«Мелодия лжи. Ноты обмана»

Глава 1

«Мелодия лжи. Ноты обмана»

В голове Джины мысли звучали, как расстроенное пианино — резкие, фальшивые, раздражающие. Каждая нота — конфликт между разумом и желанием.

Она снова думала о Фредерике — муже своей старшей сестры. С первого взгляда её сердце дрогнуло, будто в груди что-то сорвалось с цепи, ударив по венам огненной волной.

Джина изо всех сил старалась скрыть своё восхищение. Спрятать жгучий интерес, запретный, постыдный, но слишком живой.

Стоя посреди комнаты, в которую её поселили, девушка пыталась успокоить волнение и выровнять прерывистое дыхание.

Ровно год назад её старшая сестра Эмма вышла замуж за Фредерика. Они не просто расписались в мэрии — их брак был освящён в церкви, перед лицом Бога.

Впервые Джина увидела Фреда за день до свадьбы. Тогда он не произвёл на неё особого впечатления. Но на самой церемонии, когда он стоял перед алтарём в идеально сидящем чёрном костюме из дорогой ткани, Джина была потрясена его красотой. До того момента она никогда не испытывала ничего подобного при виде мужчин — попросту не замечала их. Она и представить не могла, что именно жених её сестры тронет сердце так глубоко.

После свадьбы, когда новобрачные уехали, Джина целый год боролась со своими чувствами, убеждая себя, что всё это — лишь мимолётное увлечение. Но теперь, стоя посреди чужой комнаты, она ясно ощущала: чувства не исчезли. Напротив — стали сильнее, глубже, опаснее.

Но разве возможно было усмирить сердечное волнение, которое лишь нарастало, словно буря в бушующем море? Самое горькое заключалось в том, что Джине предстояло провести у сестры целых три месяца. Три долгих месяца душевных мук, истязания собственного сердца и непрекращающейся борьбы между разумом и чувствами.

Джина взглянула на большие напольные часы в углу комнаты. Ей невыносимо не хотелось, чтобы минутная стрелка продолжала свой ход, приближаясь к восьми вечера — времени семейного ужина на троих.

Она даже не переоделась после дороги — настолько сильными были её переживания. Джина вздрогнула, услышав тихий стук в дверь.

— Кто там? — сорвалось с её губ.

— Это Марианна. Госпожа Эмма велела узнать, не нужна ли вам помощь в подготовке к ужину, — раздался голос служанки.

— Спасибо, Марианна, я почти готова. Можешь идти. Я сама спущусь, — ответила Джина.

Когда шаги Марианны отдалились, Джина поспешно открыла чемодан и принялась вытаскивать вещи. Она выбрала платье с крупным цветочным узором и быстро переоделась.

Не тратя время на причёску, она просто расплела волосы. Каштановые пряди свободно заструились по спине, напоминая тёмный, тяжёлый шёлк.

Подойдя к зеркалу, Джина взглянула на своё отражение. В голове неожиданно мелькнула мысль: «Для НЕГО». Она резко мотнула головой, словно пытаясь отогнать эту крамольную мысль. Но где-то глубоко внутри что-то с ней всё-таки соглашалось — и это внутреннее согласие скребло по душе тонкими, ледяными коготками.

Тяжело вздохнув, Джина направилась к выходу. Времени на переодевание уже не оставалось.

Когда Джина спустилась в столовую, Эмма уже сидела за столом. Увидев сестру, она ласково улыбнулась и пригласила присесть:

— Ты стала старше… и еще красивее. А это цветочное платье тебе очень идет.

На щеках Джины выступил лёгкий румянец. Она молча кивнула и села за стол рядом с Эммой.

— Мы будем ужинать вдвоём? — спросила она, стараясь звучать спокойно.

— Начнём без Фреда, он присоединится чуть позже, — ответила Эмма с лёгкой хитринкой в голосе. — А пока у нас есть немного времени… Я уверена, тебе есть что мне рассказать. Всё-таки мы не виделись целый год.

— Да, целый год, — протянула Джина. — У меня всё по-старому, ничего нового.

— Совсем ничего? Может, кто-то появился? — с лёгкой улыбкой уточнила Эмма.

— Пока нет. А у тебя как дела? — Джина быстро перевела взгляд на живот сестры.

— Пока не беременна, — мягко ответила Эмма. — Мы с Фредом решили, что чуть позже. У него сейчас много работы, а он хочет, когда появятся дети, проводить с ними как можно больше времени.

— А ты как проводишь время? Всё ещё рисуешь? — Джина решила перевести разговор с темы отношений.

— Иногда, — кивнула Эмма. — Читаю, занимаюсь домом… Приходится следить за порядком, давать распоряжения.

— А верховую езду не забросила? — поинтересовалась Джина.

— Почти совсем перестала садиться на лошадь, — с лёгкой грустью ответила Эмма.

— А мы могли бы покататься вместе, — оживилась Джина. — Я ведь теперь гостья. Заодно покажешь мне окрестности.

Эмма уже открыла рот, чтобы ответить, как дверь тихо распахнулась и в столовую вошёл Фредерик.

— Не скучаете тут без меня? — с лёгкой усмешкой произнёс он, взгляд скользнул сначала по жене, затем задержался на Джине.

— Мы как раз говорили о катании на лошадях, — с воодушевлением сказала Эмма.

— Конные прогулки? — Фред задумчиво провёл пальцами по подбородку. — А не слишком ли это опасно для юных леди?

— Я люблю верховую езду с самого детства, — мягко возразила Джина. — Эмма меня и научила.

— Я бы посоветовал лучше прокатиться в коляске, — мягко, но настойчиво возразил Фред. Ему не нравилась мысль, что Эмма будет ехать верхом без него рядом — вдруг понадобится помощь.

— В коляске тоже прекрасно, — с лёгкой улыбкой согласилась Эмма. — Зато сможем обсудить красоту природы.

Джина хотела было возразить, но, заметив, как нежно супруги смотрят друг на друга, промолчала. Этот момент запомнился ей особенно. Фред в её глазах стал ещё более совершенным: за его внешней привлекательностью скрывались искренняя забота и глубокие чувства к жене.

Вовремя ужина супруги в коротких, но тёплых фразах рассказывали Джине о первом годе совместной жизни. В этих словах чувствовалась нежность, уважение и искреннее счастье. Джину это тронуло. Она ясно видела, как сильно они дорожат друг другом, как крепки их чувства.

И всё же где-то глубоко внутри поднималась волна ревности — тонкая, но острая, как иголка, попадавшая в самые уязвимые точки её души.

Вернувшись в свою комнату, Джина подошла к окну и распахнула его настежь. Она жадно втягивала прохладный вечерний воздух — ей казалось, что ей не хватает дыхания. Мысли, копившиеся за ужином, теперь обрушились на неё с новой силой. То, что начинало твориться внутри, пугало её. Джина боялась собственных чувств, собственного воображения. Но, как ни странно, эти мысли одновременно и манили её — в них было нечто запретное, тревожное... и прекрасное.

Джина знала, что ей будет сложно рядом с Фредом, но верила, что сможет справиться с собой. Думала, что разум возьмёт верх над чувствами. Однако с каждым часом, проведённым в доме сестры, её сила воли слабела. Его голос, движения, взгляд — всё снова захватывало её внимание, возвращая к тому, что она считала давно забытым. Её убеждение, что всё это осталось в прошлом, рушилось как карточный домик от одного лишь его присутствия.

Когда лёгкие начали замирать от прохлады, Джина закрыла окно. Она принялась готовиться ко сну. Раздевшись, окунулась в тёплую ванну. Сладковатый аромат масла, оставшийся на коже, успокаивал и завораживал. Она провела ладонью по бархатной коже — это прикосновение приносило странное утешение.

В шелковом халате Джина подошла к зеркалу. Ей вдруг захотелось увидеть себя. Распахнув полы халата, она взглянула на своё отражение — молодое, гладкое, упругое тело. Она любовалась им. Следила за тем, как вздымалась грудь от дыхания, как мягкий свет ложился на изгибы. Мысли понеслись… В воображении за её спиной возник Фред — он смотрел бы на неё с восхищением, с тем самым блеском в глазах, полных вожделения.

Щёки Джины вспыхнули алым. Она поспешно запахнула халат — увиденное показалось ей слишком откровенным, почти грязным. Отпрянув от зеркала, девушка торопливо надела бельё и простую хлопковую ночную сорочку до пола, с длинными рукавами. Не ту — из шелкового набора, а скромную, почти монашескую.

Так она пыталась спастись. Укрыться от навязчивых снов, где образ Фреда становился слишком реальным. От кошмаров, в которых она позволяла себе грех — здесь, в этой комнате, на этой постели. Чтобы окончательно обезопасить себя, Джина выпила снотворное, надеясь, что ночь пройдёт без видений.

Джина проснулась, когда солнце уже стояло высоко. Ее радовала легкость в голове — она не помнила снов. Это ощущение освобождения поднимало настроение.

Спустившись к завтраку, Джина с удивлением узнала, что они с Эммой будут вдвоем — Фредерик уехал в город ранним утром. Эта новость тоже пришлась ей по вкусу.

Завтрак прошёл в непринуждённой беседе — сёстры обсуждали предстоящую прогулку. Погода радовала: день выдался ясным.

Эмма распорядилась подготовить коляску, в которой они отправятся на прогулку по окрестностям.

Они решили не переодеваться, взяли лишь тёплые пледы и лёгкие накидки — день был прохладным, но приятным, и солнце ласково согревало лица.

Сначала обе молчали, созерцая раскинувшуюся природу. Затем Эмма нарушила тишину:

— Здесь очень красиво, и воздух такой чистый.

— Да, красиво. И тихо. Вдали от города, — ответила Джина, бросив взгляд на сестру. Но в этот момент её взгляд, будто чужой, начал изучать Эмму с новой стороны. Она смотрела на сидящую рядом женщину и как будто видела её впервые.

Джина начала оценивать внешность сестры, будто специально ища в ней изъян.

При ярком солнечном свете становились заметны мелкие недостатки: кожа Эммы, хоть и оставалась свежей и ухоженной, всё же претерпела изменения — на лбу залегли первые морщины, выдававшие пережитые волнения. Скулы стали чуть острее, лицо — немного худее, чем прежде. Но глаза её по-прежнему сияли — ярко, как алмазы, придавая облику особую красоту и утончённость.

Эти мысли заставили Джину отвернуться. Ей стало неловко находиться рядом с Эммой в одной коляске, и она предложила:

— Может, пройдемся пешком?

— Отличная идея, — с радостью откликнулась сестра.

Как только их ноги коснулись мягкой травы, Эмма легко взяла Джину под руку и медленно пошла вперед.

— Мне кажется, тебя что-то тревожит, — тихо начала Эмма, уловив взгляд сестры, будто изучающий её.

— Тревожит? — переспросила Джина, немного растерянно. Она не ожидала, что сестра что-то заметит. Ведь так старалась не выдать себя.

— Да. Джина, ты можешь мне всё рассказать. Я постараюсь помочь, чем смогу, — мягко произнесла Эмма.

Эти слова заставили Джину внутренне вздрогнуть.

— Нет, тебе показалось, — стараясь говорить спокойно, ответила Джина. — Всё нормально. Наверное, это просто непривычная обстановка… ведь я не дома, — последние слова она произнесла с лёгкой грустью, будто специально пытаясь оправдать своё поведение.

— Тогда я постараюсь, чтобы твоё пребывание у нас стало по-настоящему тёплым и уютным. Ведь мы — семья. Ты моя младшая сестрёнка, и ближе тебя у меня никого нет, — с искренностью сказала Эмма.

— А Фред? Твой муж? — уточнила Джина и тут же почувствовала, как внутри что-то шевельнулось — тёмное, тяжёлое, давящее на сердце.

— Я его люблю. Он моя половина, моя семья. Но с тобой у нас одна кровь. И в этом доме ты не гостья, ты — часть семьи, — спокойно ответила Эмма.

— Спасибо, — почти шёпотом промолвила Джина, с трудом сдерживая слёзы.

Она знала, что Эмма любит её, дорожит ею... А сама тянется мыслями к запретному — к её мужу.

Эмма, ничего не говоря, мягко усадила Джину в коляску, и они в тишине направились домой. Вернувшись, она сразу распорядилась подать горячий чай в гостиную, где они вскоре устроились, чтобы немного отдохнуть после прогулки.

После чаепития сестры разошлись по своим комнатам, чтобы немного отдохнуть перед обедом. Джина прилегла на софу и вскоре задремала. Прогулка вымотала её — не столько физически, сколько эмоционально. Испытанные чувства словно высосали из неё все силы, оставив только усталость и внутреннюю пустоту.

За обедом Джина узнала, что на уикенд к ним приедет молодая супружеская пара — друзья Фреда, женатые уже пару лет. Эта новость ей не особенно понравилась, хотя она постаралась скрыть это за натянутой улыбкой. Присутствие посторонних означало, что атмосфера изменится, и моменты наедине станут почти невозможны. Однако внутри промелькнула мысль: а что если… проверить его на ревность?

– С ними очень весело, – оживлённо рассказывала Эмма, но Джина почти не слушала. Она погрузилась в свои мысли, лишь изредка кивала, старательно улыбалась и вставляла короткие фразы, позволяя сестре делиться впечатлениями о знакомых, которые, по её словам, были такими чудесными.

Когда они разошлись, в комнате Джины раздалась фраза, сорвавшаяся с её губ с едва уловимым рычанием:

— Не знала, что Эмма такая манерная... Эти ужимки, гримасы — как же они раздражают. Сплошная фальшь.

Она судорожно схватилась за рот обеими руками, осознав, что только что произнесла вслух о собственной сестре. Слова, как яд, уже прорвались наружу, и теперь, когда их смысл наконец дошёл до сознания, Джину охватил страх — неужели это действительно было внутри неё всё это время?

Джина старалась унять бурю внутри, ругая себя за сказанное. Она даже решила наказать себя — отказаться от ужина. Но когда пришла служанка, чтобы уточнить пожелания, и упомянула, что на ужине будет Фред, Джина резко изменила решение:

— Я буду то, что выбрала Эмма. Мне по вкусу её выбор блюд, спасибо, — спокойно произнесла она, хотя внутри всё ещё бушевали противоречия.

На этот раз Джина выбрала простое, однотонное платье кремового цвета — наряд, не привлекающий лишнего внимания. Волосы она собрала в небрежный пучок, оставив лицо без косметики. Всё в её облике говорило о попытке отстраниться, защититься от искушения. Слова, произнесённые ею ранее в комнате, продолжали давить на душу тяжёлым камнем.

Спустившись к ужину, Джина замерла на пороге столовой. За столом сидел Фред. Эммы ещё не было.

— Привет, проходи, будем ужинать. Как прошёл день? — с интересом спросил он.

— Привет, — ответила Джина, стараясь не выдать смущения. — Мы с Эммой гуляли.

— И как тебе здешняя природа? — уточнил Фред. — Присаживайся, Эмма скоро спустится, она одевается.

Джина прошла к столу и села, избегая его взгляда. Она внимательно следила за манерами, как будто строгость этикета могла удержать её чувства в узде.

— Природа прекрасная. Здесь тихо, спокойно… без этой городской суеты, — ответила она, и сама не заметила, как голос её стал чуть ниже, мягче, с едва уловимыми нотками чего-то сокровенного.

Фред внимательно посмотрел на Джину, вглядываясь в черты младшей сестры жены. В этот момент и Джина подняла глаза на него — их взгляды пересеклись.

— Ещё не подали закуски, — прозвучал звонкий голос Эммы, вошедшей в столовую. Оба тут же повернули головы в её сторону.

Фред встал, подошёл к жене и, поцеловав ей руку, произнёс:

— Ты выглядишь восхитительно.

Он отодвинул для неё стул, помогая сесть. Этот джентльменский жест не ускользнул от Джины. Эмма, появившаяся в комнате, вроде бы должна была её обрадовать, но Джина ощутила странное внутреннее напряжение. А потом она заметила платье сестры — зелёное, с лёгким переливом.

«Оно ей не идёт», — пронеслось в мыслях, будто, само собой.

Но вслух она произнесла:

— Эмма, ты потрясающе выглядишь. Почаще надевай такую красоту.

Эмма была тронута реакцией сестры. Улыбнувшись, она направилась к двери, чтобы велеть слугам подавать на стол.

Блюда, поданные к ужину, Джине не пришлись по вкусу, но она не подала вида. С изящной грацией она ела, словно смакуя каждую ложку, сопровождая трапезу сдержанным восхищением. На деле же каждый кусок отзывался в ней неприятным привкусом, еда казалась почти отвратительной. Но, продолжая улыбаться Эмме и Фреду, Джина щедро хвалила их вкус, утверждая, что он утончённый и восхитительный. Эти слова льстили хозяевам, вызывая у них довольные взгляды — и только Джина знала, какую борьбу вела за этим фасадом.

Как только ужин закончился и все разошлись, Джина поспешно поднялась к себе в комнату. Её чуть не стошнило. Лицо залило жаром, неприятное ощущение тошноты подступило к горлу. Распахнув окно, она жадно вдохнула прохладный вечерний воздух. Свежесть немного успокоила её, прогоняя тяжесть изнутри и возвращая самообладание.

Смотря в темную даль, Джина вдруг вздрогнула — по телу пробежали мурашки. Перед внутренним взором всплыл его взгляд. Фред. Как он смотрел на неё в тот самый момент, когда их глаза встретились… и в комнату вошла Эмма. Этот взгляд не давал покоя. Он волновал, тревожил, и оставлял странное послевкусие — запретное, пугающее, манящее.

Встряхнув головой, Джина решительно закрыла окно и направилась в ванную. Ей нужно было сбросить напряжение — погрузиться в горячую воду, наполненную ароматным маслом, и раствориться в цветочных облаках.

Она набрала ванну, добавила несколько капель сладкого масла с ароматом розы. Когда вода достигла нужного уровня, Джина медленно опустилась в неё, закрыла глаза и позволила телу полностью расслабиться. Тепло окутывало, как мягкое покрывало, а аромат розы убаюкивал и утешал.

Джина не заметила, как расслабление переросло в неглубокий сон. Во сне она увидела перед собой Эмму. Та стояла прямо напротив, глядя на неё с холодным, пронзительным выражением. Джина всё ещё лежала в ванне, обнажённая и беззащитная, а сестра смотрела на неё — не с гневом, но с такой болью, будто уже знала всё. Будто запретное желание Джины стало явью.

Щёки Джины вспыхнули даже во сне. Эмма становилась всё более прозрачной, как призрак, но её глаза — те самые, яркие, живые — продолжали прожигать Джину насквозь. И потом, в тишине, почти шёпотом:

— Ты…

В этом одном слове — и упрёк, и рана. Джина резко проснулась. Сердце стучало, как барабан, отдаваясь эхом в ушах. В груди теснило, как будто в неё впустили ледяной воздух.

Джина выбралась из ванны, вода стекала по телу, а дрожь, вызванная не холодом, а остаточным страхом сна, не унималась. Она обернулась полотенцем, но даже тепло ткани не могло согреть ощущение леденящего стыда. Внутри все сжималось от боли — не от холода, а от прожигающего, немого осуждения, которое она всё ещё ощущала на себе, будто Эмма действительно стояла в ванной и смотрела ей в душу.

Сон оставил след — будто бы на коже. И этот взгляд… Он будто прижег.

Оставив ванную, Джина вернулась к себе в комнату. Переодевшись в ночную сорочку, она легла в постель и укрылась тёплым одеялом. Её взгляд остановился на баночке со снотворным на прикроватной тумбе. Внутри вспыхнула дилемма: принять, чтобы уйти от тревожных мыслей, или выдержать ночь наяву, наедине с собой.

Ей не хотелось томиться и снова ощущать это едкое чувство вины перед сестрой — оно было отвратительным, словно грязь на душе. Но мысли о муже Эммы приносили ей сладкое удовольствие. Они были как запретный мед — тягучие, манящие, разжигающие внутри огонь. Эта нега затягивала, манила вглубь себя. Джина затаила дыхание, прислушиваясь… где-то из самых глубин, из тени её сознания, поднималось тихое, хищное рычание.

Её губы будто вспыхнули изнутри — горячие, жаждущие прикосновения. Она провела по ним пальцами, словно пытаясь унять это желание, но жест вышел нежным, почти ласковым.

— Я схожу с ума… — прошептала Джина, затаив дыхание. — Это неправильно… так жаждать его.

Джина потянулась к флакону снотворного, но в последний момент её рука дрогнула. Стекло выскользнуло из пальцев, и баночка с глухим звуком разбилась о пол. Капли разлились по дереву, как тёмная лужица вины.

Джина застыла, глядя вниз. Ей казалось, что что-то — или кто-то — резко одёрнул её руку. Холодок пробежал по спине.

— Я… не роняла… — прошептала она, не отводя взгляда от пола.

Этой ночью Джина то и дело просыпалась. Волнение не отпускало её даже во сне. Пронзительный взгляд Эммы преследовал её, проникая в самые тёмные уголки сознания. Казалось, душа готова была вырваться из тела — от стыда, страха и внутреннего надрыва.

Утром Джина выглядела бледнее обычного. Заглянув в зеркало, она с досадой отметила болезненный оттенок своей кожи. Но стоило ей открыть гардероб, взгляд сразу упал на красное платье. Оно будто манило — струящийся шелк, алый, как искушение. Примерив его, Джина увидела в отражении роковую соблазнительницу: алый оттенок делал её кожу фарфорово-прекрасной, а силуэт — завораживающе притягательным.

Однако, запомнив образ, она переоделась в платье молочного цвета, заплела аккуратную косу, перекинула её на грудь. Теперь она выглядела скромной и кроткой. В этом облике было что-то трепетное и невинное — контраст, который она умела использовать.

Присоединившись к супругам, Джина сразу заметила их счастливые лица — и это задело её. Внутри вспыхнуло раздражение, особенно на Эмму. Теперь даже её присутствие начинало выводить Джину из равновесия. Смотреть на сестру становилось невыносимо. За её улыбками Джина видела фальшь, в голосе слышала притворство. Ей казалось, что Эмма нарочно кичится своим счастьем, демонстрирует его с показной лёгкостью, словно выставляя напоказ то, чего Джине так мучительно не хватало. Это казалось дурным тоном и ещё большей несправедливостью.

— Завтра к нам приедут гости, — с улыбкой сказала Эмма.

— Никалас и Дайяна, — добавил Фредерик.

— Думаю, тебе они понравятся. Особенно Дайяна, — продолжила Эмма, глядя на сестру.

— Чем? — спросила Джина чуть резче, чем собиралась.

Эмма озадаченно взглянула на неё, словно не до конца понимая, с чего такой тон.

— Она очень любит играть на рояле… и делает это просто превосходно, — с воодушевлением продолжила Эмма. В её глазах блестела искренняя радость, почти гордость за талант Дайяны.

— Вы бы могли сыграть вместе, в четыре руки, — предложил Фред. — Я помню, как ты любишь музыку и играть на рояле.

— Кстати, Джина, у нас ведь тоже есть рояль, но ты ни разу к нему не подходила, — удивилась Эмма.

— Рояль? Я не знала… И даже не видела его, — Джина вскинула брови в искреннем удивлении.

— Я же писала в письме, что нам его подарил герцог де Лашерлье, — с улыбкой напомнила сестра.

— Возможно, я упустила этот момент, — чуть замявшись, ответила Джина, скрывая лёгкое раздражение.

«— Предлагаю отправиться к инструменту», — сказал Фред, вставая из-за стола. — Тем более, завтрак окончен.

Все поднялись. Эмма и Фред направились первыми, а Джина шла чуть позади, опустив взгляд, но время от времени украдкой бросая взгляды на мужчину.

Она отмечала про себя его осанку, уверенную походку, и как хорошо на нём сидит домашний костюм. Его телосложение казалось ей безупречным.

Придя в комнату, где стоял рояль, Джина с искренним восхищением посмотрела на инструмент.

Он действительно был прекрасен.

Темно-коричневое дерево с легким красноватым отливом, блестящая поверхность, и клавиши — большие, черные, чередующиеся с маленькими красными — сразу притягивали взгляд.

— Он настроен? — уточнила Джина.

— Да, — кивнула Эмма. — Но на нём давно никто не играл.

Джина медленно прошла вдоль рояля, нежно проводя пальцами по гладкой поверхности дерева. В её движениях была почти трепетная забота, словно она касалась чего-то живого. Затем она села за инструмент, на мгновение замерев, прислушиваясь к тишине комнаты.

Её утончённые пальцы коснулись клавиш — легко, почти неощутимо. Джина начала играть. Мелодия лилась мягко, словно ветер скользил по травам, невесомая и прозрачная, как утренний туман.

Звуки наполнили комнату, окутали её. Эмма и Фред слушали, затаив дыхание — музыка Джины была не просто красивой, в ней жила душа.

Прошло совсем немного времени с начала игры, как Джина вдруг сбилась с ритма и остановилась. Она медленно повернулась к Эмме и Фреду, позволив себе лёгкую, почти извиняющуюся улыбку:

— У вас превосходный инструмент. Мне нужно будет немного потренироваться перед приездом гостей. Не хотелось бы снова сфальшивить — это было бы ужасно неловко.

— Конечно, тренируйся сколько пожелаешь, — мягко сказала Эмма.

— Ты великолепно играешь, — добавил Фред. — Жаль, что Эмма не умеет. Может, она могла бы научиться у тебя?

— Я совершенно не обладаю слухом, ты же знаешь, — с улыбкой отозвалась Эмма и повернулась к сестре: — Тогда оставим тебя наедине с инструментом.

Когда они вышли, Джина осталась одна в комнате. Она посмотрела на рояль. Что-то внутри сжалось. Её вновь пронзил знакомый, едва уловимый внутренний звук — тихое рычание, вернувшееся, как напоминание о её чувствах, что не давали покоя.

Джина снова начала играть. Её пальцы медленно коснулись клавиш — и в этот раз мелодия была совсем иной. Не лёгкая, как прежде, а наполненная страстью, внутренним напряжением и тоской. Звуки лились, будто сами находили дорогу из глубины её души, освобождаясь через музыку.

Она никогда раньше так не играла. Пальцы двигались уверенно, словно в танце с её эмоциями. Джина не думала о технике — она чувствовала. И пока ноты рождались, в комнате разливалось нечто большее, чем просто музыка.

Закончив мелодию, Джина ещё мгновение держала руки над клавишами, словно боялась нарушить тишину. Вдруг внутри что-то кольнуло — она отчётливо почувствовала, как на неё кто-то смотрит. Резко обернувшись, она увидела приоткрытую дверь… Но в коридоре — никого.

Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Ни шагов, ни дыхания. И всё же ощущение чужого присутствия не покидало её.

— Фред?.. — шепнула она, почти неслышно.

Ответа не было. Джина медленно подошла к двери и выглянула в коридор. Пусто. Но сердце всё ещё стучало чуть быстрее обычного.

«Если это был он… он слушал меня?» — подумала она, и от этой мысли внутри что-то дрогнуло — не страх, а странное, почти болезненное волнение.

Джине стало душно, и она вышла из своей комнаты. Она шла медленно, стараясь не шуметь. Проходя мимо гостиной, услышала знакомые голоса — это были Фред и Эмма. Сначала Джина хотела пройти мимо, ощутив стыд оттого, что невольно подслушивает. Но, сделав пару шагов, замерла и всё же вернулась назад. Совесть мучила её, щеки порозовели, но она осталась, затаившись в тени.

«— Они приедут уже завтра», — сказала Эмма. Её голос был выше обычного, взволнованный, и это зацепило Джину.

— Да, завтра, а ты до сих пор не написала письмо, — ответил Фред резко, грубее, чем обычно. Джина сразу поняла: они ругаются. На губах её мелькнула невольная улыбка.

— Я забыла, Фред… Я же извинилась, — тихо и жалобно отозвалась Эмма.

— И что теперь делать? — не унимался он.

— Я что-нибудь придумаю… — уже совсем тихо проговорила Эмма.

— Ты же знаешь, какой он… Чёрт… — выругался Фред, с досадой проведя руками по волосам.

Джина уже собиралась уйти, когда услышала, как Эмма окликнула её. Она обернулась — к ней направлялась сестра.

— Джина, ты уже закончила? — спросила Эмма.

— Да, — спокойно ответила Джина. — И… выходя из комнаты, я случайно услышала ваш разговор. Вы с Фредом спорили?

— Да так… ничего серьёзного, — попыталась уклониться Эмма, но пристальный взгляд Джины не позволил ей уйти от ответа. Она вздохнула и понизила голос до шёпота:

— Мы говорили о кузене Фреда. Он просил, чтобы я написала ему, что нас не будет, чтобы тот не приезжал. У нас ведь гости, и ты приехала. А я... забыла.

— А почему он сам не написал? — с лёгким подозрением уточнила Джина.

— Он попросил, чтобы именно я написала, — пояснила Эмма. — Говорит, что меня он ещё может послушать, а вот если Фред напишет — всё равно приедет.

— А он будет мешать? — прищурилась Джина. — Почему вы не хотите его приезда?

Эмма замялась, подбирая слова:

— Мы не то чтобы против его компании… — начала она осторожно. — Просто он... немного грубоват. И, скажем так, неравнодушен к алкоголю.

— И он приедет завтра? — уточнила Джина.

— Да, к сожалению, — вздохнула Эмма. — Из-за него Дайяна с Никаласом, скорее всего, уедут раньше.

Дойдя до своей комнаты, Джина попрощалась с сестрой и осталась наедине с собой. Мысли в голове закружились вихрем: «Если завтра приедет кузен Фреда, от которого Эмма так волнуется… Может, между ними что-то было? А вдруг Эмма не так уж и чиста, как кажется? Стоит расспросить его при случае…» От этих предположений на губах Джины появилась едва заметная улыбка — ей нравилось строить такие выводы.

Ее взгляд скользнул к зеркалу. В отражении на неё смотрела красивая молодая девушка в платье нежного кофейного оттенка. Этот образ внезапно растрогал Джину — такой невинный, почти хрупкий. И в тот момент ей стало стыдно за свои мысли. Она поняла, что была слишком резка по отношению к сестре. Но сила, с которой её влекло к Фреду, была вне её воли. Именно это и причиняло ей настоящие душевные муки.

Джина резко отвернулась от зеркала. Она пыталась взять себя в руки — привести мысли и чувства в порядок. Глубоко вдохнула, затем еще раз. Попробовала ни о чём не думать. Но мысли, словно строптивые птицы, всё равно неслись к Фреду. Перед глазами всплыла картина: как он шел впереди, а она, будто случайно, украдкой любовалась его фигурой. Этот образ вспыхнул в памяти слишком ярко, вызывая в груди сладкую боль.

Джина направилась в ванную, но решила принять её быстро — в голове всплыли глаза сестры, полные укоризны, словно продолжающие наблюдать за ней. Ополоснувшись, она вернулась в постель. Долго лежала, глядя в окно, пытаясь понять, что с ней происходит. Губы её горели. В груди жило томление, расползающееся по телу.

Когда луна поднялась высоко в небо, Джина медленно поднялась, накинула халат и бесшумно вышла из комнаты. Босыми ногами ступала легко, почти невесомо. Тело будто само вело её в сторону комнаты Эммы и Фреда.

Дойдя до двери, Джина остановилась и прислушалась. Из-за двери доносилось тихое, ровное дыхание спящих супругов. Она уловила лёгкий, едва слышный выдох Эммы. Рука Джины легла на холодную дверную ручку. Приоткрывая дверь, она почувствовала, как сердце учащённо застучало, будто собиралось вырваться наружу.

В полумраке комнаты она увидела их — Эмма спала, прижавшись к Фреду, её голова покоилась у него на груди, а его рука обнимала её. Джина смотрела на эту картину, не в силах оторваться. Её сжало отвращение, при виде сладко спящей Эммы.

Джина стояла в полумраке, затаив дыхание. Взгляд её был прикован к сестре, уютно устроившейся на груди Фреда. И чем дольше она смотрела, тем яснее в голове всплывал образ — это была уже не Эмма, а она сама. Она представляла, как её щека лежит на его груди, как его рука обнимает именно её. Мысли приходили непрошеными, но с поразительной яркостью. Её пронзило желание — мучительное, стыдливое, жгучее.

Она сжала пальцы на халате, будто пытаясь удержать себя. Но внутри уже вспыхнуло: «Я хочу там быть».

Увидев, что Эмма начала двигаться, Джина вздрогнула и тут же закрыла дверь, стараясь не издать ни звука. Щёки вспыхнули, словно от пощёчины. Жуткий стыд окатил её волной. Сердце всё ещё колотилось, но теперь — от ужаса перед собой.

Она бросилась к себе, почти бегом, словно спасаясь. Внутри комнаты начала метаться из угла в угол, как дикий зверёк, загнанный в клетку.

— Как я могла? Как могла так опуститься… — шептала она, сжимая руки в кулаки. Её мутило. В груди всё клокотало от отвращения к себе, но рядом, словно тень, шло чувство боли и отчаяния.

Она больше не могла понять, кто она такая. И это пугало её сильнее всего.

Джина стояла посреди комнаты, и по её лицу медленно текли слёзы. Она хотела сделать шаг к окну, но в груди раздалось тихое рычание — словно свежий воздух был под запретом. Тогда она пошла к кровати. Легла, и почти сразу уснула: нервы были на пределе, и сон накрыл её в тот же миг, как только голова коснулась подушки.

Когда Джина проснулась, было уже далеко за полдень. Служанка, находившаяся при ней, сразу же объяснила, в чём дело: — Миссис Эмма была у вас. Она попросила присмотреть за вами, так как вы заболели. Вы крепко спали, а голова у вас была очень горячая.

— Скажи, гости уже приехали? — сразу спросила Джина. — Да, мисс. Сейчас все находятся в большой гостиной, — ответила девушка. — Я могу помочь вам переодеться и принести что-нибудь поесть. — Нет, спасибо. Лучше передай моей сестре, что мне уже лучше и я скоро спущусь к ним, — ответила Джина.

Когда служанка вышла, Джина медленно поднялась и подошла к шкафу. Перебирая платья, она прислушивалась к себе: ей не хотелось выглядеть слишком нежной и беззащитной, но и алый цвет казался вызывающим для дневного света. В глубине шкафа она нашла платье тёмно-зелёного оттенка — сдержанное, глубокое, словно лесная тень.

Джина распустила волосы, позволив им свободно лечь на плечи, и едва коснулась губ краской, лишь намекнув на цвет. Сделав глубокий вдох, она вышла из комнаты и направилась вниз, туда, где её уже ждали гости.

Спускаясь по лестнице, Джина невольно прислушивалась к голосам, доносившимся из гостиной. В них звучало лёгкое оживление — казалось, собравшимся было искренне приятно проводить время в этой компании. Это немного смутило её: Джина ожидала напряжённой обстановки из-за приезда кузена Фредерика.

Если же в комнате царила такая тёплая, непринуждённая атмосфера, значит, существовала вероятность, что он так и не приехал. От этой мысли сердце Джины забилось быстрее, в тревожно-волнительном ритме.

Она продолжала спускаться по ступеням, не отрывая взгляда от двери в гостиную, когда резкий голос заставил её вздрогнуть от неожиданности:

«— Будьте осторожны», — произнёс мужчина. — Вы так внимательно прислушиваетесь, что можете споткнуться.

Джина остановилась и повернулась к нему. Перед ней стоял мужчина лет тридцати пяти, а может, и старше. Его костюм был слегка помят, а в руке он держал бокал с виски — деталь, которую Джина заметила сразу.

— Вы, я так понимаю, кузен Фредерика? — холодно спросила она.

— А вы кто? — более хамски спросил Патрик.

— Я сестра Эммы, — ответила Джина и продолжила спускаться по лестнице. Она отчётливо чувствовала, как он раздражает её одним своим тоном.

Спустившись, Джина вдруг вспомнила, что хотела узнать, что именно связывало его с Эммой. Она остановилась, обернулась к нему и, улыбнувшись, произнесла уже мягким, почти приветливым голосом:

— Я Джина. А вас как зовут?

— Патрик, — ответил он.

— Проводите меня в гостиную? — сказала Джина, протягивая ему руку.

Он аккуратно взял её под локоть и, сделав глоток из бокала, повёл её вместе с собой в гостиную.

Стоило им войти, как все разом посмотрели в их сторону, и разговор стих в одно мгновение. Эмма поднялась и подошла к сестре.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Спасибо, уже намного лучше, — ответила Джина.

Патрик тем временем прошёл к креслу и опустился в него, небрежно развалившись.

— Это Джина, моя младшая сестра, а это Дайяна и Никалас — представила гостей Эмма.

«— Очень приятно», — произнесла Джина.

Она не могла не заметить их выражений, когда в комнату вошёл Патрик. Было ясно: его появление им совсем не понравилось.

«— Про тебя Эмма часто рассказывает, особенно о том, что ты прекрасно играешь на фортепиано», — сказала Дайяна.

Джина кивнула в ответ.

— У нас как раз есть прекрасный рояль, — добавил Фред. — Можем пройти в комнату, и вы сыграете для нас.

Все направились в комнату с роялем, а Джина оказалась рядом с Патриком — они шли в самом конце процессии.

— Вы любите музыку? — осторожно спросила Джина.

— Я предпочитаю, что покрепче, — ответил он с лёгкой насмешкой.

— А что именно вам нравится в алкоголе? — продолжила она.

Он не ответил, лишь бросил на неё оценивающий взгляд и снова сделал глоток из бокала.

Джине было неуютно рядом с ним: его присутствие одновременно тревожило и раздражало, и она не знала, поможет ли он ей или наоборот способен всё испортить. Но цель у неё была ясна, и, как бы ей ни было противно, Патрик был нужен для её планов.

Когда Джина вошла в комнату, она услышала, как Дайяна сказала:

— Лучше, если Джина сыграет первой, ведь она твоя сестра. А я потом.

— Это не обязательно, — ответила Джина. — Ты можешь сесть за рояль первой.

Обе замерли, глядя друг на друга, не решаясь сделать шаг. Вдруг раздалась мелодия: за роялем сидел Патрик и наигрывал что-то веселое.

— Может, ты не будешь паясничать, — тихо сказал Фред, подходя к старшему брату.

«— Я готов уступить место леди, если они готовы», — сказал Рик, вставая из-за инструмента и пересаживаясь в кресло, не забыв при этом сделать ещё глоток виски.

— Мне кажется, тебе уже хватит, — продолжил Фред.

— Успокойся, Фреди, — нахально ответил Рик.

Фред отошёл от брата. За рояль первой села Дайяна. Она играла великолепно: элегантность и утончённость звучали в каждой ноте, а её пальцы скользили по клавишам с поразительной лёгкостью. Джина внимательно слушала, наблюдая за ней, отмечая, насколько профессионально и вдохновенно Дайяна исполняла музыку.

Когда Дайяна закончила, все разразились аплодисментами. Затем она уступила место Джине.

Сев за рояль, Джина посмотрела на клавиши. На мгновение показалось, что они расплываются, а внутри снова послышалось тихое рычание. Положив пальцы на клавиши, она начала играть. Ей очень хотелось исполнить что-то лёгкое и лиричное. Мелодия, которую она создавала, была наполнена чувственностью.

Когда Джина закончила, все похвалили её игру. К ней подошла Дайяна:

— Ты превосходно играешь. Может, сыграем вместе?

— Конечно, давай. Только ту мелодию, которую знаем вдвоём, — предложила Джина. — Я знаю одну очень красивую композицию.

Подозвав Дайяну ближе, она тихо прошептала, что хотела бы исполнить.

— Отличная идея. Мне нравится твой вкус, — ответила Дайяна.

Сев рядом, они начали играть. Мелодия была глубоко грустной, почти страдающей. Звуки с лёгкостью проникали в души слушателей, цепляя их своей тоской. По коже бегали мурашки не только у Эммы, но и у Фреда с Никаласом. Эмма старалась сдержать наворачивающиеся слёзы — музыка трогала каждого до глубины. Лишь Патрик оставался спокойным и слегка зевал.

Когда они закончили, в комнате воцарилась тишина. Трое сидели, поражённые услышанным. Рик слегка похлопал в ладоши и сказал:

— Красиво… но я чуть не уснул.

Джина бросила на него удивлённый взгляд.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве, — спокойно сказал Фред. — Мелодия была превосходной.

— Спасибо, Фред, — тихо произнесла Джина, и в её голосе звучало волнение. Дайяна всё ещё сидела, глубоко дыша, словно пытаясь прийти в себя.

После музыкального часа все прошли в гостиную, где их уже ждали кофе и пирожные. Эмма, Дайяна и Джина устроились на диване и принялись обсуждать предстоящий вечер. Тем временем Фрэд и Никалас расположились в креслах, увлёкшись разговором о политике. Лишь Рик занял место за небольшим столиком и там же продолжил потягивать свой виски.

— Эмма, скажи, вы планируете ребёнка? — спросила Дайяна.

— Попозже. Мы с Фрэдом это обсуждали, — ответила Эмма. — Просто он хочет принимать участие в воспитании, а сейчас у него слишком много работы.

— А мы с Никаласом уже начали приготовления, — продолжила Дайяна. — Выбрали комнату, которую сделаем детской.

Джина слушала внимательно, время от времени поглядывая в сторону мужчин и украдкой следя за их взглядами.

И от неё не ускользнули те несколько, на первый взгляд случайных, взглядов Патрика в сторону Эммы. Мысли тут же закружились в голове Джины: «Между ними точно что-то было. Осталось лишь понять — как это узнать. Если спросить Дайяну, она может промолчать, а ещё и рассказать всё Эмме».

Ей до болезненного хотелось уличить сестру в связи с Риком. Это желание становилось всё сильнее, почти навязчивым — словно от этого зависела её собственная жизнь.

На протяжении всего дня Джина следила за Эммой и Патриком, подмечая и запоминая каждый их взгляд, каждое едва заметное движение, всё, на что стоило обратить внимание. От этого её воображение разыгрывалось не на шутку: в их поведении ей всё чаще мерещилась порочная связь. Слишком странные взгляды, едва уловимая дрожь в голосе при разговоре с ним, лёгкие улыбки — всё казалось ей подозрительным и значимым.

После ужина компания просидела вместе ещё пару часов, а затем разошлась по спальным комнатам — гости устали с дороги и хотели отдохнуть. В целом день мог бы считаться удачным, если бы не Патрик с его язвительными колкостями и откровенно пьяными выходками под конец вечера. Напившись, он бесцеремонно подсел к Дайяне и принялся рассказывать пошлые, неуместные анекдоты, окончательно испортив впечатление от дня.

Оказавшись в своей комнате, Джина ощутила усталость и глухое огорчение. Ей мучительно не хватало Фрэда — его внимания, его присутствия, их привычного общения. Вместо того чтобы наслаждаться общением, она была вынуждена следить за сестрой и Риком. Раздражение постепенно переполняло её. Пытаясь успокоиться, Джина начала ходить по комнате кругами.

Так прошло с полчаса. Джина только приготовилась ко сну и успела переодеться, когда услышала чьи-то шаги мимо своей комнаты. Она замерла и напрягла слух. Когда шаги стихли, Джина накинула халат и подождала ещё пару минут, прежде чем выйти.

В тёмном коридоре она прислушивалась, но шагов уже не было. Тогда Джина направилась в сторону, откуда, как ей показалось, они отдалились. И вскоре поняла, что звуки уводят к комнате Эммы и Фрэда.

Джина кралась на цыпочках, стараясь идти как можно тише. Мысли тут же подсказали ей: это был Рик. Он пошёл к Эмме. Подойдя к их комнате, она не услышала разговора у двери, но кто-то шептался в соседней комнате. Джина тихо подошла и осторожно заглянула внутрь приоткрытой двери.

В комнате шептались Эмма и Патрик.

Первая мысль Джины была мгновенной и резкой: «Я так и знала. Они любовники». Она уже собиралась идти к Фрэду, чтобы рассказать, что застукала его жену с Патриком, но вдруг услышала, что они тоже выходят. Джина бросилась в свою комнату и спряталась там, прислушиваясь к шагам. Она знала, что Рик ушёл к себе. Сердце билось быстро, то волнительно, то тревожно — ощущение напряжения сжимало грудь.

— Завтра я спрошу у неё, о чём они говорили ночью и что между ними, — размышляла Джина. — Если не ответит, скажу, что всё расскажу Фредерику… — её голос стал низким, в котором слышалось томление и тоска по нему.

Этой ночью она спала спокойно. То, что увидела накануне, странным образом успокаивало её душу. Она меньше винила себя за собственные желания и запретные чувства — или, по крайней мере, ей хотелось в это верить. Джина снова и снова искала оправдание, и теперь оно у неё было.

Джина проснулась с восходом солнца и чувствовала себя прекрасно. Она выспалась, была полна сил. Хорошее настроение, предвкушение разговора и скорого раскрытия тайны делали этот день почти счастливым. Ей хотелось одеться во что-нибудь светлое и нежное, подчёркивающее её хрупкость. Она хотела, чтобы Фредерик видел в ней добродетельную — ту, кто откроет ему глаза на лживую Эмму.

Открыв шкаф, Джина сразу поняла, что наденет: её взгляд сам остановился на этом платье. Белое, с вышитыми розовыми шёлковыми цветами, оно казалось простым и безупречным. Не слишком пышное, с открытыми плечами и короткими рукавами-воланами — такое, в котором легко было выглядеть невинной. В нём Джина напоминала ангела, по крайней мере, именно так это должно было выглядеть со стороны.

Волосы она уложила в аккуратную причёску, оставив спереди две кудряшки, подчёркивающие хрупкость образа. Шёлковые перчатки до локтей легли на руки как последняя деталь — тихая, продуманная, не требующая объяснений.

Подойдя к зеркалу, Джина окинула взглядом своё отражение — образ младшей сестры. Он ей понравился, и она улыбнулась себе. Но в этой улыбке мелькнуло что-то зловещее, а в глубине, едва различимо, отозвалось тихое рычание. На этот раз Джина не вздрогнула. Она лишь слегка кивнула ему, соглашаясь.

Спустившись в столовую, Джина обнаружила, что там никого нет: все ещё находились в своих комнатах и спали. Поэтому она попросила прислугу принести ей чашечку кофе в гостиную. Там Джина устроилась за небольшим столиком у окна и приготовилась выпить бодрящий напиток.

Наслаждаясь принесённым кофе, Джина увлеклась видом природы за окном — солнечный день казался особенно приятным.

— Вы всегда так одеваетесь? — ехидно спросил Патрик, войдя с собственной кружкой кофе, и присел рядом. Джина почувствовала резкий запах алкоголя, исходивший от его напитка, и слегка наморщилась.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что я «так одеваюсь»? — уточнила Джина. — В слишком светлые, почти блеклые платья… — протянул Патрик с легкой насмешкой.

— Вы смеётесь? Надо мной? — резко спросила Джина. — Ой, простите, не хотел вас обидеть, леди, — протянул Патрик, делая громкий, чавкающий глоток кофе с коньяком.

Джина отчаянно хотела бросить ему слова, вертевшиеся на языке — «вы свинья!» — но сдерживала себя, чувствуя, как сдержанность становится почти мучительной.

И тут ее осенила мысль спросить у него о вчерашнем. И она пугливо посмотрела на него, слегка покраснев понизив голос спросила:

— О чём вы говорили ночью с моей сестрой? — спросила Джина, не скрывая напряжения. — Я видела, как вы шептались.

Он оставался спокойным и ответил ровным, почти мягким голосом:

— Так вы не столь чисты, как выглядите. Леди не подобает подслушивать чужие разговоры — это нехорошо, — и слегка пожурил её пальцем.

Джина хотела взорваться — щёки её вспыхнули до кончиков ушей.

В этот момент в комнату вошла Эмма.

«— Я думала, что я ранняя пташка, а оказывается, вы уже здесь», — сказала Эмма.

— Да, я рано встала, — начала Джина, — и хотела у тебя кое-что спросить.

— Спрашивай, конечно, — ласково произнесла Эмма, подходя к сестре.

— Полагаю, Джина хотела узнать, во сколько сегодня подадут завтрак, — лениво вставил Патрик, даже не посмотрев на неё. — В таком наряде обычно задают именно такие вопросы.

Он сделал паузу ровно в тот момент, когда Джина раскрыла рот, чтобы заговорить.

Джина посмотрела на него, слегка прищурив глаза.

— Что у вас происходит? — удивлённо спросила Эмма, глядя на Патрика.

«— Эмма, давай выйдем на минуту», — сказала Джина, поднимаясь.

Эмма уже собиралась последовать за ней, но Патрик внезапно перехватил её за руку. В этом движении было слишком много мягкости, слишком много привычной близости — и Джина это заметила. Понизив голос, он произнёс:

— Не надо. Я сам выйду. Пойду за напитком.

Выходя, он задержал на Джине взгляд — короткий, тяжёлый, лишённый всякой случайности. В нём не было ни злости, ни раздражения, только ясное предупреждение: если она спросит — будут последствия.

Джина едва заметно вздрогнула и продолжала смотреть на дверь уже после того, как та закрылась. Этот взгляд был слишком точным, слишком уверенным, чтобы сомневаться в его правдивости.

— Джина, что с тобой? Он напугал тебя? Он обидел тебя? — взволнованно спрашивала Эмма.

— Он странный… — ответила Джина и посмотрела на сестру, будто пытаясь разглядеть за знакомыми чертами что-то иное. Она колебалась, решая, стоит ли спрашивать сейчас.

И тут внутри снова отозвалось то самое рычание — глухое, терпеливое, как напоминание. Оно не требовало и не уговаривало, лишь мягко подталкивало вперёд. И Джина поняла: отступать уже некуда.

Она схватила Эмму за руки, взглянула в глаза и почувствовала, как что-то внутри шепчет ей, почти рычит. Голос её опустился до шёпота, но звучал не как обычный вопрос:

— Эмма… между вами что-то есть? Я видела вас ночью.

Слова будто сами вырвались наружу, холодные и острые, заставляя пространство между ними дрожать.

Эмма замерла, её глаза расширились от неожиданности и страха перед вопросом сестры. В этот момент в комнату вошёл Патрик, держа в руках новый бокал виски, и спокойным, но внимательным взглядом окинул обеих.

Эмма молча вышла из комнаты. Патрик последовал за ней.

Джина осталась одна, сжимая руки в кулаки. Сердце её горело злостью на Рика — именно он всё испортил, разрушил тот момент, который ей так хотелось контролировать.

За завтраком Джина вела себя особенно любезно и скромно. Она сидела рядом с сестрой — по правую руку, тогда как Патрик расположился по левую.

Внутри у Джины всё горело, особенно каждый раз, когда её взгляд натыкался на Патрика. За внешней любезностью она тайно выстраивала свою месть, медленно смакуя мысли и представляя, какое действие они произведут на обидчиков. Она продумывала каждое слово — оно должно было стать иглой, точной и болезненной. Джине казалось, что её месть будет изящной, достаточно тонкой, надёжно скрытой под вуалью невинности.

Джина решила выждать до вечера — именно за ужином, когда все потеряют бдительность, она начнёт своё возмездие. Поэтому весь день она держалась, как обычно: спокойная, сдержанная, почти незаметная. Ничто в её поведении не выдавало того, что внутри уже давно принято решение.

Перед ужином Джина поднялась к себе, чтобы переодеться. Она выбрала платье лавандового цвета и распустила волосы. К нему она надела колье, которое ещё утром взяла у Эммы, — подарок Фрэда.

Когда Джина спустилась в столовую, за столом уже собрались все, кроме Эммы — та была на кухне и отдавала распоряжения.

Фредерик, заметив украшение, сказал:

— Красивое колье, очень подходит к платью. Эмма посоветовала?

— Благодарю, — смущённо ответила Джина.

Все заняли свои места, когда в столовую вошла Эмма. На ней тоже было платье лавандового цвета — лишь на тон темнее, чем у Джины.

— Мы с тобой сегодня в одинаковых платьях, — улыбаясь, произнесла Джина.

— Причём мы даже не договаривались, — оборачиваясь к гостям, сказала Эмма. — Джина, у тебя такое красивое украшение… очень похоже на то, что мне дарил Фрэд, — она бросила быстрый взгляд на мужа. — Это оно и есть, — ответила Джина.

— Я не помню, чтобы мы о нём говорили… кажется, ты даже не спрашивала, можно ли его надеть, — Эмма понизила голос, почти шёпотом. — Я хотела сделать сюрприз, — с той же мягкой улыбкой ответила Джина. — Поэтому и надела. Она на мгновение сделала паузу, словно смакуя эффект. — И, пожалуй, я сразу его озвучу. Я предлагаю всем сыграть в одну весёлую игру. Думаю, все уже догадались, какую, — Джина обвела стол смеющимися глазами, задержавшись на каждом чуть дольше, чем следовало. — Конечно же, «Угадай кто?».

— И я буду первой, — спокойно произнесла Джина.

Она встала, обошла стол и, положив ладони на плечи сестры, мягко, почти заботливо усадила её на своё место.

— Садись, дорогая Эмма.

В этом жесте было слишком много уверенности, чтобы он выглядел случайным.

Джина же тем временем направилась к противоположной стороне стола и заняла место напротив Фредерика, выпрямив спину.

— Ты пытаешься изобразить Эмму, — громко сказал Патрик, не поднимая глаз с чашки, — но это даже не карикатура, а уровень дешёвого фарса. Следующий!

Глаза Джины загорелись, как угли. Она медленно встала из-за стола, каждое движение было продумано, как шаг охотника. Подойдя к своему месту, она опустилась на стул, но не расслабилась. Лёгкое, ровное дыхание отдавалось в груди, пальцы сжались на краях стула.

Тихо, почти шёпотом, шевеля губами, она прошептала так, чтобы Патрик и Эмма уловили смысл:

— Я расскажу ему, что видела вас.

Её взгляд был колючим, острым, словно холодное лезвие, проникающий прямо в сознание слушающих.

Эмма наклонилась к сестре и хотела ответить ей, но Рик мотнул головой останавливая Эмму. Он не хотел, чтобы она унижалась, объясняя сестре то что ей не следовало знать.

Игру продолжать не стали. Фредерик увлёк разговором Дайяну и Никаласа, обсуждая новости, которые он прочитал в газете, и тем самым ненавязчиво отвлёк внимание от Джины и Эммы.

После ужина, все разошлись по комнатам.

Джину охватило сильное волнение. В ней смешались злость и обида — на сестру и на Патрика. Сцена за ужином продолжала скрести по душе, не давая покоя. Мысли вихрем налетали одна на другую, обжигая сознание.

«Ей, значит, можно изменять мужу. Да ещё и с таким… Мерзко. Я скажу ему. Пусть знает правду о своей жене. Пригрел на груди змею. А я-то думала, Эмма — правильная, верная… А нет. Она ещё та. В тихом омуте черти водятся».

От этих мыслей у Джины вырвался нервный смешок — короткий, резкий, больше похожий на всхлип.

— Дождусь ночи и пойду. Эмма уже будет спать, — улыбнувшись своему отражению, тихо произнесла Джина.

Она всё ещё смотрела в зеркало, когда уловила едва различимое рычание.

Джина направилась в ванную. Она приняла ванну, добавив в воду ароматное масло, чтобы кожа пахла розами. Тёплая вода немного успокоила нервы. Закончив, она тщательно высушила волосы.

Из шкафа Джина достала шёлковую сорочку с гипюром на груди, а к ней — лёгкий, почти невесомый пеньюар.

Джина ждала наступления глубокой ночи. Когда небо окончательно потемнело, она сразу заметила полную луну — тяжёлую, холодную, словно наблюдающую. И в этот миг ей показалось, что между ними заключён немой сговор.

Лунный свет ложился на шёлк, делая её фигуру призрачной и почти нереальной. В этом свете она уже не выглядела человеком — скорее существом, способным соблазнять и разрушать. Богиней… или хищницей, вышедшей на охоту.

Покинув свою комнату, Джина направилась в спальню сестры и Фредерика. Подойдя к двери, она без колебаний распахнула её и застыла в проёме.

Из открытого окна ворвался ночной воздух, подняв лёгкий ветерок, который скользнул по её волосам, будто чьё-то прикосновение.

Джина наблюдала за спящими Эммой и Фредериком. Их спокойные лица казались почти беззащитными.

Ей нужно было разбудить его. Только его — и сделать это так, чтобы Эмма ничего не заподозрила.

Из глубины её груди вновь начал подниматься знакомый звук — глухое, почти звериное рычание.

Джина вошла в комнату босиком. Её шаги были тихими, выверенными — как у хищницы, подкрадывающейся к добыче. Она приблизилась к постели и наклонилась.

Осторожно, почти нежно, Джина коснулась пальцами губ Фредерика.

Когда он начал просыпаться, Джина вернулась на прежнее место. Она замерла в проёме, приняв интригующую позу: ухватилась руками за косяк двери и выставила одну ногу вперёд, обнажая её.

Грудь её тяжело вздымалась от возбуждения и сдерживаемого желания. Сквозь тончайший гипюр проступали очертания затвердевших сосков, подчёркивая её намерение и опасную уверенность.

В этот самый момент Фредерик посмотрел в сторону двери. Он мотнул головой, решив, что ему мерещится сон. Но силуэт прекрасной молодой дивы не исчезал.

Джина медленно подняла руки, маня его к себе, и, не отрывая взгляда, стала отступать вглубь коридора, растворяясь в полумраке ночи.

Джина наблюдала, как Фредерик поднимается с постели, как осторожно укладывает Эмму, стараясь не разбудить её. В этот момент внутри Джины всё вспыхнуло — внутренний огонь разлился по телу, жгучий и нетерпеливый. Она была в сладком, опасном предвкушении.

Когда он вышел из комнаты, Джина мягко взяла его за руку и, не произнося ни слова, повела за собой — в свою комнату.

Джина нарочно не закрыла дверь — ей было важно, чтобы их могли увидеть. Этот риск лишь усиливал ощущение запретного.

Утром Джина проснулась в объятиях Фредерика. Он спал, тихо посапывая, словно ничего не произошло, и только тепло его тела напоминало о ночи, которая уже не могла остаться тайной.

Джина поднялась с постели в превосходном настроении. В этот самый момент проснулся Фредерик.

— Прекрасная ночь, — с улыбкой произнесла Джина, скользнув взглядом по шёлковым простыням, прикрывавшим мужа её сестры.

— Это неправильно. «Это была ошибка», — сказал Фредерик, поднимаясь с постели. — Я должен вернуться к Эмме.

— Тебе не понравилось? — с обидой произнесла Джина.

Фредерик не ответил. Он молча начал одеваться.

— Она изменяет тебе, — продолжила Джина. — С твоим братом. С Патриком, — имя она произнесла со злобой, почти выплёвывая его.

Фредерик остановился и медленно повернулся к ней. В этот момент Джина поняла: он ничего не знает.

— Я видела их, — тихо добавила она. — В одну из ночей. Они были в комнате рядом с вашей.

Фредерик замер. Лицо его побледнело, словно из него разом ушла кровь.

— Что ты сказала?.. — глухо выдохнул он, не сразу находя голос.

Джина уловила этот миг — трещину, в которой сомнение уже пустило корни. Она не спешила. Подошла ближе, мягко, почти сочувственно.

— Я хотела рассказать тебе ещё вчера, — тихо произнесла она, словно каждое слово давалось с трудом. — Но не успела. Я знала, тебе будет больно… но правда всё равно лучше, чем ложь.

Фредерик опустился на край кровати, сжав пальцы так, что побелели костяшки. Взгляд его был рассеянным, потерянным.

— Ты… уверена? — почти шёпотом спросил он.

— Я видела их своими глазами, — спокойно ответила Джина. — Ночью. Они были уверены, что все спят.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть, причинить боль.

— Я тоже не сразу в это поверила, — продолжила она. — Но потом начала замечать и днём. То, как они смотрят друг на друга. Эти случайные прикосновения, задержки взглядов, вздохи… — Джина слегка покачала головой. — Это не ошибки, Фред. Так ведут себя любовники.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не стану лгать тебе о таком. Не после этой ночи.

— Одевайся. Пойдём к Эмме вместе, — расстроенно произнёс Фредерик.

Джина на мгновение замерла, затем поспешно направилась в ванную. Она не стала тянуть время — сейчас было важно показать Фредерику, что она рядом, что она ценит его и готова поддержать.

Не прошло и десяти минут, как Джина вышла из ванной комнаты.

— Я готова. Пойдём, — спокойно сказала она.

Сначала они направились в спальню Эммы и Фредерика, но комната оказалась пустой. Фредерик напрягся, заметив это, и тревожно посмотрел на Джину. Она тут же ласково коснулась его руки, словно стараясь успокоить.

Они спустились в столовую — и там тоже никого не было.

— Может, они у Патрика… — шёпотом предположила Джина, намеренно понизив голос, будто делилась опасной догадкой, и тем самым подталкивая Фредерика к действию.

Фредерик не успел ответить, как из гостиной вышел Патрик. Он медленно оглядел их с ног до головы — взгляд был холодным, оценивающим, почти брезгливым. Уголок его губ дёрнулся в кривой усмешке.

— Что, ищете Эмму, чтобы извиниться? — протянул он с явным презрением, словно уже знал ответ и наслаждался этим знанием.

— Наоборот. «Я жду объяснений», — произнёс Фредерик, вскинув голову. — Она изменяет мне с тобой.

Патрик медленно повернул голову к Джине, затем снова посмотрел на Фреда. В его взгляде мелькнула насмешка.

— Это тебе она так сказала? — он коротко кивнул в сторону Джины. — И ты, конечно, ей поверил.

Патрик усмехнулся, почти лениво.

— Особенно если учесть, что ты с ней спал.

— Как и ты — с моей женой, — повысив голос, бросил Фредерик.

Патрик усмехнулся, в его взгляде мелькнуло откровенное превосходство.

— Ты полный идиот, если веришь в эту чушь, — надменно ответил он.

— Я не собираюсь больше с тобой разговаривать, — отрезал Фредерик и, проходя мимо, добавил: — Я спрошу объяснений у своей жены.

Он резко распахнул двери гостиной и, едва переступив порог, сразу же спросил:

— Эмма, давно ты с ним спишь?

Эмма молчала. Глаза её покраснели, и слёзы тихо стекали по щекам, одна за другой.

— Не смей на неё повышать голос, — грубо вмешался Патрик. — Ты не имеешь на это никакого права.

— Патрик… спасибо, — тихо произнесла Эмма, не поднимая глаз. Затем она посмотрела на Фредерика. — Фред, я не сплю с твоим братом. И не спала ни с кем, кроме тебя. Я верна тебе.

— Тогда почему вы ночью оказались вместе в другой комнате? — спросил Фредерик, с трудом сдерживая себя. Голос его дрогнул, но он не повысил его.

— Помнишь Лилиану? — ещё тише спросила Эмма.

На лице Фредерика одновременно отразились удивление и страх. Он медленно кивнул.

«— Он нашёл её», — сказала Эмма.

Фредерик резко посмотрел на Патрика.

— Это не оправдание! — сорвался он. — Этого не может быть…

— Она знает, — перебил его Патрик. — Я рассказал Эмме правду.

Он сделал шаг вперёд, голос его стал жёстким, почти беспощадным.

— И в том, что Лилиана мертва, виноват ты. Это твоих рук дело. Я хотел защитить Эмму от такого, как ты.

Патрик усмехнулся — без тени радости.

— А теперь ты смеешь ей изменять. Так грязно. Мне противно от одной мысли, что ты мой брат. Ты не достоин её. Ты не любил такую женщину. Она — настоящий ангел. Она любит тебя.

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, но затем холодно продолжил:

— А ты… — он перевёл взгляд на Джину. — Ты просто падшая женщина. Ты идёшь на поводу своих страстей. Такая же лгунья.

Его голос стал ледяным.

— Как бы ты ни пряталась за всеми этими монашескими одеждами, ты всё равно остаёшься злом.

Патрик продолжил, усмехнувшись — без тени веселья:

— Вы оба настолько низки и пусты внутри, что от вас буквально тошнит. Вам незнакомо такое чувство, как любовь — не потому, что вы её не встретили, а потому что вы на неё просто не способны.

Он медленно оглядел их, словно оценивая испорченный товар.

— Вам чужды любые человеческие принципы. Вы не умеете ценить то, что действительно имеет цену. Самое дорогое для вас — это ваши желания. Ради них вы с лёгкостью переступаете через родных, через клятвы, через чужую боль.

Пауза.

— И самое отвратительное — вы даже не чувствуете вины. Потому что для этого тоже нужно быть человеком.

— Это говорит мне пьяница? — резко вставил Фредерик.

Патрик усмехнулся — устало, почти с жалостью.

— Да. Пьяница, — спокойно ответил он. — И я этого не отрицаю. Я хотя бы честен в своём падении и не изображаю из себя праведника.

Он сделал шаг ближе, понизив голос.

— Я не изменяю женщине, с которой стоял перед алтарём. Я не клянусь в любви, предавая на следующий же день. Я не убиваю собственного ребёнка. Я не лгу близким, притворяясь тем, кем никогда не был.

Патрик на мгновение замолчал, давая словам вонзиться.

— А ты? — тихо спросил он. — Ты можешь назвать себя честным? Любящим мужем?

Фредерик молчал.

— Вот именно, — с горькой иронией продолжил Патрик. — Ответ и без слов очевиден. Так что не тебе меня судить. Ты просто боишься посмотреть в зеркало, Фред.

Затем Патрик подошёл к Эмме, взял её за руку и тихо, но с такой лаской, что это звучало почти властно, сказал:

— Пойдём.

Эмма встала, опираясь на его руку. Проходя мимо, он слегка повернулся к Фредерику, взгляд был ледяным:

— Ты совершил непростительную ошибку. Но Эмма слишком добрая, она простит тебя.

Он медленно перевёл взгляд на Джину, палец указал прямо на неё:

— А вот она… — голос стал резким и безжалостным — она не та, за кого себя выдаёт. Расчётливая. Хитрая. Полна яда и желчи. Она даже не змея — змея хотя бы животное. А она — притворщица. Прелюбодейка.

Пауза. В её глазах, казалось, он видел всю ложь, всю холодную стратегию Джины.

Когда они вышли в коридор, раздался страшный, пронзительный крик. Словно кричало умирающее животное. Но это был крик Джины — пронзительный, дикий, полный ярости и отчаяния.

Джина посмотрела на Фредерика. Он стоял, сжимая кулаки; на его лице смешались разочарование и злость.

И в этот миг она увидела перед собой уже не того желанного мужчину, а жалкого, низменного человека. Он больше не вызывал в ней ни восторга, ни притяжения. Его внешняя привлекательность вдруг показалась слишком мягкой, почти детской. Он стал ей омерзителен.

Джина выбежала из комнаты, и металась по коридорам в поисках сестры.

— Эмма! Эмма! Прости меня, Эмма! — кричала она, заглядывая в комнаты.

— Я не желаю тебя видеть и слышать, — раздался холодный голос Эммы. — Не сейчас. И не сегодня. Уйди.

Сердце Джины сжалось так, будто готово было вырваться из груди. В словах сестры не было гнева — лишь ледяная отстранённость, от которой становилось ещё больнее. Она сделала шаг к двери, но Патрик остановил её резким, грозным голосом:

— Ты не слышала? Убирайся вон.

Джина попятилась назад. Слёзы хлынули из глаз. Она шептала, почти не осознавая слов:

«Я не хотела… честно, не хотела… я не знаю, что со мной было… я… Эмма… п-р-о-с-т-и…»

Ей стало не хватать воздуха.

Она поднялась к себе в комнату. Глаза её горели, по лицу текли слёзы. Руки сами начали срывать с неё платье — оно казалось ей отвратительным, как и вся одежда. Грязной. Испорченной.

Джина достала длинную ночную рубашку с рукавами и надела её, словно пытаясь укрыться, спрятаться от самой себя.

Её взгляд упал на кровать — и Джина вздрогнула. Воспоминания обрушились на неё с новой силой, беспощадные, липкие. Комната начала сжиматься, будто теряя воздух. Стены давили, потолок нависал. Ей показалось, что она снова слышит звук поцелуев — чужих, запретных, режущих слух.

Она не смогла этого вынести.

Джина выбежала из комнаты. С каждой секундой становилось яснее: в этом доме ей больше нет места. Он изгонял её. Толкал прочь.

По пути к выходу перед глазами вспыхнули заплаканные глаза Эммы, и в ушах снова зазвучал её холодный, отрезающий голос: «Уйди». Это слово преследовало Джину, гнало её вперёд, не давая остановиться, до самой двери.

Она вырвалась наружу и бросилась бежать — прочь от дома, в сторону леса. Лишь спустя мгновение она заметила, что пошёл дождь. Холодные капли били по лицу, стекали по щекам, смешиваясь со слезами, словно само небо обрушивало на неё свой приговор.

Джина бежала, спотыкаясь, пытаясь укрыться среди тёмных деревьев, раствориться в них, исчезнуть. Больше не возвращаться. Никогда.