. «Зачем это ему надо?» – возмущалась Аделина, быстро заполняя анкету галочками и циферками.

После пятнадцатого вопроса тематика резко изменилась и начала нагло затрагивать интимные стороны личной жизни. Аделина писала первое, что взбрело в голову. «Какая разница, если мы увидимся с ним один единственный раз», – подумала она, ставя число тридцать напротив вопроса о среднем количестве мысленных упоминаний беса, черта или дьявола в день. В полях о недвижимости и доходах поставила жирные прочерки. Над последним сороковым пунктом задумалась.

«Какой вопрос сейчас тревожит твою душу?» Об этом захотелось написать целое сочинение. Встав и покрутив немного головой, выгнув спину, чтобы слегка размять уставшее от неудобного стула тело, она села и решительно написала «Где Миша?»

Захлопнув брошюру с вопросами и бросив ее на столе, Аделина вышла из кельи, решив снова понаблюдать через большое окно за обстановкой на территории этого странного «пионерлагеря».

Клумбы были окончательно укрыты шубами из черных тканей и напоминали одеяла, расстеленные для пикника «великанов». Две девушки-послушницы играли с котенком возле коттеджа. К ним приближалась Эя, накинувшая на свои легкие одежды пушистую белую шубку модного покроя. Издалека трудно было определить разновидность меха, но смотрелась она воздушно и напоминала облако. Эя выхватила котенка из девичьих рук и начала его гладить, щекотать, с улыбкой бросив девушкам пару реплик. Те отправились по ее поручению куда-то в сторону ворот, а Эя немного подержав котенка, вдруг взяла его брезгливо за короткий хвостик и кинула в клумбу, скривив лицо. Котенок шмякнулся в мягкую ткань покрытия, беспомощно барахтаясь в ней. Минуты через три Эя скрылась в зарослях породистых пихт.

«Здесь явно все играют какой-то спектакль. Но для кого? Зачем?» - подумала Аделина, пытаясь понять, жив ли котенок. Он вроде оправился и пошел мелкими робкими шагами.

Дальний коттедж - мужской - был гораздо выше и больше женского. На крыше крутился крупный флюгер в виде какого-то древнего языческого знака. Запутанные в узор переплетения внутри круга. В некоторых окнах явственно горел свет, хотя до заката было еще очень далеко. Аделина заметила возле дальнего коттеджа движение. Там зажглись огоньки, их становилось все больше и больше. Выстроившись в ряд, огоньки медленно двинулись в сторону пустыря, круглой проплешиной зиявшего слева от густых рядов пихт. Аделина предположила, что эти огоньки – факелы в руках людей. И люди двигались куда-то вполне осознанно.

Аделине было любопытно наблюдать за этим спектаклем, и она смотрела неотрывно, но сзади послышались тихие шаги. Обернувшись, она увидела Иустинью, торопливо шагающую по коридору. Девушка дошла до двери кельи и постучала, не заметив Аделину, что стояла в коридоре возле панорамного окна в пяти шагах от нее.

- Я здесь, - обнаружила себя Аделина и направилась к Иустинье.

- А, ой, извините, не увидела вас. Я же к вам, - смутилась послушница. Она протянула два конверта. – Это вам просили передать. Извините.

- От кого? – покрутив в руках конверты, с некоторым недоумением спросила Аделина, снова вспоминая об отсутствии нормальной мобильной связи в этом захолустье.

- Сказали передать. И забрать исповедь. Благослови святой лик, - Иустинья несколько раз нарисовала вокруг своего лица круг двумя сложенными вместе пальцами – указательным и средним – и дунула на них, словно они нечаянно загорелись.

На одном конверте было напечатано «пожертвование на храм Святого Крыла», внутри лежал вполне официальный счет на десять тысяч рублей. Другой конверт был плотно заклеен, и на нем ничего не было написано. Аделина разорвала его довольно небрежно, не заботясь об аккуратности, и достала две оранжевые купюры и записку с каллиграфически ровным почерком Сашки: «Оплати встречу и слушайся Палеодора». Подпись: «С.»

Переложив купюры из одного конверта в другой, она взяла со стола брошюру с заполненной анкетой, вложила в нее одно из писем Миши и сунула Иустинье в руки.

- Передай Палеодору.

Девушка убежала, бормоча себе под нос: «Три бога, един лик, три бога, един лик, три бога, един лик».

Аделина вспомнила, что в православной традиции все наоборот – триединый бог. Значит, они тут религию наизнанку выворачивают, а заодно и мозги этих дурочек. Она снова подошла к окну понаблюдать за факельным шествием. Что-то там намечалось интересное.