Механизм и организм

Истоки русофобии

Западная русофобия всё нарастает и доходит теперь до почти зоологического уровня. Нового в этом явлении нет ни чего, но градус ненависти людей Запада по отношению к русским уже заставляет опасаться за их психическое здоровье. Раньше-то мы ещё пытались им что-то объяснить, дескать русские совсем не такие, как они себе представляют. Ведь было очень обидно, как и любым людям, которых осыпают незаслуженны ми оскорблениями. Теперь уже даже не обидно, потому что стало окончательно понятно – это клиника. Что либо доказывать людям, пребывающим в полной неадекватности, бесполезно, обижаться на них глупо. И, может быть, пришло наконец время спокойно поговорить об истоках и причинах западной русофобии.

Европа начала понемногу заболевать русофобией практически сразу же, как стала хоть что-то узнавать о Руси. Русь была для них сказочной, неведомой страной, сведения о ней Европа имела разрозненные и немногочисленные. Как только сведений стало больше, так тут же началось враньё. Возьмите хоть мемуары Сигизмунда Герберштейна. Конечно, Европа врала про всех, достаточно почитать, к примеру, что писал Марко Поло про Китай. Но враньё про Русь было с самого начала на удивление злобным. Так и шло несколько столетий: чем больше Европа узнавала о России, тем хуже она её понимала. Исследование русской реальности с самого начала оказалось подменено буйным мифотворчеством. Причем все мифы о России были, как один, отрицательными. Нет бы они придумали о нас что-нибудь хорошее, так нет же – только плохое. Отдельные положительные отзывы о России некоторых европейцев тонули в потоке русофобской мифологии. Друзей России не слышали, на них не обращали внимания. К XIX веку уже вполне сформировалась классическая западная русофобия. С этого века мы и начнем.

***

Николай Данилевский писал: «В моде у нас относить всё к незнанию Европы, к её невежеству относительно России… Где же бедной Европе узнать истину? Она отуманена, сбита с толку… Почему же Европа, которая всё знает от санскритского языка до ирокезских наречий, от законов движения сложных систем звезд до строения микроскопических организмов, не знает одной только России?.. Смешны эти оправдания мудрой, как змий, Европы её незнанием, наивностью и легковерием, точно будто бы об институтке дело идёт. Европа не знает, потому что не хочет знать или, лучше сказать, знает так, как знать хочет, то есть как соответствует её предвзятым мнениям, страстям, гордости, ненависти и презрению».

Написано полтора века назад, а звучит, пожалуй, ещё актуальнее, чем тогда. И мы, кажется, до сих пор не услышали Данилевского, всё пытаемся что-то объяснить, доказать Западу, хотя смысла в этом не больше, чем в логических аргументах, обращенных к истеричной женщине.

Федор Тютчев писал о нарастании европейской ненависти к русским: «В настоящую минуту этот припадок ненависти, по-видимому, дошёл до крайних пределов, он взял вверх, я не говорю уж над рассудком, но даже над чувством самосохранения». Звучит ещё более актуально, хотя Федор Иванович ещё и представить себе не мог, где находятся те «крайние пределы», до которых способна дойти западная русофобия.

Федор Достоевский как бы подводит итог этим наблюдениям: «Они ненавидят Россию так сказать натурально, физически: за климат, за поля, за леса, за порядки, за освобождение мужика, за русскую историю, одним словом за всё, за всё ненавидят». Получается, что европейцы ненавидят Россию не за что-то конкретное, а совершенно иррационально, безо всякой опоры на факты.

Русский русофоб Василий Розанов в начале ХХ века писал: «Россия не содержит в себе ни какого здорового и ценного звена… Это ужасный фантом, ужасный кошмар, который давит душу всех просвещенных людей. От этого кошмара мы бежим заграницу, эмигрируем, и если соглашаемся оставить себя в России, то ради того единственного, что находимся в полной уверенности, что скоро этого фантома не будет, и его рассеем мы, и для этого рассеяния остаемся на этом проклятом месте Восточной Европы». Ужас, кошмар, фантом – очень сильные обвинения, ни какому опровержению не подлежащие. Классическая русофобская истерика. (Кстати, здесь и далее я не буду смотреть на русофобию европейцев и русофобию русских, как на два разных явления. Это одно явление. Русские ненавидят Россию лишь в том случае, если смотрят на мир глазами европейцев, то есть сами являются людьми Запада).

Очень уважаемый в России польский поэт Адам Мицкевич говорил, что «у русских глаза насекомых – блестящие, но в них нет ни чего человеческого». Попробуйте поговорить с человеком, который в тебе даже человека не видит.

Наш западник Петр Чаадаев говорил про «немоту русских лиц». Александр Дугин писал по этому поводу: « «Немота русских лиц» возникает от того, что он не находит в них чего-то, что было бы созвучно европейской истории, европейскому логосу, европейской философии. В этих лицах нет западного дискурса. А раз нет западного, делает вывод Чаадаев, то нет и ни какого». Вот и с «глазами насекомых» то же самое.

Если испытываешь к человеку органическую ненависть, если патологически, подсознательно его боишься, так уж наверное найдешь, в чем его обвинить. В русофобии так мало рационального, что и смысла нет пытаться доказывать несправедливость обвинений в адрес России. Куда интереснее, на мой взгляд, докопаться до причин русофобии.

Что они говорят? А.Дугин обобщает: «Русский человек темен и полон архаических предрассудков. Он есть воплощение варварской дикости и хаоса, и его природа мешает нам построить эффективное современное общество. Если бы нам удалось выбить из него дурь, всё бы стало на место, а так он умудряется любую модернизацию превратить в балаган и уродство. Сколько реформаторы, начиная с Петра, не старались европеизировать русского человека, он, как волк, всё равно в лес смотрит».

То есть они упрекают нас в том, что мы плохо у них учимся. Но мы могли бы и вовсе у них не учиться, нет такого закона, который нас к этому обязывает. Если же, что-то у них перенимая, мы многое всё-таки делаем по-своему, так им-то какое дело? Как хотим, так и делаем. Почему нас надо за это ненавидеть? Это же очевидная нелепость, то есть претензии, притянутые за уши. Ещё Данилевский писал: «Какова бы ни была форма правления в России, каковы бы ни были недостатки русской администрации…, до всего этого, я полагаю, ни кому дела нет, пока она не стремится навязать всего этого другим. Если всё это очень дурно, тем хуже для неё и тем лучше для её врагов и недоброжелателей».

Неадекватность, иррациональность западных претензий к России проявляется именно в их искусственности, бессмысленности. Они видят русских злобными агрессорами, склонными к насилию и тиранической форме правления, постоянно тычут нам в нос то Иваном Грозным, то Сталиным. Неужели они настолько плохо знают свою собственную историю? Да на Западе любой известный правитель куда больший тиран, чем Иван Грозный. Взять хоть Марию Кровавую, современницу Ивана, которая ведь недаром получила своё прозвище, куда более зловещее, чем у русского царя. Или вспомнить хоть о том, что за одну Варфоломеевскую ночь погибло больше людей, чем за весь период опричнины. А имея в своем послужном списке Гитлера, Муссолини и Франко, им лучше бы про Сталина нам вообще не напоминать. Сейчас страны НАТО попрекают Россию войной на Украине, хотя за последнюю четверть века НАТО развязало несколько серьёзных крупных войн.

Говорю это не затем, чтобы в очередной раз попрекнуть Запад в двойных стандартах, это уже надоело. Хочу сказать, что у них на самом деле нет к России тех претензий, которые они предъявляют. Западная цивилизация, как самая насильственная в мире, по природе своей неспособна испытывать отвращение к насилию. Они просто не могут чувствовать искреннего возмущения по поводу войны на Украине, так же как и по поводу любой другой войны. Если профессиональному киллеру рассказать о том, что кто-то кого-то убил, это не может его возмутить, скорее уж он испытает некоторое родственное чувство или ухмыльнется по поводу того, что убийство совершено непрофессионально, но искренней ненависти и презрения к убийце киллер испытывать не может, особенно если это киллер по призванию, по самой своей природе.

Значит подлинные причины западной русофобии не в том, что они говорят вслух. Эти причины кажутся совершенно лишенными здравого смысла, основанными лишь на бездумных эмоциях. Но за любыми эмоциями всегда стоят факты и логика, даже если тот, кто брызжет слюной, и сам этого не осознает. Если мы не можем найти подлинных причин русофобии в сознании Запада, значит, их надо искать в его подсознании.

Но среди бесспорных фактов реальности нет ли всё-таки таких, которые объясняли бы западную русофобию? Есть немножко.

Наполеон на Святой Елене говорил: «Эту державу, расположенную под северным полюсом, поддерживает вечный ледяной бастион, который в случае необходимости сделает её неприступной. Россию можно атаковать только в течение трёх-четырех месяцев в году, в то время как в её распоряжении круглый год, чтобы напасть на нас. Её враги сталкиваются с суровым климатом, обещающим одни лишения, и с бесплодной почвой, в то время как её войска, хлынувшие на нас, пользуются плодородием и изобилием наших южных регионов. К этим географическим обстоятельствам можно добавить преимущество России в виде огромного населения, храброго, закаленного, преданного своему монарху и послушного… Кто не содрогнется при мысли о подобной массе людей, неприступной с флагов и с тыла, безнаказанно обрушивающейся на нас? В случае её торжества, она сметает всё на своем пути, а в случае поражения отступает под прикрытие холода и полного опустошения, которые можно назвать её резервами, и она обладает всеми благоприятными условиями для того, чтобы вновь низвергнуться на нас при первой возможности… Если появится храбрый, импульсивный и умный император России, одним словом «царь с бородой», то Европа станет его собственной вотчиной».

Ну что ж, это вполне беспристрастный и довольно интересный анализ. При этом совершенно очевидно, что Наполеон – не русофоб. Россия не вызывает у него ни малейшей ненависти, он скорее восхищается нашей страной. Великолепен его образ – «царь с бородой». Этот потенциальный русский монарх словно завораживает императора французов своей экзотической и совершенно неевропейской мощью. Похоже, Наполеон не только хорошо знал, но и неплохо чувствовал Россию.

Но выводы, которые делает корсиканец, могут показаться русскому человеку весьма неожиданными. Русский в ответ на эти слова Наполеона первым делом спросит: «А на хрена нам завоевывать Европу?» Но Наполеон мыслит, как классический европеец: если русские могут нас завоевать, то они обязательно попытаются это сделать. В другом месте он размышляет о том, почему Европа ещё обязательно призовет его со Святой Елены: «Я стану нужен, чтобы сдержать натиск русских, ибо менее, чем через десять лет вся Европа может быть опустошена казаками». Императору французов и в голову не приходило: то, что русские могут, они не обязательно хотят. Да, тогда нам было вполне по силам «опустошить Европу», но ведь со стороны России не было даже намека на попытки это сделать. Русские уже и в Париж вошли, а потом просто ушли домой и всё. А европеец просто не в состоянии поверить, что кто-то откажется от завоевания, если оно возможно.

Да, Наполеон не был русофобом, но не надо забывать, что у слова «фобия» есть два значения: страх и ненависть. Он не испытывал ненависти к России, а вот основания для страха перед ней описал весьма выпукло. У корсиканца были крепкие нервы и, если он видел в России угрозу, то от этого не начинал плохо к ней относиться. Вот только не у всех нервы такие крепкие.

Данилевский писал: «Взгляните на карту, - говорил мне один иностранец, - Разве мы можем не чувствовать, что Россия давит на нас своею массой, как нависшая туча, как какой-то грозный кошмар». С этим не поспоришь, для того, чтобы испытать страх перед Россией, достаточно посмотреть на карту. В другом месте Николай Яковлевич уже от себя говорит: «Не принадлежа в сущности к Европе, Россия уже самими размерами своими составляет аномалию в германо-романо-европейском мире… Одним существованием своим Россия уже нарушает систему европейского равновесия».

Всё так, Россия в силу одних только своих размеров будто специально создана для того, чтобы нервировать Европу, вызывая у неё устойчивое чувство дискомфорта. Но от естественного дискомфорта, который вызывает Россия у Европы, до той лютой злобы, которую испытывает Европа к России, всё-таки очень далеко. Сама по себе аномальность России всё-таки не может служить достаточным объяснением западной русофобии, хотя и является одним из её катализаторов.

Ближе всех к пониманию глубинных причин западной русофобии подошёл всё тот же Николай Данилевский: «Дело в том, что Европа не признает нас своими. Она видит в России нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для неё простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки…, материалом, который можно бы формировать и обделывать по образцу и подобию своему… Европа видит поэтому в Руси не чуждое только, но и враждебное начало. Как ни рыхл и не мягок оказался верхний, наружный, выветрившийся и обратившийся в глину слой, всё же Европа понимает или точнее сказать инстинктивно чувствует, что под этой поверхностью лежит крепкое твердое ядро, которое не растолочь, не размолоть, не растворить, которое следовательно нельзя будет себе ассимилировать, претворить в свою плоть и кровь, которое имеет и силу, и притязание жить своей независимой, самобытной жизнью. Гордой… своими заслугами Европе… невозможно перенести это. Итак, во что бы то ни стало, не крестом, так пестом, не мытьем, так катаньем надо не дать этому ядру ещё более окрепнуть».

«Для этой неприязненности Европы к России… мы не найдем причины в тех или иных поступках России, вообще не найдем объяснения и ответа, основанного на фактах… Причина явления лежит в неизведанных глубинах тех племенных симпатий и антипатий, которые составляют как бы исторический инстинкт народов… Почему так хорошо уживаются вместе и потому мало-помалу сливаются германские племена с романскими, а славянские с финскими? Германские же со славянскими, напротив того, друг друга отталкивают… Это-то бессознательное чувство, этот-то исторический инстинкт и заставляет Европу не любить Россию».

Николай Яковлевич ответил почти на все вопросы, связанные с происхождением и фундаментом западной русофобии. Но некоторые вопросы всё-таки остаются. Во-первых, что это за «крепкое твердое ядро» русского народа? Из какого вещества оно состоит и почему так сильно мешает жить Западной цивилизации? Во-вторых, не ясно, в чем причины устойчивой антипатии германцев к славянам? Можно, конечно, сказать, что в глубины национальной души проникнуть невозможно, там всё весьма туманно, зыбко и неопределенно. Можно ограничиться констатацией: эти народы испытывают врожденную антипатию. Но ведь у всего же есть причины. Может быть, хотя бы попытаться найти причины глубокой тяжелой антипатии европейцев к русским? Точно ли эта антипатия является врожденной, изначально присущей германцам?

Насколько можно судить, после крушения западной римской империи между германцами и славянами вовсе не было четкого водораздела. Существовали и германо-славянские племена и славяно-германские. «Берлин» и «берлога» - однокоренные слова, что убедительно подтверждает медведь на гербе этого города. А германский «Бранденбург» это в общем-то славянский «Бранибор». В каждом ли случае речь идёт о насильственном покорении германцами славян? Или иногда они может быть даже очень хорошо сливались, вовсе не испытывая ни какого взаимного отторжения? Эти вопросы действительно весьма туманны, но остается бесспорным факт, что и германцы, и славяне произошли от единого арийского корня. Что же потом так четко разделило и буквально развело на полюса две ветви арийского племени? И если германцы и славяне так сильно друг друга отталкивают, тогда почему в России нет и ни когда не было ни какой «еврофобии»? Почему русские, например, так любят Францию? А ведь есть у нас и англофилы, и германофилы, причем вовсе не среди западников в политическом смысле этого слова, а среди нормальных обычных русских людей. Русский человек, то есть человек, который дышит и чувствует по-русски, очень часто бывает влюблен в Европу. Может быть, так же часто, как классический человек Запада ненавидит и презирает Россию. Наша антипатия отнюдь не взаимна, а потому одной только психологической несовместимостью германцев и славян её не объяснить.

Чтобы ответить на эти вопросы, мы постараемся разобраться, что такое западная цивилизация. И что такое русская цивилизация. Тогда, может быть, станет понятно, что между ними происходит.

Западная цивилизация

Игорь Шафаревич писал: «Эта единая цивилизация возникла в Западной Европе примерно 500 лет тому назад». И в другом месте: «Западная цивилизация очень неожиданно появилась в XV – XVI веках». Откровенно говоря, ни какой неожиданности в появлении западной цивилизации не было, потому что на самом деле она появилась задолго до рождества Христова. Конечно, история того Запада, который мы знаем, насчитывает лишь столетия, и то он начал понемногу формироваться не в XV – XVI, а в XIV веке. Но вряд ли правомерно брать отдельный этап единого органического процесса и объявлять его отдельным процессом, который вдруг неожиданно возник буквально ниоткуда.

Вопрос, конечно, что мы готовы считать цивилизацией. Если брать за основу историю этносов, то получается одна картина. Если же нас больше интересует история культурно-исторических типов, то картина может оказаться совсем другой.

Ограничивать себя только историей этносов непродуктивно, да и не получится ни чего. Вот, например, европейскую цивилизацию называют романо-германской. Если мы представим себе этот процесс как слияние романского и германского этносов, то нас ждёт большое недоумение: а римляне это что за этнос и существовал ли он вообще когда-нибудь? Изначально слово «римлянин» означало лишь гражданина крохотного города Рима, который появился в крохотном царстве Альба Лонга, которое в свою очередь входило в латинский союз, объединявший такие же крохотные царства. Что за этнос говорил на латыни? Чем бы ни был этот этнос, но он был крохотный и не «латиняне» стали позднее известны, как римляне. А рядом жили этруски, народ с довольно развитой материальной культурой, но говоривший не на латыни. Этрусские надписи до сих пор не расшифрованы, а принадлежность этрусков к какой-либо этнической группе не установлена. Эти этносы не торопились перемешиваться. Не в легендарную эпоху Ромула и Рэма, про которых трудно сказать, существовали ли они вообще, а уже в эпоху историческую слово «римлянин» отнюдь не означало этнической принадлежности. Император Оттон был, например, этруском. А поэт Катул был, например, галлом. При этом для обоих латынь была уже родным языком, что, конечно, делало их римлянами.

То есть римляне – общность с очень неопределенной этнической физиономией. Их объединяла культура, ментальность, тот особый «римский дух», который ни с чем не перепутаешь. Германские племена мы понимаем, как принадлежащие к единой этнической группе, но про «романские племена» этого не скажешь. Про романо-германскую цивилизацию легко говорить только в том смысле, что существуют романо-германские языки. Европейские народы в процессе своего формирования портили латынь каждый на свой манер. Но нельзя сказать, что германский этнос пришёл на смену романскому этносу, последнего, похоже, ни когда и не существовало. А вот наложение культурных типов, ментальностей действительно произошло. Но если говорить о наложении культурных типов, тогда от этого процесса нельзя отрывать и Древнюю Грецию. Культура Рима полностью основана на эллинской культуре. В Древнем Риме образованный человек так же должен был говорить по-гречески, как в средневековой Европе он должен был говорить на латыни. Так что западную цивилизацию как культурно исторический тип справедливее было бы назвать эллино-романо-германскою.

И Древняя Греция, и Древний Рим очень много значили для средневекового европейца. Аристотель по сути стал отцом средневековой схоластики. Латынь стала языком католицизма и доныне является языком науки. Без культуры Древней Греции было бы невозможно европейское Возрождение, потому что нечему было бы возрождаться. Основы ренессансной религии человекобожия были заложены ещё в Древних Афинах. На римское право европейцев долго не могло пробить, пока Наполеон не создал знаменитый гражданский кодекс, но сейчас римское право лежит в основе всех европейских правовых систем. И римскими цифрами мы до сих пор пользуемся. И огромное количество произведений нового европейского искусства основано на сюжетах античной мифологии.

Без Гомера невозможно понять Александра Македонского, без Александра Македонского невозможно понять Юлия Цезаря, без Юлия Цезаря невозможно понять Карла Великого, а без Карла Великого невозможно понять Наполеона. Эту цепочку нетрудно было бы сделать в сто раз длиннее, но и без того понятно, что речь идёт о едином неразрывном органичном процессе.

Сильно сбивает с толка поразительная нестабильность европейской цивилизации. Переход от античности к средневековью ещё несложно объяснить мощным вливанием германского этноса. Но переход от средневековья к новому времени не сопровождался ни какими этническими вливаниями, это были те же самые люди, но они на глазах начали становиться не просто другими, но и буквально противоположными самим себе. И как так вышло, что самая ксенофобская и расистская цивилизация в мире вдруг стала самым яростным врагом ксенофобии и расизма, самая нетолерантная цивилизация вдруг стала главным глашатаем толерантности, самая высокомерная цивилизация вдруг провозгласила мультикультурализм. Нам кажется всё просто: типа они перевоспитались. Но так не бывает. Ни какое перевоспитание не может изменить базовые характеристики на противоположные.

У всего есть свои причины, и мы до них дойдем, а пока отметим эту важную особенность европейской цивилизации – редкостную нестабильность. Все великие цивилизации мира развивались более-менее поступательно, накапливая изменения очень медленно, причем каждое новое изменение логично вытекало из предыдущего при почти незыблемом сохранении базовых характеристик. Европейцы шарахались из стороны в сторону, как угорелые, постоянно впадая то в одну, то в другую крайность.

В европейской ментальности есть одна глобальная антиномия, на которую редко обращают внимание. Это совмещение, казалось бы, несовместимого в одном характере. С одной стороны, Европа – это крайний рационализм, культ логики, склонность к четким, отточенным формулировкам. С другой стороны Европа – это склонность к экзальтации, постоянная нервная взвинченность, перевозбужденность, по сути – эмоциональная неустойчивость. Немцы, к примеру, как самые «германские германцы» одновременно и предельно рациональны и крайне сентиментальны. Цивилизация, казалось бы от начала и до конца построенная на культе логики, регулярно проявляет склонность впадать в коллективную истерию. В том числе и западная русофобия совершенно иррациональна, это классический пример коллективной истерии. Западная склонность к нервной взвинченности, конечно, не являются причиной русофобии, но она её характеризует, сообщая ненависти к русским множество признаков тяжелого психического расстройства.

Но самый яркий пример этой европейской антиномии являет собой католицизм. Казалось бы в католической церкви всё предельно стройно, логично, рационально, и это действительно одна из её базовых характеристик. Но сколько там экзальтации, сколько экстазов. Даже начало крестовых походов было проявлением коллективной истерии Европы. Огромные толпы людей, не имея оружия, не зная дороги, совершенно без средств ринулись на освобождение гроба Господня. Эти толпы очень долго сохраняли своё перегретое состояние, пока их всех не перерезали, как баранов.

Инквизиция, которая могла бы стать вполне вменяемой и даже полезной структурой, которая контролирует чистоту веры, на деле превратилась в толпу психически неуравновешенных фанатиков, самых настоящих маньяков. И что это за странная прихоть – сжигать еретиков на кострах? До такого можно додуматься только в состоянии крайнего эмоционального перевозбуждения.

Охота на ведьм была уже чисто народным увлечением, и это тоже была самая настоящая коллективная истерия. А ведь в основе этого явления, как ни странно, было вполне рациональное зерно. Ведьмы действительно существовали, и они на самом деле представляли собой угрозу всему обществу, и с этой угрозой без сомнения надо было разбираться. Но что из этого получилось? Дикие фанатики, вообще не включая мозги, хватали ни в чем не повинных женщин, чтобы их замучить. Вот такие рационалисты.

Западные протесты против католицизма носили ещё более экзальтированный характер. Вспомним для примера бешеного фанатика Савонароллу, непрерывно пребывавшего в состоянии крайней нервной взвинченности. Вы думаете это у них прошло и они «перевоспитались»? Щас. Своими глазами насмотрелся на одно из новейших западных изобретений – харизматические секты. Харизматизм это сознательное доведение себя до экстаза, и у них это порою так хорошо получается, что возникает угроза для психического здоровья.

Это не сумма отклонений, это по сути базовая характеристика западного христианства почти во всех его модификациях. Католические святые – это воплощенная экзальтация, кого там у них не возьми. А что такое стигматы, как признак святости? Человек доводит себя молитвами до исступленного состояния, до такого психического перевозбуждения, что у него даже на руках появляются раны, как от гвоздей при распятии. Католиков это восхищает, православных шокирует. Мы, конечно, не такие рационалисты, как католики, но зато уж мы куда поспокойнее. Православие – это религия духовной трезвости. Из глаз православных святых льется тихий свет, в глазах католических святых полыхает лютый пламень.

Не только о религии речь. Посмотрите записи выступлений Гитлера: дикие выкрики, резкая нервная жестикуляция. У нас сказали бы, что человека надо психиатру показать, а немцы приходили в восторг, то есть в экстаз. У нас и злодеи были другие. Сталин очень хорошо чувствовал русский народ и говорил всегда очень спокойно, уравновешенно, ни когда не размахивал руками.

Короче говоря, европейцы люди психованные, хотя такая репутация есть разве что у итальянцев, но и немцы, и англичане, и французы ни чуть не меньше склонны к экзальтации и нервной взвинченности. Их рационализм идёт, видимо, от романского начала, а экзальтация, вероятнее всего, от кельтского. А кельты – ребята вообще очень деструктивные. До появления римлян кельтские племена оказались неспособны создать государства ни в Британии, ни в Галлии и вообще ни где. Сегодня наиболее чистые кельты Европы – ирландцы (Ещё шотландцы, но скотты – тоже ирландцы). И вы-таки посмотрите на Ирландскую республиканскую армию. Я ни кого не обижу, если скажу, что это самые настоящие психи, способные дать исламским террористам сто очков вперед?

Кельтскому эмоционально-деструктивному началу история Европы, вполне возможно, обязана самыми невероятными проделками. Елена Чудинова в романе «Лилея» пишет, что Великая Французская революция это победа «гнилой галльской крови». Этот очень неожиданный вывод, если подумать, может оказаться не столь уж и безосновательным. В раннее средневековье горстка франков-германцев установила власть над значительной массой галлов-кельтов. То есть позднее французская аристократия была преимущественно германского происхождения. И когда «восставший народ Франции» резал аристократов, это ведь по сути кельты резали германцев. И почему современные французы являют собой прямую противоположность французам средневековым? Может быть, галльская кровь окончательно подавила кровь франков?

Теперь нам будет легче перейти к одной из важнейших составляющих европейской уникальности. Европа оказалась поразительно восприимчива к христианству. Это проявилось ещё во времена господства романского начала. Уже при Нероне, то есть когда ещё было живо большое количество людей, лично знавших Господа Христа, в Риме уже была большая община христиан. Христианство весьма охотно принимали и патриции, и плебеи, и рабы.

Одной из причин этого была примитивность и бездуховность греко-римской религии. Люди с духовными запросами для их удовлетворения не могут слишком долго довольствоваться собраниями убогих похабных мифов. Но ведь столетиями довольствовались. Римляне всегда производили впечатление народа не слишком религиозного, религия, казалось, служила им только для укрепления государства, и ни какой тоски по мистике за ними не водилось. Конечно, любой народ развивается и вырабатывает новые запросы, но если кому-то в Риме хотелось более тонкого, сложного, более мистичного культа, так ведь к их услугам было множество весьма интересных восточных религий. Тут тебе и культ Изиды, и культ Митры, и много чего ещё. Римляне интересовались восточными религиями и некоторые из них становились поклонниками экзотических богов, но многие ли? Ни один восточный культ не занял в Риме столько места, чтобы с ним уже приходилось считаться. А вот христианство римлян сразу зацепило, они проявили удивительную к нему восприимчивость.

При этом на Восток христианство как-то совсем не пошло, хотя было культом семитским, а там ведь полно семитов. Но те же арабы, жившие к родине христианства куда поближе Рима, совсем от христианства не вздрогнули. На момент начала проповеди христианства арабы страдали очень примитивным идолопоклонством, которое через полтысячи лет словно карточный домик рухнуло под натиском ислама, а вот от христианства арабы даже не шелохнулись.

Конечно, не все цивилизации Востока были так же примитивны, как арабская, у других были свои, очень глубокие, сложные, и, видимо, вполне удовлетворявшие их традиции, ни в какой импортной традиции они не нуждались. Но почему же персы, несмотря на свой зороастризм, позднее на удивление легко приняли ислам, а вот христианством совершенно не заинтересовались? И ни Китай, ни Индия, ни Япония позднее христианства не приняли.

Видимо, с народами то же самое, что и с людьми. Одному человеку христианство близко и очень хорошо ложится на его душу, а с другим человеком всё наоборот. Воистину, римская душа оказалась по природе своей христианкой.

Вскоре то же самое произошло с германцами, которые пришли в Европу с примитивной языческой религией и легко поменяли её на христианство. Не надо думать, что это само собой. Монголо-татары, завоевав Русь, христианами от этого не стали, и хотя позже поменяли национальную религию, но не на христианство. А вот германцам христианство почему-то сразу легло на душу. Они, правда, приняли его в форме арианства, но форму они, видимо, приняли ту, которая под рукой оказалась. А через некоторое время Хлодвиг принял ортодоксальное христианство. Кто-то скажет, что из политических соображений. Но из политических соображений можно принять хоть чёрта с рогами, а потом не привьётся и всё. А вот среди германцев христианство очень даже хорошо привилось, хотя что они тогда могли понимать в ортодоксии – большая загадка, но германская душа откликнулась и загорелась.

По историческим меркам на удивление быстро весь эллино-романо-германский мир стал христианами. Новая восточная религия совершенно не прижилась на Востоке и триумфально победила на Западе. Если бы не Европа, христианство ни когда не стало бы мировой религией, оставшись экзотическим восточным культом без возможности реализовать свою универсальность. Мы не должны об этом забывать. Великое принятие Христа Европой совершилось тогда, когда русской цивилизации ещё и в проекте не было.

Но что стало твориться с европейцами, начиная примерно с XIV века? Возрождение язычества. Все те новшества, которые в огромном количестве начала вводить у себя Европа, носили последовательно и целенаправленно антихристианский характер. По историческим меркам прошло совсем не много времени, и вот мы уже имеем в Европе цивилизацию постхристианскую, которая стремительно трансформируется в постчеловеческую.

Что с ними случилось? Европейским прогрессистам всё кажется просто: сначала пришло время христианства, а затем время христианства прошло. Это одна из тех потрясающих глупостей, на которые так богат современный Запад. Дело в том, что универсальная истина даже теоретически не может устареть, как не могут устареть законы физики, хотя наше знание физики может расширяться и углубляться, но Эйнштейн не отменяет Ньютона. Так же наше знание христианства может расширяться и углубляться (без изменения догматического фундамента), но если христианство было истиной в средние века, оно и сейчас остаётся истиной, его время не может пройти.

Те же греки в их здоровой части, ещё не развращенной Западом, вовсе не проявили склонности «менять истину». Посмотрите на Святую Гору Афон. Многое там изменилось со средних веков? В глубинной духовной сути вообще ни чего не изменилось. А Русь? Несмотря на большевистский припадок, христианская ортодоксия стоит у нас, как скала. Уменьшился объём, уменьшилось поле распространения ортодоксии, но её качество не изменилось совершенно.

Так что антихристианская метаморфоза Европы – это далеко не «само собой», тут проявились свойства именно и только Европы. Может быть, в значительной степени отречение Европы от Истины связано именно с европейской склонностью к экзальтации. Такие люди а, видимо, и такие народы, очень легко и быстро вспыхивают, но так же легко и быстро гаснут. Они принимают новое с большим воодушевлением, но это воодушевление довольно быстро проходит и наступает разочарование. Некоторые люди и народы не способны долго гореть ровным умеренным пламенем. Христианство в Европе слишком нервно и слишком ярко горело, так что топлива надолго не хватило. Да и горело-то оно не по уму. Если ты хочешь осветить мир, то костры инквизиции для этого плохо подходят.

Если внимательно рассмотреть всю историю христианства в Европе, то вдруг понимаешь, что Европа ни когда не была по-настоящему религиозна, ни когда не была по-настоящему христианской. Европа даже в пору своего самого ревностного горения понимала христианство очень поверхностно и схематично. Воистину, на этой цивилизации сбылись слова Христа: «Иное <зерно> упало на места каменистые, где немного было земли и скоро взошло, потому что земля была не глубока. Когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло… Посеянное на каменистых местах означает того, кто слышит слово и тот час с радостью принимает его. Но не имеет в себе корня и не постоянен: когда настает скорбь или гонение за слово, тот час соблазняется» (Мф 13; 5-21)

Монашество ни когда бы не родилось на Западе, они позаимствовали его с Востока и восприняли очень не глубоко. Если бы не Восток, догматика на Западе была бы не богаче, чем в исламе. Греки, порою, много мудрили, но сами же и выравнивали свой мудреж, в спорах оттачивая изумительно тонкую и глубокую догматику. Запад в лице папских легатов на вселенских соборах в основном кивал, оставаясь равнодушным к догматическим спорам. Но, когда после разделения церквей Запад «остался без взрослых», они постепенно навыдумывали полсотни ересей, дескать мы тоже умеем мудрить. Но мудрить они на самом деле не умели, все западные ереси очень рассудочны, они постарались свести ортодоксию к жестким линейным логическим схемам. Католицизм всегда страдал избыточным юридизмом, потому что римское право у них в крови.

Ортодоксия тоньше волоса и глубже космоса, она несводима к жестким логическим схемам, но Запад ни когда этого не чувствовал. Чего стоит одно только учение о сверхдолжных услугах. Дескать, для того, что бы попасть в рай необходимо определенное количество заслуг, но у святых было больше заслуг, чем необходимо, и вот эти-то сверхдолжные заслуги святых можно передать тем христианам, у которых заслуг не хватает и осуществляется эта передача через приобретение индульгенций. Чисто юридическая схема. Бухгалтерия «заслуг», которые можно перебрасывать со счета на счет.

Протестантизм, как ещё более радикальное порождение Запада, предложил уже совершенно коммерческую сотериологию. Дескать, чем более успешен христианин в земных делах, тем значит больше он угодил Богу. То есть количество заработанных христианином денег является показателем его праведности. А чтобы в рай попасть, это вообще не вопрос, Бог туда всех христиан берет.

Запад всегда был очень прагматичен и ни когда не был по-настоящему религиозен, даже когда храмы у них ломились от прихожан. Все мы видели в храмах совершенно нерелигиозных людей. Они вроде бы и богослужения посещают по расписанию и вообще «делают всё, как батюшка велит». Но религия для них – лишь способ решения чисто житейских земных проблем, а вовсе не двери в Царство Небесное, о котором они и не думают, и не мечтают. Такие люди в случае болезни, к примеру, если церковные таинства не помогут, не задумываясь пойдут к экстрасенсу, потому что у них один критерий истины: помогает – не помогает. Так вот западные христиане практически все такие. Их вера очень прагматична, это лишь способ решения земных проблем. Если они вдруг замечают, что три шестерки помогают им лучше, чем крест, то многие из них, не задумываясь, встают под знак сатаны.

В конечном итоге все варианты западного христианства свелись к примитивному морализму и механической благотворительности. Мистики там совсем нет. Да и была ли когда-нибудь? Была. Определенно была. Когда крестоносцы ради Христа, не задумываясь, шли на мучения и на смерть, они стремились в Царство Небесное. Но рядом с крестоносцами уже копошились хитроподлые венецианские банкиры. Банкиры победили. В новое время настоящее христианство на Западе стало уже уделом одиночек, таких, как Мориак и Честертон.

***

Когда в XVI веке истощение западного христианства стало уже очевидно, в полной мере проявилась одна совершенно уникальная черта Европы – технологичность. Не случайно одна только западная цивилизация создала технику. Другие цивилизации, куда более древние по сравнению с европейской, например, китайская или индийская, техники не создали и ни когда бы не создали несмотря на высокий уровень развития науки. Если представить себе, что в XV веке все европейцы вымерли от какой-нибудь болезни, ни какой техники в мире ни когда не появилось бы. Люди жили бы в гармонии с природой, так и не узнав, что такое экологический кризис. Отравленная вода, отравленный воздух, вырубленные леса, планета, загаженная неразлагающимся мусором и ядерными отходами – всё это прямое следствие появления на земле техники, то есть это всё следствие существования Западной цивилизации, которой суждено стать могильщиком человечества. (Подробнее об этом в моём очерке «Мечты сбываются всегда» в книге «Что с душой?»)

Мы думаем, что техника – это судьба всего человечества и другие цивилизации лишь отставали от европейской в развитии техники. Но это совсем не так. Техника – судьба одной только европейской цивилизации. Просто Европе удалось навязать свою судьбу всему миру. Другие цивилизации вынуждены были развивать у себя технику, чтобы не быть раздавленными агрессивной механизированной Европой. Говорить о чьём бы то ни было «техническом отставании» от Европы – откровенная нелепость. Если это вообще не наше, то как мы можем в этом отставать? С таким же успехом можно говорить о том, что Европа отставала от Китая в понимании Конфуция.

Именно Европа создала технику, потому что мышление европейцев технологично во всех аспектах восприятия бытия. Европейцам свойственно воспринимать мир, как огромную машину. Кеплер писал: «Моя цель показать, что мировая машина скорее подобна не божественному организму, но часовому механизму». Так же точно европейцы понимают человеческое общество. Ни кто, кроме них, не мог породить такого понятия, как «политический механизм». Какую же роль играют люди в этом механизме? Винтиков, шестеренок, передаточных ремней. И нас уже не удивляет, что специалистов по проведению выборов называют «политтехнологами». Дескать всё это просто технология, подобная машинной, и любой избиратель – не более, чем набор кнопок, надо просто знать, когда и на какую нажать. Люди, которые говорят про свободу выбора, на самом деле понимают электорат, как объект чисто механических манипуляций.

Есть старая европейская сказка, где нищий принц, сватаясь к продвинутой принцессе, принёс ей своего соловья, чтобы он порадовал её пением. Соловей принцессе понравился, она спросила, как его заводить, но узнав, что это не механическая игрушка, а живая птица, она была очень разочарована. В этом вся западная цивилизация – с механизмом ей приятнее иметь дело, чем с организмом. Люди Запада любят мертвое и не любят живое.

С бездушной машиной гораздо проще, чем с живым человеком. Машина понятнее, она сводится к чистой схеме, поэтому ею легче управлять, чем человеком. Вот почему они так рвутся к созданию искусственного интеллекта. Это сознание без подсознания. Это вроде бы высокоразвитый разум, но он весь от начала до конца просчитывается, даже если расчеты очень сложные, от него можно не ждать ни каких неожиданностей. Современная западная мечта – чтобы людей заменили киборги. Они ведь будут гораздо совершеннее людей. Таковы их представления об эволюции.

Западный рационализм, культ логики сыграли с этой цивилизацией очень дурную шутку. Нет ни чего плохого ни в рациональности, ни в логике, проблемы начинаются тогда, когда ими злоупотребляют, эти проблемы становятся губительными, когда к стройным, четким однозначным схемам пытаются свести все явления жизни без исключения.

Откуда берется это стремление упростить невероятную сложность бытия, всю жизнь свести к четким стройным формулам? Оно берется из стремления господствовать. Бердяев говорил, что германцам свойственна «воля к могуществу и склонность к насилию». Ещё до Бердяева Данилевский писал: «Одна из черт, общая всем народам романо-германского типа, есть насильственность. Насильственность есть не что иное, как чрезмерно развитое чувство личности, индивидуальности, по которому человек, им обладающий, ставит свой образ мыслей, свой интерес так высоко, что всякий иной образ мыслей, всякий иной интерес необходимо должен уступить волею или неволею, как неравноправный ему. Такое навязывание своего образа мыслей другим, такое подчинение всего своему интересу даже не кажется с точки зрения чрезмерно развитого индивидуализма, чрезмерного чувства собственного достоинства чем-то несправедливым. Оно представляется, как естественное подчинение низшего высшему, в некотором смысле, как благодеяние этому низшему».

Насильственность западной цивилизации не сводится к одной только агрессивной склонности к захвату чужой территории, хотя и не без этого, конечно. Запад всегда заявлял претензию не только на чужую землю, но и на чужие души. Агрессивность Запада проявилась уже с Александра Македонского, потом Древний Рим, Карл Великий, Наполеон, Гитлер и множество агрессоров помельче. Сейчас Запад проявляет желание покорить себе уже вообще весь мир, и хотя действует теперь преимущественно политическими и экономическими методами, но и войной по-прежнему не брезгует. Но в плане попыток создать мировую империю, завоевать весь мир, Запад не уникален. К этому же стремились и персы, и монголы, и тюрки. Только западная склонность к насилию совершенно особого рода, потому что связана с фантастическим высокомерием. Казалось бы, и в этом нет ни чего уникального, и китайцы, и японцы тоже не считали чужаков за людей. Но ни те, ни другие не пытались переделывать варваров под себя, а западная агрессивность стремится именно к этому, и вот это уже по-настоящему уникально.

В мире нет другой такой цивилизации, которая стремилась бы всем навязать свои ценности. Это очень наглядно проявилось в религии. Данилевский продолжает: «Католицизм возник и утвердился от насильственного характера западного духовенства, видевшего в себе всё, а вне себя ни чего знать не хотевшего».

Безумная мысль по всему миру насаждать христианство силою оружия могла прийти в голову только людям Запада. Хорошо известно, что творили тевтоны в Прибалтике, обращаясь к местным язычникам с предложением, от которого невозможно отказаться: «Крещение или смерть». Как они потом понесли христианство за океан, распространяя его мечами конкистадоров. Как потом насильно насаждали католицизм на Украине, если и не силою оружия, то путём обмана, через унию. Рим из языческого став католическим, сохранил главную установку: «Риму должен покориться весь мир».

В 90-е годы Россия пережила самое настоящее нашествие протестантских сект. Они ведь знали, что едут в христианскую страну, но они знали и то, что христианство у нас не такое, как у них. А должно быть такое, как у них, потому что только с Запада можно получить что-то ценное. Это была наглая циничная агрессия, имевшая целью навязать свои ценности.

А уж как они сейчас насаждают по всему миру демократию и либерализм. Если в иной стране демократия, по их мнению, недостаточно совершенна, для них это достаточная причина для того, чтобы разбомбить эту страну. Принято думать, что они только прикрываются ненавистью к диктаторам и тиранам, а на самом деле их больше интересует нефть. От части так и есть, но характер демагогии о многом говорит. По их мнению, они имеют полное моральное право развязывать войны ради навязывания своих ценностей, поэтому и говорят об этом открыто. Ни одна цивилизация в мире так себя не вела. Японцы могли покорять другие народы, но ни одному народу они не ставили в вину, что те не хотят жить по «Бусидо».

Агрессивное высокомерие – не случайная черта западной цивилизации, не признак одного из периодов развития. Это в них так глубоко, что проявляет себя во все эпохи и буквально во всех аспектах жизни.

Игорь Шафаревич писал: «В XV – XVI веках была «эпоха великих географических открытий»… Западноевропейцы с невероятной энергией бросились захватывать территории по всему миру – в Индию, Америку, Африку… Это была первая экспансия западной цивилизации. Вторая, так называемая «коперниковская революция», была направлена в сторону природы. Началом её считается появление учения Коперника в середине XVI века, а основные успехи приходятся на XVII век. Тогда были сделаны открытия Галилея, Кеплера, Декарта, Ньютона, создавшие дух новой науки. Подобно тому, как путешествия XV – XVI веков бесконечно расширили кругозор западных европейцев, так открытия XVII века и последующее развитие науки открыло им целый новый мир звезд, галактик, атомов и молекул. В первом случае была приобретена власть над новыми странами, во втором – над явлениями природы».

Великие географические открытия, конечно, не первая экспансия западной цивилизации, достаточно вспомнить римскую империю. Но римляне вели себя ещё вполне стандартно и в своём стремлении захватить как можно больше земли ни чем не отличались от тех же персов. Нормальная имперская схема такая: у цивилизации есть своя земля, можно сказать, естественная среда обитания, и она стремится расширить свою территорию до максимально возможных размеров, прихватывая земли соседей. Но в чужой мир ни кто не лез. Китай ни когда не претендовал на Индию, Египет ни когда не лез в Грецию, Россия не стремилась присоединить Западную Европу. Исключение составляют разве что кочевники вроде монголов и тюрков, но это именно потому, что у них вообще нет чувства «своей земли», у них в крови кочевье, то есть бесконечное перемещение. А вот у всех оседлых цивилизаций было глубокое внутреннее ощущение «своего мира» и понимание того, что в чужой мир лезть не надо, там всё чужое и нам не нужное.

Одна только западная цивилизация, ещё не получив представление о мире, уже заявила претензию на весь мир. Ни Индия, ни Китай, ни Япония не «открывали Европу» и не стремились туда, хотя имели для этого достаточно возможностей. Это Европа их всех «открыла», потому что имела склонность лезть всюду, куда не просят. Мы привыкли восхищаться великими географическими открытиями, но если вдуматься в их смысл, то они должны шокировать. Когда между главными морскими державами того времени, Испанией и Португалией, стали возникать противоречия по поводу того, кому куда лезть, арбитром между ними выступил римский папа, и мир разделили пурпурной линией по Атлантике с севера на юг. По одну сторону этой линии всё должно было принадлежать Испании, а по другую – Португалии.

Трудно постичь глубину беспредельной высокомерной наглости этого решения. Европейцев даже мысль не посещала, что в тех землях, которые они «откроют», живут другие народы, которые имеют право на свою собственную землю. Для европейцев было очевидно и бесспорно, что все земли, до которых они доберутся, должны принадлежать им, а местные народы должны им подчиниться. Они вообще об этом не думали, это просто аксиома европейского сознания. Позднее, когда они «открыли» весь мир, для них тем более стало очевидно, что весь мир должен принадлежать им. Они и до сих пор так думают, то есть для них это по-прежнему аксиома.

Игорь Ростиславович тонко заметил, что свойство европейцев, проявившееся в великих географических открытиях, проявилось так же и в характере европейской науки. Главная цель их науки – стремление к насильственному покорению природы, утверждение своей власти над ней, расширение пределов своего могущества. Френсис Бэкон четко сформулировал цель науки: «Победить природу». Да и Мичурин, человек вполне западный, говорил: «Не ждите милостей от природы, взять их у неё – наша задача».

Природа совершенно не воспринималась людьми Запада, как органичная среда обитания, с которой надо жить в гармонии, и её законы надо изучать именно для того, чтобы ни чем природе не повредить. Человечеству для обитания достался прекрасный и очень сложный дом. Не мы этот дом создали, а потому изначально мы имеем очень смутное представление о том, как этот дом устроен. Так надо этот дом осторожненько изучать, в первую очередь думая о том, чтобы ни чего тут не повредить от непонимания. Но вот проходят дикари – европейцы и начинают всё в этом доме крушить, всё переделывать под себя, сносить перегородки, не думая о том, что они могут быть несущими, устранять всё, что им не нравится, без мысли о том, что это часть общей гармонии, и если эту часть убрать, то исчезнет и то, что им нравится. Начинают добавлять что-то своё, опять без мысли о том, что это может сильно навредить дому. Дикари находятся в неописуемом восторге от самих себя, как они тут всё здорово переделали и улучшили благодаря придуманной ими науке. Тем временем Земля, наш общий дом, становится всё менее и менее пригодной для обитания. Западная цивилизация из-за своей склонности к насилию, в том числе и по отношению к природе, скоро угробит всю планету.

Ни одна древняя цивилизация, какой бы развитой и сложной она не была, не нанесла ни малейшего вреда природе. И в XIX веке ни Китай, ни Япония ни чем природе не вредили. Европейцы высокомерно ухмылялись: «Они безнадежно отстали». А в чем отстали? В разрушении естественной среды обитания?

Насильственность западной цивилизации подкрепляется её высокомерием, а высокомерие имеет источником врожденную непреодолимую ксенофобию, которая в свою очередь вызвана патологическим отсутствием интереса к «другим».

Александр Дугин писал: «Если мы согласимся с тем, что европейцы выстроили универсальную социологию, то погрешим против истины: европейцы изучали самих себя… Это ещё не значит, что европейское общество универсально, что западная культура – это культура в единственном числе, а западная цивилизация – это цивилизация, в которой обречены двигаться все остальные общества. Если европейцам удалось понять себя лучше, чем другим, это не значит, что европейцы поняли других по-настоящему, или что на основании европейского самопознания «другие» могут столь же глубоко себя познать. … Разрешить проблему «другого» западная культура оказалась не в состоянии. Ни какая политкорректность и ни какой мультикультурализм не могут изгнать из западного человека беса «культурного расизма» и освободить его от фанатичной убежденности в том, что именно его культура и именно его общество является образцовым, универсальным, единственно возможным и поэтому необходимым, а кто с этим не согласен, имеет все шансы попасть в ряды «изгоев», быть причисленным к «оси зла» и подвергнуться тем же самым апартеиду, сегрегации и дискриминации, которые Запад практиковал открыто в совсем недавний ещё период его колониальной истории».

Мудрому человеку известно, что есть множество способов жить. Мудрость побуждает с интересом относиться к другим способам жизни: «У нас так, а как у вас?». Познание «других» - увлечение мудрецов. Не всегда «другие» приводят в восторг, но мудрец оставляет за ними право быть «другими». Если попытаться почувствовать чужую глубину, в конечном итоге это порождает спокойное отношение к «другим»: в чем-то они восхищают, в чем-то возмущают, но они такие, какие есть, их не надо переделывать.

Западная цивилизация, вся такая рациональная, ни когда не была мудрой. Европейцы всегда мыслили очень плоско и линейно. Отсутствие интереса к чужой глубине связано с твердой уверенностью, что ни какой глубины вообще не существует. Европеец даже не пытается понять «другого», он лишь отмечает, что тот «не такой, как мы», а это означает, что он недоделанный, несовершенный, отстающий, значит надо переделывать его до тех пор, пока он не станет похожим на нас, ибо таково «бремя белого человека». Если же он не хочет переделываться, его переделывают санкциями или бомбами. Потому что ни кто не имеет права быть «другим».

Современная западная цивилизация несет на себе явную печать вырождения. Раскисших, размякших западных людей доедает ржавчина скептицизма. Они теперь не просто не верят в Бога, они и в человека уже не верят, они больше не верят даже в собственное неверие, но о самих себе они сохраняют высочайшее мнение.

Запад продолжает сохранять высокий уровень материального потребления, но это ненадолго, это всего лишь инерция. Цивилизация, утратившая стержень, уже не способна оставаться на прежнем уровне. Они любят мечтать о полетах к звездам, о глобальных технических прорывах. Так смертельно больной человек, которому и жить-то осталось не больше месяца, рассуждает о том, какие спортивные рекорды он установит в следующем году.

Александр Дудин пишет: «История на Западе закончилась, полностью свершилась и завершилась – весь путь пройден». Все серьёзные мыслители сходятся во мнении, что XXI век – это последний век западной цивилизации.

У современного Запада есть черта, которую не вдруг поймешь. Самая агрессивная в мире цивилизация вдруг стала главным противником любой агрессивности. Цивилизация, которая всегда была воплощением ксенофобии, вдруг начинает пугаться малейшего намека на ксенофобию. Запад, который под словом «культура» всегда понимал только собственную культуру, весь остальной мир считая погрязшим в бескультурии, вдруг становится главным теоретиком да вроде бы и носителем мультикультурализма. Запад, всегда совершенно нетерпимый к «другим», вдруг становится главным исповедником толерантности и политкорректности.

Запад и его поклонники объясняют это просто: таков наш нравственный прогресс, наша духовная эволюция. Мы очень сильно выросли и отвергли грехи молодости, и осудили их. Перевоспитались, одним словом. Вот были мы расистами, а потом поняли, что расизм – это плохо, и теперь мы боремся с расизмом. Были мы нетерпимы к другим религиям и культурам, но ведь это же скверно, и мы это наконец осознали и теперь проповедуем терпимость. У нас ведь не только техника прогрессирует, души тоже развиваются и становятся всё более возвышенными.

Всё это даже не проговаривается, потому что и так ведь всем понятно, что речь идёт о нравственной эволюции, о том, что Запад, постепенно развиваясь, дорос до более высоких моральных ценностей. Это кажется настолько очевидным, что ни кто и не задумывается о том, что так не бывает, так вообще не может быть.

Ни цивилизация, ни отдельный человек по мере развития не могут превратиться в прямую противоположность самим себе. Конечно, и цивилизация, и человек развиваются, меняются, какие-то свои черты оставляя в прошлом, но базовые фундаментальные черты всегда остаются неизменными, они в лучшем случае могут смягчиться, но полностью не исчезнут ни когда и уж тем более не могут быть заменены на противоположные. «Характер не лечится». Человек, склонный к гневу, может научиться смягчать приступы своего гнева, а иногда волевым усилием и вовсе их останавливать, но эталоном спокойствия он ни когда не станет. Если человек не любит читать, он может понемногу всё-таки начать читать, но ревностного библиофила из него не выйдет. Человек, не способный к математике, может подтянуть свои знания в этой сфере, но степень доктора математических наук ему не светит. Человек, склонный к тихому созерцанию, ни когда не покажет образцов энергичности, так же как сверхактивный человек не превратится в созерцателя.

В каждом человеке есть относительно случайные черты, не базисные, а надстроечные, от них можно избавиться полностью. Например, солдат на войне может проявлять жестокость, а потом возвращается к мирной жизни и все видят, что он и мухи не обидит. Он не изменился, просто жестокость ни когда не была его натурой. Или человек всю жизнь провёл в дорогах, а под старость лет его из дома на улицу не выманишь. Говорят, стал другим человеком. Нет. Просто избавился от необходимости делать то, что ни когда не любил. Или пьянствовал человек, так уж жизнь сложилась, а потом стал трезвенником, то есть вроде бы другим человеком, но опять нет. Просто он, наконец, обрел себя, освободившись от несвойственного ему образа жизни.

И в народах, так же как и в людях, надо отличать фундаментальные черты от наносных. Японцы, к примеру, было дело вышли за пределы своих территорий, оккупировав Маньчжурию, Корею и т.д. Но на самом деле японцы очень замкнутый островной народ, расширение территории за пределы собственных островов – совершенно не их судьба. И они легко вернулись к своей островной замкнутости. Или русские приняли марксизм с его грубым материализмом, но сущностно русские очень религиозный народ, так что безбожный период в истории нашей страны так и остался эксцессом. Или арабские страны сколько угодно могут насаждать у себя либерализм, но это ни разу не про них, либерализм так и останется у них наносным, очень поверхностным, не затрагивая глубинной структуры общества.

Но есть у народов фундаментальные черты, которые ни когда не изменятся. Если для поляков одним из ключевых понятий национального самосознания является «гонор», то христианство и за тысячу лет не смогло воспитать в них смирение. Если китайцы совершенно нерелигиозный народ, то ни какая религиозная экспансия, забей в неё хоть все ресурсы земли, не сможет насадить здесь ни какой религии, которая захватила бы хотя бы треть населения. Если африканцы в массе своей совершенно не способны к абстрактному мышлению, то ни когда из среды этого народа не выйдет великих философов, даже если всех негров земли обучать на философских факультетах. Дело не в их отставании, просто у них мозги иначе заточены.

Так вот фундаментальной базовой чертой Западной цивилизации является именно ксенофобия. Вся их история свидетельство их полной неспособности понимать «других», презрения и равнодушия ко всему, что не является Западом, высокомерного и агрессивного стремления всех переделать под себя, а что невозможно переделать, то уничтожить. Всё это самая суть Запада, если из него убрать ксенофобию, так ведь ни чего и не останется. И вдруг у них там мультикультурализм и толерантность. Целая цивилизация вдруг превратилась в собственную противоположность. С одной стороны, этого не может быть, но с другой стороны, вроде бы так и есть. Как объяснить этот парадокс?

Для начала надо обратить внимание на то, что они вовсе не стали толерантными, просто переключили свою нетерпимость на другие группы. Раньше презирали и ненавидели негров, а теперь презирают и ненавидят расистов. Раньше евреев за людей не считали, теперь в точности так же не считают за людей антисемитов. Раньше с брезгливым высокомерием относились к гомосекам, теперь с таким же брезгливым высокомерием относятся к гомофобам. И всё это так же истерично, так же надменно, так же агрессивно. Структура западной цивилизации осталась такой же ксенофобской, они лишь избрали для ненависти прямо противоположные группы. Запад требует от всех терпимости с такой крайней нетерпимостью, что поневоле подумаешь: структуру не пропьёшь. Запад испытывает органическую потребность ставить себя выше кого-то, кого-то презирать и не считать за человека.

Нацизм – чисто западное явление, это квинтэссенция Запада. Уж, казалось бы, как громогласно, однозначно и решительно они осудили нацизм и отреклись от него, но в душе они всё те же нацисты, потому что квинтэссенцию не заменишь на другую. Западу, чтобы чувствовать себя нормально, надо кого-то считать недочеловеком. Иногда этот статус сохраняют за теми же группами, что и раньше. Как Гитлер считал русских недочеловеками, так и современный Запад считает русских недочеловеками. Современная волна русофобии, захлестнувшая Запад, очень наглядно это подтверждает. С нами ведь ни кто не спорит, ни кто не пытается нас в чем-то убедить, это вовсе не идейные разногласия, нас просто ненавидят и всё. У людей Запада просто не укладывается в голове, как это недочеловеки смеют вести себя так, как позволено вести себя только господам, то есть им.

Сейчас к русским на Западе относятся не лучше, чем к евреям в Третьем рейхе. И ни кого ведь не волнует, что русские, с которыми они отказываются жить в одном отеле, может быть и сами не в восторге от действий Путина. Кому дело до того, что в голове у недочеловека?

Один только разгул русофобии на Западе уже наглядно подтверждает, что эти люди остались такими же ксенофобами, как и раньше, нет там ни какой толерантности. И отношение к тем, кого они считают расистами, антисемитами, фашистами, гомофобами – чисто ксенофобское. С этими группами ни кто не вступает в полемику, ни кто не пытается их ни в чем переубедить, их просто ненавидят и травят, их не считают за людей. На группы новых «чужих» Запад обрушивается с таким агрессивным высокомерием, какого раньше, кажется, и негры на себе не испытывали.

Запад, даже если бы и захотел, ни когда бы не смог преодолеть свою врожденную ксенофобию. Это понятно из того, как они решают проблему «другого». Вот, скажем, раньше негров не считали за людей и видели в них только рабочую скотину, которая ни чего, кроме палки, не понимает. Если мы решили бороться с расизмом, то что надо делать? Прежде всего надо увидеть в негре человека, равноценного нам. Для этого надо заглянуть в его душу, понять, как она устроена. Надо постараться как можно лучше узнать африканскую культуру, как можно глубже понять ментальность носителей этой культуры. И тогда мы увидим в негре человека, который совершенно непохож на нас, но сам вопрос о том, лучше он нас или хуже, покажется нам таким же глупым, как вопрос о превосходстве розы над хризантемой или наоборот. Негр другой, он хорош совершенно по-своему. Его душа строится на уникальной гармонии, которая нам совершенно не свойственна, но это гармония. Человек, который попытается понять африканскую цивилизацию, африканскую ментальность, поймет, что перед ним открылся новый прекрасный мир, он словно побывает на другой планете. И тогда даже намек на превосходство белых над черными покажется ему измышлением злобного дегенерата.

Таков реальный путь преодоления расизма. А Запад на это совершенно не способен. Если раньше они считали негра недочеловеком, то сейчас они говорят: негры такие же, как мы, цвет кожи не имеет значения. То есть вместо того, чтобы понять представителей другой цивилизации, они объявляют его принадлежащим к своей цивилизации. Вместо того, чтобы почувствовать другого, они говорят, что ни какой он не другой. А поскольку, не смотря ни на какие декларации, жизнь раз за разом будет убеждать их в том, что он всё-таки другой, они будут постоянно скатываться обратно в расизм.

Проблема в том, что для Запада понятия «другой» и «плохой» совпадают. Люди Запада совершенно не способны воспринимать «других», как равноправных. Для них все народы мира либо полное дерьмо, либо ни чем принципиально не отличаются от европейских. Мысль о том, что другие цивилизации могут быть совершенно непохожими на европейскую и тем не менее быть ни чуть не хуже европейской, в западной голове ни когда не уместится.

И во всех остальных аспектах они утверждают свою толерантность не путём осмысления проблемы, а путём её отрицания. Вот, скажем, западный феминизм. Ни где иначе, как на Западе он появиться не мог. Ведь всем в мире понятно, что мужское и женское начало очень разные. Чтобы добиться между ними гармонии, надо понять, в чем эта разница. Но западный феминизм строится на базовом утверждении, что женщина ни чем принципиально не отличается от мужчины. Люди Запада сначала женщину за человека не считали, а потом сказали, что она такой же человек, как и мужчина. Мысль о том, что женщина безусловно человек, но не такой, как мужчина, не укладывается в структуре западного мышления.

Так же и религиозные противоречия они снимают путем их отрицания. Мысль о том, что все религии учат одному и тому же – чисто западная мысль. И это очевидная неправда. Разные религии предъявляют к человеку совсем не похожие требования, и обещания человеку содержат порою диаметрально противоположные. Для того, чтобы избавиться от враждебности к тому же исламу, его надо понять и почувствовать. И тогда станет ясно, что это совершенно иной по сравнению с христианством тип духовности. Но если души у людей другие, так не убивать же их за это. Мусульман можно и любить, и уважать, вовсе не соглашаясь с ними. Но люди Запада будут или уж убивать мусульман, или скажут, что разницы между нашими религиями почти ни какой нет.

С такой структурой мышления они обречены навсегда остаться ксенофобами. И борьбу с ксенофобией они ведут именно как отъявленные ксенофобы – агрессивные, высокомерные, ни за кем не признающие права оставаться самим собой. Если в иной стране, по их мнению, нет толерантности, такую страну подвергают бомбардировкам, а потом насильно меняют там власть на ту, которая присягает западным ценностям. Такова современная западная «терпимость» к другому образу жизни. Они не «поумнели», не «перевоспитались», не «выросли». Они всё те же.

Но невозможно свести проблему к тому, что Запад лишь изменил характер демагогии, не изменившись по существу. Там есть и некоторые вполне реальные изменения в сторону того, что они называют «мультикультурализмом». Европу захлестнул поток беженцев из исламских стран. Их там принимают, размещают, дают работу, а то и вовсе выплачивают большие пособия, не утруждая гостей работой. Их стараются по-всякому обласкать и боятся обидеть неосторожным словом. По отношению к ним действительно стараются вести себя предельно толерантно и политкорректно. Любые разговоры о том, что пора уже поставить барьеры на пути безудержной миграции объявляют фашизмом. И это уже не демагогия, это факты. Как объяснить сей парадокс?

Запад всегда гордился своим прагматизмом, да в общем-то он всегда таким и был. В новое время стремление к личной выгоде там окончательно стало главным мотиватором. Запад изо всего мира высасывал все соки ровно потому, что ему это было выгодно, и ни каких иных оправданий он не искал. Да и зачем нужны оправдания для того, чтобы грабить недочеловеков? Вы думаете, нацисты первыми заговорили про неполноценные народы? Но ведь ещё великий Киплинг писал про «угрюмых мятущихся дикарей, наполовину бесов, наполовину людей». И вдруг Европа начинает принимать у себя тех самых дикарей-полубесов, не жалея на это ни каких средств и не имея от этого ни какой выгоды. Ради того, чтобы этим дикарям жилось хорошо, Европа разрушает собственную цивилизацию.

Первое, что в этой связи приходит на ум – мы наблюдаем полную утрату цивилизационного иммунитета. Народы Европы больше не обладают достаточной сопротивляемостью, которая могла бы защитить их от вторжения чуждой стихии. Но с чего бы вдруг эти ксенофобы так полюбили ксенос, что ради его блага готовы покончить самоубийством?

Нам опять кажется, что всё просто: они были злыми, а стали добрыми, они угнетали все народы земли, а теперь полюбили их. Раньше они всех грабили, а теперь всех бесплатно кормят у себя дома. Они всех презирали, а теперь боятся хотя бы одним словом кого-нибудь обидеть. Над этой версией даже смеяться лень. Хотя она является общепринятой.

Кто-то думает: они просто не понимают, чем это закончится. Но уж кем-кем, а идиотами они ни когда не были. А в ситуации, когда даже подросток способен просчитать основные последствия, западные интеллектуалы тем более вполне понимают, что происходит. Европа сознательно разрушает собственную цивилизацию. Европа по доброй воле и безо всякой выгоды совершает самоубийство. Европа, какой она была, стала ненавистна самой себе? С людьми так бывает, а с цивилизациями? В мировой истории вы не найдете ни одного примера. Ни какая эволюция не может привести цивилизацию к самоненависти, к сознательному саморазрушению. Обычно цивилизации гибнут под действием непреодолимых причин внешнего или внутреннего характера. Если их правители мудры, они прекрасно видят, что происходит, но при всем желании ни чего не могут исправить. Но совершать сознательные действия, явно направленные на разрушение собственного мира, ни кто и ни когда не станет.

Есть только один способ объяснить этот парадокс: сделать предположение, что Запад не самостоятелен в своих действиях, он не сам себя разрушает, кто-то ему велит это делать. Это объяснение кажется ещё более парадоксальным, чем тот парадокс, который оно призвано истолковать. Ведь Запад на сегодня является без малого владыкой мира, это он всем приказывает, кто же может приказать ему? Мы не видим этой силы, нам трудно её даже вообразить. Но такая сила есть. Это транснациональный капитал, представленный крупнейшими корпорациями.

Интересы транснационального капитала ни как напрямую не связаны с интересами конкретных стран или цивилизаций. В том и специфика ТНК, что он не отождествляет себя ни с какими странами, но его щупальца пронизывает весь мир, хотя и неравномерно. Над одними странами он имеет абсолютную власть, в других он имеет очень большое влияние, в третьих его влияние слабо, так что там ещё есть над чем работать.

Конечно, у ТНК есть свои «базы», но это не страны, которые он представляет, это просто плацдармы, с которых он действует. В мире есть примерно 25 крупнейших транснациональных корпораций, их совокупный капитал составляет основную часть мирового капитала. Точную цифру, конечно, не назвать, но это больше, чем контрольный пакет. Итак, миром управляет транснациональный капитал. Его представители могут что угодно приказать какой угодно стране, и она либо будет слушаться, либо будет раздавлена.

Всё это ни каким секретом не является, просто об этом мало кто думает, но вот то, о чем совсем уж мало кто догадывается – у ТНК есть идеология. Это не просто глобальный проект по зарабатыванию денег, это идеологический проект. К выводу о наличии у ТНК идеологии приводит простейшая логика. Ежу понятно, что, начиная с определенного количества, деньги уже не могут приносить новых материальных благ, они дают только власть. Уже не каждому ежу понятно, что власть тоже не может быть самоцелью, её можно почувствовать только тогда, когда употребляешь, то есть направляешь на определенную цель. То есть у ТНК должна быть некая цель, ради достижения которой им нужна власть. Огромное количество фактов свидетельствует о том, что их цель – разрушение христианства.

Но зачем им разрушать нашу веру? Затем, что у них есть своя. Количество евреев среди самых богатых людей мира просто бьет по глазам. Очевидно, не будет натяжкой предположить, что эти евреи исповедуют иудаизм, точнее – талмудический иудаизм. А эта религия носит выраженный антихристианский характер, то есть уничтожение христианства – вполне естественная цель для талмудистов. Их религия строится на ожидании Мессии. Христиане считают, что Христос и был Мессией. Они так не считают и продолжают ждать. Но ведь не могут же хозяева мира ждать, сложа руки. Они употребляют свою власть на то, чтобы очистить мир от «религии обманщика» и подготовить мир к пришествию Мессии. В конечном итоге они примут за Мессию того, кого христиане называют Антихристом. Вот собственно и вся причина глобального противостояния современных хозяев мира и остатков христианства.

Об этом можно говорить подробнее, но мы сейчас говорим только о характере и специфике Западной цивилизации, а потому для нас важен только один вывод: в последний период своего существования Запад несамостоятелен, управляем. Внутри этой цивилизации поселился некий паразит, который диктует ей свою волю. Этнически этот паразит ни чего общего не имеет с Европой, в нем совершенно отсутствуют эллино-германо-романские начала, в нём доминирует начало семитское, генетически враждебное европейской цивилизации. Вот почему Европа вдруг неожиданно и целенаправленно начала себя разрушать, вот почему германцы на глазах становятся перпендикулярны самим себе. Они не перевоспитались, их перевоспитали, многократно изнасиловав в самой грубой и извращенной форме, так что теперь они уже ненавидят собственную историю и проклинают собственную душу.

Мы сейчас думаем, что Запад ненавидит Россию. А мы уверены, что это Запад? Присмотритесь, и вы увидите, что это на самом деле Восток, семитский Восток, уходящий корнями в древнюю халдейскую цивилизацию. Ещё Константин Леонтьев писал, что цивилизация США очень древняя, халдейская.

Вполне осознаю, что затронул табуированную тему и половины мною сказанного достаточно для того, чтобы объявить меня махровым антисемитом. Самое смешное в том, что я совершенно не антисемит и не испытываю к евреям ни какой антипатии. Со многими евреями меня связывали вполне доброжелательные отношения, я люблю еврейские песни, а призывы «бить жидов» считаю не только глупыми, но и подлыми. Но попытайтесь мне объяснить, почему эта тема табуирована и почему любая концепция, в которой используется слово «еврей», тут же объявляется антисемитской? Табу ведь просто так не возникают, они служат определенной цели. Если кто-то, пытаясь отыскать движущие силы новейшей истории, подходит слишком близко к истине, тут же поднимается дикий визг – об этом нельзя говорить. Этот визг как раз и свидетельствует о том, что мы копаем в правильном направлении.

Я утверждаю очень простые вещи, которые представляются мне бесспорными. Древний иудаизм (иудаизм Торы) и современный иудаизм (иудаизм Талмуда) это две очень разных религии, хотя Талмуд, казалось бы, основан на Торе. Талмудизм носит ярко выраженный антихристианский характер. Власть над миром теперь принадлежит не конкретным странам, а транснациональному капиталу, хотя главные базы ТНК – в странах Запада. Эти страны ведут себя, как хозяева мира, но они лишь инструмент в руках подлинных хозяев. При этом владельцы ТНК – преимущественно евреи, видимо – талмудические иудаисты. Их главная цель – уничтожить враждебную религию и осуществить обетования своей религии, подготовить мир к приходу Мессии. Но объективно они готовят мир к воцарению Антихриста, что и видно по всем их действиям. Именно эти люди сегодня, оставаясь в тени, говорят устами западной цивилизации, хотя Запад для них лишь покоренная территория, которую они в глубине души ненавидят.

Эта сила начала зарождаться в Европе где-то на исходе средневековья, примерно в XIV веке. Маленькие еврейские банкирские конторы, ни какой властью тогда не обладавшие, являли собой самую крепкую сеть и копили средства. Власть у них начала появляться по мере торжества идей демократии, поскольку демократия – это власть денег, а деньги у них были. Не трудно догадаться, что именно они и утверждали демократию.

Для больших дел пришло время в XVIII веке. Именно еврейские банкиры создали США. В одном голливудском фильме американец так рассказывает иностранцу про войну за независимость: «Они прислали миллион солдат, а у нас только горстка фермеров с вилами. И мы настучали им в бубен». Примерно так и было. Но ведь так не могло быть. Ни при каких условиях горстка американских фермеров, какими бы героями они не были, не могла победить миллионную британскую армию. Совершенно очевидно, что в дело вмешалась третья сила, а именно еврейские банкиры, которые оказали новоявленным американцам мощную поддержку, а британцам, попросту, не разрешили победить.

Но самое невероятное произошло после победы американцев. Великобритания тут же признала независимость североамериканских штатов. И Джон Адамс, который ещё вчера по приговору королевского суда должен был болтаться на виселице, был принят королем в качестве посла суверенного государства. Вдумаемся в этот факт. Великобритания только что потерпела позорнейшее поражение в войне с собственными колониями. И нестерпимость этого позора, и простейшая логика диктовали Британии необходимость продолжать войну с «сепаратистами» экономическими средствами, к чему Британия имела немалые возможности. Не было ни одной объективной причины, которая вынуждала бы Британию признать Штаты. Да так ведь и вообще не бывает. Когда, вы думаете, Грузия признает независимость Абхазии? Может быть, и никогда. Во всяком случае, 30-и лет после войны на это не хватило. А когда Япония признает Курилы российскими? А когда Украина признает, что Крым – это больше не Украина? Может быть, лет через сто, а может и никогда. А тут самая высокомерная страна в мире проявила невероятное смирение, сразу же после поражения, распахнув объятия навстречу мятежникам.

Это могло быть только в одном случае: некая третья сила попросту приказала Британии признать Штаты. Британия была на тот момент самым сильным в мире государством, Британия фактически управляла миром. Но была сила, которая управляла Британией, которая могла приказывать и королю, и лордам. То есть и миром управляла именно эта сила, а Британия была для неё только ширмой.

Уже в XIX веке, когда Британия всё ещё оставалась единственной мировой сверхдержавой, задумала она приобрести Суэцкий канал. Но у самой богатой страны в мире не было денег на такое приобретение. И вот британский премьер Дизраэли пошёл на поклон к Ротшильду, денег просить. И Ротшильд легко, не торгуясь дал необходимую сумму. После этого понятно, что Ротшильд фактически имел возможность приказывать правительству Великобритании. То есть миром правила Британия, а Британией правил Ротшильд, который, прямо скажем, не напоминал классического англосакса. Да ведь и фамилия британского премьера указывает на его еврейское происхождение, то есть это, видимо, был человек Ротшильда.

Зная эти вещи, нетрудно понять, как появились СЩА. Ротшильды захотели иметь свою страну, не отягощенную грузом европейских предрассудков, своего рода чистый лист, на котором они могли писать что угодно, не расходуя силы на стирание того, что было написано на этом листе раньше. То есть Штаты созданы не свободолюбивыми англосаксами, а властолюбивыми европейскими банкирами. Чтобы понять, что могли создать англосаксы самостоятельно, без руководящей и направляющей роли ТНК, посмотрите на Канаду. Вполне благополучное, но совершенно ничтожное государство, в мировой политике способное играть только роль шестерки. И Штаты были бы такими же, если бы их созданием руководили германцы, а не семиты.

В XX веке, после двух мировых войн, США уже созрели для того, чтобы играть роль мирового лидера, отобрав эту роль у Британии. ТНК, конечно, не утратил своей власти над Британией. Да и над всей Европой. Да в общем-то и над всем миром без малого.

Не думаю, что миром рулят именно Ротшильды, видимо, это коллективное управление транснационального капитала. Но почему-то за глобальными мировыми процессами торчат уши именно Ротшильдов. Такое ощущение, что мировая закулиса назначила эту семейку тащить на себе тяжкий груз публичности. Может быть для того, чтобы остальные фамилии не светить.

О глобальных деяниях Ротшильдов можно бы написать целую книгу. Они, например, явно и бесспорно стоят за развалом Османской империи. И то, что Ататюрк, уже фактически проигравший войну грекам, вдруг неожиданно ни с того, ни с сего начал побеждать, вряд ли можно объяснить одной только поддержкой Советской России, которая не имела достаточно сил для того, чтобы обеспечить победу Ататюрка. Но Ататюрк, видимо, предложил разрушителям Османской империи больше, чем могли предложить им греки в случае победы. И те силы, которые ещё вчера вооружали греков против Ататюрка, вдруг начали вооружать Ататюрка против греков. И череда позорных поражений турков сменилась чередой блистательных побед. В итоге Турция перестала быть исламским государством, став государством не просто светским, но и враждебным исламу. Такую цену Ататюрк заплатил за победу, которую ему разрешили одержать. Но не только.

При Ататюрке сразу же активизировались экуменические контакты константинопольских митрополитов и ватиканских кардиналов. Это, видимо, было одним из условий, на которых Ататюрку разрешили и помогли победить. В итоге Константинопольская патриархия начала сливаться в экстазе с Ватиканом, фактически предав православие.

Казалось бы, тогда диктовали свою волю миру державы-победительницы: Англия и Франция. Но вот скажите, зачем протестанской Англии и светской Франции потребовалась фактическая уния между православными и католиками? Кажется, это лежало совершенно вне сферы интересов стран, определявших мировую политику. Но на самом деле определяли мировую политику не они, а Ротшильды, а вот в сферу их интересов разложение православия очень даже входило.

Ротшильды стояли за русско-японской войной. Они фактически втравили в эту войну японцев и помогли им победить. Результат – первая русская революция. И октябрьская революция была бы невозможна, если бы шайке Ленина не оказал помощь агент Ротшильдов Парвус. А едва Россия освободилась от власти коммунистов, как постсоветское пространство начал осваивать агент Ротшильдов Сорос. Ну и так далее. Это лишь примеры.

На Западе победил либерализм. Это значит свобода для всех. Но ему на смену стремительно пришёл неолиберализм. А это значит – свобода только для либералов. Всех нелибералов тут же начали давить коваными сапогами с таким энтузиазмом, до которого и гестапо не доходило. На смену полной свободе пришла тотальная несвобода. Некоторые российские либералы от этого просто охренели и даже затянули скорбный плач про «Похищенную Европу». Да кто ж её похитил? Кто тот самый Зевс?

Между тем, этот ларчик открывается очень просто. Когда в Европе раздались первые призывы к свободе, Церковь была главной идеологической силой. Не трудно проследить, что свободы требовали прежде всего от того, что запрещала Церковь. Свободные отношения между мужчиной и женщиной, свободное исповедание любой религии, включая атеизм, свобода антихристианской мысли и отрицание права Церкви что либо запрещать. Требование свободы от власти монархов и аристократов тоже имело религиозный подтекст, потому что было стремлением уничтожить тот порядок, который Церковь благословляла. То есть практически вся борьба за свободу сводилась к борьбе с христианством. Постепенно христианство удалось почти полностью победить, Европа радостно объявила себя постхристианской. Тут-то и оказалось, что свобода больше не нужна. Сама по себе она и ни когда не была нужна, являясь лишь инструментом в борьбе с христианством. Когда задачу выполнили, инструмент выбросили.

В эпоху полного торжества западных ценностей, то есть ценностей по сути антихристианских, свобода могла обернуться уже против победителей. Свободы мог потребовать для себя небольшой остаток западных христиан, но им ни кто не собирался давать свободы, не для того Церковь уничтожали. Вдруг оказалось, что христианам и того нельзя, и сего нельзя, и вообще ничего нельзя. Небольшую и относительную свободу получили для себя только те христианские организации, из которых заблаговременно удалось вытравить самую суть христианства, превратив их в заурядные благотворительные организации. Этим немного дают повыступать, но эти ни когда не рискнут критиковать антихристианские западные ценности, напротив, объявляя их христианскими.

А вот феминисток, гомосеков, развратников всех мастей свободно критиковать уже нельзя. Можно было свободно критиковать Церковь, когда она выражала неодобрение всем формам греха. Но торжествующая греховность критиковать себя уже не позволяет. Свобода была нужна для победы демократии над монархией, но когда демократия победила, она по сути запретила себя критиковать. Такой тотальной несвободы средневековая Европа не знала. Не только критика некоторых явлений жизни запрещена, но даже и обсуждение некоторых тем запрещено. Если кто-то попытается найти ответ на еврейский вопрос, даже и безо всякого антисемитизма, он всё равно будет объявлен антисемитом, то есть преступником. Отрицание демократии – преступление, оправдание нацизма – преступление, религиозный фундаментализм – преступление, употребление слова «негр» - преступление, отношение к гомосексуалистам, как к извращенцам – преступление. Этот список трудно сделать исчерпывающим, проще сказать, что преступлением является любое отклонение от западных ценностей.

Схема вовсе не уникальная. К примеру, большевики до революции активно занимались «либерализацией» армии, требуя для солдат всё новых и новых свобод, но стоило им придти к власти, как про «права солдат» они больше не вспоминали и установили в армии дисциплину куда более жестокую и суровую, чем была в царской армии.

Кто не понимает смысла этих процессов, горько сетует: как изменился Запад! Да не изменился он. Его насильственно изменили. Конечно, ни человека, ни цивилизацию ни каким влиянием невозможно превратить в собственную противоположность. Но христианская вера и ни когда не имела на Западе глубоких корней, религиозность уже и сама по себе начинала выветриваться из людей Запада. И тут влияние транснациональных антихристианских сил «вписалось в процесс». Антихристианские идейки, которых им накидали со стороны, падали на подготовленную почву. Цивилизация, терявшая веру, легко принимала теории, которые развивали, укрепляли и даже идеализировали её безверие и скептицизм. Их искусственно лепили по антихристианскому образу и подобию, но материал оказался очень податливым и весьма подходящим для этой цели, иначе ни чего не получилось бы. Без сильного семитского влияния Запад, очевидно, пошёл бы и не совсем по такому пути, но теперь уже трудно судить о том, какие изменения у них естественны, а какие искусственны. Всё смешалось, и теперь это уже по сути эллино-романо-германо-семитская цивилизация.

Но транснациональные антихристианские силы ещё отнюдь не считают, что уже привели эту цивилизацию в надлежащее состояние. Христианство там уже почти уничтожено, и то некоторые очаги настоящего христианства сохраняются. Но главная проблема в том, что европейская цивилизация всё ещё сохраняет своё лицо. Сильно искаженное множественными искусственными мутациями, это лицо ещё сохраняет вполне читаемые романо-германские черты. Это не устраивает тех, кто готовит приход к власти своего мессии, то есть Антихриста. Антихристу не нужны подданные с лицом. Нужна безликая масса, потому что только такой массой сможет легко управлять всемирный диктатор.

И вот в Европу искусственно организуется наплыв мигрантов, которые не являются этническими европейцами. Все эти чужеродные массы перемешиваются с местным населением и варятся на медленном огне при постоянном помешивании. Так европейская цивилизация исчезает буквально на наших глазах. Этнические европейцы это видят, но они не видят ценности в собственной национальности, их не пугает стирание своего лица. Слово «француз» обозначает уже только гражданина Франции, для обозначения этнического француза уже и слова нет, а скоро в этом слове и необходимости не будет.

Удивляет, конечно, что капиталисты, готовые из-за цента удавиться, тратят огромные средства на интеграцию мигрантов. Но тут уж их ни кто не спрашивает. Если вся экономика фактически находится в руках транснационального капитала, так правители Запада вынуждены делать то, что им велят представители ТНК. А Ротшильды ведь не являются этническими европейцами, они сознательно уничтожают европейскую цивилизацию, некогда столь недружелюбную к ним, а потому им ненавистную.

Называть это мультикультурализмом или интегральной цивилизацией – это издевка над здравым смыслом. Ни кто ведь не пытается создать культуру, основанную на сложном переплетении различных культур. Национальные культуры просто уничтожаются. Европейский негр – давно уже не африканец, но и европейцем он стать ни когда не сможет. Европейский араб – не часть исламского мира, он такой же мусульманин, как француз – христианин, то есть никакой. Лица стираются не только у европейцев, но и у мигрантов, а новых лиц не появляется, просто торжествует безликость.

В этом процессе всё направлено на стирание всех идентичностей. Гендерная идентичность уже не имеет значения. Религиозная идентичность не имеет значения. Национальная, расовая идентичность не имеет значения. Даже идентификация себя в качестве человека уже не имеет значения, ведь «иные животные поумнее иных людей».

В итоге мы уже почти получили конгломерат, где мужчину невозможно отличить от женщины, христианина невозможно отличить от мусульманина, а их обоих невозможно отличить от атеиста, англичанина и француза невозможно отличить от негра и араба – у всех какой-то неопределенный цвет кожи. И ни у кого нет национальной культуры. То есть культуры вообще нет.

Вот о чем идёт речь, когда мы говорим про современный Запад. Вот во что они так агрессивно пытаются превратить все народы земли.

Русская цивилизация

Я не собираюсь писать с России икону. То есть… именно икону я и собираюсь с России писать. Не собираюсь в том смысле, что я вовсе не склонен идеализировать свою Родину, превознося до небес её достоинства и в упор не замечая недостатков. Есть такие патриоты, которые совершенно неспособны увидеть в своей стране ни каких слабостей, отрицательных черт или исторической неправоты. Эти люди впадают в бешенство при первом же намеке на критическое отношение к некоторым качествам своего народа. Им удобно считать, что наша Родина всегда и во всем права, потому что она лучше всех и недостатков у неё быть не может. Признаться, я совершенно чужд такого рода патриотизма. Если я, скажем, люблю человека, так это не значит, что я считаю его безгрешным. Любовь к Родине так же не вынуждает меня закрывать глаза на её слабости. Кто идеализирует свою страну, тот ни когда не поймет её истории, её судьбы.

У нас, если кого-то неумеренно расхваливают, в ответ на это говорят: «Ну, с него хоть икону пиши». В этом смысле я не хочу писать с России икону.

Но на самом деле икона – это образ, отражающий внутреннюю глубинную суть человека. Или события. Или страны. В этом смысле у всего есть своя икона. С человека можно написать портрет, на некотором он будет выглядеть, как живой, со всем бесчисленным множеством случайных и ни чего не значащих деталей. А можно написать икону, на которой деталей не будет, но отразится духовная суть этого человека, его смысловой стержень, то чем он является перед лицом вечности.

Портретов с России написано без счету, а вот хорошей иконы России я, признаться, до сих пор не встречал. Портреты очень живо, реалистично, порою - гениально передают великое множество самых разнообразных деталей, и мы тонем в обилии этих деталей, они не складываются в единый цельный образ.

Для того, чтобы написать икону, надо из огромного количества информации вычленить базовые опорные факты и установить между ними взаимосвязь. Надо четко отличить главное от второстепенного, случайное от фундаментального, наносное от стержневого. Для этого надо воспринимать весь объект одновременно и целиком, а не его части одну за другой, потому что тогда связи между ними бывает трудно установить, а найти смысловой стержень, на который нанизана вся значимая информация, бывает уже невозможно. Это трудно сделать даже если речь идёт всего лишь о судьбе конкретного человека. Александр Блок выражал надежду, что когда-нибудь «юноша веселый» поймет глубинную суть его творчества и скажет:

Простим угрюмство, разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь – дитя добра и света,

Он весь – свободы торжество.

Даже творчество поэта, которое целиком укладывается в 7 томов, сложно правильно интерпретировать, что сам поэт прекрасно осознает. Одни скажут, что это сплошное угрюмство, другие увидят пронизанное светом торжество свободы. Чтобы определить, что в Блоке было главным, надо найти его «сокрытый двигатель», а нет ни чего сложнее, тут и сам поэт мог ошибаться. Неизмеримо сложнее найти «сокрытый двигатель» целой цивилизации, имеющей тысячелетнюю историю, очень сложную и противоречивую. Но именно на это мы и дерзаем.

Николай Бердяев написал блестящую книгу «Русская идея». В этой книге много остроумнейших мыслей и даже гениальных прозрений. Но они совершенно не складываются в общую картину, изображение распадается на фрагменты, образ России не возникает. Так и хочется спросить: так в чем же она, эта самая русская идея? Дай ответ. Не дает ответа. И так у нас всегда.

Бердяев пишет о внутренней противоречивости России, о том, что она содержит в своём составе некоторые взаимоисключающие начала. Он выражает по этому поводу недоумение, как будто речь идёт об искусственном литературном образе, который автор не сумел избавить от нестыковок, то есть недоработал. А ведь речь идёт не о книге, а о цивилизации, то есть об органичном объекте, который и существовать не мог бы, если бы содержал взаимоисключающие начала. То есть такие противоречия по определению не могут быть свойством воспринимаемого объекта, в них отражаются свойства воспринимающего субъекта. Если понять цивилизацию, как органичное целое, все противоречия вдруг исчезнут, станет ясно, что те её свойства, которые на первый взгляд кажутся взаимоисключающими, на самом деле взаимообусловлены и находятся в нерасторжимом диалектическом единстве.

Чтобы устранить все противоречия, надо найти универсальный ключ к теме. Если этот ключ подойдёт ко всем дверям внутри этой темы, значит, он является таковым. Микеланджело говорил, что для создания скульптуры надо взять кусок мрамора и убрать всё лишнее. Всех и дел-то – понять, что именно является лишним. Если будет ключ – мы это поймем.

Религиозность

Ключом к пониманию русского народа является его повышенная религиозность. Этим ключом открываются все двери русской души, которые ни каким иным способом открыть невозможно. Русские, можно сказать, религиозно талантливы. Если принять эту истину, загадочность русской души вдруг неожиданно исчезнет, все загадки получают свои разгадки, всё встает на свои места. Доказывать тут особо нечего, все русские мыслители, очень непохожие друг на друга, тем не менее сходились во мнении, что русский народ религиозен по самой своей глубинной сути.

Николай Данилевский: «Религия составляет самое существенное, господствующее содержание древней русской жизни, и в настоящее время в ней же заключается преобладающий духовный интерес простых русских людей… Русскому народу достался исторический жребий быть вместе с греками главными хранителями живого предания религиозной истины – православия, и таким образом быть продолжателями великого дела, выпавшего на долю Израиля и Византии, быть народом богоизбранным. Русские одарены жаждой религиозной истины, что подтверждается как нормальными проявлениями, так и самыми искажениями этого духовного стремления».

Здесь надо уточнить, что такое эта русская богоизбранность. Либералы западники считают, что «православная идея богоизбранности русского народа» способствует развитию русского национализма и даже является фундаментом русского фашизма. Но дело в том, что русские избраны Богом не на господство, а на служение, что в точности соответствует евангельскому идеалу, но совершенно не умещается в голове западника. Человек Запада, если уж сочтет себя избранным, так тут же решит, что имеет право повелевать, господствовать и угнетать другие народы. Русские, осознав свою богоизбранность, тут же приходят к выводу, что они всем должны, что им надлежит всем помогать, всех поддерживать, всем служить, всем «омывать ноги». Из такого понимания богоизбранности национализм ни как не может родиться.

Федор Тютчев писал: «Русский народ – христианин не только в силу православия своих убеждений, но ещё благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения. Он христианин в силу той способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы».

Вот это очень важно. Мировоззрение можно изменить, мировосприятие изменить невозможно. А русские православны не только по мировоззрению, но и по мировосприятию. Сама структура русской души православна.

Николай Бердяев писал: «Русский безграмотный мужик любит ставить вопросы религиозного характера – о смысле жизни, о Боге, о вечной жизни, о зле и неправде, о том, как осуществить Царство Божие». Бердяев отмечает «религиозное беспокойство русского народа, склонность постоянно ставить проблемы религиозного характера».

Обратите внимание, Бердяев пишет не о русских религиозных мыслителях, а именно о безграмотных русских мужиках, все помыслы которых, на первый взгляд, были замкнуты на земное и материальное, но мы порою плохо себе представляем, как много места занимала религия в жизни этих бесхитростных и неученых мужиков вплоть до самой революции. Как бы ни были они озабочены проблемами пропитания, но они же и сказали: «Не стоит село без праведника». То есть такое село, где нет хотя бы одного настоящего молитвенника, вообще невозможно.

Даже относительная неустроенность русской жизни по сравнению с западной имеет свои религиозные предпосылки. Бердяев писал: «Христиане не имеют здесь своего града, они взыскуют града грядущего. Это очень русская идея». Действительно, очень трудно работать на двух господ. Если отдать душу достижению Царства Небесного, то как отдать душу проблемам муниципального благоустройства? Душа-то одна. Вот либералы-западники и ноют: православие мешает нам развиваться. Так и есть. Православие действительно очень мешает выстроить жизнь по безбожным западным образцам. Поэтому наш «град земной» выглядит не слишком презентабельно. Не о том в первую очередь думаем.

Многие современные авторы отмечают «эсхатологизм» русского народа, его зацикленность на проблемах «конца света». Ещё Бердяев писал: «Русский народ по метафизической своей природе и по своему призванию в мире есть народ конца… В нашем мышлении эсхатологическая проблема занимает несоизмеримо большее место, чем в мышлении западном».

С одной стороны эта «эсхатологичность» русских не вызывает сомнений, любят у нас порассуждать про последние времена, да про печать антихриста. Но с другой стороны, в этом нет совершенно ни чего специфического. Речь идёт всего лишь о предельной религиозной серьёзности русских и не более того. Христианство по самой своей сути – религия конца, точнее, религия перехода в мир иной. Христианин, который главную задачу своей жизни видит в подготовке к этому переходу – всего лишь христианин, а не фундаменталист и не фанатик. Такой же переход в новое качество ожидает и всю человеческую цивилизацию, об этом знает каждый христианин, дочитавший «Новый завет» до конца. Оценивать состояние мира, исходя из понимания того, что в конечном итоге ждёт этот мир – свойство обычного вменяемого христианства. Христианин, перестающий помнить о конце света и о страшном суде, перестает быть христианином, потому что именно там, в конце, исполнение главных обетований, данных христианам.

Современные западные христиане-прогрессисты просто нелогичны. Они считают, что их цивилизация всё улучшается и совершенствуется, они радостно ожидают, что техника будет дарить им всё новые чудеса, что их политическая система будет дарить им всё новые свободы. Но если жизнь будет становиться всё лучше, тогда не ясно, откуда возьмется антихрист, при котором жизнь станет окончательно плохой. Ни католики, ни протестанты, кажется, ещё не дошли до отрицания последней книги «Нового завета», но они стараются не думать о конце: ни о конце конкретного человека, ни о конце всего человечества. Эти мысли для них неактуальны. Но если для них неактуально то, что является смысловым центром христианства, значит они уже не христиане. А русские всё ещё христиане. Вот и всё.

Мы не то чтобы «циклимся на конце», мы просто помним, что он неизбежен, а по большому счету он и катастрофой не является, потому что это переход на качественно новый уровень бытия. Если фундаментальные истины христианства для русских актуальны, так это говорит лишь о нашей глубокой религиозности, а не о какой-то особой «эсхатологичности». Само христианство эсхатологично, а мы всего лишь христиане.

Ещё говорят, что мы тысячу лет хранили христианство таким, каким его получили, что мы не внесли в него ни чего нового, что тут нам не достает творчества. Истинно так. Николай Данилевский писал: «Правда, что религиозная деятельность русского народа была по преимуществу охранительно-консервативною, и это ставится ему некоторыми в вину. Но религиозная деятельность есть охранительная по самому существу своему, как это вытекает из самого значения религии, которая строится на откровении».

Здесь речь об одной существенной черте русского народа, которую отмечал ещё Достоевский. Русские очень переимчивы. Мы обладаем удивительным талантом брать чужое и делать его своим. Чужого для нас нет совсем ничего, мы весь мир готовы принять в свою душу. (Подробнее об этом в моем очерке «Что значит быть русским?») Это качество русского народа делает его самым лучшим хранителем религиозной истины.

Философский гений греков помог выразить, сформулировать ортодоксию. Но философский гений – палка о двух концах. Все ереси так же пришли из эллинского мира. На семь вселенских соборов хватило разгребать плоды этого эллинского суемудрия. Даже Запад, не слишком одаренный богословски и первоначально к ересям вовсе не склонный, «оставшись без взрослых», исхитрился таки наплодить полсотни ересей, чему, видимо, способствовало традиционное интеллектуальное высокомерие Запада. Но Русь не породила ни одной ереси. Вдумайтесь, это ведь поразительный факт. За тысячу лет существования христианства на Руси ни одна ересь не пришла в христианский мир с нашей земли. Мы очень дорожим принятой ортодоксией и храним её, как зеницу ока с усердием порою даже избыточным. Старообрядческий раскол порожден именно русским страхом перед ересью, перед искажением религиозной истины. Никоновы реформы ни какой ереси не содержали, но один только намек на то, что патриаршие «новины» могут быть еретическими вызвал в русском народе бурный протест. Перебдили хранители. Перестарались. Но ведь ни какой ереси это в конечном итоге и не породило.

В наше время русский народ остается фактически единственным хранителем православия в мире. Эллинский мир испытал на себе сильнейшее влияние Запада, которое теперь вылилось в прямое управление. Уния Западной и Восточной церквей в своё время разрушенная исключительно духовным авторитетом святителя Марка Эфесского, теперь уже осуществилась на практике, хоть это и не было объявлено. Вселенский патриарх поминает на литургии римского папу, то есть больше не считает его еретиком, а это фактическое объединение еретиков и православных. Поместные церкви западных славян самостоятельной роли в этих процессах не играют, тяготея либо к Константинополю, либо к Москве. Итак, Русская Православная Церковь осталась фактически последней в мире хранительницей ортодоксии.

Запад всю свою историю торговал истиной, легко используя религию в политических целях. Русь не торговала истиной ни когда. Не было случая, чтобы Русь меняла веру из политической выгоды. Генрих IV с его игриво-кощунственной фразой «Париж стоит мессы» на Руси был бы совершенно невозможен. Первый Бурбон на троне Франции из политической выгоды несколько раз менял веру. Русь погнала бы такого монарха ссаными тряпками, а Франция прославила, как великого короля.

А когда Генрих VIII в Англии отрекся от католицизма и объявил себя главою церкви, что сделали британские лорды? Кивнули. Ведь ни один не встал за веру. Вообще ни один. На всю Англию нашелся только один стряпчий, Томас Мор, который тоже за веру не встал, но попытался отстоять своё право на молчание, ни как не оценивая действия короля. И тому отрубили голову. Буквально, как в старом анекдоте: «Вот молчишь и хрен знает что обо мне думаешь».

У нас даже самый могущественный монарх, будь то хоть Иван Грозный, если бы объявил себя главой Церкви, так до утра бы не дожил. И ни какая опричнина его не спасла бы, хоть бы он её в сто раз увеличил. Опричный террор царю прощали, посягательства на веру не простили бы ни когда.

Церковь у нас всегда прогибалась под власть, и сейчас прогибается, но власть ни когда не посягала на истину, хранимую Церковью, ни когда не вмешивалась в вопросы вероучения. Этого не было даже при Сталине. Обновленчество ведь не большевики придумали, оно вызрело само в среде церковных отщепенцев. Большевики поддержали обновленцев, но церковный люд за ними не пошёл, несмотря на государственную протекцию, то есть несмотря на то, что, примкнув к обновленцам, можно было сохранить жизнь. И большевики перестали поддерживать обновленцев, и они вскоре исчезли.

А что было в Германии, когда Лютер провозгласил свои тезисы? Вскоре к нему примкнула половина германских князей. Без долгих и нудных богословских диспутов, потому что богословие тут ни кого не интересовало, князья руководствовались чисто политическими соображениями. Уж, казалось бы, насколько крепка была ватиканско-католическая традиция на Западе, но в половине западного мира она рухнула, как карточный домик. Очень многие люди Запада из личной выгоды готовы были понимать христианство как угодно, а традиционное понимание оказалось ни чего не значащим. Правда потом вспыхнули религиозные войны, которых, кстати, ни когда не было на Руси.

Можно поверить в то, что какая-то часть католиков участвовала в исстреблении протестантов не из политических, а именно из религиозных соображений. Но это была религия насилия, то есть нечто прямо обратное христианству. И в кошмарном сне не представить себе, что царь Алексей Михайлович, стоя у окна своего дворца, постреливал бы из пищали по старообрядцам, как Карл IX постреливал по гугенотам.

Реформы Никона фактически разделили Русь на два лагеря, и по западным меркам возникли все предпосылки для религиозной войны. Но у нас не возникло даже и намека на её вероятность. Какой бы яростью не пылал протопоп Аввакум, но не возможно себе представить, чтобы он призывал ревнителей древнего благочестия создавать полки, вооружаться и идти на штурм Кремля. Старообрядцы готовы были умирать за Христа. Католики готовы были убивать за Христа. Ни на Руси, ни на Западе при возникновении религиозного конфликта не боялись крови. Только у нас готовы были проливать свою кровь, а у них готовы были проливать чужую.

Есть ещё один, казалось бы, неразрешимый вопрос: как мог русский народ при его повышенной религиозности поддержать советскую власть, основанную на воинствующем безбожии? Ведь за всю человеческую историю ни до, ни после ни один народ не создал такой власти, фундаментом которой было бы принципиальное и тотальное безбожие. Запад породил нацизм, явление тоже малопривлекательное, но даже нацизм не строился на принципиальном безбожии. А русские, всегда дышавшие верой, создали строй, полностью отвергавший религию. Как объяснить этот парадокс?

Ну, во-первых, марксизм, на котором строилась советская власть – чисто западное изобретение, да и сама революция – это не просто иностранное слово, это чисто западное понятие. У нас революций ни когда не было, у нас были бунты, а это нечто совсем другое. Федор Тютчев писал, что революция – суть цивилизации Запада и основная мысль её такова: «Человек в конечном итоге зависит только от самого себя… Всякая власть исходит от человека, всё провозглашающее себя выше человека – либо иллюзия, либо обман». Такова именно и была суть Октябрьской революции, то есть она была совершенно нерусская, западная. И ни чего похожего на марксизм русский человек ни когда не мог изобрести. Маркс вообще считал русских контрреволюционной нацией (и был прав!), то есть свою теорию он придумал явно не для нас.

Начиная с Петра I, Россия стремительно вестернизировалась, и к началу XX века внутри русского народа завелся как бы ещё один народ, воспринимавший реальность совершенно не по-русски. Это наши западники, полностью воспитанные на западных идеях и видевшие мир глазами людей Запада. Именно русские западники совершили в России безбожную революцию, то есть она была явлением совершенно не русским.

Кроме того, если бы убрать из лидеров безбожной революции всех евреев, то её просто не кому было бы совершать. Сталин и Дзержинский вдвоём явно не справились бы, впрочем, и они не были русскими. Так что к победе государственного безбожия в России русский народ не имеет вообще ни какого отношения. Нерусскую теорию воплотили на практике нерусские люди.

Но это недостаточное объяснение. Надо признать, что в конечном итоге основная часть русского народа приняла безбожную власть. Почему? Дело в том, что даже самый религиозный в мире народ не может быть в равной степени и однородно религиозен. Религия занимала большое место в жизни всех русских людей, но не у всех она стояла на первом месте, такого просто не может быть. Для многих русских религия была лишь традицией, дорогой сердцу традицией, но за традицию ведь глупо жизнь отдавать. Вот эти-то «традиционалисты» и оказали пассивную поддержку безбожной власти. Потом успели вырастить несколько поколений в чистом безбожии. Если человеку с детского сада вбивают в голову, что Бога нет, если вся информация, которую ему на эту тему дают, якобы подтверждает это утверждение, он не сможет верить в Бога.

При этом не надо забывать, что значительное количество русских людей при установлении безбожной власти бесстрашно шли за веру на смерть. Вы думаете, хоть один европейский народ, окажись он в тех условиях, смог бы дать миру такой же сонм новомучеников, как русский народ? Наши новомученики перед всем миром засвидетельствовали повышенную религиозность русского народа. Наша духовная элита оказалась на высоте своего призвания, а весь народ элитой быть не может.

Даже и при Хрущеве, и при Брежневе, когда гонения на православных не прекратились, лишь изменив свою форму, многие русские люди шли за веру если не на смерть, так на очень большие неприятности. И это после нескольких десятилетий массированной тотальной атеистической обработки. А как только коммунисты потеряли власть, так тут же произошёл невероятный расцвет православия. Значит, и за 70 лет безбожной власти русский народ не утратил своей религиозности. Именно советская власть и подтверждает, что стремление жить с Богом в русском человеке неискоренимо.

Парадокс, но даже русские безбожники религиозны. Николай Бердяев писал: «Русские не скептики, они догматики, у них всё приобретает религиозный характер… Материализм был предметом религиозной веры».

Помню, в начале 70-х, когда я ещё учился в начальной школе, меня посетила такая мысль: «Лет через сто Ленина объявят богом». Когда вырос, мне было смешно над своим детским прогнозом. А потом понял, что эта мысль была весьма показательной. Маленький русский мальчик, уверенный, что Бога нет, всё-таки сохранял религиозную структуру мышления. Ленина я тогда считал «человеком без недостатков», в чем меня убедила советская система образования. И мне казалось логичным, что человека без недостатков, когда подзабудется, что он был всего лишь человеком, объявят богом. Я почему-то не сомневался, что Бог людям всё-таки нужен, и если нет того, значит будет этот.

Вывод ни сколько не удивительный, если учесть, что поклонение Ленину в СССР уже тогда приобрело явные черты религиозного культа. Мавзолей самым очевидным образом был объектом религиозного поклонения. Мумия Ленина как бы имитировала святые мощи. Невероятное количество памятников Ленину по всей стране уже невозможно было объяснить необходимостью увековечивания памяти, это были религиозные объекты. Только в нашей небольшой Вологде на улицах стояло 5 памятников Ленину. Ни один самый великий человек ни в одном самом большом городе ни когда не удостаивался более чем одного памятника. Одновременно Ленину была посвящена огромная «житийная» литература, из которой и следовало, что недостатков у него не было. Это уже выше, чем просто святой. Без греха один Бог, а у Ленина в нашем представлении не было грехов. Детишки уже в детском саду учили стихи о Ленине, которые были по сути благодарственными молитвами. Любое недоброе слово о Ленине воспринималось, как дикое кощунство, как самое настоящее «оскорбление чувств верующих». Помню, на закате СССР сотрудница музея Ленина в Ульяновске сказала: «Сейчас уже и Ленина критикуют, ни чего святого у людей не стало». Опорное слово – «святого». Тяжело было это выносить жрице религии Ленина.

Задавленная русская религиозность искала выхода и нашла его в создании новой религии. И марксизм, и дарвинизм, и сам по себе материализм были для нас религией, они требовали веры и поклонения. Структура души русского атеиста оставалась религиозной, а религиозный по своему внутреннему складу человек без религии невыносимо страдает и превращается порою в такое чудовище, каким редко может стать человек по внутреннему складу безрелигиозный.

На Руси всегда была своя, корневая традиция безбожия, небольшая по объему, но ужасающая по сути. Она не была похожа на западный атеизм. К примеру, французский атеист – легкий и веселый. Русский безбожник тяжелый и мрачный. Французский атеист ни чего не принимает всерьёз, русское безбожие мучительно. У французского в глазах пустота, у русского – мрак, за русским безбожием чаще всего стоит трагедия. У французов и религия атеистична, у русских и атеизм религиозен.

Нет ни чего удивительного в том, что самая религиозная в мире страна испытала на себе самый ужасающий натиск воинствующего безбожия. Где выше всего святость, там больше всего бесов. Таков духовный закон. Разрушать западное христианство не имело смысла, оно там и само весьма успешно разлагалось. Русское православие само не разлагалось, напротив, в начале ХХ века Россия переживала духовный подъём, чем и вызвала на себя беспрецедентный натиск бесовской злобы.

Наш современник Александр Дугин как бы подводит итог двухвековым наблюдениям русских мыслителей: «Русская культура в её письменном срезе является продуктом православного конструирования и все смыслы, значения, оттенки понятий и строй нарративов в корнях русской культуры запрограммированы православием». Лучше не скажешь. Этот вывод имеет тем большую ценность, что Дугин отнюдь не является религиозным мыслителем.

Александр Гельевич считает так же: «Нет сомнений, что постепенно идеологический вакуум, оставленный рухнувшей марксисткой идеологией, заполнится православным христианством. Этот процесс ещё в начальной стадии, но трудно предположить, что он резко оборвется. Напротив, всё говорит о том, что он развивается по нарастающей».

Оправдан ли такой оптимизм? Сомнения есть только относительно вестернизированных политических элит России. Пока не вполне понятно, как они поменяют знак и станут элитами национальными, то есть православными. И как наше государство, ныне провозглашенное многонациональным и многоконфессиональным, станет русским и православным. Но что касается русского народа, то сомнений нет ни каких. Русские уже сейчас готовы принять в качестве национальной идеологии только православие и ни каких вариантов рассматривать не будут. Очевидно, и элиты подтянутся, потому что править поперек народа невозможно.

Но не маловато ли у нас верующих? Личный опыт каждого православного свидетельствует, что и на работе, и во всех общественных отношениях он оказывается в окружении людей, весьма далеких от Церкви. Русская Православная Церковь – словно маленький островок посреди безбрежного моря безразличия к вере. И наши западники с удовлетворением констатируют, что согласно данным соцопросов верующих в России всего 4 %. Маловато.

Но кого считать верующими? Согласно данным других соцопросов, людей, которые считают, что Бог существует, в России более 60 %. Это, собственно, и есть верующие, так вот их в России большинство. Можно долго говорить о качестве их веры, но пока важно констатировать, что это не атеисты. А 4 %, видимо, людей воцерковленных. Их действительно не больше, но это элита, а для элиты такая цифра не только не мала, но и, напротив, выглядит весьма внушительно. Либералов-западников в России и вовсе около 1 %, так что православных в четыре раза больше.

Конечно, в число верующих попадут и мусульмане, и протестанты, и индусы, и так далее, включая «абстрактно верующих». Что остается на долю Русской Православной Церкви? Тут мы сталкиваемся с неразрешимой для социологии проблемой – численность Церкви определить невозможно, потому что речь идёт о тайне человеческой души. Здесь даже на самоназвание трудно ориентироваться, потому что сейчас масса людей имеют очень смутное представление о том, что значит быть православным.

Однажды я разговаривал с молодым человеком, который в сети назвал себя православным. Я спросил, что это для него значит, и он ответил: «Во-первых, я верю в Бога. Во-вторых, я русский. По этим двум причинам я и назвал себя православным». Можно ли этого человека считать православным? Не стал бы торопиться с отрицательным ответом.

В этом вопросе приходится ориентироваться на некоторые косвенные данные. Например, согласно опроса фонда «Общественное мнение» 55 % граждан России доверяют Русской Православной Церкви. Что в этом случае надо понимать под доверием трудно сказать, но эти люди бесспорно относятся к Церкви без антипатии и в некоторых вопросах готовы на неё ориентироваться.

Как-то решили мы освятить редакцию. Коллектив – около ста человек. Воцерковленных людей вместе со мной в редакции работало четверо (пресловутые 4 %). Так ведь что интересно – все остальные отнеслись к нашей идее вполне благосклонно и одобрительно. Отрицательно отнесся к освящению редакции только один человек. И то он ни кого не разубеждал, а просто пошёл домой.

В целом в обществе расклад примерно такой. Воцерковленных людей больше, чем людей враждебных Церкви. Между ними – пассивное большинство, оно всегда таким было, и при царе, и при коммунистах. Оно и не может быть иным. Так вот сейчас пассивное большинство настроено к Церкви вполне доброжелательно. Структура души у русских остается религиозной, даже если они не выглядят особо религиозными.

При этом религиозность русского народа постоянно повышается. Положительную динамику в этом вопросе в буквальном смысле видно глазами. Открываются всё новые храмы, и эти храмы тут же наполняются людьми. А на Западе динамика прямо обратная. Храмы закрываются, потому что в них ни кто не ходит.

Религиозный потенциал русского народа ещё далеко не раскрыт, и положительная динамика в этом вопросе позволяет надеяться, что он обязательно раскроется. Русская Православная Церковь будет пополняться за счет тех, кто сегодня относится к православию доброжелательно пассивно.

Консерватизм

Если исходить из ключевого факта – повышенной религиозности русского народа, то все сколько-нибудь значимые характеристики русских становятся вполне понятными и легко объяснимыми. Взять хотя бы пресловутый русский консерватизм. Что это такое?

Это становится понятным в сравнении. Люди Запада – прогрессисты, русские – консерваторы. Прогрессизм основан на представлении о том, что «раньше было хуже», консерватизм исходит из того, что «раньше было лучше».

Следовательно, прогрессисты стремятся как можно быстрее сбросить с себя «груз прошлого», освободиться от предрассудков и пережитков, преодолеть в себе всё, что связывает их с прошлым. Ведь всё это мешает двигаться вперед, к светлому будущему. Сегодня стало лучше, чем было вчера, а завтра будет лучше, чем сегодня. А пережитки прошлого тормозят этот процесс непрерывного улучшения жизни.

Консерваторы, напротив, считают, что раньше было лучше, а потому всё самое ценное из прошлого надо восстанавливать, если оно утрачено, сохранять и развивать, если оно ещё присутствует в нашей жизни. Поскольку жизнь становиться хуже, надо всеми силами тормозить этот процесс ухудшения.

Какое из двух отношений к жизни более адекватно отражает реальность? Для того, чтобы ответить на этот вопрос надо для начала понять то, о чем пишет Игорь Шафаревич: «Представление о «вечном прогрессе» не является каким-то исходным самоочевидным свойством человеческого сознания, оно как раз сравнительно недавно стало господствующим. Раньше историю описывали по-другому, например, как постепенное вырождение, когда на смену золотому веку приходит медный, за ним железный, мудрость и благополучие видятся в древности. Или как вечное повторение одних и тех же циклов…»

Иными словами сама идеология прогрессизма есть следствие прогресса, это новомодное изобретение. В каком же направлении прогрессировала Западная цивилизация? Если эта цивилизация сама себя объявила постхристианской, значит она считает преодоление религии своим базовым признаком. Безбожный разум пытается доказать и себе, и всему миру, что освободившись от религии, которая его сковывала, он тут же улучшит жизнь людей и потом будет всё улучшать и улучшать до бесконечности.

Могут сказать, что жизнь людей на самом деле улучшается, и мы действительно являемся свидетелями прогресса. Но что именно прогрессирует? Научно-технический прогресс сомнений не вызывает. За последнюю сотню лет техника сделала невероятный рывок и это обеспечило людям более комфортную жизнь. Но ведь люди всегда стремились к счастью. Так стали ли они более счастливыми? Нет. А сам человек прогрессирует? Нет. Мы восхищаемся героями древности и понимаем, что «сейчас таких уже не делают». Люди становятся всё более мелкими и ничтожными. Человечество самым очевидным образом деградирует. То есть качество жизни улучшается, а качество личности ухудшается.

Можно просто сказать: в чем-то у нас явный прогресс, а в чем-то столь же очевидный регресс. Но надо ещё спросить: а что важнее? Может быть прогрессирует нечто второстепенное, а самое важное регрессирует? Что для нас важнее: счастье или комфорт? Мы хотим жить в мире героев и святых, или в мире брокеров и дилеров? Отказавшись от веры в Бога, Запад перекрыл для себя единственную дорогу к счастью, которую имело человечество, и теперь утешает себя навороченными техническими игрушками. Запад говорит всему миру: да мы ещё такого понаделаем, что вы все ахнете, да мы вообще к звездам полетим. Вот говорят они это, а глаза у них пустые, в лучшем случае – грустные. И русские им не верят.

Русские более консервативны именно потому что более религиозны. Религиозный человек по определению консервативен, потому что невозможно быть прогрессистом, дочитав Библию до конца и приняв её всерьёз. Последняя книга Библии, «Апокалипсис», рассказывает о царстве антихриста, о царстве кромешного ужаса. Согласно христианским представлениям, таков именно и будет итог развития человечества, то есть прославляемый Западом «прогресс» приведёт людей к чудовищному и омерзительному результату. Люди будут становиться всё хуже, пока подавляющее большинство из них не превратится в законченную мразь. А русские смотрят на этот процесс и говорят: всё к тому идёт. Вот потому-то мы и консерваторы, что не торопимся в этот земной ад. Мы стараемся сохранить в своей жизни всё, что некогда было в ней чистого, светлого, правильного. Мы цепляемся за прошлое, потому что наши идеалы максимально реализованы именно в прошлом, а в будущем нас ждёт явное торжество чуждых и враждебных нам идеалов.

Христианин мог быть прогрессистом разве что на заре христианства, когда молодая Церковь была переполнена радостным ожиданием распространения христианства по всей земле. Впереди было земное торжество христианских идеалов, и христиане ждали, что «будет лучше, чем сейчас». Но в нашу эпоху торжество христианских идеалов уже самым очевидным образом в прошлом, пик религиозности человечество уже явно преодолело, начался спуск, то есть движение к царству антихриста. Конечно, этот процесс нельзя остановить, но ни один христианин не может быть радостным участником этого процесса. Мы хотим хотя бы немного притормозить сползание человечества в бездну безумия, хотя бы в собственной стране, хотя бы в собственных душах. И Россия уже не будет настолько религиозна, насколько была. Наш национальный идеал – Святая Русь – в прошлом. Как же нам не быть консерваторами?

Впрочем, надо понимать, что речь идёт о структуре русской души. Эта структура почти полностью сформирована религией, но проявляет себя далеко не только в связи с религией. Русские консервативны, потому что православны, но даже и переставая быть православными, русские всё равно остаются консервативны. Это проявляет себя по любому поводу и вообще без повода.

Иногда наш консерватизм играет с нами злые шутки. Современная ностальгия по советской власти, идеализация советского прошлого тоже ведь имеет источником наш консерватизм. Русские настолько уверены, что «раньше было лучше», что даже к безбожному периоду в истории нашей страны продолжают тянуться душой. Это явное извращение консервативного принципа. Но что же делать? Вообще, многие недостатки русского народа являются извращенными христианскими добродетелями.

Долготерпение

Русское долготерпение тоже вне всяких сомнений имеет религиозную основу. Не понимая православия, не понять, почему русский народ так терпелив.

Николай Некрасов, любивший русский народ, но плохо его понимающий, недоумевал:

Чем был бы хуже твой удел,

Когда б ты менее терпел?

Вот как было объяснить любезнейшему Николаю Алексеевичу, что «удел» русского народа был бы хуже буквально во всем «когда б он менее терпел». Некрасов, вдохновляемый революционными идеями, являл собой чистый тип русского западника. Все наши революционеры были западниками и только в силу этого были революционерами. А люди Запада ведь терпеть не станут, если их притесняют и угнетают, так они обязательно устроят революцию и добьются таки соблюдения своих прав. Череда революций на Западе начиная с ХVIII века весь их мир поставила с ног на голову. И почему-то именно в это время Запад начал постепенно отказываться от веры в Бога. Религиозность и революционность – два полюса, два диаметрально противоположных настроя души.

Русский народ стал известен своим долготерпением именно потому, что не собирался отказываться от веры в Бога. Русский православный поэт и мыслитель Федор Тютчев писал:

Эти бедные селенья

Эта скудная природа

Край родной долготерпенья

Край ты русского народа

Автора, кажется, не приводит в восторг «край родной долготерпенья». Ведь и селенья у нас бедные и даже сама природа скудная. Тоска. Но как потрясающе заканчивает это стихотворение Тютчев:

Удрученный ношей крестной

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя.

Наша «бедная» и «скудная» Русь оказывается как бы земной родиной Самого Царя Небесного. Ведь и Он, «удручен ношей крестной», и Он немало претерпел за людей, а теперь вот эти русские люди готовы многое претерпеть за Него. Сам Христос как бы сливается с русскими ландшафтами. Здесь Его понимают.

Есть пронзительная русская поговорка: «Бог терпел и нам велел». Сейчас эти слова мало кто произносит без ироничной усмешки, но это ровно постольку, поскольку мы уже воспринимаем эту правду Святой Руси глазами Запада. Что же мы увидим, если посмотрим на русскую поговорку русскими же глазами? Жить на Руси тяжело, но спасительно.

Игорь Шафаревич писал: «Видимо, русское терпение не сводится просто к пассивности, оно оплетается с жертвой. К. Касьянова утверждает: «Терпение – это безусловно наша этническая черта и в каком-то смысле основа нашего характера». Терпение автор понимает как фундаментальную жизненную установку, при которой во взаимодействии человека с окружающей средой – обществом и природой – центр тяжести переносится не на преобразование среды, а на сотрудничество с ней. С этой точки зрения терпение – это отражение неагрессивного взаимодействия с миром, решение жизненных проблем не за счёт насилия над миром, а в основном за счёт внутренних духовных усилий».

Ну да, где-то так. Запад взрывается от малейшего недовольства жизнью, тут же обращая свою агрессию на правящее сословие – это они виноваты. Русский человек воспринимает жизнь иначе: если в моей жизни что-то плохо, значит во мне что-то плохо. Мир не переделать, а себя переделать можно. Как? Как Господь учил. Живи по Божьей правде, и твоя жизнь изменится к лучшему, а что не изменится, то надо вытерпеть. Вот такая «модель неагрессивного взаимодействия с окружающей средой».

Шафаревич продолжает: «Терпение в русской психологии тесно связано с жертвой… Жертва сама по себе обладает святостью… Борис и Глеб принесли себя в жертву, приняли смерть «в подражание жертве Христовой»… В мученичестве Бориса и Глеба нет героизма, преобладает идея жертвы. Подвиг непротивления – русский подвиг».

Русское долготерпение действительно связано с чисто христианской жертвенностью, но не только. Если русский мужик терпел тяжелые условия жизни, не требуя изменения социальных отношений, то тут жерственность в общем-то и не при чем. Тут другая христианская идея – несение своего креста. Православные знают, что Господь каждому дает свой крест, то есть некий набор трудностей, которые человеку необходимо терпеливо вынести. Это могут быть и болезни, и несправедливость, и нищета, и что угодно такое, чего терпеть совсем не хочется, но надо. Православные знают, что Господь ни кому не дает креста не по силам, то есть те трудности, которые нам посланы, у нас всегда есть силы выдержать. Если человек говорит: «Не могу больше терпеть», это обман или самообман, он на самом деле может, просто не хочет. «Терпение лопнуло», - говорят в таких случаях. Но терпение само по себе ни когда не лопнет, человек его разрывает собственными руками. Потому что надоело.

Несение креста – ключевая христианская идея, она неразрывно связана с главным смыслом и целью христианской жизни – спасением души. Бог посылает нам трудности, как средства совершенствования души, как способы очищения души от грехов, это необходимо для приближения души ко Христу, а ведь в этом именно и есть смысл жизни христианина. Терпеливо, безропотно перенося скорби, мы становимся чище, лучше, добрее. И счастливее. Православие - это религия радости, но путь к этой радости лежит через Голгофу. Нет другого пути. А кто не желает терпеть, тот уподобляется Люциферу, предтече всех революционеров. Для таких людей ад начинается уже на земле.

Когда говорят: «Мы не собираемся этого терпеть», - это так современно, так модно, и так безумно, так чудовищно. Не хотите терпеть – дело ваше, но вы просто разрушите собственную жизнь, да и жизнь окружающих тоже. Все революции проходили под лозунгом: «Социальная справедливость любой ценой». И цена эта всегда была катастрофической.

Для христианина принципиальный отказ от терпения означает принципиальный отказ от Христа, а это означает превращение жизни в полную бессмыслицу. Это так чудовищно, что нормальному русскому человеку ни когда бы и в голову не пришло. А «гордый взор иноплеменный» наблюдал за русским долготерпением и презрительно ухмылялся.

Здесь ключевая точка расхождения на полюса Русской и Западной цивилизаций. Человек Запада живёт ради кайфа, ради получения от жизни неограниченного количества удовольствий. Он готов агрессивно и злобно сметать со своего пути всё, что стоит между ним и кайфом, он «не собирается терпеть». Традиционный русский человек живёт ради высшей радости, ради Христа, ради Царства Небесного. И ради этой высшей неземной радости русский человек готов вытерпеть такое, что кажется не дано вытерпеть ни одному народу. Русские люди ни когда не имели больших надежд на то, что их земная жизнь будет достаточно приятна. Здесь – период испытаний, здесь надо всё вытерпеть, и тогда там всё будет прекрасно. Да ведь уже и здесь всё будет гораздо лучше, чем у тех кто «не желает терпеть».

Нередко приходится слышать: «Чего ради я должен это терпеть?» Вопрос отнюдь не риторический и ответ простой: «Того ради мы должны терпеть, чтобы быть счастливыми. Не хочешь – не терпи, но тогда будешь несчастным». Простой пример: человек, который не хочет терпеть трудности семейной жизни, не хочет терпеть недостатки супруга, ни когда не узнает семейного счастья. Такой человек остается гордым, свободным, одиноким и несчастным. То же самое и на работе, и по отношению к друзьям, и по отношению к власти. Человек, который «не собирается терпеть», разрушает все свои отношения. Человек, который хочет «изменить систему», даже если он такой гигант, что ему это удается, в конечном итоге получает систему на порядок худшую, чем та, которую он так вдохновенно разрушал.

Наверное, самый великий христианский дар – это дар принятия. Прими всё так, как есть. Прими, как от Бога, не только радости, но и скорби. Научись с этим жить. Если хочешь что-то изменить, так постарайся изменить к лучшему самого себя. И тогда ты будешь счастлив уже на земле. Хотя, конечно, земное счастье всегда горчит. Прими это. И будешь иметь столько счастья, сколько тебе доступно.

Вот и весь секрет пресловутого «русского долготерпения».

Рабская психология

Ещё Чернышевский вопил о русском народе: «Жалкая нация, нация рабов, с ног до головы все рабы». Современные россияне западники тем более не сомневаются, что русские – «народ вертухаев и рабов».

Игорь Шафарович недоумевает по поводу опусов наших западников: «Зачем понадобилось внушать читателю взгляд, согласно которому русские – это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкавшихся перед сильной властью…, а Россия вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для всего мира».

От этих суждений хотелось бы отмахнуться, как от откровенного вранья, но не получится. Взгляд на русских, как на нацию рабов, хоть и являет собой неоправданное преувеличение, но имеет реальные предпосылки. Это такой сложный клубок, распутывать который надо терпеливо и постепенно.

С одной стороны, русские – народ, обладающий потрясающей внутренней свободой. На сегодня русские едва ли не самый свободный народ в мире. Одна эмигрантка первого поколения, большую часть жизни, прожившая на Западе и хорошо его знавшая, сказала: «Русский может говорить «то, что положено», но думает он всё равно то, что захочет. А вот американец и говорит то, что положено, и думает то, что положено».

Вот ведь какая штука. Ни какими силами русских не заставить думать так, как им предписано. Можно затратить титанические усилия для того, чтобы склонить русского «думать правильно». Он будет кивать и соглашаться, он будет озвучивать лозунги официальной пропаганды и даже делать он будет то, что ему велят, но всё это ни как не затронет его души, он сохранит то отношение к происходящему, какое захочет. Русскую душу практически невозможно отформатировать, она ускользает от любых влияний. Это подлинная внутренняя свобода, которой совершенно лишены люди Запада. Там совершенно нет свободы, хотя вроде бы нет и тоталитарных государств, но и необходимость в них давно отпала, потому что само общество стало тоталитарным. Людей Запада оказалось удивительно легко отформатировать. Государствам больше нет необходимости надзирать за умонастроениями своих граждан, если у кого-то заведутся неправильные мысли, так его толпа порвет на части как минимум в моральном смысле, для спецслужб и работы не останется. Они похожи на школьных отличников, прилизанных и правильных, делающих всё для того, чтобы взрослые были ими довольны. А у нас таких «правильных» всегда презирали.

Даже само существование западников и то уже доказывает, насколько русские свободны. Сверху говорят одно, западники в ответ говорят прямо обратное. На Западе это совершенно невозможно. Попробуйте там сейчас создать общество друзей России, и вы тут же окажетесь в атмосфере такой тотальной общественной нетерпимости, что сто раз проклянете свою инициативу. Да там ведь это ни кому и в голову не придёт. Сказано, что надо ненавидеть Россию, значит надо. Причем, это получается у них очень искренне. Ведь они уже и чувства давно испытывают только такие, какие им предписаны.

Из русских воинствующие безбожники за 70 лет не смогли выбить веру в Бога. А ведь религию искореняли методами жесточайшего государственного террора. И атмосферу общественной нетерпимости вокруг верующих создавали. Верующих убивали, отправляли в лагеря, выгоняли с работы, а порою и из страны. Верующих на каждом шагу позорили, выставляя недоразвитыми идиотами, над ними смеялись, как над ненормальными. Ни чего не помогало. Все 70 лет советской власти значительная часть русских продолжала крестить детей. Жили по принципу «втихаря про себя помолюсь», веру свою не выпячивали, но окончательно и не теряли ни когда. А как только безбожники потеряли власть, русские ломанулись в храмы так, как будто только и ждали такой возможности.

Ну не поддаются русские форматированию, не хотят они вписываться в предписанный стандарт. Мы ходили на партсобрания и первомайские демонстрации, мы читали и слушали доклады о том, что советский народ движется к коммунизму семимильными шагами. Мы не боролись с властью, но мы всегда держали кукиш в кармане. Мы не любили «правильных». И если за кем-то замечали, что он не только говорит, но и думает «правильно», то презрительно от него отворачивались.

Русский человек настолько внутренне свободен, видимо, именно потому, что он религиозен. Католики привыкли подчиняться римскому папе, а мы привыкли подчиняться Христу. То есть они подчиняются человеку, а мы Богу. Человека можно заменить и на другого, а Бога-то ведь ни на кого не заменишь. При этом человек может требовать только внешнего подчинения, а Бог ожидает подчинения внутреннего. Поэтому и свободны мы именно внутренне, а внешне мы можем находиться под железной пятой очередного деспота, но это не отнимает у нас внутренней свободы. Мы и в ГУЛАГе были свободными. Воистину, кто раб Христов, тот не раб уже ни кому.

Поэтому русские так равнодушны к внешним формам свободы, ко всем этим выборам, партиям, парламентам. Поэтому на русской почве все эти изобретения западной демократии превращаются в откровенную карикатуру. Мы не возражаем: пусть будут выборы, партии, депутаты. Но нам над всем этим смешно, вот и получается карикатура. А люди Запада, глядя на это, ухмыляются: русские – народ рабов, они не любят свободы. На самом деле это они рабы, безропотно подчинившиеся омерзительной идеологии антихристианства.

Русскую свободу нельзя истребить, потому что мы её прячем в самом безопасном месте, куда не доберётся ни один тиран – в душе. Ницше говорил: «Восстание – добродетель рабов». А мы ни когда не были рабами, поэтому и не склонны ни к каким восстаниям и революциям, кроме тех случаев, когда российские западники притащили к нам западные изобретения.

Но вопрос о «рабской психологии» русского народа этим не исчерпывается, он гораздо сложнее. Вот, к примеру, ещё в советское время говорили, что в высокогорных чеченских аулах есть много русских рабов. Мы этим возмущались, а потом я себя спросил: не слишком ли хорошие рабы получаются из русских? Ведь чечена рабом не сделаешь. Насмерть его забьёшь, но рабом он всё равно не станет. А русские, значит, становятся рабами. Неужели у нас и правда рабская психология? Ничего подобного. Мы просто ментально православные.

Какую бы тяжелую судьбу не послал нам Бог, мы принимаем её, как крест, который надо нести. Самые тяжелые испытания мы способны принимать, как благо, посланное нам для нашего исправления. Если на русского надели рабский ошейник, он считает, что и это надо вытерпеть ради Христа, ведь над самим Христом богоубийцы не так ещё издевались. Даже если русский и неверующий, он всё равно умеет принимать самые ужасные повороты судьбы как данность, как факт, как то, что надо выдержать.

Конечно, рабство не только физически тягостно, оно ещё и нравственно мучительно, это ужасающее унижение. Но так ли ужасно унижение, как это принято считать в нашем мире? Тысячу лет Церковь воспитывала в русском народе смирение – главную христианскую добродетель. И в других народах тоже воспитывала, но не всегда успешно, а у русских смирение привилось. Церковь учила ни над кем не превозноситься и ставить себя ниже всех. «Кто хочет из вас быть первым, да будет всем слугой». Смирение это ведь способ жить в мире и самим собой, и с окружающими. Смирение это и есть дорога к счастью, оно по сути своей созидательно, а противоположность смирения – гордость деструктивна и разрушительна. Гордость – самый надежный способ изломать жизнь и себе, и окружающим. Гордость и счастье несовместимы.

Проблема только в том, что иные православные привыкают «смиреннословить», охотно называя себя хуже всех, а как до дела дойдёт… До какого дела? До унижения. Подлинное смирение души проверяется в способности переносить унижение. Унижение – это школа смирения. Если православного человека оскорбляют и унижают, если презирают его, издеваются над ним, для него самое время вспомнить, что ещё вчера он говорил: я хуже всех. Ну вот и относятся к тебе так, как заслужил тот, кто хуже всех. Ты сможешь это выдержать? Должен выдержать. Когда Христа унижали, Он ведь мог одним только дыханием уст Своих уничтожить всех Своих мучителей или так их унизить, что они ползали бы у Его ног. Но Христос добровольно принял унижение и вынес его с невероятным достоинством.

Вот тоже урок для нас: унижение надо выносить с достоинством. Если человек сам себя не унизил, если сохранил своё человеческое достоинство, то как бы не унижали его другие, его личность не будет втоптана в грязь.

Рассказывали, как раньше в армии «деды» издевались над салагами. Было у них развлечение, которое называлось «тузик». Салагу ставили на четвереньки, били его ремнем по заднице, а салага должен был при этом тяфкать, как тузик. Человека можно силой поставить на четвереньки, но это они его унижают. Человека можно бить ремнем по заднице, но это делают они. А вот тузиком тяфкаешь уже ты сам, тут уж ты сам себя унижаешь, и только это роняет твоё человеческое достоинство.

Так же и рабский ошейник можно носить с достоинством. Человек со смирением и безропотно может принять свою рабскую долю, он может без жалоб питаться тухлятиной и спать со скотом. Он может без возражений выполнять самую грязную и унизительную работу. Он может молча выслушивать те невыносимо обидные слова, которыми его постоянно осыпают. Это будет хороший раб, вполне удобный для рабовладельца. Но это будет раб, не утративший человеческого достоинства. А вот если он будет ползать перед рабовладельцем на брюхе, вымаливая улучшения условий содержания, он уже сам себя унизит и утратит своё достоинство.

Смирение, покорное и безропотное принятие своей горькой доли, даже если это рабская доля, это высшая христианская добродетель. А вот человекоугодие, которое выражается в холуйстве и раболепстве – это грех. Так же, как и гордость – это грех, а чувство собственного достоинства – добродетель (Подробнее об этом в моей книге «На пути в Дамаск», глава «Гордость. Гордыня. Достоинство»).

Почему из чечена не сделать раба, хоть забей его на смерть? Ему гордость не позволит. Он о себе такого высокого мнения, что мысль о рабской участи для него совершенно невыносима, смерть легче. То есть он раб своей гордости, раб греха. А русский человек и в рабском ошейнике остается свободным. У иного «горного орла» отними только внешнюю свободу, и он становится рабом не только внешне, но и сущностно, потому что внутренней свободы он и ни когда не имел. А у смиренного человека его внутреннюю свободу отобрать невозможно, поэтому он относительно легко переносит изменение своего внешнего статуса на откровенно унизительный. Что внешнее – то перед людьми, а что внутреннее – то перед Богом. Русские люди могут относительно легко переносить рабство, потому что заслужить благоволение Бога для них важнее, чем выглядеть в глазах людей непокорными и несгибаемыми.

Поэтому русские относительно легко переносили жестокость и несправедливость крепостного права. Смирялись перед Богом, считали, что надо всё вытерпеть ради Христа. Что такое «социальный статус» русскому крестьянину вряд ли удалось бы объяснить, а если бы удалось, он сказал бы: это всё ерунда, это не главное.

Поэтому русский народ относительно легко принял советскую власть. Мы ведь ни когда не хотели от власти свободы, мы хотели, чтобы власть поддерживала порядок. И если большевики в конечном итоге начали порядок поддерживать, так и хрен с ними, пусть правят. Основная часть русского народа не отдала большевикам своей души, но проявила покорность. Послал Господь испытание, надо смириться, надо выдержать.

А Запад, уже вконец обезумевший от гордыни, смотрел на это и презрительно кривился: «Страна рабов». Люди Запада давно стали рабами сущностно. Они стали такими хорошими рабами, что их даже расконвоировали и сняли с них ошейники, уже ни куда не убегут. И теперь они на сто ладов прославляют свой «свободный мир». Между тем, в этом «свободном мире» интеллектуальный шаг в сторону считается за побег. Так у них ни кто не делает этот шаг в сторону. Они такие послушные, правильные, стройными колоннами ходят. И автоматчиков с собаками по бокам их колонны нет. Если кто-то из еврозеков сделает шаг в сторону, так его другие зеки на части порвут. Запад превратиться в идеальный концлагерь, где уже и охрана не нужна. Гордый зек дорожит своим внешним статусом. Им дали статус свободных людей, для удовлетворения гордости этого достаточно, а порабощение души для гордеца не имеет значения, этого ж ни кто не видит.

Значит разговоры о «рабской психологии» русских совсем беспочвенны? Не совсем. Нередко приходится встречать у наших явные проявления холуйства и раболепства по отношению к вышестоящим. Это человекоугодие. И это не есть хорошо. Особенно это заметно в церковных структурах. Миряне просто ковриком стелются под ноги священству, священство епископату, епископат – высшей церковной иерархии, а последняя – высшему государственному руководству.

Церковь строится на жестком иерархическом принципе, это не только правильно, но и строго обязательно. Но иерархическое подчинение вовсе не требует, чтобы перед вышестояшими заискивали и лебезили, подобострастно заглядывая в глаза, пуще смерти опасаясь вызвать неудовольствие начальства. Ну поставили тебя на четвереньки, ладно, смирись, может так и надо. Но ты тузиком-то не тяфкай. Так ведь тяфкают. Потому что начальству это нравится. И это доходит порою до полной утраты человеческого достоинства.

В церковной жизни это даже культивируют, это называют «смирением». Но это не смирение, а человекоугодие. То есть не добродетель, а грех. Этого у нас совсем не различают. Спину-то гнуть не грех, гнуть-то её даже надо, потому что спина не гнется только у гордецов. Но как-то у нас совсем не умеют кланяться, не теряя при этом собственного достоинства.

Почему так? Потому что недостатки являются продолжениями достоинств. Русские – едва ли не самый смиренный народ в мире, и это делает нас самым христианским народом. Но смирение отделяет от человекоугодия очень тонкая грань, по внешним проявлениям их порою трудно отличить. Разница между ними выражается в нюансах, оттенках и полутонах. Но массовое сознание всегда и всё упрощает, оно не может различать ни каких полутонов. И вот из смирения люди скатываются в человекоугодие, не чувствуя между ними разницы. Человекоугодие это собственно мутация смирения. Что не мутирует? Всё мутирует. И за некоторые свои очевидные достоинства русский народ расплачивается некоторыми своими столь же очевидными недостатками. Хотя это, конечно, не делает нас «народом рабов». Так мы выглядим только в глазах законченных гордецов.

Нечто подобное произошло ведь и на Западе, только наоборот. Рыцарское начало – лучшее, что породила душа Запада. Рыцарство строится на подчеркнутом личном достоинстве и на личной ответственности как за свои действия, так и за благополучие окружающих. Рыцарь – автономная личность, его верность сеньору условна, а безусловна только верность Христу. Перед королем рыцарь встает только на одно колено, на оба колена рыцарь встает только в храме. Рыцарство – воистину царственное воинство – блистательная школа личного достоинства (Подробнее об этом в моём очерке «Песни меча и молитвы»).

Но личное достоинство отделяет от гордости очень тонкая грань, на практике эту грань порою очень трудно различить. Проявления достоинства и гордости отличаются нюансами, оттенками, полутонами. И вот мы видим, как школа достоинства превращается в школу гордыни, а школа личной ответственности становится школой крайнего индивидуализма. А на выходе получилась цивилизация высокомерных ксенофобов, вконец одуревших от собственной гордыни.

Ни сколько не удивительно, что русские сегодня любят мир средневековой Европы гораздо больше, чем сама Европа. Европа давно уже прокляла собственное средневековье и видит там одни только отрицательные примеры. А мы находим в средневековом Париже рыцарство, и оно нас восхищает. Восхищение рыцарством помогает русскому человеку восполнить наш национальный недостаток - недостаток личного достоинства. Это говорит о том, что русская цивилизация – живая, мы всё ещё учимся, находя примеры для подражания даже в прошлом наших заклятых врагов. Отсюда такой ошеломляющий успех на русской почве Джона Толкина, одного из последних староевропейцев.

Западная цивилизация уже находится в стадии трупного окоченения. Она закоснела в своём высокомерии, она больше не развивается. Постепенное разложение трудно назвать развитием. Запад и раньше не проявлял склонности учиться у других, а теперь окончательно утратил способность к обучению. Достоевский говорил, что Россия ещё скажет своё слово Европе. Федор Михайлович ошибался. Сказать-то мы, конечно, можем что угодно, но они нас не услышат.

Смирение

Есть один удивительный тип святости – юродство. Для Запада юродство совершенно нетипично, Запад для этого слишком гордый. А вот на Руси всегда было очень много юродивых, начиная от Василия Блаженного и заканчивая Ксенией Петербургской. Впрочем, почему «заканчивая»? Я лично знал одного юродивого.

Чем больше я думаю о юродстве, тем больше оно меня восхищает внутренним духовным мужеством. О чем речь? Все православные прекрасно знают, что гордость – самый страшный грех, и все мы по мере сил боремся со своей гордостью, и ничегошеньки-то у нас не получается. То, как тяжело мы переносим унижения, постоянно свидетельствует о том, что гордость в нас, хоть и подзадавленная, но всё-таки продолжает жить. Как избавиться от гордости? Это в общем-то несложно: надо просто отречься от всего, чем человек может гордиться, и тогда гордости в душе будет зацепиться не за что. Но ведь нет же ни чего сложнее, это же практически невозможно. Так вот юродивые смогли совершить невозможное.

Они отреклись от всего, что питает в душе гордость, отдав себя на поругание и посмеяние миру. Их внешний вид чаще всего вызывает брезгливость. Их поведение порою так же заставляет брезгливо морщиться. Смирение – противоположность гордости, но мы ведь и «смирением» умудряемся гордиться. То есть ведём себя «смиренно» и тащимся от самих себя. Юродивые держат себя отнюдь не «смиренно», они как правило, напротив ведут себя нагло, вызывающе и даже по-хамски. Глядя на юродивого, ни кто не скажет: «Какой смиренный человек, наверно, святой». Напротив, скажут: «Дурак какой-то». И юродивые охотно подтверждают репутацию дураков, умного слова от них не услышишь, они несут всякую чушь и поступки совершают дурацкие. Юродивых совсем не за что похвалить, святостью от них отнюдь не веет. Их очень трудно отличить от сумасшедших и даже от бесноватых. Они как бы и не возражают, можешь, дескать, и бесноватым меня считать, только не хвали меня, не подкармливай мою гордость.

Другие типы святости красивы. Мученик, которого отдают на съедение львам или расстреливают на Бутовском полигоне, красив. Преподобный монах-аскет с тихим светом, льющимся из глаз, красив. Тем более красив святой благоверный князь, который храбро бросается в битву за веру. Даже князь-страстотерпец, позволяющий себя убить, только бы не стать убийцей, красив. Юродивые не только не красивы, они вызывающе безобразны и даже отвратительны. И этого эффекта они добиваются сознательно.

Какая же это потрясающая победа над гордостью! Какого невероятного смирения требует этот путь к Богу. И русский народ, породивший столько юродивых, есть воистину народ смиренный, хоть это и не про каждого из нас. К юродству, конечно, способны единицы, но православный русский человек способен восхищаться юродством, а это само по себе уже о многом говорит.

Но и мутации, которым подвергается смирение на русской почве, тоже многоразличны, и речь не только об искушениях человекоугодия.

Сам факт существования русских западников и русофобии самих русских уходит корнями в русское смирение, то есть обусловлен повышенной русской религиозностью. Православный человек регулярно, на каждой исповеди привыкает говорить о том, какое он, собственно говоря, дермо. Церковь учит нас много не думать о своих достоинствах и добродетелях, а вот о своих грехах нам предписано думать как раз много. С целью их исправления, разумеется, а не с целью пошлого и бессмысленного самобичевания. Говоря светским языком, православие предполагает и развивает обостренную самокритичность.

Надо ли удивляться тому, что часть русских людей начинает бить себя левой пяткой в грудь и поливать дермом самих себя: мы, русские, ни чего не стоим и ни на что не годимся. В Европе живут мудро и правильно, а у нас всё через задницу. И психология-то у нас рабская, и свободу-то мы не любим, и к тирании склонны, и во всем буквально отстали от просвещенного Запада. Мы вообще какие-то недоделанные, так надо нам всему учиться у цивилизованных людей, иначе так и вымрем во мраке невежества.

Наше западничество – это ведь проявление смирения, пусть и в извращенной форме. Это самообличение и покаяние, пусть и проявленные не к месту и не по делу. На такое способен только очень религиозный народ. Наши западники – чаще всего безбожники, но структура души у них остается религиозной. Гордые народы, к тому же пестующие в себе гордыню в качестве высшей добродетели, совершенно не способны к такому национальному самоуничижению. У них это может быть уделом одиночек. У нас – целая тенденция.

Владимир Мединский писал: «Одна из важнейших особенностей нравственно мятущегося русского интеллигента – поиск и обличение собственных пороков… Волна «обличающих» самих себя статей, литературных произведений и мемуаров поднялась в конце XVIII столетия и достигла апогея в середине-конце XIX века. Эта линия самокритики и самоотрицания очень хорошо видна во всех культовых произведениях того времени от «Путешествия из Петербурга в Москву» и трудов Новикова, до произведений Чаадаева, Чернышевского, Герцена».

Разумеется, это извращение смирения и готовности к покаянию, но извратить можно только то, что имеешь. Если бы русский народ не прошёл через многовековую школу исповеди, так и не была бы русская интеллигенция столь вызывающе русофобской.

Религиозный человек, теряя веру, хоть и сохраняет религиозную структуру души, но неизбежно извращает суть и смысл религиозных принципов. Во-первых, каяться можно только в своих собственных грехах, а уж ни как не в грехах всего своего народа. Каяться в чужих грехах – пошлость и глупость. Во-вторых, в это «смирение» уже тихой сапой прокрадывается гордыня. Если русский человек называет свой народ «нацией рабов», этим он как бы дает понять, что уж сам-то он, конечно, не раб, иначе и не сподобился бы столь дивного прозрения. Он-то, конечно, поборник свободы, то есть стоит выше типичных грехов собственного народа. В-третьих, покаяние не должно приводить к самоотрицанию, и уж тем более отрицанию собственного народа, потому что это ведёт к отчаянию, а отчаяние – само по себе грех. В-четвертых, покаяние не должно быть публичным, иначе оно превращается в позу, в любование собственным «смирением» и самокритичностью. В публичной сфере человек поневоле начинает думать о том, как он выглядит перед людьми, а если человек кается, то он должен думать лишь о том, как он выглядит перед Богом. Между тем, половина русской литературы – такое вот публичное покаяние.

Короче, смотреть на наших западников – смешно и противно. Но если к ним присмотреться, то становится очевидно, что души у них очень русские, только сильно покалеченные.

А как всё это выглядит в глазах людей Запада? Сомерсет Моэм писал: «В русских глубоко укорено такое свойство, как мазохизм. В жизни русских большую роль играет самоуничижение… Они смиряются с унижением, потому что унижаясь, получают ни с чем не сравнимое чувственное наслаждение».

Какой же болван этот Моэм. Воистину, человек Запада совершенно не способен понять другую, незападную психологию. Даже имея достаточно проницательности для того, чтобы заметить те черты, которые в русских действительно есть, они интерпретируют их, исходя из чисто западных установок, а это ведь откровенно глупо.

Неужели не понятна разница между мазохистом и храбрецом? Мазохист наслаждается болью, храбрец не боится боли, хотя и не получает от неё ни какого удовольствия. Каждая честная искренняя исповедь причиняет боль, потому что вполне естественно испытывать боль, заглянув в бездну собственной греховности. Да и после любой ссоры признать свою вину и попросить прощения – это больно, потому что гордость страдает. Но мы идём на эту боль, потому что понимаем, что только так и надо жить. А человек Запада, глядя на это, криво ухмыляется: если вы добровольно и регулярно причиняете себе боль, значит вы испытываете от этого удовольствие, а иначе зачем? В западную голову даже мысль не может придти, что человек делает то, от чего не получает ни малейшего удовольствия. Они-то четко запрограммированы лишь на то, чтобы бесконечно себя радовать, и они уверены, что все такие.

Русским чужд национализм

Трудно найти народ менее склонный к национализму, чем русские, и это опять же имеет своим источником православие. Русским совершенно чужда национальная гордыня, ни один народ мы не считаем хуже себя, ни к одному не испытываем ненависти. Фундаментом польского, к примеру, самосознания является две большие ненависти – к немцам и к русским. Для немцев все славяне недочеловеки. Британцы ни когда не считали покоренные народы равными себе, даже Киплинг, не худший из британцев, всё же пишет про покоренные народы как про «наполовину бесов, наполовину людей». Некоторые народы британцы полностью истребили, например, тасманийцев. Чего их жалеть, этих полубесов, они же всё равно не люди. Даже украинцы, бывшие русские, всё своё национальное самосознание строят на ненависти к москалям. Отнимите у украинцев эту ненависть, и вы увидите, что ни каких украинцев в общем-то и не существует.

Русские ни одному народу ни когда не платили ненавистью за ненависть. Поляки русских ненавидят, а мы почему-то всегда уважали поляков. Мы любим польскую литературу, польскую музыку, польское кино. Того самого Адама Мицкевича, который говорил, что «у русских глаза насекомых», в России всегда очень высоко ставили. А кто у нас не знает полонез Огинского? Кто не считает Шопена великим композитором? Романы Генрика Сенкевича, Станислава Лема, Анджея Сапковского имеют среди русских огромное количество поклонников. И военные таланты поляков, их невероятную храбрость, в России всегда очень высоко ставили. И это всё в ответ на лютую, закоренелую русофобию поляков.

Поляки, конечно, могут сказать, что русские причинили им слишком много зла. Да что вы такое говорите? А поляки русским ни какого зла не причинили? До моей родной Вологды, к примеру, не дошли ни монголо-татары, ни французы, ни немцы. А вот поляки дошли и пролили в Вологде реки крови. Как завоевали русский Смоленск забыли? Как захватили всю Малороссию, включив её в Речь Посполитую под названием княжества Русского? Как устроили геноцид украинцев? Поляки украинцев вообще за людей не считали. И сейчас не считают. Хамы, быдло, пся крев (пёсья кровь) – лучших слов хохлы от поляков не слышали.

Но русские почему-то не помнят полякам зла. А поляки помнят русским зло. Поляки – народ склонный к национализму, а русские к национализму совершенно несклонны. Для поляка «гонор» - добродетель. А ведь это просто гордость, то есть смертный грех. Не случайно, попав в русский язык, слово «гонор» сразу же приобрело отрицательное значение.

А, может быть, немцев, объявивших русских «унтерменшами», русские в ответ тоже объявили недочеловеками? Я вас умоляю. Русские всегда уважали немцев за их пунктуальность, за любовь к порядку, за технические таланты. Даже вторая мировая ни чего не изменила в уважении русских к немцам.

А к украинцам русские разве когда-нибудь относились с ненавистью в ответ на их ненависть к москалям? Над хохлами у нас максимум добродушно подтрунивали, но ни какой ненависти или презрения к ним ни когда не испытывали, хотя украинцы постоянно нас провоцируют. Украинские анекдоты про москалей сочатся такой ядовитой злобой, что гадюк можно травить. Среди русских анекдотов вы не найдете ни одного антиукраинского.

А как у нас в России всегда любили Францию. Но ведь французы ни когда не любили русских, и в хоре западной русофобии французский голос всегда был хорошо различим. Но у нас этого как будто не замечали. «Париж увидеть и умереть» - вопль русского сердца.

Париж, кажется, удовлетворяет любые запросы и предпочтения русской души. Для одних там есть Нотр Дам-де-Пари, для других – «Мулен Руж». Для одних – аббатство Сен-Дени, для других – Эйфелева башня. Для одних – кладбище Пер-Лашез, для других – кладбище Сен Женевьев-де-Буа. Для одних коньяк «Камю», для других писатель Камю. Для одних Париж – это город тамплиеров, для других - город импрессионистов. Для одних – столица великих христианских королей, для других – столица Великой Французской революции. И этот список далеко не исчерпывающий.

Русские любят тех, кто не любит русских. Мы любим своих врагов. Есть ли на свете народ более христианский? Есть ли на свете народ, который на ту волну ненависти, которая обрушилась сегодня на русских, не ответил бы такой же волной ненависти? А ведь у нас в ответ на русофобскую истерию, ни какой еврофобии не появилось. Даже слово «еврофобия», кажется, я сейчас придумал. Слова не было, потому что не было понятия. Так может держать себя только народ, вообще не способный ненавидеть ни один народ на свете. Ко всем народам русские относятся с интересом и с любопытством, мы у всех готовы учиться и ни кого не склонны поучать.

А среди народов России есть ли хоть один, к которому русские относились бы с презрением и высокомерием? Ну есть у нас анекдоты про чукчей, но эти анекдоты вполне добродушны и совершенно беззлобны. Вспомните тональность этих анекдотов, и вы поймете, что человек, который их рассказывает, ни когда не сможет ударить чукчу. Чукча из анекдотов, как ребенок – несмышленый и забавный. Так же у нас относятся и ко всем малым народам России – покровительственно, как к людям, которых мы должны оберегать.

Игорь Шафаревич писал: «Отличительной чертой русских всегда было стремление не покорять, а научиться жить вместе. Вместе и с природой, и с народами вроде мордвы, с которыми мы жили рядом и в эпоху «Повести временных лет» и которые и сейчас в русском государстве имеют свой парламент и своего президента. Этот стереотип поведения работает со сбоями только когда мы соприкасаемся с народами, стереотип поведения которых включает именно господство, будь то немцы или чеченцы».

Последнее замечание очень важно. Русские, как народ, чуждый национальному высокомерию, иногда плохо переносят национальное высокомерие других. Только этим и объясняются бытовавшие у нас антикавказские настроения. Кавказцев били тогда, когда они вели себя нагло и высокомерно, когда они смотрели на русских так, как будто они наши господа, а мы их рабы. Но открою вам тайну: русские всегда были очарованы кавказской культурой. Вспомните, как ещё в XIX веке русские офицеры на Кавказе щеголяли в черкесках и с горскими кинжалами. Мы не столько насаждали там свою культуру, сколько перенимали их культуру. И сейчас в русских городах на каждом шагу кафе с кавказской кухней. Мы на самом деле любим кавказцев, и если они ведут себя прилично, так и мы к ним со всей душой.

Но вот Ленин писал: «Мы, великороссы, угнетающие большее число наций, чем какой-либо другой народ…» Воистину, у Владимира Ильича не было ни стыда, ни совести. Ленин был классическим русским западником и, соответственно, классическим русофобом, как, впрочем, и его кумир – Карл Маркс. Русофобы могут быть сколь угодно умными и образованными, но по сути своей они совершенно иррациональны. Анализируя реальность, они видят не то, что показывает им разум, а то, что диктует им ненависть. Соответственно, они не видят того, что есть, а видят то, чего нет.

Русские ни когда не угнетали ни один народ. Если на эту тему и можно откопать несколько фактов, то это эксцессы, а не тенденции. А уж считать, что русские превосходили в качестве угнетателей другие народы… Зная, что творили англичане с ирландцами, шотландцами, валлонцами, то есть что вытворяли классические угнетатели, из одного только этого можно понять, что русские ни когда не были склонны угнетать другие народы.

Но вот в 90-е пошли разговоры о «русском фашизме». И разговоры эти по уровню бесстыдства высоко поднялись над планкой, которую в своё время установил Ленин. Россия фактически оказалась под властью еврейских банкиров, и в это самое время пошли разговоры о том, что русские – прирожденные махровые антисемиты. Было не очень понятно, как мы, антисемиты, почти всю власть над собой отдали евреям?

Нам постоянно тыкали в нос «Русским национальным единством», организацией действительно антисемитской. Вот только создал эту организацию еврей Березовский. То есть одни шестерки Березовского создали РНЕ, а другие шестерки Березовского вопили о русском фашизме. Схема вполне узнаваемая, в истории уже обкатанная.

Так есть ли в России антисемитизм? Есть немного, хотя и не зашкаливает. Но, во-первых, уж только бы не Западу, породившему нацизм, попрекать русских антисемитизмом. А, во-вторых, антисемитизм существовал во все эпохи и у всех народов, среди которых жили евреи. Отсюда понятно, что антисемитизм не характеризует ни один народ, он возникает из характера еврейского народа. Евреи – народ очень своеобразный и отношение евреев к другим народам тоже очень специфично. Евреи, привыкшие жить среди чужих, выработали по отношению к ним определенную модель поведения. Антисемитизм – естественная и даже неизбежная реакция на эту модель, то есть на отношение евреев к гоям (Подробнее – очерк «Еврейский вопрос» в книге «Русские вопросы»).

В отношении русских к евреям нет ни чего специфически русского, мы ни когда не относились к евреям хуже, чем другие народы. Тот же Ленин, внук еврея выкреста, числился у нас русским дворянином и даже писал: «Мы, великороссы…» И то, что еврей Левитан – это великий русский художник, ни у кого в России сомнений не вызывает. Но кому-то именно русских захотелось выставить махровыми антисемитами. Это очень нечестно. Но какой честности ждать от ксенофобов?

Русские не склонны к насилию

Николай Данилевский писал: «Ни когда занятие народом предназначенного ему поприща не стоило меньше слез и крови… Русский народ или занимал пустыри, или соединял с собой путем исторической, ни сколько ненасильственной ассимиляции такие племена, как чудь, весь, меря или как нынешние зыряне, черемисы, мордва, не заключавшие в себе ни зачатков исторической жизни, ни стремлений к ней, или наконец принимал под свой кров и свою защиту такие племена и народы, которые уже потеряли свою национальную самостоятельность, или не могли долее сохранить её, как армяне или грузины».

Это ведь факт уникальный и потрясающий: русские создали величайшую в мире империю почти вообще без насилия. Мы ни когда и ни с кем не вели войну за территорию, а в итоге получили территории больше всех. Для создания самого большого в мире государства русским ни разу не пришлось напасть ни на одно государство.

Можно, конечно, сказать: так уж вышло, что, расширяя свою территорию, русским и воевать было особо не с кем, то есть в этом нет заслуги русских. Но речь совсем не о заслугах, а о характеристиках. И за словами «так уж вышло» явственно проглядывает Премудрый Промысел. Бог поместил зародыш русского народа в такой среде, что мы смогли колонизировать огромные пространства почти совсем без насилия, распространяясь, мы не наталкивались на такие стены, которые необходимо было проламывать. Русский народ формировался и вырастал в таких условиях, когда для обеспечения своего исторического бытия ему совсем не требовалось применять насилие по отношению к другим народам. Русские ни когда не находились в условиях такой исторической необходимости, которая волей-неволей воспитывает в народе агрессивность и склонность к насилию. Вот мы этих качеств и не имеем. Слава Богу.

А если бы русский народ формировался в окружении крепких государств, стали бы мы воевать с ними за территорию? Понятно, что этот вопрос обречен остаться без ответа. Но, похоже, дело не только в том, что Бог даровал русским возможность ненасильственного распространения, похоже, что мы ни когда и не имели склонности к агрессии. В отличии, к примеру, от германцев. Германцы – прирожденные агрессоры, и вынуждала их к агрессии далеко не только историческая необходимость, но и непомерное самомнение. То, что русские не склонны к агрессии тесно связано с тем, что мы не склонны к национализму. В русских нет желания над кем-то господствовать, кого-то покорять. Чего не скажешь о германцах.

Федор Тютчев писал: «Немецкий гнет – не только гнет политический, он во сто раз хуже. Ибо он исходит из мысли немца, что его господство над славянином – это естественное право. Отсюда неразрешимые недоразумения и вечная ненависть».

Об этом же позже писал Николай Бердяев: «Немцам свойственна воля к могуществу и склонность к насилию… Русские движутся не волей к власти и могуществу. Русский народ по духовному своему строю не империалистический народ… И вместе с тем это народ колонизатор, он создал величайшее в мире государство… Германская и русская идеи противоположны. Германская идея есть идея господства, преобладания, могущества, русская идея есть идея коммунитарности и братства людей и народов».

Это ведь совершенно бесспорно. Впрочем, фактов на эту тему так много, что в них и запутаться нетрудно. Россия всю свою историю воевала, и не всегда легко понять, кто первый начал и кто к чему стремился. Из истории нашей страны можно надергать фактов, которые при умелой и недобросовестной интерпретации можно представить как доказательства извечной агрессивности России. Но давайте объясним с чем мы сравниваем.

Как создавались другие империи? Римская империя родилась из агрессии и насилия по отношению ко всем народам, до которых смогла дотянуться. Насильственность не была неким побочным эффектом формирования империи, она была способом её формирования. Империя Карла Великого была сплошным и непрерывным насилием по отношению к своим же германцам. Только с саксами Карл воевал 30 лет. Как потом создавалась Британская империя и рассказывать не надо. Только агрессия, только насилие и ни чего больше.

А из чего родилась империя Чингисхана? Из неудержимой страсти к могуществу и господству – разрушение государств, безжалостное кровавое покорение других народов, были способом существования этой империи. То же можно сказать и про Османскую империю, которая сметала на своем пути все государства, покоряла, а потом веками угнетала все народы, которые только встретились на пути османов.

Скажите, процесс появления Российской империи хотя бы отдаленно напоминает хоть один из этих примеров? Все империи родились из моря крови. Кроме Российской. Но чтобы уж совсем-то ни капли крови не пролить, так конечно, не бывает. Но не глупо ли на фоне приведенных примеров попрекать Россию Кавказской войной, которая велась с народами, добровольно принявшими русское подданство, а потом взбунтовавшимися? Какое государство стало бы терпеть наглый мятеж собственных подданных? Нелепо попрекать русских покорением Крыма, который был гнездом профессиональных разбойников, ни на один год не оставлявших в покое сопредельные русские территории. Можно ещё припомнить нам войны с Османской империей, как будто османы сами не были кровавыми завоевателями и как будто мы отбирали у них исконные османские земли. Тогда уж надо и Ермака Тимофеевича попрекнуть тем, что он напал на миролюбивого хана Кучума. Только надо сначала полюбопытствовать к какому из коренных народов Сибири принадлежал Кучум?

Конечно, не всё в истории России было безупречно и не всегда Россия была права в отношениях с другими государствами. Сейчас патриоты очень любят повторять, что Россия ни когда ни на кого не нападала. Это неправда. Нападала.

Семилетнюю войну с Пруссией начала Россия. Прусский король Фридрих и не думал на Россию нападать и ни чем нашей стране не угрожал, у него и в германских землях проблем хватало. И Суворов в Италии воевал с французами не потому что Франция на нас напала. Мы первыми напали на французскую армию. И позднее русские сражались с наполеоновскими войсками под Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау, Фридландом вовсе не потому, что Наполеон напал на Россию. Это мы на него напали.

Все эти войны не красят Россию, и вызваны они были вовсе не нашими национальными интересами, а комплексом неполноценности русских монархов, которым очень хотелось принимать активное участие в делах Европы, чтобы европейцы признали нас за своих. Но европейцы за своих всё равно нас не признали, так что русские солдаты совершенно напрасно проливали свою кровь на полях Европы.

Но у всех этих войн, в которые Россия ввязалась по доброй воле, есть одна общая черта – ни разу это не была война за территорию. В это трудно поверить, это даже кажется совершенно глупым, но Россия действительно не видела целью ни одной из этих войн приобретение новых территорий. Ну не привыкли у нас вести войны за территорию, не так наша страна создавалась.

А вспомните, как Россия сражалась с османами за сербов и болгар. Кого смогли, русские освободили, пролили реки русской крови, а потом просто ушли и всё. А к себе присоединить освобожденные территории? А свои войска там поставить? А зачем? Россия же не для себя старалась, а ради братьев-славян. Найдете ли вы в истории других государств примеры такого же национального бескорыстия?

В советский период нашей истории всё стало уже по-другому. Советский Союз был явно и бесспорно агрессивным государством. Ещё до второй мировой СССР первым напал на несколько стран, причем именно с целью захвата территории. По ходу второй мировой СССР захватил практически всю Восточную Европу и поставил там свои оккупационные войска. Советские коммунисты говорили, что они – освободители, что они помогли народам Восточной Европы сбросить иго нацистов. Но если в XIX веке русские помогли болгарам и сербам сбросить османское иго, так помогли и ушли, после чего могли с чистой совестью называть себя освободителями. А тут освободили и не ушли, так что народы Восточной Европы могли с полным правом считать, что немецкая оккупация просто сменилась советской оккупацией.

И позже СССР вел себя в точности так же. К примеру, в Афганистане СССР силами спецназа совершил переворот, посадил марионеточное правительство, а потом, якобы по просьбе этого правительства, ввел в Афганистан войска.

И весь мир говорил о том, что русские – агрессоры. Но это были не русские, а советские. СССР – не другое название России, а принципиально другое государство, и советский народ – не другое название русского народа, а сущностно другой народ. То, что советский народ имел ту же этническую основу, что и русский, это как раз не принципиально. Народ делают таковым ценности, некие жизненные установки, которые этот народ выводит для себя на первый план. Так вот советские ценности не просто отличались от русских, но были им диаметрально противоположны. Русский народ был народом-богоносцем, советский народ – народом-богоборцем. А если в области религии поменять плюс на минус, то тут же меняются все производные. И вот народ, совершенно чуждый агрессии, становится народом-агрессором.

Для коммунистов самой главной целью была мировая революция, и Россия была для них лишь дровами, которые надо поджечь для того, чтобы разгорелся мировой пожар. Этим и объясняется повышенная агрессивность Советского Союза, склонность к захвату территорий или установлению контроля над ними. В русской душе для этого нет ни каких предпосылок, а советская психология вся от начала и до конца строится на агрессивности.

Остается лишь вспомнить, что коммунистическая идеология – чисто германское изобретение, на русской почве она ни когда не смогла бы родиться. Русский народ был завоеван коммунистами-западниками и тут же попал в переделку по западным лекалам. Сколько бы Советский Союз не противопоставлял себя капиталистическому Западу, на самом деле он реализовывал одну из западных социальных моделей. Советская агрессивность – чисто западная агрессивность, в ней нет ни чего русского.

Остатки русского народа находились тогда под жесточайшим коммунистическим игом, само слово «русский» было под запретом. Так что нелепо говорить, что русские тогда на кого-то нападали.

Но Запад привык все проделки советских коммунистов списывать на русских, им так удобнее. Так что советский период сильно испортил в этом смысле репутацию России. А когда начались боевые действия на Украине, репутация России, как агрессивной страны, получила, казалось бы неопровержимое подтверждение. Россия, давно уже освободившаяся от коммунистического ига, напала на сопредельное государство. Тут уж, вроде, не поспоришь. Но тут-то как раз легче всего поспорить.

В 1918 году Россия стерпела и приняла тот факт, что украинцы это оказывается не русские, а совсем другой народ. Хрен с вами, раз уж вам так хочется. В 1992 году Россия стерпела и приняла, что у этого нерусского народа теперь будет своё государство. Пусть будет, раз уж вы об этом мечтали. Россия стерпела и приняла даже тот дикий факт, что в составе Украины оказались чисто русские земли, где ни каким украинским духом ни когда и близко не пахло. Чего хотела Россия в обмен на своё долготерпение? Да всего лишь дружественных отношений с новорожденным славянским государством. Неужели это много? Но уже и на это в конечном итоге не претендовали. Не хотите вы быть нашими союзниками, так не становитесь хотя бы союзниками наших противников. Уже ни чего не хотели от Украины, кроме многовекторной политики. И даже этого хотели не просто так. Гнали на Украину газ по льготным расценкам, они и по этим расценкам не платили, да ещё и транзитный газ подворовывали. И это терпели. Обогреваясь российским газом, Украина непрерывно изрыгала проклятия в адрес России, притесняла русских на своей территории, преследовала русский язык. И это терпели. Всё ещё надеялись хотя бы снизить градус враждебности Украины по отношению к России. Неужели эта политика долготерпения, готовность все унижения оставлять без последствий, хоть чуть-чуть свидетельствует об агрессивности России?

И вот Янукович, которого при всем желании невозможно было считать пророссийским президентом, сделал некоторые, очень робкие, телодвижения в пользу России. И Запад тут же с опорой на горстку украинских националистов совершил государственный переворот на Украине. Вот это был момент агрессии. Запад совершил ни чем не прикрытую агрессию в отношении Украины с тем, чтобы в дальнейшем развивать агрессию в отношении России. Разом пошли прахом двадцатилетние усилия российской дипломатии. России было предложено реагировать по принципу: «Обосрали – обтекай». Но у наших терпелка, наконец, сломалась, и в ответ на западную агрессию мы забрали Крым, который спелым яблоком упал к нашим ногам, потому что фактически ни когда и не был украинским. Ну и ещё малость поддержали повстанцев Донбасса. Если Запад может поддерживать Киев, то почему Россия не может поддерживать Донецк? В Донецке власть незаконная? Но если в Киеве изгнали законно избранного президента, так и в Киеве тоже власть незаконная. Всё симметрично, и не мы первые начали. Но Россия тут же была объявлена агрессором.

Но Запад не успокоился и на этом. Вооружив Украину, они подготовили нападение на Крым и Донбасс. Укропы уже и награды изготовили «За возвращение Крыма». Русские всего лишь ударили на опережение. И тут весь Запад завопил, что Россия развязала войну.

Мы проявили бесконечное долготерпение и смирение по отношению к Украине. Но мы терпим лишь до тех пор, пока есть смысл терпеть. Если смысла терпеть больше нет, нашим противникам напоминают, что мы не пацифисты. На Западе это уже ни кому не объяснить, но хотя бы мы сами должны понимать, что Россия всего лишь ответила на агрессию со стороны Запада.

Православная деловая этика

Когда социализм почти повсеместно исчез, казалось, что в слове «капитализм» больше нет смысла. Ведь теперь везде капитализм, то есть рыночная экономика. Но есть мнение, что под капитализмом надо понимать не любую экономическую модель, основанную на рыночных отношениях, а только ту, которая порождена психологией и ментальностью западной цивилизации.

Игорь Шафаревич писал: «В конце XVIII и в XIX веке был создан новый экономический уклад, сделавший экономику западных стран во много раз продуктивнее. Это то, что обычно называют капитализмом. Основой было полное освобождение экономики от контроля общества – государства, гильдий, цехов, церкви и даже совести… Производитель должен думать только о наиболее возможном доходе…, поэтому полностью подчиненная законам рынка экономика по необходимости игнорирует иные требования жизни, такие, как чувство справедливости или сострадания… Макс Вебер пишет: «Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а всё существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни». Он подчеркивал «иррациональность подобного образа жизни». Тресты, банки, акционерные общества не имеют уже ни каких человеческих целей. Мерой их успешности является доход.

Если в Англии ещё в эпоху Тюдоров и Стюартов бедность рассматривалась, как несчастье, которому общество обязано помочь, то после английской революции отношение резко меняется. Бедных рассматривают, как преступников, им надо не помогать, а карать их, в крайнем случае – исправлять суровыми мерами».

Мы уже настолько привыкли к тому, что экономика – это территория волков, что слова Игоря Ростиславовича могут вызвать даже недоумение: а разве не всегда и не везде так было, и разве возможно иначе? Но, оказывается, это очередной пример того, как Запад выдал собственный стиль жизни за общечеловеческий. Шафаревич продолжает: «Конечно, и в традиционном обществе существовали жадность, стяжательство и ростовщичество. Но принципиальная разница заключалась в том, что господствовавшая идеология их осуждала, а не пропагандировала в качестве добродетелей, называя жадность экономией, а стяжательство предприимчивостью».

В этом и дело. Беда не в том, что человек грешит. Все грешат. Беда, когда человек грех и за грех не считает. И уж совсем беда, когда человек начинает считать грех добродетелью. Так, например, с гордостью. Так же и со стяжательством. На рынке и у них, и у нас полно оголтелых и совершенно бесстыжих стяжателей, но у нас на них традиционно смотрели косо, а у них – с восхищением. Не случайно английская экономика начала становиться окончательно бесчеловечной со времен английской революции, которая в отличии от французской революции вовсе не была безбожной. Лидеры английской революции были людьми весьма религиозными, Оливер Кромвель без Библии на груди и в бой не ходил. Но они были протестантами, а протестантская сотериология объявила богатство признаком праведности. Дескать, чем больше денег человек заработал, тем больше он угодил Богу. Ведь Бог справедлив и богатство дает только за примерное поведение, как они считают. Соответственно, по лохмотьям нищего они опознают великого грешника. Если Бог не дал человеку денег, значит, Он отвернулся от него за его грехи, и добропорядочным христианам вполне естественно брезговать нищим. Это у нас говорят: «Бедность – не порок», а у них бедность считают самым страшным пороком.

Русский человек, воспитанный в православии, смотрел на экономическую проблематику совершенно по-другому. Мы, воспитанные на представлениях об универсальности западной модели, порою с трудом верим в то, насколько другими были предприниматели в царской России.

Жил у нас в Вологде незадолго до революции замечательный русский предприниматель Христофор Семенович Леденцов. Так вот на его могильном памятнике высечен главный принцип его экономической деятельности: «При наименьшей затрате капитала принести возможно большую пользу большинству населения». В этой емкой формуле чувствуется и прижимистость, практичность Леденцова, который стремился ни на один проект не потратить ни одной лишней копейки, но одновременно и его человечность, побуждавшая видеть главной целью своей деятельности пользу населения. Западный предприниматель мыслит совершенно по-другому, он просто умножает свой капитал, всё, что с него можно при этом спрашивать – чтобы он не нарушал закон. Польза населения его совершенно не волнует, его деятельность полностью оправдана появлением новых нолей на его банковском счете.

У нас после крушения советской власти начали утверждаться такие же точно представления. Однажды молодой наглец отжал предприятие у старого хозяина. Старый ему сказал: «Леша, так нельзя». А Леша ответил: «Это ни где не написано». Понимаете, да? Если ни один закон не предписывает Леше иметь совесть, то и говорить не о чем.

Конечно, и раньше всякое бывало, но одобряемая модель экономического поведения совершенно не походила на современную. Прочитайте под этим углом зрения «Лето Господня» Ивана Шмелева. Отец Шмелева был купцом. То есть занимался деятельностью, направленной на извлечение прибыли. По современным представлениям, он ни о чем кроме прибыли не должен был заботиться. Но вот на именины купца Шмелева его работники испекли для него огромный пирог, который вчетвером несли на носилках. А на пироге была надпись: «Хозяину благому». Работники любили своего хозяина за то, что он всегда о них заботился. Купец Шмелев без прибыли не оставался и был человеком небедным, но не в этом был смысл его деятельности, а в том, чтобы создать маленький мир, в котором все относятся друг к другу по-христиански и заботятся друг о друге. Цель православного предпринимателя – созидание. Не только созидание бизнеса, как хорошо отлаженного механизма, хотя и это само по себе радует. Но главное – создание некой общности людей, которые очень рады, что они вместе, которые дорожат принадлежностью к этой общности. Пусть твои работники улыбаются тебе навстречу. Пусть внутри твоей команды льётся меньше слез, чем в среднем по России. И пусть ваша совместная работа приносит пользу людям.

И в наше время нормальный русский взгляд на предпринимательство пробивает себе дорогу. Как-то один богатый человек, хозяин большого бизнеса, сказал: «Деньги – лишь побочный продукт хорошей работы». То есть деньги не цель, это лишь побочный продукт, а цель в том, чтобы сделать жизнь вокруг лучше.

И я, признаться, ни когда не мог понять людей, которые приходят на рынок только для того, чтобы зарабатывать, ни чего не создавая. Вот, скажем, есть цепочка из трёх посредников. Если тебе удастся вклиниться в эту цепочку в качестве четвертого звена, ты можешь заработать хорошие деньги. Но ты усложняешь жизнь людей, влияешь на рост цен, и не несешь людям ни чего хорошего. Ты ведь просто коптишь небо. Зачем ты живешь? Человеку Запада такой вопрос и в голову не придёт. Он скажет: «Я зарабатываю деньги». Он совершенно искренне не может понять, о чём тут ещё говорить.

А я и мошенников ни когда не понимал. Как можно спокойно жить, зная, что за тобой тянется длинный шлейф из слез и проклятий? От того, что ты делаешь, всем плохо и ни кому не хорошо, кроме тебя самого. Так как же тебе-то может быть хорошо? Чисто русское недоумение.

Но есть и недоумение чисто западное: как можно иметь совесть и при этом не разориться? А можно. Русские пробовали, получалось. Был в старой Вологде один православный торговец. Утром в воскресение он всегда шёл на литургию и запирал свою лавку. А ведь воскресное утро было самым бойким с точки зрения торговли временем, то есть ради веры он откровенно пренебрегал своей выгодой, упуская покупателей и теряя прибыль. Так сказал бы любой практичный предприниматель, но ни чуть не бывало. Возвращается наш лавочник с литургии, а у запертых дверей его лавки уже стоят в очередь покупатели и рассуждают меж собой: «Лучше немного подождать, пока он из храма вернется, зато купим товар подешевле и лучшего качества, чем у других». Благодаря своей всем известной честности, прибыль он всё-таки не терял.

Вот держит человек лавку. Зачем? Понятное дело, чтобы деньги зарабатывать. Без денег, конечно, не проживешь, но, может быть, его главная цель в том, чтобы радовать людей качественным и недорогим товаром? Можно ведь и так жить. Если знаешь, что твоя работа дарит людям радость, так ведь и у самого на душе радостно. Может быть в этом и есть главная прибыль православного предпринимателя – радость в душе. Такой лавочник не нахамит, не обвесит, не подсунет покупателю какую-нибудь дрянь под видом хорошего товара. Он теряет на этом деньги? Но его честность составляет основу его деловой репутации, а репутация в свою очередь конвертируется, обращаясь в деньги.

Не будем лукавить, иногда честность приносит прямые убытки. Можно отказаться от мошеннических схем зарабатывания денег и терять на этом очень много. Можно взять себе за правило ни кого не обманывать, а тебя будут обманывать все, кому не лень. Можно отказаться от недобросовестных методов конкуренции, а конкуренты тем временем и не подумают быть добросовестными. На всем этом можно потерять половину прибыли. Но, может быть, надо вовремя остановиться и спросить себя: есть ли разница между миллиардом и двумя миллиардами? Почти ни какой. Можно быть владельцем пяти ресторанов, а можно иметь их десять. Ни чего не меняется. Можно иметь два дома, а можно четыре, всё равно ведь больше, чем на одной кровати человек спать не может. Так стоит ли торговать душой ради удвоения капитала?

Чисто русская поговорка: «Всех денег не заработаешь». Из-за своей честности можно, конечно, и вовсе разориться, но люди, торгующие по принципу «не обманешь – не продашь», разоряются ни сколько не реже, при этом ещё и душу свою губят. Так уж лучше разориться от честности. При этом русский миллионщик, разорившись, может махнуть рукой и сказать: «Брошу всё, отпущу себе бороду и бродягой пойду по Руси». Западный бизнесмен, разорившись, может и застрелиться, чего православный предприниматель ни когда не сделает. Вот, вроде бы, и те, и другие богачи, а отношение к деньгам совсем разное. У нас совесть всё ещё является экономической категорией, они этого просто не поймут.

Мы, жертвы западного воспитания, порою очень смутно представляем себе, какими были русские люди при царе. Я, признаться, был потрясён, когда узнал одну историю из эпохи становления новой судебной системы при императоре Александре II. Один богатый человек нанял присяжного поверенного, то есть адвоката, для ведения своего дела и заплатил ему гонорар раз в десять больше обычного. Об этом стало известно, и газеты тут же завопили: «Неумеренный гонорар – это самый настоящий подкуп». Сначала я не мог понять, как это клиент может подкупить собственного адвоката? А потом понял, что у тех людей была совсем другая логика. В их представлениях присяжный поверенный всегда должен быть на стороне правды и в суде отстаивать только правду. А неумеренный гонорар ему могут заплатить только за то, что бы он встал на сторону неправды, то есть его подкупили.

Западная правовая система, ныне и у нас повсеместно торжествующая, строится на принципиально иных представлениях. Адвокат должен защищать не то, что он считает правдой, а только интересы клиента. Адвокат по закону обязан придерживаться той линии защиты, которую избрал для себя клиент. Если клиент признал свою вину, тогда адвокат строит защиту на смягчающих вину обстоятельствах. Но если клиент настаивает на своей невиновности, то и адвокат обязан доказывать его невиновность даже в том случае, когда адвокат сам уверен в виновности своего клиента. Адвокат, конечно, может отказаться от дела, но закон ему это не предписывает. То есть адвокат вполне может быть профессиональным подлецом, действуя при этом в рамках закона.

Полторы сотни лет назад русские люди совершенно этого не понимали и не принимали. У них в голове не укладывалось, как это может профессиональный юрист, выступая в суде, оправдывать преступника, заведомо зная, что его клиент - преступник. Это же значит торговать собственной совестью, и неумеренный гонорар явно об этом свидетельствует. Сейчас скажите об этом Генри Резнику, долго же он будет хохотать. Сейчас не может быть такого понятия, как «неумеренный гонорар». Знаменитый адвокат может получать хоть в тысячу раз больше обычного адвоката, это считается лишь признаком его профессионализма. Который, как правило, сводится к умению оправдывать заведомых преступников. Это бессовестно, но вполне законно. Закон и совесть окончательно разделились, когда количество заработанных денег стало единственным критерием успеха и достаточным оправданием собственного бесстыдства. Но ведь это совершенно не по-русски.

В своё время Макс Вебер написал книгу «Протестанская этика и дух капитализма». Но до сих пор нет книги под названием «Православная деловая этика». И если «дух капитализма» - нечто совершенно чуждое православному духу, то как же тогда называется рыночная экономическая модель, которая основана на православных ценностях? В русском языке до сих пор и слова такого нет. Пора бы уже разобраться в этом вопросе и четко, по пунктам сформулировать, чем наши принципы экономической деятельности отличаются от западных.

Говорят, что православие тормозит экономическое развитие России и что, отказавшись от православия, мы сможем заработать больше денег. Это правда. Но за это придётся заплатить душой. А русские на это ни когда не пойдут. Я надеюсь.

Проторусская органика

Мы убедились в том, что все базовые качества русского народа являются производными от православия. Даже наши не лучшие качества так или иначе являют собой искажения и мутации христианских добродетелей. А иные свойства русской души, которые кому-то кажутся слабостями, если посмотреть на них с православной точки зрения, оказываются нашими сильными сторонами.

Почему русская душа почти целиком сложена только из того, что можно найти в православии? Дело в том, что русского народа без православия ни когда и не существовало. Само понятие «русский народ» впервые упоминается в наших летописях в XII веке, а крещение Русь приняла в Х веке. То есть, едва родившись и даже ещё только рождаясь, русские уже были православными.

Но тут нас ожидает вариант вопроса о том, что было раньше, курица или яйцо? Русские такие, потому что они православные, или русские православные, потому что они такие? Удивительно, но справедливо и то, и другое. С одной стороны, русский народ целиком и полностью сформирован православием, а с другой стороны православие так хорошо прижилось и сохранилось в нашей национальной среде именно потому что русский народ, ещё не будучи даже окончательно сформированным, уже обладал теми качествами, которые словно специально были подобраны под задачу хранения православия. Дохристианская проторусская органика уже обладала теми свойствами, которые сделали русский народ чрезвычайно чувствительным и восприимчивым к православию. Русский народ, ещё только рождаясь, уже безошибочно почувствовал в православии свою веру, потому что всё в этой вере отвечало его органическим потребностям, склонностям, свойствам, а прижившись на русской земле, православие начало развивать и наполнять смыслом эту проторусскую органику.

Народы Востока (китайцы, японцы, индусы, арабы) оказались совершенно нечувствительны к проповеди Евангелия и в основной своей массе не приняли Христа. Христианство среди этих народов так и осталось уделом крохотных групп, хотя миссионерские усилия в эти народы были забиты немалые. Видимо, ментальная структура этих народов, какими бы разными меж собой они не были, совершенно не совпала с христианством.

Народы Запада приняли христианство довольно легко, но усвоили очень неглубоко и вскоре начали искажать христианство «под себя», то есть приспосабливать Евангелие к собственной ментальной структуре. Многое в западной структуре оказалось чуждым ортодоксии.

Философский гений греков помог им выразить и сформулировать ортодоксию. Для греков ортодоксия была органична, поскольку она и выросла из их души. Казалось бы, греки и должны быть главными хранителями православия. Но греки – народ не государственный, за всю свою очень длинную историю они так и не оказались способны создать собственное сильное государство. А как народ может защитить свою веру, если он и сам себя защитить не в состоянии? Видимо, судьба греков в том, чтобы подчиняться Риму. А чья власть, того и вера. И вот мы уже сотню лет наблюдаем, как Константинополь дрейфует в сторону Ватикана. Современный греческий экуменизм – это предательство православия.

Православие больше не кому хранить, кроме русского народа. А русские как раз идеально соответствуют этой задаче. О чем речь, что это за проторусская органика?

Славяне плюс финны

У нас хорошо знают, что славяне, будущие русские, расселялись по территории, заселенной финскими племенами, но кажется, не вполне осознают глобальность этого факта для русской судьбы. Я, например, всю жизнь прожил в Вологде, а ни кому не известно, что означает название нашего города. Город, конечно, построили славяне, но они дали ему название реки, на которой его строили, а вот почему так называется река – ни кто не скажет. И вся Вологодская область усеяна топонимами, значение которых неизвестно: Вожега, Вохтога, Тарнога, Вытегра и т.д. То есть мы, говорящие на одном из славянских языков и в силу этого считающие себя славянами, живем на земле совершенно неславянской.

Николай Данилевский писал о финских племенах: «Славяне ни когда их не покоряли, с самого начала истории племена их являются в дружном союзе с племенами славянскими и сообща кладут основание государству. Но более сильное племя поглощает их естественным путем ассимиляции».

Финны были не в состоянии создать государство, а славяне оказались вполне к этому способны, поэтому и государство оказалось славянским. Куда же делись финны? Ведь их ни кто не истреблял. Они ни куда не делись. Они внутри нас. Финны просто растворились в славянском населении. То есть русские это уже не совсем славяне. Это славянофинны. И это факт фундаментальный для понимания характера русского народа.

Николай Бердяев писал: «Немцы давно построили теорию, что русский народ – народ женственный и душевный в противоположность мужественному и духовному немецкому народу. Мужественный дух немецкого народа должен овладеть женственной душой русского народа… В действительности русский народ всегда был способен к проявлению большой мужественности… В нем было богатырское начало… Всякий народ должен быть мужественно-женственным, в нем должно быть соединение двух начал. Верно, что в германском народе есть преобладание мужественного начала, но это скорее уродство, и это до добра не доводит».

Действительно, есть народы, которые воплощают в себе преимущественно мужское начало. А есть народы, которые воплощают в себе преимущественно женское начало. Чистокровные славяне не так уж сильно отличаются от германцев, они так же, как и германцы – носители преимущественно мужского начала. А вот финны самым очевидным образом – носители женского начала. В итоге суровые агрессивные германцы по делу и без дела бросаются на всё, что шевелится, а пассивные и незлобивые финны, кажется, для того и созданы, чтобы на них бросались. Сами понимаете, ни одна из этих двух моделей поведения не выглядит оптимальной.

Но вот по-германски суровые славяне слились с «созерцательными и всегда немного грустными финскими феминоидами» (А.Дугин). И родился прекрасно сбалансированный народ – русские. В русском народе суровое германо-славянское мужество сочетается с мягкостью и нежностью женского финского начала. Русские – не женственный народ, он лишь более женственный по сравнению с германцами, в которых их мужественность действительно доходит до уродства. Можно сказать, что русские – народ андрогинный. Поэтому русские создали по-мужски очень сильное государство, и поэтому наше государство по-женски ни когда не было агрессивно. Поэтому в нас есть мужское богатырское начало, которое сочетается с женским смирением и долготерпением. Поэтому и русская семья всегда строилась не на жестком подчинении женщины мужчине, а на дружбе и солидарности между ними.

Я много раз поражался тому, как тонко и точно сбалансирована православная вера, как красиво и безупречно в ней всё уравновешено, как гармонично наша вера сочетает в себе мужское и женское начало. И вот хорошо сбалансированный народ встретился с идеально сбалансированной религией. Не удивительно, что этот народ и эта религия слились в единое органичное целое. Православие многое объяснило русским в самих себе и далее развивало наш народ в единственном возможном для него направлении.

Востоко-Запад

У России есть одна особенность, происхождение которой нам вряд ли дано понять. Это то, о чем пишет Николай Бердяев: «Противоречивость и сложность русской души может быть связана с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории – Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное».

Факт, который констатирует Бердяев, сомнений не вызывает, Россия действительно нечто среднее между Востоком и Западом. Вот только непонятно, откуда в нас Восток? Когда и где успели нахвататься? Запад наш сосед, с которым мы с древности взаимодействовали, пока и вовсе не поступили к нему в ученики. Но Восток мог влиять на Русь разве что по ходу монголо-татарского нашествия, а ведь речь совсем не о том Востоке, который принес на нашу землю Батый. Монголы и тюрки, конечно, влияли на русских, но Русь заметно превосходила завоевателей по уровню развития, они не могли научить нас «думать по-другому», потому что сами вообще не привыкли думать. Мы были обречены влиять на них куда больше, чем они влияли на нас.

Между тем, с великими цивилизациями Востока русский народ в процессе своего формирования совершенно не соприкасался. На нас ни как не могли влиять ни китайцы, ни японцы, ни персы, ни индусы, ни арабы. В тот период, когда русский народ созревал и формировался, мы не имели вообще ни какого представления о классическом Востоке. Если где-то на каком-то базаре и встречались, то уж повлиять друг на друга ни как не могли.

Бердяев пишет: «Сосредотачиваясь, углубляясь, замыкаясь в самом себе, созидался человеческий ум на Востоке. Расширяясь во вне, излучаясь во все стороны, борясь со всеми препятствиями, развивался он на Запад». Вот этот Восток, столь непохожий на Запад, несёт в себе Русь – самоуглубленный, созерцательный, чуждый экспансии. Восток – это мир ускользающих смыслов, и это точно про нас. Знаменитое тютчевское «умом Россию не понять» затаскали до дыр но так и не поняли. Дело вовсе не в том, что Россия вообще ни каким умом не постижима, дело в том, что Россию не понять западным умом. Русь невозможно уложить в четкие латинские формулы. Как бы мы не старались, всё равно остается недосказанность, нерастолкованность, противоречивость.

Недавно пытался разобраться с Конфуцием и понял, что Конфуций ближе к Руси, чем к Западу. Запад просто превратил учителя Куна в сборник афоризмом, в набор банальных прописных истин, совершенно лишенных глубины. Американский президент Джефферсон посидел с ножницами над «Новым заветом», вырезал оттуда все мысли, с которыми он согласен, наклеил вырезки в тетрадку и, предъявив эту тетрадку, сказал: «Это моё христианство». Они со всеми так обходятся, и с учителем Куном обошлись так же. У них всё просто, логично, линейно, двухмерно. Им, чтобы понять восточную мысль, надо сначала превратить её в западную мысль.

Русский человек пыхтит над Конфуцием и понимает, что он тут чего-то глобально не понимает. Учитель Кун говорил, что главное не в словах человека, а в его поступках. Но мы-то имеем дело со словами учителя, и даже если его ученики рассказывают нам о его поступках, это всё равно слова. И если слова ни чего не значат, зачем тогда записывать их на бумаге и зачем их потом читать? Но чтобы читать между строк, надо чтобы кто-то написал эти строки, и чтобы считывать подтекст, надо иметь текст. В этом и смысл восточной мудрости, а вовсе не в том, что там изложены великие истины. До истин надо добираться самому.

И вот китайцам уже третью тысячу лет всё никак не наскучит постигать глубину учителя Куна. А человеку Запада вполне достаточно брошюрки «Конфуций за 90 минут». Русские же и существуют всего тысячу лет, но даже в столь юном возрасте, мы уже понимаем, столкнувшись с восточной мудростью: здесь глубина, которую мы вряд ли постигнем, так что не стоит заниматься профанацией. А Запад с простодушием дегенерата профанирует всё, до чего дотянется.

Русский мудрец Федор Тютчев сказал: «Мысль изреченная есть ложь». Это очень по-восточному и очень по-русски. Запад же только тем и занимается, что «изрекает мысли».

Смотришь на русского человека и недоумеваешь: «Откуда у парня китайская грусть?» Русские не учились у Конфуция. Мы впервые узнали о его существовании, когда в русской душе было уже поздно что-то менять. Почему мы смотрим на него, как на загадку, загаданную специально для нас? Да и Конфуций – лишь пример.

Возьмите хоть классические японские трехстишия. В каждом столько смысла, что его и на странице не изложить. Где японец ограничится тремя строчками, там европеец напишет поэму. И в этой поэме будет меньше глубины, чем в трехстишии. А русский человек, значит, способен понять японцев? Николай Касаткин (святитель Николай Японский) был очень русским человеком. И вот японцы включили его в число «семи великих самураев». Люди Запада появились в Японии на несколько столетий раньше русских, но ни один такой чести не удостоился.

Впрочем, святитель Николай Японский – великий человек, а ваш покорный слуга просто погулять вышел. Но вот по поводу моего очерка, посвященного Абхазии, один абхаз написал: «Потрясающее проникновение в глубину абхазского национального духа». Ну… Я старался. Да просто я русский человек, и Восток тянет меня к себе, как магнитом.

Так откуда в нас это? Цивилизации Востока значительно старше русской цивилизации, и цивилизация Запада, пусть и не настолько, но всё же старше русской. Может быть поэтому, пытаясь в себе разобраться, мы в первую очередь думаем о том, кто и когда на нас повлиял. Но, очевидно, дело вовсе не во влиянии, а просто мы «такие родились». Личность конкретного человека формируется отчасти воспитанием, а отчасти некоторыми врожденными свойствами. Похоже, и восточно-западная комбинация качеств русского народа сложилась ещё в доисторическом прошлом, когда ни о каком русском народе ещё и речи не шло, но уже существовали те этнические элементы, из которых он позднее возник.

С «влиянием Запада» тоже ведь всё непросто. Мы привыкли считать, что Русь своротил на западный путь Петр I. Но после Петра в России было ещё много монархов, и ни один из них обратно не повернул, то есть дело тут вовсе не в личности Петра, а в том, что русские элиты весьма благосклонно восприняли вестернизацию и отказываться от неё не хотели. Какие-то глубинные пласты русской души откликнулись на вестернизацию, как на нечто своё, родное, близкое и понятное. И любовь к Франции ни кто ведь среди русских не насаждал, да любовь и невозможно насадить. Просто подобное тянется к подобному.

Безусловно, у Западной и у Русской цивилизации есть общие «гены». Видимо, арийские «гены». Русские такие же арийцы, как и германцы, с чем и германцы не спорят. У Руси и у Запада есть общие корни, этим и объясняется то, что у Руси есть так же и западная доминанта.

А вот что касается нашей восточной доминанты… Арийцы, судя по всему, тоже были очень разные. Разве индус похож на германца? Дело, полагаю, не только в том, что, расселяясь на разных территориях, они смешивались с разными народами. И это, конечно, имело значение, но, видимо, те арийцы, которые пошли в Европу, и те арийцы, которые пошли в Азию, изначально отличались, потому и пошли в разные стороны. Мы ни чего об этом толком не знаем, но эта версия многое объясняет в судьбе народов. И, видимо, проторусские, ставшие позднее этнической основой нашего народа, являли собой некую «серединную» ветвь арийского племени, сочетая в себе черты как западных, так и восточных ариев. И тот Восток, который живет в нас, он оттуда, из нашего арийского прошлого. Восточное начало заложено в русских очень глубоко, на генетическом уровне. Как, впрочем, и западное начало.

В очередной раз поражает удивительная сбалансированность русского народа. Восточное и западное начала в нашей душе так же уравновешены, как мужское и женское начала. Восток созерцателен, Запад экспансивен. Восток стремится к глубине, к поиску бесконечно ускользающих смыслов, он весь на оттенках и полутонах, на недосказанности, на подтексте. Запад не глубок, зато он четкий, внятный и прозрачный. Он всегда стремится структурировать и себя самого, и всё вокруг себя. Запад предельно логичен, все доступные ему смыслы он всегда старается выразить в четких чеканных формулах. Восток, порою, тонет в собственной глубине, растекается, теряет форму. Запад – гений формы. Он, как старый конь, который «борозды не испортит, но и глубоко не вспашет».

Так вот русская душа сочетает в себе и то, и другое. Все достоинства и недостатки Востока соединяются в нас с достоинствами и недостатками Запада. При этом достоинства усиливают друг друга, а недостатки вполне могут друг друга нейтрализовать. Могут в том случае, если мы осознаем кто мы.

Воистину, русские это народ золотой середины. Так вот, православие тоже религия золотой середины. То есть русские православны по самой структуре души. Не удивительно, что православие так легко и органично вписалось в русскую душу.

Ортодоксия для максимально адекватного выражения нуждается одновременно и в западном, и в восточном подходе. Наши догматы – это чеканные формулы, в которых изменение одной только буквы приводит к недопустимым искажениям. Где речь идёт о четких отточенных формулах, там нужен западный подход. Одновременно догматы содержат в себе такую глубину, для выражения которой не обойтись без восточного подхода. Все ереси пришли с Востока, Запад эпохи вселенских соборов всегда был строго ортодоксален. Восточные отцы в поисках глубины порою очень сильно плутали, а голос православных папских легатов на вселенских соборах всегда звучал в защиту ортодоксии. Легаты Рима и понять не могли, чего это восточные мудрилы опять какую-то нелепость выдумали. Но без восточного стремления к поиску глубины христианская догматика ни когда не могла быть сформулирована. То есть Восток обеспечивал глубину содержания, а Запад охранял строгость формы.

Но Запад всё стремится сделать предельно логичным, а ортодоксия этого совершенно не терпит. И вот во втором тысячелетии христианской эры, когда папы окончательно зазнались, начали появляться одна за другой специфические латинские ереси, плоды западного рационализма. Ортодоксия иногда требует предельно внятных формулировок, но некоторые вопросы оставляет недоговоренными, как бы невнятными, и это мудро. Например, отношение к еретикам. С одной стороны, любого, кто исповедует Христа Богочеловеком мы считаем христианином, то есть в том числе и еретиков. Но с другой стороны, еретики отлучены от Церкви. А не знаете, как это христианин может не принадлежать к Церкви? Западная часть моей души требует конкретного ответа на этот вопрос, но восточная часть моей души подсказывает, что тут не надо добиваться конкретики. В итоге вопрос «спасутся ли католики?» уже тысячу лет висит в воздухе.

Запад не мудрит: где заканчивается духовная власть папы, там и граница Церкви, а вне Церкви нет спасения. Что не ясно? Кураев как-то мудро заметил: «Богослову не стыдно говорить «не знаю»». А вот католическому теологу было бы невыносимо стыдно сказать «не знаю». Они ж там все невнятности как орехи щелкают: на Аристотеля положат, Фомой Аквинским надавят – щелк, и готов ответ на любой вопрос. И с еретиками они разобрались графически красиво и предельно внятно. В центре круг – Католическая Церковь, вокруг этого круга – Православная Церковь, потом – протестанты, потом иноверцы всех мастей в строгой иерархии. В центре полнота истины, по мере удаления от центра истины всё меньше, но не сказать, что бы её совсем не было. Просто, понятно, легко запомнить.

Без Востока нет полноты Истины, так же как и без Запада. Но русские православные люди, восточно-западные люди, самим своим существованием восполняют эту недостаточность. Русским доступны и внятность Запада и глубина Востока. Русские как будто специально созданы для православия.

Характер государства

Запад всегда тяготел к демократии. Восток всегда тяготел к деспотии. Русские, как и во многих других отношениях, находятся посередине. У нас есть традиции демократические, но есть и традиции деспотические. В итоге русская деспотия ни когда не была настолько жестокой, как восточная, но она у нас всё-таки была.

Восток тяготеет к хаосу, Запад к структуре. Для того, чтобы удерживать порядок на Востоке, требуется гораздо более суровое, жесткое, порою откровенно жестокое государство, иного люди Востока просто не поймут, и начнется общий распад. Люди Запада несут структуру в своей душе, то есть сверху на них давить слишком сильно в общем-то и ни к чему. Внутренняя структура людей Востока очень слаба, они не склонны сами наводить порядок, загонять их в порядок приходится кнутом и хорошо, если не железом.

На Западе власть вырастает как бы из глубины народа, на Востоке власть всегда есть сила внешняя по отношению к народу, она вырастает не из народа. Хорошо, если власть дается от Бога, а то ведь всяко бывает.

Кажется, в истории Запада мы найдем немало примеров жесткого, авторитарного правления. Но там – другое . Диктатура – это ведь совсем не деспотия. Диктатура – частный случай демократии. Подразумевается, что диктатор выражает волю народа напрямую, минуя установленные демократические процедуры. Даже абсолютная монархия, которой в России ни когда не было, по сути своей демократична. Подразумевается, что народ отрекся от своей воли и передал её монарху.

То, что ни какой демократии не может быть даже в теории, а на практике её тем более ни когда и ни где не было, разговор отдельный (подробнее об этом в книге «Русский смысл»). Но на Западе власть действительно вынуждена больше считаться с народом. В России власть редко считается с народом и с непривычки не слишком убедительно это делает. Там людей приходится больше уговаривать, у нас людей чаще принуждают. Да русские ведь и не возражают против жесткого государственного принуждения. Если на Западе люди готовы сражаться за «хартию вольностей», то нам всякие такие хартии без надобности.

Бердяев писал: «У русского народа была огромная сила стихии и сравнительная слабость формы. Русский народ не был народом культуры по-преимуществу, как народы Западной Европы, он был народом откровений и вдохновений, он не знал меры и легко впадал в крайности. У народов Западной Европы всё гораздо более детерминировано и оформлено, всё разделено по категориям и конечно. Не так у русского народа, как более обращенного к бесконечности и не желающего знать распределения по категориям».

У немца порядок растворен в крови, он будет держаться порядка, даже если его и не сильно к этому принуждать. У русского в крови порядка нет, нас если не держать в жесткой узде, так мы распояшемся до таких степеней, что самим тошно станет.

Бердяев продолжает: «Известна склонность русского народа к разгулу и анархии при потере дисциплины. Русский народ не только был покорен власти, получившей религиозное освящение, но он так же породил из своих недр Стеньку Разина, воспетого в народных песнях… Анархизм есть главным образом создание русских… Может поражать противоречие между русской анархичностью и любовью к вольности и русской покорностью государству… У народа анархического по основной своей устремленности было государство с чудовищно развитой и властной бюрократией… Такова особенность русской судьбы».

«Противоречия», так поражавшие Бердяева, на самом деле очень легко истолковать. Народ по своей глубинной сути хаотический и анархический может выжить только приняв над собой власть «чудовищной бюрократии». Русский народ это если и не понимал, то интуитивно чувствовал. Ощущая слабость собственной формы, народ вполне осознавал, что кто-то ведь должен придать ему форму, и форма эта должна быть непременно жесткой, иначе русскую стихию в рамках не удержать. Казалось бы, трудно ждать от народа мудрости, но русский народ интуитивно мудр. Он понимает свои слабости и не возражает против тех жесткостей, которые их компенсируют.

Ещё усматривают противоречие в том, что русский народ с одной стороны любит власть буквально взасос, а с другой стороны ненавидит власть всеми силами души. Это не вписывается в западную логику, но если понять русскую реальность, то окажется, что ни какого противоречия тут нет. Русские любят власть из благодарности за то, что она обеспечивает порядок и безопасность. Почему бы и не любить то, что дает тебе выжить? Но власть у нас по необходимости суровая, а иногда она суровая и сверх необходимости. А это ведь раздражает и надоедает, порою просто выводит из себя. Русский бунт это и есть тот самый «выход из себя».

Если революция западного образца это попытка социального переустройства, то русский бунт – это просто нервный срыв. Он потому «бессмысленный и беспощадный», что ни какого смысла и не ищет, и если уж «терпелка сломалась», то пощады не жди. «День да мой», - вот и вся логика.

Русский человек понимает необходимость государственных оков, но иногда он от них устает. Отсюда русская склонность к разгулу. Напиться, подраться, выпустить наружу весь свой дикий хаос, в кои-то веки ни чем его не сдерживая – это русская потребность, вызванная усталостью от принудительного порядка, а порядок у нас всегда принудительный. Русская любовь к воле это любовь к мечте: хорошо бы послать всех на хрен и жить как хочется, да нельзя. Но ведь кому-то это удавалось. Вон Стенька Разин – вольный был человек, красиво погулял. И народ слагает песни про Стеньку. А потом опять тянет своё тягло.

Говорить, что русские должны «учиться демократии» - это полная глупость, к тому же преступная. Русский народ тысячу лет вырастал в то, во что вырос, другими мы не станем. Специфика русского народа требует жесткой власти, править у нас по-западному, значит погубить Россию, всё развалится. Дело не в том, что русские по какой-то своей прихоти «любят тиранию». Русские просто понимают, что иначе у нас ни как.

Грустно, да? Но нет худа без добра. Суровость российской власти – это неизбежная плата за потрясающую внутреннюю свободу русского народа. Но ведь наша внутренняя свобода доведёт нас до полного бардака. Значит, чтобы сохранить свою внутреннюю свободу, мы должны принять внешнюю несвободу. Чтобы оставаться «народом откровений и вдохновений», а другой судьбы у нас нет, мы должны смириться перед внешней силой государства. За всё надо платить.

При этом именно наша внутренняя свобода обеспечивает нашу религиозность. Искренне любить Бога может только внутренне свободный человек, при этом внешняя несвобода тут вообще ни какой роли не играет.

Наш внутренний хаос помогает нам оставаться живыми людьми, не превращаясь в механические игрушки, в которые кто захочет, тот и играет. Если бы русская душа имела жесткую структуру, её давно бы уже накачали чуждым для нас содержанием. А так – начинают накачивать, а структуры-то и нет ни какой. И ни хрена не получается.

Константин Аксаков писал: «На Западе души убивают, занимаясь усовершенствованием государственных форм, полицейским благоустройством. Совесть заменяют законом, внутреннее побуждение – регламентом. Даже благотворительность превращается в механическое дело».

За своё внешнее благоустройство Запад расплачивается омертвением душ. А русские за возможность сохранять души живыми расплачиваются внешней неустроенностью. Платить-то всё равно придется всем, и тут уж для кого что важнее.

А вообще порядок и хаос не противостоят друг другу, как добро и зло. О русском хаосе интересно рассуждает Александр Дугин: «Хаос – это состояние, где сосуществуют возможности, которые в состоянии порядка исключают друг друга. Это и есть беспорядок. Хаос содержит в себе порядок, как нечто включенное в него самого, тогда как порядок не содержит в себе хаоса… Поэтому от порядка иногда веет смертью и стылостью… Хаос содержит в себе всё одновременно. В нем всё предельно энергично, живо, узнаваемо, но ускользающе. Наше социальное пространство – хаотическое и безграничное, … где действуют только парадоксы. Хаос как предпорядок – это источник всей жизни, потому что в нем в неразделенном состоянии содержатся энергии и концепции всех вещей… Сияющий хаос – не отрицание логоса, он есть отрицание исключительности логоса… Империя сияющего хаоса – удивительная, могущественная, загадочная, парадоксальная, совершенно непонятная ни для кого, даже для самих русских».

Со многим я тут поспорил бы. Хаос – не всегда предпорядок, иногда это способ бытия, из которого в конечном итоге ни какого порядка так и не вырастает. И русский хаос содержит в себе потенции далеко не «всех вещей», а только тех, которые совместимы с ортодоксией. К примеру, демократия западного образца из русского хаоса ни когда не вырастет, пародия на демократию, которую мы имеем сегодня, так и останется пародией. И не стал бы настаивать на том, что русское пространство – это пространство парадоксов. Многие русские парадоксы кажутся таковыми лишь потому, что не найден ключ к их пониманию. Хотя встречаются у нас и реальные парадоксы. К примеру, ни кому не дано понять, как совмещаются у нас православие и ностальгия по советскому, то есть безбожному прошлому. Действительно, эти два факта «в состоянии порядка исключают друг друга».

Не стал бы слишком упиваться тем, что Россия – «совершенно непонятная ни для кого, даже для самих русских». Может быть у кого-то просто «понималка» недостаточно мощная? Почти всю русскую реальность можно перевести в логос, вывести «русскую формулу» вполне возможно, хотя нельзя не согласиться с тем, что сами русские проявляют к этому мало склонности. Мы не любим что-то упорядочивать, раскладывать по полочкам, делать стройным и внятным. Нам куда интереснее таинственно улыбаться, изображая из себя вселенскую загадку.

Так что в целом я разделяю пафос Александра Гельевича. Хаотичность русской души можно расценить, как нашу однозначную слабость только с западной точки зрения. И от западного порядка действительно «веет смертью и стылостью». Конечно, наша хаотичность иногда нам вредит, но русский народ и жив до сих пор лишь благодаря своей хаотичности, иначе русские давно бы уже утратили своё национальное лицо, растворившись в западном мире.

Народ земли

При советской власти на уроках истории презрительно говорили: «До революции Россия была страной аграрной». Это означало, что Россия была страной ущербной, неполноценной, недоделанной. Позднее я задумался: а что плохого в том, чтобы быть аграрной страной? Человек может безо всего обойтись, но вот без продуктов питания он жить ни как не может. При этом хлеб можно выращивать и вовсе не имея машин, а вот спасут ли человека машины, если не будет хлеба? То есть до революции Россия была куда более устойчивой страной. При этом и по темпам индустриального развития Россия была пятой экономикой мира. Это ведь просто шикарный показатель, особенно удивительный если учесть, что 80% населения страны были заняты в сельском хозяйстве. Царская Россия создавала серьёзную промышленность, не разоряя своего крестьянства.

Александр Дугин писал: «Подавляющее большинство русского народа, если взять всю нашу историю, было занято в сельском хозяйстве, поэтому крестьянский быт и крестьянский хозяйственный цикл лежат в основе общей культурной матрицы русского мировоззрения. Христианские праздники увязывались с вековыми устоями крестьянского труда. Мы – единственный народ, который праздновал «именины земли» в Духов понедельник после Троицы… Нет ни чего более ценного и дорогого для русского человека, чем русская земля. Не своя кровь, а именно земля». Согласен с каждым словом, могу лишь немного сказать в развитие.

Немцев очень занимал спор между «кровью» и «почвой». И они делали выбор в пользу «крови». Чистокровность – это их традиционная забота. Для нас чистокровность ни чего не значит, кровь у нас сильно смешанная. Конечно, она смешанная и у других народов, но русская специфика в том, что мы ни когда ни на один народ не смотрели с высока, так что вопросами «крови» совсем пренебрегали, и «русский татарин» у нас явление вполне обычное.

А вот «русская земля» - одно из ключевых понятий нашего национального самосознания. В наших летописях словосочетание «русская земля» появилось раньше, чем «русский народ». Без этой русской особенности невозможно понять войну на Украине и тот факт, что её поддерживает подавляющее большинство русских людей. Запад при поддержке убогих украинских нациков захватил русскую землю, и мы, конечно, должны её освободить. Поэтому каждое известие об очередной отбитой пяди русской земли бальзамом проливается на русскую душу. Русская земля – это то, что доверено нам Богом, и мы не можем оставить её в руках врагов.

Конечно, земля для нас это прежде всего то, что пашут. Земля – кормилица. Поэтому и праздновали у нас именины земли. Вроде бы и не очень это по-христиански, но это очень по-русски, то есть где-то в самой глубинной своей сути это всё-таки по-христиански. Празднование именин земли – это форма русской благодарности Богу за то, что даровал нам землю, которая нас кормит. В этот день землю нельзя было пахать, пусть отдохнет кормилица в свой праздник.

Псевдоправославный сельхозкалендарь меня всегда раздражал. Что это такое: «Захар серповидец», «Евсей – овсы засей», «Иов – огуречник». Прямо всех святых заставили работать у себя на огороде наши слишком приземленные крестьяне. Это казалось профанацией православия. А потом понял, что тут всё наоборот. Русские крестьяне вовсе не искажали православный календарь в соответствии со своими хозяйственными нуждами. Напротив, они свой хозяйственный календарь одухотворяли именами святых. Хозяйственный календарь всё равно существовал бы, но если все его сроки привязать к празднованиям святых, он ведь становится духовнее. Это вовсе не приземление православия, это освящение земных нужд.

В жизни русского крестьянина всегда была не только горизонталь, обозначаемая землей, но и вертикаль, обозначаемая храмом. Вместе они образовали крест. И назывались наши земледельцы крестьянами, то есть христианами. На Руси такие понятия как «земледелец» и «христианин» сливались воедино.

Мы привыкли представлять себе крестьян, как необразованную, тёмную массу, не способную думать ни о чем, кроме удовлетворения самых примитивных потребностей. Но ведь ни кто из нас не видел живых крестьян. Мы видели только колхозников, а это две большие разницы. Колхозники – результат жесточайшей отрицательной селекции, которую провели большевики среди русского крестьянства. В ходе коллективизации сознательно и целенаправленно уничтожили лучшую часть крестьянства, у оставшихся отобрали землю, лишили стимулов к труду, в результате чего бывшие крестьяне разучились работать по-настоящему. Перед этим разрушили деревенский храм и убили священника. Вот так и появились колхозники – новая порода аграриев.

Но даже в колхозниках, теперь уже бывших, не смотря ни на что сохранилось крестьянское начало, задавленное, искалеченное, замутненное и всё-таки живое, хоть это и не бросается в глаза. А старорусский крестьянин был таким, какого нам сейчас и представить трудно.

Знакомясь с дневниками епархиального миссионера, который на рубеже XIX – XX веков ездил по вологодским деревням с целью обращения старообрядцев в православие, я был поражен тем, сколько живого интереса к религии было в нашей сельской среде (Подробнее – очерк «Дневник епархиального миссионера» в книге «Тихая моя родина»). Этот искренний религиозный интерес, конечно, не был массовым, но он ни когда и ни где не бывает массовым. С каким благоговением относились крестьяне к старопечатным книгам, которые привозил с собой миссионер, как потом часами с ними сидели, обсуждая религиозные вопросы, каких подвижников благочестия доводилось встречать миссионеру в русских деревнях. Конечно, таковы были в основном православные, а старообрядцы встречали миссионера чаще всего довольно грубо. Но ведь и старообрядцы были ревнителями благочестия, хоть и на свой искаженный манер. В православной империи им было бы выгодно принять «казенную веру», но они не торопились следовать своей выгоде. И среди старообрядцев встречались такие искренние богоискатели с чистыми душами, что просто диву даешься.

Нет сомнения в том, что уровень религиозности русского крестьянства накануне революции был достаточно высок. У нас любят говорить о том, что храмы в деревнях разрушали свои же мужики. Так ведь в любой деревне можно было найти горстку озлобленных бездельников и пьяниц, которые при поддержке большевистских пулеметов готовы были разрушить храм, который для них ни когда ни чего не значил. Возьмите наугад любую сотню человек, хоть в глухой деревне, хоть в коридорах МИДа, и в этой сотне вы всегда найдете группу придурков человек 15-20. Если вы скажете этим придуркам, что они теперь главные и могут делать, что захотят, так они вам не только храм разрушат, ещё и священника убьют. А потом вы сможете всем рассказывать, что вера в Бога русским не нужна, они сами же храмы и разрушали.

Крестьянство всегда было самой консервативной частью общества, а традиционный русский консерватизм был по определению православным, так что лучшая и весьма значительная часть русского крестьянства была православна, то есть глубоко духовна, и совсем не походила на тупую неразвитую массу.

Конечно, горожанин мог содрогнуться, увидев деревенские праздники с их пьянками и драками. Но дело в том, что деревенские по сравнению с городскими проще, элементарнее, естественнее. Их внутренняя суть более обнажена, и, порою, у них бывает вся мерзость наружу. Но в образованных слоях общества мерзости ведь ни сколько не меньше, просто мы свою внутреннюю грязь эстетизируем, прячем и умеем разбавлять потоками красивых слов. Не то что бы они лучше нас, но они проще, в них меньше путаницы. Поэтому деревенское добро выглядит добрее городского, но уж и деревенское зло выглядит злее нашего. Деревенская жизнь строится на более исконных, порою просто реликтовых представлениях, она ближе к естественной, исходной модели человека. То есть они всё-таки лучше нас.

Городская жизнь более искусственная, выдуманная, ненастоящая. Сквозь это марево иллюзий и химер так трудно пробиться к чему-то простому, естественному, правильному. У нас куча выдуманных, порою совершенно бессмысленных профессий, ни как не связанных с естественными потребностями человека. Жизнь превращается в какую-то бесконечную игру олигофренов с картонными призами.

Игорь Шафаревич писал: «Теперь состояние мировой экономики определяется индексом продажи определенных бумаг на рынке, а не уровнем производства предметов, необходимых в реальной жизни. Согласно различным оценкам сейчас в сфере биржевых спекуляций вращается в десятки, а по некоторым данным в сотни раз больше средств, чем в сфере реальной экономики».

Дурацкая жизнь, не правда ли? А я вот три года отработал в деревне и скажу вам, что там простые вещи очень быстро доходят даже до сложного человека. В трескучий мороз в стылой избе тебе не помогут ни акции, ни облигации, тебя не спасут ни брокеры, ни хакеры, твоя жизнь полностью зависит от охапки дров. Так было в русской деревне тысячу лет назад. Так и сейчас.

Ещё студентом, отработав свою первую практику в глухой деревне, я записал в своём дневнике: «Эти пять недель навсегда объяснили мне великую вечную цену куска хлеба и полена дров».

Я не смог бы жить в деревне постоянно. Это не мой мир. Но я очень сожалею о том, что он не мой, и я очень рад тому, что мне довелось прикоснуться к миру русской деревни. Я чувствую этот мир и считаю его более правильным. Этот мир ближе к вечным ценностям.

А вот коммунисты ненавидели деревню. Ещё в «Манифесте коммунистической партии Карл Маркс писал: «Буржуазия подчинила деревню господству города. Она вырвала значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни». Полным идиотизмом было на самом деле то, к чему призывал этот бородатый моральный урод. Деревня, на его вкус, была недостаточно интеллектуальна. Но куда завел мир его чисто городской интеллект?

И Ленин писал: «К северу от Вологды царят полудикость и полная дикость». «Полную дикость» этому профессиональному бездельнику нетрудно было увидеть в зеркале. А ведь он считал себя сильно умным, куда уж мужику-то до него. Только его умничание обошлось России в миллионы загубленных жизней.

И Горький ненавидел мужика до нервной дрожи. Он писал: «Полудикие, тупые, тяжелые люди русских сел и деревень, почти страшные люди». Разным своим знакомым он говорил: «Если бы крестьянин исчез с его хлебом, горожанин научился бы добывать хлеб в лаборатории». «Я недавно был на съезде деревенской бедноты – десять тысяч морд…Деревня и город должны непременно столкнуться, тут как бы две расы».

Ни когда не любил Горького, считаю, что он был плохим писателем, а мыслителем вообще ни каким. Но после этих высказываний Горького, я чувствую к нему только брезгливость. Какой же надо быть мразью, чтобы вот так относиться к русскому крестьянству. Не стану спорить с тем, что крестьянские лица редко бывают обезображены интеллектом. Но в этих лицах есть свет, очень древний свет. Есть в них и своя тьма, тоже очень особенная. Есть и дикость, но по сравнению даже со средним мужиком, дикарь именно Горький – убогий, ограниченный, ни чего ни в чем не понимающий дикарь.

Вот в чем Горький безусловно прав, так это в том, что «здесь как бы две расы». Не случайно говорят, что первый город на земле построил Каин. Все эти «горькие» - по существу принадлежат к цивилизации Каина, это раса вырожденцев и извращенцев, которые в конечном итоге похоронят человечество. Что стоит на пути этих мутантов, кроме русского мужика? Вот они на него и злятся.

Игорь Шафаревич справедливо заметил: «Борьба города с деревней имеет такой же характер, как и борьба человека с природой». То есть по сути деревня – это цивилизация Жизни, а город – это цивилизация Смерти. Горький прав в том, что они «должны непременно столкнуться», только он не понимал, что сам он на стороне смерти.

Шафаревич писал: «В 30-е годы Россией был принят центральный принцип западной цивилизации: индустриализация страны за счет деревни». Большевики так ненавидели крестьян именно потому что были западниками. И крестьяне именно поэтому ответили им войной.

Кроме известной нам гражданской войны, в которой сражались белые и красные, параллельно шла другая гражданская война, в которой с большевиками сражались крестьяне, и она не закончилась с поражением белых. Мы до сих пор плохо представляем себе грандиозные масштабы этой войны, в советских учебниках она почти полностью сводится к «антоновскому мятежу». Но это была великая и страшная война. И. Шафаревич продолжает: «Центральным событием истории России ХХ века было столкновение коммунистической власти и крестьянства. Крестьянская война ХХ века явно шла не за землю, хлеб, или из-за мобилизации крестьян в армию. Здесь сталкивались два противоположных мировосприятия, два типа жизни, которым одновременно не жить на земле».

Итак, большевики победили, цивилизация Смерти одержала внушительную победу над цивилизацией Жизни. Но если бы этот процесс был тотальным и необратимым, то на этом уже и закончилась бы история России. На пепелище сожженной деревни очень долго не растет трава, а потом зеленые росточки всё-таки начинают пробиваться. Дело, правда, осложняется тем, что русские попали под действие общемирового процесса – урбанизации. И в этом тоже проявляет себя наступление цивилизации Смерти. Человек начинает искать жизни более легкой, приятной, необременительной, не смущаясь искусственностью и бессмысленностью этой жизни. Русская деревня стремительно вымирает, народ бежит в города. На востоке Вологодской области мне довелось видеть целые цепочки брошенных деревень. Было полное ощущение того, что я иду мимо руин погибшей цивилизации.

И вот пошёл некий удивительный процесс, не то что бы обратный, но всё-таки. Горожане начали массово покупать дома в деревнях. Иногда покупают просто землю и сами строят дома. Некоторые строят своими руками, другие нанимают мастеров. Порою возникают добротные каменные особняки, а иногда совсем простенькие деревянные домики. Теперь уже мало кого тянет приобретать дачу в садово-огороднических кооперативах советского образца, все хотят именно в деревню. И деревни, совсем уж было умиравшие, вдруг как по волшебству возрождаются. Не в прежнем виде, конечно, и не в том смысле, в котором раньше можно было говорить о деревне, и всё-таки это именно деревни.

Мы с женой тоже захотели тишины, чистого воздуха и купили полдома в деревне под Вологдой. Когда мы там появились, местные жители обитали уже только в четырех домах, да ещё в десятке домов дачники. Теперь местных жителей там совсем не осталось, кто-то умер, кто-то в город уехал, но их дома не заброшены, все достались родственникам под дачи. И выросло ещё несколько десятков новых домов. Наша деревня стала немаленьким населенным пунктом, каким, полагаю, и в пору своего расцвета не была. И так – по всей России. Уже редко встретишь семью, у которой нет дома в деревне.

Конечно, люди в таких деревнях живут только летом, крестьянами они не стали, это по-прежнему горожане. Но если бы посчитать, сколько в таких деревнях за сезон производят картофеля, помидоров, огурцов, яблок и самых разнообразных ягод, то цифра по стране, полагаю, получилась бы весьма внушительная. Но даже не это главное.

Главное в том, что в русском человеке живы крестьянские гены, его неудержимо тянет к земле, к простому и бесхитростному крестьянскому труду, как к чему-то настоящему, подлинному, чуждому фальши и бессмысленных выдумок нашей искусственной цивилизации. Вы бы видели, как бегает с тачкой по своему огороду мужчина с начальственным лицом и в рабочей одежде. Вы бы слышали, как богач, которому доступна любая роскошь, рассказывает, как он дергает морковку у себя на огороде и как у него при этом глаза загораются. Что уж говорить про тех, кто и у себя в городе отнюдь не начальники и не богачи.

Да, прежней деревенской Руси уже ни когда не будет, но огромная масса русских людей осталась генетически, ментально деревенскими. Психотип старой аграрной России всё-таки сохранился вопреки всему и не смотря ни на что. Русский человек, как мифический Антей, испытывает непреодолимую потребность хотя бы ненадолго припасть к земле, чтобы набраться от неё сил. Русская земляная сила хоть и значительно ослабела, но всё ещё жива.

Механизм и организм

Русский хаос внутренне неоднороден. Иногда это просто хаос, но иногда это лишь на несколько порядков более сложно организованная структура. Сверхсложная структура часто производит впечатление полного беспорядка, но лишь на тех, кто привык к идеально прямым линиям и коротким логическим цепочкам. Безупречный порядок, как правило, признак мертвого, а кажущийся беспорядок – признак живого. В живой природе нет идеальных линий, а логические цепочки, которые отражают её суть, так длинны, что порою уходят за горизонт.

Если из безупречно разбитого парка вы попадаете в нехоженый лес, у вас, конечно, возникнет впечатление, что из мира порядка вы попали в мир хаоса. В лесу, конечно, есть и хаос, потому что здесь нет необходимости в безупречной упорядоченности, но вцелом лес – сложнейшая сверхсистема. Это тоже мир порядка, но порядка живого, органического, поэтому он и не воспринимается в качестве такового. А от идеальных линий парков веет мертвым. Даже тому, что есть в парке живого, люди стараются придать безупречный облик мертвого.

Живое всегда выглядит беспорядочным, как бы растрепанным, только мертвое поражает безупречностью форм. Механизм мертв, поэтому он должен быть идеально упорядочен, любое отклонение от жесткой схемы приведет его к поломке. Организм жив, поэтому любые отклонения от общей схемы составляют его индивидуальность, которая не мешает ему жить, хотя порою мешает его понять. Можно сделать тысячи совершенно одинаковых механических собачек, но вы не найдете и двух совершенно одинаковых живых собак.

Так вот Западная цивилизация – механическая, Русская цивилизация – органическая. Запад более упорядочен, потому что более примитивен. Там что угодно относительно несложно загнать в жесткие формы, что они с успехом и делают. Но Россия – это не механизм, а организм, поэтому от неё так веет хаосом, поэтому её невозможно загнать в жесткие формы. Пытались, да ни хрена не вышло.

Русская монархия, традиционная для нас форма правления – органичная, живая, а потому очень сложная. Николай Данилевский писал: «Нравственная особенность русского государственного строя заключается в том, что русский народ есть цельный организм… Русское самодержавие нельзя считать формой правления в обычном слову «форма» смысле… Оно, конечно, так же форма, но только форма органическая, то есть такая, которая не разделяет от сущности того, что её на себе несёт».

Монархия – это неизмеримо сложнее демократии, потому что монархия – это про любовь. Монархическое правление лишь тогда успешно, когда между государем и народом есть взаимная любовь. А любовь ведь это штука такая, зыбкая, неопределенная, ускользающая. Иногда, хоть тресни, а что-то не срастается, а иногда вроде бы и срасталось, а потом перестало. И всё пойдет наперекосяк. Монархия – это невероятно сложно и небезупречно, но, к сожалению, ни чего лучшего человечество не придумало.

А вот демократия совсем не требует любви, даже напротив, любовь демократии противопоказана. Демократическая модель основана на презумпции виновности, то есть каждый политик по определению негодяй, и вся структура власти выстроена таким образом, чтобы не позволить ему проявить свои дурные наклонности. Надо только безупречно отрегулировать каждый блок государственной машины, и тогда сумма дурных людей начнет работать всем во благо. Для демократов государство это именно машина. Она не может любить, да и её любить глупо.

Государственная машина наполняется людьми в процессе выборов, а выборами занимаются политтехнологи. Здесь нет живых людей, есть только электорат, на который воздействуют при помощи технологий. Электорат это тоже машина, у которой есть как бы набор кнопок, на которые нажимают политтехнологи, и тогда электорат автоматически делает то, что надо. Электоральный набор кнопок, конечно, очень сложный, их много, и не все кнопки навиду, а в иной ситуации некоторые из них вообще нельзя нажимать, и нажимать их надо в определенной очередности, создавая необходимые комбинации. На одной кнопке надо палец подержать, а на другой не надо. Но всё это вопросы профессионализма политтехнологов, кто умеет грамотно обращаться с электоратом, тот достигает заданного результата.

Меня всегда удивляло это демократическое презрение к людям, отношение к электорату, как к какому-то органчику, с которым если уметь обращаться, так он и запоёт то, что надо. Главное, дескать, чтобы не было «грязных технологий», а то что на живых людей, как на бездушную биомассу, воздействуют при помощи технологий, пусть даже и «чистых», это уже норма.

Я на множестве примеров убедился в том, что на русских людей все эти технологии или действуют очень слабо, или вообще не действуют. Главный эффект применения к нам технологий в том, что люди просто перестают ходить на выборы, потому что живому человеку неприятно, когда его сознанием пытаются управлять профессиональные манипуляторы. Мы любим и ненавидим, руководствуясь своими, какими-то очень глубокими мотивами, совершенно неочевидными для технологов. А потом говорят, что русские парадоксальны и непредсказуемы. А мы просто живые, мы не детальки вашей машины, на которой вы сможете ехать куда захотите, если получили водительские права.

В России давно нет монархии, да и монархистов не лишка, но структура русской души остается монархической. Мы выстраиваем свои отношения с властью по принципу «любовь – нелюбовь». Любовь невозможно вызвать искусственно, механически нажимая на кнопки. Человек и сам себя не в состоянии заставить кого-то полюбить. Так что технологии могут отдыхать.

То же самое с экономикой. Шафаревич писал: «Основная идея всех социалистических учений, включая марксизм – создание единого хозяйства, управляемого из центра, как машина. То есть это был тот же принцип западной цивилизации, только машина управлялась не рынком, а государством».

То есть и социализм – машина, и капитализм – машина, просто машины разные. Что бы западный человек не создавал, всё равно получается машина. Ещё и нас в это втянули. А русский человек и экономическую деятельность понимает совсем по-другому. Если русского кормит земля, то она для него «мать сыра земля». Если русский водит по Волге суда с товарами, то она для него «матушка Волга». Наши даже неживое, воспринимают, как живое, а люди Запада даже живое воспринимают, как неживое.

Сейчас вот переживают, что машина станет похожей на человека, да вдруг ещё взбунтуется. За этой выдуманной угрозой не замечают той опасности, которая реализуется уже сейчас – человек становится похожим на машину. Политтехнологии на Западе и не появились бы, если бы они там не работали. С людьми Запада уже сейчас вполне можно обращаться, как с винтиками и гаечками. Люди там влияют на машины, а машины влияют на людей, и этот процесс взаимного влияния приводит к тому, что они становятся всё больше похожи.

В своё время Рэй Бредбери, отказываясь работать на компьютере, пояснил: «Творить в соавторстве с бездушной машиной, всё равно что обнимать женщину в резиновых перчатках». Между тем, опасность тут куда больше, чем просто утрата чувствительности. Компьютерная логика предельно формализована, машина не способна к творчеству. И человек, сотрудничая с «бездушной машиной» так же становится носителем машиной логики и постепенно утрачивает творческие способности. Да ведь и для того, чтобы создать компьютер надо в известном смысле в него перевоплотиться, надо «думать, как он». Добро пожаловать в постчеловеческую цивилизацию.

Александр Дугин проницательно заметил: «Техника, являющаяся по Хайдеггеру судьбой западноевропейского человека, для русского человека таковой не является». Воистину. Так что давайте не будем расстраиваться, что машины у нас получаются гораздо хуже, чем на Западе. Не наша это судьба. Машина рождается в душе, к чему западная душа вполне приспособлена. Запад рождает машины из самых сокровенных глубин своей души. Мы так ни когда не сможем. У русской цивилизации совсем другие достоинства. И если «ВАЗ» сильно уступает «Мерсу», так может быть это не слишком большая плата за возможность оставаться живыми.

Подвести итог этой темы попрошу Игоря Шафаревича: «Технологическая цивилизация обрекает человека на искусственное существование в искусственных условиях… В русской цивилизации сохранились ещё элементы древних органических представлений, которыми духовно жили люди многие тысячелетия. Конечно, не только в русской. Но таких незатопленных островов в мире остается всё меньше».

Идеал без идеализации

Не слишком ли идеальный образ русской цивилизации у нас получился? Мы прямо все такие православные, смиренные, терпимые и чуждые национального высокомерия. И всё-то у нас, у русских прекрасно сбалансировано и во всём-то мы буквально превосходим другие цивилизации.

Мы смотрим вокруг себя и видим совсем другую картину: многомиллионные толпы безбожников, которые либо враждебно относятся к религии, либо вообще ни когда не думали о Боге, стаи совершенно бесстыжих воров, у которых, кажется, напрочь отбиты все рефлексы, кроме хватательного, всё заполонившие циничные политиканы, у которых «народ» с языка не сходит, но которые не думали о народе и 5 минут за всю жизнь. Одни холуйствуют перед властью, другие раболепствуют перед Западом, и те и другие считают гордость высшей добродетелью. Народ озлоблен и на власть, и на богачей, и сам на себя. Люди в массовом порядке буквально лопаются от зависти. Одни мечтают свалить за бугор, другие ни о чем уже не мечтают, а просто заживо гниют в своих мухосрансках. В России уже всё точно так же, как на Западе, только гораздо хуже. Кругом мусор, грязь, бездорожье. Не таково разве историческое бытие великого русского народа на современном этапе?

Если вы думаете, что ваш покорный слуга всего этого не видит и не понимает, значит, мне не удалось убедить вас в наличии у меня хотя бы начатков интеллекта. Напомню, что я не собирался писать портрет России, а хотел написать её икону. Портретов России у нас и так полно, причём весьма талантливых портретов, но это в основном вариации на тему «Мертвых душ». Нам бы всё социальные язвы вскрывать, да ещё скальпелем в ране поковыряться даже без большой необходимости.

Спору нет, о «мертвых душах» писать надо. И проблема даже не в том, чтобы уравновесить эту писанину книжкой про «живые души», потому что в этом случае просто получится, что люди у нас очень разные, да вот и всё. Проблема в том, чтобы выразить глубинную суть России, её корневой, базовый смысл. Для этого нужна уже икона, а не портрет. «Бородавку на носу» можно и пропустить, не потому что она некрасива, а потому что это частность, она ни чего не значит для понимания души. Соскабливать грязь с поверхности предмета у нас желающих хватает, мне это не интересно, но не потому , что я не хочу писать про грязь, а потому что мне скучно писать про поверхность. Мне интересна только та грязь, которая принадлежит к ядру, к смысловому центру народной души.

Икона – отражение внутренней духовной сути человека, или явления, или народа. Духовная суть всегда закрыта от нас огромным количеством противоречивых и относительно случайных фактов, в которых отражается повседневность. Если же эту суть обнажить, то скажут, что получилось совсем не похоже на жизнь. Но смысловой центр предмета ни когда не похож на поверхность предмета, так же как лицо человека не похоже на сердце человека, хотя связь между лицом и сердцем, конечно, есть, но вы попробуйте уловить эту связь. Вот в этом и задача.

Не имел ни какого желания «идеализировать» русский народ, то есть представить его лучше, чем он есть. Имел желание докопаться до смыслового центра русского народа, который обычно сокрыт от нас поверхностью повседневности. Отсюда и непохожесть образа на реальность, а вовсе не от того, что мне захотелось расписать реальность «под хохлому».

В своей внутренней глубинной сути русский народ плюс-минус соответствует тому образу, который я попытался создать. Текст, конечно, уязвим, но в самом методе и в том, как сформулирована цель, я не сомневаюсь ни секунды.

Формула Руси

Откровенно говоря, сама попытка найти формулу Руси – затея чисто западная. Русские не любят формул, не стремятся выразить результаты своего интеллектуального поиска в четких, отточенных формулировках и не сожалеют об их отсутствии. Потому формула Руси до сих пор и не была найдена, что ни кто её не искал, потребности не чувствовали.

Но не случайно ведь Русь несет в себе и Восток, и Запад одновременно, в русской душе как бы две доминанты, два ядра. И наши западники – это чисто русские люди, только хромающие на одну ногу. Они ведь не изменяют своей национальной идентичности, просто голос восточной доминанты в них почти не слышен. Так же и наши славянофилы, патриоты, стоящие на страже русской самобытности, в самом этом желании уже не вполне русские, потому что хромают на другую ногу. Чаадаев смеялся: «Аксаков одевается настолько по-русски, что на улице его все принимают за перса». В том всё и дело, что, активировав в своей душе одну только восточную доминанту и вступив в бой с западным началом, русский человек начинает бороться с самим собой. Вот ведь засада: чем более русскими мы хотим быть, тем менее русскими становимся, потому что начинаем плутать в дебрях Востока.

Как же получить классического русского человека? Надо сложить Чаадаева и Аксакова и разделить на два. Но ведь это возможно только в лабораторных условиях. Дело в том, что Восток и Запад соседствуют в душе русского человека на равных только в теории, а на практике конкретный русский человек является носителем либо преимущественно западного, либо преимущественно восточного начала. Это невозможно изменить, это натура.

Но кое что тут всё-таки можно поправить, а именно то, что идёт не от натуры, а от ложных представлений и предрассудков. Запад у нас теперь устойчиво ассоциируется с цивилизацией Антихриста, но там не всё от Антихриста. Восток ассоциируется с цивилизацией Христа, но там не всё от Христа. Православному человеку не надо шарахаться от всего западного, как от чумы, не надо бояться своей любви к рыцарству и готическим соборам, к Честертону и Мориаку.

К русским западникам обращаться труднее, им сильно портит душу представление об универсальности западных ценностей. Вот если это глупое представление в себе победить, тогда им откроется прекрасный и сияющий мир Востока, и не где-то, а внутри себя. Если русский западник зашёл в православный храм, и ему там стало хорошо, не надо ему думать, что это в нём заговорило не до конца изжитое средневековое мракобесие. Нет, в нём заговорила русская душа. Не мешайте своей русской душе любить то, что она любит, тогда и хорошо будет надолго.

Русский человек, в душе которого Восток и Запад сбалансированы, прекрасно видит все недостатки Запада своим восточным глазом, а все недостатки Востока своим западным глазом. То есть он может быть носителем одних только достоинств как Востока, так и Запада, что не дано ни Востоку, ни Западу, если они представлены в чистом виде.

Так что поиск русской формулы это не столько западная затея, сколько активация в русской душе органичного для неё западного начала, без чего русское самопознание далеко не продвинется.

Делая это предисловие к послесловию, мы уже начертали первые знаки русской формулы. Пойдем дальше.

Меня всегда удивляло, что еврейский народ называют богоизбранным. Бог избрал одного только Авраама и произвел от него еврейский народ. То есть евреи – народ не богоизбранный, а богосозданный. Бог специально создал евреев для конкретной цели – хранения Истины. Так вот русский народ так же не есть народ богоизбранный, а именно богосозданный, причем русские созданы Богом с той же целью – хранение Истины.

Богосозданность русского народа не столь очевидна, как в случае с евреями, но если вдуматься в эту тему, перед нами в общих чертах откроется грандиозный и величественный Божий замысел, поражающий тем, как множество самых разноплановых факторов были направлены к единой цели – созданию народа-богоносца.

До появления русского народа ещё оставались неисчислимые века, ещё таинственные арии совершали свои великие разнонаправленные переселения, а Бог уже избрал одну из ветвей арийского племени для создания Своего народа, причем это была серединная ветвь, сочетающая в себе достоинства как Востока, так и Запада. Без этого баланса грядущий русский народ не смог бы стать народом-богоносцем.

Затем Бог поместил этот зародыш русского народа в исключительно благоприятных условиях, как бы подвесив проторусских «среди пустоты», то есть не в окружении сильных государств, а в окружении народов негосударственных и невоинственных. Бог обеспечил грядущим русским мирное расселение по огромным территориям, то есть фактически подарил русским больше земли, чем любому другому народу.

Затем гордым ариям-славянам была сделана финская прививка, с тем, чтобы уравновесить в русских мужское и женское начало, без чего они в будущем не смогли бы стать православными.

Дав русским так много земли, Бог сделал их земледельцами поневоле, а земледельцы всегда консерваторы. Это необходимое условие для будущих хранителей Истины. То есть проторусские уже были протоправославными, всё было в них заточено под грядущую задачу – хранение ортодоксального христианства.

Не имея необходимости в насильственном захвате земли, русские выработали в себе ненасильственность, неагрессивность. Не имея необходимости в покорении других народов, русские выработали в себе мирное, дружелюбное отношение ко всем национальностям, чуждое всякой ксенофобии. При этом арийско-славянская доминанта сделала их достаточно экспансивными, склонными к расселению, к колонизации.

Даже чисто восточная «слабость формы» послужила нам во благо, сделав необходимым сильное государство, что помогло создать самодержавие – уникальную форму боговластия, не похожую ни на западный абсолютизм, ни на восточный деспотизм.

Задолго до православия всё в русском народе было заточено под православие, а приняв ортодоксальное христианство, русский народ естественно продолжил развиваться в том направлении, к которому и так был склонен, но теперь уже осмысленно, осознанно, целенаправленно. Так в русском народе всё больше развивалось смирение, долготерпение, принятие своей судьбы, и хорошего, и плохого в ней, как из рук Божиих. Не стремясь к губительной для себя свободе внешней, русский народ всё больше развивал в себе свободу внутреннюю, что помогло сформировать особый мистический настрой души. Мистическая реальность стала для русских предельно актуальной. Как сказал один француз: «Русский мужик говорит о своём желании попасть в царство Небесное, как о поездке в губернский город».

Даже русская иррациональность, то есть пренебрежение рациональным мышлением, в эпоху общей интеллектуальной неразвитости только укрепляла мистический настрой русской души. Это сейчас православный христианин может позволить себе роскошь быть безупречно рациональным, в средние века это было сложновато.

Итак, ортодоксальное христианство являет собой тот ключик, которым открываются все без исключения двери русской души. Если грамотно наложить православную веру на русскую душу, то разом исчезнут все кажущиеся противоречия. Если же накладывать на русскую душу западное лекало, не увидишь ни чего, кроме противоречий.

Причины русофобии

Чуть не забыл о вопросе, ради ответа на который и предпринял это исследование: в чем причина русофобии? Решил, что для ответа на этой вопрос надо сначала сравнить западную и русскую цивилизации. Но это сравнения само по себе оказалось более важным и значимым, чем изначально поставленный вопрос. Но закончу уж тем, с чего начал.

С русофобией на самом деле всё очень просто. Западная цивилизация является ксенофобской по самой своей глубинной сути, этого ни что не может изменить. А русофобия – частный случай ксенофобии. Почему собака лает? Да потому что она собака. Им сейчас запретили лаять и на негров, и на евреев, и на мусульман, но врожденная ксенофобия требует выхода, вот и отрываются на русских. Повода для этого достаточно самого пустякового. Был бы «ксенос», а «фобия» всегда наготове.

То, что русских избрали в качестве «мальчика для битья» имеет ещё и дополнительную причину. Собака лает просто потому, что она собака, но всё-таки в первую очередь она будет лаять на кота, к которому испытывает органическую неприязнь. Много ли удивительного в том, что постхристианская цивилизация испытывает органическую неприязнь к цивилизации, которая всё ещё остается христианской.

Китай дает Западу ещё больше поводов для раздражения, чем Россия, ведь там до сих пор сохраняется коммунистическая диктатура. И китайская ментальность входит в куда большее противоречие с западной, чем русская ментальность. Но ни какой «чайнафобии» на Западе нет. Если и есть некоторые факты неприязненного отношения к китайцам, то они не становятся массовым явлением и не достигают такого градуса оголтелости, как русофобия. Почему? Да потому что противоречия между Западом и Китаем совершенно лишены религиозной составляющей. В итоге Китай, конечно, злит людей Запада, но не до потери самообладания.

Всем, очевидно, доводилось видеть, как воинствующий безбожник реагирует на убежденного христианина: его колотит, трясет, он брызжет слюной, теряет самоконтроль и доходит порою до полного неадеквата. А теперь вспомните проявления русофобии. Один к одному. Мало кто из людей Запада осознает религиозную причину собственной русофобии, но что вообще может осознавать человек в неадеквате?

К тому же постхристианская цивилизация Запада на глазах трансформируется в постчеловеческую. Западное общество становится всё более похожим на механизм, к этому идеалу они движутся давно и целенаправленно. А русские всё ещё живые. Россия – это по прежнему организм и не проявляет ни малейшей склонности превращаться в механизм. Даже полная идеологическая растерянность, самое большое зло современной России, как раз и свидетельствует о том, что мы живые. Механизм не знает растерянности. Он вообще ни чего не знает. Люди там колесики, кто-то кнопку нажал, вот они и крутятся.

То, что русские всё ещё смеют быть живыми, то что Запад ни как не может понять, «где же у них кнопка», не просто злит, а приводит в исступление. Это очень глубокий сущностный конфликт между цивилизацией Смерти и цивилизацией Жизни. Мы для них не «другие», мы такие, каких вообще не должно быть. Мы не просто разные, мы взаимоисключающие. Две взаимоисключающие цивилизации не могут мирно сосуществовать на одной планете. Вот мирно и не получается.

Цивилизация Запада являет собой ту систему, которая в конечном итоге и приведёт Антихриста к власти. Россия при всем своём несовершенстве несёт в себе в качестве ядра тот христианский остаток человечества, который не покорится Антихристу ни когда.

Вместо послесловия. Кто я?

У меня очень глубокое ощущение себя русским человеком. Быть русским для меня очень значимо. Национальная самоидентификация стоит для меня на почетном втором месте после религиозной. Могу сказать про себя, что я православный русский человек. Именно в таком порядке.

Но что являет собой эта моя «русскость»? В чем она, собственно, выражается? Я ведь совершенно не люблю русскую природу, она кажется мне блеклой, невыразительной и даже унылой. Теоретически могу понять, что за скучными русскими пейзажами скрывается некая неброская потаенная глубина. «Здесь мало увидеть, здесь надо всмотреться». Понял, не дурак. Яркие, бьющие по глазам пейзажи юга словно рассчитаны на то, чтобы взвинчивать нервы и порою отдают откровенной бесвкусицей, как яркое платье простолюдинки. Как сказал Бендер про Кавказ: «Слишком много шика». А русская природа, она ведь прикровенная и сокровенная, в русские просторы надо вжиться, только тогда их неброская красота раскроется. Всё это я понимаю. Но ни чего при этом не чувствую. И врать не стану.

Вот Левитана я почувствовал, его русские пейзажи меня потрясли. Смотрел на его картины и не мог понять, как вообще возможно такое волшебство? Ведь это же те самые унылые русские пейзажи, которые ни когда не трогали моей души. А на картинах Левитана я вижу удивительно одухотворенное мистическое пространство Руси. Получается, что этот еврей лучше почувствовал русскую природу, чем я, русский? Получается, что так.

Вот река берёт меня за душу, от реки моя душа поёт. Дугин писал, что «самый древний русский сон, это сон реки». Так, может, хотя бы в этом проявляется моя русскость? Но дело в том, что я вырос на палубе речного сухогруза, так что моя любовь к реке может быть следствием глубоко укоренившихся детских впечатлений, а не какой-то особой русскости.

У меня есть некоторые основания предпологать, что мои предки были из чингизидов. Может быть в этом причина моего равнодушия к русской природе? Но степь, этот мир кочевников, это бескрайнее травяное море, в котором, наверное, есть бездна очарования, тоже совершенно не трогает мою душу. Не больше, чем русское поле.

Что же я люблю? Пустыню. Причем, не песчаную пустыню, а каменистую. В песчаной, казалось бы, больше красоты, плавные линии барханов могут и завораживать, но ни хрена они меня не завораживают. Я люблю только каменистую пустыню, в которой, казалось бы, вообще ни чего нет. Но для моей души там есть всё.

Когда писал о крестоносцах, постарался представить себе Иудейскую пустыню по фотографиям и фильмам. Уже тогда она очаровала меня, как место, куда стремится моя душа. А когда увидел Иудейскую пустыню своими глазами, то почувствовал, что здесь моя душа – дома. Если душа так живо откликается на такое место, в котором нет вообще ни чего красивого, это не может быть случайным. Здесь какая-то живая связь. Хотя у меня нет ни малейших оснований подозревать у себя семитские корни, максимум – тюркские. Но Восток не просто живёт во мне, он во мне поёт.

Иерусалим очаровал меня именно, как Родина. И мечети Храмовой горы, и еврейское кладбище на Масличной горе, и храм Гроба Господня показались чем-то близким, своим, родным. Как будто эмигрант хрен знает в каком поколении, ни когда не видевший исторической родины, вернулся на землю своих предков и сразу же почувствовал глубинную духовную связь с этой землей. Много ли в этом русского?

Люблю ли я русский язык? Куда бы я делся? Русский язык для меня основное, да в общем-то и единственное средство самовыражения. Я всю жизнь прожил в мире русских слов. Естественно, этот мир для меня родной. Но дело в том, что я не знаю других языков, мне не с чем сравнивать. И любовь к русскому языку выглядит какой-то вынужденной. Хотя безуспешные попытки изучения немецкого языка породили во мне ощущение, что русский язык мне ближе и приятнее. На немецком, по меткому замечанию Ломоносова, хорошо говорить с врагами, а у меня нет врагов.

На латыни вот ещё могу сказать десяток фраз. И латынь звучит для меня, как музыка, при этом удовлетворяет далеко не только эстетическое чувство. Четкость, ясность, прозрачность латинских формул приводит меня в самый настоящий интеллектуальный восторг. И принципы римского права не просто нравятся мне, они меня восхищают. Мир отточенных, чеканных формулировок – это мой мир, здесь я как у себя дома.

Запад так же, как и Восток, поёт в моей душе. Готические соборы, средневековые замки, крестовые походы – это то, на что моя душа очень живо откликается. Мне внятен их дух. И я очень хорошо чувствую, почему Достоевский называл Европу «страной святых чудес».

Некоторое время назад я очень увлекся историей рыцарства и духовно-рыцарских орденов. Полагаю, мне удалось выразить и сформулировать, что такое уникальный рыцарский психотип, рыцарская ментальность. И сейчас по поводу любого изображения или текста, посвященного рыцарству, я могу навскидку сказать, есть в них рыцарский дух или нет. Иногда мне становится самому над собой смешно: да мне-то откуда знать, что такое рыцарский дух? Рыцарей среди своих предков я так же не имею надежды обнаружить, как и бедуинов. Но бывают такие ощущения, которые не обманывают. Мне дано чувствовать рыцарский дух. Каким образом и благодаря чему – не знаю. Просто дано и всё.

История средневекового Запада, история «страны святых чудес» - это часть истории моей души. В европейскую аристократию, в сами её базовые принципы, я всегда был влюблен. А ведь на Руси ни когда не было настоящей аристократии, и это во многом определило характер её истории.

Люблю ли я русскую историю, волнует ли она мою душу? Не скажу, что русская история вызывает у меня сплошной непрерывный восторг, в ней есть многое такое, что мне совсем не близко. Торгашеский дух, который господствовал в ранней Руси, вечевое начало, омерзительное, как и все формы демократии, темный бунташный дух, не говоря уже про советский период, всё это меня отнюдь не восхищает.

Но в истории Руси есть удивительные и восхитительные фигуры, к которым у меня очень личное и очень сердечное отношение. Например, князья Владимир Мономах, Андрей Боголюбский, Александр Невский. Моя душа очень живо откликается на страшный трагический надрыв царствования Ивана Грозного. Очень люблю царя Алексея Михайловича, который, кажется, для того и был создан, чтобы его любить. Люблю императора Александра III, могучего русского государя. Очень люблю белых генералов – Деникина, Маркова, Дроздовского, Кутепова, Врангеля. Вот великие русские герои, краса России. Когда я о них думаю, моя душа вспыхивает, и я бываю счастлив тем, что я русский.

Но самые родные и воистину драгоценные для меня люди – это великие русские святые – прп. Сергий Радонежский и прп. Серафим Саровский. (Не только они, но они – в первую очередь) Это фигуры воистину космического масштаба и одновременно они до мозга костей русские. Когда душа загорается от мысли о неизъяснимом духовном величии этих невероятных людей, тоже чувствуешь себя до мозга костей русским. Это, наверное, и есть момент встречи со своим родным народом, момент пробуждения очень глубокого национального чувства.

Кстати, западные святые меня совсем не трогают. Бернара Клервосского и Людовика Святого уважаю, но душевной близости с ними не чувствую. Франциск Азисский не близок мне совсем. Всё-таки я русский, и жизнь моей души преимущественно русская. Не смотря на тот Восток, который поёт во мне, не смотря на тот Запад, который тоже во мне поёт, как только речь заходит о самом важном, то есть о духовной жизни, вдруг оказывается, что душа-то у меня русская, и я счастлив тем, что она русская.

Любовь и к Востоку, и к Западу, и достаточно тонкое понимание и того, и другого, тоже чисто русская черта, но для рождения особой уникальной русскости механического слияния Востока и Запада недостаточно, должно родиться нечто третье, не похожее ни на Восток, ни на Запад. Это третье – особый тип духовной жизни, проявляющий себя в особых реакциях на реальность, которые в той или иной степени имеют национальный характер.

Можно сказать, что национальность – это набор болевых точек. Русские на то и русские, что им причиняет боль одно и тоже. И радость они чувствуют по сходным поводам. Это особенно ярко проявилось в начале военной спецоперации на Украине. Интеллигентики с ослабленным, если не вовсе атрофированным чувством национальной идентичности, вопили: «Нам стыдно». И нам, конечно, было стыдно, но лишь за то, что среди нас нашлись такие выродки – говорят вроде бы по-русски, но они не русские. Но ведь таких не много нашлось. Без малого весь русский народ поддержал боевые действия на Украине. Почему? Потому что потеря Малороссии – одна из русских болевых точек. Киев – это часть русской души, наряду с Владимиром и Москвой. И вот три десятилетия к ряду русские люди испытывали боль, когда звучало слово «Киев». И вот наша власть занялась решением этой проблемы. Ещё бы мы не поддержали свою власть.

Может быть, я не самый типичный русский. Слишком много во мне намешано, да к тому же и не перемешано до состояния однородной массы. Во мне живут сразу несколько реальностей. Но ведь они не конфликтуют меж собой, а вполне дружелюбно уживаются. И, как знать, может быть, в моей «нетипичности» как раз и проявляет себя русская типичность.

24.11.22.