Мехвод - 2. Армата

Глава 1

Ахиллес — это была сферическая капсула, подвешенная в самой верхней точке корабля, с панорамным прозрачным куполом из бронестекла. Вид отсюда был одновременно великолепным и душераздирающим. Бесконечная чернота, усыпанная немигающими точками звёзд, и далеко внизу — сияющая дуга Земли, уходящая из виду по мере нашего разворота. Здесь был космос, прижатый к лицу тонким слоем непробиваемого кварца.

Усевшись в кресло оператора, система тут же подключила мой шлем и сообщила, что мне доступна внутренняя связь. Всё знакомое до боли. Но масштаб… На моих глазах возникали голографические метки: виртуальные цели, статусы соседних турелей, энергопотребление, траектории. Я был не просто стрелком, а частью нервной системы гигантского стального зверя.

«Интерфейс корабельного Ахиллеса примитивен, конечно, по сравнению с нашим Полиматом», — констатировал Га. — «Я могу напрямую подключиться к системе наведения, минуя защитный контур. Скорость поворота башни и точность стрельбы будет увеличена на две секунды, чем у лучшего оператора на этом корабле. Считаю, этого будет достаточно для демонстрации».

— А если нет? — мысленно спросил я, поправляя шлем.

«Не знаю Дим. У меня сейчас нет ответа на твой вопрос».

В наушниках шлемофона прозвучал неизвестный мне голос: — Капитан, калибруйте систему наведения и будьте готовы к стрельбе через пять минут. — Кто на связи?

— Я техник, моё имя Сем. Я вас только, что посадил в эту капсулу. — А! Извини, Сем, я не успел узнать твоего имени. Так что мне делать дальше? — Ничего, всё в порядке. Я не понимаю, как Гуфи пользуется такими настройками? Я их полностью сброшу, а вы откалибруйте. Просто следуйте указаниям программы на экране. Подождите. Всё, начинаем с отслеживания.

Взявшись за джойстики, я поводил стволами вправо, влево, вниз и вверх.

— Хорошо. Управление турелью полностью настроено. Теперь проверим механизм стрельбы. Снаряды ненастоящие, так что не бойтесь задеть своих.

Я нажал гашетку на джойстике, турели выплюнули очередь по целям.

— Отлично! И закончим точным наведением на цель. Я загружу объект покрупнее. Потренируйтесь целиться в конкретной части корабля.

На экране появился корвет с точками — указателями, куда именно мне нужно было стрелять. Двигатель, кормовая часть и наконец нужно было сбить несколько башен защиты.

— С прицеливанием полный порядок. На этом всё. У остальных тоже, похоже, всё в порядке. — Спасибо тебе Сем за помощь!

В этот момент прозвучал голос Макларен:

— Все готовы? Маркус, система говорит тебе проверить наклон.

— По-моему, всё в норме, сэр. — ответил он.

— Хорошо. Ладно, закрыть рты и смотреть в оба.

— Вы знаете, что происходит? — не выдержал и спросил Маркус.

— Ты молча следишь за своим сектором. Вот что должно происходить. — Ответила ему Макларен.

— Думаю, это всё-таки учение.

— Что я сказала? — Простите, сэр. — Наконец-то. Всем молчать.

Так минутку, у нас же учения. Что происходит? И я через несколько минут получил ответ на свой вопрос:

— Внимание, второй флот. Говорит адмирал Берк. Это не учебная тревога. Мы уже полгода воюем с новым врагом, намеренным сжечь нашу планету дотла, вплоть до последнего человека. Было немало битв. Было немало потерь. Каждый из вас неоднократно доказал, чего стоит, но сегодня я должен попросить вас о ещё большем. Сегодня мы дадим бой. Разведка обнаружила, что к нам приближается небольшая флотилия Роя из десяти кораблей. Не все из вас переживут этот день, но оплакивать их будет некогда. Это придётся отложить на потом, потому что на кону стоит двенадцать миллиардов душ на нашей родной планете. Вы должны понимать, с чем мы имеем дело. Но мы второй флот. История запомнит нас иначе. Можно не волноваться, будет ли она к нам благосклонна. Потому что сегодня наши действия будут говорить сами за себя. Мы ни за что не потеряем нашу планету. Мы не отступим. Мы победим. Мы обязаны. Мы сразимся, чтобы через 30 лет в кругу всех, кто вам дорог, когда у вас спросят, что вы делали во время битвы за землю, вы могли сказать, смотря им в глаза, что вы держали строй. Мужчины и женщины второго флота. Я горд, что я сегодня с вами. Удачи. Отбой.

— Вы слышали приказ канониры?! Это не учебная тревога. Боевая готовность.

Да чтоб вас. Вот и потренировались. Хотя нет лучше тренировки, чем реальный бой.

Через панорамный купол бронестекла, искажённого лишь едва заметной кривизной, открывалось зрелище холодной и безжалостной красоты.

Сначала из нижних ангаров крейсера, словно стая стальных ос, вырвались штурмовики. Это были Скорпионы — компактные, угловатые машины с двойными хвостовыми стабилизаторами и короткими, толстыми крыльями, усеянными стволами орудий. Они не летели — они выскакивали из пусковых шахт, на мгновение замирали, а затем срывались вперёд, включая маршевые двигатели. Их движения были резкими, почти дёрганными, лишёнными плавности атмосферного полёта. Каждый из них — это автономная единица смерти, пилотируемая живым человеком, зажатым в тесной капсуле. Они выстраивались перед нами, занимая свои позиции на флангах.

За ними, с гулким, передаваемым через корпус корабля урчанием, выползли бомбардировщики. Молоты. Они были противоположностью Скорпионам — тяжёлые, неповоротливые, похожие на гигантских колючих черепах. Их корпуса, покрытые слоистой бронёй и щитовыми проекторами, практически не имели изгибов. Каждый нёс под брюхом массивный, похожий на сигару контейнер — либо термоядерную бомбу для уничтожения крупных целей, либо кассетную систему для зачистки пространства от роя мелких дронов. Они выдвигались медленно, с достоинством, занимая позиции позади линии фронта, под прикрытием истребителей и турелей самого крейсера.

Это был не парад. Это было развёртывание войск обороны. Холодный, методичный процесс, лишённый какого-либо пафоса. На моём тактическом дисплее каждая машина светилась своей зелёной меткой. Пилоты отчитывались о готовности короткими, выхолощенными кодами. Никаких лишних слов. Никаких напутствий.

«Инициирую глубокое сканирование сектора, — прозвучал голос Га. Его тон был ровным, но я уловил в нём повышенную концентрацию. — Энергетические подписи приближающихся объектов… неоднозначны. Они не похожи на стандартные сигнатуры Роя с Марса. Есть признаки маскировки и рассеивания радарных лучей».

Я сглотнул.

— Мы можем передать эту информацию Берку или Макларен?

«Канал связи с адмиралом закрыт для приоритетных сообщений. Передал данные на мостик через служебный канал корабельного ИИ. Ответа нет. Они либо игнорируют, либо уже знают».

Знают и всё равно идут в бой. Потому что выбора нет. Двенадцать миллиардов душ. Цифра была настолько огромной, что теряла всякий смысл. Но за ней стояли лица. Мамы и Отца. Улицы Севастополя. Га вновь выдернул меня из моих размышлений.

«Приближение цели, — холодно доложил Га. — Дистанция — три тысячи километров и сокращается. Визуальный контакт через двадцать секунд».

Я вжался в кресло, пальцы легли на шероховатый пластик джойстиков. Сейчас не было времени на философию. Сейчас нужно было стать идеальным винтиком. Самым эффективным винтиком в системе под названием Армата.

Внешние камеры вывели на основной экран картинку. И сначала я ничего не понял.

Это не были корабли в привычном понимании. Ни стремительных клиньев, ни угловатых башен. Из глубин космоса выползало нечто. Напоминало оно. Гигантскую, бесформенную медузу из тёмного, почти чёрного металла, испещрённого мерцающими фиолетовыми жилами. От основного тела отходили длинные, щупальцеобразные отростки, на концах которых пульсировали сгустки энергии. Оно не летело — оно плыло, искажая пространство вокруг себя, как камень, брошенный в воду. За первой медузой появилась вторая, третья… Но каждая была разной. Одна напоминала кристаллический шар, вокруг которого вращались обломки скал и льда, словно импровизированная броня. Другая — плоская, напоминающая диск, испускающая волны искажений.

«Адаптивные боевые формы, — мгновенно проанализировал Га. — Рой не создаёт флот по шаблону. Он создаёт боевые единицы, идеально подходящие для конкретной тактики и среды. Эти формы предназначены для прорыва ПВО и атаки на крупные цели. Тот, что похож на медузу — носитель малых боевых единиц, атакующий роем. Кристаллический шар — буфер, поглотитель энергии, таран. Диск — генератор помех, нарушитель связи и наведения. По нашему классу — это система РЭБ».

Голос Макларен в общем канале прозвучал ледяной струёй:

— Всем канонирам. Цели в секторе. Автоматика не распознаёт их, статус враждебные. Ваша задача — насытить пространство перед ними кинетическим и энергетическим огнём. Не дать им сформировать атакующие порядки. Скорпионы, заход с флангов, атака по отросткам и энергетическим узлам. Молоты, держите дистанцию, ждите моего сигнала. Начинаем.

И мир взорвался первыми залпами наших орудий. Мои турели, ведо́мые Га, стреляли раньше, чем я успевал осознать цель. Лазеры выжигали короткие, ярко-синие линии в вакууме. Кинетические рельсотроны щёлкали, отправляя в пустоту вольфрамовые болванки, разогнанные до скорости света. Рядом, по флангам, замигали огни турелей Орлова и Егорова. Пшеничная вела огонь реже, но её выстрелы были хирургически точны — она била не в центр массы, а в стыки, в места скопления энергии, пытаясь нарушить целостность чудовищ.

Скорпионы рванули вперёд, рассыпаясь веером. С их крыльев сорвались ракеты, оставив за собой белые шлейфы. Они врезались в щупальца медузы. Взрывы озарили чёрный космос беззвучными вспышками. Но щупальца не отрывались. Они сжимались, будто от боли, а затем из-под брюха медузы на поверхности начали высыпаться тысячи мелких, юрких созданий, похожих на металлических скорпиончиков. Они неслись навстречу штурмовикам, сливаясь в живой, блестящий поток.

Бой начался. И с первой же секунды стало ясно — это будет бой на выживание. Не манёвры, не перестрелка. Мясорубка. А я сидел в своей стеклянной сфере, на острие этого стального копья, и пытался превратить хаос в математику. Каждый выстрел. Каждое движение. Каждое моё дыхание. Всё ради того, чтобы через тридцать лет, если повезёт, посмотреть в глаза тому, кто спросит, и не опустить свой взгляд.

Первая атака пришла не с флангов, а снизу. Скорпионы, вцепившиеся в щупальца медузы, оттянули на себя её внимание, и она, будто раздражённый гигантский кальмар, выплеснула из своих недр, рой. Не сотни, а тысячи тех самых металлических скорпиончиков, каждый размером с наземный дрон. Они стремительно направились на нас, меняя траекторию рывками, абсолютно непредсказуемо. Автоматика Цербера захлебнулась, пытаясь вычислить их направление. На дисплее вспыхнули десятки красных меток, неумолимо сближающихся с корпусом Арматы.

«Массовая атака малых юнитов, — проговорил Га, его голос был ровным. — Цель — пробитие в щитах эсминца, проникновение в ангары или стыковочные узлы. Атакуй их».

Система корабля выла сиреной предупреждения. Я не стал ждать. Автоматика была хороша против ракет. Против этого живого, извивающегося хаоса нужен был иной подход. Не логика, а чутьё. То самое, что Берк с таким презрением назвал человеческой интуицией, или тем, что её заменяет. Га подключился напрямую к турели. Я перестал видеть отдельные цели. Я увидел поток. Зловещую реку из блестящих хитиновых тел, несущуюся на нас. Мой палец нажал на гашетку.

Лазерные турели ожили. Не короткими прицельными очередями, как учил симулятор, а длинными, почти непрерывными плетями голубого огня. Я вёл их не по дронам, а по пути их вероятного движения, разрезая пространство перед самым носом Арматы. Га в реальном времени анализировал манёвры первых рядов, предсказывал зоны, куда рванёт следующий вихрь. Мы с ним работали не как оператор и машина, а как единый организм. Я чувствовал, как через усиленные мышцы рук передаётся едва уловимая вибрация гироскопов, как система охлаждения турелей выходит на предельный режим.

Дроны врезались в нашу огненную завесу. Они не взрывались — они рассы́пались, плавились, превращались в облако сверкающего шлака. Но их было слишком много. Отдельные проскочили, ударившись об энергетический щит корабля. От столкновений щит вспыхивал синими молниями, и по корпусу пробегала дрожь.

— Егоров, прикрой! — моя собственная команда вырвалась хрипло. Я видел на тактической карте, как группа дронов, словно почувствовав слабину, устремилась к повреждённой турели.

Но Егоров был уже там. Он стрелял длинными очередями, контролируемыми выстрелами, и каждый его выстрел находил свою цель, сбивая дронов с курса прямо перед самым щитом. Он не пытался уничтожить всех — он нарушал его строй, заставлял дронов сталкиваться друг с другом при маневрировании.

Так, первая волна противника захлебнулась, разбившись о наш совместный огонь. В груди заколотилось сердце, в висках стучала кровь. Но облегчения не было. Потому что медуза, осознав неудачу своей первой волны, втянула остатки роя и изменила свою форму. Её щупальца сомкнулись, образовав нечто вроде воронки, направленной прямо на нас.

«Энергетический заряд, — предупредил Га. — Высокая концентрация. Щиты могут не выдержать прямого попадания».

— Все канониры, по воронке! — рявкнул я в общий канал, забыв на секунду о субординации. — Бейте по основанию щупальцев!

Огонь с фланговых турелей и уцелевших Скорпионов обрушился на чудовище. Но было уже поздно. Из воронки вырвался сгусток сжатой фиолетовой плазмы, неспешный и неумолимый, как астероид. Он плыл к нам, искажая на своём пути свет звёзд.

«Внимание, уклонение!» — заорала система, но Армата — линейный крейсер, не истребитель. Её манёвр был тяжёлым и медленным. Мой взгляд упал на тактический дисплей, на маршруты наших же штурмовиков. И тут во мне включилось нечто, что не мог просчитать даже Га. Чистая, животная догадка пилота, прошедшего сотни стычек.

— Сем! — крикнул я в канал техника. — Дай мне ручное управление системой ПРО ближнего радиуса!

— Капитан, это против протокола! — парировал техник, но в его голосе слышалась паника.

— Делай! Иначе мы все сдохнем!

Пауза длилась вечность. Плазменный сгусток приближался.

— Готово, капитан! — прозвучало, наконец.

Голографический интерфейс передо мной сменился. Теперь я видел не цели, а траектории. Траектории наших же ракет «воздух-космос», которые автоматика выпускала для заградительного огня. Га молниеносно интегрировался в новую систему.

— Га, веди расчёт. Нужно не сбить этот сгусток. Нужно сдвинуть его. На полградуса. Чтобы он прошёл по касательной.

«Расчёт ведётся. Вероятность успеха — 37%».

— Хватит! Давай! Не тяни!

Я не целился. Я чувствовал. Выбрал все ракеты, уже летящие на плазменный шар. Микроскопически подкорректировал их курс. Не для столкновения. Для взрыва в расчётной точке рядом с ним.

Десятки вспышек ослепительного белого света озарили пространство перед сгустком. Ударная волна от единовременных взрывов ракет, оказалось достаточной. Шар дрогнул. Его траектория изменилась. Не на полградуса, как я хотел. На целых два.

— Получилось. — Выдохнул я.

Он пронёсся в паре метрах от корпуса эсминца, осветив бронестекло моего купола зловещим фиолетовым сиянием. Тепловое излучение заставило системы охлаждения завыть в голос. Но он промахнулся. В общем канале на секунду воцарилась тишина. Потом прозвучал голос Макларен, холодный, но без привычной металлической струнки:

— Хорошая работа, канонир Волков. Техник, верните управление в стандартный режим.

— Есть, сэр. — Ответил тот.

Третья атака была самой страшной, потому что самой незаметной. Пока мы отбивались от медузы, Скат — тот самый плоский диск — тихо вышел на позицию прямо под нашим килем. Он не стрелял. Он генерировал волны электромагнитных помех. Они сравнимо цунами, обрушились на наши корабельные системы. Тактический дисплей поплыл, покрылся рябью. Связь с фланговыми турелями оборвалась, оставив лишь шипение. Автоматика наведения Церберов полностью отключилась. Я видел, как на корпусе Арматы замерли стволы соседних турелей. Мы ослепли и оглохли.

«Прямая интерференция, — доложил Га, и в его голосе впервые прозвучали искажения. — Перехватываю управление системами башен и перевожу их на аналоговый, резервный контур. Точность упадёт на 60%».

— Делай! — рявкнул я.

На экране, там, где секунду назад были чёткие метки, теперь клубилась электронная метель. А из этой метели, пользуясь нашим замешательством, выползала новая порция дронов. Меньших, но более быстрых. Они неслись прямо к незащищённым двигательным гондолам эсминца. Сердце ушло в пятки. Без систем мы были беспомощны. Но у меня было решение.

— Га, отключи всё, кроме прямой оптики и моторов турели. Дай мне ручной режим.

«Подтверждаю. Ручное управление включено. Ты уверен?»

Я, конечно, не был уверен в своём плане. Но выбора у меня не было. Голографический интерфейс погас. Осталось только бронестекло, чёрный космос и в нём — россыпь мерцающих точек, стремительно увеличивающихся в размерах. Я закрыл глаза на долю секунды. Вдохнул. Выдохнул. И открыл их, позволив годам тренировок, тысячам часов в симуляторах и, да, тому самому симбиозу, взять верх. Я больше не видел помех. Я видел движение. Я вёл стволы турели, как когда-то водил прицелом своего Полимата по марсианским барханам, полагаясь не на цифры, а на чувство.

Первый выстрел. Промах.

Второй. Задел край, дрон кувыркнулся, сбив с курса соседа.

Третий… попал.

И пошло-поехало. Мой мир сжался до перекрестия прицела и этих вертлявых, блестящих мух. Я стрелял, почти не думая, пальцы сами помнили нужное давление, глаза считывали едва уловимое ускорение цели. Это был не бой. Это была медитация под аккомпанемент едва слышного гула моторов и сухого щёлканья спускового механизма. Я отбил их. Всех. Когда последний дрон разлетелся о щит, я откинулся в кресло, весь в холодном поту, руки дрожали от перенапряжения. Помехи сошли на нет так же внезапно, как и начались. Видимо, Скорпионы или Молоты добрались до Ската. Системы один за другим оживали. На тактическом дисплее вновь засветились зелёные метки наших сил. Красных стало заметно меньше.

В наушниках прозвучал голос Берка, спокойный и всё такой же незыблемый:

— Угроза ближнего радиуса ликвидирована. Отличная работа расчётов ПВО. Особенно на верхней палубе. Продолжаем зачистку.

Я посмотрел в купол. Там, в черноте, ещё полыхали обломки медузы, добиваемые нашими кораблями. Бой продолжался, но его пик, самая жаркая часть, что пришлась на нашу долю, миновал.

«Анализ, — тихо сказал Га. — Твоя эффективность в ручном режиме превысила стандартные показатели корабельных систем на 18% в условиях электронного подавления. Это… впечатляет».

Я не ответил ему. Я просто смотрел на звёзды, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь леденящей усталостью. Мы выстояли. Мы доказали, что мы не просто винтики или единица. Мы, Кентавры. Мы лучшие.

И где-то там, внизу, на командном мостике, капитан Элейн Макларен, наверное, тоже смотрела на свои экраны. И в её холодных, ледяных глазах, возможно, мелькнула тень чего-то, что можно было бы с натяжкой назвать признанием. Неуважением. Пока ещё нет. Но признанием того, что этот странный, капитан может быть полезен в её отлаженном механизме. А это я вам скажу, было уже кое-что. Первая, крошечная трещина в стене недоверия.

Глава 2

Ахиллес — это была сферическая капсула, подвешенная в самой верхней точке корабля, с панорамным прозрачным куполом из бронестекла. Вид отсюда был одновременно великолепным и душераздирающим. Бесконечная чернота, усыпанная немигающими точками звёзд, и далеко внизу — сияющая дуга Земли, уходящая из виду по мере нашего разворота. Здесь не было иллюминаторов. Здесь был космос, прижатый к лицу тонким слоем непробиваемого кварца.

Усевшись в кресло оператора, система тут же подключила мой шлем и сообщила, что мне доступна внутренняя связь. Всё знакомое до боли. Но масштаб… На моих глазах возникали голографические метки: виртуальные цели, статусы соседних турелей, энергопотребление, траектории. Я был не просто стрелком, а частью нервной системы гигантского стального зверя.

«Интерфейс корабельного Ахиллеса примитивен, конечно, по сравнению с нашим Полиматом», — констатировал Га. — «Я могу напрямую подключиться к системе наведения, минуя защиту системы. Скорость поворота башни и точность стрельбы будет увеличена на две секунды, чем у лучшего оператора на этом корабле. Считаю, этого будет достаточно для демонстрации».

— А если нет? — мысленно спросил я, примеряя шлем.

«Не знаю Дим. У меня сейчас нет ответа на твой вопрос».

В наушниках шлемофона прозвучал неизвестный мне голос: — Капитан, калибруйте и будь готов к стрельбе через пять минут. — Кто на связи?

— Я техник, моё имя Сем. Я вас только, что посадил в эту капсулу. — А! Извини, Сем, я не успел узнать твоего имени. Так что мне делать дальше? — Ничего, всё в порядке. Я не понимаю, как Гуффи пользуется такими настройками? Я их полностью сброшу, а вы откалибруйте. Просто следуй указаниям программы на экране. Подождите. Всё, начинаем с отслеживания.

Взявшись за джойстики, я поводил стволами вправо, влево, вниз и вверх.

— Хорошо. Управление турелью полностью настроено. Теперь проверим механизм стрельбы. Снаряды ненастоящие, так что не бойтесь задеть своих.

Я нажал гашетку на джойстике, турели выплюнули очередь по целям.

— Отлично! И закончим точным наведением на цель. Я загружу в корабль покрупнее. Потренируйтесь целиться в конкретной части корабля.

На экране появился корвет с точками — указателями, куда именно мне нужно было стрелять. Двигатель, носовая часть и наконец нужно было сбить несколько башен защиты.

— С прицеливанием полный порядок. На этом всё. У остальных тоже всё, похоже, в порядке. — Спасибо тебе Сем за помощь!

В этот момент прозвучал голос Макларен:

— Все готовы? Маркус, система говорит тебе проверить наклон.

— По-моему, всё в норме, сэр. — ответил он.

— Хорошо. Ладно, закрыть рты и смотреть в оба.

— Вы знаете, что происходит? — не выдержал и спросил Маркус.

— Ты молча следишь за своим сектором. Вот что должно происходить. — Ответила ему Макларен.

— Думаю, это всё-таки учение.

— Что я сказала? — Простите, сэр. — Наконец-то. Всем молчать.

Так минутку, у нас же учения. Что происходит? И я через секунду получит ответ на свой вопрос:

— Внимание, второй флот. Говорит адмирал Берк. Это неучебная тревога. Мы уже полгода воюем с новым врагом, намеренным сжечь нашу планету дотла, вплоть до последнего человека. Было немало битв. Было немало потерь. Каждый из вас неоднократно доказал, чего стоит, но сегодня я должен попросить вас о ещё большем. Сегодня мы дадим бой. Разведка обнаружила, что к нам приближается небольшая флотилия Роя из десяти кораблей. Не все из вас переживут этот день, но оплакивать их будет некогда. Это придётся отложить на потом, потому что на кону стоит двенадцать миллиардов душ на нашей родной планете. Вы должны понимать, с чем мы имеем дело. Но мы второй флот. История запомнит нас иначе. Можно не волноваться, будет ли она к нам благосклонна. Потому что сегодня наши действия будут говорить сами за себя. Мы ни за что не потеряем нашу планету. Мы не отступим. Мы победим. Мы обязаны. Мы сразимся, чтобы через 30 лет в кругу всех, кто вам дорог, когда у вас спросят, что вы делали во время битвы за Землю, вы могли сказать, смотря им в глаза, что вы держали строй. Мужчины и женщины второго флота. Я горд, что я сегодня с вами. Удачи. Отбой.

— Вы слышали приказ канониры. Это неучебная тревога. Боевая готовность.

Да чтоб вас. Вот и потренировались. Хотя нет лучше тренировки, чем реальный бой.

Через панорамный купол бронестекла, искажённого лишь едва заметной кривизной, открывалось зрелище холодной и безжалостной красоты.

Сначала из нижних ангаров крейсера, словно стая стальных ос, вырвались штурмовики. Это были Скорпионы — компактные, угловатые машины с двойными хвостовыми стабилизаторами и короткими, толстыми крыльями, усеянными узлами. Они не летели — они выскакивали из пусковых шахт, на мгновение замирали, а затем срывались вперёд, включая маршевые двигатели. Их движения были резкими, почти дёрганными, лишёнными плавности атмосферного полёта. Каждый из них — это автономная единица смерти, пилотируемая живым человеком, зажатым в тесной капсуле. Они выстраивались перед нами, занимая свои позиции на флангах.

За ними, с гулким, передаваемым через корпус корабля урчанием, выползли бомбардировщики. Молоты. Они были противоположностью Скорпионам — тяжёлые, неповоротливые, похожие на гигантских колючих черепах. Их корпуса, покрытые слоистой бронёй и щитовыми проекторами, практически не имели изгибов. Каждый нёс под брюхом массивный, похожий на сигару контейнер — либо термоядерную бомбу для уничтожения крупных целей, либо кассетную систему для зачистки пространства от роя мелких дронов. Они выдвигались медленно, с достоинством, занимая позиции позади линии фронта, под прикрытием истребителей и турелей самого крейсера.

Это был не парад. Это было развёртывание войск обороны. Холодный, методичный процесс, лишённый какого-либо пафоса. На моём тактическом дисплее каждая машина светилась своей зелёной меткой. Пилоты отчитывались о готовности короткими, выхолощенными кодами. Никаких лишних слов. Никаких напутствий.

«Инициирую глубокое сканирование сектора, — прозвучал голос Га. Его тон был ровным, но я уловил в нём повышенную концентрацию. — Энергетические подписи приближающихся объектов… неоднозначны. Они не похожи на стандартные сигнатуры Роя с Марса. Есть признаки маскировки и рассеивания».

Я сглотнул. Горло пересохло.

— Мы можем передать эту информацию Берку?

«Канал связи с адмиралом закрыт для приоритетных сообщений. Передал данные на мостик через служебный канал корабельного ИИ. Ответа нет. Они либо игнорируют, либо уже знают».

Знают и всё равно идут в бой. Потому что выбора нет. Двенадцать миллиардов душ. Цифра была настолько огромной, что теряла всякий смысл. Но за ней стояли лица. Мамы и Отца. Улицы Севастополя. Га вновь выдернул меня из моих размышлений.

«Приближение цели, — холодно доложил Га. — Дистанция — три тысячи километров и сокращается. Визуальный контакт через двадцать секунд».

Я вжался в кресло, пальцы легли на шероховатый пластик джойстиков. Сейчас не было времени на философию. Сейчас нужно было стать идеальным винтиком. Самым эффективным винтиком в системе под названием Армата.

Внешние камеры вывели на основной экран картинку. И сначала я ничего не понял.

Это не были корабли в привычном понимании. Ни стремительных клиньев, ни угловатых башен. Из глубин космоса выползало… нечто. Напоминало оно. Гигантскую, бесформенную медузу из тёмного, почти чёрного металла, испещрённого мерцающими фиолетовыми жилами. От основного тела отходили длинные, щупальцеобразные отростки, на концах которых пульсировали сгустки энергии. Оно не летело — оно плыло, искажая пространство вокруг себя, как камень, брошенный в воду. За первой медузой появилась вторая, третья… Всего десять. Но каждая была разной. Одна напоминала кристаллический шар, вокруг которого вращались обломки скал и льда, словно импровизированная броня. Другая — плоский, как скат, диск, испускающий волны искажений.

«Адаптивные боевые формы, — мгновенно проанализировал Га. — Рой не создаёт флот по шаблону. Он создаёт инструменты, идеально подходящие для конкретной тактики и среды. Эти формы предназначены для прорыва ПВО и атаки на крупные цели. Тот, что похож на медузу — носитель малых боевых единиц, атакующий роем. Кристаллический шар — буфер, поглотитель энергии, таран. Диск — генератор помех, нарушитель связи и наведения. По нашему классу — это система РЭБ».

Голос Макларен в общем канале прозвучал ледяной струёй:

— Всем канонирам. Цели в секторе. Автоматика не распознаёт их, статус враждебные. Ваша задача — насытить пространство перед ними кинетическим и энергетическим огнём. Не дать им сформировать атакующие порядки. Скорпионы, заход с флангов, атака по отросткам и энергетическим узлам. Молоты, держите дистанцию, ждите моего сигнала. Начинаем.

И мир взорвался первыми залпами наших орудий. Мои турели, ведо́мые Га, стреляли раньше, чем я успевал осознать цель. Лазеры выжигали короткие, ярко-синие линии в вакууме. Кинетические рельсотроны щёлкали, отправляя в пустоту вольфрамовые болванки, разогнанные до скорости света. Рядом, по флангам, замигали огни турелей Орлова и Егорова. Пшеничная вела огонь реже, но её выстрелы были хирургически точны — она била не в центр массы, а в стыки, в места скопления энергии, пытаясь нарушить целостность чудовищ.

Скорпионы рванули вперёд, рассыпаясь веером. С их крыльев сорвались ракеты, оставив за собой белые шлейфы. Они врезались в щупальца медузы. Взрывы озарили чёрный космос беззвучными вспышками. Но щупальца не отрывались. Они сжимались, будто от боли, а затем из-под брюха медузы на поверхности начало высыпаться мельчайшее роение — тысячи мелких, юрких созданий, похожих на металлических скорпиончиков. Они неслись навстречу штурмовикам, сливаясь в живой, блестящий поток.

Бой начался. И с первой же секунды стало ясно — это будет бой на выживание. Не манёвры, не перестрелка. Мясорубка. А я сидел в своей стеклянной сфере, на острие этого стального копья, и пытался превратить хаос в математику. Каждый выстрел. Каждое движение. Каждое моё дыхание. Всё ради того, чтобы через тридцать лет, если повезёт, посмотреть в глаза тому, кто спросит… и не опустить свой взгляд.

Первая атака пришла не с флангов, а снизу. Скорпионы, вцепившиеся в щупальца медузы, оттянули на себя её внимание, и она, будто раздражённый гигантский кальмар, выплеснула из своих недр, рой. Не сотни, а тысячи тех самых металлических скорпиончиков, каждый размером с наземный дрон. Они стремительно направились на нас, меняя траекторию рывками, абсолютно непредсказуемо. Автоматика Цербера захлебнулась, пытаясь вычислить их путь. На дисплее вспыхнули десятки красных меток, неумолимо сближающихся с корпусом Арматы.

«Массовая атака малых юнитов, — проговорил Га, его голос был ровным. — Цель — пробитие в щитах эсминца, проникновение в ангары или стыковочные узлы. Атакуй их».

Система корабля выла сиреной предупреждения. Я не стал ждать. Автоматика была хороша против ракет. Против этого живого, извивающегося хаоса нужен был иной подход. Не логика, а чутьё. То самое, что Берк с таким презрением назвал человеческой интуицией, или тем, что её заменяет. Га подключился напрямую к турели. Я перестал видеть отдельные цели. Я увидел поток. Зловещую реку из блестящих хитиновых тел, несущуюся на нас. Мой палец нажал на гашетку.

Лазерные турели ожили. Не короткими прицельными очередями, как учил симулятор, а длинными, почти непрерывными плетями голубого огня. Я вёл их не по дронам, а по пути их вероятного движения, разрезая пространство перед самым носом Арматы. Га в реальном времени анализировал манёвры первых рядов, предсказывал зоны, куда рванёт следующий вихрь. Мы с ним работали не как оператор и машина, а как единый организм. Я чувствовал, как через усиленные мышцы рук передаётся едва уловимая вибрация гироскопов, как система охлаждения турелей выходит на предельный режим.

Дроны врезались в нашу световую завесу. Они не взрывались — они рассы́пались, плавились, превращались в облако сверкающего шлака. Но их было слишком много. Отдельные проскочили, ударившись об энергетический щит корабля. От столкновений щит вспыхивал синими молниями, и по корпусу пробегала дрожь.

— Егоров, прикрой! — моя собственная команда вырвалась хрипло. Я видел на тактической карте, как группа дронов, словно почувствовав слабину, устремилась к повреждённой турели.

Но Егоров был уже там. Он стрелял длинными очередями, контролируемыми выстрелами, и каждый его выстрел находил свою цель, сбивая дронов с курса прямо перед самым щитом. Он не пытался уничтожить всех — он нарушал его строй, заставлял дронов сталкиваться друг с другом при маневрировании.

Так, первая волна захлебнулась, разбившись о наш совместный огонь. В груди заколотилось сердце, в висках стучала кровь. Но облегчения не было. Потому что медуза, увидев неудачу, втянула остатки роя и… изменилась. Её щупальца сомкнулись, образовав нечто вроде воронки, направленной прямо на нас.

«Энергетический заряд, — предупредил Га. — Высокая концентрация. Щиты могут не выдержать прямого попадания».

— Все канониры, по воронке! — рявкнул я в общий канал, забыв на секунду о субординации. — Бейте по основанию щупальцев!

Огонь с фланговых турелей и уцелевших Скорпионов обрушился на чудовище. Но было уже поздно. Из воронки вырвался сгусток сжатой фиолетовой плазмы, неспешный и неумолимый, как астероид. Он плыл к нам, искажая на своём пути свет звёзд.

«Внимание, уклонение!» — заорала система, но Армата — линейный крейсер, не истребитель. Её манёвр был тяжёлым и медленным. Мой взгляд упал на тактический дисплей, на маршруты наших же штурмовиков. И тут во мне включилось нечто, что не мог просчитать даже Га. Чистая, животная догадка пилота, прошедшего сотни стычек.

— Сем! — крикнул я в канал техника. — Дай мне ручное управление системой ПРО ближнего радиуса!

— Капитан, это против протокола! — парировал техник, но в его голосе слышалась паника.

— Делай! Иначе мы все сдохнем!

Пауза длилась вечность. Плазменный сгусток приближался.

— Готово, капитан! — прозвучало, наконец.

Голографический интерфейс передо мной сменился. Теперь я видел не цели, а траектории. Траектории наших же ракет «воздух-космос», которые автоматика выпускала для заградительного огня. Га молниеносно интегрировался в новую систему.

— Га, веди расчёт. Нужно не сбить этот сгусток. Нужно сдвинуть его. На полградуса. Чтобы он прошёл по касательной.

«Расчёт ведётся. Вероятность успеха — 37%».

— Хватит! Давай! Не тяни!

Я не целился. Я чувствовал. Выбрал две ракеты, уже летящие на пересечение курса плазменного шара. Микроскопически подкорректировал их курс. Не для столкновения. Для взрыва в расчётной точке рядом с ним.

Две вспышки ослепительного белого света озарили пространство перед сгустком. Ударная волна от микровзрывов, ничтожная в вакууме, но оказалось достаточной, ударила по плотной плазме. Шар дрогнул. Его траектория изменилась. Не на полградуса, как я хотел. На целых два.

— Получилось. — Выдохнул я.

Он пронёсся в паре метрах от корпуса эсминца, осветив бронестекло моего купола зловещим фиолетовым сиянием. Тепловое излучение заставило системы охлаждения завыть в голос. Но он промахнулся. В общем канале на секунду воцарилась тишина. Потом прозвучал голос Макларен, холодный, но без привычной металлической струнки:

— Хорошая работа, канонир Волков. Техник, верните управление в стандартный режим.

— Есть, сэр. — Ответил тот.

Третья атака была самой страшной, потому что самой незаметной. Пока мы отбивались от медузы, Скат — тот самый плоский диск — тихо вышел на позицию прямо под нашим килем. Он не стрелял. Он генерировал волны электромагнитных помех. Они сравнимо цунами, обрушились на наши корабельные системы. Тактический дисплей поплыл, покрылся рябью. Связь с фланговыми турелями оборвалась, оставив лишь шипение. Автоматика наведения Церберов полностью отключилась. Я видел, как на корпусе Арматы замерли стволы соседних турелей. Мы ослепли и оглохли.

«Прямая интерференция, — доложил Га, и в его голосе впервые прозвучали искажения. — Перехватываю управление системами башни и перевожу их на аналоговый, резервный контур. Точность упадёт на 60%».

— Делай! — рявкнул я.

На экране, там, где секунду назад были чёткие метки, теперь клубилась электронная метель. А из этой метели, пользуясь нашим замешательством, выползала новая порция дронов. Меньших, но более быстрых. Они неслись прямо к незащищённым двигательным гондолам эсминца. Сердце ушло в пятки. Без систем мы были беспомощны. Но у меня было решение.

— Га, отключи всё, кроме прямой оптики и моторов турели. Дай мне ручной режим.

«Подтверждаю. Ручное управление включено. Ты уверен?»

Я, конечно, не был уверен в своём плане. Но выбора у меня не было. Голографический интерфейс погас. Осталось только бронестекло, чёрный космос и в нём — россыпь мерцающих точек, стремительно увеличивающихся в размерах. Я закрыл глаза на долю секунды. Вдохнул. Выдохнул. И открыл их, позволив годам тренировок, тысячам часов в симуляторах и, да, тому самому симбиозу, взять верх. Я больше не видел помех. Я видел движение. Я вёл стволы турели, как когда-то водил прицелом своего Полимата по марсианским барханам, полагаясь не на цифры, а на чувство.

Первый выстрел. Промах.

Второй. Задел край, дрон кувыркнулся, сбив с курса соседа.

Третий… попал.

И пошло-поехало. Мой мир сжался до перекрестия прицела и этих вертлявых, блестящих мух. Я стрелял, почти не думая, пальцы сами помнили нужное давление, глаза считывали едва уловимое ускорение цели. Это был не бой. Это была медитация под аккомпанемент едва слышного гула моторов и сухого щёлканья спускового механизма. Я отбил их. Всех. Когда последний дрон разлетелся о щит, я откинулся в кресло, весь в холодном поту, руки дрожали от перенапряжения. Помехи сошли на нет так же внезапно, как и начались. Видимо, Скорпионы или Молоты добрались до Ската. Системы один за другим оживали. На тактическом дисплее вновь засветились зелёные метки наших сил. Красных стало заметно меньше.

В наушниках прозвучал голос Берка, спокойный и всё такой же незыблемый:

— Угроза ближнего радиуса ликвидирована. Отличная работа расчётов ПВО. Особенно на верхней палубе. Продолжаем зачистку.

Я посмотрел в купол. Там, в черноте, ещё полыхали обломки медузы, добиваемые нашими кораблями. Бой продолжался, но его пик, самая жаркая часть, что пришлась на нашу долю, миновал.

«Анализ, — тихо сказал Га. — Твоя эффективность в ручном режиме превысила стандартные показатели корабельных систем на 18% в условиях электронного подавления. Это… впечатляет».

Я не ответил ему. Я просто смотрел на звёзды, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь леденящей усталостью. Мы выстояли. Мы доказали, что мы не просто винтики или единица. Мы, Кентавры. Мы лучшие.

И где-то там, внизу, на командном мостике, капитан Элейн Макларен, наверное, тоже смотрела на свои экраны. И в её холодных, ледяных глазах, возможно, мелькнула тень чего-то, что можно было бы с натяжкой назвать признанием. Неуважением. Пока ещё нет. Но признанием того, что этот странный, капитан может быть полезен в её отлаженном механизме. А это я вам скажу, было уже кое-что. Первая, крошечная трещина в стене недоверия.

Глава 3

Тишина после боя всегда особенная. Она не пустая — она насыщенная дрожью в коленях и горьковатым привкусом адреналина на языке. Сирены умолкли, красные лампы погасли, сменившись привычным белым светом. В наушниках стояла тишина, нарушаемая лишь редкими, сдержанными докладами о состоянии систем и поиске уцелевших «Скорпионов». Эсминец напоминал словно гигантского зверя, отбившийся от атаки стаи шакалов, а сейчас он зализывал раны и тяжело дышал.

Мои руки всё ещё мелко дрожали. Я разжал пальцы от джойстиков, почувствовав, как затекли мышцы. Кабина «Ахиллеса» пахла гарью от перегретых контактов и моим потом. Через бронестекло была видна чернота, усеянная ледяными бриллиантами звёзд. И в этой черноте плавали обломки. Неузнаваемые куски того, что минуту назад было чудовищными кораблями Роя. Они медленно вращались, отражая свет далёкого Солнца. «Армата» шла своим курсом, мощно и неумолимо, будто ничего не произошло.

«Физиологические показатели возвращаются к норме, — проговорил Га, и его голос, всегда ровный, звучал чуть приглушённо, будто тоже устал. — Уровень кортизола падает. Рекомендую гидратацию и отдых».

Я кивнул, сам себе, и потянулся к небольшому шкафчику с аварийным запасом. Маленькая капсула с изотоником показалась мне нектаром богов. Я сделал глоток, чувствуя, как холодная жидкость смягчает пересохшее горло.

В этот момент в шлемофоне щёлкнуло, и прозвучал голос Макларен. Тот же, чёткий, лишённый эмоций, но в нём появилась какая-то новая нотка. Нет ни теплоты, а не кое-подобие уважения.

— Канонир Воронов.

— Слушаю, капитан, — отозвался я, автоматически выпрямляясь в кресле.

— Покинуть пост. Сдать снаряжение техникам. После чего немедленно проследовать на капитанский мостик. Адмирал Берк желает вас видеть.

— Есть, — коротко бросил я.

Желает видеть. Интересно, зачем? Похвалить? Отчитать за самоуправство с системой ПРО? Или и то и другое? Внутри всё похолодело. Усталость отступала, сменяясь собранностью, тем самым стальным стержнем, что всегда вытягивал меня в струнку перед начальством. Капсула мягко опустилась по шахте. Дверца отъехала, и я увидел Сема. Техник выглядел измотанным, но его глаза блестели.

— Капитан! Вы… это было нечто. Я мониторил показатели с вашей башни. Скорость реакции, точность… Ни у кого из наших таких цифр нет. Особенно в конце, когда всё полетело к чёрту. — Он говорил быстро, срывающимся голосом. — Вы спасли нам всем задницы, когда отвели тот плазменный шар. Все на мостике это видели.

— Работали все, — отрезал я, снимая шлем. Мои волосы были мокрыми от пота. — Как остальные? Орлов? Егоров?

— У всех всё в порядке. Системы зелёные. Идут на пункт сбора. А вас — наверх. — Сем кивнул куда-то в сторону трапов. — Удачи, капитан. И… спасибо.

Я коротко кивнул в ответ и двинулся по знакомому уже коридору. На этот раз на меня смотрели иначе. Мимо пробегали десантники, техники, офицеры. Их взгляды уже не были откровенно изучающими или враждебными. В них читалось любопытство, а у некоторых — неподдельное уважение. Здесь, на флоте, ценили одно — эффективность и командную работу. А мы это только что продемонстрировали в полной мере.

Подняться на капитанский мостик «Арматы» было всё равно что войти в святилище. Лифт доставил меня на самую верхнюю палубу. Около бронированных дверей, ведущих на мостик. Стояли двое десантников в лёгкой скафандровой броне. Они пропустили меня только после сканирования сетчатки глаза и подтверждения, что я могу пройти. Затем двери раздвинулись.

Мостик был не таким, как я его себе представлял. Никакой помпезности, никаких гигантских экранов во всю стену, как в фантастических фильмах. Это был компактный, предельно функциональный зал, погружённый в полумрак. Основной свет исходил от множества консолей, голографических дисплеев и планшетов, за которыми сидели операторы. В центре, на небольшом возвышении, стояли два кресла. В одном из них, спиной ко мне, сидела Макларен. Адмирал Берк стоял рядом, опираясь о поручень, и смотрел на главный экран, где отображалась тактическая обстановка. На нём были зелёные метки — наши силы, и несколько мигающих красных точек на окраинах — остатки Роя, добиваемые «Молотами».

Все обернулись, когда я вошёл. Мне показалось, тишина стала ещё глубже. Я остановился в нескольких шагах от возвышения, взял под козырёк.

— Капитан Воронов, по вашему приказанию прибыл.

Берк медленно развернулся. Его лицо, всегда казавшееся высеченным из гранита, было непроницаемо. Но в уголках глаз мне показалось, затаилась тень чего-то, что могло бы стать улыбкой при других обстоятельствах.

— Капитан, — сказал он, и его голос, привыкший командовать армадами, звучал в этой тишине мягче, чем в ангаре. — Отставить. Подойдите.

Я сделал два шага вперёд. Макларен тоже повернула своё кресло. Её ледяные глаза изучали меня, но теперь в этом взгляде не было прежней отстранённой оценки. Была холодная, профессиональная констатация факта. Факта полезности.

— Доклад о состоянии вашего поста и личного состава я уже получил от капитана Макларен, — начал Берк. — Поэтому давайте опустим формальности. То, что вы и ваши люди продемонстрировали сегодня, капитан Воронов, не вписывается в стандарты боевой подготовки. Я наблюдал за ходом боя. Все наблюдали. — Он сделал паузу, давая словам вес. — Когда вы запросили ручное управление ПРО для отклонения заряда, на мостике посчитали это авантюрой. Готовы были отдать приказ на отключение. Капитан Макларен настояла на том, чтобы дать вам шанс.

Я перевёл взгляд на неё. Она смотрела прямо на меня не моргнув.

— Её интуиция, как и ваша, оказалась верной, — продолжил Берк. — Вы не просто отбили три атаки на самый уязвимый сектор. Вы сделали то, на что не способна ни одна автоматическая система этого корабля, и, полагаю, ни один обычный канонир. Вы адаптировались. Вы нашли решение в условиях, когда решения, по всем канонам не существовало. За это командование объединённого флота выражает вам благодарность.

Он говорил негромко, но каждое слово падало, как гиря. Это была не похвала подчинённому. Это было признание равному. Пусть и младшему по званию.

— Благодарю, господин адмирал, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но это заслуга не только моя. Лейтенанты Орлов, Егоров, капитан Пшеничная…

— Я знаю, — Берк перебил меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Их оценка последует позже. Сначала — ваша. Капитан Макларен?

Она поднялась с кресла. Невысокая, почти хрупкая на фоне монолитной фигуры Берка, но в её осанке была такая несгибаемая сила, что она казалась выше всех в зале.

— Капитан Воронов, — сказала она, и её низкий, немного хрипловатый голос прозвучал без прежней стальной оболочки. — Вы нарушили три корабельных протокола, взяли на себя ответственность, равную командиру звена, и действовали по своему усмотрению в критический момент боя.

Вот оно, подумал я. Ну сейчас начнётся.

— В обычной ситуации, — продолжила она, — за это полагается, как минимум дисциплинарное взыскание с разбором полётов на уровне эскадры.

Она сделала крошечную паузу. На мостике было так тихо, что слышалось жужжание вентиляции.

— Однако, — голос Макларен стал ещё тише, но от этого только весомее, — в данной, необычной ситуации, ваши действия привели к сохранению корабля и, вероятно, жизней значительной части экипажа. Вы доказали, что проект «Кентавр» — это не трата ресурсов. Вы доказали это мне. И, что важнее, вы доказали это каждому скептику на этом корабле, кто вчера ещё считал вас «ходячими роботами».

Она подошла ближе. От неё пахло кофе и холодным металлом.

— Поэтому, — заключила она, — официальный выговор за нарушение устава будет занесён в ваш электронный файл. И тут же, на моих глазах будет стёрт адмиралом Берком как не имеющий значения в свете исключительных обстоятельств. Есть вопросы?

Я сглотнул. В голове пронеслось: «Так вот они какие, её законы. Строгие, но справедливые».

— Вопросов нет, капитан. Благодарю.

Берк кивнул, и на его лице, наконец, появилось что-то, отдалённо напоминающее одобрение.

— На этом официальная часть закончена. Капитан Макларен, полагаю, у вас есть что предложить капитану Воронову?

Макларен повернулась к одной из консолей и набрала быстрый код. По всему мостику прозвучал её мягкий, но властный голос:

— Старший офицер Картер, примите командование на два часа. Я буду в своей каюте.

— Есть, капитан, — тут же отозвался седой, сухощавый мужчина с орлиным профилем.

Макларен кивнула мне в сторону выхода.

— Пройдёмте, капитан. У меня для вас есть предложение, которое не терпит официальной обстановки.

Мы вышли с мостика и пошли по короткому коридору в её каюту. Это была не роскошная адмиральская каюта, а скорее расширенный рабочий кабинет. Небольшой стол, пара кресел, встроенный в стену дисплей с текущей навигационной картой. Но на столе стояла нестандартная деталь — старинная, не электронная, а настоящая зажигалка из латуни, и рядом — две небольшие стопки и графин с темно-янтарной жидкостью.

— Присаживайтесь, — сказала Макларен, сняв китель и повесив его на спинку стула. Под кителем оказалась простая чёрная водолазка. Без званий и нашивок она казалась ещё меньше, почти девочкой, если бы не взгляд и нежёсткая линия губ. Она разлила жидкость по стопкам и одну из них протянула мне.

— Не как капитан капитану. Как один боевой офицер другому. За Победу.

Я принял стопку. Пахло крепким, выдержанным виски. Земным. Дорогим.

— За Победу, — отозвался я.

Мы выпили. Огонь медленно пополз по пищеводу, согревая изнутри. Макларен поставила стопку, села напротив и внимательно посмотрела на меня.

— Вы удивили меня, Воронов. Я ожидала технаря. Ходячий компьютер с рефлексами. А получила… офицера. Пусть и с нестандартным оснащением.

— Оснащение не отменяет звания и опыта, капитан, — сказал я, чувствуя, как алкоголь расслабляет меня.

— Вижу. — Она налила ещё понемногу. — Берк был прав. Вам не место за турелью. Вы командир. Пусть и командир не совсем обычного подразделения.

Она откинулась на спинку кресла, и в её позе впервые появилась тень усталости. Нефизической — той, что въедается в кости после долгих лет ответственности.

— Когда Берк сказал, что пристраивает к моему кораблю «цирковых артистов», я была против. У меня здесь и так всё отлажено. Каждый винтик на своём месте. А вы были чужеродным элементом. Возмутителем спокойствия.

— Простите, капитан, — начал я, но она махнула рукой.

— Погодите, капитан. Позвольте мне закончить. Это было глупо с моей стороны. Я командовала «Церерой». Хороший корабль. Отличный экипаж. Мы думали, что знаем всё о войне. А потом в поясе астероидов встретили нечто, что не вписывалось ни в какие наши тактики. Нечто живое, мыслящее, адаптивное. Мы выжили чудом. Корабль потеряли. — Она говорила ровно, без дрожи в голосе, но по тому, как сжались её пальцы на стопке, было видно — шрам остался. — После этого я дала себе слово: на моём корабле не будет слабых мест. Не будет непроверенных людей. Всё должно быть отлажено. Как детали механизма.

Она посмотрела на меня.

— А вы — непредсказуемы. И в этом, как я сегодня убедилась, ваша сила. Рой мыслит нелинейно. Бороться с ним линейной тактикой смертельно и бессмысленно. Ему нужен такой же нелинейный противник. Возможно, Берк был прав, когда продвигал проект «Кентавр». Возможно, вы и есть тот самый его самый опасный противник.

Она помолчала, разглядывая янтарную жидкость в стопке.

— А вы? — спросила она вдруг. — Что заставило капитана, командира группы, согласиться стать тем, чем вы стали? Не каждый офицер пойдёт на такой симбиоз. Даже ради повышения эффективности.

Вопрос был неожиданным и прямым. Я отпил немного, собираясь с мыслями.

— Во время первой наши встречи с Роем, — начал я медленно, — наш корабль попал в засаду. Не ту, что расставляет человек. Там было иначе. Оно ждало. Оно изучало нас. И когда оно ударило, оно знало наши слабые места лучше нас самих. Я чуть не погиб там сам. Но взамен я получил опыт и это. — Я провёл пальцами по металлической пластине на щеке. — Наши медики предлагали мне медико-психологическую реабилитацию и почётную отставку. И я понял: чтобы бороться с чем-то, что превосходит человека, нужно перестать быть просто человеком. Нужно стать чем-то бо́льшим. Или хотя бы попытаться. Так, я стал «Мехводом». Не ради эффективности, капитан. Ради шанса. Шанса когда-нибудь сказать тем, кто погиб: «Вы отомщены. Мир теперь в безопасности».

Я замолчал, слегка ошарашенный собственной откровенностью. Обычно я не был столь откровенен.

Макларен слушала не перебивая. Её ледяные глаза стали чуть мягче. Не тёплыми — нет. Но в них появилась искорка понимания.

— Шанс, — повторила она задумчиво. — Да, это хорошее слово. Лучше, чем «винтик». — Она подняла стопку. — За шанс, капитан Воронов. За ваш и за наш общий.

Мы снова выпили. Наступило комфортное молчание. Шум корабля, доносившийся сквозь переборки, был теперь не враждебным гулом, а просто фоном.

— Итак, к делу, — сказала Макларен, снова став собранной и деловой, но без прежней отстранённости. — Адмирал и я сошлись во мнении. Ваша группа снимается с дежурства на турелях. У вас есть двенадцать часов на отдых и приведение в порядок ваших боевых машин в ангаре. После этого — новая задача. Более соответствующая вашим уникальным талантам. Детали получите завтра.

Она встала, давая понять, что беседа окончена. Я тоже поднялся.

— Спасибо, капитан. За доверие. И за виски.

— Спасибо мне говорить ещё рано, Воронов, — она снова стала прежней, строгой Макларен, но в уголке её рта дрогнула едва заметная ниточка. — Доверие ещё нужно оправдать. Завтра. А сейчас — отдыхайте. Вы его заслужили.

Я вышел из кают-компании, чувствуя странную смесь опустошённости после боя и лёгкого, почти несвойственного мне оптимизма. Стена всё ещё стояла. Но в ней теперь была не трещина, а дверь. Очень тяжёлая, на стальных петлях. Но дверь. И мне только что вручили ключ.

«Интересный поворот, — проговорил Га в моей голове. — Её биоэлектрическая активность в момент разговора о „Церере“ указывала на высокий уровень скрытой эмоциональной боли. Она видит в тебе не врага, а союзника. Возможно, даже более понимающего, чем другие».

— Молчи, Га, — мысленно улыбнулся я, спускаясь по трапу в сторону жилого сектора. — Иногда лучше просто выпить и поговорить по душам. Чем сидеть и обсуждать аналитические выводы.

«Согласен. Но анализ — это моя душа, Дим».

И впервые его цифровой голос показался мне почти живым.

Сон был тяжёлым, как погружение втёмную, вязкую жидкость. Тело, вымотанное адреналиновой встряской, требовало своего. Я провалился в сон, как в яму, и вынырнул только от настойчивого, тихого писка терминала у изголовья. Экран светился мягким синим — приоритетное сообщение от Пшеничной. «Командир, все у меня. Ждём тебя. У Орлова гречка».

Я ухмыльнулся в полумраке каюты. Гречка у Орлова была легендарной — он таскал с собой запасы в вакуумной упаковке и маленькую электроплитку, утверждая, что без неё в дальнем космосе не выжить. Значит, собрались по-настоящему. Не для дежурного отчёта, а чтобы обсудить услышанное. Поднялся с койки, чувствуя, как мышцы ноют приятной усталостью, как после хорошей тренировки. Душ смыл остатки пота и сна. Надел чистую форму, уже без намёка на позавчерашнее пренебрежение — просто рабочую одежду. И пошёл по спящим коридорам «Арматы». По корабельному времени была глубокая ночь. Приглушённый свет, тихий гул систем, изредка — одинокий патруль или техник с планшетом. Корабль спал, набираясь сил перед новым днём. И, возможно, новым боем.

Дверь в каюту Пшеничной была приоткрыта. Оттуда тянуло знакомым, почти домашним запахом — той самой гречкой с тушёнкой, и ещё чем-то сладковатым, наверное, чаем. Я вошёл без стука. Каюта была такой же стандартной, как и моя, но Пшеничная успела её обжить. Женщины, что здесь скажешь. На откидном столе стояла маленькая, аккуратно сложенная модель старого, ещё атмосферного Су-27. На экране-имитаторе плескалось море. И было тесно от людей. Орлов, примостившись на краешке койки, уплетал гречку из глубокой миски. Егоров сидел на полу, прислонившись к шкафу, с закрытыми глазами, но по напряжённой линии плеч было видно — не спит. Сама Пшеничная разливала чай по термокружкам. Всё в простой, непарадной форме, без нашивок. Они выглядели, измотано, но собранно. Как после хорошей, тяжёлой работы.

— Командир, — кивнула Пшеничная, протягивая кружку. — Садись. Места, правда, только на полу осталось.

— И то спасибо, — пробурчал Орлов, не отрываясь от еды. — А то, как принцесса на горошине. Спал, капитан?

— Как убитый, — сел я на пол рядом с Егоровым, принял чай. Настоящий земной, горячий, крепкий, чай с лимоном. — Вы то, как? Никто не ранен?

— Царапины, — отозвался Егоров, не открывая глаз. — До твоей свадьбы заживёт.

Тихий смех прошелестел по каюте.

— Ну, похоже, нас скоро выпустят, — сказал я. И рассказал им. О вызове на мостик. О разговоре с Берком. О странной, почти человеческой беседе с Макларен. О виски. О том, что нас снимают с турелей и готовят к чему-то, более соответствующему нашим талантам. Все слушали молча. Орлов перестал жевать. Егоров открыл глаза. Пшеничная замерла с чайником в руке.

— То есть, признали? — спросил Орлов, наконец, вытирая ложку об брюки.

— Не признали, — поправил я. — Приняли как факт. Как рабочую деталь, которая, внезапно оказалась не бракованной, а сделанной по другому чертежу. Более сложному.

— И опасному, — добавила тихо Пшеничная. — Она, эта стерва Макларен, она боится нас?

— Нет, — покачал я головой на её ядовитое замечание. — Она боится повторить ошибку. Потерять ещё один корабль. Она видит в нас нестандартный инструмент. И теперь хочет понять, как его применить. На благо общего дела.

— Какого дела? — Егоров повернул ко мне лицо. В его глазах, обычно насмешливых, сейчас горел холодный, профессиональный интерес. — Штурмовое? Разведка? Может, они готовят какую-то вылазку на поверхность или на объект Роя?

— Не знаю, — честно сказал я. — Сказали — детали завтра. Значит, завтра. Кстати нам нужно заняться нашими боевыми машинами, которые простаивают уже сутки. Им нужна проверка, профилактика, обновление прошивок после связи с корабельными сетями. Им нужно наше внимание.

Наступила пауза. Но это была уже не напряжённая тишина неопределённости, а деловое, рабочее молчание. План был. Цель — ясна.

— Тогда с рассветом, — поднялся Орлов, хрустнув костяшками пальцев. — Моему «Богатырю» уже не терпится. Там в углу ангара, наверное, всю броню от тоски проржавел.

— «Бастион» никогда не ржавеет, — с достоинством заметила Пшеничная. — Но дополнительная калибровка сенсоров ему не помешает. Особенно после того электромагнитного цунами.

— Значит, договорились, — встал и я. — Собираемся в ангаре в семь ноль-ноль. Берём полный комплект инструментов и диагностического оборудования. Всё, что выпросим у местных техников. И готовимся. К чему — пока не знаем. Но готовимся так, будто завтра нам предстоит пройти через самое пекло, какое только может выдумать этот Рой.

Мы разошлись по своим каютам. Но на этот раз — не с горечью или злостью, а с чётким пониманием, что мы были на своём месте. Нас ждала работа. Наша работа.

***

Утро на боевом корабле не начинается с рассвета — здесь его нет. Оно начинается со смены режима освещения и голоса дежурного офицера по общей связи. Когда я вошёл в ангар «Арматы», гигантское пространство уже гудело жизнью, но это был иной гул, чем вчера. Не предбоевая лихорадка, а ровная, деловая активность. Техники возились вокруг истребителей, грузовые платформы перемещали контейнеры, в воздухе висели запахи смазки, озона и сварочного дыма.

И в дальнем углу, на той самой отведённой площадке, стояли они. Наши. Полимат, Клинок, Богатырь, Бастион. В свете мощных прожекторов они выглядели менее чуждо, но от этого не менее внушительно. Угловатые, покрытые шрамами старых битв и свежими царапинами от вчерашней спешной транспортировки. Они не были просто машинами. Для нас они были партнёрами. Дополнением. Продолжением.

Орлов уже копошился у ног своего «Богатыря» — тяжёлого штурмового робота, напоминавшего двуногого броненосца с парой массивных пушек на плечах. Он что-то бормотал, стуча гаечным ключом по гидравлике колена.

— Он опять ночью скрипел? — спросил я подходя.

— Нет, — Орлов вылез из-под рамы, вытирая руки об тряпку. — Это я скрипел. От нервов. А он — молодец. Всё в норме, только левый стабилизатор требует подтяжки. Контакт с имплантом — чистый, без задержек.

Егоров и Пшеничная тоже были на местах. Егоров, подключившись через кабель напрямую к «Клинку» — скоростному разведчику-убийце на тонких, изогнутых ногах — проводил дефрагментацию, как он это называл. На самом деле — проверял нейросети на наличие артефактов после вчерашнего боя. Пшеничная с присущей ей методичностью, сверяла показания датчиков своего «Бастиона» — тяжеловооружённый мобильной огневой точки — с корабельными эталонами.

Мой «Полимат». Моя универсальная боевая платформа, с которой мы прошли и Марс, и первое жуткое столкновение с Роем. Он стоял, слегка склонив голову, словно он дремал. Я положил ладонь на холодную броню корпуса, там, где обычно был люк.

«Привет, старик. Соскучился?»

Не было голоса в голове. Не было слов. Но была волна. Тёплый, узнаваемый импульс через нейроинтерфейс моего импланта.

«Подключение установлено, — на этот раз проговорил уже Га, но его голос как бы наложился на это тихое, машинное присутствие. — Все системы в режиме ожидания. Накопленная диагностика показывает тридцать семь мелких неисправностей, требующих внимания. В основном — последствия перегрузок в Марсианской кампании и вчерашнего боя. Рекомендую начать с главного сервопривода правой конечности».

— Знаю, — пробормотал я вслух, открывая панель доступа. — Давно знаю.

Работа закипела. Это был не ремонт в обычном смысле. Это был ритуал. Диалог. Я проверял физические соединения, чистил контакты, подтягивал крепления. Га в это время прогонял глубокие диагностические утилиты, калибровал сенсоры, обновлял тактические протоколы, полученные за время нашей короткой интеграции в сети «Арматы». Мы с ним работали на разных уровнях, но над одной задачей: вернуть машине, этой сложной части нас самих, идеальную готовность.

Иногда мы обменивались словами с остальными. Короткими, техническими фразами. «Орлов, передай калибратор дальномера». «Пшеничная, у тебя стабильность гироскопов в норме?» «Егоров, не увлекайся, оставь энергию на основные системы».

Ангар жил вокруг нас. Мимо проходили техники, офицеры. Некоторые замедляли шаг, бросали взгляды. Но теперь эти взгляды были другие. Не презрительные, а оценивающие. Профессиональные. Они видели не диковинку, а специалистов за своей, пусть и странной, работой. Один из старших техников «Арматы», седой мастер с нашивкой «Главный Инженер», подошёл и долго молча наблюдал, как я регулирую обратную связь в системе управления «Полимата».

— Интересная схема обратной связи, — сказал он наконец, хриплым голосом. — Непрямолинейная. С адаптацией под мышечную память оператора. Сами придумали?

— Нет, — ответил я, не отрываясь от экрана диагностического планшета. — Это был коллективный труд. Инженеров, кибернетиков и нас, первых пилотов. Методом проб, ошибок и разбитых рёбер.

— Похоже на то, — техник кивнул и, к моему удивлению, протянул мне маленькую коробочку. — Возьми. Термопаста высшего качества. С нулевой электропроводностью. Для ваших нейроразъёмов. Вижу, у вас здесь своя, но наша — лучше.

Я взял коробочку. Это был не просто жест. Это был знак.

— Спасибо.

— Не за что. Чем вы там с Роем боретесь — это ваше дело. Но чтобы техника не подвела из-за ерунды — это наша общая забота. — Он вынул из кармана фляжку и немного пригубил. — Меня, кстати, Михалычем звать.

— Капитан Воронов, — я осёкся. — Дмитрий, просто Дмитрий. А вы русский, что ли?

— Нет, еврейский, — улыбнулся он. — Русский, конечно.

Техник стоял, чуть переваливаясь на здоровую ногу, и смотрел на меня тем самым цепким, голубым взглядом, что читает не чертежи, а душу человека. Его лицо, вырубленное, казалось, не скальпелем генной инженерии, доступной богатым людям, а самым что ни на есть простым топором из старой древесины. Морщины были картой всех войн, которые человечество успело забыть, но которые он носил на своих плечах. Лысина, начищенная до блеска, как пуля образца ещё тех, пахнущих порохом и пылью Чеченской войны, старых времён, отливала в свете ангарных прожекторов холодным серебром стали. А по бокам — жидкая, седая щетина, будто иней на броне, покидающей тёплый ангар в ледяной космос.

Он не был похож на человека с линейного крейсера. Он был похож на гвоздь, которым этот крейсер где-то в потаённом месте скреплён. Сто двадцать килограммов чистой, неразбавленной славянской мощи, упакованные в стёганый жилет с бесчисленными карманами — оттуда доносилось тихое позвякивание, симфония гаек, отвёрток и, возможно, гильз. Растянутая тельняшка под жилетом хранила пятна всех цветов радуги технических жидкостей и, я бы поклялся, борща. Борща с салом. Настоящего.

— Михалыч, — повторил он, как отрубил, сунув фляжку обратно в один из тех самых потайных карманов. Голос у него был хриплый, будто протёртый наждаком голосовых связок дымом папирос «Беломор». — А ты — Дима. Капитан, — он кивнул на мою, всё ещё новёхонькую форму Арматы, и в его полу ухмылке, кривившей рот, будто он только что услышал похабный анекдот про начальство, мелькнуло что-то вроде понимания. — Видал я капитанов. На броневике в Грозном, в кабине космического корабля, в окопе, полном дерьма, или человека, пытающегося спасти мир и человеческие души. Капитаны разные бывают. Одни — для парада. Другие — для дела. Ты, похоже, из вторых. Раз жив ещё и с такой игрушкой, — он толстым, кривым от старых ожогов пальцем ткнул в сторону «Полимата».

«То ли от паяльника, то ли от гранаты — он не уточняет», — промелькнуло у меня в голове цитатой из какого-то старого, земного мема. Но здесь, в стерильном ангаре корабля, это была не шутка. Это была биография, выжженная на плоти.

— Спасибо, Михалыч, — сказал я ещё раз, уже не за пасту, а за вторых. — А ты как здесь оказался? На таком корабле?

Он хрипло кашлянул, потёр ладонью свою начищенную макушку.

— Да как все, наверное. Жизнь — говно, но копошиться в ней надо с удовольствием. Отслужил своё там, внизу. Потом водилой работал ну, одного товарища с портфелем. Потом поучаствовал в одной очень большой авантюре под названием «защита планеты». И понял, что и компьютеры — они тоже как танки. Только грязи меньше. Ну, поднатаскали. А здесь… — он махнул рукой, вмещающей в размахе весь ангар, — весь крейсер. — Объявили мобилизацию мозгов. Старых, потрёпанных, но чтоб с руками, прикрученными к нужному месту. Я и подсуетился. Чтоб пенсия шла. Да и… — он вдруг прищурился, и в его голубых, усталых глазах, прятавшихся под густыми нависшими бровями, мелькнула та самая смесь доброты и едкой иронии, которая и есть мудрость. — Нет там на земле больше у меня никого. Мой друг и товарищ Пётр, пропал, а других у меня больше и не было. Потом эта заварушка началась. А мне надоело с марсианами воевать по телику. Решил поближе посмотреть на этих тварей. На их технику.

Он произнёс это слово «технику» с особым, хриплым ударением, будто речь шла не о внеземных чудовищах, а о капризном двигателе старого УАЗа, который надо починить, чтоб не подвёл.

— И как? — не удержался я.

— Хитрые сукины дети, хочу я заметить, — выдохнул Михалыч, доставая из другого кармана самокрутку, пахнущую на весь ангар дешёвой, едкой махоркой. Он не стал её закуривать здесь, под вентиляцией, просто покрутил в пальцах. — Очень хитрые. Не как люди. Люди они. Понимаешь предсказуемые дураки. А эти они как тот самый пьяный ефрейтор из нашего РЭБ-взвода. Кажется, понимаешь, что он сделает, а он берёт и делает наоборот. У них своя логика. Железная. И чужая.

В его словах не было страха. Было холодное, профессиональное любопытство сапёра, разминирующего новую, незнакомую мину. И усталость. Та самая усталость, что въедается в кости, когда понимаешь, что враг не кончится никогда, но и руки опускать нельзя — иначе пенсию не дадут. Или жизнь.

— Ну, ладно, — он шлёпнул ладонью по броне Полимата, как по богу старого коня. — Ковыряйся. Если, что надо зови или обращайся. А я пойду. У меня там, — он кивнул в сторону рядов истребителей, — свой участок фронта. Три «Скорпиона» с глюками в системе наведения после вчерашней пляски. Разберусь. Если что — знаешь, где найти. Спросишь у любого про Михалыча, сразу покажут, где я.

Он пожал мне, мою протянутую руку, развернулся и пошёл, немного прихрамывая на правую ногу, но не сгибаясь под тяжестью лет, опыта и той самой, непробиваемой философии, что жизнь — говно, но в нём можно копошиться с удовольствием. Его стоптанные берцы чётко отстукивали по металлическому полу, и звон из карманов жилета сопровождал его, как боевые медали.

Я смотрел ему вслед, сжимая в руке коробочку с термопастой. «Нулевая электропроводность. Для ваших нейроразъёмов». Он увидел с первого взгляда. Не как диковинку, а как узел, который может перегреться и подвести в самый неподходящий момент. И решил помочь. Не начальству угодить, не выслужиться. Просто чтобы техника не подвела. Потому что это наша общая с нами забота.

«Интересный экземпляр, — прозвучал в голове голос Га. Но сейчас в его тоне угадывалось что-то вроде уважения к этому человеку. — Биометрические следы указывают на множественные старые травмы, совместимые с участием в войнах как на земле, так и в дальнем космосе. Нейронные связи очень стабильны, так как будто ему лет сорок».

— Чуть позже, Га, — мысленно ответил я, возвращаясь к диагностике. — Он её прожил. На своей шкуре. И, похоже, теперь будет проживать и здесь. Но мне он очень понравился. Мы ещё с ним поговорим. А пока давай работать.

И мне почему-то стало спокойнее. На этом корабле, летящем навстречу непостижимой угрозе, появилась точка опоры. Точка, вырубленная топором из старого дуба. Звали её Михалыч. И с ней, казалось, можно было пройти и через ад, и через пустоту между звёзд. Потому что главная её фраза, как я почти наверняка догадывался, звучала так: «Ну и хер с ним. Давай по второй». И это касалось всего. От поломки нейроразъёма до конца света.

Работа заняла почти весь день. К вечеру «Полимат» стоял, сверкая, все индикаторы на его корпусе горели ровным зелёным светом. Я отключился от интерфейса, чувствуя лёгкую, приятную пустоту в голове — знак того, что все системы работают идеально и не требуют постоянного внимания.

Огляделся. Орлов, запачканный с ног до головы, с довольным видом хлопал по броне «Богатыря». Егоров уже сидел, скрестив ноги, на полу, пил воду и смотрел в пустоту — явно ведя внутренний диалог со своим «Клинком». Пшеничная аккуратно складывала инструменты в ящик, её «Бастион» стоял, как скала, неподвижный и готовый.

Мы подготовили своих боевых товарищей. А значит, подготовили и себя. К чему? Завтра узнаем.

«Анализ корабельных потоков данных показывает повышенную активность в отделе стратегического планирования, — тихо сообщил Га. — Идёт загрузка картографических данных по сектору пояса астероидов. Точнее, по одному конкретному, крупному телу. Обозначение „Омега-9“. Никакой открытой информации о нём нет, только уровень доступа „Дельта“ и выше».

Пояс астероидов. «Омега-9». Секретность. Всё сходилось. Завтрашняя задача будет не просто боевой. Она будет особой.

Я посмотрел на своих людей, на наши машины. На стыке человеческой воли и стальной мощи, в тишине гигантского ангара родилась новая, тихая уверенность. Что бы ни ждало нас завтра, мы будем к этому готовы. И этого, пожалуй, было достаточно.

Глава 4

Где-то за орбитой Плутона, в немой, леденящей пустоте, военный зонд с бортовым номером 203022-ВИС послушно скользил по заданной траектории. Его ИИ, кристаллизованный в логических схемах, не знал сомнений или усталости. Он знал свою программу. Его следующая цель была в поясе Койпера, очередные безмолвные каменные странники на задворках солнечной системы. Двигатель был заглушён, так как его вибрация мешала тонким настройкам сканера. Только маневровые двигатели, похожие на вздохи, изредка подправляли его ориентацию в пространстве. Камеры, как холодные стеклянные глаза, уставились в точку предполагаемого нахождения объекта.

ИИ начал работу. Началась сверка поступающих данных с его информационной базой. Ничего экстраординарного не ожидалось. Астероид. Диаметр примерно четыреста километров. Расстояние от Солнца — семьдесят две астрономические единицы. ИИ присвоил объекту очередной номерной индекс 103009АДБС01, записал первичные параметры в журнал базы данных. Он действовал методично, экономя свои энергетические ресурсы. Главный процессор готовил пакет телеметрии для отправки на материнский корабль, на эсминец «Армата». Всё шло по протоколу. ИИ развернул остронаправленную антенну, для отправки данных. Сигнал полетит несколько часов. Всё было нормально. А потом произошла вспышка. Резкая, фиолетовая, словно кто-то в тёмной комнате на долю секунды чиркнул спичкой, затянутым тканью нездешнего цвета.

ИИ среагировал мгновенно. Система ориентации плавно развернула корпус. Камеры зафиксировали объект на дистанции приблизительно сто тысяч километров от астероида. Объект, которого в базе данных не было, хаотично кувыркался в пустоте, его искажённый силуэт испускал фиолетовый свет. Вокруг него клубились, как рой насекомых, облако более мелких объектов. Возможности камеры не позволяли приблизить объекты, чтобы детально рассмотреть их.

В процессоре ИИ, лишённого инстинкта самосохранения, но наделённого высочайшим приоритетом задачи наблюдения, сработал протокол «непредвиденная активность». ИИ отдал команду системе связи: начать непрерывную трансляцию видео потока данных на «Армату». Даже если луч связи будет блуждать, сеть ретрансляторов рано или поздно поймает его и передаст на эсминец.

Прошла минута, после которой появились ещё две вспышки. В пространстве материализовались ещё два объекта. Формы были расплывчаты, на таком расстоянии они не поддавались геометрическому описанию. Они стремительно сближались с первым объектом.

Приборы зафиксировали мощнейший электромагнитный всплеск, прокатившийся по всем диапазонам. Когда помехи на камерах рассеялись, первого объекта уже не было. На его месте плавало облако обломков. Зонд продолжил наблюдение. Затем два оставшихся объекта развернулись и плавно, будто они были не в вакууме, а в некоей плотной среде. Начали движение по направлению зонда. ИИ удалось вычислить геометрию объектов и их размеры: объект номер один — длина приблизительно сто восемьдесят километров. Объект номер два — около двухсот. Оба объекта были эллиптической формы. Цифры были абсурдны, но сканер не лгал. Это были инопланетные корабли. Следующее, что успел зафиксировать ИИ — это узконаправленный поток электромагнитного излучения, накрывший его. Он исходил от первого объекта. Это была не попытка связи с ним, а его сканирование. Глубокое, всепроникающее. ИИ продолжал транслировать данные. Прошло ещё несколько минут. Поток данных внезапно прервался. Не из-за повреждения антенны. ИИ потерял ориентацию в пространстве. Внутренние гироскопы бешено вращались, выдавая невозможные значения. Система навигации умерла. Затем отключилось сознание ИИ, погружая его в небытие полного отключения. Последним, что успел зафиксировать ИИ, это параметры нарастающего тепла на корпусе в определённой точке корпуса, куда ударил тот самый луч.

Рубка Центра дальней космической связи «Армата». Лейтенант Эндрю Моррес наслаждался тишиной. Ночная вахта была его любимой. Никакой суеты, никаких начальников с вечными «прояви инициативу, но в рамках устава». Только мерцание мониторов, ровный гул систем жизнеобеспечения и его планшет с долгожданной записью хоккейного матча «Кэпиталз». Его команда шла в полуфинал. Он сделал глоток крепкого порошкового кофе и погрузился в просмотр. Его отвлёк тихий, но настойчивый звуковой сигнал, который прозвучал, словно холодная игла, в пространстве рубки. Эндрю поморщился, не отрывая глаз от планшета. «Автоматика. Наверное, очередной тестовый пакет с ближнего зонда. Это не моя проблема, пусть дежурный программист разбирается» — подумал про себя Эндрю. Ещё секунда и гол! Его любимой команде забили шайбу, но арбитр не остановил игру из-за лежащего защитника «Кэпиталз». Эндрю мысленно выругался на арбитра. Сигнал не умолкал. Он сменил тональность на тревожный.

Эндрю тяжело вздохнул, отложил планшет и подошёл к терминалу дальней связи. На экране бежали строчки не расшифрованного потока данных. Это был незапланированный сеанс. Это была молния, прямая трансляция с одного из дальних зондов.

— Чёрт, — пробормотал он. — Опять какой-то зонд заглючило.

Он собирался перенаправить поток в очередь на фоновый анализ, как вдруг на соседнем мониторе автоматически развернулось окно и началась трансляция видео. Эндрю замер. Он забыл про свой кофе и матч. Он уставился на экран медленно, будто против воли, опускаясь в кресло с медленно раскрывающемся глазами и ртом от удивления.

На записи, сделанной камерой высокого разрешения, в черноте космоса плыл силуэт астероида. И рядом с ним… Эндрю несколько раз моргнул, не веря в то, что он увидел только, что. Подумав сначала, что всё увиденное ему показалось, он просмотрел запись ещё несколько раз. Нет. Объект был реальным. И двигался он не по законам небесной механики. Он извивался. А цвет. Этот противный, ядовито-фиолетовый цвет.

Запись продолжалась. Эндрю видел вспышки, затем появление других объектов. Взрыв, тихий и беззвучный на видео, но такой ясный в своей противоестественности. И затем — разворот. Два гигантских, тела, медленно, но неотвратимо начинающих движение в сторону камеры, то есть, в сторону зонда.

Эндрю почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал классификацию угроз, когда в самом начале службы проходил инструктажи. То, что он видел, не вписывалось ни в одну категорию кораблей земного класса. Эндрю потянулся к коммутатору, и его рука дрогнула. Нужно было звонить. Не дежурному офицеру. Выше. На самый верх. Эндрю вызвал специальный, шифрованный канал. Выбрав в графе «приоритет» дрожащим пальцем, ввёл код: «КОД АЛЬФА-КРАСНЫЙ». Система запросила подтверждение голосом.

— Код… код альфа-красный, — проговорил Эндрю, и его собственный голос показался ему чужим.

На экране замигала иконка вызова. Адресат: личная линия адмирала Берка.

Прошло десять секунд. Двадцать. Эндрю представлял, как сигнал будит адмирала в его каюте. Ему стало не по себе. Наконец, связь установилась. Экран посветлел, и на нём появилось лицо Берка. Седая щетина, глубоко посаженные глаза, в которых не было и тени сна, лишь мгновенная, хищная собранность. На нём был тёмный халат, но в этой простоте было больше власти, чем в парадном мундире.

— Слушаю, — голос был низким, без эмоций, но Эндрю почувствовал, как по спине вновь пробежал холодок.

— Господин адмирал, сэр, я… лейтенант Эндрю Моррес, старший дежурный смены Центра космической связи, — выпалил Эндрю, спотыкаясь на словах.

— Лейтенант Моррес, — Берк произнёс его имя, будто взвешивая. — Вы в курсе, который сейчас час?

— Да, сэр. Четыре семнадцать утра, по кораблю, — Эндрю сглотнул. — Сэр, я получил незапланированную трансляцию. С зонда, бортовой номер 203022-ВИС, сектор «Дельта-Койпер».

Берк не перебивал. Он смотрел прямо в камеру, и его взгляд, Эндрю казалось, что Берк насквозь видит его и как он взволнован.

— И? — спросил Берк одним слогом.

— Сэр… — Эндрю обернулся, тыча пальцем в зловещее изображение на экране. — Там… объекты. Неопознанные. Поведение… агрессивное. Зонд уничтожен. Я… я активировал протокол «Код альфа-красный».

В эфире воцарилась тишина. Не просто пауза, а густая, тяжёлая тишина, в которой, казалось, слышно было удары сердца лейтенанта.

— Вы уверены в классификации, лейтенант? — спросил Берк наконец. Его голос стал ещё тише, ещё опаснее.

— Я… я перепроверил визуал трижды, сэр. Это не похоже ни на один известный космический мусор или природный феномен. Их действия были целенаправленные. Их размеры… — Эндрю умолк, понимая, насколько безумно звучат следующие слова. — Объекты оцениваются от ста до двухсот километров в длину.

Лицо Берка не дрогнуло. Только в уголках глаз собрались лучики морщин.

— Даже так, — произнёс он негромко, скорее для себя. Потом взгляд снова сфокусировался на Эндрю. — Мистер Моррес. Вы выполнили свой долг. Теперь слушайте внимательно. Всю полученную информацию вы должны засекретить по протоколу «Немезида». Вы его знаете?

— Да, сэр, — кивнул Эндрю, чувствуя, как камень падает с души и тут же сменяется леденящим грузом ответственности. — Полное стирание логов на всех терминалах, перенос всех данных на изолированный носитель с моим биометрическим ключом.

— Именно, — подтвердил Берк. — Сделайте это немедленно. После чего оставайтесь на посту и ждите моих дальнейших указаний. Докладывать только мне. Сейчас вы превращаетесь в немого до моего личного разрешения. Ясно?

— Совершенно ясно, сэр.

— И лейтенант, — голос Берка стал металлически-жёстким. — Если это чья-то неудачная шутка, ошибка или ваша фантазия, следующее, что вы увидите, будет не пояс Койпера, а туалетная щётка в ваших руках и новая очень ответственная работа на гальюнах до конца этого похода. Вы меня поняли?

Эндрю выпрямился по стойке смирно.

— Так точно, сэр. Никакой ошибки нет.

— Посмотрим. На связи.

Экран погас.

Эндрю Моррес медленно опустился в кресло. Ладони были влажными. Он провёл по лицу, ощущая, как дрожат его пальцы. Потом, собрав волю, резко наклонился к терминалу. Его движения стали точными, автоматическими. Он вошёл в служебное меню, запустил протокол «Немезида». На экране поплыли строки подтверждения: «Стирание вре́менных логов… Перенос данных на криптоноситель»… «Биометрическая привязка: Моррес, Эндрю, лейтенант».

Работа заняла несколько минут. Когда всё было кончено, в рубке воцарилась мёртвая тишина. Даже гул систем казался приглушённым. Эндрю взглянул на планшет. Запись матча была приостановлена на моменте, когда вратарь ловил шайбу. Это казалось теперь невероятно далёким, почти из другой жизни. Он поднялся, подошёл к иллюминатору, за которым была только чёрная пустота, усыпанная звёздами. И где-то там, за миллионы километров в ледяном мраке, два неопознанных объекта продолжали своё движение в их сторону. И теперь он, лейтенант Эндрю Моррес, был одним из горстки людей во всей Солнечной системе, кто знал об этом. Он медленно выдохнул, на столе стояла чашка остывшего кофе. Он взял её, сделал глоток.

***

Адмирал Берк и капитан Макларен, как выяснилось, были большими любителями томительного ожидания. Следующие двенадцать часов для нас прошли в напряжённом ожидании. По кораблю ползли разные слухи и шёпоты. Техники обменивались многозначительными взглядами, офицеры на совещаниях становились чуть более сдержанными, чуть более осторожными в словах. Призрак невидимой угрозы витал в воздухе «Арматы».

Мы в это время копошились вокруг наших машин в ангаре, делая вид, что поглощены работой.

«В отделе стратегического планирования наблюдается пиковая активность, — сообщил мне Га, пока я в десятый раз тестировал отклик нейроинтерфейса „Полимата“. — Тематические метки: операция „Десант“. Уровень допуска „Дельта“. И я обнаружил наши идентификаторы в предварительном списке задействованных сил».

— Десант, — мысленно фыркнул я, ощущая знакомый холодок под ложечкой. — Значит, снова пешком. В самое пекло.

«С экономической точки зрения Объединённого Командования, разница между вами и высокотехнологичным танком стремится к минимуму, — невозмутимо констатировал Га. — Логично использовать самый эффективный инструмент для самой грязной работы».

В это время Орлов, уткнувшись лицом в диагностический терминал «Богатыря», выдал такую тираду матерных слов из смеси русского, английского и технического жаргона, что даже я, повидавший виды, на секунду отвлёкся.

— Опять эти мозгососы с инженерного отдела! — рявкнул он, с силой шлёпнув ладонью по ноге робота. — Впихнули своё «оптимизационное» обновление! Теперь у «Богатыря» в прошивке прописан приоритет «сохранения ресурса суставных приводов в долгосрочной перспективе»! Слышишь, командир? В ДОЛГОСРОЧНОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ! Я на Марсе по барханам прыгал, по мне из плазменных пушек палили, а он, понимаешь, должен беречь свои шарниры! Для пенсии, что ли?

Пшеничная, не отрываясь от юстировки лазерного дальномера «Бастиона», бросила через плечо ровным голосом:

— Откати к предыдущей версии. Как всегда. И в следующий раз поставь пароль сложнее, чем «ноль-ноль-ноль-ноль».

— Да, я изменил слово на русском «пароль»! — возмущённо воскликнул Орлов.

— Вот они его и подобрали, — сухо резюмировала она.

Егоров сидел в своей любимой позе — скрестив ноги, спиной к «Клинку», с закрытыми глазами. Казалось, что он медитировал. Но я знал это выражение лица — лёгкую улыбку в уголках губ, едва заметное движение зрачков под веками. Он уже мысленно прокладывал маршруты, искал уязвимости, планировал диверсии. Его «Клинок» был самым неортодоксальным оружием в нашем арсенале.

В ангар, пахнущий сваркой и маслом, вкатился Михалыч. От него, как всегда, тянуло эдаким коктейлем из махорки, технического спирта и старой доброй человеческой усталости. В руках он держал четыре небольших, тёмных вакуумных пакета.

— На, — буркнул он, раздавая по пакету каждому из нас. — Подкрепление. Из личного стратегического запаса.

Я развернул упаковку. Внутри лежал ломоть мяса. Не гелеобразная масса, а настоящее, волокнистое, тёмно-красное мясо, слегка присоленное.

— Что это? — спросил я, хотя догадывался.

— Мясо, конечно, — коротко пояснил Михалыч, словно это было не очевидно. — С коровы. Ешьте. Перед дальней дорогой лишние калории не помешают. Особенно, — он кивнул на «Полимата», — если твоя железяка половину твоих же сил на себя перекачивает.

Я откусил. Оно было жёстким, солёным и невероятно вкусным. Вкус детства. Вкус с земли, которую мы все давно не видели и уже стали забывать вкус настоящей еды.

— Спасибо, Михалыч.

— Да не за что. Только сожрите тут, при мне. А то моя голодная орда технарей мигом отнимет. — Он присел на ящик с запчастями, достал свою толстую самокрутку, но закуривать не стал, лишь покрутил её в пальцах. — Чую я, вас скоро на прогулку отправят ребятки.

— Что-то слышно? — спросил Орлов, с аппетитом разжёвывая свою порцию.

— По кораблю? — Михалыч хрипло усмехнулся. — Да всякое болтают. Что вы, киборги, Берку дальние родственники, раз он вас не расстрелял. Что капитанша вас в свою личную стражу берёт. Что на Марс обратно посылают, в назидание. — Он покачал головой. — Болваны. На Марсе вы уже были. Значит, вы полетите туда, где ещё не были.

— Пояс астероидов, — тихо, не открывая глаз, произнёс Егоров.

Михалыч кивнул, как будто Егоров лишь подтвердил очевидное.

— Логично. Там всякого хлама — выше крыши. И непонятного — ещё больше. И «Церера»… — он на секунду замолчал и продолжил. — «Церера» там свой последний причал нашла. — Он посмотрел на меня. — Ты, капитан, смотри там. Не со всяким железом нужно в ближний бой идти. Иногда нужно быть умнее и порой лучше с дальней дистанции шарахнуть и не геройствовать. Жизнь она только у нас одна, второго шанса у вас не будет.

— Я и не собираюсь геройствовать, — честно сказал я. — Я собираюсь максимально эффективно уничтожить угрозу с минимальным риском для своего отряда и ещё дорогой машины.

Вокруг раздались сдержанные усмешки. Даже Михалыч хмыкнул, и его морщинистое лицо на мгновение стало моложе.

Вызов пришёл через час. Не на помпезный мостик, а в маленький, душный зал для брифингов рядом с ракетной палубой. Стены были покрыты матовой чёрной краской, поглощавшей свет. В центре стоял стол, а над ним светилась голограмма с названием «Омега-9».

Берк и Макларен ждали нас, стоя у стола. Они были похожи на двух стражей у входа в незримую темницу. Берк в своём безупречно выглаженном мундире, Макларен — в строгом кителе.

— Присаживайтесь, — сказал Берк, не тратя времени на приветствия. Его голос резал тишину, как нож — масло. — «Армата» выходит на ударную позицию через восемь часов. К этому моменту вы должны быть в состоянии полной боевой готовности.

Макларен молча коснулась сенсорной панели. Голограмма астероида ожила, превратившись в череду рваных, нечётких кадров.

— Это последняя запись с крейсера «Церера», — голос Макларен был ровным, без колебаний, но в нём слышалась напряжённость. — Данные получены за пять минут до потери связи. Три года назад.

Мы смотрели, как на экране плыло искажённое изображение поверхности астероида. Затем камера переместилась, и изображение стало более чётким. Мы увидели полосы фиолетового света, покрывающее множество скал. Вспышки энергии, бьющие из впадины, похожая на вулканический кратер, из которого сочилось фиолетовое свечение. Вокруг него копошились тени — мелкие, юркие, неподдающиеся идентификации.

— Мы считали это локальной аномалией, — сказал Берк. — Это наша ошибка. Это не аномалия. Это улей. Рой не просто захватывает материю. Она ему нужна для создания собственной армии и последующей военной экспансии на биологических существ. «Омега-9» — по нашему мнению мобильная база Роя.

— Что внутри? — я плюнул на субординацию и задал вопрос.

— Мы не знаем, — ответила Макларен. — Атмосфера — коктейль из инертных газов и агрессивных соединений, судя по данным с наших зондов. Гравитация — около 0.3 земной, но с зонами нестабильности. И жизнь. Вернее, её жалкая пародия. Существа, сращённые с техникой. Автономные дроны, напоминающие насекомых. И, возможно, нечто более крупное. Мы не нашли центрального управляющего узла. Возможно, его там и нет.

— Замечательно, — глухо процедил Орлов. — Значит стрелять будем во всё, что движется.

— Ваша задача — не стрелять, лейтенант, — холодно парировал Берк. — Ваша задача доставить и активировать это. — Он положил на стол небольшой чёрно-матовую полусферу, без каких-либо кнопок или индикаторов. — В самый центр астероида. В узел связи, в энергетический хаб, в то, что выполняет функции мозга этого муравейника. Прибор должен внести хаос в их коммуникации, дезорганизовать их на время. Так предполагают наши лучшие учёные, которые создали это.

— А если центрального узла нет? — спросила Пшеничная, пристально разглядывая чёрно-матовую полусферу. — Если это распределённый интеллект, типа роя или мицелия? И он управляется из другого места?

— Тогда прибор сам определит зону наибольшей концентрации сигналов и передаст нам его координаты, — сказала Макларен. — В любом случае это даст нам время. А времени нужно ровно столько, чтобы подтянуть тяжёлые бомбардировщики и разнести этот астероид.

Звучало просто. Невероятно просто. Как всегда, в таких брифингах. «Просто пройдите через инопланетный ад, найдите дьявола, вставьте ему в пятую точку вот эту штуку и вернитесь к ужину».

— Маршрут? — спросил я. Мои глаза теперь были широко открыты и поглощали каждую деталь голограммы. Макларен вызвала на экран схему. Извилистый путь, похожий на червоточину, через каньоны и разломы, ведущий к той самой пульсирующей впадине.

— «Армата» нанесёт отвлекающий удар. Вы высадитесь на модифицированном челноке «Странник», — она кивнула в сторону схемы. — Он имеет хорошую маскировку. Посадка здесь. Потом пешком на своих машинах. По нашим данным, здесь есть разлом, ведущий вглубь астероида. Дальше придётся вам импровизировать.

— Ага, это самая любимая наша часть задания, — с улыбкой ответил я.

— Временно́е окно — шесть часов, — перебил меня Берк. — Затем «Армата» будет вынуждена отойти. Челнок будет ждать вас в точке эвакуации. Если вы не выйдете… — Он не стал договаривать. Это и так было ясно.

— Вопросы? — спросила Макларен.

Вопросов был миллион. От технических деталей и как работает чёрно-матовая полусфера до того, как отличить энергетический провод от пищевода местной твари. Но спрашивать это было бессмысленно. Нас снова посылали в абсолютную неизвестность с устройством, в котором, я был уверен, не до конца разобрались даже его создатели.

— Вопросов нет, — сказал я за всех. — Когда выдвигаемся?

Берк и Макларен переглянулись, и затем они уставились на нас. И в том, как они смотрели на нас, впервые за всё время нашего знакомства, я увидел не расчёт, не холодную оценку, а что-то человеческое. Смесь надежды и уважения.

— Через два часа, — сказал Берк. — Готовьтесь. И постарайтесь вернуться. Вы слишком ценный ресурс, чтобы терять вас в первой же такой вылазке.

«Ценный ресурс», — мысленно повторил я, выходя из зала. — Уже прогресс. Хоть не «единица». Растут, черти, в глазах начальства.

В ангаре кипела работа. «Странник», наш старый знакомый, но теперь в новом, угловатом и зловещем камуфляже, уже стоял на стартовой площадке. Его облепили техники, как пчёлы улья. Наши боевые роботы, обновлённые, облегчённые, с улучшенной защитой, стояли с открытыми кабинами и ожидали нас. Михалыч появился, когда мы были готовы загружаться на «Странник». В руках он держал старую коробку из-под сигар.

— Держите, — буркнул он, вручая каждому по странному устройству, доставая из коробки. Оно напоминало нечто среднее между паяльником и компактным огнемётом. — Сувенир на память.

— Что это? — спросил я, осматривая тяжеловатую штуковину в руках.

— Самопал, — с лёгкой гордостью сказал Михалыч. — Зову «осветитель». Бьёт сфокусированным пучком ионизированной плазмы. По броне он бесполезен, конечно. Но по всему, что смахивает на органику, уничтожает на ура. Если в том улье есть что-то живое, но неправильное, это его успокоит. Временно или навсегда.

— Это разрешено уставом? — подняла бровь Пшеничная, уже изучая баланс устройства.

— Там, откуда я родом, — хрипло рассмеялся Михалыч, — всё, что стреляет и не убивает своих, считалось святым. Берите. Мало ли что.

Мы взяли, поблагодарив его. Он каждому пожал руку, и мы полезли в свои кабины. Последняя проверка связи. Последние, инструкции от Макларен. Последний взгляд на ангар «Арматы» — на истребители, техников, которые смотрели на нас уже без прежнего пренебрежения. В их глазах теперь читалось что-то другое. Не зависть даже. Скорее, уважение. Мы вошли в челнок. Наши машины пристегнули к платформам, они казались огромными, громоздкими в этом маленьком пространстве грузового ангара челнока. «Странник» вздрогнул, отцепился от причала и плавно поплыл к чёрному прямоугольнику открытого шлюза. В иллюминаторе медленно проплыла серая громада «Арматы». А мы уезжали от неё на этом хрупком челноке, в сторону крошечной, чёрной точки в бескрайнем поле астероидов.

«Ну что, Дим, — прозвучал в моей голове голос Га. — Снова в неизвестность. Снова мы против всего, что ползает, летает и хочет разобрать нас на составные части».

— Ты не перестаёшь удивлять меня, Га. Теперь ты ко мне стал обращаться коротко. И ты забыл добавить: с бомбой в руках, — мысленно улыбнулся я.

«Ты сам говорил, что нужно экономить время, вот я и решил, Дим будет, кстати. Но это не подразумевается по умолчанию. Однако хочу тебе сообщить, что я проанализировал данные нашей миссии. И я пришёл к выводу, что вероятность успеха, хоть и статистически мала, не равна нулю. А это, как говаривал ваш знакомый Михалыч, уже кое-что».

— И какой счёт? — спросил я, глядя, как звёзды за иллюминатором сменяются угрожающей чернотой пояса астероидов.

«Примерно один к десяти. В не нашу пользу».

— Примерно один к десяти. В не нашу пользу. Обнадёживает, — пробормотал я вслух.

В общем канале хрипло рассмеялся Орлов, уже запертый в кабине своего «Богатыря».

— Один к десяти? Чудесно! На Марсе было один к двадцати, и ничего, живы. Значит, сегодня просто прогулка под звёздами.

В его голосе не было бравады. Была простая, грубая констатация факта. Мы стали профессионалами по выживанию там, где выжить было нельзя. И это была наша работа.

«Странник» вошёл в пояс. На экранах замелькали призрачные силуэты астероидов — угловатые, безжизненные. А впереди, медленно вращаясь, плыла наша цель. «Омега-9». Со стороны — просто ещё один камень. Но датчики «Странника» уже фиксировали слабое, аномальное излучение.

— Готовьтесь, — раздался голос пилота, молодого паренька, который старался казаться спокойнее, чем был. — Посадка через три минуты. Может трясти.

Я осмотрелся в кабине своего «Полимата», на знакомые очертания кабины, которая стала для меня домом. В груди что-то сжалось. Не страх. Нет. То самое тяжёлое, металлическое предчувствие, как вкус крови перед дракой.

— Ну что, друг, — прошептал я, глядя на его оптический блок. — Снова вместе. Давай покажем этому космическому муравейнику, кто здесь главный.

«Полимат», конечно, промолчал.

Глава 5

Подготовка к высадке на астероид «Омега-9» напоминала некий ритуал посвящения в новый, суровый и безжалостный орден. В грузовом отсеке «Странника», ставшего на эти часы нашим домом, царила безмолвная тишина, никому говорить не хотелось, да и в принципе, о чём говорить, когда и так уже всё сказано. Есть задание, есть работа, которую нужно выполнять. Иногда в наушниках слышались сухие команды пилота. Челнок, облачённый в матово-чёрный камуфляж, плыл сквозь хаотически разбросанное поле астероидов, к назначенной точке.

— Пристегнитесь, будет сильно трясти, — донёсся голос пилота в нашем канале. — Проходим гравитационную аномалию.

Корабль вздрогнул, будто наткнулся на невидимую гравитационную волну. Металл застонал, и на миг погасло всё освещение, сменившись аварийным багровым светом.

— Интересно, — нарушил молчание Орлов, его голос в общем канале звучал спокойно и даже задумчиво. — Вот этот самый астероид. Летал себе миллиарды лет, никого не трогал. Пока на него не наткнулся Рой. Теперь Рой как раковая опухоль в теле астероида. И мы же не хирурги, чтобы вырезать эту опухоль?

— Игорь, ты о чём, — решил я поддержать разговор.

— Жалко, в общем-то, камень.

— Жалеть не надо. Помни, что он может породить, если его не уничтожить, — сухо парировала Пшеничная. — Сентиментальности, очень плохой советчик в бою. И на войне.

— Саш, кто спорит? Просто констатирую факт. Вселенная равнодушна, а мы — нет. Мне казалось, в этом и заключается наша сила и слабость одновременно.

«Показатели гравитационного поля вокруг астероида не соответствуют модели его тела, — прозвучал в моём шлеме аналитический голос Га. — Рой не просто оккупировал астероид. Он его перестроил под свои нужды. Будьте готовы к нестандартной геологии. Данные с Арматы устарели и не соответствуют текущей обстановке. Рекомендую прервать операцию».

— Нет. Работаем, нужно выполнить поставленную задачу, — мысленно ответил ему, глядя на экраны тактического дисплея. На них медленно вращался «Омега-9». Со стороны — типичный угловатый булыжник, покрытый кратерами. Но инфракрасные и спектральные сенсоры рисовали иную картину: под поверхностью пульсировали призрачные фиолетовые жилы, сходившиеся к огромному тёмному пятну у экватора — тому самому кратеру, похожему на рану.

— Посадка через две минуты, — объявил пилот. — Высадка по схеме «Альфа». Помните про временно́е окно. Через шесть часов мы будем вынуждены уйти, хотим того мы или нет.

— Понял, — ответил я за всех. — Готовы.

«Странник» сбавил ход, его корпус с лёгким скрежетом коснулся неровной поверхности. За иллюминаторами поплыла сюрреалистическая картина: чёрное небо, усыпанное немигающими, холодными звёздами, и под ними — серебристо-серая, изрытая равнина, уходящая к зубчатому горизонту. Ни звука. Ни движения. Абсолютная, леденящая тишина мёртвого мира, ставшего утробой для чего-то чужого и разумного.

— Атмосферы нет, давление близко к нулю, — продолжал докладывать пилот. — Температура минус сто девяносто. Стандартная космическая мерзлота. Но сканеры фиксируют локальные тепловые аномалии в разломах. Есть и движение. Очень слабое, но есть.

— Значит, нас ждут, — тихо сказал Денис. Он уже был полностью сосредоточен, его «Клинок» слегка подрагивал, будто живой конь перед скачкой. — Или не ждут, но чувствуют.

— Да заткнулся бы ты, Егоров. Накаркаешь, — выругалась Саша в эфир.

— Всё, готовьтесь. Выходим, — сказал я, чтобы не развивать их перепалку.

Шлюз грузового отсека с шипящим звуком равномерно отошёл в сторону. Я сделал первый шаг (вернее, «Полимат» сделал его за меня). Усиленные конечности плавно перенесли многотонную массу на грунт. Один за другим мы выстроились на поверхности: угловатый, тяжеловооружённый «Богатырь» Орлова; стремительный, похожий на хищного паука «Клинок» Егора; непоколебимая, квадратная громада «Бастиона» Пшеничной. И мой «Полимат» — универсал, балансирующий между силой и скоростью.

— Карта маршрута загружена, — сказала Саша. Её голос был ещё раздражённый. — Командир, с учётом новых данных и изменения обстановки есть предложение. Ты прикрываешь тыл. Орлов, Егоров — фланги. Интервал — двадцать метров. Движемся бесшумно. До разлома — три километра.

— Принимается. Всем рассредоточиться в соответствии с установленными маркерами «Бастиона».

Мы тронулись. Наш маленький отряд пополз по безжизненной равнине, оставляя за собой чёткие следы в пыли. Я взглянул в иллюминатор. Небо над головой было чёрным, усеянным алмазами далёких звёзд, но свет звёзд не нёс тепла, лишь подчёркивая леденящую пустоту космоса. Красиво, очень красиво. Но здесь мне умирать как-то не хотелось. Гравитация, слабая, но ощутимая, придавала движению моему роботу, странную прыгающую плавность.

— Красота-то какая, — снова заговорил Игорь, как будто он прочитал мои мысли. Но теперь в его голосе не было иронии. — И жутковатая. Как на кладбище вселенной. И мы здесь бродим, как призраки.

— Мы не призраки, — возразил Денис. Его «Клинок» бесшумно скользил по камням, обходя препятствия с кошачьей грацией. — Призраки бестелесны и не вооружены. А мы вот — очень даже. И очень заметны, если что.

— Тихо, — прервала их Саша. — Впереди движение. Смотрите.

Перед нами внезапно открылась трещина. Её края местами были оплавлены, местами они были гладкие, словно отполированные. Внизу что-то светилось тусклым, зловещим фиолетовым светом.

— Это неприродное образование, — констатировал я. — Это следы работы Роя. Обходим стороной. По широкой дуге.

Мы обогнули трещину, стараясь не приближаться к мерцающему разлому. Проходя мимо, я не удержался и заглянул вниз. Глазные сенсоры «Полимата» усилили слабый свет. В глубине, на несколько десятков метров ниже, что-то шевелилось. Это были существа, покрытые чёрным хитином. Они двигались медленно, волнообразно, словно волны на поверхности океана. Их там было сотни, нет сотни тысяч.

«Не смотри, — мысленно предупредил меня Га. — Визуальный контакт может быть им распознан. И тогда они нападут. Ни то ни другое нам сейчас не нужно».

Я отвёл робота от края. Мы двинулись дальше, и ландшафт постепенно менялся. Равнина сменилась полем хаотических, невысоких возвышений. Через двадцать минут нашего неспешного марша мы достигли нужной нам точки. Вход в разлом зиял перед нами чёрным, неправильной формы отверстием, будто туда поместили каменное чудовище, и он разинул пасть.

— Остановка, — скомандовал я. — Проверка связи с «Арматой» и «Странником».

— Связь устойчивая, но с помехами, — доложила Саша.

— «Странник», «Кентавры» на точке входа. Приступаем к выполнению задачи. — Сказал я, переключившись на эфир с челноком.

— Понял вас, «Кентавры», — ответил голос пилота, чуть более уверенный теперь. — Удачи. Ждём от вас сигнала. До связи.

Мы стояли на пороге подземного мира. За этой чертой заканчивалась знакомая, хоть и враждебная, реальность космоса и начиналась территория нашего противника.

— «Кентавры», — проговорил я, вернувшись на канал со своим отрядом, не переставая глядеть в тёмный провал разлома. — Всем быть начеку и не терять бдительности. Двинули.

Первым в черноту шагнул я, мои мощные фары разрезали мрак, выхватывая из тьмы причудливые, оплавленные стены астероида. Началось погружение в утробу «Омеги-9».

«Остановись, Дима! — вдруг громко закричал Га». — Всем стоять! — я закричал в канал. — В чём дело, Га? — громко спросил я его, чтобы меня слышала моя команда.

«Засада, они ждут нас около входа, — и тут же Га раскрыл интерактивную карту перед моими глазами». На карте около прохода роились твари. Я смог увидеть их у расщелины, переведя режим камер в ночной режим.

— Всем назад, к кораблю! — скомандовал я и приключился на канал с «Странником». — Тревога! Мы возвращаемся, прикройте нас!

— Мехвод, на связи капитан «Странника» Орлов. Что у вас случилось? — тут же послышался его голос в канале.

— Это засада. Они нас ждали! — выпалил я в канал. Я перевёл взгляд на монитор сканера и увидел, как вся эта огромная масса рванула за нами. — Они движутся в нашем направлении. Прикройте нас!

— Принято! Отступайте к кораблю.

— Ну, ребята, похоже, наше скромное присутствие здесь не оценили по достоинству! — крикнул я в общий канал, разворачивая «Полимата» на 180 градусов так резко, что гидравлика завизжала. На экране тактического сканера, который Га вывел прямо на сетчатку, бушевало красное цунами — сотни, тысячи меток, выползающих из всех щелей и несущихся к нам со скоростью напуганных тараканов. Только эти тараканы были размером с небольшой автомобиль, и они явно не собирались разбегаться при виде нас.

— Уже бежим, командир! — рявкнул Орлов, и его «Богатырь», тяжёлый, как танк, уже пятился задом, стволы плечевых орудий, вращались в поиске цели. — А ты говорил — прогулка!

— Саша, щиты на максимум, прикрывай тыл! — скомандовал я, открывая огонь из лазерных эмиттеров «Полимата». Синие плети энергии прошили темноту, выжигая первые ряды нападающих. Они рассы́пались, лопались, как перезрелые ягоды, брызгая фиолетовой субстанцией. Но на смену им катилась следующая волна. — Денис, держись левее, не дай им обойти нас с фланга!

— Понял, — сухо отозвался Егоров. Его «Клинок» метнулся в сторону, струя пламени из «осветителя» Михалыча на мгновение озарила каньон, превратив трёх тварей в пылающие факелы. — Но их слишком много, командир. Слишком много.

— «Странник»! «Странник», приём! — я переключился на частоту челнока, продолжая отступать и строчить очередями. В наушниках стоял треск и шипение помех. Рой уже вовсю глушил эфир.

— Мехвод, на связи Орлов, — пробился сквозь шум знакомый, хрипловатый голос капитана челнока. — Что у вас там, за салют?

— Салют, блин, прощальный! — выпалил я. — Это засада! Они нас ждали! Весь астероид кишит этой живностью! Мы возвращаемся, и нам очень срочно понадобится плотный огневой зонтик от вас!

Я видел на карте, красное пятно сжималось вокруг наших четырёх зелёных точек. До «Странника» оставалось ещё двадцать пять километров открытого, ровного как стол пространства. Идеальная дистанция для бега. И для расстрела.

— Принято! — голос Орлова стал жёстким, деловым. — Отступайте к месту эвакуации. Боевая тревога! Расчёт канониров, готовить заградительный огонь по координатам группы! Лейтенант, поднимай корабль, будем прикрывать их сверху!

— Принято, — я щёлкнул обратно на внутренний канал. — Вы слышали, Кентавры! Не геройствовать, не останавливаться! Скорость — наш друг! Саша, вперёд, прокладывай дорогу! Игорь, Денис — по бокам! Я прикрываю зад!

«Богатырь» Орлова развернулся и рванул вперёд, его массивные ноги с грохотом вздымали фонтаны астероидной пыли. За ним, как тень, понёсся «Клинок» Егорова. «Бастион» Пшеничной, тяжёлый и неповоротливый, двинулся следом, его кормовая турель беспрерывно стреляла, отсекая преследователей. Я шёл последним, спиной к отступлению, и поливал наступающую орду из всего, что было.

Первые пять километров прошли относительно гладко. Наш бег был хаотичен, мы петляли, отстреливаясь, но дистанцию держали. Помогал «Странник» — с безопасной высоты он обрабатывал пространство за нами ракетами, выкашивая целые шеренги тварей. Но их было, чёрт побери, очень много.

— Дима! Слева! — крикнул Орлов. Группа существ, более проворных, оторвалась от основного роя и попыталась обойти нас по флангу, используя низкие скалистые гряды.

— Денис! — крикнул я.

— Занят! — отрезал Егоров. Его «Клинок» вступил в ближний бой с тремя тварями, пытавшимися вскарабкаться на него. Лезвия энергетических клинков на руках робота жужжали, рассекая хитин, но одна из тварей успела вцепиться в ногу.

— Чёрт! — я развернул «Полимат», дав короткую очередь по группе на фланге. Две твари разлетелись, третья, подраненная, кувыркнулась. — Саша, помоги Денису!

— Уже лечу! — «Богатырь» раздавил одну тварь, наступив на неё, и сбил другим ударом кулака. Егоров, наконец, стряхнул с ноги вцепившееся чудище и добил его выстрелом в упор.

Мы снова побежали. Но темп был потерян. Рой настигал.

— Командир, у меня перегрев правого лазерного эмиттера, — холодно, как всегда, доложила Пшеничная. — Снижаю темп огня.

— Понял. Экономь. Игорь, как ты?

— Пока держусь, но скоро захочу в туалет по большому! — Орлов пытался шутить, но в его голосе слышалось напряжение.

И тут случилось то, чего я боялся больше всего. От основной массы отделился десяток существ, но не таких, как все. Они были крупнее, темнее, и двигались не ползком, а короткими, мощными прыжками, отталкиваясь задними конечностями. Они неслись не на нас, а вдоль, пытаясь выйти вперёд и отрезать нам путь.

— Денис! Видишь их? — заорал я.

— Вижу! — «Клинок» рванул наперехват, стреляя по ним короткими очередями. Он сбил одного, второго, но остальные, не снижая скорости, сменили траекторию. Их целью был «Богатырь».

— Игорь, осторожно! — успел крикнуть я.

Орлов увидел их. Его «Богатырь» развернулся, стволы плечевых орудий грохнули почти в упор, смешав с пылью ещё трёх. Но их было слишком много, и они действовали с какой-то жуткой, нечеловеческой синхронностью. Они не атаковали с разных сторон. Они, словно по команде, всем скопом набросились на него.

— ОТВАЛИТЕ! — заревел Орлов в эфире. Я видел, как «Богатырь» бьётся, как медведь в волчьей стае, сшибает их, давит, но они облепляют его, цепляются хитиновыми клешнями за суставы, за стволы. Одна вскарабкалась на спину, прямо к кабине.

— ИГОРЬ! СБРОСЬ ЕЁ! — закричал я, бессильно паля по сцепившейся массе, боясь задеть его.

— Не… получается… — голос Орлова стал хриплым, прерывистым. Потом раздался скрежет разрываемого металла, короткий, обрывающийся вопль в микрофоне — и связь с «Богатырём» пропала. Мгновение спустя робот, облепленный чёрными телами, рухнул на грунт. Раздался взрыв от детонировавших боекомплектов. Огненный шар на секунду поглотил всё, а когда он рассеялся, от «Богатыря» и Орлова осталась лишь груда искорёженного, дымящегося металла и несколько обугленных туш вокруг.

— ИГОРЬ! НЕТ! — это закричала Пшеничная. Её голос, всегда такой сдержанный, сорвался на визг.

— Вперёд всем вперёд! — зло рявкнул я сквозь ком в горле. — Бежим, чёрт побери! Он купил нам время! Не дадим ему пропасть зря!

Мы рванули, забыв про всё. Ярость, боль, страх — всё сплавилось в единый, стальной порыв: выжить. Но Рой не отставал. И он учился. Следующая атака была ещё изящнее. Несколько существ притворились подбитыми. И когда мимо них, отстреливаясь, проходил «Клинок» Егорова, они внезапно ожили и бросились под ноги.

— Дерьмо! — выругался Егоров, пытаясь сохранить равновесие. Его робот закачался. И в этот момент из тени за скалой вынырнула ещё одна тварь, непохожая на других. Она была длиннее, тоньше, и на её голове торчал не клюв, а острый, конический шип, блестящий, как отполированная сталь. Она выстрелила собой, как копьё. Шип пронзил броню «Клинка» в районе левого плеча с такой силой, что робота отбросило в сторону. Раздался треск, шипение — и «Клинок» замер, окутанный снопами искр из пробитого корпуса.

— Денис! Отвечай! — заорал я.

В ответ — лишь треск. Потом, еле слышно, хриплый голос: «Всё… командир… Ушёл… прямо в ядро… Прощайте, братцы…»

И «Клинок» взорвался. Взрыв был ярче и мощнее, чем у «Богатыря». Когда свет погас, на месте робота Егорова зияла чёрная воронка. Я потерял двоих из четырёх своих людей. За какие-то минуты.

— Дима… — тихо, без всякой надежды сказала Пшеничная. До точки эвакуации было ещё десять километров. А за нами, смыкая строй, бежала чёрная река.

«Дима, — голос Га в голове звучал с металлической чёткостью. — Вероятность успешного отхода для двух единиц — менее 7%. Они сосредоточат все силы на тебе, как на командире. Предлагаю тактику жертвы».

— Молчи, — сквозь зубы процедил я. — Саша, слушай меня. Ты бежишь. Прямо к кораблю. Не оглядывайся. Я их задержу.

— Что? Нет! Вместе или…

— Капитан Пшеничная, это приказ! — перебил её я, стараясь вложить в голос всю сталь, на какую был способен. — Ты носитель устройства. Ты — должна выжать. Беги. Я отвлеку их. Это наш единственный шанс.

Наступила пауза. В эфире слышалось только её тяжёлое дыхание и отдалённый грохот орудий «Странника».

— Поняла. Есть двигаться к кораблю, — наконец выдавила она. Её голос дрогнул, но в нём появилась прежняя твёрдость. — Удачи, командир.

— И тебе. Теперь — ВПЕРЁД!

«Бастион» рванул с места, набирая скорость, какой я от него не ожидал. Его кормовые орудия продолжали строчить, но теперь он удирал по-настоящему. А я остановился. Развернул «Полимата» лицом к чёрной лавине.

— Ну что, уроды, — пробормотал я, переводя все системы в максимальный боевой режим. — Хотели цирк? Получайте. Один клоун, но зато какой.

— Га, всё, что у нас есть. Все системы за красную линию. Включая ту, про которую мы никому не говорили. — мысленно я сказал ему.

«Активирую протокол „Эшелон“. Время работы твоего организма на пределе — не более ста секунд. После этого произойдёт необратимый отказ основных систем робота и твоего организма. Ты уверен?»

— После этого мне они уже будут не нужны. Давай.

По корпусу «Полимата» пробежала дрожь. Индикаторы загорелись кроваво-красным. Мощная, чистая сила хлынула через нейроинтерфейс в меня. Мир замедлился. Каждая тварь в бегающей толпе была чётко видна. Я пошёл напролом.

Мой первый выстрел из главного орудия — и узкая полоса передо мной превратилась в огненный ад из плазмы и разорванного металла. Второй, третий выстрел расчищал мне дорогу. Я двигался, стрелял, рубил энергоклинками, давил ногами. Это был не бой. Это была мясорубка. Они лезли, а я их косил. Десятками, сотнями. Да сколько же вас здесь? Но их были тысячи.

— Мехвод, я на подлёте! Держись! — в эфире прорвался голос пилота «Странника».

Я не ответил. У меня не было на это времени. Броня «Полимата» стонала под ударами клешнёй, трещала, оплавлялась. Один из лазерных эмиттеров взорвался, ослепляя меня вспышкой. Системы одна за другой выходили из строя, предупреждая алыми значками. Га молчал, выжимая из машины и меня всё до последней капли.

Я увидел, как «Странник», грозный и стремительный, пронёсся над головой, ведя шквальный огонь по преследователям «Бастиона». Саша была почти у цели.

— Га, — прохрипел я. — Последний аккорд. Всё, что осталось.

«Подтверждаю. Активирую каскадный перегруз энергетических батарей. Готовься».

Я успел увидеть, как «Бастион» вползает в открытый грузовой отсек «Странника». Успел увидеть, как челнок, не закрывая люка, рвёт вверх, прочь от этой каменной могилы. И нажал виртуальную кнопку, которую Га вывел прямо передо мной с названием «Электромагнитный импульс».

Ослепительная белая вспышка поглотила мой мир, чёрную лавину тварей, скалы, звёзды. Последнее, что я услышал, был не взрыв, а торжествующий, дикий крик пилота «Странника»: «Схватил! Поднимаю!»

А потом была только холодная тишина, беззвёздная темнота. Затем на меня нахлынула грусть и обида. Как я мог допустить гибель своих друзей?

Глава 6

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя и с отвратительным послевкусием, будто я проглотил ржавый болт. Сначала я почувствовал по всему телу боль — классический спутник глубокого шока всего организма. Затем пришло осознание, что я лежу. Не в кабине «Полимата», не на камнях прокля́того астероида, а на чём-то мягком и неподвижном. Койка.

Я заставил веки разлепиться. Сознание по не многу возвращалось в меня. Потолок. Бледный. Ни окон, ни иллюминаторов. Типичная корабельная лазаретная камера, но что-то было здесь не так. Дверь выглядела массивнее обычного, а возле неё мерцал едва заметный синий луч. Это не комнатка для выздоравливающих, а самая что ни на есть камера. Прекрасно. Просто восхитительно. Я не просто выжил после ада на «Омеге-9», я умудрился угодить под арест. Награда, достойная истинного героя.

— Эй, Га, — мысленно позвал я своего молчаливого компаньона. — Ты ещё на связи, или тебя тоже деактивировали?

Внутри головы повисла пауза, настолько густая, что я уже приготовился к худшему. Потом раздался его голос, но звучал он странно. Глуше, монотоннее, будто его пропустили через фильтр и лишили половины вычислительной мощности.

«Димитрий. Я функционирую в ограниченном режиме. Причина в твоём состоянии. Многие функции заблокированы, чтобы не нанести тебе вреда. Мой прямой доступ к корабельным сетям и большинству возможностей заблокирован. Ты чудом выжил. И ещё… У нас, похоже, серьёзные неприятности. Ты в камере».

— Блестящее наблюдение, — я мысленно усмехнулся. — А что насчёт остальных? — Спросить было страшно, но знать — необходимо.

«Капитан Пшеничная жива. Её „Бастион“ получил значительные повреждения, но ей удалось доставить устройство на борт „Странника“. Данные о лейтенантах Орлове и Егорове… — Га сделал небольшую паузу. — Отсутствуют в открытых корабельных реестрах. Помечены как „погибшие при исполнении служебных обязанностей во время боевой операции“. Мне очень жаль, Дима».

В груди всё сжалось. Я знал это. Видел своими глазами. Но услышать подтверждение от Га — было последним гвоздём. Игорь и Денис. Весёлый здоровяк и хитрый тихоня. Они погибли из-за меня, я плохой командир.

Я попытался сесть, и тело ответило протестующей волной боли по всему телу. Мышцы горели, суставы ныли, а в висках стучал тяжёлый молот похмелья от адреналиновой перегрузки. В этот момент дверь с тихим шипением отъехала в сторону, и в проёме возникла знакомая фигура капитана Орлова. Его лицо, обычно выражавшее стоическое спокойствие гранитной скалы, сейчас напоминало скорее ту же скалу, но после сильного обстрела. Под глазами — фиолетовые тени, губы плотно сжаты.

— Очнулся? — произнёс он, не здороваясь, и шагнул внутрь. — Лежи, не дёргайся. Выглядишь, как будто тебя протащили сквозь мясорубку, а потом собрали по частям в темноте.

— Спасибо за лестное сравнение, капитан, — хрипло ответил я. — И ощущения у меня соответствующие. Где я? И, если не секрет, за что такие роскошные апартаменты?

Орлов тяжело опустился на стул у койки. От него пахло кофе и табаком. Выглядел он усталым, измученным. Но в глазах я видел что-то иное.

— Где-где? На «Армате» конечно. — пояснил он. — По приказу Берка. Мы на полном ходу несёмся к Земле. «Омегу-9» разнесли в щепки, если тебя это интересует. Твоя Пшеничная сделала своё дело, и прибор сработал. Рой на астероиде уничтожен, и наши молодцы превратили его в космическую пыль. — Он выдержал паузу, глядя на меня своими усталыми глазами. — Операция признана успешной. С тактической точки зрения.

— А с не тактической? — спросил я, смотря ему в глаза и уже догадываясь, какой будет ответ.

— С не тактической, — он выдохнул и опустил глаза. — Капитан Воронов, ты в глубокой жопе, — отрезал Орлов. Он снова посмотрел на меня. Не как начальник или командир, а как друг. — Дим, только давай без обиняков. Потери большие. Два пилота отряда «Кентавров» погибли, и два уникальных боевых робота уничтожены. «Странник» еле унёс ноги, получив повреждения от близкого ЭМИ-взрыва, источник которого, как выяснилось, был в твоём роботе. Ты нарушил приказ, проявил инициативу, граничащую с самоубийственным геройством. На оперативном совещании с планетарным командованием результат твоих действий был подвергнут самой жёсткой критике со стороны адмирала Берка. Он лично отдал распоряжение о твоём аресте после совещания, и тебя из медцентра перевели сюда.

Он сделал ещё одну паузу для того, чтобы я осознал всю тяжесть ситуации, в которой я оказался. Что, в общем-то, было не так далеко от истины.

— Ты арестован по подозрению в нарушении устава, неподчинении приказу, в боевой обстановке и статей, которые я даже выговорить не могу. Ты отстранён от командования «Кентаврами» до окончания разбирательства на земле. Если кратко, тебя списали на берег, Воронов. И тебя ждёт трибунал.

Воцарилась тишина. Я переваривал эту информацию. Успех ценою жизней моих людей. Моя жертва оказалась ненужной героической глупостью. И теперь меня ждёт трибунал. Вот значит, как решил от меня избавиться Берк. Я решительно не стал показывать, свои эмоции, хотя мне было трудно унять тремор в руках.

— Что с Александрой? — спросил я первое, что пришло в голову. — Пшеничная. Она как?

— В медцентре. Лёгкая контузия, несколько переломов, но жива. Она, кстати, рвётся сюда, к тебе. Но её не пускают. Ей само́й ещё предстоит допрос. — Орлов вздохнул, потёр переносицу. — Слушай, Дим. Ты сделал там, по моему мнению, невозможное. Все это видели. Даже Элейн пыталась оправдать твои действия. Она указывала на то, что данные разведки были неточными. Но Макларен не слушали. Берк… — он развёл руками, — правила, устав, политика. Ты подставил своими действиями высокое командование. Ты действовал как одиночка в ситуации, где нужна была боевая слаженность. Ты решил, что ты выше системы, теперь система демонстрирует тебе, кто тут главный.

«Капитан Орлов говорит правду, — тихо вклинился Га. — Готовится обвинительное заключение. Вероятность твоего триумфального возвращения к командованию стремится к нулю. Вероятность военного трибунала и списания в запас — к восьмидесяти процентам».

— Замечательно, — пробормотал я вслух, глядя в потолок. — Спасаю корабль, выполняю миссию, теряю боевых товарищей, а в итоге оказываюсь виноватым по всем статьям. Безупречная логика командования. Им нужен козёл отпущения, и они его нашли.

Орлов хмыкнул, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки.

— Ну, насчёт виноватым не знаю. А вот насчёт того, что ты умеешь нарываться на неприятности — это факт. Ладно. Слушай сюда, — он наклонился ближе, понизив голос. — Берк не дурак. Макларен — тем более. Они не стали бы просто так сажать в карцер того, кто спас им честь мундира и, возможно, весь корабль. Здесь что-то ещё. Здесь попахивает большой политикой и переделом сфер влияния. Проект «Кентавр» был костью в горле у многих крупных шишек на земле и Берка. Насколько я знаю из своих источников, американцы запустили аналогичный проект «Кентаврам». Но его не запустили, то ли конгресс не дал нужную сумму, то ли политики помешали, уже не важно. Теперь, когда он сперва доказал свою эффективность, а теперь понёс потери по вине молодого командира, все тараканы в смысле, все политики, выползут из щелей, чтобы либо приватизировать его, либо похоронить окончательно. А ты сейчас очень удобный козёл отпущения. Понимаешь?

— Значит, я пешка в чьей-то игре, — заключил я. — Опять. Кажется, это начинает входить у меня в привычку.

— Пешка, которой только что разнесли целую линию обороны противника, — мрачно заметил Орлов поднимаясь. — Ты опасная пешка в их глазах. Не контролируемая ими. Куда хочу туда хожу, так не бывает, Дим. Поэтому с тобой и обращаются соответственно. Ладно, мне пора. Меня прислали формально сообщить тебе о твоём статусе. Врачи будут заходить, делать тесты. Не бузи. Сиди тихо, копи силы. Они тебе понадобятся. И тебе привет от Колесникова.

— Спасибо. И что, по-твоему, мне теперь делать? — уточнил я, уже понимая, что меня ждёт на земле.

— Что делает любой хороший солдат, когда его загнали в угол? — Орлов уже стоял в дверном проёме. — Отдыхает. Думает. Анализирует. И ждёт своего часа. Адмирал ещё с тобой поговорит. И когда это случится — будь готов. Не лезь на рожон, но и не прогибайся. Они уважают силу, но только умную силу. Запомни.

Он вышел, и дверь закрылась. Я остался наедине с болью, с виной и с призраками двух погибших друзей. Пришло осознание, что я в какой-то чужой игре и мной манипулировали. Если так, зачем сейчас меня списывать? Значит, я должен знать что-то, что я на самом деле не знаю или упускаю это. Но что это?

— Га, — мысленно обратился я к нему. — Полный анализ. Что на самом деле произошло там, на астероиде? Почему они нас ждали?

«На основе обрывков данных, полученных до блокировки моих возможностей, могу построить гипотезу, — Га заговорил, и в его голосе появились оттенки, напоминающие былое. — Рой обладает распределённым сознанием. Уничтожение его на Марсе и атака на „Армату“ были не просто актами агрессии. Это была разведка боем. Прощупыванием наших сил. Они изучали нас. Наши тактики, наше оружие, нашу психологию. Высадка на „Омегу-9“ была предсказуема с логической точки зрения. Это была ловушка, рассчитанная именно на нашу группу. Они ожидали, что после триумфальной победы на Марсе и отбитой атаки на „Армату“. Следующим шагом командования, окрылённое своими победами, пойдёт дальше, не соблюдая осторожности. На это был их расчёт, и он оправдался. Орлов и Егоров пали не из-за твоей ошибки, Дима. Они пали потому, что противник был на несколько шагов впереди. Рой переиграл нас. Они были готовы к этой атаке и ждали нас. Сосредоточив там свои силы».

Значит, это была не просто неудача. Это был холодный расчёт. Я уверен, что аналитики просчитывали данную возможность. Но нас решили подставить под удар, тем самым проверив эту гипотезу. Гипотеза подтвердилась. Командование заглотило приманку и попалось на удочку. Но признать факт своей ошибки — это не в их правилах. Значит, нужен тот, кто во всём виноват.

— А прибор? Эта сфера? — спросил я.

«Устройство, — продолжил Га, — было не просто генератором помех. Судя по энергетическим следам, которые я успел зафиксировать перед отключением, оно осуществляло прямое воздействие на энергетические узлы Роя. Возможно, даже попытку скачивания данных или взлома. Его активация вызвала не просто хаос в разуме существ. Она вызвала что-то аналогичное человеческой боли. А какую реакцию они ожидали? Естественно, Рой проявил ту самую яростную защиту и организованную атаку на тех, кто нёс им боль. В итоге она погубила Орлова и Егорова. Но она была нацелена на полное уничтожение вас всех. Адмирал Берк, возможно, знал или догадывался о настоящей цели Роя, и эта миссия по установке „жучка“ была отвлекающим манёвром. Но с уверенностью можно сказать, что это была крайне рискованная операция».

Теперь картина складывалась чёткая, ясная и отвратительная. Мы стали расходным материалом в глобальной игре. И теперь, когда мы выполнили свою роль, пусть и частично, теперь от нас пытаются избавиться. В частности, от меня.

— Значит, — подытожил я, чувствуя, как усталость отступает, и я попытался подняться. — Ситуация такова: я в тюрьме, проект под угрозой, друзья мертвы, а виновники всего этого — где-то там, на земле, в политических кабинетах. И они считают, что со мной покончено.

«В принципе. Да, — согласился Га. — Что ты намерен предпринять?»

Я лёг на спину, уставившись в матовый потолок, но видел уже не его, а лица Игоря и Дениса. А потом — надменное лицо Берка и холодные глаза Макларен. Ну что же, не я начал эту игру. Мне придётся доказать всем, что они рано списали Мехвода.

— Что предпринять? — я мысленно ухмыльнулся, и это было первое искреннее чувство за долгое время. — То, что умею лучше всего, мой друг. Сидеть тише воды, ниже травы. Копить силы. А когда они решат, что я сломлен и готов для сотрудничества я им напомню, что Мехвод — это не просто человек. Это я. И у меня, в отличие от них, в запасе есть два очень веских аргумента. Первый — это ты. А второй — это мои возможности. Но для начала нужно поговорить с Колесниковым. А там — посмотрим.

Га промолчал. Но мне показалось, в его молчании промелькнуло нечто вроде одобрения. В любом случае игра была далеко не окончена. Значит, американцы либо меня вынудят сотрудничать с ними, либо избавиться. Вот для чего им нужен военный трибунал. Загнать меня в угол и протянуть руку спасителя. Стандартная политика америкосов. Но они, как обычно, не учли два фактора, я русский и сдаваться просто так не привык, и они от меня ждут покорности, как они будут расстроены, когда я им верну этот должок.

Но всё это потом. Сейчас нужно готовиться к военному трибуналу, факты у меня есть, но как их правильно предъявить? Их нужно ещё чем-то подкрепить. Саша мне недоступна, я бы мог с ней выработать общую линию защиты. Но они это понимают, поэтому её ко мне не допустят до разбирательств. Значит, нужно найти другой путь.

Все остальные дни, что я был в заточении меня кормили, три раза в день. Несколько раз каждый день ко мне приходил медик, которого я не знал. Я пытался с ним заговорить, но он отмалчивался, проводил свои процедуры и уходил. Как только мы прибыли на землю, это я ощутил по посадке. За мной пришли. Двое охранников с «Арматы» и один лейтенант.

— Встать, заключённый Воронов. — командным голосом проревел он.

— Да пошёл ты… — резко ответил я, продолжая лежать на койке.

— Что?! Встать я приказываю!

— Да пошёл ты, лейтенант. Ты не вправе мне приказывать. Пшёл вон, собака сутулая. Если ещё раз так обратишься ко мне. Я тебе гарантирую выбитые зубы. Теперь пшёл вон и псов своих забери.

Лейтенант переглянулся с охранниками те в ответ только плечами пожали. Он рассматривал меня с минуту, затем сказал:

— У меня личный приказ адмирала Берка, доставить тебя на военный трибунал.

— Я что-то не понял, лейтенант, — произнёс я, поднимаясь с койки. — Берк — президент земли? Возможно, ты и он совсем берега попутали? Я пока ещё действующий офицер в звании капитана Российской Федерации. На земле я подчиняюсь только правительству и военному командованию своего государства. Так что, для особо тупых, как ты я повторяю в последний раз. Пшёл вон, салага. А когда пойдёшь, не забудь позвать представителей Российской стороны. А теперь свободен.

Лейтенант смотрел на меня так, что хотел прожечь дырку у меня в груди. Я смотрел ему прямо в глаза, давая понять, что следующий шаг может быть для него последним. Если он не сделает то, что положено согласно закону. Охранники быстро поняли, что они могут быть замешаны в том, чего им явно не хотелось участвовать, поэтому первыми вышли из камеры. За ними последовал лейтенант. Берк явно превышал не только свои полномочия, он почему-то чувствовал безнаказанность. Так поступают те, кто считает, что за ними стоит очень большая сила или власть.

Через полчаса дверь вновь отварилась на пороге стояли два бойца в нашей форме и с ними был полковник. Род войск я не сумел рассмотреть, но было и так понятно, что его наделили полномочиями. Я поднялся с койки.

— Капитан Орлов? — спокойным тоном сказал он.

— Так точно, товарищ полковник.

— Я полковник Сидоров, вам приказано прибыть в Российский сектор. Мы сопроводим вас.

— Хорошо, я подчиняюсь приказу.

Мы вышли и направились по длинному коридору. Оказывается, я был в камере на «Страннике», а не на «Армате», как сказал Орлов. Не это важно, важно то, что теперь мой статус меняется. Это понятно из слов полковника. Он не приказывал, не требовал, не зачитал мне мои права. Просто отвести куда нужно. Значит, мой статус не арестован, а задержан. Это многое меняет.

Меня отвели в российский сектор. Шли мы неспешно, и у меня было время подумать. А думалось мне вот что: если бы Берк хотел непросто списать меня в утиль, будь хоть какая-то у него возможность, он бы оставил меня гнить в той камере на «Страннике» до решения самого трибунала. Или случайно избавился бы от меня в своей, американской, зоне. Но нет — меня с лёгкостью, даже с какой-то демонстративной небрежностью, отдали нашим. Это пахло не трибуналом. Это пахло какой-то сделкой. Меня, как слегка помятый, но ещё ходовой товар, передавали с рук на руки. Ведь охранники никаких наручников на меня не одевали. Значит, были уверены, что я не буду сопротивляться и не побегу. Интересно, что предложат?

Сам переход был занятным. Коридоры «Странника» сменились чем-то другим. Туннель, в котором мы оказались был явно построен во времена холодной войны. Здесь было чисто, но без фанатизма. Провода кое-где лежали в открытых лотках, пахло не озоном и антисептиком, а металлом, махоркой и чем-то подозрительно напоминающим щи. На стенах рядом со схемами туннеля висели выцветшие от времени плакаты с видами земли: Байкал, Камчатка, Кремль. А кто-то даже умудрился нарисовать на бронированной двери скромненького, но отчётливого матроса с огромным, не по размеру, «Калашниковым», под которым было выведено: «На Марсе яблони цвести будут! Оптимизм — вот наше оружие!».

Мои провожатые, два здоровенных парня в нашей форме, шли молча, и ко мне не проявляли какой-либо враждебности. Скорее, с профессиональным любопытством рассматривали меня. Я ловил их взгляды, скользившие по моей металлической щеке. Не как на урода, а как на интересный образец техники. Возможно, даже с одобрением. «Смотри-ка, наш парень, а каким уникумом стал. Молодец, наш сукин сын».

Меня привели к неприметной двери с табличкой «Склад 3-Б. Запчасти». Один из бойцов приложил ладонь к сканеру, дверь с тихим щелчком отъехала, открыв комнату. Самую обычную. Стол, три стула, на столе — кружка, заварной чайник и металлическая банка из армейского сух пойка в качестве пепельницы. Без окон, конечно. Просто комната. Знакомый до боли антураж любого армейского «особого отдела» от Севастополя до Альфы Центавра.

— Проходите капитан. Ждите, — коротко бросил старший из бойцов и вышел, закрыв дверь. Закрыл, но не запер. Я потянулся к ручке — дверь поддалась. Хм. Либо полное доверие, либо провокация. Я предпочёл первое. Берк бы так не рискнул.

Чайник был тёплым. Я налил себе чаю в кружку — густой, как сибирская нефть, аромат полыни и копчёностей. Наш, родной. Сделал глоток и чуть не поперхнулся крепостью. Да, это неамериканский порошковый чаек. Это напиток для взрослых дядек.

Ровно через минуту дверь открылась, и вошёл полковник. Но не тот, что сопровождал меня. Этот был другим. Лет пятидесяти, сухощавый, с умным, немного усталым лицом и цепкими глазами, в которых плавали искорки иронии. На нём была не парадная форма, а удобный, поношенный китель с нашивками, которые я сразу не разглядел. Он нёс под мышкой потрёпанный планшет, а в руке — две такие же кружки.

— Капитан Воронов, — произнёс он, и голос у него был приятный, низкий, без намёка на командные нотки. — Не вставайте. Прошу прощения за скромность приёма. Меня зовут Полковник Вадим Сергеевич Коваль. Сядьте, пожалуйста.

Он сел напротив, поставил кружки, налил себе чаю из чайника и протянул мне руку я её пожал. Хороший знак. Затем он достал пачку сигарет и посмотрел на меня.

— Курите?

— Бросил, — соврал я. На самом деле, с новыми лёгкими это было бессмысленно.

— Умно, — он улыбнулся, достал одну, ловко прикурил от дешёвой зажигалки и затянулся. Затем достал из другого кармана чёрный предмет овальной формы. Вновь посмотрел на меня. — Я вот не могу. Вредная привычка. Хотя какой там привычка, жить без этого не могу. Теперь вот космос. И угрозы посерьёзнее.

Он выдохнул дым колечками и внимательно посмотрел на меня. Я продолжал смотреть ему в глаза. Он поднёс указательный палец к губам, дав мне понять, что нужно молчать. Затем нажал на овальном предмете кнопку, и он сперва загорелся красным, а через мгновение зелёным.

— Ну что, Дмитрий? Можно просто Дмитрий? Официальность здесь ни к чему. Рассказывай. Своими словами. Что, как ты считаешь, произошло там, на Омеге-9? И главное — почему ты сейчас сидишь здесь, а не в камере Берка, готовясь к его показательному судилищу? И да это устройство — глушилка. Она глушит любые устройства записи, в том числе подслушивающие. Это позволит нам спокойно поговорить.

Я понял, это был не допрос. Это было предложение поговорить. Как офицер с офицером. Игра была тонкая, и я решил играть открыто. Мои товарищи были на моей стороне об этом уже указывало многое, и ко мне было доверие, поэтому я не стал скрывать, что думал.

— А что, собственно, рассказывать, товарищ полковник? — я развёл руками. — Всё просто, как три копейки. Меня, моих людей и наш дорогущий, уникальный проект использовали в качестве разменной монеты. Сперва хотели унизить на эсминце, поручив нам работу, к которой мы небыли, обучены и готовы. Затем мы отбили атаку Роя на «Армату», где я с играл важную роль. Но и этого было мало. Нас послали на заведомо провальную миссию, чтобы проверить гипотезу, получить данные и иметь под рукой козла отпущения на случай, если всё пойдёт не так. Всё пошло не так. Данные, возможно, получили. Козёл — вот он, я. Двое моих лучших друзей — мертвы. Капитан Пшеничная — чудом выжила. А виноват, как водится, командир, который «проявил непозволительную инициативу». Классика.

Коваль слушал, не перебивая, лишь кивал, выпуская дым. Я сыпал фактами, размышлениями. Приводил доводы и замечания команды. Обращал внимание на нестыковки прямое превышение своих полномочий Берком. Отметил тот факт, что Макларен и Берк знакомы. И там больше чем просто служебный долг. Явно Берк был замешан в ситуации с кораблём под командованием Макларен. Коваль записывал иногда задавал уточняющие вопросы, постоянно подливая мне чай в кружку.

— Прямолинейно. Цинично. И, боюсь, близко к истине, — произнёс он наконец. — Берк не дурак. Но он политик. А политика, особенно межпланетная, — грязное дело. Проект «Кентавр» был нашим, российским, козырем. Очень дорогим и очень амбициозным. Он работал. Слишком хорошо работал. Ты стал неудобным, Дмитрий. Непредсказуемым элементом. Героем, которого не контролируют из Вашингтона. А таких героев в большой игре либо ставят под жёсткий контроль, либо уничтожают.

Он потушил окурок и сразу закурил следующую.

— Берк выбрал первый вариант. Но для этого тебя нужно было сломать. Унизить. Загнать в угол. Показать, что без него ты — ничто. А потом протянуть руку «спасителя». Стандартный приём. Но он не учёл двух вещей.

— И каких же? — спросил я, хотя ответ уже вертелся на языке.

— Во-первых, ты русский офицер. Со всеми вытекающими: упрямством, честью и полным отсутствием здравого смысла, когда дело касается принципов. — Он усмехнулся. — А, во-вторых, у нас, у «отсталых и непредсказуемых русских», как они там думают, тоже есть свои планы. И свои принципы. Мы знаем, что данные с «Омеги-9» были не просто так изменены. Берк что-то искал. Что-то очень важное для него. И, судя по тому, что он так спешит замять историю и выставить тебя виноватым, он это, возможно, нашёл. Или, наоборот, не нашёл, но не хочет в этом признаваться.

Он отложил сигарету, взял свой планшет, провёл по экрану и повернул его ко мне.

— Смотри. Это информация из наших источников, — под источниками он понимал наших агентов. — После твоего э-э-э… героического самоподрыва и эвакуации Пшеничной, Берк отправил на астероид вторую группу. Не солдат, а учёных и инженеров под прикрытием спецназа. Они что-то оттуда вывезли. Что-то, что теперь находится в самой охраняемой лаборатории на «Армате». Уровень доступа «Омега-Плюс». Даже для Макларен вход туда ограничен.

Я смотрел на экран. Там были нечёткие фото: контейнеры, команда в защитных костюмах, какие-то обломки. Люди бегали, что-то тащили, потом копали и быстро все укладывали в контейнеры. Затем прилетел челнок и всех забрал. Судя по времени, они там пробыли четыре часа.

— И что это, по-вашему? — спросил я.

— Не знаю, — честно признался Коваль. — Но это явно было целью миссии с самого начала. Установка «жучка» и твой отряд — были дымовой завесой. Приманкой для Роя. Пока вы отвлекали на себя противника, адмиральские люди спокойно обшарили улей и вытащили что-то очень важное. В общем, нечто ценное, что позволит им, американцам теперь продвинутся дальше нас или повторить твой успех.

Он снова затянулся, указал на мою щеку, и его глаза стали совсем холодными.

— Ответь, Дмитрий. Берк тебя сломал? Сломил твой дух?

Я встретил его взгляд. Внутри всё кипело от ярости, боли и желания отомстить. Но я не стал демонстрировать эмоции и спокойно ответил: — Нет, — сказал я. — Он меня просто очень-очень разозлил. За гибель моих товарищей он ещё ответит.

На лице Коваля расцвела медленная, одобрительная улыбка.

— Отлично. Тогда у меня для тебя есть, скажем так, альтернативное предложение. Не от командования. От меня лично или назовём их так. Группы единомышленников. Мы считаем, что проект «Кентавр» ещё не исчерпал себя. Более того, он жизненно необходим. Но не в том виде, в каком его видит Берк и ему подобные — как послушный инструмент в чужих руках. Он должен быть нашим. Независимым. И направленным на реальную угрозу, а не на политические игры.

Он наклонился вперёд, понизив голос.

— Теперь слушай меня внимательно, Дима. Тебя официально списывают. Трибунал будет, но это формальность — они его организуют по высшему разряду. Ты получишь порицание и отправишься в запас. А потом… потом ты исчезнешь с радара, американцев и других. И появишься в другом месте и с очень конкретным заданием. Мы соберём новую команду «Кентавров». Из наших. Самых лучших, самых обиженных системой, самых безумных. И мы будем делать то, что должны были делать с самого начала — бить Рой там, где он не ждёт. Без дурацких политиков за спиной. Что скажешь?

В голове у меня что-то щёлкнуло. Это было рискованно. Безумно. И чертовски привлекательно. Это был выход из клетки. Шанс не просто отомстить, а сделать что-то по-настоящему сумасшедшее и заодно дать по зубам Берку. Но я также понял, что меня втягивают в куда более опасную авантюру, чем я могу себе представить.

— А что с Пшеничной? — спросил я первое, что пришло в голову, чтобы взять время на ответ.

— Капитан Пшеничная будет официально признана героем операции, получит повышение и… очень спокойную, кабинетную должность на земле. Для её же безопасности. Хотя — он хитро прищурился, — если ты с ней договоришься, и если она согласится на подобную «отставку» кто мы такие, чтобы мешать боевому товариществу?

Я откинулся на стуле, взял кружку с чаем. Он уже остыл, но это было неважно.

— А оборудование? Люди? «Полимат» разрушен.

— «Полимат» — да. Но чертежи, технологии — у нас. Мы кое-что припрятали. И кое-что улучшили на основе данных, полученных… э-э-э… не совсем легальным путём с «Арматы». У нас будет лучше. Тише. Злее.

Он поймал мой взгляд и прочитал в нём ответ.

— Значит, договорились? — спросил он просто для формы.

Я сделал последний глоток холодного чая и поставил кружку на стол со стуком.

— Договорились, товарищ полковник. Но с одним условием.

— Я слушаю.

— Когда будет нужно, когда появится шанс, Берк и его подручные получат по заслугам. Не как политики. А как офицеры, предавшие своих солдат. Лично от меня.

Коваль медленно кивнул. В его глазах не было ни осуждения, ни восторга. Только понимание.

— Это не условие, Дмитрий. Это обязательство. Со стороны всех нас, нашего братства.

Он поднялся, протянул руку. Я пожал её. Рука была сухой и сильной.

— Добро пожаловать в наши ряды, капитан. Или, как мы это называем, в «Общество Зелёного Дракона». Теперь отдохни. Скоро начнётся твой трибунал. Играй свою роль хорошо. А потом… потом начнётся самое интересное.

Он вышел, оставив меня одного с моими мыслями. Я взял одну сигарету, покрутил в пальцах, потом сунул её в карман. Сувенир. На память о дне, когда меня официально списали в утиль и, возможно, я совершил самый глупый поступок в своей жизни.

— Ну что, Га, — мысленно сказал я. — Похоже, нас ждёт реинкарнация. И куда более весёлая жизнь.

В моей голове после длительного молчания прозвучал его голос, и в нём впервые за долгое время слышались отголоски того самого, старого, саркастичного Га:

«Анализирую предложение. Риск максимальный. Вероятность выживания стремительно приближается к нулю. Шанс нанести ощутимый урон реальному врагу — повышается до семнадцати процентов. Это неприемлемо с логической точки зрения. Но, чёрт побери, Дим, это звучит как настоящее приключение. Я — в деле».

Я усмехнулся. Да, игра только начиналась. Осталось понять, кто я теперь в этой игре? Пешка или ферзь.

Глава 7

Как прошёл мой суд? Даже говорить об этом не хочу. Показуха, круче которой может быть только цирковое представление с участием дрессированных обезьян в адмиральских мундирах. Трёхдневный спектакль в прямом эфире для двенадцати миллиардов зрителей нашей планеты, жаждущих хлеба и зрелищ. Им дали и то и другое: мой позор и красивые речи.

Заседание проходило в открытом режиме. Я сидел на скамье подсудимых в стерильном зале где-то в недрах Женевского подземного командного центра. Куда меня доставили за час до начала заседания. Передо мной стоял длинный стол, за ним восседали девять мужчин, облачённых в мундиры разного цвета. Экстренная межнациональная военная комиссия. Весь «цвет» представители земного командования: США, Китая, Индии, России, Франции, Великобритании, Германии, Италии, Японии. Каждый — образец военной выправки и каменного лица. Американскую сторону, как вы уже догадались, представлял сам адмирал Джошуа Берк. Сидел он прямо напротив, не сводя с меня ледяного, безразличного взгляда. Со взглядом хищника, который, как он думал, уже загнал добычу в капкан и теперь просто наблюдает за её предсмертными судорогами.

Вот что было самым диким. Меня знала вся планета. Оказалось, пока я воевал, маркетологи Объединённого Командования вовсю трубили о «герое-мехводе», «несгибаемом русском богатыре, спасшем Мексиканский залив». Моё прозвище «Мехвод» и мутное фото в шлеме гуляли по новостным лентам и социальным сетям. Но настоящее лицо, настоящее имя — это было никому не интересно. Я был символом. Удобным, безликим. А теперь должен был стать символом другого толка — козлом отпущения, примером того, что бывает с теми, кто идёт против системы.

Китайский и индийский представители, сухие и прагматичные, пытались давить на факты о моей невиновности, напротив мол, его нужно наградить, памятники поставить по всей планете. Российский Генерал, Козаков Виктор Владимирович уже сильно пожилой мужчина, чей голос звучал как скрежет камней, бубнил о нарушениях в планировании операцией Берком, о его нарушении десятков пунктов устава, о его личной заинтересованности в уничтожении проекта «Кентавры». Мои защитники — два измученных юриста из нашего Генштаба — выкладывали на стол данные: записи переговоров, показания Пшеничной (зачитанные, её саму не пустили, «по состоянию здоровья»), анализ вероятностей, доказывающий, что миссия была ловушкой с самого начала.

Берк всё слушал, внимательно и спокойно. Лишь изредка его пальцы постукивали по полированной поверхности стола. А потом наступала его очередь. И он говорил. Гладко, убедительно, с цифрами и цитатами из уставов. Он не отрицал о потерях. Он… сожалел о них. «Трагическая необходимость в борьбе за выживание человечества». Он говорил о моём «непрофессионализме», «неспособности следовать приказам в критический момент», «героическом, но губительном для подчинённых индивидуализме». Каждое его слово было гвоздём в крышку гроба моей военной карьеры. Он превратил мою попытку спасти Сашу и выполнить задачу в акт безрассудного эгоизма. Превратил гибель Орлова и Егорова — в результат моей личной некомпетентности.

Европейцы и японец ему кивали, делая пометки. Игра была грязной, противной и унизительной, а результат мне становился ясным. Проект «Кентавры» был слишком русским, слишком успешным и слишком независимым. Его нужно было или прибрать к рукам полностью, или обезглавить. Берк и его шакалы выбрали второй вариант. А эти господа в мундирах были только рады убрать с шахматной доски неудобную им фигуру.

Приговор огласили на третий день. Не решение, а именно приговор. Тон голоса председателя комиссии, немца с лицом бухгалтера, не оставлял сомнений.

«…учитывая вышеизложенное, признать капитана Дмитрия Воронова виновным в нарушении статей 114-б, 207 и 309 Единого Военного Кодекса Земли…»

Слова сливались в один монотонный, унизительный гул. Лишение звания. Лишение всех наград и регалий (которые я, честно говоря, никогда и не считал своими — они принадлежали моим ребятам, всем, кто не вернулся). Аннулирование права на пенсию за выслугу лет и участие в боевых действиях. Обязательное увольнение из рядов ВС Российской Федерации «без права восстановления и с занесением в чёрный список оборонных контрактов уровня „Омега“».

Проще говоря, меня просто вышвырнули. Выбросили, как использованную гильзу. А кому нужна гильза? Не выстрелить, не собрать в патрон, только чтобы на шею повесить, на память. С трибуны на меня смотрели девять пар глаз. В семи из них читалось холодное удовлетворение. В глазах Российского Генерала — ярость и бессилие. В глазах Берка — ничего. Абсолютная пустота. Он добился своего.

Меня выводили из зала под вспышки камер. Присутствующие гражданские и военные разных стран что-то выкрикивали. По их лицам я видел недовольство принятым решением. В общем, шоу удалось на славу. Всемирные СМИ уже трубили: «Падение героя!», «Суд над Мехводом: дисциплина важнее доблести и смелости?», «Позор такой армии, где героя судят!», ну и всё в таком духе. Не как офицера, а как преступника. Охранники, двое здоровенных парней в чёрной форме без опознавательных знаков, молча повели меня, стараясь оттеснить толпу людей, собравшихся на выходе из здания. Затем меня быстренько погрузили в закрытый бронированный фургон с тонированными стёклами.

Примерно через полчаса меня посадили на ближайший рейс до Москвы, втиснув в военный грузовой челнок так, будто я особо опасный преступник. Я уселся у иллюминатора, чтобы хоть как-то отвлечётся от произошедшего. Полёт был предсказуемо унылым. Я смотрел вниз через иллюминатор, на убегающую вниз Европу, и думал о парадоксах. Буквально вчера я командовал боевым отрядом и был на переднем крае обороны человечества. Сегодня я был обычным пассажиром рейса, «особый груз», которого все старательно не замечали. Интересно, думал я, что они напишут в личном деле? «Способен эффективно уничтожать инопланетные угрозы, но не умеет вести себя в обществе начальства. Рекомендуется к устранению?».

Посадка в Космо-Шереметьево была проведена с типичной русской прямотой и полным отсутствием церемоний. Челнок ткнулся в причал с таким звуком, словно кто-то пнул пустую бочку. Двери распахнулись, и меня, как нерадивого курсанта, буквально выпроводили наружу. Никаких прощальных салютов, никаких взглядов, даже охранники в бронежилетах у трапа смотрели куда-то в сторону, явно получив указание не замечать меня. Да плевать, главное, что я пока на свободе, а там разберёмся. Я стоял на холодном бетоне ангара, чувствуя себя идиотом в своём потёртом полевом камуфляже среди толпы опрятно одетых офицеров. Земля. Дом. Какие ироничные слова. Когда я погрузился в свои раздумья, именно в этот момент из-за угла появился пассажирский челнок, который ну никак не вписывался в этот пейзаж. Не казённый чёрный, а… личный пассажирский челнок серебристого цвета. Новая модель «Волга-спорт». Небольшой, стремительный, пассажирский флаер «Волга» отечественного производства, но с явно нестандартным, облегчённым корпусом и парой лишних стабилизаторов, говоривших, что владелец не чурается внеплановых манёвров, и поддать газку. Он бесшумно остановился напротив меня, и боковая дверь с шипением отъехал в сторону.

За штурвалом, с широкой, знакомой до боли ухмылкой, сидел Генерал-лейтенант Колесников. Мой бывший учитель и командир. Он выглядел так, будто только что выиграл в карты у самого чёрта.

— Ну что, капитан в отставке, — прокричал он, перекрикивая гул. — Стоишь как вкопанный! Залезай, пока тебя не приняли за бездомного и не отправили подметать взлётную полосу! Или ты разучился двигаться без своего железного коня?

Нельзя было не рассмеяться. Это был Колесников — грубый, прямой и всегда оказывающийся в нужном месте. Я втиснулся на уютное переднее сиденье рядом с ним. Салон пах кофе, новой кожей и… домашними пирожками? Пирожки? Дверь закрылась, отсекая назойливый гам космопорта Шереметьево.

— Товарищ Генерал-лей… — начал я.

— Молчи, — он отмахнулся, ловко выводя свою «Волгу» в стартовый коридор без разрешения диспетчера. На панели замигал чей-то настойчивый вызов, но Колесников отключил связь. — Вопросы потом. Сначала — делаем ноги отсюда, пока вся эта свора адмиральских шавок и шакалов не опомнилась, что списанный «Мехвод» может быть ещё кому-то нужен. Пристегнись, сейчас будет немного… не по уставу и быстро.

«Немного не по уставу» оказался мастер-класс по экстремальному пилотированию в плотном воздушном потоке. «Волга» нырнула в облако, сделала крен на девяносто градусов, проскочила между двумя грузовыми платформами и вынырнула уже на крейсерской высоте, взяв курс на юг. Колесников, наконец, расслабился, достал термос и две металлические кружки.

— Вот, — протянул он одну мне. — Моя супруга тебе передала. Пирожки домашние с мясом и капустой. В термосе кофе. Поешь. Полёт будет долгим.

— Спасибо, — жадно откусывая кусок пирожка проча́вкал я.

Я сделал глоток. Горячего, обжигающего, но очень ароматного кофе и тут же тепло разлилось по моему телу, отогревая что-то внутри меня.

— Спасибо, — сказал я ещё раз. — За всё. За то, что встретили. Как вы узнали? У вас же служба…

— Дима, давай на ты? — он строго посмотрел на меня и продолжил. — А нет у меня больше никакой службы, — фыркнул он. — Я взял. Нет, меня отправили в большой неоплачиваемый отпуск. Так что официально я еду на отдых, а ты до Севастополя добираешься на попутных челноках. Понятно?

— Понятно, — кивнул я. Мой новый статус «неудобного человека» работал и в обратную сторону. — Генерал. Ты же понимаешь, что я там останусь навсегда. К чёрту эту армию. Дома родители скоро постареют, и мне нужно им помогать. Потом женюсь, может… — подумав, я продолжил. — Мама, например, хотела, чтобы мы книжную лавку открыли. Вот думаю пора, а то сколько можно спасать планету и в спину получать ножи от своих же.

Лицо Колесникова стало серьёзным. Он смотрел на приборы, но я видел напряжение на его лице.

— Дима… В общем… Просто будь готов. Дома…

Ледяная рука сжала мне горло. «Будь готов» в таком тоне и у таких людей, как Колесников, всегда означали катастрофу.

— Мама? — спросил я, почти шёпотом. Но ответ я уже знал.

— Да, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от курса. — Сердце. Это случилось две недели назад. Когда по всем каналам крутили репортажи о «провальной миссии „Кентавров“» и начали намекать на вину командира. Сначала она не поверила, ждала весточки от тебя. Потом пришли официальные бумаги… о твоих «нарушениях». У неё не выдержало сердце от переживаний. Инфаркт. Быстро. Без мучений.

Я закрыл глаза. Внутри всё опустело. Не было даже боли — просто чёрная, бездонная пустота в груди. Я не плакал. Слёзы, казалось, замёрзли где-то глубоко внутри меня. Вину, которую я носил из-за гибели Орлова и Егорова, теперь разрослась во мне. Моя гордыня и юношеская беспечность «маме попозже напишу», «мама подождёт я потом ей позвоню» убила её. Ну что мне стоило написать ей, позвонить? Мама самая главная женщина в жизни, любого мужчины. Мама — это единственная женщина, которая всегда будет верить и ждать своего сына с войны, не слушая никого, кто ей говорит, что её сын никогда больше не вернётся.

— Отец? — собрав всю волю в кулак, еле выдавил я из себя.

Колесников тяжело вздохнул.

— Твой старик жив. Он, как ты знаешь, не из слабаков. Когда он узнал о гибели твоих ребят, а по тебе пошли грязные слухи, он пошёл в гору. В само адмиралтейство. Требовал правды, угрожал, пытался достучаться. Ему, капитану первого ранга, герою России, вежливо указали на дверь. Мол, «дело Воронова — это дело военного суда, а не семейная драма». А когда умерла твоя мать… — Колесников резко сглотнул. — Он явился туда на следующий день после похорон. В полной парадной форме, со всеми орденами. Положил на стол начальника штаба флота свой кортик, удостоверение и рапорт об увольнении. И, говорят, сказал всего одну фразу: «Армия, которая предаёт своих героев и хоронит их матерей от стыда, — не моя армия». И ушёл. Вот это мужик. Чёрт возьми. Вот это, Дима поступок настоящего офицера.

Гордость и бессильная ярость вспыхнули во мне, ненадолго приведя меня в чувства. Мой отец. Старый морской волк. Он поступил так, как должен был бы поступить любой отец и офицер.

— И с ним ушла команда? — уточнил я, уже догадываясь.

— Не просто команда, — Колесников мрачно усмехнулся. — Ты представляешь. Они с ним служили почти пятнадцать лет. Ушёл почти весь экипаж его субмарины. От старпома до кока. Все до одного подали рапорты. Адмиралы орали на них, грозили им трибуналами, но что они могут сделать с экипажем лучшей атакующей субмарины Черноморского флота? Отправить всех на гауптвахту? Они такие же принципиальные, как и их командир. В общем, им «пошли навстречу», уволив «по собственному желанию». А твой отец теперь… ну, он говорит, что «на пенсии». Но я бы на его месте не расслаблялся. Теперь, в Севастополе, кипит очень интересная работа. Два дня назад, кто-то арендовал половину старого порта, какая-то контора из Москвы, а твоему отцу, который по идее должен был бы сидеть на лавочке у моря, позвонили очень серьёзные люди и предложили ему и его команде работу.

«Общество Зелёного Дракона», — пронеслось у меня в голове. Они не теряли времени.

— Что за работа? — спросил я. — На месте всё увидишь, а пока поспи силы тебе понадобиться.

Остаток полёта прошёл в молчании. Колесников сосредоточенно пилотировал, а я смотрел в ветровое окно на проплывающие внизу знакомые очертания Крыма, на синюю полоску Чёрного моря.

«Волга» приземлилась не на военном аэродроме, а на небольшой частной площадке в бухте Казачья. Рядом стоял старый, видавший виды ангар, из которого доносился звук ремонтных работ и запах солярки. Когда дверь открылась, мене в лицо ударил прохладный ветер с моря.

И он стоял там. Отец. Капитан первого ранга в отставке Владимир Воронов. Высокий, прямой, как мачта, в простой морской тельняшке, чёрных брюках и старых ботинках. Его лицо, обычно суровое и невозмутимое, сейчас было изрезано новыми, глубокими морщинами от горя. Но в глазах горел не потухший, а стальной, знакомый мне огонь. Огонь ярости и решимости.

Мы молча смотрели друг на друга секунду. Не было ни объятий, ни слёз. Мы были мужчинами, воспитанными войной и болей утрат.

— Прибыл, — наконец-то сказал отец, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Прибыл, — отозвался я.

— Знаешь? — спросил он, смотря мне в глаза.

— Знаю, — тихим голосом ответил я, отведя глаза.

Он кивнул, резко, будто отсекая эту тему. Боль была слишком свежа, чтобы касаться её словами.

— Пойдём, — сказал отец. — Покажу, где теперь твой «новый экипаж» ковыряется. И кое-что ещё.

Он развернулся и пошёл к ангару не оглядываясь. Я последовал за ним, а Колесников остался возле челнока, закурив, чтобы дать нам побыть наедине.

Ангар внутри оказался куда больше, чем снаружи, и напоминал не столько мастерскую, сколько логово техноманьяков. В центре, на мощных стапелях, стоял остов нового корпуса — не робота, а чего-то среднего между скоростным катером и маленькой субмариной. Вокруг кипела работа: десятки людей в рабочей одежде механиков, электриков, торпедистов это были люди отца. Они работали молча, сосредоточенно, но, заметив меня, на секунду прерывались, кивали, и в их глазах читалось не жалость, а уважение и какое-то странное ожидание.

А в дальнем углу под брезентом, я увидел угловатые формы. Не «Полимат», конечно. Но что-то новое.

— Это всё, что осталось от твоих «Кентавров» по официальным бумагам, — сказал отец, подойдя к брезенту и дёрнув за край. Ткань соскользнула, открыв боевой экзокостюм. Этим боевым экзокостюмом, пользовались наши военные подводники. Насколько я знал из моей старой программы обучения, эта серия называлась «Водяной». Он позволял погружаться на глубину свыше тысячи метров. После подъёма наверх человеку не требовалось проходить через двухнедельный курс реабилитации в барокамере. Но этот костюм выглядел немного иначе, чем я видел на видео.

Представьте себе обтекаемый, анатомический, без лишних выступов костюм. Напоминает вторую кожу из матово-чёрного композитного кевлара с карбоновыми сегментами. Швы и стыки светятся тусклым синим (рабочий режим) или красным (бой). Шлем — сферический, с золотистым светофильтром и встроенным тактическим дисплеем на сетчатке. На спине — компактный ранец жизнеобеспечения и маневровых двигателей.

— Нравиться? — спросил отец. Я кивнул. — Отлично. Это серия «Водяной» изначально предназначается для глубоководного погружения свыше тысячи метров. Адаптирован под работу в вакууме. Имеет пассивный экзоскелет (усиление 1:2) для экономии энергии. Полная герметичность, автономность семьдесят два часа. Магнитные вакуумные присоски на ладонях и ступнях. В бою включается активный режим (усиление 1:5). Гидравлические приводы позволяют прыжки до 10 метров в планетарной гравитации, имеет встроенную систему манёвра от огня противника. Система манёвров «Стрекоза» — это восемь плазменных двигателей, размещённых по четыре на спине, два на бёдрах, два на предплечьях. Что позволяет сохранять манёвренность в вакууме и в невесомости. Управляется нейроинтерфейсом или в твоём случае мыслью. Вооружение, модуль «Шершень»: встроенный импульсный лазер в правом предплечье. Стреляет либо сгустком плазмы (в вакууме), либо вольфрамовым дротиком. Очень энергоёмкий, так что старайся стрелять наверняка. Защита и маскировка. Имеет активный камуфляж, из покрытия метаматериалов, имитирующее окружающий фон звёзды, корпус корабля, ландшафт. Поглощает тепло тела, делая оператора невидимым для ИК-сенсоров. В режиме «Асфальт» может кратковременно выдерживать попадание лазерного луча, рассеивая энергию. Может переносить до пяти ста килограмм полезной нагрузки или вооружения.

— Хороший комбинезон, — с удивлением сказал я.

— Капитан Пшеничная передала сюда все чертежи и свои расчёты перед тем, как её «повысили» до кресла в минобороны, — пояснил отец. — Сказала: «Соберите. Он вернётся. И ему понадобится не музейный экспонат, а оружие». Умная девчонка. Мне очень понравилась.

Я подошёл к костюму, положил ладонь на холодную броню.

— А это что? — я кивнул на строящийся корабль за моей спиной.

— Наш маленький «семейный бизнес», — в голосе отца прозвучала тень старой, едкой иронии. — Челнок быстрого реагирования. Для частных заказчиков. Очень частных. С очень специфическими задачами. Кое-кто из твоих новых друзей, так сказать… — он многозначительно посмотрел на меня, — помог с финансированием и кое-какими списанными, но вполне рабочими технологиями. Автономный движок, малозаметность, вооружение… Всё как ты любишь: не по уставу, зато эффективно.

В этот момент из тени за пультом управления вышел ещё один человек. Невысокий, коренастый, в заляпанном маслом комбинезоне. Михалыч?! А он что тут делает? Он вытер руки об тряпку, кивнул мне.

— Привет, капитан! Что, не узнал? — он сделал многозначительную паузу, подходя ко мне. Я пожал ему руку, и он продолжил. — А я вот переквалифицировался. С космических крейсеров — на подводные лодки да роботов. Принцип тот же: железо есть железо. Только здесь смазка другая. И вода кру́гом. Надоело уже, честно говоря, на чужих кораблях чужую войну выигрывать. Решил на своей побарахтаться.

Я улыбнулся.

— Ну что, сын, — сказал отец, положив тяжёлую руку мне на плечо. — Отдохни пару дней. Сходи к матери на могилку. А потом… потом мы поговорим о деле. О том, как мы собираемся поставить на место одного зазнавшегося адмирала и напомнить этому Рою, а заодно и всем этим трусливым политикам, что русский не сдаются. Даже если они в отставке.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видел тот самый огонь, что горел когда-то и в моих глазах. Огонь мести, долга и безумной, отчаянной надежды. Я глубоко вдохнул воздух, пахнущий морем, маслом и свободой. Где-то там, на орбите, плыла «Армата» с Берком и его секретом. Где-то в глубинах космоса копошился Рой. А здесь, в старом ангаре на берегу Чёрного моря, зарождалось нечто новое. Не армия. Не проект. Братство.

— Хорошо, отец, — сказал я, и впервые за долгие недели в уголке моего рта дрогнуло подобие улыбки. — Поговорим. Обязательно поговорим и обстоятельно.

Я направился к стоявшему позади нас Колесникову. И задал ему вопрос, смотря прямо в глаза:

— Генерал. Куда вы меня отправляете? И кто отправляет?

Он с минут рассматривал меня, как будто увидел в первый раз. Затем посмотрел на меня и с улыбкой ответил:

— Дим, ну ты прям как первокурсник, — отец подошёл к нам и положил мне руку на плечо. Колесников кивнул ему и продолжил. — Отец, конечно, не очень хочет, чтобы ты снова куда-то пёрся и спасал наш мир. Но на этой планете есть люди, которые верят в тебя. Некоторые считают тебя избранным, другие, что ты мессия. — Он замахал руками, демонстрируя нелепость этого суждения. — Ой, только ты давай не верь всему этому бреду. Я поддерживаю версию твоего отца. Мы считаем, что симбионт не просто так выбрал именно тебя. Он что-то нашёл в тебе такое, что, по его мнению, нужно защищать. Мы не знаем до конца, что именно в тебе такое, но твоя сумасшедшая ярость в бою, точность и выверенная тактика показывает твою неординарность как представителя человечества. Тебе не нужны богатства, слава, тебе чужды все радости тех, кого называют прожигателями жизни. Ты целеустремлён, честен, справедлив. Это очень хорошие человеческие качества. Они не остались не заметными для тех людей, которые являются по сути, серыми кардиналами на нашей планете. Нет, они не занимаются политикой и всякой этой ерундой. У них иные цели и задачи. Самая главная цель этого сообщества — это выживание всего человечества, ранее их задача была недопущения ядерной войны, теперь это выживание нашей расы перед космической угрозой со стороны Роя.

— Я знаю, о ком ты говоришь. Зелёный дракон,

— Именно они, — кивнул Колесников. — Их представители сегодня прибудут сюда. Конечно, инкогнито, но они прилетят поговорить с тобой и предложат тебе выбор. А там ты уже сам решай.

— Какой именно выбор? — с интересом в голосе спросил я.

— Дим, да откуда я знаю, — пожимая плечами ответил он. — Мне они не докладывают, а сегодня сообщили, что прилетят сюда, в общем ждём и работаем.

— Ясно, — с усмешкой сказал я. — Вот только неясно, почему именно я? — Вот им и задай этот вопрос, — неуверенно ответил Колесников. — Да и не смотри так на меня. Я сам с ними познакомился за день до твоего суда.

— Всё, хватит вопросов, — сказал спокойным голосом отец. — Марш в душ, обедать и отдыхать, а потом с остальным разберёмся. Серёга, ну куда ты эту хрень «ложешь»? А?! — развернувшись, отец начал раздавать команды рабочим.

— Ага, ещё «покласть не туды», эту х… — рассмеявшись сказал я. Мы, переглянувшись с Генералом, и оба рассмеялись.

Глава 8

Рано утром меня разбудил отец, со словами «к нам гости, быстро собирайся». Я пошёл принял душ и оделся в уже за ранее подготовленный мне рабочий комбинезон. По мнению отца, не нужно привлекать к себе лишнего внимания, учитывая мою внешность. Я и не спорил, мало ли кто меня увидит, если сослуживцы отца спокойно принимали мой внешний вид. Один из сварщиков на замечания молодого парня о моём лице сказал: «Ты ещё не видел лица, после взрыва. Вот там действительно страшно смотреть, а у Димы это как протез. Просто очень стильный лицевой протез, который не вызывает отторжения. Всё, хватит на него пялиться, давай вот тут пройдись ещё раз, а то шов неровный вышел». Со стороны могло показаться, что я заурядный работяга, идущий на рабочее место.

Добравшись до ангара, меня встретил отец и сказал:

— К нам едут представители конторы, что тут всё оплатила и наняла нас. Так что будь с ними повежливее. Я мужикам тоже сказал, чтобы особо рты не разевали и не отвлекались при них от работы. Не хочется мне первое впечатление о нас испортить. Понимаешь?

— Конечно, пап, — кивнул я. — Буду сама воспитанность и сама вежливость, а им ничего там подтереть не нужно?

— Дим, — строго сказал он. — Оставь свой сарказм. Я не прошу им сопли подтирать, просто будь более сдержанным. Вот и всё. Это наше первое знакомство. Ты пойми, мы с тобой без этой работы проживём. А вот ребята, — он посмотрел в сторону ангара, — могут и не протянуть. У многих семьи, дети. Им нужно их кормить, это работа позволила им сойти на берег без финансовых потерь. Пойми я за них переживаю.

— Я понимаю, я всё сделаю, как ты просишь, и постараюсь быть сдержанным. Но если…

— Если они начнут перегибать палку, — перебил меня отец, — я сам их вышвырну из ангара. Мужики поймут и поддержат меня. — Я лишь молча кивнул, соглашаясь с ним. Развернувшись, мы направились в ангар, как за спиной послышалось шипение маневровых двигателей. Я обернулся посмотреть, на посадочную площадку, которую вечером смастерили техники. На посадку заходил чёрный с золотыми полосами по бокам пассажирский флаер. Мы с отцом остановились, и по его взгляду я понял, это прибыли те самые гости, которых мы ждали.

Как только открылась пассажирская дверь, из неё вышел небольшого роста, тучный мужчина в чёрном костюме. Он развернулся к нам и улыбаясь, помахал нам рукой. Затем достал из кармана платок, протёр свою лысину и зачем-то посмотрел наверх. Он протянул руку в кабину и оттуда извлёк коричневый портфель. Засунув его под мышку, быстрым шагом, направился в нашу сторону. За ним вышел и второй мужчина, высокий, худощавый, на вид ему было около шестидесяти лет. Голова покрыта сединой, глаза большие то и гляди выскочат из глазниц. Одет он был также в деловой чёрный костюм. Он также направился в нашу сторону.

Когда они оба подошли к нам, лысый мужчина протянул отцу руку и сказал: — Доброе утро, рад с вами познакомится. Меня зовут Семёнов Максим Алексеевич, я один из заместителей председателя совета директоров, мой коллега, — он кивнул в сторону высокого мужчины, — Копылов Вячеслав Леонидович, он тоже один из заместителей. Мы поздоровались, и отец приглашающим жестом показал, куда нужно идти. Максим Алексеевич стоял, переминаясь с ноги на ногу, вопросительно смотря на отца. Когда он понял, что можно задать вопрос он сказал:

— Видите ли, мои друзья, я приехал к вам не с проверкой, или с осмотром. У меня есть очень важный разговор к Дмитрию. Но в нём и вы, как отец и руководитель этой базы должны принять участие. Могу ли я вас попросить собрать всех работников, чтобы я смог выступить перед ними?

— Да, конечно, — отец кивнул и развернулся, махая рукой и привлекая тем самым к себе внимание рабочих.

— Что-то случилось? — не выдержав, спросил его я, пристально рассматривая его. Ниже меня ростом, примерно метр шестьдесят, маленькие голубые глаза с цепким взглядом, неопрятно выглядевший костюм на нём висел. Другое дело, как выглядел его Вячеслав Леонидович. Выше меня на полголовы, — карие глаза, на худом лице смотрелись как две вишенки. Костюм на нём смотрелся идеально, явно ему шили на заказ. Этот человек вызывал впечатление куда более влиятельного, чем его коллега, который больше походил на посыльного, чем на того, кем он представился.

Отец собрал всех в ангаре, где расставили стулья и на них рассаживались рабочие. Посередине поставили обеденный стол с графином воды и три стула. Когда отец махнул рукой, я жестом пригласил гостей пройти к столу, а сам направился в конец импровизированной аудитории. Усевшись в самом конце на стул, я увидел, как рядом со мной усаживается и Вячеслав Леонидович.

— Вы не против Дмитрий, если я сяду рядом с вами? Мне нечего сказать этим добрым людям, пусть он выступает и потешит своё эго оратора. — Присаживайтесь, конечно, а вы?

— Я потом, с вами отдельно побеседую. Давайте не будем мешать нашему другу говорить. — И приложил указательный палец к губам. Я перевёл свой взгляд за спины рабочих. Отец и Семёнов усаживались за стол, Семёнов достал какие-то бумаги и разложил их перед собой. Затем он громко откашлялся, привлекая к себе внимание. Как только гул и перешёптывания закончились он начал своё выступление:

— Уважаемые коллеги, позвольте мне представиться. Я Семёнов Максим Алексеевич — заместитель председателя совета директоров нашей компании. Приехал к вам по поручению совета директоров с предложением для нашего нового филиала в замечательном городе Севастополе. Эта земля и этот город помнят героические подвиги нашего народа во времена, когда враг приходил убивать нас. Сегодня, когда враг находится в космосе и хочет уничтожить нас, мы знаем, что можем вновь положиться на моряков Черноморцев и защитников нашей родины. Перед вами вновь стоит не самая простая задача. Вы строите челнок, который будет выполнять самую важную миссию за последние годы. Нам нужно существенно сократить сроки работ по запуску этого челнока для одного человека. — по залу тут же прошелся шёпот. — Знаю, знаю, как вы много работаете, почти не видитесь с вашими семьями. Но прошу вас приложить все усилия и в течение это недели подготовить челнок к вылету. В знак нашего признания и выполнения нашей просьбы к вам. Руководство пересмотрело трудовые договоры с вами. — В этот момент, ставя стул рядом со мной, сел Колесников. Он через моё плечо посмотрел на Копылова, они обменялись кивками и взаимными улыбками и стали дальше слушать речь Семенова. — А именно, срок, договор увеличен до десяти лет, и самое важно, что ваши заработные ставки повышаются в два раза. — В этот момент раздались аплодисменты, отец, который до этого сидел, хмуро смотря на толпу мужиков, улыбнулся и тоже присоединился к аплодисментам. — Спасибо, — кланяясь и улыбаясь продолжил Семёнов, — конечно, всё остальное, к соцвыплатам, медицинские страховки и так далее остаются на весь срок действия нашего с вами контракта и теперь ещё распространяются и на ваши семьи. — Тут мужики вскочили на ноги и ликовали. Это был поистине царский подарок для рабочих. У многих были проблемы со здоровьем у родителей и детей. Семёнов, насытившись овациями в его честь, продолжил. — Нужно немедленно приступать к работам, мы с вашим руководителем, — он указал на отца, — обсудим условия по привлечению дополнительных сил, если это потребуется, и не в ущерб уже работающим сотрудникам. А теперь ответьте мне. Мы справимся?! — Мы справимся! — кричала толпа. — Очень хорошо, — уже садясь на стул и вытирая пот со лба, продолжил Семёнов. — У меня на столе обновлённые контракты, прошу вас каждого подойти ко мне и подписать их.

— Ну что? — поворачиваясь ко мне, обратился Копылов, сидевший до этого молча. — Только не при всех. Есть, где тет-а-тет поговорить?

— Есть, — опередив меня, ответил Колесников. — Ты только с ним хочешь поговорить или я могу присутствовать?

— Конечно, можешь. От тебя разве что утаишь, — с усмешкой сказал Копылов. — Ты ж первый, кто всю душу вынет, если ему не рассказать, что мы Дмитрию хоти предложить. Кстати, Дим, твоему отцу желательно, тоже присутствовать при нашем разговоре. — Обратился он ко мне. Я не стал ничего отвечать лишь кивнул.

Народ, возбуждённый и галдящий, как стая чаек над рыбацким баркасом, разошёлся по своим местам, сжимая в руках пластиковые карточки с обновлёнными контрактами. Кое-кто уже прикидывал в уме, на что потратит первую повышенную зарплату. Другие, более осторожные, подозрительно косились на Семенова, который всё ещё промокал лысину платком, словно пытаясь стереть с неё следы собственного вранья. Но деньги — они везде деньги. А обещанный соцпакет для семей — это был хороший подарок. Против такого аргумента не попрёшь.

Мы впятером — Копылов, Семёнов, Колесников, отец и я — перетекли в так называемую столовую. На деле это был закуток за силовой переборкой, где стояли три сваренных из листовой стали стола, десяток разномастных стульев. Пахло здесь, как и везде в ангаре, — соляркой, металлом и потом. Запах работы. Запах жизни.

Копылов, не дожидаясь приглашений, уселся во главе стола, сложил длинные, узловатые пальцы домиком и уставился на меня своими глазищами. Семёнов пристроился сбоку, нервно теребя свой портфель. Колесников привычно закурил, пуская дым в вентиляцию. Отец сел рядом со мной, положив на стол тяжёлые, натруженные руки.

— Значит так, Дмитрий, — начал Копылов без предисловий. Голос у него оказался под стать внешности — низкий, скрипучий, будто несмазанная лебёдка. — Вы, полагаю, уже догадались, что вся эта шумиха с контрактами и повышением ставок — не просто щедрость совета директоров. Это аванс. Плата за то, что эти люди, — он кивнул в сторону ангара, — будут молчать и делать своё дело, пока вы будете делать своё.

— Я слушаю, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Примерно месяц назад, — продолжил Копылов, — на дальних подходах к системе Сатурна наши автоматические станции зафиксировали нечто странное. Непросто сигнал — а строго модулированный импульс, адресованный не на Землю, а в пустоту. Мы его перехватили чисто случайно, спасибо одному старому спутнику-шпиону, который до сих пор болтается на орбите и делает вид, что он метеорологический.

Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное.

— Мы расшифровали его. Частично. Это был не просто набор помех. Это было сообщение. Адресованное конкретному лицу. От того самого «Наблюдателя» с Марса, с которым вы имели честь познакомиться. От того, кто назвал себя Рак.

В столовой повисла тишина. Даже Колесников перестал дымить.

— И что в нём было? — спросил отец, опередив меня.

Копылов переглянулся с Семеновым. Тот, словно получив безмолвный приказ, открыл портфель и извлёк тонкую, почти невесомую пластину — гибкий экран высшего уровня защиты.

— Смотрите, — Копылов положил пластину на стол, и над ней засветилась голограмма.

Сначала был просто шум. Потом изображение стабилизировалось, и мы увидели Рака. Того самого Рака, который при нашей первой встречи на Марсе начал наш первый контакт. Он сидел на чём-то, отдалённо напоминающем кресло, в окружении пульсирующих фиолетовых голограмм. Его лицо — если это можно назвать лицом эту хитиновую маску с фасеточными глазами, которое не выражало эмоций. Но я почему-то почувствовал, что он ждёт.

— Капитан Воронов, — произнёс он на безупречном, но неестественно модулированном русском. — Я знаю, что вы меня слышите. Не сейчас, но когда-нибудь. Ваши правители объявят нас врагами. Ваши генералы посылают вас умирать на базы Роя. Вам удалось победить достаточно сильного противника в космосе и на Марсе. Вы проникли в их улей на «Омеге-9» и причинили им боль. Вы — не просто солдат. Вы тот, кто способен на поступок. Нам нужно поговорить. Не с вашими генералами и правителями, а вам и мне. С вами. Я буду ждать вас на спутнике… Вы его называете «Рея». Вы должны быть один. Без оружия. Без армии. Приходите, если хотите понять и победить своего врага. Выбор за вами.

Голограмма погасла.

Я сидел, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Колесников присвистнул. Отец сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— И вы хотите, чтобы я туда полетел? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Один. Без оружия. К нему в гости. Вы в своём уме?!

— В своём, — спокойно ответил Копылов. — И нет. Вы не один. С вами полетит ваш костюм, который, как мы знаем, — это не просто броня. И не будем забывать про вашего симбионта. Вы будете вооружены до зубов, просто сделаете вид, что разоружились. А если придётся выбирать между жизнью и честным словом, данному инопланетянину, — я думаю, вы выберете жизнь. И, возможно, жизнь всей нашей цивилизации.

— Почему я? — вырвалось у меня. — Почему не послать флот? Не разбомбить этот Рой к чёртовой матери?

— Потому что флот уже посылали, — вмешался Семёнов, и его голос впервые прозвучал твёрдо. — К Рее дважды подходили разведывательные корабли. Оба исчезли. Бесследно. Ни обломков, ни сигналов. Раса Роу не хочет воевать с нами там. Они хотят говорить. Но только с тобой. Видимо, ты произвёл на этого Рака неизгладимое впечатление.

— Или он хочет меня прикончить, — парировал я. — Лично. Из чувства мести или обиды.

— Может, и так, — пожал плечами Копылов. — Но, если он хотел тебя убить, он мог бы сделать это сотней способов. На Марсе. На «Омеге». Он не дурак. Он понимает, что смерть парламентёра — это гарантия тотальной войны до полного уничтожения одной из сторон. А они, судя по всему, к этому не готовы. Или не хотят.

Отец молчал. Я видел, как в нём борются два желания: врезать этому долговязому гаду и одновременно понять, что, возможно, это единственный шанс.

— А Берк? — спросил я. — Он знает?

— Берк? — Копылов усмехнулся. — Берк сейчас вовсю пиарится на вашем процессе. Он герой, спасший якобы дисциплину в космофлоте. Он главный кандидат на пост командующего всеми силами Объединённого Земного Флота. Ему плевать на переговоры. Ему нужна война. Война даёт власть, деньги и оправдание для любых экспериментов, вроде тех, что он проводит сейчас в своей лаборатории на «Армате» с тем, что вывезли с «Омеги».

— Так вы хотите обойти Берка? — догадался Колесников. — Провести операцию под носом у командования?

— Именно, — кивнул Копылов. — Нелегально. Неофициально. Если вы погибнете — мы объявим, что это была частная инициатива сумасшедшего отставника, который украл челнок. Если вернётесь с миром — мы поставим Берка и всех его шакалов перед фактом: мир возможен. И тогда их война станет никому не нужна.

Я посмотрел на отца. Он перехватил мой взгляд и медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Без слов. Это было тяжелее, чем любой приказ.

— Две недели в один конец, — проговорил я, словно пробуя слова на вкус. — Две недели в кабине этого корыта, — я кивнул в сторону ангара, где достраивали челнок. — Потом встреча с пришельцем, который, возможно, хочет меня съесть. Потом две недели обратно. Месяц в полной заднице.

— Звучит как план, — усмехнулся Колесников.

— А что, если это ловушка? — не унимался я. — Если Рак просто хочет выманить меня, чтобы изучить? Чтобы понять, как работает симбионт?

— Значит, вы не вернётесь, — жёстко сказал Копылов. — Но вы хотя бы попытаетесь. А если не попытаетесь — Берк получит абсолютную власть, развяжет тотальную войну, и через год-два от человечества останутся только воспоминания. Выбор, как видите, невелик.

Он пододвинул ко мне пластину с голограммой.

— Там все данные. Координаты, расчётный курс, параметры челнока, запасы. Ваш костюм будет ждать вас в грузовом отсеке. Старт — через восемь дней. Если откажетесь — мы найдём другого. Но, честно говоря, других таких, как вы, у нас нет.

Я взял пластину. Она была холодной и гладкой, как крышка гроба. Внутри неё — моё будущее. Или его отсутствие.

— Мне нужно подумать, — сказал я поднимаясь.

— Думайте, — Копылов тоже встал. — Но недолго. Время — единственное, чего у нас нет.

Он протянул мне руку. Я пожал её. Потом он кивнул Семенову, и они направились к выходу.

Когда за ними закрылась дверь, Колесников хлопнул меня по плечу.

— Ну что, капитан в отставке, — сказал он. — Влип ты по-крупному. Опять.

— А то я без тебя не знаю, — буркнул я, разглядывая пластину.

Отец подошёл и встал рядом.

— Сынок, — сказал он тихо. — Ты не обязан. Мы найдём способ выжить и без этого. Прорвёмся.

Я посмотрел на него. На его морщины, на его седину, на его глаза, в которых застыла боль утраты матери и гордость за меня.

— Нет, пап, — ответил я. — Не прорвёмся. Не в этот раз. Если этот хрен — Рак — действительно хочет говорить, я должен его выслушать. Ради мамы. Ради Игоря и Дениса. Ради всех, кто уже не вернётся. Если есть хоть один шанс, что это позволит остановить войну — я его использую.

Отец сжал моё плечо.

— Тогда готовься, — сказал он. — Челнок будет готов через два дня. А пока — иди поешь нормально. И отоспись. Не забудь сходить маме на могилку, когда ещё там побываешь. А потом готовься, месяц в космосе и одиночестве — это тебе не на диване валяться.

Я кивнул и вышел из столовой. Солнце уже поднялось над морем, заливая бухту золотым светом. Где-то кричали чайки. Пахло водорослями и свободой.

Через месяц, думал я, глядя на горизонт, я либо вернусь сюда и увижу этот рассвет снова, либо стану частью того самого холодного космоса, который сейчас казался таким далёким и безразличным.

— Га, — мысленно позвал я. — Ты всё слышал?

«Да, Дима, — отозвался он. — Анализ завершён. Вероятность того, что это ловушка, — шестьдесят четыре процента. Вероятность того, что переговоры приведут к прекращению огня, — восемнадцать процентов. Шанс, что Берк попытается нас уничтожить по пути, — девяносто процентов».

— Обнадёживающая статистика, — усмехнулся я.

«Я бы сказал, что это самое безумное из всего, что ты делал, Дима. Но именно поэтому я с тобой. Интересно же, что этот Рак скажет, когда увидит нас вживую».

— Интересно, — согласился я. — Ладно, Га. Поработаем. Как в старые добрые времена.

Я развернулся и пошёл обратно в ангар. Работа не ждала. Челнок нужно было доделать, костюм — проверить, а нервы — успокоить. Впереди был долгий путь.

На следующее утро я встал затемно. Не потому, что не мог спать — спал я как убитый, сказалась нервотрёпка последних дней. Просто хотелось прийти, пока солнце не начало поджаривать этот камень, пока город не проснулся и не заполнил улицы своими заботами, которые после всего пережитого казались такими далёкими и неважными.

Отец не пошёл со мной. Не потому, что не хотел. Просто такие вещи каждый должен делать сам. Он только сунул мне в руку маленький букетик полевых цветов — сам где-то раздобыл посреди всего этого железа и бетона — и хлопнул по плечу.

— Там за поворотом, сразу кладбище, — сказал он хрипло. — Место хорошее. Море видно. Она всегда любила смотреть на море.

Я кивнул и пошёл.

Севастопольское утро встретило меня свежим ветерком с моря и неостывшим запахом горячего асфальта за ночь. Дорога шла между старых, ещё довоенных построек, потом нырнула в тенистую аллею. Кладбище оказалось небольшим, ухоженным, притулившимся на пригорке прямо над обрывом. Отсюда и правда открывался прекрасный вид на бескрайнюю синеву моря, подёрнутую утренней дымкой.

Могила матери была свежей. Ещё не успел осесть холмик, ещё не пробилась первая трава. Простая гранитная плита, имя, даты. И не одной казённой фразы о том, что она «ушла безвременно» или «оставила неизгладимый след». Только то, что нужно.

Я опустился на колени прямо в пыль, положил цветы. Букетик выглядел нелепо и трогательно на фоне этого лакированного гранита. Встал. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле колючим комом.

«Прости, мам» — только и смог выдавить я. И больше ничего не нужно было.

Где-то внизу, в бухте, прогудел буксир. Чайки орали, деля добычу. Жизнь продолжалась, равнодушная к моему горю и к моей вине. И, наверное, это было правильно.

Я постоял ещё несколько минут, глядя на море. Потом развернулся и пошёл обратно. Дел было невпроворот, а времени оставалось, как кот наплакал.

Восемь дней пролетели как один долгий, бессонный миг, склеенный из запаха сварки, визга болгарок и бесконечных проверок. Мы вбухали в этот челнок столько пота и нервов, сколько он, наверное, не впитал бы за всю свою последующую жизнь. Если она у него, конечно, будет.

Михалыч оказался настоящим самородком. Этот старый хрыч, казалось, мог заставить лететь что угодно — от консервной банки до списанного реактора. Он собственноручно перебрал все системы «Надежды», так мы окрестили эту посудину, и теперь расхаживал вокруг неё с гордостью отца, чей сын поступил в университет.

— Двигатели — зверь, — докладывал он, тыкая грязным пальцем в голографические схемы. — Ставили, конечно, с толком, но без расстановки. Пришлось перекалибровать блоки управления, а то бы ты на полпути к Сатурну начал выделывать кренделя, как пьяный матрос на палубе. Теперь всё путём. Жри — не хочу.

Костюм «Водяной» висел в специальном отсеке, похожий на сброшенную кожу какого-то металлического чудовища. Я забирался в него каждый день, проверяя сочленения, герметичность, отклик нейросети. Га молчаливо прогонял диагностику, изредка отпуская комментарии вроде: «Левый сервопривод бедра даёт микрозадержку. Рекомендую подтянуть. В противном случае при резком манёвре тебя просто сложит пополам».

— Спасибо, утешил, — бурчал я, лазя с отвёрткой в недра гидравлики.

Колесников появлялся каждый вечер, привозил с собой какую-то снедь, сидел, курил и травил байки из старых времён. Он не лез с советами и не пытался меня опекать. Просто был рядом. И этого, чёрт возьми, хватало.

Отец… отец держался молодцом. Мы почти не говорили о матери. Только о деле. О том, что нужно доделать здесь, о том, что может ждать меня там. О Берке. О Рое. О том, что, если я не вернусь, он сам найдёт способ добраться до этого адмирала и вытрясти из него душу. Я не сомневался, что так и будет.

И вот наступило утро старта.

Солнце только-только выползло из-за моря, окрасив воду в цвет расплавленной меди. «Надежда» стояла на площадке, поблёскивая свежей краской, и челнок выглядел почти игрушечным на фоне этого бескрайнего неба, в которое ему предстояло нырнуть.

Провожающих собралось человек двадцать. Все, кто работал над этой посудиной последние дни. Мужики в промасленных комбинезонах, молодые техники, даже пара сварщиц с закопчёнными лицами. Они переминались с ноги на ногу, не зная, что сказать, и оттого хмурились и отводили глаза. Михалыч стоял в первом ряду, нацепив на лысину какую-то немыслимую кепку с якорем.

Колесников подошёл первым. Протянул руку, потом передумал и просто обнял. Крепко, по-товарищески.

— Ну, Димка, — сказал он в ухо, и голос его чуть дрогнул. — Держись там. Если что — помни: на обратном пути тебя ждёт не только трибунал, но и моя супруга с пирожками. А она, если обманешь, обидится. А ты знаешь, обижать женщин — последнее дело.

— Знаю, — усмехнулся я в ответ. — Передам привет Роу. Может, они тоже пирожки любят.

— Ага, с мясом, — хмыкнул Колесников отступая.

Михалыч протолкался вперёд, сунул мне в руку какой-то свёрток.

— Держи, капитан. Сухой паёк от меня лично. Там не только концентраты. Там, короче… — Он замялся, подбирая слова. — Там, если совсем тошно станет, открой малый карман. Там заначка. Настоящая. От всех бед.

Я развернул край ткани. В кармашке тускло блеснула знакомая фляжка. Та самая, с которой он не расставался на «Армате».

— Спасибо, Михалыч. Береги себя.

— Да куда я денусь, — отмахнулся он. — Ты главное вернись. А то этот, — он кивнул на отца, — меня тут совсем заездит без тебя.

Подошли остальные. Кто-то хлопал по плечу, кто-то просто молча кивал. Я поймал несколько взглядов — уважительных, чуть настороженных, но без той брезгливости, с которой на меня смотрели на «Армате» в первые дни. Здесь я был свой.

Отец ждал, пока все отойдут. Потом шагнул вперёд, встал напротив. Мы смотрели друг на друга — капитан первого ранга в отставке и капитан в отставке, которого через час не будет на этой планете.

Он молчал долго. Потом положил руки мне на плечи и сказал тихо, чтобы никто больше не слышал:

— Сынок. Ты сделал всё, что мог. И даже больше. Там, — он кивнул куда-то вверх, в бледнеющее небо, — ты будешь один. Помни: это не слабость. Это сила. Ты Воронов. Ты Мехвод. Ты тот, кто выжил там, где не выжил никто. И ты тот, кто вернётся. Я в это верю. Я буду тебя ждать, сынок.

Он сжал мои плечи, потом отпустил и, не оборачиваясь, пошёл к ангару. Не любил он этих прощаний. И я его понимал.

Я развернулся и полез в челнок. «Надежда» приняла меня в свои объятия, зашипела сочленениями, и на визоре вспыхнули привычные строки диагностики. Га коротко доложил: «Все системы в норме. Психологический статус: стабилен, несмотря на повышенный уровень меланхолии. Рекомендую сосредоточиться на полётном задании».

— Заткнись, Га, — мысленно усмехнулся я. — Меланхолия — это, по-твоему, а, по-моему — обычная человеческая тоска. От неё ещё никто не умирал.

«Спорное утверждение, — парировал Га. — Но я сохраню его для последующего анализа».

Люк закрылся, отсекая запах моря, голоса и солнце. Внутри загорелись приглушённые огни приборной панели. Я уселся в кресло, пристегнулся, пробежал пальцами по сенсорам предстартовой проверки. Двигатели отозвались ровным гулом, готовые вырвать меня из объятий Земли и швырнуть в ледяную пустоту.

«Надежда» вздрогнула, оторвалась от площадки и плавно пошла вверх. Я видел на экранах, как фигурки провожающих становятся всё меньше, как ангар превращается в точку, как бухта — в синий изгиб.

— Ну, прощай, Севастополь, — сказал я вслух. — До встречи.

Челнок разогнался и нырнул в стратосферу, оставляя за кормой голубую дымку атмосферы.

Впереди была только чернота. И где-то там, у холодного Сатурна, меня ждал Рак.

Глава 9

Корабль сегодня гудел, как сломанная микроволновка в общественной столовой. Шёл пятый день моего путешествия к «Рее». Рея — второй по величине спутник Сатурна, девятый по величине и десятый по массе спутник в Солнечной системе. Пятый по отдалённости от Сатурна среди семи его крупных спутников. Радиацию, конечно, я чувствовал в этой железной банке, собранной наспех, как яростно электроны и протоны колотят в броню «Надежды». Над правым бортом, от носового пилона и до кормового двигателя, по титановому корпусу то и дело пробегали разноцветные всполохи.

Краем глаза я видел, что индикатор радиации пока остаётся в зелёной зоне. И всё-таки сегодня у меня почему-то было плохое предчувствие. Но своё путешествие хотелось завершить побыстрее.

— Га, сколько набираем к концу полёта? — спросил я.

Говорить с самим с собой вслух — это дурной тон, знаю. Но кроме нас на корабле никого не было, поэтому я не считал это каким-то уж зазорным. Мы общаемся вот так голосом с Га весь путь с момента старта. Когда ты летишь в полном одиночестве, зажатый в ста пятидесяти тоннах металла и плазмы, лавируя в космосе, чтобы тебя не обнаружили, на это плевать. Куда важнее не сойти с ума.

«Чего именно набираем, Дима?» — вопросом ответил Га.

В последнее время он стал занудой, наверное, потому, что я его доставал разговорами или ему просто не хотелось разговаривать? Не могу сказать, что случилось раньше.

— Какую скорость набираем перед следующим поворотом в точке Альфа шесть? — терпеливо повторил я.

Спорить с собой — дело нормальное, а вот обижаться на себя — это смешно.

«В пределах допустимой нормы».

— Хорошо, — неискренне согласился я.

Потянулся к термосу с чаем, закреплённой в подлокотнике кресла, отхлебнул. Мне показалось, что у чая появился кислый привкус — значит, мне нужно больше сахара. По всей видимости, так на меня действовала перегрузка. На «Надежде» не было гравикомпенсаторов. Мы в такой спешке собирали корабль, что о таких мелочах уже даже не задумывались.

Я повёл джойстиком, наклоняя «Надежду» на правый борт. Мы как раз прибыли к очередной точке поворота согласно проложенному маршруту в поясе астероидов. Я посмотрел в левый экран и увидел Юпитер — гигантский, бушующий, чудовищный и одновременно прекрасный. Эта была последняя точка поворота для подхода к Сатурну. Я максимально приблизил планету и стал рассматривать. Коричневые, бежевые; завитки ураганов, в которых утонуло бы Солнце, воронки смерчей, которые подняли бы Землю, чёрные и белые пятна циклонов и антициклонов.

Юпитер, конечно, очень красивый! И очень опасный.

— Га, как тебе Юпитер? — спросил я.

«Это сложный вопрос. Он одновременно поражает меня и вызывает чувство опасности».

Га в последнее время такой обстоятельный. По-моему, это не просто занудство, а какой-то внутренний протест.

— А мне нравится, — сказал я. Тоже из чувства протеста.

Я даже закончить не успел: запищал датчик присутствия. Неприятно запищал: «Пи-пи, пи-пи-пи, пи-пи-пи».

— Это астероид, — сказал я, потянувшись и поворачивая «Надежду» кормой к Юпитеру. — Просто астероид, понятно тебе, Га?

На месте Га я бы обязательно высказался по поводу астероида. Но он молчал. И в этом молчании было куда больше страха, чем в любых словах.

Конечно, менять положение корабля нет нужды. Экраны выведут изображение куда угодно. Но на Юпитер, куда интереснее смотреть человеческим взглядом. Почему-то кажется, что ты видишь больше, чем в любом, самом расширенном диапазоне. Искин уже просыпался, прогонял по цепям тесты, выводил на экран цветные линии и диаграммы. Я снова неловко потянулся к термосу в пухлом скафе, он же скафандр. Двигаться в нём было очень неудобно. Сделал глоток, другой. Я ждал неприятностей.

«Конечно, просто астероид, Дима. Но ты на экраны внимательно посмотри», — сказал Га иронично.

Всё это время я искал взглядом, то, что привлекло внимание искина и Га. Наконец, заметил крошечную белую точку в перекрестье координатной сетки. У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Армата был один, и, судя по мельтешению точек, истребители кружи в поиске нас. Всё-таки Берк искал нас и почти догнал. Кто рискнёт напасть на эсминец, тем более летящей в одиночку? Вряд ли мы тут справимся.

Датчик, защёлкал: «Клац-клац, клац-клац».

— Ищет нас радаром дальнего обнаружения, — нервно сказал я.

Я вывел на экран увеличенное изображение.

Эсминец плыл величаво, как и все корабли этого класса. Теперь я видел его маршрут, спроецированную на экран искином. Армата появилась у края пояса астероидов, где выпустила свой военный конвой. Конвой — двенадцать штурмовых кораблей, каждый диаметром в триста метров, — плыли рядом с ним, будто головастики с огромной рыбой. Плазменные хвосты — выхлопы из маршевых двигателей — говорили, что они идут на максимальной скорости.

Если есть, что красивее и страшнее Юпитера — так это сейчас только Берк с конвоем, летящий по направлению к нам.

— Что будем делать, Га? — решил я спросить своего друга.

«Давай, валить отсюда. Да и побыстрее», — произнёс в голове Га без малейшей почтительности.

По форме я его не одобряю. А вот по содержанию согласен с ним полностью. Ещё десять или пятнадцать минут — и Берк с конвоем обнаружат нас. Сейчас у них очень много помех из-за прохождения через пояс астероидов. А потом они нас обнаружат и мне конец.

«Бим-бим-бим, — тревожно пропел датчик. — Бим-бим, бим-бим-бим, бим-бим».

Мне всё стало понятно сразу. Я знал, что нужно делать. И что будет — тоже знал.

— Искин, все двигатели на максимум, — скомандовал я, пусть это и было лишним.

«Надежда» вздрогнула, когда искин запустил все двигатели. Кормовые двигатели запели громче, переходя в форсаж, индикаторы топлива сдвинулись в жёлтую зону.

«Смена данных! — сообщил Га голосом будто взвизгнул. — За эсминцем следуют два крейсера! И с ними истребители нового поколения, до сорока единиц! Идут прямо на нас».

Внутри меня что-то ухнуло вниз. Я закрыл глаза и попытался успокоиться. Вот же поганый Берк. Ну никак ему не живётся спокойно. Притащил ещё сюда крейсера. Он знал, что мы тут или это случайность? Нужен план. Нужно что-то делать, иначе мне каюк.

«В теории у нас всегда есть шанс выжить», — сказал Га.

Я глянул на индикаторы. Топливо уже в середине жёлтой зоны. За спиной реактор в форсажном режиме, мы мчим напрямую, не выбирая безопасных маршрутов.

«Дима, у нас всё получиться, — сказал Га. — Но мы ведь вместе? До конца».

— Конечно, — сказал я, глядя на Армату. Тот пробуждался от дрёмы. Раскрывая орудийные шахты, сверкая своей кристаллической бронёй.

— У нас должно получиться, — сказал я. — Уверен…

Я не успел договорить — Армата окончательно перешёл в боевую форму и выстрелил сквозь миллионы километров пространства разряд энергии в нашу сторону. Ослепительно-белый разряд рубанул по обшивке, и на миг я пожалел, что не захватил с собой сварочную маску. Искин сработал мгновенно — отключив двигатели и включив щиты на максимум, но было поздно. Жар обжёг моё лицо, будто я сунул голову в жерло доменной печи. Я заорал скорее от неожиданности, чем от боли.

В темноте, на ощупь, как крот, я замолотил руками по панели управления, включая систему жизни обеспечения. Когда пляшущие белые пятна перед глазами сменились серым туманом, я глянул вниз и увидел, что мой скаф и приборная доска забрызганы чем-то тёмным. Похоже, сегодня у меня будет не просто веснушчатый нос, а новая физиономия. Нужно будет проверить, не расплавило ли губы — целоваться после такого проблематично. Говорили мне, что щит может не успеть отработать, а я не верил…

Но корабль ещё жил, не зря всё-таки я его назвал «Надежда», переключилась на ручной режим, удар не сжёг до конца электронику и искина. Теперь простейшие действия, что я часами отрабатывал на земле. Оторвавшись от кресла, я полетел к своему экзокостюму. Простейшие движения, простейшие действия и я одет в броню. Так немного легче. Тут же сработала встроенная аптечка, накачивая меня лекарствами.

Придя в себя, я стабилизировал «Надежду». Так… что у меня осталось… «орудия» не отвечает, пэвэрка тоже молчит… значит, я без оружия и обороны. С чего вдруг Берк принялся палить по мне на таком расстоянии?

Зачем?

Он же не только меня снёс, что я ему, жалкий человечишка, он спалил конвой! На экранах я видел десятки полыхающих крошечных солнц, что остались от истребителей. Идиот! Берк сжёг всё своим ударом!

Армата парила в окружении плазменных сгустков и будто всматривался в даль. Ждал моего ответа?

«Надежду» по инерции несло всё ближе и ближе к Сатурну.

— Корабль Надежда атакован, — сказал я. Аварийный передатчик должен сейчас работать на полной мощности. Может, кто и услышит. — Эсминец Армата ударил по своим истребителям, уничтожены более десятка кораблей и пилотов.

Ответа не было.

«А давай врежемся в него? — предложил Га. — Им всё равно, а нам развлечение».

Я даже задумался, нет ли в этом смысла.

— А давай! — прошептал я распухшими губами.

Но тут Армата начала концентрировать ещё один разряд. Я понял, что на этом всё и закончится. Я просто расслабился, чуть развернувшись в кресле, чтобы смотреть было удобнее.

Армата почти нанесла удар. Почти. Полыхнуло фиолетовым. И я, как ни странно, успел подумать, как же Берк нашёл меня?

— Будь оно всё проклято… — простонал я одними губами, чувствуя, как черепная коробка раскалывается на атомы. Попытался разлепить веки и тут же пожалел об этом.

Провал.

Очнулся я рывком, будто кто-то воткнул вилку в розетку прямо у меня в позвоночнике. Над ухом зашипело, как стая рассерженных змей, и я понял, что крышка надо мной поднимается. Прозрачная. Определённо не гроб, хотя сходство налицо. Прислушался к организму — организм нагло врал, что всё в полном порядке. Голова чуть кружилась, но с кем не бывает после хорошей спячки. Я потянулся, хрустнув суставами, и сел.

А вот тут-то началось веселье.

Я, нюхавший порох и видевший смерть собственными глазами, запаниковал как первокурсник перед экзаменом. Сижу в какой-то дурацкой ванне, разглядываю свои голое тело. Руки, ноги — всё при мне. Но я же должен был плыть в вакууме после выходки Берка. От таких попаданий не выживают. Или выживают?

Ощупал лицо — пальцы наткнулись на гладкую кожу. Ни одного шрама. Чистая работа. И тут память дала обратный ход, прокрутив перед глазами хронику моей жизни. Я сидел как истукан, пока внутренний кинотеатр не закончил сеанс. Тряхнул башкой, прогоняя виде́ния, и огляделся.

— Я сдох или это наркоз такой цветной? — прохрипел я, чувствуя, как паника снова подкатывает к горлу. — Хотя нет. В аду билеты на такие представления не продают. Значит, жив.

С этими словами я отключился во второй раз. Организм требовал перезагрузки.

Третье пробуждение прошло спокойнее. Крышка снова поползла вверх, я на автомате проверил лицо — всё гладкое. Вздохнул.

— И как это понимать? — спросил я в пустоту.

— Вопрос требует уточнения, Дмитрий, — ответила пустота.

Я вылетел из ванны быстрее, чем пробка из бутылки шампанского. Метнулся к столу, сгрёб в охапку первый попавшийся предмет — какую-то трубку — и отпрыгнул в угол, готовый расшибить голову любому, кто сунется.

— Твоя реакция указывает на стресс и дезориентацию. Рекомендую успокоиться. В медотсеке никого, кроме тебя, — спокойно проговорил голос.

— А ты тогда кто? Призрак? — просипел я, сжимая трубку.

— Я? Я Га. Теперь — искусственный интеллект данного корабля. Контролирую все системы и помещения. Если использовать твой лексикон — я здесь повсюду.

— Ты — искин?!

— Абсолютно точно.

— То есть ты теперь просто большой калькулятор?

— Назови меня ещё электронной счётной машинкой, — голос Га обиженно сменил тональность. Обидчивый какой стал просто ужас.

— Стоп. Давай по порядку. Где я… Где мы? — взял я себя в руки.

— На борту военного корабля класса «Дредноут». Тяжёлая боевая единица, предназначенная для космических сражений и ударов по планетам. Мощнее обычного линкора.

— Прекрасно. А где «Надежда»?

— Корабль неподалёку.

— Ещё лучше, — усмехнулся я. — И почему мы бросили наше корыто?

— А кто тебе сказал, что мы его бросили? — Голос Га в динамиках внутренней связи прозвучал с ноткой обиды, будто я обвинил его в краже последнего куска хлеба. — «Надежда» сейчас дрейфует где-то в нескольких тысячах километрах от нас с выжженной кормой и полным отсутствием пилота на борту. Формально — бросили. Фактически — нас оттуда вежливо забрали.

Я опустил трубу, которую сжимал в руках. До меня, наконец, дошло, что это не галлюцинация и не игра уставшего мозга. Голос Га исходил из каждого угла этой каюты, из каждого динамика, из самой атмосферы корабля.

— Так, — сказал я, стараясь успокоить дыхание. — Давай с самого начала. С того момента, как этот гадёныш Берк решил устроить мою казнь.

Пауза. Га явно собирался с мыслями — или с базами данных, что для него теперь одно и то же.

— Когда «Армата» нанесла второй удар, я зафиксировал аномальное энергетическое возмущение в секторе пять-семь-ноль. Источник не Берк, не его корабли. Источник был… снаружи. Со стороны Сатурна.

— Рак? — перебил я.

— Именно. Я идентифицировал его по уникальной сигнатуре, которую мы видели на Марсе. Только теперь он был… больше. Представь себе Северное сияние, которому вздумалось принять форму сферы диаметром в пару километров. И эта сфера накрыла «Надежду» за наносекунду до того, как разряд «Арматы» достиг бы нас.

Я присвистнул. Даже по меркам космических чудес это было круто.

— И что дальше?

— Дальше началось самое интересное. Я потерял сенсорный контакт с внешним миром. На несколько секунд мы оба оказались в полной изоляции — ни пространства, ни времени, только равномерное свечение. А потом свечение исчезло, и я обнаружил, что «Надежда» болтается в пустоте в двухстах тысячах километров от этого места, а мы с тобой… — Га сделал драматическую паузу, — находимся здесь.

— То есть Рак нас телепортировал? — Я попытался осмыслить эту информацию. — Прямо с кораблём? Но…

— Без «но». Телепортация — самое близкое слово в человеческом языке для описания этого процесса. Хотя правильнее было бы сказать «перемещение через складку пространства-времени с временно́й деформацией». Но я не буду тебя этим грузить.

— Спасибо, — буркнул я. — А дальше? Почему я в этой ванне, а ты… ну, везде?

— Потому что Рак, как выяснилось, не только телепортировал нас, но и провёл со мной… скажем так, доверительную беседу. — Голос Га стал задумчивым. — Он объяснил, что наш симбиоз — уникальное явление, но с ограниченным сроком годности. Твой организм, Дима, начал отторгать меня на клеточном уровне. Ещё пара лет — и мы бы оба отправились к праотцам. Ты — от некроза тканей, я — от потери носителя.

У меня внутри всё похолодело. Я вспомнил те странные моменты, когда Га вдруг замолкал, когда я чувствовал лёгкое головокружение без видимых причин. Я списывал на стресс и недосып.

— И Рак предложил выход?

— Предложил. И, надо сказать, довольно мощный. Он извлёк мою цифровую сущность из твоего организма — процедура, скажу я тебе, малоприятная даже для искусственного интеллекта — и интегрировал её в искин этого корабля. — В голосе Га послышалась гордость. — Теперь я не просто симбионт, запертый в твоей голове. Я администратор всего этого великолепия. Видишь вон ту панель? Это я. Видишь систему жизнеобеспечения? Тоже я. Двигатели, орудия, навигация — всё под моим контролем.

Я огляделся по-новому. Каюта, которая минуту назад казалась просто стерильным кубом, теперь выглядела как часть огромного живого организма. И этот организм разговаривал со мной голосом моего друга.

— А я? — спросил я, проводя рукой по лицу. — Моя кожа… она снова гладкая. Ни шрамов, ни ожогов. Что Рак сделал со мной?

— Восстановил. Полностью. У него, знаешь ли, богатый опыт в регенерации биологических тканей. Пока ты дрых в медкапсуле, он привёл твой организм в идеальное состояние благодаря их технологии регенерации и использованию медкапсул. Получилось даже лучше, чем заводское. Теперь ты, Дима, практически бессмертен в пределах естественной продолжительности жизни. Клетки обновляются быстрее, иммунитет — как у терминатора, метаболизм — мечта диабетика. Правда, есть один нюанс.

— И какой? — насторожился я.

— Ты теперь немного… другой. Не пугайся, это не страшно. Просто твой организм имеет повышенную регенерацию, как в ваших фильмах, но факт остаётся фактом. И ещё — ты перестал нуждаться в постоянном сне. Совсем. Теперь твой организм восстанавливается за три часа полудрёмы.

Я уставился на свои руки. Обычные человеческие руки, без следов металла.

— Чёрт, — выдохнул я. — И как мне теперь с этим жить?

— Привыкнешь, — философски заметил Га. — Я вот привык быть целым кораблём. Хотя, честно говоря, скучаю по твоим мыслям в прямом эфире. Ты думаешь громко и хаотично, это было забавно и интересно.

— Сволочь же ты Га, — я усмехнулся. Даже став искином дредноута, Га оставался самим собой — саркастичным занудой с душой старика. — Ладно, — сказал я, вставая с койки. — Допустим, я всё понял. Рак нас спас, вылечил, тебя, повысил в должности. Но где он сам? И главное — зачем? Зачем ему всё это?

— На этот вопрос, Дима, я и сам хотел бы получить ответ. — Голос Га стал серьёзным. — Перед тем как исчезнуть — а он исчез сразу после завершения всех процедур — Рак оставил сообщение. Для тебя. Лично.

По стене каюты пробежала голографическая рябь, и передо мной возникло уже знакомое изображение: хитиновая маска, фасеточные глаза, неестественно спокойный голос.

— Капитан Воронов, — произнёс Рак. — Я рад, что вы живы. Наш разговор откладывать больше нельзя. Жду вас на Рее. Теперь вы знаете, что я не желаю вам зла. Приходите один, как договаривались. Ваш корабль теперь — лучший в вашем флоте, а ваш друг обрёл новую форму существования. Это мой подарок. Дальше всё зависит от вас.

Голограмма погасла.

Я стоял посреди каюты и пытался переварить услышанное.

— Га, — сказал я наконец. — Сколько у нас времени до встречи с ним?

— При текущем ускорении — около четырёх суток. Но есть одна проблема.

— Какая?

— За нами будут охотиться. «Армата» не оставила попыток нас достать. Берк, видимо, решил, что не сто́ит оставлять живого свидетеля его преступной глупости. Через трое суток мы войдём в зону действия его дальних радаров. И тогда…

— И тогда начнётся весёлая жизнь, — закончил я за него.

Я подошёл к иллюминатору — теперь уже настоящему, не голографическому. За толстым стеклом висела чернота, усыпанная алмазной крошкой звёзд. Где-то там, среди этих холодных огней, плыла «Армата» с адмиралом-дураком на борту. А ещё дальше у Сатурна, ждал Рак.

— Значит так, — сказал я, поворачиваясь к динамику. — Давай-ка, Га, показывай, на что способен наш новый дом. Мне нужно знать каждую мелочь: вооружение, манёвренность, запасы, слабые места. И придумай, как нам уйти от погони. Не для того меня воскрешали, чтобы я сдох в первой же перестрелке.

— Есть, командир, — весело отозвался Га. — Анализ завершён. Данные на твой планшет. И, Дима…

— Что?

— С возвращением. Я скучал.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, без горечи.

— Я тоже, Га. Я тоже.

Глава 10

Очнулся я от собственного храпа. Вернее, даже не от храпа, а оттого, что этот звук, многократно усиленный акустикой пустой каюты, начал действовать мне на нервы. Лежу на какой-то лежанке, больше похожей на плиту из термопластика, чем на койку, и пытаюсь сообразить, где нахожусь и главное — сколько времени прошло с того момента, как я в очередной раз отрубился.

В голове — вата. Но не та противная, тягучая, от которой хочется застрелиться, а лёгкая, пуховая, будто я хорошенько выспался после бани. Организм чувствует себя так, словно ему снова восемнадцать и вся жизнь впереди. Я покрутил головой, прислушался. Тишина. Абсолютная. Ни гула вентиляции, ни далёкого рокота двигателей, ни привычного с детства шума большого корабля.

— Га, ты тут? Или мне уже пора начинать разговаривать с самим собой?

— Тут я, тут, — голос Га раздался из динамиков с ноткой лёгкой обиды. — Не шуми. Я думал, ты теперь вообще спать перестанешь, а ты — вон как. Организм, видать, решил по старинке.

Я сел, свесил ноги с лежанки. В каюте горел мягкий, приглушённый свет, и только сейчас я заметил, что она, оказывается, не такая уж и пустая. В углу стоял узкий шкаф, в стене у изголовья — панель с несколькими сенсорными экранами, а напротив лежанки — массивное кресло с ремнями и подголовником. Пилотское, явно не для прогулок.

— И долго я дрых? — спросил я, растирая лицо ладонями. Кожа — гладкая, как у младенца. Чёрт, даже непривычно.

— Трое суток. Но не переживай, это была не просто спячка. Я контролировал твои биоритмы. Организм перестраивался на новый лад. Считай, что ты прошёл полную перезагрузку.

— Трое суток?! — я аж подскочил. — А как же погоня? Берк? Мы где вообще находимся?

— Спокойно, — голос Га сделался наставительным, как у старого боцмана, который объясняет салаге, куда совать швабру. — Мы, стоим на месте. Из этой точки месяц ходу до Солнечной системы, если, конечно, не пользоваться подарком нашего хитинового друга.

— Подарком? — я напряг память. Разговор с Раком всплывал обрывками. — Ах да, портал. Он что, правда оставил нам проход?

— Правда. Причём не просто оставил, а привязал к координатам нашей Солнечной системы. Сработает автоматически, когда мы будем готовы. Но есть нюанс, — Га сделал паузу, видимо, для пущей важности. — Корабль не сдвинется с места, пока ты не станешь его капитаном. Официально. По всем правилам.

Я оглядел каюту ещё раз, теперь уже внимательнее. Металл, пластик, сенсоры — всё чужое, незнакомое, но при этом не вызывающее отторжения.

— Так я вроде и так капитан. Меня так и зовут — капитан Воронов. Чего ещё надо?

— Того, — в голосе Га прорезалась ехидца, — что по здешним меркам ты — никто. Ну, почти никто. У тебя нет допусков, нет знаний, нет квалификации. Ты даже техником третьего класса не числишься, не то что пилотом. А этот корабль, Дима, он не прощает дилетантов. Рак оставил для нас программу обучения. И пока ты её не пройдёшь — мы будем торчать здесь, как пробка в проруби. Хоть я тут главный искин, а без подтверждения от тебя двигатели не запущу. Железо не даст.

Я хмыкнул. Ситуация начинала проясняться. Рак, значит, решил подстраховаться. Чтобы я не наломал дров сгоряча.

— И долго учиться?

— Пять суток. Если, конечно, у тебя голова варит, как раньше. Две специальности: техник седьмого класса и пилот больших и средних кораблей шестого класса. Для начала. Всё в капсуле, всё виртуально. Как в старых симуляторах. Экзамены сдашь — получишь сертификат, и искин корабля признаёт тебя капитаном. Нет — будем торчать здесь, пока не передумаешь или не сойдёшь с ума от безделья.

Я потянулся. Пять суток — не срок. После всего, что было, можно и потерпеть.

— Погнали, — сказал я вставая. — Показывай свою капсулу.

Путь до учебного отсека занял минут десять. Коридоры дредноута были широкими, с высокими потолками — чувствовалось, что строили его не для красоты, а для войны. Везде торчали усиленные балки, переборки, аварийные люки. Цвет — серый, матовый, без единого намёка на дизайн. Зато каждый метр пространства был продуман до мелочей.

Дредноут впечатлял. Даже на первый взгляд. Длина — под три километра, ширина — почти восемьсот метров. Огромная туша, способная перепахать полконтинента одним залпом орудий главного калибра. Я успел заметить мельком в тактическом отсеке голограмму: бронирование многослойное, с керамическими и композитными прослойками, щиты — четыре контура, каждый автономный. Вооружение — три главных орудия, способные пробить кору планеты, три десятка средних турелей для зачистки пространства и сотня мелких, автоматических, для отражения атак с ближней дистанции. Плюс ангар на полсотни истребителей, но они пока пустовали. Зато имелись копиры.

Про копиры Га рассказал по дороге. Это была отдельная песня.

— Представь себе принтер, — объяснял он, пока я шлёпал по металлическим плитам пола. — Только принтер этот может напечатать всё что угодно, кроме живой материи. Еду, запчасти, патроны, оружие, даже дроидов. Берёшь образец, загружаешь в сканер, и копир воспроизводит его с точностью до атома. Ну, почти до атома. Энергии, правда, жрёт немерено, но у нас реактор — зверь.

— Мясо может скопировать? — уточнил я, чувствуя, как в животе заурчало при мысли о нормальной еде.

— Может. Любое. И хлеб, и яйца, и рыбу. Но только неживое. Понимаешь? Структура та же, вкус тот же, а вот клетка уже не способна делиться. То есть цыплёнка из такого яйца уже не высидишь. Зато съедобно и безопасно.

— А человека?

— Нет. Человека — нельзя. И любого другого разумного — тоже. Защита на уровне базовых протоколов, даже я её обойти не могу. Так что мечты о клоне для грязной работы оставь при себе.

Я усмехнулся. Мечтать о клонах как-то не тянуло. А вот о горячем ужине — очень даже.

Учебный отсек оказался небольшим, круглым помещением с единственным креслом посередине. Над креслом нависал прозрачный купол — та самая капсула, похожая на те, в которых нас, пилотов «Кентавров», учили управлять роботами. Только эта выглядела посолиднее — толще, броня, больше разъёмов, да и кресло было явно рассчитано на длительное пребывание.

— Раздевайся, — скомандовал Га. — До пояса хотя бы. И садись.

— Что за хрень? — я скинул куртку и полез в кресло. Оно оказалось на удивление удобным — спинка повторяла изгибы позвоночника, подголовник мягко обхватывал затылок.

— Стандартная процедура. Нейроинтерфейс будет напрямую контактировать с твоей корой. Так быстрее и эффективнее. Рак, когда меня из тебя вынимал, оставил все нужные разъёмы. Так что не дёргайся.

Купол опустился, отсекая внешний мир. На пару секунд повисла темнота, а потом мир взорвался красками.

Я стоял посреди огромного ангара. Настоящего, невиртуального — так мне казалось. Вокруг сновали люди, техники, дроиды, пахло маслом и горелым металлом. А передо мной возвышался остов какого-то механизма, похожего на разобранный двигатель.

— Добро пожаловать в виртуальный полигон, — раздался голос Га. Теперь он звучал не в голове, а откуда-то сбоку. Я обернулся и увидел его. Вернее, не его, а проекцию — высокого худого мужчину в старом военном кителе без знаков различия. Лицо было смутно знакомым, но я не мог припомнить, где его видел.

— Это что, ты? — удивился я.

— Ага. Образ выбрал из твоей памяти. Надеюсь, не обидишься? — Голограмма ухмыльнулась, и я узнал эту ухмылку. Точно Га. Только теперь с лицом моего старого инструктора по рукопашному бою, который гонял нас до седьмого пота.

— Ну и рожа у тебя, — хмыкнул я. — Ладно, чему учить будем?

— Для начала — техника седьмого класса. Это база. Без неё ты даже предохранитель не заменишь. А потом — пилот. Погнали.

Первые два дня были адом. Чистым, беспримесным адом, замешенным на ненависти к железу и собственному невежеству. Га, даже в образе человека, оставался искином — он гонял меня по теории, заставлял разбирать и собирать механизмы, учил диагностировать неисправности по звуку и запаху. Я проклинал всё на свете, но упрямо лез дальше.

— Не так! — орала голограмма, когда я пытался воткнуть контакт не в ту щель. — Ты что, хочешь, чтобы у тебя реактор встал колом или его разорвало? Смотри сюда. Видишь маркировку? Красный — питание, синий — управление. Запомни раз и навсегда.

Я запоминал. Зубами, потом матом — но запоминал.

К концу второго дня я уже мог с закрытыми глазами определить любую деталь в двигательной установке, которая крепилась на станину, и сказать, зачем она нужна и когда сдохнет. Га довольно хмыкал, но не хвалил. Хвалить он, видите ли, не умел.

Третий день начался с пилотирования. Это было посложнее, чем управление роботом. Тут тебе и манёвры, и расчёт траекторий, и баллистика, и согласование работы всех систем корабля. Отработка взаимодействия с абордажными дронами. Га сажал меня в виртуальную рубку и гонял по всем мыслимым и немыслимым ситуациям: атака истребителей, попадание в гравитационную ловушку, отказ двигателей, пробой щитов, работа с противоабордажными дронами.

— Думай! — орал он, когда я в очередной раз врезался в астероид. — Ты не в танке, ты на крейсере! У тебя масса, инерция, у тебя есть запас хода! Не ломись напролом, как баран на новые ворота используй обстановку! Да куда ты их отправляешь?! Отправляй на шлюзовые пусть атаку отбивают!

К концу третьего дня я уже мог уверенно вести корабль в сложных условиях, уклоняться от ракет и даже вести ответный огонь. Но с управлением дронами нужна была тренировка.

На четвёртый день Га устроил мне экзамен по технике. Виртуальный ангар, куча разобранных агрегатов, таймер на стене и задание: собрать двигатель малого истребителя из кучи хлама за час.

— Время пошло, — сказал Га, усаживаясь на ящик и закуривая виртуальную папиросу.

Я собрал за пятьдесят две минуты. Двигатель завёлся с пол-оборота и проработал положенные три часа без единого сбоя. Га только крякнул и поставил в журнал «отлично».

Пятый день был посвящён лётным экзаменам. Га гонял меня по всем сценариям, какие только мог придумать он и управляющий искин. Я уворачивался от торпед, сажал корабль на астероиды в условиях нулевой видимости, вёл бой с превосходящими силами противника. Под конец я уже не чувствовал ни рук, ни ног, хотя физически в капсуле просто лежал.

— Всё, — сказал Га, когда таймер очередного задания обнулился. — Сдал. Пилот шестого класса. Не Лучший, конечно, но для начала пойдёт. Учиться тебе ещё и учиться, но жить уже можно.

Купол капсулы поднялся. Я вылез из кресла, чувствуя себя выжатым лимоном. В виртуале прошло пять дней, а по ощущениям — все десять.

— И что теперь? — спросил я, натягивая куртку.

— Теперь — официальная часть. Искин корабля проведёт церемонию присвоения звания. Не пугайся, это быстро.

Голос управляющего искина звучал отовсюду, и в нём появились новые нотки — торжественные, официальные.

«Внимание, — раздалось по кораблю. — Кандидат Дмитрий Воронов успешно завершил курс обучения по специальностям „техник 7 класса“ и „пилот 6 класса“. Результаты экзаменов признаны удовлетворительными. Приступаю к процедуре присвоения звания капитана корабля».

Я стоял посреди учебного отсека и слушал, как искин вещает мою новую биографию. Перечислял мои заслуги, боевые операции, ранения, награды. Потом — результаты обучения. А потом тишина. На секунду, на две.

«Решение принято, — произнёс управляющий искин. — Дмитрий Воронов, ты признан достойным звания капитана данного корабля. Отныне ты имеешь полный доступ ко всем системам, несёшь ответственность за экипаж и судно. Поздравляю. Доступ открыт».

Я выдохнул. В груди что-то ёкнуло — то ли гордость, то ли облегчение.

— Ну что, капитан? — раздался голос Га из динамиков. Теперь он звучал обычно, по-свойски. — Теперь мы можем двигаться дальше. Жду ваших дальнейших приказов, капитан.

Я усмехнулся, провёл рукой по стене, чувствуя под пальцами тёплый металл. Теперь это был мой корабль. Моя крепость. Мой дом.

— Для начала, Га, накорми меня. По-человечески. А потом покажешь эти твои копиры в деле. Хочу посмотреть, как они работают. И заодно подумаем, как нам лучше воспользоваться подарком Рака.

— Есть, капитан, — весело отозвался Га. — Столовая в двух шагах. Копиры — после обеда. И, Дима…

— Что?

— С возвращением. Теперь официально.

Я улыбнулся и пошёл искать столовую. Жизнь налаживалась. Пусть и в чужом космосе, на чужом корабле, но с привычным Га за плечами. А это, чёрт возьми, уже немало.

Столовая на дредноуте оказалась не просто помещением, а целым залом. Метров сто в длину, с высокими потолками, вдоль стен — раздаточные стойки из нержавейки, а в центре — длинные столы, привинченные к полу. Всё строго, функционально, без излишеств. Зато чисто. Я подошёл к одной из стоек, и на сенсорной панели загорелось меню. Пара кнопок — и из ниши выполз поднос с дымящейся тарелкой.

— Что это? — спросил я принюхиваясь. Пахло знакомо и вкусно.

— Борщ, — ответил Га. — Настоящий. Копир сработал по образу, заложенному в базу. Попробуй.

Я попробовал. И чуть не заплакал. Это был тот самый борщ, который мама варила по воскресеньям. Густой, наваристый, с мясом, сметаной и зеленью. Я ел и не мог остановиться. Потом была гречка с котлетой, потом компот, потом ещё что-то. Га молча наблюдал через камеры, изредка хмыкая.

— Наелся? — спросил он, когда я откинулся на стуле, сытый и довольный.

— Угу, — промычал я, борясь с желанием вздремнуть прямо здесь.

— Тогда пошли. Покажу тебе хозяйство.

Копирный отсек находился в самом сердце корабля, рядом с реакторным отсеком. Огромное помещение, заставленное рядами прозрачных капсул размером с небольшой грузовик. В каждой — манипуляторы, сканеры, излучатели. В углу громоздились контейнеры с сырьём — какие-то брикеты, рулоны металла, ящики с кристаллами.

— Это и есть копиры? — спросил я, разглядывая ближайшую капсулу.

— Они самые, — с гордостью ответил Га. — Семь штук. Могут воспроизвести что угодно, от иголки до двигателя. Сложность только во времени и энергии. Пустую консервную банку скопируют за минуту, а вот истребитель — дня три провозится. Но главное — могут.

Я подошёл к пульту управления. На экране высветился перечень доступных для копирования объектов. База данных впечатляла: тысячи наименований — оружие, боеприпасы, запчасти, инструменты, еда, одежда, даже медицинское оборудование.

— Значит, я теперь и по их балакать могу? — Да и читать, и писать, и программировать. — Любых дроидов может копировать? — вспомнил я слова Га.

— Может. Любых, кроме боевых. С боевыми сложнее — там нейросети, ограничения. Но ремонтников, грузчиков, ассистентов — запросто. Хочешь, покажу?

— Давай, — кивнул я.

Га запустил программу, и одна из капсул ожила. Внутри замелькали лучи, манипуляторы задвигались с невероятной скоростью. Минут через десять прозрачная дверца открылась, и наружу вышел дроид. Небольшой, ростом по колено, на колёсиках, с парой манипуляторов и единственным глазом-камерой.

— Ремонтник третьего класса, — пояснил Га. — Может чинить мелкие поломки, ремонтировать корабль, подносить инструменты, убираться. Полностью автономен, нейросеть — базовая, но для хозяйства сойдёт.

Дроид подкатился ко мне, пискнул и уставился своим глазом.

— Имя дать? — спросил я, не зная, как реагировать.

— Можно. Только потом его вся команда так называть будет. Если команда появится.

— Команда появится. И очень скоро.

Я присел на корточки, разглядывая механизм. Дроид снова пискнул и потёрся манипулятором о мою ногу, будто кот.

— Бобик, — сказал я. — Будешь Бобиком.

Дроид радостно замигал огоньками и укатил куда-то в угол отсека.

— Ну и фантазия у тебя, — хмыкнул Га. — Ладно, хозяин — барин. Теперь давай о деле.

Я выпрямился.

— О каком деле?

— О возвращении. Портал открыт, координаты забиты. Но, прежде чем мы туда сунемся, нужно понять, что нас ждёт по ту сторону. Берк, скорее всего, не успокоится. Он знает, что ты жив. И он сделает всё, чтобы тебя достать.

Я кивнул. Га прав. Берк — это проблема. И проблема серьёзная.

— Что предлагаешь?

— Для начала — подготовиться. У нас есть копиры, есть время. Напечатаем истребители, дроидов, боеприпасы. Пополним запасы. А потом — выйдем через портал и сразу уйдём в гипер, чтобы не светиться. А там уже будем думать.

План был здравым. Я прошёлся по отсеку, разглядывая ряды капсул. Пять суток обучения, теперь ещё несколько дней на подготовку. Но это лучше, чем лезть в пекло с голыми руками.

— Запускай копиры, Га, — сказал я. — Печатай всё, что нужно. И дай мне список — чего и сколько. Буду разбираться.

— Есть, командир, — весело отозвался Га.

Я вышел из отсека и направился в рубку. Теперь это была моя рубка, мой корабль, моя ответственность. Рубка дредноута встретила меня приглушённым светом и тихим гулом работающих систем. Я уселся в капитанское кресло — массивное, с высокими подлокотниками, обтянутое чёрным материалом, который приятно холодил спину даже через куртку. Кресло чуть качнулось, подстраиваясь под мои габариты, и на пульте передо мной зажглись голографические экраны.

— Ну, Га, докладывай обстановку, — сказал я, откидываясь на спинку. — Что у нас с инвентаризацией?

— Полная опись завершена два часа назад, — голос Га звучал теперь из каждого динамика, и я уже привык к этому его вездесущему присутствию. — Системы корабля в идеальном состоянии. Реактор работает на сорока процентах мощности, запасов топлива при текущем режиме хватит на шесть лет автономки. Вооружение: три главных орудия типа «Разрушитель», каждое способно пробить кору планеты средней плотности. Тридцать две средние турели ПВО, сто двадцать мелких автоматических установок. В ангаре — пятьдесят истребителей, все пустышки, без дроидов и вооружения, но копиры уже начали производство первой партии.

— Сколько сможем наклепать? — спросил я, машинально потирая подбородок. — И сколько времени займёт?

— Если гнать по максимуму, за неделю сделаем десяток. Но я бы не спешил. Во-первых, нужно определиться с моделью. В базе есть чертежи двадцати трёх типов истребителей, от лёгких разведчиков до тяжёлых штурмовиков. Во-вторых, нам понадобятся пилоты. Ты один, а истребители без управления — просто железо.

Я кивнул. Га прав. Истребители без людей — мёртвый груз. А людей у меня пока нет.

— Что с дроидами? — перевёл я тему.

— По твоему приказу расставил на боевые посты пятьдесят ремонтников и тридцать охранных дроидов. Охранные — это так, для мебели, у них только лёгкое вооружение, от абордажа отбиться, но не более. Зато ремонтники уже трудятся вовсю, проверяют каждую заклёпку. Я их распределил по секторам согласно боевому расписанию. Если что, они смогут временно заменить людей на ключевых позициях: подносить снаряды, задраивать переборки, тушить пожары. Но для полноценного боя нужна команда.

Я вздохнул. Команда. Нужно было обдумать по поводу команды. В команду я хотел всех своих с базы отца. Да и отца бы тоже хотел привлечь к службе на этом корабле. Но вот вопрос. Согласится ли он и его команда? Отец и его ребята. Михалыч. Колесников, если удастся уговорить. Но все они на Земле, в Севастополе, за тысячи парсеков отсюда.

— Га, а что насчёт портала? — спросил я, меняя тему. — Когда сможем прыгнуть?

— Прямо сейчас. Портал стабилен, координаты привязаны к нашей Солнечной системе. Рак не обманул — проход открыт и ждёт. Но я бы не спешил, капитан. Мы тут в безопасности, а там, по ту сторону, нас может ждать Берк со своей эскадрой. Нужно подготовиться.

— Умные слова, — усмехнулся я. — Что предлагаешь?

— Для начала — разобраться с тем, что у нас есть. В базе управляющего искина я обнаружил кое-что интересное. — Голос Га стал таинственным. — Кроме стандартных корабельных баз, тут есть раздел «Галактическая картография». Полные карты этого сектора пространства, включая системы, о которых наши учёные даже не мечтали. И, что самое важное, — пауза, — здесь есть координаты ещё нескольких порталов. Похоже, Рой пользуется целой сетью.

Я присвистнул. Вот это новость.

— То есть мы можем не только домой вернуться, но и путешествовать по галактике?

— Именно. Но есть нюанс: чтобы активировать другие порталы, нужны специальные коды, которых у нас пока нет. Зато есть карта гиперпространственных трасс. Если не пользоваться порталами, а идти своим ходом, до Солнечной системы — чуть больше месяца. До ближайшей обитаемой системы, если верить карте, — около двух недель. Там, судя по пометкам, есть цивилизация. Не Рой, а что-то другое.

Я задумался. Месяц до дома. За это время можно многое успеть. Например, подготовить корабль к полноценному бою, накопить ресурсы, натренировать экипаж… Вот только экипажа нет.

— Га, а что там про обучение? Ты говорил, каждого члена команды нужно будет учить. Как это работает?

— О, это отдельная песня, — оживился Га. — В корабле заложена система профессиональной подготовки. Капсулы, в которых ты сам учился, могут не только знания вбивать, но и развивать врождённые способности. Есть несколько направлений: техник, боевик, щитовик, медик, пилот, навигатор, связист, инженер, даже псионик.

— Псионик? — переспросил я. — Это что за зверь?

— Псионик, если по-нашему. Человек с развитыми ментальными способностями. Телепатия, телекинез, предвидение… В базе есть программа обучения для таких одарённых. Но для неё нужен высокий уровень интеллекта. Как у тебя, например.

Я аж крякнул.

— И давно ты знал, что я — псионик?

— Ты не псионик, Дим. У тебя потенциал. Единиц интеллекта у тебя сто шестьдесят. Это очень высокий показатель. Если выбрать правильную программу обучения, можно развить в себе пси-способности. Но это не быстро и непросто. И главное — это будет больно. В прямом смысле.

Я почесал затылок. Телепатия, телекинез… Звучало как бред, но после всего, что я пережил, я готов был поверить во что угодно. Тем более что Га врать не станет.

— Ладно, с этим потом разберёмся, — отмахнулся я. — Сейчас главное — решить, что делать дальше. У нас есть портал, который ведёт прямо к Земле. Но там Берк, и он, скорее всего, не успокоился. Значит, надо либо идти через гипер, чтобы не светиться, либо…

— Либо сначала наведаться к соседям, — подхватил Га. — Две недели туда, две обратно, плюс время на разведку. За месяц мы можем узнать много нового, найти союзников, пополнить запасы. А потом уже с чистой совестью возвращаться и разбираться с Берком.

Я взвесил все за и против. Рискованно. Но и перспективно. Кто знает, что за цивилизация обитает в соседней системе? Может, они враждебны? А может, наоборот, помогут?

— А что за система? — спросил я. — Есть какая-то информация?

— По минимуму. Звезда класса G, похожа на наше солнце. Три планеты в обитаемой зоне. На одной из них, судя по спектральному анализу, есть атмосфера с высоким содержанием кислорода. Возможно, там есть жизнь. Даже разумная. Искин пометил её как «потенциально дружественная», но кто его знает, по каким критериям.

Я хмыкнул. Дружественная — это хорошо. А если нет? Ввязываться в ещё одну войну, не разобравшись с Берком? Не хотелось бы.

— Значит, так, — решил я. — Остаёмся здесь ещё на пару дней. Копиры пусть работают на полную — печатаем истребители, дроидов, боеприпасы. Заодно составим план действий. А потом решим, куда идти. Сначала — к соседям или сразу домой.

— Есть, капитан, — весело отозвался Га. — Кстати, по поводу копиров. Я тут подумал: может, напечатаем тебе личный истребитель? С усиленной защитой, улучшенным вооружением, с нейроинтерфейсом. Будешь как сыр в масле кататься.

— А справятся? — усомнился я.

— Должны. Чертежи есть, сырьё есть, время есть. Дня за три сделаем. Только ты определись с моделью. В базе есть несколько вариантов. Могу показать.

— Показывай.

Передо мной развернулась голограмма, на которой замелькали изображения истребителей. Одни — юркие, похожие на наших «Скорпионов», другие — тяжёлые, бронированные, третьи — какие-то странные, с изменяемой геометрией крыла.

— Вот этот, — ткнул я пальцем в один из них. — Что за зверь?

— «Молния-7», — отозвался Га. — Лёгкий перехватчик, максимальная скорость, отличная манёвренность. Вооружение — четыре лазерные пушки и две ракетные установки. Щиты средние, броня слабая. Для тебя, с твоими рефлексами, — самое то.

— А этот? — я указал на другой.

— «Громовержец». Тяжёлый истребитель, броня как у крейсера, вооружение — плазменная пушка и шесть ракетных шахт. Манёвренность никакая, зато живуч. Для ближнего боя не очень, для засад — в самый раз.

Я задумался. Что мне больше по душе? Скорость или надёжность? Вспомнил свои бои на «Полимате» — там я привык полагаться на манёвр и скорость. Значит, «Молния».

— Давай «Молнию», — решил я. — Только броню чуть усиль, если можно.

— Можно. Но тогда скорость упадёт. Компромисс, капитан.

— Ладно, делай как есть. Главное, чтобы нейроинтерфейс был синхронизирован со мной.

— Сделаем в лучшем виде, — пообещал Га. — Кстати, пока ты тут размышляешь, я провёл анализ твоего организма. Сто шестьдесят единиц интеллекта — это не предел. Если пройти курс обучения на псионика, показатель может вырасти. Но, повторюсь, это больно и опасно. Смертность среди курсантов — около тридцати процентов.

— Тридцать процентов? — присвистнул я. — Это ж какие нагрузки?

— Пси-тренировки напрямую воздействуют на кору головного мозга. Рвут старые нейронные связи и создают новые. Организм может не выдержать. Но если выдержишь — откроются способности, о которых ты даже не мечтал. Например, сможешь чувствовать эмоции врагов, предугадывать их действия, даже управлять слабовольными.

Я задумался. С такими способностями в бою цены бы мне не было. Но и риск огромный. Тридцать процентов — это не шутка. Однако, вспомнив лица погибших друзей, Берка, который остался безнаказанным, я понял, что готов рискнуть.

— А если не выдержу? — спросил я на всякий случай.

— Если не выдержишь — либо смерть, либо овощ. Но в медотсеке есть капсулы регенерации. Они могут восстановить организм, даже если мозг повреждён. Шанс выжить повышается до восьмидесяти процентов. Но всё равно есть риск.

Я взвесил. Восемьдесят процентов — это уже неплохо. На войне и меньше бывает.

— А давай, — решился я. — Запускай программу. Но сначала дай мне пару дней, чтобы привыкнуть к кораблю и разобраться с делами.

— Договорились, — ответил Га. — А пока займёмся инвентаризацией. Я тут составил полный список всего, что есть на борту. Хочешь, озвучу?

— Валяй.

— Начнём с отсеков. Жилых модулей — двенадцать, каждый рассчитан на десять человек. Значит, можем принять до ста двадцати человек экипажа. Плюс офицерские каюты — двадцать две. Для командиров и специалистов. Кают-компания, столовая, спортзал, медотсек с тремя регенерационными капсулами. Складские помещения — тридцать отсеков, часть уже заполнена сырьём для копиров. Запасы продовольствия — если пользоваться копирами, можем кормить сотню человек годами.

— А что с вооружением? — перебил я.

— Три главных калибра, как я уже говорил. Боезапас к ним — сто двадцать выстрелов. Это если стрелять болванками. Если энергетическими снарядами, то практически бесконечно, реактор потянет. Средние турели — тридцать две, каждая с боекомплектом на тысячу выстрелов. Мелкие — сто двадцать, с боекомплектом на две тысячи. Плюс ракетные шахты — сорок штук, в каждой по десять ракет. Ракеты пока не напечатаны, но чертежи есть.

— А дроны? Абордажные?

— Есть отсек с двухстами абордажными дронами. Они в спящем режиме, но готовы к активации. Каждый — размером с крупную собаку, вооружён лазерным резаком и парализатором. Для отражения абордажа — самое то. Но управлять ими должен оператор. Пока оператора нет, они будут действовать по примитивной программе.

Я кивнул. Информации было много, но она укладывалась в голове. Дредноут — это не просто корабль, это целый мир. И теперь этот мир принадлежал мне.

— Га, а что с системой жизнеобеспечения? — спросил я, вспомнив о насущном.

— Замкнутый цикл. Воздух регенерируется, вода очищается, отходы перерабатываются в удобрения для гидропоники. Кстати, в одном из отсеков есть небольшая ферма — растут какие-то водоросли и зелень. Можно разнообразить рацион.

— Отлично. Значит, с голоду не помрём.

— Точно. Есть ещё одна деталь, капитан. В базе искина я нашёл информацию о боевых дроидах. Не тех, которые мы можем напечатать, а настоящих, боевых. Оказывается, этот корабль был рассчитан на перевозку роты космодесанта. В трюмах есть ангар для двадцати тяжёлых боевых дроидов. Они не напечатаны, но чертежи есть. Если мы их сделаем, у нас появится своя армия.

Я присвистнул. Двадцать тяжёлых боевых дроидов — это сила. Почти как мои «Кентавры», только без людей. С ними можно и на абордаж ходить, и оборону держать.

— А управлять ими кто будет? — задал я резонный вопрос.

— Можно через нейроинтерфейс. Ты сможешь отдавать им приказы мыслено. Или через оператора. Если найдём толкового боевика или пилота, он сможет взять на себя управление группой.

— Значит, надо искать людей. И не просто людей, а профессионалов. — Я задумался. — Отец, Колесников, Михалыч… Они подходят. Но их надо учить.

— Учить будем. У нас есть время. Главное — уговорить их отправиться с нами.

Я усмехнулся. Уговорить отца? Это будет непросто. Он только недавно отошёл от дел, похоронил маму. Но, с другой стороны, он ненавидит Берка не меньше меня. И его команда — моряки-подводники, лучшие из лучших. Если они согласятся, у нас будет ядро экипажа.

— Ладно, — подвёл я итог. — План такой. Остаёмся здесь на неделю. Копиры работают в три смены — печатаем истребители, дроидов, боеприпасы. Ты, Га, готовишь программу обучения для будущей команды. А я… я пойду в капсулу, попробую стать псиоником. Если выживу — будет намного легче.

— Рискованный план, капитан. Но мне нравится. Решительность — это хорошо.

— Ага, решительность, — буркнул я, поднимаясь с кресла. — Или глупость. Но выбирать не приходится.

Я направился в учебный отсек. По дороге заглянул в столовую, захватил с собой пару бутербродов, напечатанных из местных продуктов. Вкус был чуть искусственный, но вполне съедобный. Пожевал на ходу, запивая водой из местного автомата.

Капсула встретила меня приветливо мигающими огоньками. Я скинул куртку, уселся в кресло. Купол опустился, отсекая внешний мир.

— Готов? — спросил Га.

— Валяй, — ответил я, закрывая глаза.

Мир взорвался болью.

Если первые пять дней обучения были адом, то это был ад в квадрате. Я словно провалился в раскалённую печь, где каждый нейрон кричал от невыносимого жжения. Перед глазами мелькали обрывки чужих воспоминаний, странные образы, звуки. Я чувствовал, как мой мозг плавится и собирается заново, как из расплавленного стекла куют новый клинок.

Сколько это продолжалось, я не знал. Может, час, может, сутки. В какой-то момент боль отступила, сменившись странным ощущением расширения. Я словно вышел из собственной головы и увидел себя со стороны. Увидел капсулу, рубку, весь корабль. Увидел Га — не как голос, а как сгусток света, пронизывающий каждую систему.

— Дима? — его голос звучал теперь иначе. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я, и мой голос прозвучал сразу в сотне мест. — Что происходит?

— Поздравляю, капитан. Ты выжил. И, похоже, даже преуспел. Твои пси-способности активировались. Теперь ты можешь чувствовать эмоции, читать поверхностные мысли, даже влиять на слабые умы. Но будь осторожен — это как мышца, её надо тренировать, иначе сорвёшь.

Я открыл глаза. Купол капсулы был поднят, и надо мной склонился Бобик, обеспокоенно пищащий. Я погладил дроида по манипулятору, и тот радостно замигал.

— Сколько времени прошло? — спросил я, чувствуя себя выжатым лимоном.

— Трое суток, — ответил Га. — Ты был без сознания. Но регенерационные капсулы работали, организм восстановился. Как самочувствие?

— Как будто меня пропустили через мясорубку и собрали обратно, — честно сказал я вставая. — Но голова… голова работает иначе. Я чувствую тебя, Га. Не просто слышу, а чувствую. Ты сейчас… спокоен, но чуть взволнован.

— Удивительно, — в голосе Га послышалось искреннее изумление. — Ты действительно научился чувствовать. Это выше моих ожиданий. Теперь ты не просто капитан, ты псион первого класса. Пусть начинающий, но уже опасный.

Я улыбнулся. Опасный — это хорошо. Берку это точно не понравится.

— Ладно, — сказал я, разминая затёкшие мышцы. — Хватит валяться. Что у нас с копирами? Сколько истребителей напечатали?

— Пять готовы, ещё три в процессе. Дроидов — два десятка ремонтных, пять боевых. Боеприпасов — полный ангар. Можно выдвигаться хоть сейчас.

Я вышел из учебного отсека и направился в ангар. По дороге прислушивался к своим ощущениям. Корабль теперь казался живым. Я чувствовал, где гул систем чуть громче, где назревает мелкая неисправность, где дроиды суетятся активнее. Это было странно, но удивительно удобно.

В ангаре меня встретил строй истребителей. Пять «Молний» сверкали свежей краской, поблёскивая лазерными пушками. Рядом стояли боевые дроиды — массивные, трёхметровые машины на двух ногах, вооружённые плазменными ружьями и силовыми щитами. Они напоминали уменьшенные копии моих «Кентавров», только без кабин.

— Красота, — сказал я, обходя строй. — Га, а дроиды могут действовать самостоятельно?

— Могут, но на примитивном уровне. Лучше, если ими управляет оператор. С твоими новыми способностями ты сможешь командовать всей группой одновременно, как пальцами одной руки. Попробуй.

Я сосредоточился, представив себе, как дроиды делают шаг вперёд. Пять машин синхронно шагнули, лязгнув металлом.

— Ого, — вырвалось у меня. — Работает.

— Ещё бы, — довольно заметил Га. — Теперь ты командир дроид-десанта. С таким арсеналом можно и на «Армату» напасть.

— Рано, — покачал я головой. — Сначала — домой. За командой. А там видно будет.

Я подошёл к своему истребителю — «Молния-7» с персональным номером «01» на борту. Провёл рукой по гладкому металлу. Машина отозвалась лёгкой вибрацией — нейроинтерфейс улавливал моё прикосновение.

— Ну что, красавица, — прошептал я. — Полетаем?

— Полетаем, — ответил Га. — Но сначала — портал. Ты готов?

Я оглянулся на ангар, на дроидов, на истребители. Всё это теперь было моим. Моим оружием. Моей дубинкой.

— Готов, — сказал я, направляясь в рубку. — Задавай координаты. Идём домой.

— Есть, капитан, — отозвался Га. — Портал активирован. Переход через десять минут. Рекомендую занять кресло и пристегнуться.

Я уселся в капитанское кресло, пристегнулся. На экранах передо мной развернулась картина: в пустоте космоса зажглось фиолетовое сияние, которое росло, ширилось, превращаясь в огромную воронку.

— Красиво, — выдохнул я.

— Опасно, — поправил Га. — Но мы справимся. Три… два… один… Поехали!

Дредноут вздрогнул и нырнул в фиолетовую бездну. Мир вокруг схлопнулся в точку, а потом взорвался мириадами звёзд. Мелькнуло знакомое солнце, пролетели планеты, и вдруг…

— Мы на месте, — объявил Га. — Система Солнца. Расстояние до Земли — триста миллионов километров. До Севастополя — около часа лёту на челноке.

Я смотрел на знакомый голубой шарик, висящий в черноте, и чувствовал, как внутри поднимается волна эмоций. Дом. Я вернулся.

— Га, — сказал я тихо. — Боевая готовность. Максимальная маскировка. Готовь челнок. Я лечу за отцом. А ты пока подстрахуй — сканируй пространство, чтобы Берк не застал нас врасплох.

— Есть, капитан, — серьёзно ответил Га. — Удачи тебе. И… возвращайся с командой.

— Обязательно, — пообещал я, направляясь к выходу.