Мельничиха из Тихого Омута

Глава 1

Вода затягивала меня, и как я ни пыталась бороться с течением, выплыть не получалось. Вокруг словно крутились какие-то темные тени, не давая двигать руками, тянувшие за ноги вниз. Грудь сдавило, легкие горели огнем, я не выдержала и вздохнула. Вздоха не получилось, потому что в горло и нос хлынула вода. Я забилась, как сумасшедшая, но черные тени не отпускали.

Неужели, я вот так и умру – глупо, неожиданно? Из-за дурацкой Витькиной шутки? А шутка дурацкая – столкнуть меня в воду из лодки!..

Ещё рывок… ещё… я боролась с течением, боролась со смертью, но уже проигрывала, слабея с каждой секундой.

«Всё… конец, - мелькнуло в мыслях. – Тебе конец, Эдит».

Но какая-такая Эдит? Меня звали Светланой, а вовсе не Эдит…

«Звали», - словно шепнул мне на ухо чужой голос.

Сердце готово было лопнуть от недостатка воздуха, когда чья-то рука схватила меня за запястье и сильно дернула вверх.

Я выскочила на поверхность, как пробка, и закашлялась, выплевывая воду, и силясь вздохнуть полной грудью.

- Держитесь, - раздался голос – на этот раз вполне реальный. Только всё равно странный. Никогда не слышала, чтобы английский так коверкали.

Держитесь – это было сказано как в насмешку. Я распласталась по воде, пока кто-то тащил меня за волосы. Сил не было никаких, было холодно, но согревала мысль, что я жива, что меня спасают… А Витьке надо расцарапать физиономию. И бросить окончательно. Пусть над кем-нибудь другим свои шуточки шутит.

Идея поехать на озеро Ллин Пвилл принадлежала мне. Но раз уж меня притащили в Англию, должна же я была увидеть озеро, о котором написала дипломную работу? И пусть диплом мне ни разу не пригодился, и прекрасно раскрытая тема по валлийскому фольклору «Легенды и мифы омута Ллин Пвилл» канула в архивы университета вместе с тысячами других дипломных работ, меня всё равно тянуло в эти места.

Проводник пересказывал мне все десять легенд, которые я описывала в своем дипломе, и утверждал, что знает ещё десять – самых таинственных, самых невероятных, но я слушала лениво. А Витька совсем не слушал. Он гундел, что проголодался, заскучал и замерз, и предлагал вернуться поскорее.

- Не ври, пожалуйста, - ответила я, глядя на голубовато-серые воды озера и на полуразрушенную мельницу на берегу. – Ничего ты не замерз. Сейчас тепло, так что можно даже купаться.

- Что тогда не купаешься? – хохотнул Витька и столкнул меня с лодки.

Может, он и не хотел сталкивать, может, хотел просто попугать – чтобы я повизжала, цепляясь за борт. Но получилось то, что получилось – я взмахнула руками, вскрикнула и рухнула в волны озера, которые местные любовно звали Тихим Омутом, используя вместо английского слова «омут» валлийское «пвилл» - преисподняя.

И вот теперь меня тащили из этой «преисподней», как пойманную щуку, и я могла только радоваться, что нам подвернулся кто-то из местных, потому что, похоже, ни Витька, ни наш гид за мной в озеро не нырнули. По крайней мере, я не слышала всплеска.

Метров через тридцать я отдышалась окончательно, перевернулась на живот и поплыла сама. Мужчина, до этого тащивший меня за волосы, держался немного впереди и коротко приказал:

- Хватайтесь за плечо!

Странный акцент – не валлийский, не ирландский… Какой-то… неправильный акцент.

Но спасителям на акценты не смотрят, поэтому я послушно положила одну руку на плечо мужчины, а другой начала подгребать, чтобы ему было легче плыть. До берега было не так далеко, и я вполне добралась бы одна, но после пережитого в глубине Ллин Пвилл плыть одной было страшновато.

На берегу, рядом с мельницей, стояла женщина в коричневом платье до пят, в фартуке и чепце, которые носили лет триста назад. Какая-нибудь тетка, что продает сувениры. Местные всё время пытались продать наивным туристам что-нибудь ненужное, и для этого наряжались в типа исторические костюмы. Вот и эта дамочка понятия не имела, что платье у нее из семнадцатого века, а чепец – из середины восемнадцатого. Она смотрела, как мы подплываем, сложив руки под фартуком, и лицо у нее было мрачным и угрюмым.

На ее месте я позвонила бы в отель, чтобы привезли одежду и одеяло, чтобы согревать утопающую (то есть меня), но женщина продолжала стоять столбом.

- Здесь уже дно, - сказал мужчина, повернув голову. Волосы у него были темными, налипшими на лоб и глаза, и он провел по лицу ладонью, убирая мокрые пряди.

Совсем не похож на местного. Здешние мужчины отращивали бороды, которые сейчас вошли в моду по все Европе, и ухаживали за ними, как не всякая женщина ухаживает за своей шевелюрой. А тут я увидела трехдневную щетину – ничего похожего на бородатеньких гламурчиков.

Дальше мы уже не поплыли, а побрели к берегу, и мужчина держал меня за талию – как будто я собиралась падать. Но я не собиралась, и чувствовала себя, вполне бодро, если только не считать, что промокла насквозь и замерзла. Всё-таки купаться уже поздно. Витька был прав.

Кстати, Витька…

Я оглянулась, но на поверхности озера не было никаких лодок.

Куда это пропали все туристы? Может, меня отнесло течением в сторону? Но вот же мельница… Мы плыли как раз напротив неё…

Когда вода опустилась мне до пояса, я обнаружила, что из одежды на мне – совсем не кардиган с джинсами. Да ещё и футболка куда-то пропала… И нижнее бельё!.. Зато вокруг пояса была намотана непонятная сетка, и чем ближе я подходила к берегу, тем тяжелее эта сетка становилась.

Но где одежда-то?!

Я прикрыла голую грудь и остановилась. Мужчина тоже остановился и ещё раз провел ладонью по лицу, убирая мокрые волосы с глаз.

- Где моя одежда? – потребовала я.

- Не знаю, - ответил мужчина. – Я выудил вас именно в таком виде, голышом. Надо быть поосторожнее с сетью, хозяйка. Идите к берегу, я не смотрю, - и он побрел дальше, разгоняя перед собой тину и водоросли.

Хозяйка?.. Сеть?..

Я с недоумением посмотрела на сетку, обмотавшуюся вокруг меня, как знаменитое озерное чудовище Несси, и поняла, что случилось. Я упала в воду и запуталась в сетях. А мне показалось, что меня тянут на дно какие-то чудовища…

Следом за мужчиной я побрела к берегу, пытаясь на ходу избавиться от сетей, но тут женщина в чепце прикрикнула на меня (с таким же странным акцентом):

- Сети не бросай! Сюда тащи! Они денег стоят!

У женщины было неприятное лицо с глубокими морщинами от крыльев носа к углам рта. На подбородке красовалась крупная бородавка, а взгляд был таким, словно дамочка жалела, что я выплыла.

- Вам надо – вы и тащите, - огрызнулась я, наконец-то избавляясь от сетей и бросая их на мелоководье. – Я на вас жалобу напишу. Здесь браконьерство запрещено, вообще-то. Я могла утонуть из-за ваших сетей.

Мужчина, уже выбравшийся из воды, оглянулся на меня, и в его взгляде я заметила настороженное удивление.

- А вы почему смотрите?! – возмутилась я, прикрываясь ладонями. – Отвернитесь немедленно!

Он отвернулся, и я выбралась на берег, стуча зубами.

- Дайте какую-нибудь одежду, - сказала я женщине, которая, цедя сквозь зубы проклятия, задрала юбку до колен и полезла в воду, чтобы достать сети.

- Иди, да возьми! – сварливо ответила она. – Дорогу домой забыла, что ли?

- Вы издеваетесь?! – закипела я. – Дайте платок, - и я содрала с плеч женщины шерстяной платок в заплатках.

Платок был небольшим, но лучше, чем ничего. Я сначала попыталась прикрыть грудь и плечи, но потом обмотала его вокруг бедер.

Женщина в чепце запоздало ахнула, потом пригляделась ко мне, будто увидела впервые, нахмурилась, досадливо махнула на меня рукой и полезла в воду, вытаскивая сети.

- Возьмите мой камзол, хозяйка, - сказал мужчина и накинул мне на плечи черный камзол – тоже подделку под старину. Покрой семнадцатого века, а пуговицы – как в восемнадцатом. Дутые, серебряные.

Но пусть они тут хоть все не разбираются в истории, одежда была кстати. Я запахнулась поплотнее, подпрыгивая на месте, чтобы согреться. Камзол пах табаком, и я чихнула – таким крепким был запах.

- Думаю, нам лучше пройти на мельницу, - сказал мужчина. – Вам надо одеться, и я бы тоже не отказался надеть что-нибудь сухое и погреться у огня.

Погреться у огня!.. Мне захотелось закатить глаза. Они тут все в роль вошли? Изображают из себя средневековых крестьян. Только плохо изображают. Недостоверно.

- Дров у нас мало, - встряла женщина в чепце.

Как будто её спрашивали!

- Я заплачу за дрова, мамаша Жонкелия, - сказал мужчина.

Она засопела и начала раскладывать сети на берегу.

И имя у нее дурацкое – Жонкелия! Как будто бывают такие имена! Историю надо учить, реконструкторы! Хотя бы позаботились разузнать о валлийских именах!

Но тут мужчина пригляделся к сетям, которые мамаша Жонкелия раскладывала на камнях, и присвистнул.

- Ого! – он прищурил один глаз и неприятно усмехнулся. – Кто это вас так не любит?

- Что? – переспросила я, ничего не поняв.

- Кто-то разрезал ваши сети, хозяйка, - мужчина указал на дыры между нитяными ячейками.

- Это не мои сети, - я дернула плечом. – Идемте на мельницу. И не вздумайте ничего платить этой грубиянке, - я сердито взглянула на женщину, которая теперь стояла перед разложенными сетями и угрюмо изучала дыры в них. - Кстати, - камни больно впивались в босые ступни, и я ахала и охала на каждом шагу, - я не поблагодарила вас. Вы меня спасли. Я бы точно утонула. Как вас зовут? Вы тоже приехали сюда на фестиваль?

Мы поднимались по берегу к мельнице, и я вынуждена была хвататься за пожухлую траву, потому что тропинка наверх была крутая и скользкая от грязи.

- Меня зовут Рейвен Кроу, - ответил мужчина после секундной заминки. – Я - местный судья.

- Вот как? Тогда вам надо привлечь эту женщину. Здесь запрещена рыбная ловля. И я чуть не погибла из-за этих сетей. А меня зовут…

Но мужчина меня опередил, и теперь голос его звучал необыкновенно мягко:

- Вы, наверное, не в себе, хозяйка? Мы с вами знакомы, и я знаю ваше имя – Эдит Миллард. Может, вы слишком долго пробыли под водой? Я пришлю к вам доктора Ларка.

- Это вам нужен доктор, - я оглянулась на него через плечо. – Никакая я не Эдит. Я… - и тут я заметила свои волосы.

Каким-то невероятным образом они выросли всего за несколько минут. Когда я падала в воду, они были коротко подстрижены – чуть ниже плеч. А теперь достигали бедер. И несколько прядей были заплетены в косички, концы которых туго перетягивали тряпичные ленточки.

Что это? Опять Витькины нелепые шутки? Но такие шутки Витьке были явно не по силам.

Я стремительно обернулась, глядя поверх головы судьи. Удивительное дело! Там, где полагалось быть городским крышам и маленькому заводику по производству бумаги, теперь стояли огромные деревья. Дубы, наверное? Но разве возле Ллин Пвилл была дубовая роща? Ах да, была. Лет пятьсот назад, во времена правления короля Эдварда III. Но в рекламном буклете нет ни строчки про какую-нибудь дубовую рощу в окрестностях…

Может, всё-таки, меня унесло течением слишком далеко? И на берегу озера несколько мельниц?

- Где я? – этот вопрос вырвался у меня будто по чужой воле.

Спросила, а сама замечала то, чего не могло быть на самом деле – нет сетевой вышки, пропало колесо обозрения, которое стояло на берегу Ллин Пвилл, и дорога… исчезла асфальтированная дорога с четкой разметкой, а вместо нее вдоль берега тянулась какая-то разбитая колея с лужами и ухабами…

- Хозяйка, - терпеливо и участливо сказал судья Кроу, - вы у себя дома, на своей мельнице, возле деревни Тихий Омут.

Деревня Тихий Омут? Да вы шутите! Нет такой деревни! И никакая я не хозяйка мельницы!

- Вам плохо? – нахмурился судья. – Вы сами на себя не похожи.

Правильно, не похожа! Потому что это – не я!

Но я сама понимала абсурдность своего положения. Я – это я. Вот она, чувствую свои руки и ноги, вижу свою рыжую гриву до пояса, которой у меня с детского сада не было. Я дышу, говорю, вижу, но я – не Эдит Миллард! Так, кажется, назвал меня судья?

Я уставилась на мужчину с ужасом. А он, в свою очередь, глядел на меня с недоумением. Только теперь я рассмотрела его получше. Высокий, широкоплечий, худощавый, но мокрая рубашка облепила рельефные мышцы на руках. На вид ему было лет тридцать пять, волосы у него были темные, почти черные, но на висках и надо лбом виднелись седые пряди. Черные глаза, в которых зрачок почти сливался с радужкой, смотрели на меня в упор, черты лица были резкими, подбородок с ямочкой упрямо выдавался вперед, а губы были сурово сжаты.

- Что вы тут застыли? – раздался ворчливый голос старухи в чепце. Она поднималась за нами, задрав юбку почти до колен и выставив на обозрение серые от частых стирок подштанники. Кружева на манжетах нижних штанов порвались и уныло обвисли.

- Ждём вас, мамаша Жонкелия, - сдержанно сказал судья, не сводя с меня пристального взгляда.

- Что ждать? – буркнула старуха. – Идите в дом, пока не заработали воспаление легких. Не май месяц на дворе!

- Не май, - согласился судья и пошел вперед.

- Дрова берите с левой поленницы, - крикнула ему вслед старуха. – Они посуше! И стоят по два грошена за полено, к вашему сведению!

Судья кивнул через плечо, не замедлив шага, а мамаша Жо (я даже в мыслях с трудом выговаривала её полное имя) поравнялась со мной и вдруг шепнула:

- Только не скажи, что ты – не Эдит. Иначе закончишь свои дни где-нибудь в сумасшедшем доме.

Я застыла на месте, глядя им в спины. Сейчас мне как раз не помешала бы консультация у хорошего психиатра. Потому что ничего этого не может быть. Это не может происходить на самом деле.

- Эдит, ты идёшь? – грубо окликнула меня старуха. – А то закоченеешь совсем.

Эти слова словно пробудили меня. Только сейчас я поняла, как продрогла. Хотелось принять горячую ванну, завернуться в пушистый халат, который предлагают в отеле, выпить горячего какао…

Я торопливо поднялась по тропинке до самого верха и очутилась перед мельницей.

Мельница!..

Слишком шикарное название для такой развалюхи! Водяное колесо стояло, хотя вода так и хлестала по его лопастям. Дверь болталась на одной петле, уныло покачиваясь туда-сюда от сквозняка. Стены были добротными, и крыша покрыта яркой синей черепицей, но доски на крыльце были выломаны, а в окнах не было стекол. В щелястом вольере бродили четыре белые курицы, и пес с грустными глазами пугливо посмотрел на нас из полуразвалившейся конуры. Синюю крышу мельницы окутывали золотые и алые облака осенних берез и рябин, но это только ещё больше подчеркивало разруху и запустение.

Я растерянно смотрела, как судья внес в дом охапку поленьев (какие поленья?! кривые суковатые палочки!), осторожно ступая по крыльцу, чтобы не провалиться, а потом сама зашла под своды мельницы, чьей хозяйкой меня называли.

Внутри всё было ещё унылее. Грязный, хотя и крепкий пол, грубая мебель – явно сколоченная кем-то криворуким. И косоглазым, в придачу. Печка – когда-то побеленная и разрисованная веселым узором, а теперь черная от сажи. На столе – три корки и пара чахлых перьев зеленого лука, рядом со щербатой чашкой. Под потолком роятся мухи…

И не намного теплее, чем во дворе!..

- Сейчас согреемся, - сказал судья, присаживаясь возле печки на корточки и выгребая золу.

- Сходи, оденься, - старуха ткнула меня неожиданно крепким кулаком и указала на лестницу, ведущую вверх.

Я послушно поднялась по широким ступеням, потирая плечо, куда пришелся тычок. На втором этаже было несколько комнат, и я, поколебавшись, заглянула в них по очереди.

Ошибиться было просто невозможно – жилой была только одна комната, а остальные были пустыми до эха. Впрочем, назвать комнату жилой можно было с большой натяжкой. Окно здесь было забито досками, занавешено засаленной тряпкой, а щели между досками и рамой законопачены мхом. Стояли две кровати с тощими матрасами и одеялами, где дырок было больше, чем заплат, а вместо подушек лежали мешки с сеном. На сундуке в углу валялось платье – коричневое, с рваным подолом. Я довольно долго рассматривала его, не решаясь надеть, но больше надеть было нечего. Не щеголять же в чужой шали и в мужском пиджаке?

Платье пришлось мне точно впору, и это удивляло и пугало. Как будто тут знали мой размерчик!

«Не скажи, что ты – не Эдит…», - я вспомнила слова старухи и поёжилась.

Если это был сон – то очень странный сон. И мне хотелось бы поскорее проснуться. Но почему-то не получалось. Потоптавшись ещё в неуютной комнате, я решила спуститься. Взяла в охапку камзол судьи и пошла вниз, держась за грубо оструганные перила.

- …она не в себе, - услышала я голос судьи Кроу. – Говорит как-то странно.

- Будешь тут не в себе, - буркнула мамаша Жо. – Остаться вдовой через полгода после свадьбы!

- Для неё это такой удар? – вкрадчиво поинтересовался судья и насмешливо договорил: – Не рассказывайте сказок, что ваша Эдит безумно любила мужа и спятила от горя.

Я замерла на середине лестницы, слушая в оба уха, потому что это, кажется, касалось меня. Вернее, той самой Эдит, притвориться которой мне посоветовала старуха.

- Грешно смеяться над несчастной матерью, потерявшей сына, - сказала мамаша Жо таким трагичным тоном, словно представляла мать Гамлета. – И вдвойне грешно говорить плохое о покойнике. Мой сын был, конечно, не медок, но он заботился о нас.

- Так заботился, что его жена босиком и зимой сбежала от него в соседнюю деревню? – хмыкнул судья.

- Они просто поссорились, - невозмутимо заявила старуха. – Милые ссорятся – потом горячее любятся.

- А по-моему, у нее что-то в голове разладилось, - сказал судья резко. – Я пришлю доктора, чтобы он осмотрел вашу невестку.

- Нам нечем платить за визит доктора, - тут же сказала старуха.

- За мой счёт, - отрезал судья.

- Лучше бы на хлеб дали двум бедным женщинам, - всё равно осталась недовольна мамаша Жо. – Вы же убедились, что мой сын не оставил нам ни грошена.

- Убедился.

Я услышала, как что-то звякнуло – будто на деревянный стол бросили две монеты.

- Это за дрова, - насмешливо сказал судья.

Спустившись ещё на две ступени, я заглянула в комнату, условно служившую кухней, и увидела, как мамаша Жо прячет за пазуху серебряные новенькие монетки, а судья Кроу уже растопил печку и держал перед огнем свою рубашку, чтобы поскорее просохла. Спина у него тоже была впечатляющая – мускулистая, широкая, а на пояснице – соблазнительные ямочки. Жаль, штаны он сушил на себе.

В это время судья обернулся – будто почувствовал мой взгляд, и мне ничего не оставалось, как спуститься по лестнице и скромненько присесть на лавку у печки, положив рядом камзол судьи. Я перебросила волосы на грудь и принялась разбирать пальцами мокрые пряди. Высыхая, волосы пушились и цвет их становился почти морковно-рыжим. Я не была такой, даже когда волосы летом выгорали на солнце. Собственно, и руки тоже были не мои. С мозолями на ладонях, с обломанными неухоженными ногтями… А ведь только вчера мне сделали влажный маникюр и такой миленький френч…

- Как вы себя чувствуете, хозяйка? – спросил судья, встряхивая рубашку.

- Хорошо, - ответила я коротко, чтобы судья опять не услышал ничего странного. Наверняка, прежняя Эдит не говорила с акцентом. А может, и голос у нее был другой.

Но судью моё молчание не устраивало, и он задал новый вопрос:

- С чего это вы полезли в озеро?

- Купалась, - я опять ответила односложно.

- В это время? – черные прямые брови удивленно приподнялись. – Вы точно хорошо себя чувствуете? А зачем разделись догола?

- Может, чаю? – предложила я ему, чтобы он прекратил задавать опасные вопросы.

Мамаша Жо еле заметно дёрнулась, и я догадалась, что попала впросак. Скорее всего, чай в этом доме не подавали. И кофе – вряд ли.

- Я страшно голодная, - объявила я, вскакивая со скамейки. – Может, сообразим что-нибудь, пока господин судья просыхает?

Старуха Жонкелия поняла намек и мрачно кивнула:

- Посмотрим, осталось ли что-то в кладовой.

Судья проводил нас подозрительным взглядом, и перевернул рубашку другой стороной к огню.

Мы с мамашей Жо прошли по лестнице – на этот раз куда-то вниз, и оказались в коридоре, где пол был покрыт пылью вперемешку с мукой, а в полутьме, как две чудовищные морды с толстыми, плотно сомкнутыми губами, виднелись два каменных жернова.

Толкнув одну из дверей, старуха мотнула головой, предлагая мне зайти, и я оказалась в темноте, где пахло мышами и затхлостью. Чиркнуло кресало, затеплился огонек свечи, и в его неровном свете я увидела гладко оструганные полки вдоль стен – совершенно пустые, если не считать корзинки с десятком яиц и глиняного горшка, по-бабушкиному затянутого на горловине тканью, перевязанной веревочкой.

- Лучше пересидим здесь, - тихо сказала старуха, не глядя на меня. – Пусть этот черт уйдет.

- Какой черт? – переспросила я с раздражением. – Что происходит? И как вы узнали, кто я?

- Да я не знаю и знать не хочу, кто ты, - ответила она презрительно. – Только знаю, что Эдит утонула за четыре часа до того, как судья вытащил тебя из воды, ведьма.

Ведьма? В моём сознании тут же промелькнули сырые казематы, орудия пыток, бесстрастные физиономии инквизиторов и – как вишенка на торте – костер посреди площади.

- За языком следите, мамашенька, - посоветовала я старухе. – Никакая я вам не ведьма. А вот вы точно с какой-то чертовщиной связаны. И если это ваши проделки, я требую, чтобы меня немедленно вернули домой.

- Я такая же ведьма, как ты – жена моего сына, - фыркнула старуха. – И ты сама должна знать, как заняла её место. И для чего. И выбираться должна сама. Если сможешь.

- Бред какой-то! – воскликнула я в сердцах.

- Наверное, это моргелюты, - старуха задумчиво покрутила свечу вокруг своей оси.

- Кто?!

- Духи озера, - пояснила она. – Они утопили моего сына, а потом утопили Эдит. И зачем-то подкинули в Тихий Омут тебя.

- Никто меня не подкидывал! – ответила я бешеным шепотом. – Я упала в озеро! Меня столкнули! А вынырнула возле этой чертовой мельницы! Только получается, что не я вынырнула, - я потрясла руками перед лицом старухи. – Руки – не мои, волосы… - я схватила в кулак несколько прядей и тоже потрясла ими, - волосы – тоже не мои! И я не желаю находиться в теле какой-то там утопленницы!

- Ну прыгни обратно в Омут, - посоветовала мамаша Жо, на которую моя истерика не произвела никакого впечатления. – Если повезет – духи отправят тебя обратно. А если нет – то съедят. И рядом уже не будет мужика, который вытащит тебя за гриву и на берег.

Я застыла, вспомнив тени, утягивающие меня в глубину. А вдруг… это были вовсе не сети?..

Тут можно было сойти с ума на «раз-два», и я, плохо соображая, что делаю, схватила корзинку с яйцами.

- Правда, готовить решила? – равнодушно поинтересовалась старуха. – Так Ворона этим не купишь. Только ещё больше на подозрение наведешь.

- На какое подозрение? – я уже мало что понимала – и про ворон, и про чертей в омуте, и про утопившуюся Эдит. – Что в горшке?

- Масла немного осталось.

- Отлично, - я сунула горшок под мышку, взяла корзинку и пошла обратно в кухню, пытаясь собрать в горсточку разлетающиеся мысли.

Старуха вздохнула, загасила свечу и потащилась следом за мной, а я поднималась по ступенькам и пересчитывала все странности, что со мной случились.

Так, деревня Тихий Омут, где нет нормальных дорог и сетевых вышек… Так, озеро с какими-то водяными... И меня угораздило рухнуть в это озеро… А ещё – ворон, которого не купишь…

- Про каких ворон вы мне говорите? – спросила я у мамаши Жонкелии, когда мы уже почти поднялись до верха лестницы.

- Про серых, - огрызнулась старуха, обогнала меня и принялась шарить на полке, переставляя закопченные котелки и сковородки.

Судья Кроу, сушивший у печи рубашку, глянул на нас через плечо – быстро и подозрительно, и сейчас он так смахивал на нахохлившуюся хищную птицу…

Какая же я дура, слов нет. Рейвен - это ведь «ворон». Ворон – прозвище судьи, тут и ребенок бы сообразил. Судья, которого не подкупишь… А я разве собиралась его подкупать? Я ничего не сделала, чтобы мне нужно было подкупать судью. Или… сделала? Кто знает, что там за жизнь была у моей предшественницы…

Надо порасспросить старуху получше. Но для этого нужно избавиться от судьи-Ворона. Узнавать о жизни человека, чье тело ты заняла, лучше без лишних свидетелей.

- Мамаша, достаньте сковородку, - сказала я, поставив на стол корзину и горшок. – И миску.

Я бы взяла всё сама, чтобы лишний раз не подавать голос и не обращаться к противной старухе, но проблема в том, что понятия не имела, где что стоит в собственной (мама дорогая!) кухне, а судья Кроу следил за мной исподтишка, но пристально. Как будто только и ждал, когда я совершу какую-нибудь ошибку. Но для него-то я – просто Эдит, у которой разладилось в голове, вряд ли он заподозрил подмену. А вдруг, таких, у которых разладилось, здесь сразу отправляют в сумасшедший дом? Как предупреждала меня старуха? Мне вспомнились леденящие душу лекции по истории Нового мира – о том, как обращались в «цивилизованных» странах с теми, кто страдал отклонениями в психике, и судья сразу перестал мне нравиться.

Старуха с грохотом бухнула на стол огромную чугунную сковородку и щербатую глиняную миску. А вилку попросить – будет уместно? Вдруг у них тут вилок ещё историей не предусмотрено?

С вилками, похоже, было туго, потому что мамаша Жо протянула мне деревянную ложку на длинной ручке. Отлично. Нет, я была совсем не голодна. О еде даже думать не хотелось. Но приготовить что-то означало не участвовать в разговоре, потянуть время, подумать и… успокоиться. Прежде всего надо успокоиться.

Мне никогда не приходилось готовить в таких условиях. Особенно – в такой печи. Она была разделена поперек кирпичной полкой, и внизу горел огонь, а наверх, видимо, ставили горшки и сковородки. Вроде духовки, только температуру быстро не изменишь. Справлюсь.

Первым делом я выковорила из горшка масло. Оно было топленым. Я никогда не готовила на топленом масле, но оно, наверное, как то же самое сливочное…

Бросив масло на сковородку, я задвинула её в печь подальше, и разбила в миску пять яиц.

- Что так много? – тут же заворчала Жонкелия. – Хватило бы и трех.

- На меня не готовьте, хозяйка, - тут же тактично отозвался судья. – Я только хотел задать пару вопросов…

- Год прошел, а вы никак не уйметесь, - старуха подала мне солонку.

Думаю, сделала она это не из-за желания придать блюду вкуса, а чтобы не встречаться взглядом с судьей, который тут же уставился на неё.

- Убийство вашего сына ещё не раскрыто, - сказал он обманчиво-мягко. – Мне казалось, вы больше всех должны быть заинтересованы в том, чтобы убийцу нашли.

Убийство? Я слушала в оба уха и мигом насторожилась. Получается, мужа Эдит убили? А теперь она сама прыгнула в озеро?.. Я хотела добавить соли, но посмотрела на собственные руки, скривилась и зачерпнула соль кончиком ложки. С такими руками не то что готовить – дышать неприятно.

За неимением вилки, я взбивала яйца не самой ложкой, а её черенком. Почти как китайскими палочками, когда готовишь восточный омлет.

Мамаша Жонкелия вздохнула и села на скамейку, а судья мазнул по мне взглядом, в котором читались и удивление, и неуверенность, а потом опять принялся расспрашивать:

- Так что произошло, мамаша? Как ваша невестка оказалась в озере? Сегодня ведь ровно год, как Бриско умер? Странное совпадение.

Бриско? Я помешивала яйца, усиленно шевеля мозгами и помалкивая. Это мой муж, что ли? То есть – муж Эдит. Или ещё кто-то умер?

- Ну год, и что? – старуха всем своим видом показывала, что расспросы здесь лишние. И что судья тоже лишний. – Эдит ставила сети, оступилась.

- Сети? – уточнил судья.

- Сколько раз ещё повторить? – с раздражением отозвалась Жонкелия.

- Которые разрезанные? – последовал ещё один вопрос.

Если мамаша и попала впросак, то виду не подала.

- Не все же разрезанные. Есть и целые ячейки, - сказала она, дернув плечом. - Вы, господин судья, забываете, что мы – две беспомощные женщины, - она начала очередные стенания о бедности. – Поймается рыбка – нам уже счастье.

- А сети она как ставила? – почти ласково поинтересовался Рейвен Кроу. – С берега забрасывала?

Я смутно представляла, как ставят сети, но что-то мне подсказывало, что тащить их на середину озера заплывом вразмашку Эдит вряд ли стала.

- Вы меня в чем подозреваете? – с оскорбленным достоинством спросила Жонкелия. – На лодке она была. На лодке.

- А где лодка?

- Снесло течением.

- Хорошо, я посмотрю вдоль берега, - произнес судья с сомнением.

- Смотрите, - равнодушно отозвалась старуха.

Масло уже разогрелось, я хотела взять сковородку, но тут сообразила, что нет ни прихватки, ни полотенца. И как теперь?..

Мамаша Жо присвистнула, подзывая меня, и сунула мне в руку какую-то грязную засаленную тряпку. Да, чудесная прихватка. Понятно было, почему судья отказался от угощения в этом доме. Мало найдется охотников поесть у нерях.

Но за неимением лучшего пришлось воспользоваться тряпкой. Я достала сковороду и осторожно, тонкой струйкой, вылила растопленное масло в яйца, продолжая помешивать их черенком ложки.

Судья не обратил на это внимания, а старуха вытаращила глаза. Правда, она сразу же потупилась, предоставив мне безумствовать на своё усмотрение. Они тут омлетов никогда не видели, что ли?

Я вылила яично-масляную смесь в сковороду и поставила её обратно в печь. Сейчас минут десять и… Блин, у них тут и часов, наверное, нет. Придется следить так, на глаз. Вооружившись ложкой, как мечом, я сделала вид, что целиком и полностью увлечена омлетом, но судья не унимался и снова взялся за меня.

- Так это был несчастный случай, хозяйка? – спросил он настойчиво.

- Да, - ответила я, гипнотизируя омлет.

- Значит, вы ставили сети?

- Да.

- С лодки?

- Да.

- Упали, а лодка уплыла?

- Да, - я готова была сама залезть в печку, только бы избежать расспросов. Потому что ничего хорошего они не обещали. Теперь мне казалось, что это судья расставляет сети.

- А разделись вы в лодке?

- Да.

Какая ему разница, где я раздевалась? Может, его так потрясла голая попка Эдит, что только об этом и спрашивает?

- То есть когда я найду лодку, в ней будет ваша одежда? – спросил судья, и я поняла, что попала прямо в сети.

- Да, - ответила я обреченно.

Существует ли вообще эта лодка? И что я буду врать, если окажется, что в ней нет одежды Эдит? Вооружившись тряпкой, я вытащила сковородку из печи и поставила прямо на стол, за неимением подставки. Омлет получился куда лучше, чем я ожидала – желтый, пышный, маслянистый даже на вид и отлично пах безо всяких приправ.

Жонкелия вытянула шею, разглядывая мою стряпню, и даже судья задумчиво смотрел на сковородку. Будто удивлялся: как в таком свинарнике можно было приготовить что-то сносное.

- Готово, - объявила я, не зная, что делать дальше.

Ели в этом доме из общей посуды или каждому полагались тарелки? Мамаша Жонкелия поднялась и выудила откуда-то фаянсовые блюдца. Было странно видеть белоснежную и тонкую посуду после деревянной ложки и засаленной прихватки, но я невозмутимо разделила омлет на порции и выложила на тарелки. На разрезе омлет был пористым, как губка. Украсить бы его обжаренным шалфеем – и можно подавать в элитном ресторане.

Судья отказался от угощения, но когда старуха поднесла ему блюдце, взял его.

- Ложки остались только деревянные, - буркнула мамаша Жо, раздавая нам столовые принадлежности, взяла свое блюдце и уселась обратно на лавку, вытянув ноги, а потом принялась уписывать омлет так, будто не ела неделю.

Поколебавшись, судья тоже попробовал кусочек, а потом ещё один, и ещё, и только я не могла заставить себя проглотить хоть крошку.

- Вкусно, - похвалил судья. – Спасибо, хозяйка.

Несколько замечательных минут он молчал, поглощая омлет, а доев, поблагодарил ещё раз.

- На здоровье, - ответила я радушно и не менее радушно предложила: - Позвольте, я вас провожу? Вы же торопитесь, наверное. И так много времени потеряли с нами.

- Не потерял, - он поставил пустое блюдце и положил ложку. – Я нарочно заехал к вам. Хотел кое о чем спросить.

- Она чуть не утонула, - хмуро заявила Жонкелия, не поднимая глаз от тарелки. – Оставьте вопросы на завтра.

- Не волнуйтесь, надолго не задержу, - голос судьи опять стал бархатисто-мягким, и ничего хорошего этого не обещало. – Мамаша, оставьте нас, будьте добры. Хочу поговорить с хозяйкой наедине.

Наедине! Я чуть не уронила ложку. Не желала я говорить с ним наедине!

- Дайте ей отдохнуть… - забубнила старуха, но судья решительно прервал её.

- Сходите в огород, мамаша, - сказал он тем же тоном, каким я предлагала его выпроводить. - Проверьте, как репа растет. Или боитесь, что ваша невестка расскажет что-то лишнее?

Жонкелия со стуком поставила блюдце на лавку, тяжело поднялась и пошла к выходу, предоставив мне выплывать самой.

Мне стало холодно, хотя от печки тянуло жаром. Отказаться? Упасть в обморок? Убежать и спрятаться?.. Но я продолжала сидеть, спрятав босые ноги под подол платья. Судья подкинул в печь ещё пару поленьев, дожидаясь, когда мамаша Жонкелия уйдет подальше, а потом произнес:

- Не хотите рассказать мне правду?

Глава 2

Какую правду? Что я – не Эдит? Или есть ещё какая-то правда, связанная с покойницей? И что же мне ответить? Или не отвечать?..

- Какую правду? – спросила я, прикинувшись наивняшкой. – Господин судья, я ничего не скрываю.

- Вам кто-то угрожает? – он посмотрел на меня в упор.

Глаза черные, темные, как у цыгана. Я утонула в них почище чем в озере Ллин Пвилл. Ресницы были длинными и пушистыми, как у девушки, и я совсем некстати вспомнила старинную валлийскую загадку про такие глаза и ресницы: вокруг озера камыш растет.

Ой! Ну дались мне эти озера!..

- Никто не угрожает, - заверила я судью совершенно искренне. Мне ведь никто не угрожал. А что касается Эдит…

- В прошлый раз я предупреждал вас, что молчать может быть опасно, - судья сел на лавку рядом со мной, оперевшись локтем о колено и заглядывая мне в лицо. – Не глупите. Я ни на полслова не поверил в сегодняшнюю историю. Доверьтесь мне, я помогу. Если вы знаете что-то об убийстве вашего мужа, то самое время рассказать. Потом может быть поздно.

- Почему вы решили, что это убийство? Он ведь утонул, – пробормотала я, потому что чувствовать вот так, очень рядом, мужчину, у которого цыганские глаза и потрясающие ямочки на пояснице – это то ещё испытание.

И если бы я хотя бы была красоткой с балаяжем и маникюром! А когда ты – рыжая грязнуля с обломанными ногтями…

Вздохнув поглубже, я приказала себе не думать о мужчине слева от меня. Вообще запретила себе даже смотреть налево.

– Это был несчастный случай, господин судья.

- Несчастный случай? – он, кажется, слегка оторопел. – Ему голову прострелили, хозяйка. Серебряной пулей, между прочим. Вам ведь известно, что это значит?

Тут уже оторопела я и начала заикаться даже в мыслях. Прострелили голову? С-серебряной пулей? А как же мамаша Жонкелия говорила, что водяные забрали её сына, а потом и невестку? Получается, старуха соврала? Или не знала, что беднягу Бриско застрелили?..

- Эдит, - голос судьи стал не просто вкрадчивым, а супервкрадчивым. – Я помогу, только не молчите. Молчание может быть приговором…

И этот черный лис… то есть ворон взял меня за руку, ободряюще пожимая ладонь. Я прекрасно знала, что он пытается что-то выудить у Эдит, и поэтому пускает в ход коварные штучки вроде «взять за ручку, посмотреть в глазки», но это действовало! Я не только готова была открыть ему все свои тайны, но и выудить все тайны из памяти покойной мельничихи.

- Вы ведь расскажете, что произошло? – намурлыкивал мне на ухо судья. – Ну же, Эдит, смелее…

- На самом деле… - заговорила я, но голос подвел – так я разволновалась. – Всё не просто…

- Я пойму, - ласково кивнул он.

- Я не…

Каким-то случайным образом взгляд мой скользнул мимо лица судьи – на окно, в котором не было стекол.

Стекол не было, зато была невообразимо страшная рожа – бледная, плоская, без носа, с черными глазами без белков, с широким безгубым ртом, в котором поблескивали два ряда острых треугольных зубов. Как у акулы! Это уродство обрамляли повисшие серые волосы, с которых сочилась вода.

- А-а-а… - шепотом закричала я, потому что в груди сдавило, а в горле словно застрял комок из газет.

Теперь уже я ухватилась за судью двумя руками, прижавшись к нему и чуть не прыгнув на колени. Он резко обернулся, но за мгновение до этого бледная рожа скользнула в сторону и исчезла.

- Что там такое? – судья хотел вскочить, но я вцепилась в него, не отпуская.

Меня колотила крупная дрожь, а желудок предательски сжимался. Хорошо, что я не съела жирный омлетик. А то сейчас меня бы вывернуло наизнанку.

Рейвен Кроу всё-таки оторвал меня от себя и подбежал к окну. Вряд ли он там что-то увидел, потому что когда отошел от окна, лицо у него было разочарованным.

- Ну, хозяйка? – заговорил он, оставив мурлыканье. – Кто это был? Кто-то следит за вами? Это Жонкелия?

Я честно пыталась ответить, но слова застревали где-то в горле.

- Ещё не наговорились? – стоило только назвать имя – и появилась хмурая мамаша Жо. – Может, хватит, господин судья? Там холодно, между прочим. Если желаете допросить – вызывайте официально, а не выгоняйте бедную женщину из дома, - тут она заметила, как меня трясет, и воинственно скрестила руки на груди. – Вы с ней что сделали? Вы ее пытали, что ли?

- Это вы сейчас подглядывали в окно? – спросил судья без обиняков.

- Я?! Да за кого вы меня принимаете? – мамаша побагровела, и сыграть это было просто невозможно. – Я – уважаемая женщина…

- Там никого не было, - ухитрилась выговорить я. – Мне правда очень плохо, господин Кроу. Если не возражаете – продолжим беседу завтра.

- Какое – завтра?! – возмутилась старуха. – Да ей неделю надо отлеживаться после вашего допроса!..

Судья смерил меня взглядом, посмотрел на мамашу Жонкелию, процедил сквозь зубы:

- Я заеду завтра, - и вышел, едва не сорвав дверь с последней петли.

- Вот тебе и курочка-цекотурочка, - изрекла старуха что-то непонятное и выглянула в щелку между дверью и косяком. – Ушел. Точно ушел. А ты, - она фыркнула, - ты бы лучше помалкивала. «Продолжим беседу!». Принцесса, что ли? Запомни, ты – вдова Бриско Милларда, моего сына. И только попробуй сболтнуть что-нибудь лишнее.

- А что это вы мне угрожаете? – ответила я воинственно, хотя всё ещё стучала зубами от страха. – Не вы ли, мамаша, утопили свою невестку?

Если бы я была убеждена, что это старуха приложила руку к убийству Эдит, я бы не была такой смелой, но что-то подсказывало обратное. Наоборот, старухе отчаянно нужна была Эдит Миллард. Любая – с того света, зомби или просто говорящий манекен.

Я ждала, что сейчас старуха накинется на меня, возмущаясь, что её – такую хорошую и уважаемую, обвинили в преступлении, но мамаша Жонкелия вдруг всплеснула руками и села на лавку, рядом с пустым блюдечком.

- Утопила! – воскликнула она насмешливо и горько. – Да это озеро черта лысого утопит, не то что дурочку Эдит! Говорила я Бриско – не нужна нам эта проклятая мельница…

- Эм… а кто заглядывал в окно? – спросила я, невольно покосившись в сторону разбитого окна, но никаких рож там сейчас не наблюдалось.

- А что ты видела? – спросила Жонкелия с любопытством и опаской.

Я описала безносую морду с мокрыми волосами, и старуха побледнела, переплела пальцы и забормотала что-то себе под нос. По-моему, она молилась. Я не знала ни одной молитвы, поэтому подождала, пока мамаша закончит и снова спросила:

- Так кто это был?

- Это моргелюты, духи озера, - обреченно сказала Жонкелия. – Раньше они только в озере сидели, а теперь на берег выбрались. Хвала небесам, ещё в дом не залезли. Я тут везде полыни развесила, помогает от нечисти.

- Отличное средство, - съязвила я. – Полынь – это самое оно против зубастых утопленников.

- Это не утопленники, - строго поправила она меня. – Это – моргелюты, духи озера. Я говорила Бриско, но он не верил в них. Всё смеялся…

М-да, история. Я бы тоже не верила, если бы собственными глазами не увидела ту бледную рожу.

- Бриско не верил, смеялся, - старуха покачала головой. - И где он сейчас? Они его утопили.

- Постойте, мамаша, - перебила я, - сочувствую вашему горю, но судья сказал, что вашего сына застрелили серебряной пулей. И пытался вызнать у меня… то есть у Эдит… не знаю ли я что-нибудь об убийстве. Я знаю? То есть Эдит - знает?

- Ничего она не знает, - покачала головой Жонкелия. – Бриско погиб ночью, мы с Эдит спали. А утром нашли его в воде у берега, рядом с сетями.

- И с пулей в голове?

- Там была кровь, - нехотя признала она, - и у него была рана на голове, но его точно утопили духи озера. Они мстили, что Бриско потревожил их покой.

- Может, вы мне всё расскажете? – предложила я. – С самого начала и подробно. Раз уж мы теперь, выражаясь образно - в одной лодке.

- Прекрати так говорить! – возмутилась она и превратилась в прежнюю мамашу Жо. – Не строй из себя принцессу!

- Может, я и в самом деле принцесса, - ответила я с достоинством, - вы ведь этого не знаете. Вообще-то, меня зовут…

- Эдит Миллард! – она ткнула костлявым пальцем в мою сторону. – И если сболтнешь что-то другое, особенно про моргелютов, тебя точно примут за сумасшедшую. А я не хочу закончить свои дни среди умалишенных, и всё равно ни в чём не признаюсь.

- Вы разве что-то натворили, чтобы в чем-то признаваться? - сказала я миролюбиво. – Ну, рассказывайте, что тут происходит, и что случилось с вашим сыном и невесткой.

- Доем? – мрачно спросила она, указывая на мою порцию омлета.

Я молча пододвинула к ней тарелку, и старуха схватила её с жадностью человека, который давно не ел ничего вкусного.

- Мы с Бриско не местные, - начала она свою историю, сметая омлет со скоростью пылесоса. – Отец у него был из Тихого Омута – шалопай беспутный. Но сапожник хороший. Пришел в столицу, а я там служила в пекарне напротив сапожной мастерской. Мы поженились, родился Бриско, потом Бриско женился, а потом в столице – чума. Я овдовела, Бриско овдовел, и мы решили уехать. Сюда уехать. Бриско скопил немного, хотели купить тут маленький домик – огород развести, сапожничать, только Бриско вдруг взял и арендовал землю на берегу озера. Пришел, помню – глаза горят, будто клад нашел, показывает мне договор с графской подписью и говорит: «Скоро мы с вами, мамаша, заживем богаче графа! Да что там! Богаче короля заживем!». Я ему говорю: ты, мол, свихнулся, у озера земля плохая, там ничего расти не будет, и жилья нет – одна развалюшка стоит. А он мне: не волнуйтесь, мамашенька, через пару лет вы эту развалюху не узнаете. И что ты думаешь? – старуха облизала ложку и с сожалением посмотрела на блюдце, на котором не осталось ни кусочка омлета, - года не прошло, как он построил здесь мельницу, устроил птичник, прикупил пару лошадей, нанял работников… Я у него спрашиваю: Бриско, откуда у тебя столько денег? А он мне с хохотком отвечает: так это от курочек, мамашенька.

- Заработал на курицах? – я невольно увлеклась историей о своем покойном муже. Вернее, о покойном муже покойной Эдит… вернее… Я совсем запуталась и предпочла не думать пока о сложностях переселения в другой мир. Лучше разузнать побольше об этом Бриско, об Эдит, а тогда уже можно будет поломать голову – зачем я здесь и кто меня сюда притащил.

- На каких курицах! – скривилась Жонкелия. – Да, птичник у нас был хороший, Бриско купил ливорнских куриц, а у них самые крупные и вкусные яйца. Только продавал он на рынок десятков пять за неделю, иногда и меньше. Не те это деньги, чтобы мельницу поставить и черепицей ее покрыть. И за аренду земли надо было платить – каждый месяц по серебряной монете. Я однажды вижу – Бриско золотом расплачивается, да ещё смеется – серебра у него нет. Тогда я и поняла, что тут нечисто. Спрашиваю: где золото взял? А он мне: всё курочки, мамашенька, курочки. Так и не добилась правды. Год назад он женился на девице из соседней деревни. Не понимаю, что он в ней нашел, - старуха смерила меня взглядом, - рыжая, ума – кот наплакал, приданого никакого - круглая сиротка, нос как фичка и глаза маленькие, как у крота…

- У крота?! – я принялась ощупывать свое лицо, кося глазами на нос.

Мне ещё и в дурнушку повезло попасть? Но лицо по ощущениям было моим, и ничего у меня нос не фичка, и глаза не маленькие.

- Зеркало у вас есть? – спросила я.

Старуха кивнула на полку, и я нашла там осколок зеркала – запылившийся, тусклый. Я протерла его рукавом и посмотрела почти со страхом, ожидая увидеть что-то вроде зубастой физиономии, заглянувшей в окно.

Но лицо было моим, а я всегда считала себя если не красавицей, то точно милашкой. И нос у меня - никакая не фичка! Мужчинам, между прочим, нравятся вздернутые носики. Это пикантно. И глаза нормальные.

- Вы что на меня наговариваете? - разозлилась я на Жонкелию, а потом вспомнила, что не это главное – как она оценивает внешность Эдит. Или мою внешность. Главное, что тут произошло, и почему я теперь здесь. – Ладно, не про внешность речь. Дальше что было? – спросила я, очень недовольная собой. Потому что мне всё больше казалось, что я превращаюсь в эту самую Эдит, и всё больше волнуюсь о жизни в этом мире, хотя надо думать о том. Ведь я – не жена мельника. То есть не вдова. Я – Светлана…

- А дальше Бриско утопили, - прервала мои размышления старуха. – И всё. Денег не стало. Мы всё продали, есть нечего, второй месяц не можем заплатить ренту за землю, и граф может в любой момент нас выселить. Выгнать на все четыре стороны. В договоре аренды указано, что мы не должны задерживать с оплатой дольше, чем на три месяца.

- Постойте, постойте, мамашенька, - я потрясла головой. – Пусть сын не оставил вам денег, но вы говорите, у вас куча кур, у вас мельница. Да мельники всегда жили богато! Хлеб-то молоть вы не разучились? А если не тянете – продайте мельницу и купите домик в деревне.

Прозвучало это, как в надоевшей рекламе, и я невольно фыркнула.

- Какая умная, - огрызнулась Жонкелия, зыркнув исподлобья. – Мы хотели продать эту проклятую мельницу, но Закхей Чарлтон, графский мельник, всех отвадил, а сам не даёт полную цену. За те грошены, что он предлагает, и конуру собачью в Тихом Омуте не купишь. Потом кто-то прирезал всех кур, остались шесть, и даже петуха нет на развод. Мельничное колесо стоит – никак не удается запустить. Срезаешь водоросли, срезаешь, а наутро они опять всё опутали. Это мстят моргелюты. Бриско растревожил их, и поплатился за это. А мы с Эдит – что мы могли сделать против нечистой силы? И ещё долг… Бриско говорил, что расплатился с плотниками и горшечником за строительство мельницы, а они принесли расписки, что он им ещё должен. И сейчас начисляют проценты каждый месяц…

Я услышала незатейливую, но такую печальную историю, как две осиротевшие женщины распродали сначала живность – лошадей, коров и коз, потом мебель, потом начали продавать одежду и посуду, но погасить долг так и не смогли.

- Кредиторы наседают, - закончила рассказ Жонкелия, - мельница стоит, Чарлтон каждый день сюда таскается – сказал, что через два месяца мы сами отсюда уберемся, и всё достанется ему даром. А ещё моргелюты… окна побили, двери сорвали, бродят вокруг, даже днём уже бродят… Вот у бедняжки Эдит в голове и разладилось. Она и так трусиха была, а тут совсем свихнулась от страха. По ночам кричала, говорит – и заикается, и оглядывается, будто её кто-то подслушать может. Или забьется в комнате в угол кровати – и сидит так целый день. Сегодня утром вскочила – и к озеру. Я за ней, а она кричит, что не может так больше. И в воду… Я четыре часа просидела на берегу, просила моргелютов, чтобы они её отпустили. А потом появляется судья – конь в мыле, сам – как на пожар, спрашивает, где Эдит. Я ничего ответить не успела, и тут выныривает рыжая башка и начинает звать на помощь. Судья полез тебя спасать, а я думала, что точно с ума схожу – Эдит ведь столько времени пробыла в воде. Только когда судья тебя вытащил, я сразу поняла, что ты – не Эдит. Не знаю уж, откуда моргелюты тебя вытащили, но я этому рада. Потому что Эдит – наследница Бриско. Наследство положено жене, а матери ничего не достаётся. Если узнают, что Эдит погибла или сошла с ума, то меня сразу выгонят. Граф Фуллартон точно своего не упустит. Мне тогда только и останется - милостыню просить.

Если раньше мне было жалко старуху и её непутевую невестку, то после последних слов от жалости не осталось и следа.

- Так вы не за меня или невестку переживали, - сказала я, с трудом сдерживаясь, - а боялись добрище своё потерять? Душевная вы женщина.

Она вскинула голову и взглянула на меня почти свирепо:

- За добрище? Ты хоть знаешь, что такое – голодать и остаться без крыши над головой, когда зима? Когда нет дров, чтобы согреться? Когда нечего поесть, никогда не найдешь даже сухаря заплесневелого? Вот эти две монеты, - она выудила из-за пазухи и показала мне два новеньких серебряника, - это плата за мельницу за два месяца. А потом у нас будет ещё три месяца, пока по договору аренды нам можно будет отсрочить платежи. Глядишь, как-нибудь протянем зиму, а там…

- А там ваши курочки начнут нести золотые яйца, - подхватила я зло. – Все четыре!

- Шесть, - поправила она меня.

- Да хоть десять, - отрезала я. – Только если сидеть на попе ровно, так и просидите, пока вас из дома выкинут. Без средств к существованию.

Вместо того чтобы рассердиться, она покачала головой и вздохнула:

- И откуда ты такая на мою голову свалилась? И говоришь странно, и яйца черенком ложки размешиваешь. Надеюсь, ума у тебя побольше, чем у Эдит, и в озеро ты, как она, не полезешь.

Она сказала это и не удержалась – бросила на меня быстрый и опасливый взгляд. Старуха, действительно, боялась остаться без невестки. Боялась, что погонят на улицу. Как собаку. А ей – лишь бы крыша была над головой, пусть и в компании с зубастыми водяными духами.

Духи… моргелюты…

Я вспомнила отвратительную морду в окне и поёжилась. Нет, в озеро я точно не полезу. Не хочется там встретиться с тварями, у которых зубы, как у акулы. А судья не побоялся полезть за мной в озеро… Вернее – за Эдит… Судья… Ему-то что прибило искать вдову мельника?

- Зачем приехал судья? Что ему нужно было от Эдит? – спросила я у Жонкелии.

- Кто ж его знает, - ответила она. – Ворон – он тоже с придурью. Вроде бы сначала как человек – и разговаривает, и ведет себя, и вдруг на него как что-нибудь найдет – говорит какую-то ересь. И не понять с кем говорит. Недаром его из столицы выгнали.

- Выгнали?.. – машинально переспросила я, думая о событиях этого странного дня.

- Ну, сослали, - объяснила старуха. – Король отправил в ссылку. С запретом появляться в столице десять лет.

- А за что король отправил?..

- Откуда мне известно? – Жонкелия начала раздражаться. – Наверное, сунул нос туда, куда не следовало. Только он ничему не научился и продолжает и здесь совать нос куда не следует.

- Если он – судья, ему это по должности положено.

- Много чего ему не положено, - фыркнула она и уставилась на меня, оперевшись ладонями о колени. – Ты-то что будешь делать? Признаешься, что не Эдит?

- Признаться я всегда успею, - ответила я задумчиво. – А пока давайте-ка в комнате уберем, мамашенька. Мне тут ночевать, скорее всего, а вы такой свинарник там развели… А потом я хочу осмотреться и побольше узнать про ваших моргелютов. Скорее всего, это именно они меня сюда и притащили. Ну и курочек ваших проведаем. Есть-то нам что-то нужно.

Глава 3

С уборкой и стиркой мы с Мамашей Жонкелией провозились далеко за полдень. Первым делом я решила привести в порядок жилую комнату. Мы вынесли все тряпки, перестирали и развешали их, понадеявшись, что они просохнут до вечера. Солнце выглянуло из-за туч и светило тепло и ласково, но на берегу озера уже вовсю царила осень, и ночь обещала быть холодной.

Я вымела из комнаты весь сор, убрала паутину, висевшую по углам, оторвала доски на окне, чтобы помещение проветрилось, и на славу отдраила дощатый пол.

Дощатый пол – это вам не линолеум тряпочкой протирать, и после него я с сожалением посмотрела на свои руки. Красные, обветренные – они были ужасны. И нет никакого крема, чтобы сделать смягчающую масочку, и скраба тоже нет. И перчаток. И пилочки для ногтей.

Вздохнув, я отправилась стирать. Я выстирала белье и платья Эдит, которые обнаружила в сундуке. Платьев было всего два, поношенных, со следами штопки.

Пока белье сушилось, я прошлась по мельнице, чтобы получше рассмотреть своё наследство. Вернее – наследство бедной мельничихи.

Бриско постарался на славу и отгрохал крепкую, добротную мельницу, и колесо было новое, с широкими лопастями. Только стояло, застряв намертво. Вымокнув от брызг воды, я попробовала повернуть его, но оно не сдвинулось ни на сантиметр. Ладно, этим можно будет заняться позже.

Постройки во дворе никуда не годились. Причем, я видела, что доски на курином вольере и на коровнике были новыми. Но глядя на них, создавалось впечатление, что над Тихим Омутом пролетел ураган с нежным именем. Неужели всё это устроили эти самые… моргелюты? Зачем им ломать постройки?.. Пытались забраться в дом?.. Если у них такая силища…

Мои страхи развеяла Жонкелия.

- Топить-то чем-то нужно, - пояснила она, - ведь за дрова тоже надо платить. Здесь в округе валежника мало, а свалить дерево – это женщине не под силу. Да и нельзя здесь рубить деревья, пока земля принадлежит графу Фуллартону. Он сразу заметить и штраф затребует.

- Кто такой этот Фуллартон? – спросила я, когда полезла осматривать голубятню позади коровника, а Жонкелия осталась внизу, придерживая лестницу. – Богатый бездельник? Молодой или старый?

- Скорее – молодой, - рассказала старуха. – Но он не бездельник. У него тоже мельница. Не на этом озере, а по ту сторону Тихого Омута. Пока был жив Бриско, туда ездили только из города, кто не знал про нас, а местные все мололи только здесь. Граф очень из-за этого злился. Но Бриско исправно платил налоги и аренду, поэтому придраться было не к чему. Зато теперь графский мельник жирует. Все ездят только к нему.

- Правильно, конкурентов-то теперь нет, – я с трудом открыла рассохшуюся дверь и заглянула внутрь голубятни. – А почему ездили на вашу мельницу? Ваша мука была лучше?

- Мука была лучше, и мололи мы быстрее, - объяснила Жонкелия. – Бриско сделал запруду, и колесо вращалось, как сумасшедшее. Жерновов у нас всего два, но они большие. И тяжелее, чем на графской мельнице. А сейчас… всё стоит.

Голубятня была пустая, только ветер гонял по углам пыль, листья и сухой птичий помет. Вдоль стены располагались двенадцать насестов, но я не увидела ни клеток, ни ящиков с травой, чтобы птицы могли вить гнезда. Окно было открыто и зафиксировано палочкой-держателем. В нем единственном сохранились стекла. Будто голубятня ждала, когда ее обитатели вернуться.

Я припомнила, что голубятня в глухие века средневековья была привилегией дворянства. Поэтому мне показалось вдвойне странным, что мельник Бриско устроил голубятню возле своего дома. Хотел похвастаться достатком?

- А где голуби, мамаша? – крикнула я сверху.

- Не было голубей, - ответила старуха, задрав голову. – Бриско не успел их завести.

Не успел завести, а птичий помет по углам откуда? Может, дикие птицы залетали? Но зачем тогда держать открытым окно? Не найдя ответ для этой загадки, я спустилась на землю, и мы с Жонкелией отправились в огород.

Голубятня стояла позади всех построек, у самой кромки леса, а огород старуха разбила рядом с мельницей, чтобы легче было таскать на грядки ил для удобрения и воду для поливки.

Честно говоря, более жалкого огорода мне ещё видеть не приходилось. На кривых длинных грядках уныло торчали зеленые перья репчатого лука. Я вырвала пару головок – крупные, но тот самый сорт, который горький и острый. Лучше бы посадили что-то вроде сладкого крымского лука. Его хотя бы можно есть просто с хлебом. А этот лук хорош только для приправы мяса.

Больше в огороде ничего не уродилось, а что было – Жонкелия с моей предшественницей выдрали до последнего корнеплодика. И свеклу, и репу, и капусту.

- Да, не густо с урожаем, - признала я, оглядывая грядки. – И как вы планировали протянуть на таких запасах зиму?

Жонкелия посмотрела на меня хмуро, и я со вздохом переиначила вопрос:

- Что есть-то собирались зимой?

- Что есть – то и собирались, - огрызнулась она.

- У вас курятника нет, одна крыша, - сказала я. – Зимы здесь холодные? Не боитесь, что курицы передохнут?

- Куриц забрали бы домой.

- Вот уж нет, - отрезала я. – Не хватало ещё куриц дома. Устроим их в голубятне. Лазать туда, конечно, не очень удобно, но можно поставить жаровню, будет тепло. Может, куры даже зимой станут нестись.

Я сама не заметила, как стала рассуждать так, словно собиралась зимовать в Тихом Омуте. А что, если придется?.. От одной мысли у меня мурашки по коже побежали. Нет, спасибо. Я хочу домой, к цивилизации, где горячая вода и туалет с удобствами…

- Жаровни нет, - старуха вернула меня из мечтаний о том мире в реальность этого.

- А вот это – уже проблема, - признала я. – Нам нужны жаровня, теплая одежда и мука, чтобы хоть лепешек испечь. Есть яйца каждый день – так себе перспектива, - я заметила недовольный взгляд мамаши Жо и поправилась: - Приедается - яйца каждый день. И вообще, смешно, что на мельнице муки нет.

- Запусти жернова, если такая умная, - огрызнулась она и пошла собирать просохшее белье.

Я осталась во дворе, задумчиво глядя на синюю гладь озера. Вдруг я здесь надолго? На зиму? На год? Вдруг долго не смогу найти дорогу назад? То, что не смогу быстро – я в этом даже не сомневалась. Потому что не известно как я сюда попала – случайно или по чьей-то воле. Если случайно, то глупо лезть обратно в озеро, чтобы отыскать портал между мирами. Если по чьей-то воле – то потребуется время, чтобы этого кого-то найти.

А зима, между прочим - не шутки. Это тебе, Светочка, не в городской квартире с центральным отоплением на снежинки за окном любоваться. На секунду мне стало страшно и тоскливо. Я снова посмотрела на свои руки и спрятала их за спину, чтобы не огорчаться лишний раз.

- Эй, хозяйка! – раздался позади меня грубый хриплый голос. – Не передумали? Пока предложение в силе – десятка серебром!

Я оглянулась, сообразив, что зовут именно меня (Эдит, конечно же, Эдит! но что поделать, если мы с ней уже сроднились?), и обнаружила, что возле покосившейся низкой изгороди, в проеме, где выломаны доски, стоит крайне неприятный тип. Ему было лет сорок на вид. Был он хмурым и рыхловатым, с красными толстыми щеками и маленькими пронзительными глазами, с жидкими черными волосами на висках и макушке, с кустистыми бровями, и ещё он грыз зубочистку, перекидывая ее из одного угла пухлогубого рта в другой.

Одет он был просто, но во все новенькое, а сапоги просто ослепляли блеском. Он хотел молодцевато перепрыгнуть через забор, но живот помешал, и, позорно провалившись на этом испытании, тип с зубочисткой поступил проще – пролез в дыру в заборе и встал своими блестящими сапогами прямо на луковую грядку.

Этого нельзя было стерпеть, особенно, если учесть, что лук был почти единственным средством существования на этой обнищавшей мельнице.

- Хозяйка… - вальяжно начал тип с зубочисткой, но я совсем не вальяжно его перебила.

- Эй, дядя! – прикрикнула я, потому что каблуками с набойками он давил луковицы, как гнилую картошку. – А ну – шаг в сторону! Не видишь, у меня тут огород?

- Огород? Это? – процедил он, но с грядки сошел и брезгливо вытер сапоги о траву. – Что с продажей, хозяйка? Вы подумали? Повышать цену больше не буду. Провороните – мельница уйдет за бесценок.

На новеньких штанах была мучная пыль, и я догадалась, что, скорее всего, это был тот самый графский мельник, который устранял конкурентов. Который не дает за мельницу настоящей цены.

Конечно, продать её было бы лучшим решением. Продать и купить домик с нормальным огородом и каким-нибудь фруктовым садиком, если здесь растут фрукты – с этим и справиться легче, особенно – женщине. Особенно – если она из другого мира и только вчера носила маникюр, а землю видела только в цветочном горшке на окне. Продать можно, но я понятия не имела о расценках в этом мире. Наверное, десять серебряных монет – это очень мало. Десять монет – это десять месяцев аренды, и то – не жилья, а земли. А мамаша Жонкелия сказала, что граф ссудил эту землю совсем даром.

- Десять – мало, - сказала я деловито. – И вам это прекрасно известно, так что прекратите говорить глупости.

- Глупости? – хмыкнул он и огляделся. – У вас просрочка по аренде третий месяц. В ноябре граф выставит вас вон, и я получу эту развалюху даром.

Так бы и было, но мельник не знал о двух серебряных монетках, что Жонкелия выклянчила у судьи, а я знала, и они-то заставили меня чуток принаглеть и совсем не чуток приврать. Главное – пока избавиться и от этого типа. Эй, дайте же несчастной переселенке в другое тело хотя бы освоиться? Чего навалились-то все разом? Сначала судья, теперь мельник…

- За аренду будет заплачено сегодня же, - небрежно ответила я, уперев руки в бока, чтобы выглядеть побойчее. – И к вашему сведению, одной черепицы на этой крыше, - я мотнула головой в сторону мельницы, - больше, чем на двадцатку серебром. А голубятня – та и вовсе картиночка.

- С чего бы это на двадцатку? – огрызнулся мельник, и я поняла, что попала в точку. – За нее восемь дадут, не больше. А голубятня ваша никому не сдалась. Придумали ещё – голубей разводить! Кому они нужны? Перевод корма, а мяса – с горсточку! Десять серебром – и ни горшеном меньше.

- Отвечу через месяц, - ледяным тоном произнесла я, назначив максимальный срок отсрочки. За месяц я или вернусь обратно или точно разберусь, что тут к чему и почём. – Потому что через неделю приезжает покупатель, он хочет посмотреть мельницу и обещает за неё побольше десяти монет.

Тип так и подпрыгнул, и зубочистка вывалилась изо рта.

- Какой такой покупатель? – возмутился он. – Врете вы всё, хозяйка! Никто в округе не купит вашу мельницу.

- А я и не про округу говорю, - отрезала я. – Приедет покупатель из города. Ему врачи сказали переселиться в деревню, поближе к природе. Вот он и задумал стать мельником – доходно и нехлопотно. Если предложит полную цену – это вы останетесь с носом.

- Кто он? – выпалил мельник.

- Ха-ха, - мрачно сказала я ему в лицо. – Так я вам и назову его имя. Месяц. А потом поговорим.

Этой фразочкой я осталась довольна, потому что мельник побледнел, потом побагровел, потом достал из кармана новую зубочистку и крепко прикусил ее.

- Доиграетесь, - пообещал он с угрозой. – Решили из себя строить настоящую хозяйку? Не поздновато ли? Всем уже известно, что вы – две курицы, только и способные, что бестолково квохтать!

Больше всего хотелось обозвать его в ответ. Петухом, например. Он и в самом деле походил на жирного, обнаглевшего петуха. Но я решила не ругаться намертво, потому что покупатель из города существовал только в моем воображении. Кто знает – может, придется продавать мельницу именно этому мерзкому типу. И тогда он даже десятку пожалеет.

Но и бояться его не стоило. Или хотя бы стоило показать, что его никто не боится.

- Всего доброго, - послала я графского мельника. – Вон дыра в заборе – назад и с песней. Я сказала – месяц. А там - посмотрим.

- Посмотрим, посмотрим, - пообещал он и с кряхтеньем протиснулся обратно за изгородь. – Только когда будем смотреть, я десятки точно не дам. Восемь серебром – красная цена вашему хлеву!

- Там разберемся, у кого хлев, - крикнула я ему вслед, когда он, широко шагая и зло размахивая руками, двинулся к дороге, где стояла коляска, запряженная каурой лошадью.

- Ух ты, - услышала я за спиной и оглянулась.

Мамаша Жонкелия стояла с охапкой стираного белья и тоже смотрела вслед мельнику.

- С чего – «ух»? – спросила я, ещё не остыв от короткого, но динамичного разговора.

- «Ух» – потому что Эдит так точно не заговорила бы, - пояснила Жонкелия. – Настоящая Эдит заплакала бы. Может, жаловаться бы начала.

- Предлагаете мне плакать и жаловаться? – спросила я с вызовом.

- А это уж сама решай, - ответила она, поудобнее перехватывая белье и направляясь в дом. – Мне главное, чтобы Эдит была жива-здорова. И деньжонками разжиться, чтобы за аренду заплатить. За два месяца заплатим, значит, ещё три месяца у нас есть…

- Отчего же – за два месяца? – сказала я и снова уперла руки в бока. – Заплатим за один. А вторую монету пустим в дело. Как говорится – не надо зарывать серебряные таланты в землю.

Жонкелия чуть не выронила только что стираное белье и посмотрела на меня подозрительно:

- Ты что это задумала? – спросила она, насупившись. – Заплатим за два месяца и сможем жить здесь до зимних праздников…

- Мамашенька, да мы тут через месяц ноги протянем от голода и холода, - я ополоснула руки в бочке, стоявшей под стрехой, подошла к старухе и забрала белье. – И где вы потом собираетесь брать деньги, чтобы заплатить вашему графу? Снова будете клянчить у судьи? Лучше бы вышли за него замуж – и клянчите себе на законных основаниях.

- Вот сама и выходи, - огрызнулась Жонкелия. – А деньги пойдут за аренду. И хватит мять стираное! Сложи его уже куда-нибудь.

- Обязательно сложу, - пообещала я ей. – Но аренду мы оплатим за один месяц. А завтра вы поведете меня в лавку, на ярмарку – что тут у вас есть. Мне надо посмотреть ваши цены и сделать покупки.

- Покупки?! – её чуть не хватил удар. – Ты спятила? Какие покупки, если у тебя денег – мышь наплакала?

- Узко мыслите, - поругала я её. – У нас тут золотое дно, а мы на муку намолоть не можем. Завтра надо посмотреть, что с колесом. Позовем плотников…

Она посмотрела на меня как-то странно и фыркнула:

- Ну, зови.

В этот вечер я засыпала на неудобном тощем матрасе, укрывшись лоскутным одеялом, которое было мне коротко и приходилось сворачиваться клубочком, чтобы пятки не мерзли, а под головой у меня была подушка, набитая сеном и ветошью. Пусть белье было выстирано, оно все равно хранило чужой запах, а я с непривычки вздрагивала всякий раз, когда задевала шершавыми руками за щеку или плечо.

Окно мы с Жонкелией не стали заколачивать, а занавесили мешковиной, и было слышно, как вода льется на неподвижное мельничное колесо – будто кто-то вполголоса напевает монотонную песенку.

- Этот с зубочисткой – он ведь графский мельник? – спросила я у Жонкелии, когда она погасила свечу и легла на другую кровать, отвернувшись лицом к стене.

- Да, Закхей Чарлтон, - ответила старуха. – У него на мельнице восемь работников и четыре жернова. А у тебя работники разбежались, а жерновов только два, и они стоят.

- Но они ведь работали, - вполне резонно заметила я. – Значит, заработают снова. Устроим стратегию под кодовым названием «Весёлая мельница».

- Что? – она приподняла голову, чтобы на меня посмотреть. – Ты точно – тронутая!

- Спите уже, нормальная вы наша, - проворчала я и тоже повернулась лицом к стене.

Жонкелия уснула почти сразу, а я лежала и слушая, как плещется озеро, вспоминала про Витьку. Что там с этим балбесом произошло, когда я не вынырнула? А если потом вытащили мое тело? Витьку привлекут за непредумышленное убийство? Или спишут на несчастный случай? А если я найду путь домой – куда буду переселяться? Вряд ли мое тело любезно сохранят для меня в целости и сохранности, как фараонову мумию.

От этих мыслей становилось совсем несладко, и я предпочла не думать ни о чем, чтобы не бояться и не испытывать угрызений совести. Не надо думать о прошлом, надо сосредоточиться на том, что сейчас. Конечно, жизнь в условиях средневековья – это почище чем выйти без шлема против Кости Цзю. Идею поправить материальное положение посредством выгодного брака я исключила сразу. Во-первых, вид у меня сейчас совсем не товарный. Во-вторых, семейная жизнь для женщины вплоть до середины ХХ века была рулеткой – повезет или нет. Подхватишь венерическую болезнь – смерть. Тяжелые роды – смерть. Нет, я не Скарлетт, чтобы продаваться за лесопилку. Тем более, у меня есть мельница.

Мельница!

Вот отсюда и надо плясать.

Светик, отнесись к жизни в этом мире, как к игре. Типа - прикольное приключение. Вроде реалити-шоу «Выживи на необитаемом острове». Конечно, мне не разрешили бонусом забрать с собой косметичку, любимую сковородку и нижнее белье, но по сравнению с тем же «Робинзоном Крузо» - положение у меня гораздо лучше. Не надо строить частокол, не надо жить в палатке. Крыша над головой есть, печка есть. Правда, готовить в этой печке нечего…

Я приободрилась и даже подосадовала, что сейчас ночь. Хотелось сразу бежать и запускать это чертово колесо, которое почему-то перестало крутиться. Мозгов у меня для этого точно хватит. А что? Получилось у Бриско – получится и у меня.

«Вашего мужа застрелили. Серебряной пулей», - голос судьи прозвучал в голове, как глас с небес, и мигом испортил мне настроение.

Между прочим, серебряными пулями убивали колдунов и оборотней.

Фу, даже думать о таком не хотелось.

Я запретила себе думать про оборотней, колдунов и водяных зубастых тварей. Сегодня мне надо отдохнуть. Все проблемы начнем решать завтра. Постепенно я согрелась и уснула. Мне приснился судья, который крался по дому, осторожно открывая двери в каждую комнату. Половицы тихонько поскрипывали, сливаясь с плеском воды в однообразную, тихую мелодию.

Глава 4

Мне стоило больших трудов убедить Жонкелию не отдавать деньги графу, а приберечь серебряник на хозяйственные нужды. Но в конце концов старуха смирилась, когда я пригрозила, что прыгну обратно в озеро, и тогда она не увидит мельницы, как своих ушей.

Как могла, я привела себя в порядок, но расчесать волосы плохоньким щербатым деревянным гребнем так и не смогла. Башмаки у Эдит тоже были протоптаны до дыр, а платье хоть и выстиранное, но больше подходило какой-нибудь замарашке.

Ладно, на первый раз сойдет и так. Я была уверена, что Эдит в Тихом Омуте видели ещё и не в таком жалком виде – если она зимой босиком удирала из дома. Потом что-нибудь придумаю, а пока надо хоть немного освоиться в этом незнакомом и странном мире.

Деревня Тихий Омут находилась километрах в четырех от мельницы, но дорога, которая к ней вела, была на все десять. Грязь, ямы и рытвины – хоть я и поднимала подол платья до колен, все равно вымазалась до ушей, не говоря о том, что бродить по таким ухабам в длинном платье – это надо было перенестись сюда из тела мастера спорта по гимнастике.

Удивительно, что к Бриско ездили все по такой дороге. Признаться, я приуныла, потому что было понятно, что для привлечения клиентов надо заняться ещё и дорогой, а это – дополнительные расходы.

Но пока в моем распоряжении была всего одна серебряная монета и только одна лавка – в центре деревни.

Я смотрела по сторонам с любопытством, но не слишком крутила головой, чтобы не решили, что Эдит совсем съехала с катушек. Деревня была большой – пока мы добрались до лавки на площади в центре, я насчитала сто двадцать домов. А Тихий Омут тянулся ещё дальше, под уклон, к реке, которая протекала в долине.

Мы с Жонкелией вошли в лавку под звон дверного колокольчика, и к нам навстречу сразу вышел хозяин – важный большой дядька в нарядном камзоле и в туфлях с серебряными пряжками. Из рассказов Жонкелии я знала, что хозяина лавки зовут Савьер Квакмайер, у него жена, три сына и дочь, и он – единственный, кто привозит в деревню товары из города, потому что у него две огромных телеги и два тяжеловоза.

- Добро пожаловать, мамаша, - поприветствовал он Жонкелию, - добро пожаловать, хозяйка. Рад вас видеть, но в кредит больше не даем. За вами и так должок – четыре монеты серебром.

Теперь стало понятно, почему Жонкелия не рвалась за покупками. Я бросила на нее возмущенный взгляд – почему не сказала про долг и в деревенской лавке? Но она сделала вид, что ничего не заметила.

- Половина монеты – в счет долга, - сказала я так уверенно, как только могла, и выложила на прилавок деньги, - на остальную – муки, сала, соли и хороший костяной гребень.

Конечно же, никто не догадался вывесить ценники на товар в лавке, а расспрашивать хозяина о цене на муку или соль настоящая Эдит точно бы не стала, поэтому я предварительно вызнала у Жонкелии, сколько могли стоить продукты. Покупка гребня чуть не довела ее до припадка, но я была тверда – гребень необходим, потому что быть неряхой мне совсем не по душе.

Сделав вид, что рассматриваю фигурные пряники, выложенные грудой под стеклом, я краем глаза следила, как Савьер Квакмайер отмерял товар.

Весы? Зачем! Всё на глаз!

На полсеребряные монеты он отмерил около четырех килограммов муки в полотняный мешок, который подставила Жонкелия, кусок соленого сала с мясными прожилками, весом на килограмм, и горсть соли в тряпицу. Потом он выложил на прилавок костяной гребень. Неказистый, грубовато вырезанный, но это было лучше, чем деревянный. Я взяла его и спрятала в поясную сумочку – потрепанную, на перетертом чиненом ремешке, постаравшись скрыть, какая сумочка черная изнутри.

Сало принесла дочь хозяина – Сюзетт. Наверное, девушка больше походила на мать, потому что в отличие от отца была хрупкой, очень ладно сложенной, с пикантным и хорошеньким личиком. В моем мире такая лапочка закидывала бы инет своими пикантными фотографиями, но здесь она всего лишь скромно улыбалась, похожая в голубом платье, белом фартуке и кружевном чепчике на фарфоровую куколку. У нее были ярко-синие глаза (как драгоценные камни, честное слово!), очень белая кожа и темные волосы, разделенные на прямой пробор.

Увидев нас, она приветливо заулыбалась и сделала книксен, выставив потом ножку в ажурном чулке и черной кожаной туфельке на каблучке, с высоким переплетением ремешков:

- Госпожа Жонкелия, госпожа Эдит! Как ваше здоровье?

Она говорила ласково и улыбалась так же, но мне почудилась насмешка в этом нежном голосочке. И вообще… рот у Сюзетт был широковат, и когда она улыбалась, то становилась немного похожей на лягушку.

- Вашими молитвами, - ответила я, забирая сало, завернутое в тряпицу. – Спасибо за товар, в ближайшее время долг мы уплатим.

- Жду не дождусь, - вежливо ответил Савьер, глядя, как мы с Жонкелией укладываем сало и соль в корзину, а мешок с мукой перетягиваем веревкой на горловине. – Но не слишком верю, если честно.

- Почему это? – спросила я, и лавочник перестал мне нравиться раз и навсегда.

- Когда мельничиха покупает муку – это может означать только одно – денег нет, и не предвидится.

- Посмотрим, - буркнула я, перекинула мешок через плечо, и вышла из лавки, даже не попрощавшись.

Жонкелия потащилась следом за мной, держа на сгибе локтя корзину с салом и солью. На улице я подождала старуху и сказала, поудобнее устраивая мешок на плече:

- Показывайте, кто тут из бывших работников. Попросим помочь наладить колесо.

- Я же тебе говорю, - завела привычную песню Жонкелия, - они не согласятся, даже если ты заплатишь. А заплатить тебе нечем.

- Заплатим потом, когда мельница начнет работать, - терпеливо возразила я.

- Ну-ну, - сказала она под нос.

- Хотите, чтобы мы с вами ныряли?

Вместо ответа она поджала губы и пошла по улице, к колодцу, который находился на площади, напротив лавки.

Конечно же, ей не хотелось нырять. Да и мне тоже. После того, как я чуть не утонула, подходить к озеру мне было отчаянно страшно. Не говоря уже о зубастой роже, встретиться с которой в воде я бы хотела меньше всего на свете.

Возле колодца сидел парень лет двадцати, и без особого старания вытесывал ручку для ворота колодца. Увидев, что мы подходим, парень насторожился и замер, покрепче перехватив топор. Будто собирался обороняться. Идея пригласить кого-нибудь из деревни для ремонта колеса сразу показалась мне не очень удачной. Что это за работник, если он, того и гляди, отоварит хозяев топориком по голове?

- Олдус, - замогильным голосом позвала парня Жонкелия, - мы решили запустить мельницу, но что-то с колесом. Поможешь? А когда мельница заработает – мы тебе заплатим?

- Можешь даже вернуться на работу, Олдус, - заговорила я как можно приветливее. – Условия оплаты те же.

- Запустить мельницу? – уточнил парень.

- Да, - подтвердила я. – Только всё равно там нужны мужские руки и…

- Ищите дураков! – Олдус ощетинился, как ёж, и вскочил, бросив недоделанную колодезную ручку. – А я – ноги моей не будет на вашей проклятой мельнице!

- Ты что орешь? – сквозь зубы процедила я и оглянулась – не услышал ли кто про проклятую мельницу. Не хватало ещё сыграть на руку господину Закхею, чтобы за мельницу с чертями не дали и десяти серебряных монет. – Нормальная… в смысле, обыкновенная мельница. Если тебе там что-то показалось спьяну…

- Мне показалось?! – он вытаращился на меня, а потом напоказ расхохотался, - Хозяйка, а не вы ли бежали пять миль босиком и по снегу, а потом прятались у пастора в овчарне и вопили про демонов?

Даже так? Ничего себе – меленка-вертеленка… Краем глаза я заметила, что из лавки выглянули Савьер и его дочь, а с противоположной стороны к колодцу с ведрами и кувшинами шли три нарядные девицы в разноцветных платьях и белоснежных передниках. Совсем некстати.

- Слушай, Олдус, - начала я ласково, - то, что было – это было просто недоразумение. Сейчас всё под контро… сейчас всё тихо и спокойно. Мне только и нужно, чтобы ты немного посмотрел колесо, оно почему-то не вертится.

- Вот сами и смотрите! – огрызнулся он, подхватил ручку и торопливо пошел прочь. Оглянулся на ходу – и прибавил скорости.

- Поговорила? – мрачно осведомилась Жонкелия. – Никто не пойдет из деревенских. А приглашать мастера из города – у тебя денег нет.

- Заладила, - проворчала я и добавила уже громко: - Ладно, пошли домой. Обойдемся без этих трусов. Перевелись мужики, наверное.

Мы с Жонкелией развернулись в сторону мельницы, но не успели сделать и пары шагов, как на площадь из переулка вывернул судья. Он сидел верхом на вороном коне и сейчас, в черном камзоле и надвинутой низко на лоб остроконечной шапке, как нельзя больше походил на нахохлившегося ворона.

- Его только не хватало, - прошептала Жонкелия, и ускорила шаг.

Я пошла за ней, делая вид, что не замечаю господина Кроу, но он сам заметил нас и направил коня поперек нашего пути.

- Добрый день, мамаша, - поздоровался он с Жонкелией, но смотрел почему-то на меня. – И вам, хозяйка, добрый день.

Мы с Жонкелией нестройно поздоровались в ответ и остановились, переминаясь с ноги на ногу и не зная, чего ожидать от этой встречи.

- Что это Олдус сбежал от вас, как от огня? – спросил судья, чуть наклоняясь в седле и упирая кулак в бедро. – Чем это вы его так напугали?

- Ничем, - ответила я первой. – Позвали его обратно на работу, но не сошлись в размере оплаты.

Лицо у Жонкелии приняло страдальческое выражение, но она ничего не сказала, и мне пришлось продолжать:

- День сегодня хороший, господин Кроу, но всё равно дождь обещают. Мы пойдем, с вашего разрешения, не хочется потом по грязи тащиться.

- А я вчера искал лодку, - сказал судья так же ласково, как я только что разговаривала с Олдусом, - и не нашел. Представляете?

- Унесло течением, - быстро ответила Жонкелия.

- Утонула, - одновременно с ней ответила я.

Повисла неловкая пауза, и судья заговорил ещё ласковее:

- Так утонула или унесло?

- Мы-то откуда знаем, господин судья? – ответила я, незаметно ущипнув Жонкелию за локоть, чтобы помалкивала. – Нас же там не было. Мало ли что могло случиться. А вдруг ее украли? Может, мне заявление о краже написать?

- А вы и писать научились, хозяйка? – судья удивленно приподнял брови.

Вот блин блинский! Так вляпаться! Я готова была проглотить язык, но проглотить уже сказанные слова было невозможно. Оставалось одно – врать дальше. И как можно правдоподобнее.

- Научилась, - соврала я, не моргнув глазом. – Оказывается, это не так сложно. Я и читать теперь могу, господин судья. Если прикажете – то даже по книжке.

Жонкелия не удержалась и посмотрела на меня, а я уже подхватила ее под руку, раскланялась с судьей и пожелала ему доброго пути, куда бы он ни поехал:

- А мы – домой, ваша честь, - сказала я на прощание, - чтобы успеть до дождя.

Судья демонстративно взглянул на небо, на котором не было ни облачка, но преследовать нас не стал, а развернул коня и поехал в другую сторону.

Я поглядывала ему вслед, пока он не скрылся за углом лавки. Судья не смотрел по сторонам и поэтому не заметил, какое впечатление произвел на девиц у колодца. Они, бедняги, позабыли про воду и сблизили головы, зашептавшись и прижимая ладони к щекам. Причем, все трое не сводили со всадника глаз. Вода уже вовсю лилась через край, но никому до этого не было дела.

- Ух ты, - сказала я, совсем как Жонкелия.

- Чего заухала, как сова? – тут же напустилась на меня старуха. – Болтай поменьше! Грамоту она знает, видите ли!..

- Ну сглупила, бывает, - ответила я примирительно. – Ладно, идем домой. Сегодня на повестке дня – запуск мельничного колеса. Надо разобраться, что там не так.

- Разбирайся, разбирайся, - заворчала она. – Моргелюты тебя тогда не съели, отобедают сегодня.

- Сплюнь, - посоветовала я ей.

Разумеется, никакого дождя сегодня не предвиделось, и мы с Жонкелией, прибыв на мельницу, занялись каждая своим делом – старуха начала растапливать печь, потому что я даже не представляла, как это делать, а я остановилась возле мельничного колеса, прикидывая, в чем может быть причина поломки.

Колесо было погружено в воду всего на четверть, но лезть в воду мне очень не хотелось. Выбрав палку подлиннее, я долго тыкала ею в воду, чтобы спугнуть того, кто мог там сидеть (да хоть бы и моргелютов этих!), а потом подвернула подол платья и разулась, приготовившись лезть в воду.

- Не надо нырять, хозяйка, - раздался вдруг голос судьи, и я чуть не свалилась с мостков в озеро. – Сегодня я туда за вами точно не полезу. Вчера хватило.

Я оглянулась и увидела Рейвена Кроу собственной персоной. Он сидел на вороном коне, подбоченясь и сдвинув шапку на затылок, а рядом стояли два мрачных типа – небритые, в рубашках без опояски, больше похожие на головорезов, чем на мирных крестьян.

- Полезайте и посмотрите, что там с колесом, - велел им судья, и мужчины, одинаково шмыгнув носами, потопали по мосткам к колесу, оттеснив меня в сторону.

- Очень любезно с вашей стороны, - растерялась я, - но нам нечем будет заплатить…

- А они все сделают бесплатно, - заявил судья. – У них месяц работы на благо общественности. За дебош, который они устроили на празднике жатвы. Вот пусть и отрабатывают.

Мне было и неловко, и радостно, что не пришлось лезть в холодную воду, кишевшую какими-то чудовищами самой. Но если с этими людьми произойдет что-то страшное?.. Ага, с судьей ведь ничего не произошло? А вчера он заплывал за мной на самую середину озера…

Стащив штаны и сапоги, мужчины в одних рубашках залезли в воду. Возле колеса оказалось совсем неглубоко – обоим по пояс. Они крутанули колесо за лопасти, но оно не поддалось. Заплыли с другой стороны – и снова крутанули, а потом потребовали ножи или серп.

- Тут всё водорослями заросло, - сказал один из работников на благо общественности. – Надо срезать – и закрутится, как миленькое.

- Сейчас принесу, - я бегом бросилась на мельницу и Жонкелия выдала мне два огромных ножа, больше похожих на тесаки, а к ним – точильный камень, потому что ножи были тупые, как мои пальцы.

- Надо наточить, - сказал судья, пробуя ногтем лезвие. – Я присмотрю за ними, - он кивнул в сторону мужчин, которые бодренько драли водоросли, отдирая их от лопастей колеса, как пиявок, - а вы, хозяйка, сообразите что-нибудь им на обед. После работы на свежем воздухе надо хорошенько подкрепиться. И печку растопите пожарче. Не май месяц, чтобы купаться.

- Конечно, господин судья, - пообещала я и бросилась обратно на мельницу.

Приготовить поесть… Легко сказать! Приготовить яичницу с салом? Не так уж у нас много яиц и сала, да и хлеба нет, и его быстро не испечешь. Приготовить лепешки? Но это пресно. Что я подам к лепешкам?

Жонкелия подкинула в печь ещё дров и посмотрела на меня исподлобья.

- Что задумалась? – поторопила она меня. – Стряпай, давай. Если наобещала.

А то я не знала, что надо стряпать. Я постаралась припомнить всё, что когда-то готовила в своем, цивилизованном мире…

Сало… мука… яйца… лук…

Да что можно из этого сделать?!

Если только… Вкуснейшие лепешки с луком, которыми нас угощали в узбекском ресторане…

- Помогайте, - скомандовала я Жонкелии. – Мне нужна большая сковорода и шесть луковиц покрупнее.

- Будешь мужиков луком кормить? – спросила она скептически, но пошла в огород, выудив огромную чугунную сковороду почти полметра в диаметре.

- Лук – от семи недуг, - пробормотала я поговорку, и начала замешивать тесто.

Для узбекских лепешек не нужны дрожжи и закваска. Мука, вода, немного соли – вот и всё тесто. Пусть будет не слишком крутым, а таким – нежненьким, приятным на ощупь, и пусть полежит под миской, отдохнет.

Пока тесто расстаивалось, я нарезала немного сала тонкими ломтиками и растопила. Растительного масла нет, но и с растопленным салом получится очень даже неплохо. Когда растопленное сало немного остыло, я разделила тесто на две части, раскатала каждую в тонкий пласт и щедро смазала получившимся смальцем. Потом скрутила тесто в рулет, немного приплюснула, чтобы получилась многослойная лента, свернула «улиткой» и опять приплюснула, раскатала, посыпала мелко нарезанным луком и снова свернула в рулет. Потом порезала рулет на кусочки сантиметров по пять-шесть, перевернула разрезом вверх, припорошила мукой и раскатала в небольшие лепешки. Эти лепешки зажарила на сале до золотистой корочки и сложила грудой в миску – ещё шипящие, ароматные, совсем не похожие на простой хлеб.

- Хозяйка! Колесо пошло! – раздался крик со двора.

Мы с Жонкелией переглянулись, и я сказала, забирая миску с лепешками:

- Всего-то и делов было – водоросли срезать. Вот увидите, сейчас всё пойдет, как по маслу.

Я и правда поверила, что сейчас всё наладится. Особенно когда увидела, как бодро молотят лопасти колеса. Журчанию воды теперь аккомпанировало мерное поскрипывание, и это казалось мне самой прекрасной музыкой на свете.

Вот! Что и требовалось доказать!..

Надо что-то делать, а не лить слезы!..

Ну и судья помог, конечно.

Я подошла к нему, протягивая миску:

- Попробуйте, это вкусно, господин Кроу.

Он взял лепешку, и я отнесла остальное работникам, которые натягивали штаны и прыгали, пытаясь поскорее согреться. Горячие лепешки пришлись очень кстати, особенно - сочные от лука, со вкусным запахом свиных шкварок. Оба осужденных уплетали их за обе щеки, и судья тоже не отставал – попросил вторую лепешку на добавку и сразу откусил половину, задумчиво глядя в озерную даль.

- Хозяйка! – не вытерпел один из работников, еле выговаривая слова с набитым ртом. – Я согласен батрачить у вас весь срок за еду! Попросите меня у господина судьи!

- И меня, - добавил второй, забирая ещё лепешку.

Судья перестал жевать и посмотрел на меня – как-то очень внимательно посмотрел, но я сделала страшные глаза и чуть заметно покачала головой, показывая, что вовсе не хочу таких работников.

Зачем мне два дебошира?! Чтобы отбиваться от них палкой? Нет-нет, благодарю покорно, но мы с Жонкелией будем хозяйничать на мельнице без чужой помощи.

- Дело сделано, парни, пора возвращаться, - приказал судья, бросая в рот последний кусок лепешки и разворачивая коня по направлению к деревне.

Осужденные сразу приуныли, но послушно попрощались и поплелись следом за Рейвеном Кроу, который уже выезжал на дорогу. Я скрестила на груди руки, глядя им вслед. Вообще-то, мог бы и поблагодарить. Или хотя бы похвалить. Ладно, не очень-то и нужны ваши благодарности, господин судья.

Я вернулась на мельницу и обнаружила, что Жонкелия очень уютненько устроилась у горячей печи и уплетала себе лепешку за лепешкой, прихлебывая из большой кружки.

- Что это вы пьете, мамашенька? – я заметила глиняный кувшинчик возле старухи и взяла его, принюхавшись. – Это вино, что ли? Не рано ли вы решили напиться? Солнце ещё высоко, и работы – хоть отбавляй.

- Праздную, - ответила она коротко.

- И какой у нас сегодня праздник? – поинтересовалась я, тоже взяв лепешку.

В моем мире узбекские лепешки делали с растительным маслом, но с салом получилось очень даже недурно. Ещё и вкуснее, пожалуй. Особенно когда прогуляешься пешочком по пересеченной местности километров восемь туда и обратно. С мешком муки на спине.

- Праздник твоей глупости, - Жонкелия отсалютовала мне кружкой и осушила ее залпом.

- Всё, больше не наливать, - сказала я насмешливо и убрала кувшин со стола, пока старуха не приговорила вино до дна. – Странный дом – есть нечего, зато нашлось, что выпить. Где тут вино хранится? - я хотела взять последнюю лепешку, но обнаружила, что миска была пуста.

Странно. Ведь мне казалось, что оставалась ещё одна…

Я подошла к окну и не без опаски выглянула. Но в это окно вряд ли кто-то мог заглянуть снаружи – слишком высоко здесь было от земли. Колесо вертелось совсем рядом, и его скрип радовал душу. Пройдет совсем немного времени, и сюда потянутся телеги, груженные зерном. Мельники всегда были самыми зажиточными людьми в деревне! Не будем изменять традициям!

- Вино стоит на чердаке, - Жонкелия хмыкнула и потянулась, хрустнув косточками. – Ты и в самом деле думаешь, что победила мельницу?

Глава 5

Винный склад на мельнице – это было странно и смешно. Я проверила все кувшинчики, стоявшие стройными рядами на чердаке, и убедилась, что покойный мельник выпить был не дурак. Здесь стояли пустые кувшины, и их было в два раза больше, чем полных. Может, получится продать вино?..

Но где его продавать? Точно не в Тихом Омуте. Ехать в город? Но на чем?..

Остаток дня я провела в компании с мельничными жерновами, орудуя метлой и сухой тряпкой. Чтобы стряхнуть с застоявшихся жерновов пыль, пришлось потрудиться. Жонкелия болталась рядом, но помощи от неё было меньше, чем от куриц, бродивших по двору.

А ведь ещё и курицы! Их же тоже надо будет чем-то кормить, когда с подножным кормом станет туго. И собака…

Но мельница работала – и это добавляло мне энтузиазма. Будет работать мельница – всё остальное приложится. Появится зерно для куриц, мука – чтобы печь хлеб. Будет хлеб, а значит – будет еда и для нас с Жонкелией, и для собаки…

Да уж, Светочка, ты всё больше и больше превращалась в мельничиху Эдит. Но ведь у тебя не было выбора, так?..

Остаток дня я старалась привести в нормальный вид кухню, выметая сор из углов, смахнув паутину с печи, расставив по полкам посуду, чтобы все было под рукой, поручив Жонкелии перетапливать сало в смалец. Она с работой успешно справилась, и теперь в нашем распоряжении был горшочек превосходного топленого сала. Хочешь – жарь яичницу, хочешь – помажь загрубевшие руки, что я и сделала, когда улеглась спать.

Конечно, сало – это не французский крем, и пахло оно совсем не фиалками, но это по любому лучше, чем обветренные руки. Я засыпала, строя планы на завтрашний день и на всю неделю вперед, а колесо славно поскрипывало – словно напевало колыбельную песенку.

Проснулась я в самом добром расположении духа, готовая продолжить квест «Весёлая мельница». Жонкелия уже сидела на постели и туго подбирала под чепец косы – черные, с проседью. Я тоже села на постели, поджав ноги по-турецки, и попыталась расчесать доставшуюся мне по наследству от Эдит рыжую гриву. Именно – гриву, иначе и не назовёшь. Сначала я расплела все эти хитрые косоплеточки, которые были навязаны прежней владелицей, и долго и старательно расчесывала волосы покупным гребнем. Конечно, причесываться костяной гребенкой было легче, чем деревянной – она не так драла пряди, но совсем не то, что причесываться массажной щеткой. Я намучилась, продираясь сквозь рыжую гущину, и одолела почти половину, когда поняла, что что-то мне не нравится.

Вода… Вода журчала…

А скрипа колеса не было слышно!..

Бросив гребень на кровать, я вскочила и босиком помчалась вниз, высунулась в окно и увидела намертво застывшее колесо. Вода хлестала по лопастям, но оно не сдвигалось ни на сантиметр.

- Ну как? Убедилась? – Жонкелия, стуча каблуками, спустилась по лестнице и тоже выглянула – не особенно высовываясь в оконную раму.

- Что за ерунда? – я вернулась в комнату, оделась и обулась, перевязала волосы пониже затылка обрывком какой-то тряпки, скрутив ее жгутиком, и отправилась осматривать колесо.

Если вчера моргелюты никого не съели, то вряд ли решат позавтракать мною.

Закатав рукава рубашки, я бесстрашно сунула руку в озеро по плечо, ощупывая лопасти, которые скрывались под водой.

Чертовщина какая-то!.. Колесо было опутано водорослями, как будто простояло так с месяц, если не больше. Но только вчера люди судьи срезали и выкинули на мостки целую гору зеленых травяных плетей! Водоросли просто не смогли бы вырасти за ночь!..

Жонкелия просто наслаждалась моей растерянностью и хотя не произносила больше ни слова, на ее физиономии так и сияло: вот, я же говорила!

Стараясь не замечать этого сияния, я размышляла: опять звать судью? Но как я объясню эту странность с водорослями? Вдруг он посчитает, что тут творится какое-то колдовство, а там уже и до обвинений в ведьмачестве недалеко. А ведь может, это просто какой-то сорт травы… Или вчера помощники поленились хорошо выполнить работу…

С вечера мамаша Жонкелия поставила закваску, чтобы сделать потом настоящий хлеб. Когда я ворвалась в кухню, старуха как раз подкармливала закваску мукой. Увидев, как я схватила валявшийся в углу нож, которым вчера обрезали водоросли, Жонкелия только покачала головой.

- Что? – тут же воинственно спросила я. – Лучше сидеть, сложа руки?

- Нет, конечно, - ответила она, - лучше сунуть голову туда, куда не следует.

- А я голову совать не собираюсь, - заверила я ее и отправилась к злополучному колесу.

Если мамаша права, и водоросли растут так быстро, что стопорят колесо, надо поскорее избавиться от травы. Выложить дно камнями? Потравить тут все какой-нибудь известью?..

Я прикидывала и так и эдак, а сама, не сходя с мостков, подрубала эти проклятые водоросли – толстые, как веревки. В воду заходить я всё же побоялась, но никто меня за руку не схватил и под воду не утянул, поэтому я осмелела и орудовала уже двумя руками – подрезая, выбрасывая, подрезая, выбрасывая…

Когда я избавилась от половины водорослей, колесо дрогнуло и пошло, оборвав оставшиеся плети. Я постояла рядом, любуясь своей работой, а потом удовлетворенно кивнула. Зачем мне какие-то работники? Сама неплохо справлюсь. А в воду, наверное, можно насыпать извести…

- Хозяйка! – позвал меня кто-то, и я с готовностью оглянулась. – Мельница заработала? У меня три мешка пшеницы.

На дороге стояла телега, груженая двумя мешками, а третий мешок незнакомый мне крестьянин уже подтащил к изгороди. Вот и первый клиент! Я бросилась помогать ему, схватив мешок за углы.

- Сейчас перемелем ваше зерно, вы и глазом моргнуть не успеете, - пообещала я.

Жонкелия показалась на крыльце, посмотрела мрачно и скрылась в доме опять, даже не ответив на приветствие крестьянина.

- Тащите пока остальные мешки, – деловито сказала я.

Крестьянин пошел к телеге, а я бегом бросилась в кухню.

- И куда это вы спрятались, мамашенька? – упрекнула я Жонкелию. – А ну, извольте помогать. Я понятия не имею, как молоть зерно. Показывайте, что куда сыпать и что делать!

- Сначала спроси, чем он заплатит – мукой или деньгами, - буркнула Жонкелия, колдуя над закваской. – Если деньгами – мы брали по два грошена за мешок, если мешков больше десяти – то по полтора. Если мукой – забираешь десятую часть.

- Ясно! Ясно! – перебила я её. – Как молоть-то?!

Наука оказалась нехитрой – засыпаешь зерно в лоток над жерновом, зерно по деревянному желобку скатывается в круглое отверстие посреди каменного кольца килограммов на сто, а по каменному желобку в мешок сыплется уже мука. Дело было простое, но не совсем. Поднять мешок с зерном, чтобы пересыпать его в лоток весь сразу, мне точно было не по силам. Пришлось вооружаться миской и быстренько пересыпать зерно вручную. Плечо сразу заныло, и Жонкелия сжалилась надо мной.

- Иди, сама пересыплю, - буркнула она, отбирая у меня миску. – Потом поможешь притащить другие мешки.

- Зачем носить самим? – удивилась я. – Попрошу мужчину, он донесет.

- У тебя голова – как этот жернов, - Жонкелия похлопала по круглому камню. – Может, он и согласится, но точно больше не придет. Он не батрачить к тебе приехал, а зерно молоть. Мешки с мукой тоже его заставишь таскать? А потом он по деревне поедет, мукой обсыпанный?

Она говорила дело. В условиях средневековья вряд ли стоило ждать галантного отношения к женщине-простолюдинке. Да и про костюмчик старуха верно заметила.

- Ты права, - признала я, быстренько пораскинув мозгами. – Надо организовать сервис, если мы хотим привлечь клиентов.

- Пропади, - только и отмахнулась от меня старуха, не желая даже комментировать мой сленг.

- Сколько по времени будет молоться мешок зерна? – деловито спросила я.

- Если колесо крутится так, как сейчас, то за четверть часа справимся, - ответила мамаша Жонкелия и подсыпала в лоток ещё порцию пшеничных зерен.

- Три мешка – сорок пять минут, - быстро посчитала я, и опять удостоилась недовольного взгляда старухи. – Норм… хорошо. Как раз хватит, чтобы начать работу по привлечению клие… посетителей.

Я взбежала по лестнице, вышла во двор и помогла крестьянину подтащить мешки к входу на мельницу.

- Ну и дорога, - заворчал он, присаживаясь на крыльцо и доставая трубку, чтобы закурить. – На графскую мельницу ехать дальше, но дорога там – загляденье! А тут чуть ось на колесе не полетела.

- Зато у нас дешевле и быстрее, папаша, - ответила я с улыбочкой от уха до уха. – Чем платить будете? Мукой или деньгой?

- Мукой, - он выколотил трубку и набил ее табаком. – Уголек принесите, хозяйка.

Принести уголек оказалось не самым простым делом. Я провозилась минут пять, пока сообразила, что уголек из печи можно принести железными щипцами, которые стояли у стены, перепачканные в пепле.

- Только за смертью вас и посылать, - остался недовольным крестьянин, но когда раскурил трубку, немного подобрел. – Я думал, вы продадите мельницу, а вы ещё и работать решили. Ну, Бог в помощь. А нам тут мельница точно не помешает. Фуллартон ренту поднял, а Закхей совсем совесть потерял – по пять грошенов за мешок берет, и скидку – только с двадцати мешков. Двадцать мешков! Когда у меня двадцать мешков зерна-то было?!

Я внимательно слушала его, сочувственно кивала, а сама лихорадочно прикидывала – чем привлечь кроме дешевизны? Если графский мельник (а речь, похоже, о нем) берет так дорого, значит, на эту цену идут. А я буду брать зерно на помол только у бедняков, и расплачиваться они будут мукой – прямой путь к разорению. Мука – это замечательно, конечно. Это хлеб, булочки и ещё много чего, но это не деньги. А платить за аренду земли придется деньгами. И одной мукой сыт не будешь. Тут и ёжику понятно.

- Отдохните пока, папаша, - сказала я ласково, хватая второй мешок за углы и заволакивая его на крыльцо. – Продрогли, поди? Сейчас я вам что-нибудь состряпаю горяченького, чтобы согрелись.

Он одобрительно замычал и выпустил изо рта облако дыма, блаженно закрыв глаза.

К жерновам я перетащила мешки с зерном без особого труда – просто спустила их по лестнице. Чтобы поднять мешки с мукой наверх, придется, конечно, потрудиться. Но вдвоем с Жонкелией справимся. Оставив старуху молоть, я побежала в кухню и задумалась: что бы такое приготовить? Чтобы быстро, сытно, не накладно и сработало, как реклама? Судье и его работникам понравились мои луковые лепешки, но возиться с ними сейчас было бы долго. Надо что-то другое, не менее вкусное и оригинальное. Что-то, чего точно не готовят в деревне Тихий Омут…

Яичница с салом? Да крестьянам она, наверное, приелась до тошноты. Французский омлет, которым я угощала судью в первый день своего попадания в этот мир? Но нет масла, а со смальцом вкус будет не тот.

Думай, Светик, думай…

В корзинке на столе лежали шесть свежих яиц – мамаша Жо принесла утром из курятника. Мы думали пообедать ими, но придется пустить в дело…

Светик, соображай…

И я сообразила. Засучив рукава, я вымыла руки, взяла две миски – одну поглубже и побольше, поставила чугунную сковороду в печь, бросила кусочек смальца, размазав его ложкой. Потом разбила в чашку четыре яйца, присолила, добавила чуть-чуть вина и черенками двух сложенных вместе ложек взбила яичную смесь. Дома я воспользовалась бы вилкой (ни в коем случае не миксером!), но в этом мире вилка оказалась предметом недосягаемым. Ну, ничего. Японский омлет тем и хорош, что яйца не надо взбивать до пены. А вот процедить требовалось. И где-то у Жонкелии было сито…

Я процедила яйца в миску поменьше, и смалец уже шипел, растекшись по сковороде.

Дальше действуем быстро, Света, и клювиком не щелкаем!

Вылить на сковороду, примерно, треть. Подождать, пока яйца немного схватятся, и, помогая деревянными ложками, свернуть яичный блин в рулет. Сдвигаем его на край сковороды, выливаем ещё треть смеси… Потом опять сворачиваем, выливаем остальное…

Когда рулет приготовился, мне было жарко от печи и усердия. Я выложила кушанье в миску, разрезала поперек, чтобы были видны слои, и потащила угощение крестьянину, не забыв плеснуть в кружку немного вина.

- Согрейтесь, папаша, - весело сказала я, подавая ему миску и кружку.

Он уже докурил трубку и с удовольствием принюхался к омлету. Крякнул, выпив вино, и с аппетитом набросился на закуску.

- Надеюсь, вам нравится, - сказала я, глядя, как он уничтожает омлет со скоростью пулеметной очереди. – Приезжайте к нам снова и соседям скажите, что мельница на Тихом Омуте снова работает. Кстати, откуда вы так быстро узнали, что наша мельница заработала?

- Судья Кроу сказал, - благодушно ответил крестьянин, усиленно жуя, и указал на дорогу ложкой: – А вон он едет сам!

Мне стало жарко, как от печки, когда я увидела знакомую фигуру всадника на черной лошади. Смешная остроконечная шляпа торчала, как вороний клюв, и клюв этот был повернут в нашу сторону.

Определенно, судья зачастил к озеру. Или он и раньше наведывался сюда день-через-день? А может, у них с мельничихой была интрижка? Хотя, нет. Невозможно. В том виде, в каком я сейчас, мною может заинтересоваться только бродяга какой-нибудь. Которому все равно – что есть, где спать и с кем спать.

Я ждала, что сейчас судья свернет к мельнице, опять спросит что-нибудь каверзное, и придется его покормить, чтобы он не задавал лишних вопросов хотя бы пока ел… Ой! А есть-то нечего! Что же приготовить? Чтобы дешево и сердито…

Пока я лихорадочно размышляла, что можно состряпать из двух яиц, лука и муки, вороной конь прошел мимо. Судья приподнял шапку, приветствуя нас, мы с крестьянином поспешно поклонились.

- Куда это он? – пробормотала я, провожая взглядом всадника.

- Как – куда? – крестьянин тоже смотрел ему вслед. – На работу, в городской суд. Он ведь судья. Каждый утро туда ездит. Или вы забыли, хозяйка?

Он посмеялся своей шутке, и я тоже посмеялась, напомнив себе, что надо быть осторожнее, если я не хочу вызвать подозрений. А я точно этого не хотела. Но судья – хорош. Ездит в город каждое утро? А когда он меня вытаскивал из озера, был деньской день, а совсем не утро. Что же господин Кроу тут делал?..

- Зерно-о! – раздался громогласный голос мамаши Жо, и я потащила к ней второй мешок, а потом и третий.

Перемолов всё, мы отсыпали по одной десятой от каждого мешка. Получилось около шести килограммов муки. Я несколько раз зачерпнула муку и высыпала сквозь пальцы, проверяя качество. Удивительно, но каменный жернов отлично перемолол зерно. Мука получилась мягкой, вроде той, что я всегда покупала в магазине. И мелкие кусочки оболочки зерна были почти незаметны.

Я быстренько сосчитала в уме – если нам с Жонкелией требуется, примерно, по пятьсот граммов муки в день, чтобы испечь булку хлеба, то на год хорошо бы запасти хотя бы сто восемьдесят килограммов муки, чтобы не умереть с голоду до следующего урожая зерна. Сегодня мы получили шесть килограммов от одного клиента. Теоретически, если у нас будет один клиент в день с тремя мешками – мы протянем. Но вот только вряд ли люди будут ездить к нам по расписанию. К весне зерна будет гораздо меньше, оно подорожает, и, скорее всего, работы на мельнице поубавится.

Поэтому надо заманивать клиентов сейчас. Заманивать по максимуму, чтобы ехали к нам, а не на графскую мельницу.

- Спасибо, хозяйка! Благодарю, мамаша! – крестьянин благодушно наблюдал, как мы с Жонкелией тащим мешки с мукой до телеги и переваливаем их через борт, отдуваясь и кряхтя.

Запрыгнув на облучок, крестьянин подхлестнул лошадь и поехал к деревне, насвистывая.

- Работа не для женщин, между прочим, - сказала я, отряхивая с ладоней муку. Я была вся обсыпана мукой, и платье впору было стирать заново. Спина ныла, и я выгнулась, уперевшись в поясницу кулаками. – Это у него три мешка. А если бы было десять?

- Не развалилась? – огрызнулась Жонкелия.

Но и она чувствовала себя не лучше. Я видела, что старуха с трудом разогнулась и помассировала поясницу. Да, без работников на мельнице трудновато. Но судимые нам тут точно ни к чему.

Мы доплелись до мельницы, Жонкелия подсыпала муки в закваску и тут заметила корзину, в которой сиротливо лежали два яйца. Я думала, она разворчится, но старуха только вздохнула.

- Всё норм… хорошо, - успокоила я её. – Нам поесть хватит, а прикормить дядьку надо было. Я ему такой омлет сделала, что он его до конца жизни не забудет и другим расскажет. Это сработает, как приманка. Понимаешь?

По скептическому виду Жонкелии было ясно, что она понимала только одно – я взялась суетиться по заведомо проигрышному делу. Но я точно так не считала. Не собиралась считать.

Мы смели всю муку с жерновов, и Жонкелия понарассказала мне страшных историй о том, как горят мельницы, на которых не убирают рассыпавшуюся муку. Что-то подобное я слышала в своей прежней жизни, поэтому не стала спорить. Остаток дня я посвятила кухне – выволокла все кастрюли на песочек к берегу и отдраила их песком. В хозяйстве нашлись пара отличных сковородок, металлический лист для выпечки, кастрюли и отличный кофейник.

Я натирала песочком пузатые бока кастрюль, посматривала то на дорогу – вдруг приедет ещё кто-нибудь молоть зерно, то на озеро – не выплывет ли оттуда какая-нибудь страхолюдина, но всё было тихо и спокойно. Слишком спокойно. Солнце припекало почти по-летнему, птицы пели на разные голоса, озеро мягко колыхало синими волнами, но никакого умиротворения от единения с природой я не испытывала. Наоборот, что-то тревожило всё сильнее и сильнее. Несколько раз я резко оглянулась, потому что мне казалось, что за мной кто-то наблюдает. Но берег был пустым, Жонкелия топила печь, громыхая то поленьями, то заслонкой, и я мысленно обозвала себя трусихой и паникершей. Ага, сейчас вылезут из озера страшные зубастые моргелюты…

Осторожное покашливание за спиной заставило меня подпрыгнуть. Я уронила кастрюлю, и она покатилась к озеру, плюхнувшись на мелководье. Но я смотрела не на кастрюлю, а на человека, который появился рядом так неожиданно, словно из-под земли вырос. Он был не слишком молод, но и совсем не стар. Лицо невнятное, незапоминающееся, по которому трудно определить возраст – все что угодно от тридцати до пятидесяти. Светлые волосы были уложены аккуратными волнами, а под распахнутым камзолом табачного цвета виднелась темно-зеленая жилетка, с серебряными пуговицами. В руках мужчина держал чемоданчик и разглядывал меня с такой приторной благожелательностью, что мне тотчас захотелось самой потереться песочком – чтобы очиститься от этого липкого взгляда.

- Здравствуйте, хозяйка, - сделал мужчина полупоклон. – Судья Кроу попросил меня навестить вас. Как ваше здоровье? Что-то беспокоит?

«Доктор», - вспомнила я и от души пожелала судье свалиться с коня за такую заботу. Вот зачем мне доктор?!.

- Благодарю, я прекрасно себя чувствую, - чинно ответила я. – Судья Кроу проявил излишнюю заботу, мне не требуются ваши услуги.

Пусть он уйдет, этот приторный доктор с невнятным лицом. Всё нормально! Не стоит беспокойства! Топайте уже, топайте! Но он не торопился уходить.

- Позвольте, всё же, осмотреть вас, - он улыбнулся, показав на секунду острые мелкие зубы. – Судья заплатил за визит, а я не привык жить в долг.

Мне почудилась насмешка в его голосе, и я спросила прямо и без реверансов:

- Вам я тоже должна? Расписка есть?

- Вы мне ничего не должны, - снова улыбнулся доктор, но я не прониклась.

Наоборот, от этой улыбки всё больше вспоминались водяные чудовища, которые могут шнырять где-то в озере.

- Вы никогда у меня не наблюдались, - продолжал доктор, - и это очень напрасно, потому что судья Кроу беспокоится о вашем здоровье…

Все мои добрые чувства к судье испарились тут же. Вот так, значит. Привел помощников, клиента подогнал, а сам между делом прислал ещё и доктора, чтобы диагностировал у Эдит сдвиг с рельсов.

- В этом точно нет необходимости, - ответила я, поднимаясь с колен и отряхивая ладони от песка. – Мне жаль, что вы проделали такой путь, но судья проявил излишнюю заботу.

- И это странно, - подхватил он, разглядывая меня и улыбаясь всё шире. – Раньше он ни о ком не проявлял такой заботы.

- Так скажите ему, что он вмешивается не в свое дело.

- Обязательно, - пообещал он. – Но деньги я уже взял и настаиваю на осмотре.

Отвязаться от него не было никакой возможности, и я решила не спорить. Потому что тогда его точно что-нибудь насторожило.

- Хорошо, - сухо согласилась я. - Какого плана будет осмотр? Раздеваться перед вами я не стану.

- Не волнуйтесь, я часто осматриваю женщин, - заверил меня доктор, - и никогда не нарушал их пространства чести.

Ну будто бы. Я чуть не закатила глаза, чтобы показать, насколько этому верю.

- Пройдемте в дом, - предложила я и пропустила его вперед. Мне совсем не хотелось, чтобы этот противный доктор шел сзади и разглядывал меня. А вдруг он – какой-нибудь монстр? Тогда вопьется в шею сзади своими острыми зубами…

Я встряхнула головой, призывая себя не сходить с ума. Всего лишь доктор, всего лишь судья копает подо что-то, только не понять, зачем и что его насторожило…

Жонкелия, увидев нас в окно, нахмурилась, но с доктором поздоровалась, назвав его по имени – не иначе, чтобы подсказать мне, что я его знаю.

- Добрый день, доктор Ларк, - сказала старуха. – Вас судья послал?

- Поручил осмотреть вашу невестку, - мягко поправил он ее. – Можем мы где-нибудь уединиться?

- Зачем нам уединяться? – немного нервно передернула я плечами. – У меня секретов от матушки нет. Осматривайте здесь.

- Как скажете, - доктор положил чемоданчик на стол, открыл и достал слуховую трубку.

Он долго пытался что-то услышать, приставляя трубку мне пониже ключиц, потом щупал пульс, потом заглядывал в глаза, оттягивая нижнее веко. Он заставил меня повторить какие-то непонятные слова – простой набор звуков, бессмысленный и нелепый. Просил повторить медленно, потом быстро, как скороговорку…

Жонкелия наблюдала за этим настороженно и молча, а я злилась всё больше. Солнце скоро сядет, кастрюли я отдраить не успела, а тут судья затеял дурацкую игру в заботу.

- Ну что ж, - сказал доктор, наконец. – Осмотр закончен, - он убрал в чемоданчик слуховую трубку. – Обрадую господина Кроу, что с вами всё в порядке, хозяйка. Сердце бьется… - он сделал полупоклон в мою сторону. – Скорее всего, имеет место остаточная меланхолия, - он старательно и с удовольствием выговорил два последних слова, явно чтобы похвастаться знаниями и произвести впечатление на нас – женщин-простолюдинок. – Думаю, это связано со смертью вашего мужа, хозяйка. Примите мои соболезнования, он был хорошим человеком. А вам я рекомендую отдых, побольше радостей… Как можно больше радостей…

Он медлил уходить, выразительно посматривая на печь, и мне, скрепя сердце, пришлось сболтать омлет и ему, использовав два последних яйца. А господин Ларк в это время болтал, не затыкаясь, расписывая, каким замечательным человеком был мельник Бриско – добрым, веселым, услужливым. Доктор, похоже, не собирался уходить и после того, как откушал угощения, но я вежливо подсказала, что скоро стемнеет, а дорога – не из тех, чтобы бродить в темноте.

- Значит, ваш сын был замечательным человеком? – спросила я у Жонкелии, когда доктор отправился обратно в деревню. Мы со старухой смотрели ему вслед – как он неуклюже перепрыгивает с ухаба на ухаб и поддергивает штанины, перебираясь через лужи.

- Ну, был, - ответила Жонкелия мрачно.

- И поэтому заработал серебряную пулю?

Она засопела недовольно и напомнила:

- А где кастрюли?

- Остались на берегу, сейчас принесу, - ответила я и пошла забирать посуду, которую так и не довела до ума.

Собрав котелки, чашки и сковородки, я не смогла найти одну кастрюлю и вспомнила, что уронила ее, когда пришел доктор. Кажется, кастрюля укатилась к воде… Я побродила по мелководью, но кастрюлю не нашла. Неужели, ее унесло волной? Вот ведь я кукушка! Проворонила кастрюлю!

Возвращаясь на мельницу, я ругала себя за растяпистость, и вдруг остановилась, как вкопанная. «Сердце бьется…», - так сказал доктор Ларк. Причем тут сердце? Или… или доктор пришел, чтобы убедиться, что Эдит – живая?..

Фу, какие глупости! Я решительно пошла к мельнице, гремя посудой.

Поужинали мы с Жонкелией пресными лепешками – ужин так себе, но лучше, чем ничего. Она просеяла муку, которую заработали утром, погасила свечи, и мы отправились спать. Я устала за день и уснула почти сразу же. И это было хорошо – потому что мне не хотелось ни о чем думать. Ни об этом мире, ни о том. Подумаю обо всем завтра…

Во сне я опять видела судью. Он крался по мельнице, зашел в спальню и смотрел на меня, наклоняясь над моей постелью всё ниже… ниже…

Я вскочила, как встрепанная, протирая глаза и оглядываясь. Разумеется, в комнате никого не было, кроме меня и Жонкелии.

- Остаточная меланхолия, - пробормотала я и начала одеваться, стуча зубами от холода. Если до первого снега мы не застеклим окна, то точно однажды не проснемся.

Одевшись, я немного согрелась, решила не будить пока Жонкелию, и спустилась на первый этаж, чтобы дойти до кое-какого места, куда хотелось прогуляться утром. Но дойти я не успела, потому что увидела пустую чашку, в которой со вчерашнего дня должны были остаться две лепешки – нам на завтрак. Лепешек не было.

И это точно не было помешательством!

Я подбежала к двери, проверяя засов, но она была заперта изнутри. Значит, залезли в окно!

Высунувшись в окно до пояса, я никого не увидела, зато услышала. Вернее не услышала. Не услышала скрипа мельничного колеса.

Забыв о лепешках, я бросилась на улицу, пробежала по мосткам, опустилась перед неподвижным колесом на колени и сунула в воду руку.

Так и есть!..

За ночь колесо снова было опутано водорослями. Новый день на чертовой мельнице начался.

Глава 6

Обрубив напрочь все водоросли, я стояла на мостках, сжимая в руке тесак, и с ненавистью смотрела на колесо, которое молотило лопастями.

Да что же это такое! Что тут за водоросли растут! Мутанты какие-то, а не водоросли!.. И очень выборочно растут – только на том пятачке, где колесо, а в других местах – почему-то нет. А ведь такими темпами, они бы за неделю всё озеро забили!..

- Воюешь? – мамаша Жонкелия появилась на крыльце, туго повязывая чепец. – Пойду в курятник, а ты принеси воды.

Она ушла собирать яйца, а я, прежде чем взять ведро, пнула проклятое колесо, чтобы крутилось быстрее. Пинать было лишним – колесо крутилось, как заведенное, но я уже догадывалась, что будет завтра – мне снова придется лезть в холодную воду. И послезавтра, и на следующий день…

Но это меня ничуть не устраивало, и я ломала голову – в чем причина? И как эту причину устранить?

Размышляя о тайне мельничного колеса, я принесла в кухню воды и попыталась растопить печь. Я видела, как делает это мамаша Жо – снизу складывает щепки и сухую кору, сверху – поленья, при помощи огнива поджигает трутовик и подкладывает его под кору. Вроде бы всё просто – но у меня ничего не получилось. За этими мучениями меня и застала Жонкелия.

- Дай сюда, - со вздохом сказала она, поставив на стол корзину с яйцами, забрала у меня трут и огниво и в два счета развела огонь. – Завтрак готовь. Что-нибудь повкуснее. Судья сюда тащится, опять придется кормить этого черта.

Судья?.. Выглянув за дверь, я обнаружила, что вороной конь был привязан у обочины дороги, а господин Кроу прогулочным шагом спускался к мельнице, держа в руке шапку. Ветер взъерошил его черные волосы, и судья рассеянно приглаживал их ладонью, но толку от этого не было. Я не удержалась и хихикнула.

- Удивительно, чего это он сюда зачастил? – Жонкелия удивилась так старательно, что ясно было, кого она считала причиной. Меня, конечно. Но вот что такого интересного нашел судья в мельничихе?..

- Пойду смету листья с мостков, - проворчала старуха и взяла метлу из угла кухни. – Полюбезнее тут с ним. И поосторожнее.

- Хорошо, постараюсь, - успокоила я её, подходя к столу и мысленно прикидывая, что бы такое приготовить.

Опять яйца, опять смалец, мука и лук… Загадочка в духе «Развеселоё мельницы» - как готовить разную еду из одних и тех же продуктов. Был бы хотя бы сахар… Или мясо какое… Или рыба… Живем на берегу озера – и без рыбы. Вообще, позорище…

Но ладно, надо обходиться тем, что есть.

Засучив рукава, я поставила в печку котелок с водой, чуть ее присолив. Воды совсем немного – кружку, не больше. Отмерять кружку муки, порезать мелко-мелко пару луковиц, обжарить их до золотистого цвета на сале…

Когда судья постучал в нашу покосившуюся дверь, в кухне уже плавал аппетитный аромат жаренного лука.

- Входите, входите, господин Кроу, - чуть не пропела я. – Вы как раз к завтраку!

Я умышленно не спросила, что ему нужно. Нее просто так он подослал ко мне доктора, не просто так заявился сюда с утра. Ничего, поест – подобреет, может, и забудет, что собирался вынюхивать.

- Спасибо, я уже завтракал… - начал он, но я приложила палец к губам, призывая молчать.

- А мы ещё не ели, - сказала я бодро. – И с вашей стороны будет невежливо отвлекать меня от готовки. Так что посидите пока и подумайте о жизни.

- О жизни? – недоуменно приподнял он брови, но послушно сел на лавку.

- О жизни! О чем ещё можно думать в такой прекрасный день? Посмотрите, какая чудная погода, солнце светит, озеро – просто картинка! - я болтала, не давая судье и слова сказать. За пару дней я неплохо освоилась в местном языке, а легкие погрешности в произношении можно будет списать на «остаточную меланхолию». – Хочу поблагодарить вас за рекла… за то, что сказали в деревне про мельницу. Вчера приезжали молоть муку, а это значит, что всё наладится. Жаль, дорога здесь отвратительная. Вы не знаете, кто сможет проложить норм… хорошую дорогу?

Этим вопросом я поставила его в тупик.

- Проложить дорогу? – переспросил он, наблюдая, как я достаю из печи булькающий котелок и вбулькиваю туда же кружку муки, начиная размешивать всё это деревянной ложкой. – Дорога здесь принадлежит графу Фуллартону, только он может выделить средства и дать разрешение… А что вы делаете?

- Завтрак, - улыбнулась я ему как можно приветливее. – Готова поспорить, вы никогда не ели альмойшавену.

- Альмо… что?..

Судя по выражению лица, господин Кроу сильно подозревал, что мельничиха Эдит всё-таки спятила.

- Обычно её готовят сладкой – с сахаром, медом, яблоками, - как ни в чем не бывало объясняла я, энергично орудуя ложкой и по одному спуская в котелок разбитые куриные яйца, - но такого богатства у нас нет, поэтому обойдемся луком. Но я вам обещаю, что скоро дела у нас пойдут в гору, и я обязательно накормлю вас альмойшавеной с яблоками и карамелью. Это чудо, что такое!

Напевая под нос, я смазала растопленным смальцом противень, размазала по нему густое заварное тесто, сверху посыпала зажаристым луком и отправила в печь, закрыв ее печной заслонкой.

Ну вот. Теперь мне предстояло обернуться и оказаться нос к носу с судьей. И за готовку уже не спрячешься. Минут двадцать, пока я не достану пирог из печи, я буду полностью во власти судьи. Если он не захочет любезно побеседовать о пирожках.

- Что тебе надо? Пропади, – услышала я вдруг тихий голос судьи Кроу и оглянулась.

Он сидел на лавке, нахохлившись, сунув руки под мышки и упрямо выдвинув нижнюю челюсть вперед.

Мне - пропасть? Куда пропасть?.. Неужели, он догадался?!. Сердце у меня так и затряслось, и я облизнула вмиг пересохшие губы, не зная, что делать – признаваться и каяться прямо сейчас или попытаться прикинуться непонимающей дурочкой.

- Вы что-то сказали, ваша честь? – спросила я с заминкой.

Он встрепенулся, перевел взгляд на меня, и ответил, криво улыбаясь:

- Это не вам, хозяйка. Это так… мысли вслух.

Мысли вслух? Да ладно! Только не говорите, что вы, господин судья, немного с мухами! Мне стало совсем неуютно, и я на всякий случай взяла нож, начиная чистить лук, хотя лука было уже предостаточно. А может, судья Кроу увидел кое-кого в окне?.. Допустим, безносую морду с широким зубастым ртом?..

- Доктор Ларк сказал, что с вами всё в порядке, - судья встряхнул головой, будто прогоняя наваждение. – Это хорошо, что в порядке.

Он замолчал, явно не зная, что ещё сказать.

- Благодарю за заботу, - я следила за ним исподлобья. – Но доктор как-то странно меня осматривал…

- Странно? Что вы имеете в виду?

- Слушал сердце, пульс, - пожала я плечами. – Будто проверял – живая ли я.

Бац! Это попало в цель! Судья завис всего на секунду, но этого было достаточно. Теперь я не сомневалась, что вызов доктора к мельничихе Эдит был совсем не по причине, чтобы признать её сумасшедшей. Господин судья пытался выяснить, не являюсь ли я водяным духом?

- Наверное, пирог уже готов, - сказала я, открывая заслонку, но по-прежнему не выпуская из руки нож. Вряд ли я смогла бы себя защитить, но с ним все равно чувствовала себя увереннее.

Заварное тесто стало румяным и пузырчатым, лук аппетитно золотился, а запах заставлял забыть обо всех водяных разом. Я разрезала пирог на неровные кусочки, потому что именно в этом главная прелесть альмойшавены – видимая небрежность и умопомрачительный вкус.

- Прошу, попробуйте, - я протянула кусочек пирога на блюдце судье, и сама откусила от пористой гофрированной лепешки.

Не изыски, конечно, но очень даже ничего. Особенно когда под рукой у тебя – только лук в качестве ингредиента дня. Судья попробовал осторожно, будто опасался, что я могу его отравить, а потом принялся уминать пирог так, что только за ушами не трещало. Я следила за ним тайком, перекладывая нарезанную альмойшавену в миску, и надеялась, что вкусная еда заставит нашего гостя позабыть о подозрениях в отношении меня. Я просто живая молодая женщина, которая хорошо готовит, немного странная после убийства мужа, и всего-то…

- Я здесь третий год, хозяйка, - сказал судья, прожевав, - и должен следить за порядком в этом округе. Вот и слежу. И у меня это неплохо получается.

Ну и что это за намек? Что он не собирается оставлять Эдит в покое? На каком основании?

- Не сомневаюсь, что вы все делаете на совесть, - не сдержалась я. – Но убийцу Бриско вы так и не нашли. Есть кто-то на подозрении?

- Нет, - он отставил пустое блюдце. – И это удивительно. Вашего мужа здесь очень любили, хозяйка. Вы целый год молчали, не хотите что-нибудь рассказать сейчас?

Опять он завел свою песню! Я положила на блюдце еще пару ломтиков пирога и протянула судье. Угощение он взял, но продолжал расспрашивать.

- Тихий Омут – очень тихое место, - говорил он, уничтожая пирог, - но даже в столице не каждый год убивают кого-то серебряной пулей. Ваш муж очень быстро и неожиданно разбогател… Возможно, причина в этом? – черные глаза готовы были просверлить на мне две дыры, и я невольно поёжилась. – Кто-то позавидовал ему? Но откуда у Бриско Милларда, который пришел в деревню без грошена в кармане, деньги на постройку мельницы, на черепицу, на голубятню?.. Кстати, а голубятня вам зачем? Вы же голубей не держите.

- Муж хотел развести голубей, - печально соврала я.

- Рассылать муку голубиной почтой? – тут же ввернул господин Кроу.

Вот это он зря сказал. Я разозлилась мгновенно – лопает мои пироги, не благодарит, подозревает не понять в чем, да ещё и так топорно шутит над вдовой?

- Нет, мы собирались их есть, - громко и раздельно сказала я. – Как куриц. Но мне очень-очень грустно, что вы, господин Кроу, такой профессииональ… такой умный мужчина, не можете раскрыть преступление. Вас не поэтому из столицы попросили? Вы там тоже с каким-то делом не справились?

Не знаю, на что я рассчитывала, произнося эти слова. Возможно, надеялась, что судья фыркнет и убежит, а возможно – что расскажет что-то о себе. Хотя меня не должно было интересовать, почему его изгнали. Света, тебя должно интересовать только одно – как отсюда выбраться. А судья пусть живет своей жизнью. В Тихом Омуте. Вместе с моргелютами, если ему угодно.

Но мои слова не рассердили судью и не сделали его откровеннее. Он доел пирог, чуть усмехнулся, будто услышал что-то забавное, и спросил с преувеличенной вежливостью:

- А что говорят об этом в деревне, хозяйка? Ведь ваши товарки, наверняка, всё знают лучше меня.

Вот как. Мы ещё и язвить решили. Ладно…

- Я слышала, что вы сунули нос, куда не следовало, - сказала я, пропустив мимо ушей замечание о «товарках». Я понятия не имела, с кем Эдит дружила в деревне. А значит, и заострять на этом не нужно. – Всё верно?

- Сунул, - он встал со скамейки, глядя насмешливо. – Работа у меня такая – совать нос туда, куда не следует. И почему-то многим это не нравится.

- Не догадываетесь – почему? – невинно спросила я.

- Догадываюсь, - ответил он. – Моя работа не нравится тем, кому есть что скрывать. Вам моя работа тоже не нравится?

Пожалуй, Светочка, ты зашла слишком далеко. Тем более с человеком, который спас тебя и который помогал – не важно, по каким причинам.

- Простите, господин Кроу, - произнесла я примирительно. – Вы меня спасли, помогли нам с Жонкелией… Но мало кому понравится, когда пытаются залезть в его личную жизнь. И не нравится не обязательно потому, что есть что скрывать. Иногда секреты довольно безобидны, только говорить о них всё равно не хочется.

Ух! Я выговорила эту сложную фразу без запинки, и была уверена, что выговорила правильно и даже без акцента. На судью, по-моему, это произвело впечатление, и я поспешила закрепить маленькую победу.

- Вы же не думаете, что это я убила своего мужа? – я постаралась придать лицу максимально печальное и трогательное выражение. – Стрелять я не умею, да и ружья у меня нет… Не то что серебряных пуль…

Несколько секунд мне пришлось выдерживать борьбу взглядов – судья только что дыру на мне не прожег своими цыганскими черными глазищами. Но потом он надел шапку и кивнул на прощанье:

- Благодарю за угощение, хозяйка, было вкусно. Я понял вас и избавлю от своего присутствия. Только не пожалейте потом.

Он вышел, верхняя петля на двери хрустнула и приказала долго жить. Я попыталась поставить дверь на место, но она была слишком тяжелая. Вздохнув, я прислонилась щекой к косяку и смотрела, как судья идет по тропинке к дороге, отвязывает жеребца, легко запрыгивает в седло…

- Что уставилась? – мамаша Жонкелия появилась рядом, как водяное чудище, вынырнувшее из глубин. – Пойдем завтракать. Не хватало ещё, чтобы ты ноги протянула с голодухи. Что ты тут опять намудрила? – она принюхалась. – Вкусно пахнет. И что настряпала? – она с удивлением и довольно долго рассматривала румяные кусочки, попробовала и осталась очень довольна. – Может, ты какая-нибудь озерная фея? – спросила старуха, энергично работая челюстями. – Умеешь делать еду из воздуха?

- Лучше бы умела делать из воздуха серебряные монеты, - невесело пошутила я и тоже взяла кусок лукового пирога. – Или медные, на худой конец. Но я точно не фея.

- А вот это жаль, - согласилась Жонкелия. – В курятнике крыша провалилась, надо доски прибить. Стучать молотком умеешь? А гвозди видела?

- Видела, - не осталась я в долгу на подначки. – На картинке в книжке. Мечтаю познакомиться с ними поближе.

- Лучше бы ты мечтала познакомиться с каким-нибудь мужиком, у которого есть руки и голова, - Жонкелия вытащила из чулана молоток и мешок с гвоздями, и вручила всё мне.

- Слушайте, может, мы вас замуж выдадим, мамаша? – спросила я, примеривая руку к молотку, который больше напоминал кузнечную кувалду. – Есть кто-то на примете?

- Иди, делай крышу, - она указала пальцем за порог. – А потом попробуй вернуть дверь на место. Как ей сейчас запирать?

Очень хотелось ответить крайне невежливо, но старуха была права. Болтающаяся дверь – не дело, а курятник без крыши – это и вовсе катастрофа.

Около двух часов я промучилась, пытаясь прибить сломавшуюся посредине доску, чуть не свалилась, но доска была коротковата, и я никак не могла сообразить, как надставить её. С дверью получилось не лучше, и в конце концов мы с мамашей Жонкелией оставили всё, как есть, понадеявшись, что на мельницу приедет хоть кто-то с деньгами и можно будет нанять плотника.

Но в этот день к нам завернули лишь двое, и оба расплатились мукой. На этот раз я накормила крестьян луковыми кольцами в кляре (не пропадать же луку, который я успела начистить во время разговора с судьей). Угощение было принято на «ура», но я сожгла при этом столько смальца, что сразу стало понятно, что такое блюдо разорит нас быстрее, чем неработающая мельница.

Требовалось что-то другое – что-то из муки, не затратное, то, что готовилось быстро и без особых хлопот.

Просеивая муку, я ломала голову – что же использовать в качестве рекламы? Блины? Нет, слишком долго. Лепешки? Слишком просто. И муки уходит слишком много.

А что если испечь питу? Печь для этого – просто идеальна! И можно сделать сразу несколько лепешек, а не мучиться с каждой по отдельности. Вот только чем их начинять?..

Мои размышления по поводу «чем начинить питу» можно было сравнить только с творческими муками Пушкина, когда он в сотый раз переписывал «Евгения Онегина».

Я думала об этом, когда на следующее утро обнаружила колесо вновь опутанными водорослями. Я думала об этом, когда лазала в холодной воде, срезая водяные плети. Думала, когда таскала мешки к жерновам, и когда расчесывала волосы…

Клиентов на мельнице прибавилось – теперь их было по три, по четыре каждый день, и нам удалось даже заработать пару грошенов, которые мы с Жонкелией тут же припрятали рядом с серебряной монеткой. Всем нравились мои блюда. Я понимала, что большинство посетителей ехали на нашу мельницу только чтобы попробовать вкусный омлет или луковых лепешек, очень рассчитывала, что вкусная выпечка привлечет новых и новых посетителей.

Надо только решить с питой…

Три дня я прикидывала, что можно использовать в качестве начинки. Будь у нас рыба, можно приготовить что-то вроде мексиканских такос – лепешки с кусочками рыбы и зеленью. Но с рыбной ловлей я провалилась ещё позорнее, чем с починкой курятника – полдня мастерила удочку и пыталась загнуть гвоздь, чтобы сделать крючок, потом отвоевала у Жонкелии шпильку, согнула её, и сидела ещё полдня на берегу, но не поймала ничего, кроме каких-то гнилых листьев. Поэтому пришлось думать дальше.

Каждый день мимо мельницы проезжал судья Кроу. Как нарочно, я всякий раз была на улице, и он приподнимал шляпу, приветствуя меня. Я кланялась в ответ (как уж умела, простите меня, жители средневековья!), и с внутренним содроганием ждала, что сейчас судья остановится, доберется до нас и начнет задавать новые каверзные вопросы, но он, наверное, обиделся на меня во время нашей последней встречи, и лишний раз в сторону мельницы не смотрел.

Ну и ладно с ним. И без него хватало забот.

Положить в питы зелень?.. Нет, слишком скучно и постно. Начинка должна быть сочной, терпкой и, желательно, мясной. Были бы хоть грибы…

Но возле озера грибов не водилось. Я пробродила по окрестностям несколько часов, но нашла только заросли поганок и мухоморов.

Очередным утром, после прополки водорослей возле колеса, я рассеянно разглядывала бесконечные грядки с луком, и вдруг ответ на мучивший меня вопрос пришел сам собой. А что если начинять лепешки луковым салатом?..

Луковый салат в годы студенческой юности меня научила делать однокурсница, приехавшая из экзотической африканской страны Замбии. В этом мировом салате было всего два компонента – лук и майонез, но вечно голодные студенты поглощали его с восторженным мычанием. Салат и в самом деле был необычным. Для его приготовления надо было нашинковать лук самыми тонкими полукольцами, одну часть сварить, пока лук не опускался на дно, вторую – обжарить в масле, смешать с майонезом и добавить немного сырого лука – для остроты и хруста. Самое забавное, что никто из пробовавших его впервые не мог угадать ингредиентов. Кто-то думал, что там сыр, кто-то искал грибы… Конечно, такой салатик лучше всего шел с мясом, но мы уплетали его и с хлебом. Почему бы не попробовать с питой?..

Дело оставалось за малым – надо было разжиться растительным маслом, чтобы сболтать майонез. Жонкелия пришла в ужас, когда я объявила, что иду в деревню, чтобы купить постного масла.

- Ты шиковать решила?! – она только что руки не заламывала от горя и печали. – Какое масло?! Дверь надо починить!

- Починим, - деловито сказала я, заплетая боковые прядки в косички, чтобы волосы не лезли в лицо. – Но пока нам нужны вклады в будущее. Поэтому я иду в деревню, а вы займитесь луком. Начистите штук двадцать больших луковиц к моему возвращению.

- Зачем тебе столько лука? – Жонкелия молитвенно вскинула руки. – Ты точно не фея. У феи не может быть таких бредовых затей.

- Прекращаем ныть и начинаем работать, - бодро заявила я. – Это теперь будет нашим девизом. Вот увидите – я раздобуду масло, и всё пойдет, как по маслу!

- Слышала уже такое, - заворчала старуха, выбирая корзину побольше и отправляясь в огород. – Лучше бы раздобыла мужика!

- Примитивно мыслите, - вздохнула я. – Дались вам эти мужики? Что сможет сделать мужчина, чего не сможет сделать женщина с головой?

- Курятник починить, - огрызнулась старуха.

Я досадливо махнула рукой и отправилась в Тихий Омут, сжимая в ладони три заветных грошена.

Глава 7

На деревенской площади возле колодца стояли в очередь за водой девы из Тихого Омута. Нет, правда, их так и подмывало назвать с пафосом и торжественно – девы. Хорошенькие поселяночки в разноцветных платьях, в белых фартучках с оборками, грациозно держали на плечах кувшины и переговаривались между собой – то жеманно поводя глазами, то хихикая, кокетливо прикрывая рты ладошками.

Все девы как одна были красавицами. Фигуры у девиц были разными, но на мордашки они все были немного похожи – у всех чудесный цвет лица, кожа – как фарфор, розовые щечки, пунцовые пухлые губы. Различались они только цветом волос и глаз. Были здесь блондинки, были девицы с каштановыми косами, черноволосые, но у всех локоны были блестящими, уложенными волосочек к волосинке, а глаза сверкали, как драгоценные камни – зеленые, синие, янтарно-карие, опушенные ресницами, под ровными соболиными бровями.

«Подиум какой-то, а не деревня», - подумала я с неудовольствием, немного закомплексовав на их фоне, но постаралась не выказать, как меня задело это внешнее превосходство. Жонкелия не считала свою невестку (а значит, и меня!) хорошенькой, а я была с ней категорически не согласна, но теперь готова была признать, что старуха права.

Девы при моем появлении прекратили щебетать и уставились на меня, провожая взглядами. Это показалось мне странным – я ведь не была холостым судьей на вороном коне. К чему бы такой интерес?

Я решительно толкнула двери в лавку Квакмайера и вошла. Внутри обнаружилась очередь возле прилавка – пять или шесть человек, и все мужчины. Я поздоровалась, глядя в стену – сразу со всеми, чтобы не пришлось никого называть по имени, ведь имен-то я и не знала. Один из мужчин – огромного роста, со светлыми волосами, топорщившимися надо лбом, как жесткая щетка, покупал табак. Он положил на прилавок монетку, и руки были такие же огромные, с крепкими широкими пальцами, в которые накрепко въелась копоть. Да, вот такого бы мужика на мельницу – и Жонкелия прыгала бы от радости. Такой и курятник бы починил, и двери, и окна застеклил…

Великан повернул голову, наши взгляды встретились, голубые глаза (совсем не драгоценные камни) равнодушно посмотрели на меня, но потом в этих глазах что-то промелькнуло, и взгляд стал настороженным, пристальным…

Отвернувшись к прилавку, я встала в конце очереди, но продолжала чувствовать этот взгляд. Другие мужчины тоже посматривали на меня – но иначе. С ленивым любопытством. Если верить тому, что Эдит бегала босиком по снегу, вряд ли ее особа могла вызвать у местных другой интерес. Деревенская дурочка, ещё больше помешавшаяся после смерти мужа…

- Как мой заказ, Фидо? – спросил лавочник, насыпая в полотняный мешочек табак.

Запах от него был таким резким и пряным, что я не удержалась и чихнула.

Все немедленно посмотрели в мою сторону, а я сделала вид, что меня очень интересует медный чайник – блестящий, как зеркало. В его выгнутой поверхности отразилось моё лицо – с широко расставленными глазами, с чуть вздернутым носом, и сразу же за моим плечом появилось другое – с правильными чертами, в обрамлении темного облака волос, с яркими глазами. В медном чайнике глаза казались янтарными, но я уже знала, что они синие, как сапфиры. И эти глаза смотрели на меня без любопытства, с презрительной насмешкой.

- Думаю, папочка, - прозвучал нежный голосок Сюзетт Квакмайер, - господин Шолдон всё закончит вовремя. Он ведь ни разу не нарушал сроков. Мне тоже не терпится поскорее увидеть нашу новую ограду, но я ведь не тороплю мастера.

Ее лицо в чайнике проплыло мимо, я оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, как девица приветливо улыбается мужчинам. Те бормотали в ответ неловкие комплименты, приподнимали шапки, а великан Фидо чуть ли не пожирал красоточку взглядом. Я почувствовала себя невероятно лишней, но воинственно перекинула волосы с груди на спину. Пусть таращатся восхищенно на эту Сюзетт. А я пришла сюда за растительным маслом. Не за мужиком.

Только мужик пришел сам – судья Кроу, собственной персоной. В лавке сразу стало слишком тесно, и я отступила в уголок. Но я зря надеялась, что не привлекаю к себе внимания. Судья кивнул лавочнику Савьеру, рассеянно поздоровался с красоткой Сюзетт, и подошел ко мне.

- Добрый день, хозяйка, - сказал он, снимая шапку. – Мельница работает? Всё хорошо?

Повисла тишина, будто в лавке объявилось и внезапно заговорило водяное чудище.

- Вашими молитвами, - ответила я, не понимая, с чего это всех так перекосило. Возможно, они знали что-то, чего не знала я. А может, у каждого был грешок за душой или тайна, которую не полагалось знать судье. Такая тайна была и у меня, но дичиться я не собиралась. Тем более, что выдался отличный повод для саморекламы. – Мельница заработала, - продолжала я небрежно, звякнув тремя грошенами с такой важностью, будто это были золотые монеты, - скоро мы войдем в прежний ритм работы – и дела наладятся. Я сюда за маслом, собственно. Вы будете что-нибудь брать? – спросила я у мужчины, стоящего следом за великаном Шолдоном, но тот промолчал. – Нет? Тогда, разрешите, я возьму, - я деловито обошла всю очередь и положила на прилавок деньги. – Постного масла, будьте добры.

Савьер нацедил в кринку зеленоватого масла, и я опасливо принюхалась, потому что сомневалась, что здесь есть оливковое масло. Что это было за масло, я так и не определила, но запаха не было – и то хорошо. Пока Савьер затягивал кринку тряпицей и обвязывал пониже горлышка веревочкой, в лавку заглянули ещё два посетителя. Вернее – посетительницы.

Две поселяночки в ярких красном и зеленом платьях, утопающие в кружевах воротников и фартуков. У одной девицы были рыжевато-каштановые волосы и кошачьи зеленые глаза, а вторая была пухленькая блондинка – голубоглазая, с кукольным румянцем на фарфоровом личике. Только что я видела этих куколок у колодца, с кувшинами, но теперь кувшинов у девиц не было, они с самым невинным видом сделали кникесы и почти хором поздоровались.

Я сильно подозревала, что красавицы заглянули в лавку не просто так, и ещё больше уверилась в этом, когда они с преувеличенной радостью расцеловали Сюзетт и залепетали что-то о новых лентах.

- Ленты, кружева, тесьма… - зеленоглазая говорила, будто во рту у нее была медовая карамелька. – Я хочу широкую, кружевную, чтобы сделать манжеты и воротник…

- А мне – голубую ленту, шелковую, - вторила ей блондиночка, округляя глаза и пунцовый ротик. – Знаешь, такую с серебряной вышивкой, с кисточками на концах.

- Папочка ещё не ездил в город, я же говорила вам сегодня, - Сюзетт сказала это, вроде бы, приветливо, но слишком громко. Так, что услышали все.

Мне послышалась насмешка в ее нежном, ласковом голосе, и я не утерпела и оглянулась, чтобы проверить – не ошибаюсь ли. Широковатый рот барышни Квакмайер растянулся в улыбке. Нет, я не ошиблась – Сюзетт и в самом деле напоминала лягушку. И эта лягушка только что выставила своих подружек в крайне глупом виде.

Теперь я не сомневалась, что куколки заглянули в лавку, чтобы кое на кого поглазеть, а им намекнули, чтобы не заглядывались на того, на кого не следовало. Интересно, кто у нас завидный жених? Судья или Шолдон? Остальные мужчины вряд ли могли бы поразить женское воображение – включая лавочника, все были среднего роста и совсем не романтической внешности.

Я забрала кринку и пошла к выходу, но по пути не утерпела и снова посмотрела на медный чайник – он так и притягивал взгляд.

В зеркальной золотистой поверхности я увидела, как зеленоглазая и блондиночка, стоявшие рядом с барышней Квакмайер, дружно оглянулись на меня. Подумаешь – оглянулись. Я бы не придала этому большого значения, но кое-что заставило меня замереть на месте. В чайнике отразились те же самые платья девиц, те же кружевные фартучки, но лица… лица были совсем другими. У зеленоглазой лицо вытянулось, губы истончились, нос заострился, брови срослись на переносице, а пикантная мордашка блондиночки превратилась в настоящую подушку – с необъятными щеками, маленькими глазками. Их миловидность пропала в одно мгновение.

Пожалуй, это было ещё страшнее, чем увидеть в окне мельницы зубастую пасть. Я медленно обернулась, и с облегчением вздохнула, обнаружив, что девицы выглядят так же, как прежде – красотками. Наверное, изогнутая поверхность чайника исказила черты. Но это всё равно было жутко. Мне захотелось поскорее выйти из лавки и никогда больше сюда не возвращаться. Что я и сделала, запутавшись в длинном платье и чуть не споткнувшись на пороге.

Дверь хлопнула за моей спиной, и я быстренько зашла за угол, уже зная, кто выйдет за мной следом. Я не ошиблась, и сразу же показался судья. Он решил, что я уже убежала по улице вниз, и пошел по площади в сторону мельницы, ускоряя шаг.

Вот что ему нужно? Опять начал бы приставать с расспросами? Почему он никак не успокоится и не оставит мельничиху Эдит в покое?

Я подождала, пока долговязая фигура судьи исчезнет из вида и готова была выйти из своего укрытия, когда заметила, что к лавке точно так же торопливо идут две другие красотки, которые до этого стояли возле колодца. Девушки обе были брюнетками, с глазами синими, как самое синее море, и тащили по два кувшина. На пороге появились зеленоглазая и блондиночка, и я прижалась спиной к стене, чтобы меня не заметили. Не надо добавлять сплетен о странности Эдит, которая прячется среди белого дня от людей.

- Ну что? – спросила одна из брюнеток. – Вы что-нибудь узнали?

- Нет, - услышала я плаксивый голос блондинки. – Там столько народу крутилось…

- Ах, зачем только мы вас послали! – в сердцах сказала другая брюнетка. – Ты, Модести, глупая, как овечка…

- Какая ты злая, Хизер! Я совсем не глупая, - заныла блондиночка Модести.

- А у Кармэль все мысли только… - Хизер была совершенно безжалостна в своих оценках.

- Когда-нибудь укусишь себя за язык – и отравишься, - поддержала Модести зеленоглазая Кармэль, и медоточивости в голосе не осталось совсем.

- Лучше бы я пошла, - Хизер, похоже, так и кипела. – От вас никогда не было толка!

- Ой, от тебя зато такой толк! – воинственно отозвалась первая брюнетка. – Вот я…

- Вот наша бы Тесса точно всё вызнала, - сказала Хизер язвительно.

- Вызнала бы! – не осталась та в ответе.

- Что же ты тогда не пришла на мельницу и не спросила – будет госпожа нас учить или нет?

Вслед за этими словами повисла пауза, и я, даже не видя девушек, ясно представила, как они смотрят на задиристую Тессу, ожидая ответа. И только спустя пару секунд до меня дошло, что речь идет про какую-то госпожу с мельницы… Госпожа? На мельнице?.. Нет, скорее всего, речь идет о мельнице графа… Наверное, там есть какая-то госпожа. Учит какому-нибудь вышиванию или хорошим манерам.

- Захочу – и спрошу, - огрызнулась Тесса, но голос у нее заметно дрогнул.

- Удачи! – ядовито-сладко пожелала ей Хизер.

- Ладно, девочки, не будем ссориться, - жалобно вступила в разговор блондиночка Модести. – Пойдемте домой, а то мне достанется от матушки. Уже час прошел, наверное! Где мой кувшин?

Девицы уныло разобрали кувшины, но злючка-Хизер не смолчала напоследок.

- Так ты пойдешь? – спросила она у Тессы.

- Думаю, не надо ей надоедать, - торопливо сказала Кармэль. – Она сейчас совсем странная. Вдруг что-нибудь сделает с нами?..

- Спрошу позже, - тут же подхватила Тесса. – Когда она немного отойдет. Идемте, меня тоже давно ждут, а я тут с вами… с бестолковыми… - девицы пестрой группкой потянулись прочь с площади, продолжая вяло пререкаться, а я, выждав немного, побежала в ту сторону мельницы.

Разговор девиц растревожил меня, хотя думать надо было совсем о другом, а не о глупостях, что болтают поселянки. Но одна из легенд озера Ллин Пввил рассказывала о колдунье-мельничихе, которая сводила с ума мужчин, а после ночи, проведенной с ними, превращала их в своих рабов, заставляя работать до самой смерти. Дурацкая легенда – как будто какой-то мужчина согласится работать до самой смерти за натуррасчет. Ха-ха. Такое точно бывает только в сказках. И точно не про Эдит с мельницы возле Тихого Омута. С такими руками и ногтями вряд ли привяжешь к себе мужчину. Хотя, судья ведь таскается за мельничихой, как хвостик. Может, эта Эдит была совсем не так проста, как мне кажется?

Я вышла из деревни и зашагала дорогой между дубами, прижимая к груди кринку с маслом. Я думала о деревенских девицах, но как-то незаметно перескочила мыслями на судью. Куда он так помчался? Догонять меня? И что если сейчас я встречу его вот здесь, в дубовой роще?

Наверное, Жонкелия была права, называя судью чёртом. Он оказался лёгок на помине, и стоило мне про него вспомнить, как я тут же увидела за поворотом дороги высокую фигуру в чёрном камзоле. Я остановилась, словно налетела на невидимую стену, потому что расстояние между мною и Рейвеном Кроу было не больше десяти шагов. Но судья не заметил меня. Он стоял ко мне спиной, глядя вперёд, и вдруг очень внятно и с раздражением произнёс:

- Ну что ты ко мне привязалась?!. Пропади! Видеть тебя больше не могу!

Это он мне?

Я с удивлением смотрела в спину судье.

Он заметил меня и хочет, чтобы я ушла? Вообще-то, я к себе домой иду. А вот что он позабыл здесь, на пустой дороге? Да ещё и без своего верного жеребца? Разве пристало судье топтать ножками грязные дорожки?..

Но я не успела ничего сказать, потому что в этот момент судья резко обернулся. Теперь замер он – будто перед ним стояла вовсе не я, а привидение с головой под мышкой. Клянусь, судья побледнел и даже попятился! Или он сумасшедший, или я спятила, а может, мы оба – тронутые? Оба видим призраков, например?

И если он – сумасшедший, то как прикажете теперь себя с ним вести?

- Вы что-то сказали, господин Кроу? – спросила я вежливо.

Вежливость – главное в общении с сумасшедшими. Главное – говорить с ними вежливо и доброжелательно, чтобы они успокоились…

Судья рванул мимо меня обратно к деревне, словно я из безголового призрака превратилась в огнедышащего дракона. Я оторопело глядела вслед бравому судье, который удирал по дороге, как заяц, перепрыгивая через ухабы. Правда, шагов через двадцать он остановился, снял шапку, взъерошил волосы и медленно вернулся ко мне.

- Не подумайте ничего дурного, хозяйка, - сказал он, пряча глаза, - просто вспомнил о важном деле.

- Да что вы? – спросила я ещё вежливее. – Наверное, очень важное дело.

- Очень, - подтвердил он с готовностью.

- Тогда поторопитесь к нему, - подсказала я.

- К нему? – переспросил судья настороженно.

– К делу, - мне стоило огромных усилий, чтобы не рассмеяться. Только что я была испугана, но сейчас странный разговор вызывал только нервный смех – очень уж нелепо выглядел грозный и неподкупный Рейвен Кроу.

- А, к делу, - пробормотал он и совсем помрачнел.

Он заложил руки за спину и топтался на месте, перемешивая грязь сапогами, хотя только что говорил, что торопится. Смуглый, черноволосый, в черном камзоле – судья и правда походил на нахохлившегося ворона. Ворон, чёрт… Интересно, какими ещё «милыми» прозвищами его называют? И какой же он - настоящий? Настоящий Рейвен Кроу…

- С вами всё хорошо? – спросила я участливо, потому что внезапно мне стало жалко его. Что-то неправильное происходит с человеком, если он разговаривает на пустой дороге сам с собой и мечется, не зная, куда пойти.

- Всё прекрасно, - мрачно подтвердил судья, нахлобучивая шапку.

Ну да, как же. Когда всё прекрасно, тогда не стоят с таким похоронным видом.

- Могу я вам чем-нибудь помочь? - я положила руку на локоть судье, и он вздрогнул, сразу же отстранившись.

Это меня обидело, и я сухо сказала, прощаясь:

- Вижу, с вами всё в порядке. Тогда не буду вас задерживать.

Теперь уже я прошла шагов двадцать, когда судья окликнул меня:

- Хозяйка! – и догнал, шлёпая по лужам.

- Да, господин Кроу? – мне уже надоели его хождения туда-сюда. Сказал бы сразу, что ему нужно.

Он подошел ко мне совсем близко, так что я увидела, как блестят под остроносым козырьком шапки черные цыганские глаза. Всё-таки, это очень красиво, когда у мужчины такие черные глаза. И такие пушистые ресницы… Очи чёрные, очи жгучие…

- Разрешите одну вещь, хозяйка? – сказал обладатель цыганских глаз, и я очнулась, возвращаясь в Тихий Омут из страны цыганских любовных романсов.

- Какую вещь? О чём вы? – не поняла я.

Он закусил губу, словно набираясь смелости, а потом выпалил:

- Можно я вас потрогаю?

Вот так заявочки. Квест на выживание превращался в квест на сохранение половой неприкосновенности. Светик, он тебя голой из воды вытащил, если не забыла. Может, господин судья до этого голых женщин не видел, и теперь ты ему снишься по ночам.

Всё это было очень мило, конечно. Только что должна сделать бедная вдова в антураже средних веков, когда должностное лицо на пустынной дороге просит разрешения на «потрогать»? Если я влеплю судье пощечину – вряд ли мою гордость оценят. А если разрешу – то кто знает, чем это закончится.

Сама ситуация была комичная, и я бы с удовольствием посмеялась, если бы всё это происходило не со мной. Но время шло, судья смотрел на меня, ожидая ответа, и надо было что-то решать. Для начала я прокашлялась, выгадывая пару лишних секунд на раздумье, а потом сказала, стараясь сохранять хладнокровие:

- Вы меня смущаете, господин Кроу. Мне трудно вам в чем-то отказать, но вопрос - где именно вы решили меня трогать? И с какой целью? Я – честная вдова, и не хотела бы оскорблять память моего покойного мужа.

Эту фразочку я припомнила из любовного романа, сюжет которого забыла напрочь. Но сейчас она подходила идеально. Особенно если произнести её, как я произнесла – со скорбной горестью.

- У меня в мыслях нет ничего плохого, хозяйка, - судья в нетерпенье потер ладони и сделал шаг ко мне.

Ничего плохого? А как мы это назовем – простым любопытством?

Одновременно с ним я сделала шаг назад, прикрываясь, как щитом.

- А что у вас в мыслях, господин Кроу? – спросила я. – Вы не стесняйтесь, выкладывайте. У вас какие-то проблемы? Хотите поговорить об этом?

- Проблемы?.. – он замер, стоя со сложенными ладонями.

Тьфу ты. Я заговорила, как коммерческий психолог. Света, ты – мельничиха. Ещё и неграмотная. Веди себя попроще, и люди к тебе потя… Нет, не так. Не надо, чтобы тянулись.

- Думаю, вы зря тратите время, господин, - продолжала я как можно доброжелательнее. – В деревне есть девушки гораздо красивее меня. А я – я всего лишь несчастная вдова, которая…

- О чем это вы? – судья вскинул брови, потом нахмурился, а потом сказал раздраженно: - Я же не покушаюсь на вас. Вы что себе придумали?

Это он зря сказал. Это обидело меня ещё сильнее, чем предложение пощупаться. То есть он на дороге делает девушке непристойное предложение, а потом ещё девушка виновата, что не так его поняла?

- Ах, ну простите, что оскорбила вас неуместными подозрениями, ваша честь! – огрызнулась я и, круто развернувшись, пошла к мельнице.

- Подождите, – он догнал меня и преградил дорогу.

- Дайте пройти! – приказала я.

- Вы всё не так поняли, Эдит, - теперь он старался говорить как можно доброжелательнее, но у него плохо получалось.

Я видела, что его так и распирало. Ему что-то было нужно, а до глупой мельничихи никак не могло дойти - что именно. Но надо было говорить прямо и без намёков! А не бродить кругами!..

- Что поделать – такая уж я непонятливая, - ответила я ледяным тоном, делая ещё одну попытку обойти судью, но так как он сделал шаг в сторону, встав у меня на пути, решила обойтись дальше без реверансов. – Вам что нужно? – напустилась я на него. – Вы что пристаете к женщине? Пристаете, оскорбляете, ещё и от работы меня отвлекаете! Я, к вашему сведению, пытаюсь мельницу запустить, у меня ни минутки свободной. Прекратите задерживать! А ну, дорогу!

- Чего кричите? – хмуро спросил он, и не подумав отойти.

Он протянул ко мне руку, и я отшатнулась, едва не поскользнувшись.

– Не бойтесь, - сказал он с досадой, - я только хочу… кое-что проверить,

Что он там хотел проверить, мы так и не выяснили, потому что в это время из-за поворота показалась унылая кляча, на которой сидел тощий мужчина со злым лицом. Судья выругался сквозь зубы и сразу прибрал руки – даже сунул их под мышки. Но всадник на кляче всё равно что-то заметил. Взгляд у него был цепкий, острый, так и сверлил насквозь.

- Эй, хозяйка! – завопил всадник. – За вами должок! Его сиятельство ждать не будет!

Эдит должна была знать этого тощего, и скорее всего, он приезжал за арендной платой, но я на всякий случай промолчала, чтобы не проколоться на чем-нибудь.

- А вы что здесь делаете, господин Кроу? – проезжая мимо нас, мужчина жадно обшарил нас взглядом. – Вы что тут оба делаете?

- Грязь месим, - ответил судья с преувеличенной любезностью. – Не похоже?

- Намекаете, что я сунулся не в своё дело? – немедленно понял хозяин клячи и осклабился. – Да ла-а-адно, не волнуйтесь. Я – могила! Никому не скажу ни слова!

- Езжайте уже, Римсби, - судья посмотрел на него выразительно.

- Да ла-а-адно, - опять протянул Римсби. – Вы же знаете, что Бриско был моим другом, - он скорчил скорбную физиономию, но глаза всё равно смотрели зло, - я рад, что вы решили позаботиться о его вдове.

- Работа у меня такая, - ответил судья ледяным тоном. – Обо всех заботиться. Хотите, о вас позабочусь?

- Нет, спасибо, ваша честь, - хохотнул Римсби. – Я как-нибудь сам.

- На вас поступила жалоба, - продолжал судья, а я тем временем обходила его сторонкой, стараясь не привлекать внимания. – Морган говорит, что вы берете больше, чем требуется по арендной плате. Граф знает о вашем дополнительном заработке?

- Наглая ложь, – ничуть не испугался хозяин клячи. – Морган пьет, пропойца старый. У него всё в голове перемешалось, вы ему не верьте.

- Я проверю, - пообещал Кроу.

- Вы бы лучше нашли, кто прихлопнул Бриско, - не остался в долгу Римсби. – Позаботились о его вдове по-настоящему, так сказать, - он подмигнул, подхлестнул лошадь и затянул невпопад: - Моя курочка-цокотурочка, по двору ходит, крылья расправляет, меня потешает…

Тем временем, я уже обошла судью, и путь к мельнице был совершенно свободен.

- Не буду мешать, - сказала я, бодро зашлепав по лужам, - доброго дня, господин Кроу, доброго дня, господин Римсби. Мне пора – дела не ждут!

Судья хотел догнать меня, но тут кляча заупрямилась и встала посреди лужи, преградив судье дорогу.

- Зернышки просит, денежки приносит, - горланил Римсби, понукая лошадь. – Ну что застряла? Шевелись, мул тупой!

«Мул» взбрыкнул, и судья еле успел заслонить рукой лицо от брызнувшей грязи.

- Ах ты, незадача какая! – заголосил Римсби. – Я тебе хвост откручу, осёл упрямый! Ты как посмела покуситься на господина Кроу? Ваша честь, это она не от большого ума…

Я не стала наблюдать за этой милой сценкой. Может, Римсби и правда был другом покойного мужа Эдит, а может – приврал, но появился как раз вовремя.

Интересно, с чего это судья решил меня трогать?.. И где он собирался это сделать? Я хихикнула, потому что теперь разговор с судьей казался мне забавным.

Оставьте свои сексуальные фантазии при себе, дорогой господин Кроу. А у меня другие интересы в этом мире.

Когда впереди показалась мельница, у меня от души отлегло, и это показалось совсем не забавным. Будто я всё больше превращалась в настоящую мельничиху Эдит… А это меня совсем не устраивало, вот совсем не…

Мамаша Жонкелия кормила кур, разбрасывая перед ними зерно горстями.

- Приезжали молоть, - меланхолично объяснила она, не спуская взгляда с белоснежных кур, - я взяла не мукой, а зерном. Курочек-то ведь тоже кормить надо.

- Правильно сделали, мамаша, - похвалила я её. – А я купила масла! Сейчас такой соус сделаем!..

Но старуха моего энтузиазма не поддержала и только скисла.

- Последние деньги потратила, - укоризненно покачала она головой. – Я отдала плату за аренду, теперь у нас ничего не осталось.

- Спокойно, - утешила я, поднимаясь по ступеням на мельницу. – Всё наладится. Сразу ничего не делается, курочка по зёрнышку клюёт.

Дались сегодня всем эти курочки! Я вспомнила песню, которую пел на дороге хозяин клячи. Смешная песенка. И мотив такой… сам на язык попадает…

Жонкелия как-то странно передёрнула плечами и только тут посмотрела на меня. Она нахмурилась, разглядывая подол моего платья, заляпанный грязью.

- Ты там от чертей, что ли, убегала? – поинтересовалась старуха.

- Ага, - ответила я, - от одного страшного, чёрного, дотошного чёрта.

- Если от того, про которого я думаю – от него не убежишь, - изрекла старуха, когда я уже закрывала нашу покосившуюся дверь.

Кого это мамаша Жо имела в виду? Судью или слугу графа? А, какая разница! Сейчас у меня более важные дела.

Первым делом я переменила юбку, вымыла руки, упрятала гриву под платок и приступила к созданию майонеза.

Признаться, домашним майонезом я никогда не увлекалась. Гораздо проще пойти и купить вкусный соус в магазине. Но принцип готовки представляла – взбить желтки, понемногу добавляя масло. Добавлять надо по капельке, чтобы не расслоилось. Это-то и было самым сложным, и я благополучно запорола первые две попытки создания легендарного соуса, пока не приноровилась.

Желтки я за неимением подходящей посуды взбивала в медном чайнике, который нашелся в хозяйстве Жонкелии. В нём очень удобно было орудовать длинной деревянной ложкой, но рука у меня от непривычной работы почти сразу заныла.

Наконец, я добилась нужной консистенции, хотя цветом осталась недовольна – соус получился жёлтым, а не белым. Не помог и яблочный уксус, который я добавляла тоже по каплям, боясь испортить соус, над которым трудилась уже около часа.

Впрочем, цвету лукового салата цвет соуса не помешал. Салат всё равно получался жёлтым, даже с магазинным белоснежным майонезом. Приготовив салат, я занялась питами, и вскоре на окошке остывали положенные в корзину круглые надутые лепешки – хрустящие снаружи, полые внутри.

- Моя курочка, цокотурочка… - напевала я, начиняя первую питу луковой начинкой.

В медном чайнике, стоявшем на столе, отразилось лицо – искаженное выгнутой поверхностью, длинное, унылое, как у грустной лошади…

Я уронила питу, и она сочно шмякнулась на пол, вывалив на пол луковую начинку.

- Пойду хворост собирать, - раздался за моей спиной скрипучий голос Жонкелии.

Это и в самом деле была она – унылая старуха, отразившаяся в чайнике. Я и не слышала, как она вошла.

- Зачем вы так подкрадываетесь, мамаша? – я только вздохнула, посмотрев на погибшую питу.

- Не тех ты боишься, - изрекла она трагично и торжественно, и удалилась.

Выбросив курам загубленную питу, я взялась за вторую. Когда булочка была начинена, я приступила к дегустации и откусила большой кусок. Отлично! Просто отлично!.. Особенно для того, кто прошелся по свежему воздуху до деревни и обратно, и очень проголодался. Булочка получилась тонкой, но прекрасно держала начинку, а лук с майонезом был пикантен и ароматен – такая закуска подошла бы и для французского ресторана. Ну, может, не совсем для французского, и не совсем для ресторана, но всё равно очень вкусно.

- Зёрнышки просит, денежки приносит… - мурлыкала я, наполняя вторую булочку.

Да, Светочка! Это успех! Такие булочки можно и королю подать! Да с этими питами…

В медной поверхности чайника отразилось что-то, что точно не было лицом мамаши Жонкелии – в окно за моей спиной заглянуло нечто странное, похожее на слона со множеством хоботов.

Очередная пита выпала из моих рук и шлепнулась на стол – хорошо, что не на пол! – а я рывком оглянулась.