Механика души. Распад

Пролог

Я не сразу понимаю, что произошло. Сначала только глухой, тяжелый толчок в спину, словно кто-то с размаху ударил меня наотмашь. Тело по инерции дергается вперед, и я делаю несколько неуклюжих шагов, пытаясь удержать равновесие. В следующую секунду острая боль пронзает позвоночник, скручивает мышцы, выгибает тело дугой, и из горла вырывается хриплый, жалкий стон. Что-то горячее поднимается к горлу, обжигает язык, заполняет рот, а затем стекает по губам и подбородку. Меня выворачивает болезненным кашлем. Каждый спазм отзывается в спине новой вспышкой боли, которая с каждой секундой становится всё невыносимее.

Пальцы машинально тянутся ко рту, касаются кожи, и я чувствую липкую влагу. Кровь... моя кровь. На мгновение время словно замедляется. Звуки отдаляются, становятся глухими. Я вижу, как алые капли падают на пол, растекаясь. В ушах звенит, а в голове пульсирует единственная мысль: «Она не поверила мне. Она предала меня».

Пытаюсь повернуться, стискивая зубы, чтобы не закричать. Хочу увидеть его лицо, посмотреть в глаза этой пустоголовой марионетке, которую она дёрнула за ниточку. Но тело подводит: колени подгибаются, и я падаю на четвереньки, выставив перед собой руки, хватая ртом воздух. Кровь пульсирует в висках, а перед глазами всё плывёт, превращая реальность в размытое полотно. Пытаюсь удержаться в сознании из последних сил. Вдох, выдох через нос. Дыши, дыши, как тебя учили. Опускаю голову и открываю рот, позволяя крови стекать на пол. Концентрируюсь на боли, на холодном полу под ладонями — на чём угодно, лишь бы не провалиться. Страх ледяным крошевом оседает в лёгких, мешая сделать вдох.

Я знаю — это конец. Всё кончено.

Глава 1. До внутренней зимы

Примечание автора:

Перед тем как читать главу, вот список слов с пояснениями, чтобы было легче погружаться в мир. Я две-три главы буду их вставлять, потом перестану:

Скриптор — пишущий. В моём смысле это механизм, который записывает что-то: протоколы, допросы и тд. А ещё в философском смысле это фигура, которая пришла на смену традиционному понятию «автор». У скриптора нет устойчивого «я» вне процесса создания текста. Он не выражает себя, не владеет смыслом. В каком-то смысле это очень подходит изобретению гг. Механизм - это не автор, а лишь средство для написания текстов.

Вигор — люди с высокой энергетической мощью, сильной аурой, обладают уникальным даром.

Игнавис — люди со слабым энергетическим потенциалом, слабая аура, дара нет.

Корнокопия — энергетическое устройство, создаваемое путём сплава любого материала и энергии. При создании используются формулы. Может выполнять почти любую функцию, заложенную корнокопистом.

Людус — младшая школа.

Альтум — старшая школа.

Эрги — деньги, которые привязаны к энергии вигор. Вигор каждый месяц вносят небольшое количество энергии (налоги), а банки уже распределяют энергию и эрги на общественные нужды и не только.

Инвизиб — невидимка.

Примус — первый человек, обладающий мощной энергией и даром исцеления. Аналог Иисуса.

________________________________________________________________________________________________

Любая система разрушается в самом слабом месте. В корнокопии таким местом может оказаться неверно рассчитанный поток, неподходящий материал или едва заметный дефект проводника. Достаточно одной ошибки — и энергия найдёт её сама. Одна ошибка — и ты труп.

«Скриптор» в моих руках как раз обещает либо грандиозный успех, либо мгновенную смерть от разрыва ядра. И, к несчастью, у меня нет собственной энергии, чтобы хоть как-то защититься, поэтому я могу полагаться только на своё мастерство.

Воображение тут же услужливо рисует всё в подробностях: проект взрывается в руках, я падаю на пол, скручиваясь от боли, и постепенно умираю, пока тело разрушается, высыхает и обугливается от чужеродной энергии. А потом меня хоронят в белом закрытом гробу со знаком Первого ядра: двумя ровными кругами, внутренним и внешним, изображающими ядро и оболочку. От одной этой картины перехватывает дыхание, и я мотаю головой, отгоняя навязчивые мысли. Нельзя отвлекаться.

В мастерской, впрочем, как и всегда, стоит тишина. Лишь едва слышимый гул энергии, протекающей по медным трубам, нарушает идиллию, но за столько лет я настолько к нему привык, что почти никогда не обращаю внимания. Действительно мешают только лучи заходящего солнца. Один из них, пробившись сквозь неплотно задёрнутую штору, бьёт прямо в глаза, заставляя их слезиться. Это некстати.

Немного сдвигаюсь влево, прячась в тени. На столе среди чертежей разложены все необходимые инструменты. Выдыхаю, беру угломер и латунный щуп в керамической рукояти, в очередной раз проверяю положение направляющих катушек, затем осторожно приоткрываю входной затвор и опускаю перед глазами линзу.

Из вигорита вырывается тонкий поток. Яркий, быстрый, почти обжигающий — основной. Он проходит по серебряным каналам и устремляется к наконечнику. Следом включается второй — более плотный и медленный. Он должен гасить отражённый импульс и направлять остаточную энергию в возвратный контур. В формирующую матрицу оба потока должны входить почти одновременно: первый проталкивает суспензию между волокнами бумаги, второй закрепляет пигмент и забирает остаток импульса.

Первые несколько циклов проходят безупречно. Потоки накладываются друг на друга, образуя тонкую пульсирующую нить.

Прекрасно. Расчёты точны, и энергия подчиняется.

Затем возле наконечника возникает едва заметная рябь.

— Хм.

Подношу линзу ближе. Второй поток немного запаздывает. Всего на долю цикла, но этого достаточно: часть основного импульса не успевает рассеяться, отражается от матрицы и возвращается обратно. Сердцевина дёргается. Через мгновение — снова, на этот раз сильнее.

Вот чёрт.

Каждый новый импульс сталкивается с предыдущим и усиливает его. Ещё несколько циклов — и пульсация перейдёт в резонанс. Сначала выгорит наконечник, затем лопнет вигорит, а дальше мне уже будет безразлично, насколько точными оказались расчёты.

Резко поворачиваю изолирующее кольцо. Входной затвор захлопывается, но остаточная энергия продолжает метаться внутри корнокопии. Хватаю керамический ключ и выдёргиваю вигорит из гнезда прежде, чем великое достижение инженерной мысли окончательно решает разнести мастерскую. Кристалл неприятно греет ладонь даже через изоляцию.

Смотрю на опустевшее гнездо и тяжело вздыхаю. Будь у меня активное ядро, я мог бы почувствовать обратный импульс и перехватить поток ещё до начала резонанса. Но, к сожалению, я могу полагаться только на расчёты, линзу и затвор.

«У каждого своя мера. Примус дал каждому ядро, место и меру», — сказал примарий на прошлой неделе после службы в честь Праздника Равной Меры, на которую меня затащила матушка. Мне тут же захотелось плюнуть ему в лицо, но пришлось изобразить максимально спокойное и вежливое выражение. При одном воспоминании об этих словах я невольно морщусь.

«Простите же своих недругов, верните все долги, помогите ближнему своему…» Да-да, так я и простил всех, кого можно. У этого праздника только один плюс — чёрный чай с молоком, который в День Равной Меры обязательно пьют в каждом приличном доме. И мне остаётся только посмеиваться, наблюдая, как родители и остальные с разной степенью покорности давятся этой символической гадостью, пока я с наслаждением попиваю из своей чашки.

— Ты уже закончил с основой? — звонким голосом спрашивает отец, нависая над моим плечом, и я чувствую исходящую от него волну жара.

Вздрагиваю и тут же выпрямляюсь. Он обожает подкрадываться, пользуясь тем, что во время работы я полностью отключаюсь от окружающего мира и перестаю ощущать даже приближение его ауры. Сколько бы я ни просил его не пугать меня, он лишь заливисто смеётся. Это наша вечная игра: я пытаюсь не упустить момент и вовремя услышать его шаги или почувствовать ауру, а он — подловить меня. И пока счёт не в мою пользу.

Оборачиваюсь и вижу его широкую ухмылку. Отец стоит, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, будто внутри него заведена пружина. Судя по вычурному официальному пиджаку и запаху металла, он только недавно вернулся из главной мастерской Фаберов и, разумеется, первым делом решил проверить, чем я занимаюсь в домашней.

— К сожалению, не до конца. Если я попытаюсь использовать корнокопию сейчас, она, скорее всего, взорвётся и оторвёт мне руку, — сообщаю я с серьёзным видом, но всё-таки не могу удержаться от язвительной улыбки, которую быстро маскирую под скромность. — К тому же не стоит заканчивать проект слишком быстро. Амали и так на прошлой неделе пыталась убедить профессора Доценса, что я работаю по готовым чертежам, а лишний повод для её истерик мне совершенно ни к чему.

На мгновение лицо отца вытягивается, а чёрные, как смоль, брови ползут вверх. Но уже через секунду он запрокидывает голову, обнажая длинную шею, и громко смеётся своим низким голосом. Высокий лоб разглаживается, а вокруг глаз появляются лучистые морщинки.

— О Примус, какую ещё чушь я услышу от твоих одногруппников в Академии, — фыркает он, чуть успокоившись, но всё ещё улыбаясь во весь рот.

Отец отодвигает стоящий рядом стул и с присущей ему грацией садится, сразу скрещивая ноги и поправляя пёстрый горчичный галстук. Меня всегда поражает, как он может двигаться резво, почти вприпрыжку, будто энергия так и бурлит в нём через край. Но стоит ему взяться за работу, движения мгновенно становятся точными и плавными.

— Хм… — тянет он, поворачивая корнокопию в пальцах, затем замирает и подносит её совсем близко к глазам. — В чём задумка?

— Я назвал её «Скриптор», — начинаю я и сглатываю, стараясь не выдать волнения: его оценка слишком важна для меня. — При соприкосновении с бумагой поток концентрируется в наконечнике и проталкивает суспензию между волокнами. Написанное сначала слабо светится, а после фиксации темнеет.

Я замолкаю, ожидая его реакции, но отец молчит, полностью сосредоточившись на «Скрипторе».

Почему он вообще спросил? Он ведь и так видит механизм своим даром… Зачем мне это объяснять?

Отец снова медленно вращает корнокопию, пока внезапно не замирает. Свободная рука, до этого выписывавшая узоры в воздухе, тянется к вигориту, берёт кристалл и вкладывает его в гнездо. Какого Примуса он делает?! Мне моментально хочется вырвать механизм из его рук, но я сдерживаюсь. Без линзы я не вижу потоков и вообще не понимаю, что творится внутри, а вот отец с помощью своего дара — да. И мне остаётся только надеяться, что он контролирует ситуацию. В таких вопросах он единственный, кому я доверяю.

Заметив моё беспокойство, он коротко машет рукой:

— Не рванёт. Я держу поток.

Конечно. Кто-то способен увидеть малейшее отклонение и вмешаться прежде, чем механизм развалится, а кому-то приходится полагаться на линзу и расчёты.

Корнокопия пока не взорвалась, а отец сидит совершенно спокойно. Значит, по крайней мере сейчас он не видит ничего опасного. Надеюсь, он оценит точность расчётов. С ними у меня давно нет проблем. В детстве, когда я только начинал осваивать корнокопийное искусство, случалось всякое, но тогда отец всегда находился рядом, успевая при этом беседовать с обрывками энергии, которые видит только он. Из-за этого отец порой выглядит настоящим безумцем: разговаривает с пустотой или раздражённо отмахивается от невидимых собеседников. Меня это неизменно смешит.

Подавляю желание всё-таки забрать у него «Скриптор» и продолжаю:

— Линия остаётся внутри структуры листа.

— Всё равно что писать клеймом, — усмехается отец.

— Очень изящное сравнение, — сухо отзываюсь я. — Но да, примерно так. Надпись невозможно будет стереть, не повредив саму бумагу. А если кто-нибудь попытается дописать что-то другим устройством, несовпадение энергетических профилей сразу выдаст подделку.

Улыбка медленно сходит с лица отца. Он снова поворачивает «Скриптор», следя за чем-то недоступным моему зрению, затем поддевает ногтем одну из пластин корпуса.

— Замысел отличный, — произносит он после короткой паузы. — Но здесь ты сам себе создал проблему.

— Я уже заметил пульсацию. — Недовольно поджимаю губы.

— Пульсацию — да. Но причина немного раньше. — Он указывает ногтем на соединение возле наконечника. — Стабилизирующий канал слишком резко сужается перед матрицей. Сопротивление растёт, второй поток запаздывает, а основной успевает отразиться и вернуться в буфер. Поэтому сердцевина и дёргается.

Отец поворачивает механизм ко мне, чтобы я лучше видел соединение.

— Поставь здесь серебряную распределительную вставку. Она выровняет потенциал перед матрицей. И добавь фазовый компенсатор. Свяжи его с углеродными волокнами — они у тебя всё равно отслеживают изменение потенциала. Тогда затвор будет реагировать ещё до появления пульсации.

— Спасибо, — говорю я, кивая, и осторожно забираю «Скриптор» из его рук, после чего на всякий случай кладу на стол, отодвигая подальше от неспокойных отцовских клешней. — Думаешь, профессор Доценс одобрит?

— Одобрит? — Отец приподнимает брови, делая комично удивлённое лицо. — Да он скакать будет до самого потолка, как только ты представишь работу в аудитории! И вообще! Будь я на твоём месте… — Он вскакивает и начинает мерить мастерскую шагами, энергично жестикулируя. — Я бы продвинул корнокопию. Она очень полезна и необходима, особенно для Хонориума. Сначала форум — сразу после зимы. Затем выставка. Нужно выкатить «Скриптор» так, чтобы «шишки»… — Он брезгливо морщится, рисуя в воздухе кавычки длинными пальцами. — Обратили внимание.

— Серьёзно? — Я невольно открываю рот: о таких масштабах я даже не задумывался. — Почему это должно заинтересовать региментских чиновников или тех же хонорцев?

— Во-первых, такую запись невозможно исправить незаметно. — Отец начинает загибать пальцы. — Графит можно размазать, соскоблить или стереть. Твоя суспензия закрепляется между волокнами, а любое вмешательство нарушает профиль записи. Для протоколов, показаний и приказов — настоящая находка.

— Я вообще-то делал письменную принадлежность, а не очередной инструмент Хонориума.

— Письменную принадлежность, способную подтвердить подлинность документа, — поправляет отец. — Это гораздо дороже.

Он загибает второй палец.

— Возвратный контур сократит расход энергии, поэтому одного заряженного вигорита хватит надолго. А наконечник и матрицу сделай сменными: они износятся раньше корпуса.

— Меньше выброшенных корнокопий, проще ремонт, — подхватываю я. — Экологично.

На лице отца появляется широкая улыбка.

— И прибыльно.

— Очень прибыльно, — охотно соглашается он. — Хотя о последнем ты, разумеется, даже не думал.

Это всё, конечно, хорошо, но он рассуждает так, словно между удачной разработкой и договором с Хонориумом нет ничего: ни комиссии, ни регистрации мастерского клейма, ни поисков производства. Впрочем, для Фаберов, возможно, так и есть. У нашей семьи имеются связи, имя и семейство Алиенумов, через которое Фаберы уже несколько поколений продают свои корнокопии, не считая других мастерских и торговцев по всей Аурее.

— Не знаю… Выступать перед региментскими… Проект ещё не закончен…

— Тебе нужно быть увереннее. — Отец ухмыляется, упирая руки в бока. — Ты лучший в группе по результатам прошлого года, и никакая Новухом этого не изменит.

— Да, ты прав, — говорю я, отводя взгляд. Всё верно. Если бы не одно «но», которое перечёркивает все мои достижения.

Я понимаю, что он хочет сказать, но проблема в другом. Никто на защите не воспримет всерьёз игнавис, с каким бы значимым проектом он ни выступал. Доценс и тот, хлопая меня по плечу своей сальной ладонью, любит повторять: «Ты удивительно тонко просчитываешь потоки. Если бы я не знал твоего статуса, решил бы, что ты унаследовал дар отца».

М-да, ничего не скажешь. Эти «похвалы» скорее подрывают мою уверенность, чем укрепляют. Каждый раз он лишь напоминает: Риг Фабер — известный вигор-корнокопист, а я — пустышка. Хуже того, невидимка. У других игнавис есть хотя бы слабая аура. У меня нет и её.

Неудивительно, что одногруппники предпочитают держаться подальше. Иногда тихо язвят, когда преподаватели меня хвалят, но открыто не лезут. Во время учёбы в людус и альтум это задевало. Теперь нет. Я прекрасно понимаю, что именно их бесит: мои навыки выше, хотя их ядра хотя бы подают признаки жизни.

Отвратительное воспоминание семилетней давности всплывает перед глазами — и хочется провалиться сквозь землю. Мне десять, я прижат к шершавой кирпичной стене переулка Солиума, а передо мной трое мальчишек. «Ты никто! Инвизиб! Невидимка. Тебя нет!» — их голоса сливаются в вибрирующий хор. «Ну и что ты сделаешь, побежишь к папочке?» — насмехался тогда Брут. Я до сих пор помню то тошнотворное чувство бессилия.

— Ты что-то сегодня совсем уходишь в себя. — Отец заглядывает мне в лицо с улыбкой, треплет волосы, после чего указывает на «Скриптор». — У корнокопии очень хороший потенциал, поэтому тебе вообще не стоит переживать. Работа слишком значима, чтобы от неё просто так отмахнуться. — Его улыбка становится шире. — Nihil casu. Фаберы не полагаются на случай — они всё просчитывают заранее. Поэтому мы основательно подготовимся к выступлению, и никто не сможет тебя «задушить».

Отец поднимается со стула и потягивается, заводя руки за спину. Зевнув, он по привычке смотрит на наручные часы и делает преувеличенно испуганное лицо:

— Нам лучше пойти ужинать прямо сейчас, пока матушка не подала вместо жаркого нас на блюдечке, — говорит он со смехом, и мои губы непроизвольно растягиваются в ответ.

Следую его примеру и тоже поднимаюсь, разминая затёкшие ноги. Сидеть с утра до вечера в мастерской в выходной — не лучшая идея. Особенно с привычкой периодически подгибать ноги, перенятой от отца. От неё я так и не избавился.

Уголок губ снова дёргается. Забавно, насколько мы одновременно похожи и непохожи. Привычки и поведение во многом схожи, но внешне мы совершенно разные. Из-за этого среди чересчур любопытных соседей, а затем и у половины Пацема ходило множество слухов о моём происхождении.

«Ну не может этот худой, рыжий и бледный, как поганка, мальчик быть сыном Рига!» — кудахчет старая кир Вицинус, едва завидев меня с Рис. Она всегда умудряется высунуться из окна именно в тот момент, когда мы проходим мимо, будто дежурит целыми днями без сна и отдыха.

Конечно, ведь её экспертное мнение о наследственности — именно то, чего не хватает мировой науке.

«Разумеется! — вторит ей вторая, мадам Окулус, вечно щурясь, чтобы разглядеть всех и каждого в мельчайших подробностях. — Фабер — статный, волосы белые, как первый снег, кожа смуглая… А этот? Он даже на Юстицию не похож! Ну, может, только глаза зелёные, но и те какие-то… неправильные».

О, простите, что мой фенотип не соответствует вашим эстетическим стандартам.

«Да где он похож глазами! — перебивает первая, едва не выпадая из окна от праведного возмущения. — У Юстиции чистые изумруды, а у этого — с какой-то больной желтизной, точно лимон подпорченный!»

Потрясающе. Мне стоит пригласить их в Академию на курс архиатрии. С такой способностью видеть «желтизну» в глазах на расстоянии десяти метров им цены не будет.

Меня всегда поражало, когда они вообще успели разглядеть мои глаза, учитывая, что я обычно смотрю в землю, чтобы не наткнуться на их взгляды. Кир Вицинус благополучно отправилась к Примусу позапрошлым летом, но её «научное наследие» продолжает жить в шепоте оставшихся подружек. Впрочем, сейчас им важнее обсуждать цены на продукты и курс эрга по отношению к другим валютам, чем мои глаза. И на том спасибо.

***

Мы выходим из мастерской ближе к десяти вечера. Кругом кромешная тьма, хоть глаз выколи, но энергетические фонари, чутко реагирующие на приближение отца, вспыхивают один за другим. Благо идти недалеко, иначе я бы моментально замёрз. Осень уже вступила в свои права. Прохладный ветер скользит по шее, заставляя втянуть голову в плечи и спрятать похолодевшие руки в карманы синего пиджака. По телу проходит первая судорожная волна озноба. Отец же, кажется, вовсе не замечает холода. Он широко распахивает полы своего фиолетового пиджака, подставляя грудь ветру, словно тот может его остудить. На фоне бархатной черноты ночи он сам выглядит почти светящимся — фигура, полная жизни.

— Свежо! — Отец с наслаждением вздыхает, выпуская облачко пара. — Идеальная погода, чтобы остудиться, правда?

Он хлопает меня по плечу. Его ладонь тяжёлая, широкая и очень горячая, что ощущается даже через ткань пиджака. Я на мгновение каменею, но заставляю себя не отстраняться.

Ненавижу прикосновения.

— Тебе да, а мне холодно, — выдыхаю, сильнее съёживаясь.

— Тебя морозит? Ты не заболел? Опять сидел на сквозняке? — спрашивает отец, всё ещё не убирая руку с моего плеча.

— Я не заболел. У меня тридцать шесть и шесть, в отличие от твоих тридцати восьми. — Мягко, но настойчиво отвожу его клешню.

— Ах да… — смущается он и быстро отводит взгляд, но тут же отмахивается, улыбаясь. — Зато тебе не приходится постоянно жрать как не в себя, чтобы не умереть от истощения ядра.

Он смеётся, и в этот момент в его животе громко и требовательно урчит, отчего смех становится ещё громче и заставляет меня невольно улыбнуться.

— Вот видишь! — Отец тычет себе в живот и ускоряет шаг, почти переходя на свой любимый бег вприпрыжку. — Моя печень пульсирует так, будто я пытался запитать целый квартал! О-о-о, ты чувствуешь запах? Держу пари, твоя матушка приготовила жаркое… Мм, то, что нужно после тяжёлого дня.

— Угу, — бормочу себе под нос, чуть улыбаясь, и растираю похолодевшие пальцы.

В этом вся ирония нашего мира. Вигор постоянно жалуются на вечный жар, сравнимый с лихорадкой, и ненасытный голод, а игнавис — на постоянный холод и слабость. Хотя последнее я испытываю очень редко, только при длительных нагрузках, а к холодным конечностям уже привык. Моё ядро спит — или, как однажды пошутил профессор Доценс, его забыли положить при сборке.

Фонари за нами медленно гаснут, возвращая мир во владение теней, и я быстро догоняю отца, чтобы не остаться в темноте, мимолётно бросив взгляд на расположенный слева сад, которым занимается исключительно матушка, — её настоящее произведение искусства. Особенно я люблю белые розы, которые держатся до первых снегов. Присыпанные снегом, они выглядят очень красиво, и я часто сижу на веранде, просто наблюдая за ними.

Быстрым шагом мы достигаем дома — массивного строения из красного кирпича, наполовину скрытого густыми плетистыми розами и вековым мхом, словно пустившего корни в саму землю Пацема. Сколько поколений Фаберов здесь сменилось…

Дом встречает нас едва уловимым гулом — так вибрирует воздух, когда здание пронизано сетью энергетических каналов. Мы пересекаем веранду с её уютной плетёной мебелью и розовыми подушками, которые в сумерках кажутся почти серыми, и оказываемся в просторной прихожей. Здесь пахнет сушёными травами и тем специфическим озоновым ароматом, который всегда сопровождает жильё сильных вигор. Отец, ухмыляясь, мгновенно сбрасывает обувь и мчится вперёд, пока я на секунду задерживаюсь.

Высокие стены из тёмного дуба украшены тонкой резьбой. Мягкий свет ламп в кованых бра ложится на бордово-чёрный ковёр, который полностью поглощает звук шагов, делая моё присутствие ещё более бесшумным. Здесь всё — от массивных панелей до тяжёлых портьер — дышит надёжностью и вековым порядком.

Интересно, я буду жить здесь всю жизнь, как другие игнавис, которым повезло родиться в семье вигор?

Ответа нет, но в такие моменты я понимаю: если бы у меня был свой дом, он был бы именно таким — тёмным, чуть мрачноватым, но надёжным и тёплым.

Снимаю обувь: матушка убьёт меня, если я пройду дальше по коридору обутым. Хотя, когда нужно быстро заскочить в комнату и вернуться в мастерскую, я её не снимаю, чтобы не терять время. Разумеется, проделываю я такое только тогда, когда матушка на работе.

Со стороны кухни доносится оживлённый разговор родителей, и я направляюсь к ним. Они сидят за тёмным массивным дубовым столом. Отец, по своему обыкновению, постукивает носком по полу, громко рассказывает очередной забавный случай из семейной мастерской и при этом не забывает размахивать руками. Матушка сидит напротив, подперев ладонью острый подбородок. В ней нет суетливости отца; её энергия ощущается как ровное, плотное тепло, которое, кажется, согревает даже воздух вокруг стола. Её ярко-зелёные глаза внимательно следят за мужем, но стоит мне войти, как этот взгляд мгновенно переключается на меня. Она ещё не успела переодеться — чёрный комбинезон Хонориума подчёркивает её прямую осанку. Вид у неё усталый, чёрные волосы слегка выбились из причёски, но в ту секунду, когда наши глаза встречаются, во взгляде вспыхивает та самая профессиональная цепкость, которую она не всегда может оставить за порогом.

— О, Сап! Наконец-то! — Голос матушки звучит мягко, хотя в нём всё равно слышится привычка отдавать распоряжения.

Она тут же поднимается из-за стола, и я почти физически чувствую, как её внимание окутывает меня, словно невидимый купол. Отец притворно надувает губы, заметив, как быстро она переключилась, и я, поймав момент, усмехаюсь и показываю ему язык. Он скрещивает руки и отворачивается, фыркая в притворной обиде. Матушка подходит быстро и, прежде чем я успеваю подготовиться, заключает моё лицо в свои ладони. Её пальцы сухие, горячие и властные. Она целует меня в обе щёки, заставляя морщиться, и продолжает удерживать, пристально всматриваясь, пока я начинаю чувствовать себя под лупой и замираю, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать своего оцепенения.

— Погоди, ты что, весь день в мастерской сидел? — спрашивает матушка, хмурясь и пробегаясь взглядом по мне с головы до ног. — Вид у тебя уставший. Ты хоть спишь нормально?

— Начался же новый учебный год, — отвечаю я с усмешкой и отклоняюсь назад, давая понять, что меня уже пора отпустить.

— Весь в отца! Нужно хоть немного отвлекаться! — Она вздыхает, упирая руки в бока. — У тебя же был такой идеальный режим, а за лето ты его просто уничтожил!

— Да ладно тебе, Юстиция, — говорит отец с усмешкой, подмигивая мне. — Пусть занимается, только на пользу будет.

— Да я и не против, но не целыми же днями там киснуть! — Матушка всплескивает руками. — Нам нужно выйти в свет. В оперу! Или в театр, там как раз будет оркестр. Я выбью билеты, Сап, даже не вздумай отказываться.

Матушка принимается расставлять тарелки, явно не оставляя нам возможности продолжить спор. Мне хочется возразить, что днём я сплю максимум два часа, а за сутки всего пять, но я быстро понимаю, что это бесполезно. Она жестикулирует, рассуждая о новых постановках и музыке, и я ловлю себя на мысли, что для меня, да и для отца, судя по его лицу, всё это звучит как «что-то там коко».

— Ладно! Давайте поужинаем, — говорит матушка, глядя на наши скучающие лица. — Вроде два умных человека, а просвещаться совсем не хотят.

Отец на это прыскает со смеху, а я тяжело вздыхаю и сажусь за стол. За ужином мы возвращаемся к «Скриптору»; матушка тоже одобряет задумку корнокопии. Отец снова и снова возвращается к идее форума, прихлёбывая горячий чай. Матушка подтрунивает над его нетерпеливостью, а он в ответ театрально вздыхает, прижимая руку к сердцу. Глядя на них, на этот привычный хаос из смеха, споров и тепла, позволяю себе расслабиться и улыбнуться. В этот момент я ловлю себя на мысли, что почти счастлив.

Почти.

Глава 2. Плохое предчувствие

Примечания автора:

Перед тем как читать главу, вот список слов с пояснениями, чтобы было легче погружаться в мир. Я две-три главы буду их вставлять, потом перестану:

Вигор — люди с высокой энергетической мощью, сильной аурой, обладают уникальным даром.

Игнавис — люди со слабым энергетическим потенциалом, слабая аура, дара нет.

Корнокопия — энергетическое устройство, создаваемое путём сплава любого материала и энергии. При создании используются формулы. Может выполнять почти любую функцию, заложенную корнокопистом.

Людус — младшая школа.

Альтум — старшая школа.

Эрги — деньги, которые привязаны к энергии вигор. Вигор каждый месяц вносят небольшое количество энергии (налоги), а банки уже распределяют энергию и эрги на общественные нужды и не только.

Инвизиб — невидимка.

Архиатр — врач.

Примус — первый человек, обладающий мощной энергией и даром исцеления. Аналог Иисуса.

Трещалка — устройство (корнокопия) для быстрой передачи сообщений на расстоянии. Обычно прилетает к адресату сама или доставляет короткое голосовое/письменное сообщение; используется как бытовой и официальный аналог срочной почты.

Регимент — всё равно что министр. Человек, управляющий государством.

Плауструм — это общественный транспорт. Электричка. Работает на энергии вигор, заключённой в специальные канаты, натянутые над землёй. Передвигается над землей.

Хонориум/хонорцы - аналог полиции. Госслужащие, следящие за порядком.

________________________________________________________________________________________________

Сапиенс на перекрёстке.

«Я тебя найду…»

Резко открываю глаза. Тело рефлекторно дёргается, словно от удара, из груди вырывается судорожный вздох, и я начинаю кашлять, будто наглотался дыма. Сердце бьётся так бешено, что его стук отдаётся в самом горле. В висках настойчиво пульсирует, а перед глазами пляшут чёрные пятна, заставляя знакомые очертания комнаты расплываться. Глубокий вдох. Выдох. Пытаюсь выровнять сбившееся дыхание и унять ледяной страх, сковавший мышцы. Постепенно пульс замедляется. Чуть успокоившись, я медленно перекатываюсь на левый бок. Солнце уже выглянуло из-за горизонта; его яркий свет выхватывает из утреннего сумрака край постели, где тёмное шёлковое одеяло, вероятно сброшенное мной во время кошмара, бесформенной грудой сползает на ворсистый пол.

Опять этот сон.

Я никогда не могу запомнить его целиком. Как бы ни старался, детали ускользают от меня каждый раз, как только открываю глаза. Остаются какие-то смутные обрывки: суматоха вокруг, всепоглощающий страх… и голубые глаза. Взгляд, полный отчаяния. И эти слова: «Я тебя найду». Парадоксально, но они не пугают, наоборот, странным образом успокаивают.

Кое-как заставляю себя подняться, чувствуя, как пол предательски уходит из-под ног. Добираюсь до ванной почти на ощупь, то и дело теряя равновесие, словно после тяжёлой контузии. Каждое движение отзывается ноющей болью в натянутых, как струны, мышцах спины, а руки продолжают мелко дрожать, не желая подчиняться воле. С силой выкручиваю кран, жду, пока струя не станет нестерпимо горячей, и только тогда подставляю под неё ладони. Плотный, обжигающий пар мгновенно обволакивает всё вокруг, пряча от меня собственные пальцы, которые никак не могут перестать дрожать.

Это началось в раннем детстве. Сначала я просто просыпался в слезах, не понимая почему. Даже не помнил, что именно видел, только ощущал страх неминуемой опасности. Родители забирали меня в свою постель, и мы досыпали так до утра. Потом стало хуже. Я начал просыпаться раньше, чем тело. Глаза уже открыты, я вижу собственную комнату, край шкафа, полоску света под дверью, тусклую энергетическую лампу на тумбе, но не могу пошевелиться. Не могу открыть рот и позвать родителей. Только лежу, уставившись в темноту, и чувствую, как грудь сдавливает так, будто кто-то сел сверху и терпеливо ждёт, когда я перестану сопротивляться. Иногда мне казалось, что возле двери кто-то стоит.

Тогда я решил, что избежать этого можно только одним способом — как можно дольше не спать. Как только дверь в мою спальню закрывалась, я тихо выбирался из-под одеяла и до рассвета просиживал за книгами при тусклой энергетической лампе или играл во что-нибудь. Под утро возвращался под одеяло и притворялся спящим, так как скоро должна была прийти матушка будить меня на занятия в людус. И это даже сработало. На какое-то время. Я досыпал днём или ближе к утру, словно убитый: закрывал глаза — и будто сразу открывал, хотя проходило несколько часов.

Но так не могло продолжаться долго. Это была лишь отсрочка. В какой-то момент кошмар стал возвращаться с утроенной силой, оставляя меня наутро совершенно разбитым и неспособным даже встать. Матушка, заметив это, всерьёз перепугалась и буквально вытянула из меня причину бессонных ночей. После, почему-то переругавшись с отцом, она повела меня к архиатру. Так мы начали ходить к ментисдоку — врачу, который копался в моей голове. Именно на одной из этих мучительных сессий, под спокойными, давящими вопросами специалиста, она не выдержала и проговорилась.

Оказалось, меня похищали.

Когда мне было три, какой-то вигор, замешанный в грязных махинациях, хотел использовать меня как разменную монету в конфликте с хонорцами, а точнее — с моей матерью, чтобы та отказалась участвовать в расследовании. Его бывшая жена узнала о преступлениях и попыталась его шантажировать. Всё закончилось ссорой, и он убил её. История вышла громкой и скандальной.

— Какие у него были глаза? — спросил я как-то раз, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно.

Матушка смутилась.

— Хм… О Примус, так сразу и не вспомнить. Тёмные, кажется… Карие, наверное. Зачем тебе?

Я тогда промолчал. Потому что глаза в моём сне ледяной, пронзительной голубизны, и я абсолютно уверен, что они принадлежат женщине. Откуда такая уверенность, не знаю. Но в тот момент пришло понимание, что матушка что-то скрывает. Или… сама чего-то не знает. Отец вообще отказывается обсуждать эту тему. Знаю только, что во время похищения он был в командировке. Но страх в его глазах каждый раз, когда я заводил этот разговор, был красноречивее любых слов.

— Я боялся потерять тебя тогда, — признался он как-то, глядя куда угодно, но не на меня, и больше не сказал ни слова.

После этого я перестал задавать вопросы, потому что слишком хорошо видел, какую живую боль это причиняет родителям. Только вот сны не прекратились. И голубые глаза продолжают иногда неотступно смотреть на меня из темноты… Но уже гораздо реже. Научился я справляться с этим не сразу. После нескольких лет посещений ментисдока, сначала с матушкой, а потом и самостоятельно, ночные кошмары стали реже, и я всё реже просыпался раньше тела. Мама была против моих самостоятельных визитов, но архиатр одобрил это решение.

И всё же настоящая передышка пришла только с подростковым возрастом. Сны начали появляться раз в месяц, потом раз в полгода… а затем и вовсе практически отступили, словно устав преследовать меня. После долгой ремиссии я прекратил наблюдение у архиатра. Теперь кошмары обычно приходят после длительных переживаний и напряжения. Я спокойно засыпаю и так же спокойно просыпаюсь, хотя телесная реакция в виде учащённого сердцебиения и дрожи в руках после таких снов никуда не делась, а просто стала… привычной. Но горячий душ всегда помогает прийти в себя. Как и сейчас.

Приняв душ и переодевшись в простые домашние штаны и футболку, спускаюсь вниз. Организм требует глюкозы, а именно сладкого чая с поджаренным хлебом.

Кухня встречает меня уютом и игрой света. Солнечные лучи, проходя через витражные окна, рассыпаются разноцветными бликами по склянкам на столешнице и хрустальным подвескам под потолком. Сидеть утром на кухне и работать над формулами мне нравится даже больше, чем в своей комнате. Комната тоже хороша, это моё тёмное укрытие, но именно по утрам здесь царит особенная атмосфера. Возможно, всё дело в витражах и разноцветных бликах. Машинально делаю пометки на полях чертежей, попивая чай. Над этими двумя изобретениями я корплю уже всё лето, с утра до ночи, с тех пор как закончился первый курс в Академии.

Нужно зайти в лавку Алиенума и докупить серебро — тогда кольцо будет готово уже через пару дней. Останется только проверить, сможет ли оно синхронизироваться с энергетической частотой дверных механизмов…

Из коридора доносится скрип двери — кто-то выходит из родительской спальни. Я быстро прикрываю основные чертежи набросками «Скриптора». И как раз вовремя: в проёме появляется фигура матушки. В её взгляде нет и тени удивления при виде меня за столом в такую рань.

— Доброе утро, — невольно улыбаюсь я, наблюдая, как она протирает сонные глаза.

Её чёрные вьющиеся волосы, обычно собранные в безупречную причёску, сейчас рассыпались по плечам тёмной, беспокойной волной. Помятая чёрная пижама делает её непривычно растрёпанной, но я знаю: уже через час от этого не останется и следа.

— Доброе, — отвечает она, зевая. — Снова кошмар приснился?

— Да, но ничего нового. Зато успел поработать над чертежами. — Я даже не вру.

Матушка лишь выразительно закатывает глаза, и я улавливаю её едва слышное ворчание. «Весь в отца», — доносится до меня её приглушённый вердикт, и я непроизвольно хмыкаю, признавая справедливость этих слов.

— А ты почему поднялась? Кажется, сегодня у тебя выходной, — спрашиваю я, вскидывая бровь и роняя голову на ладонь.

— Верита только что прислала трещалку. — Матушка недовольно кривит губы. — Попечительский совет внезапно пересмотрел сроки: артефакт доставят в музей Академии уже сегодня, а на завтра назначен торжественный приём с участием Регимента.

На её лице появляется красноречивая усмешка, тогда как с моего улыбка медленно сползает.

— Лубрико горит желанием поскорее закатить этот балаган, — добавляет мама, заметив мою реакцию, и в её интонациях слышится искреннее сожаление. — Намечается большой светский раут со всей верхушкой. Нам с отцом придётся там быть, протокол обязывает… О Примус, я бы с куда большим удовольствием провела завтрашний день в саду, обрезая розы, чем тратила время на пустые разговоры. К концу вечера у меня лицо онемеет от всех этих фальшивых улыбок.

Я снова усмехаюсь, полностью соглашаясь с матерью. Регимент Лубрико тот ещё тип. Вечно разглагольствует о культурном наследии Аурея, исторической ценности артефактов и о «безопасности превыше всего». При этом именно при нём границы Аурея окончательно превратились в запертые двери, хотя разумного объяснения этому я так и не слышал. Всем более-менее здравомыслящим людям давно понятно: этого скользкого человека волнуют только собственный престиж, влияние и эрги. Он обожает устраивать помпезные вечера, где вальяжные гости торгуют не столько лицами, сколько собственными детьми, организуя «случайные» знакомства, выгодные партии и тёплые местечки для своих чад… К счастью, меня на эти сборища родители не берут, а моё существование для Регимента и прочих чиновников остаётся за пределами их интересов. Они с радостью игнорируют «пустышку», позволяя мне «прогуливать» важные мероприятия, чему мы с родителями только рады.

— В любом случае, сегодня это надолго не затянется. — Матушка машет рукой. — Я успею заскочить к Верите на чай, прежде чем у тебя закончатся занятия. Ты же помнишь, что мы идём на концерт?

— Да, но мне нужно забежать к Алиенуму за материалами. Это ненадолго, — отвечаю я, поднимаясь из-за стола и аккуратно складывая записи вместе с записной книжкой.

— Всё успеем, — кивает мама, ловко доставая из холодного шкафа вчерашнее рагу.

Сковорода с шумом опускается на плиту, и аромат тушёных овощей мгновенно наполняет кухню.

— Чай ты уже пил, я вижу. Тогда иди переодевайся и потом поешь хоть немного. К твоему возвращению всё будет готово.

Собрав чертежи, я направляюсь в свою комнату, которая встречает меня уютным привычным мраком. Я намеренно держу тяжёлые шторы закрытыми, совершенно не заботясь о растениях, оставленных матушкой. Лишь пара солнечных лучей пробивается через узкую щель. В этом аскетичном интерьере, так резко контрастирующем с остальным домом, мне особенно легко дышится.

Помню, как матушка долго ворчала, что я живу как крот в норе. В какой-то момент она даже объявила настоящую миссию — во что бы то ни стало украсить мою комнату растениями.

— Они же крошечные! Совсем не будут мешать! — Она преследовала меня несколько месяцев, демонстративно подсовывая миниатюрные горшочки. — Хоть немного жизни в эту мрачную берлогу!

Отец ничем не мог мне помочь. Он старательно игнорировал мои умоляющие взгляды и только разводил руками:

— Она меня с потрохами съест, если я вмешаюсь.

И я ему верил. В конце концов тем летом я капитулировал и, угрюмо наблюдая, как моё аскетичное пространство превращается в оранжерею, твёрдо заявил:

— Ухаживать за ними не буду.

Это вызвало новую волну препирательств. Но в итоге я пошёл ещё на один компромисс: матушка получила право ежедневно — и только в моём присутствии! — заходить и поливать этих «несчастных». В остальное время моя комната остаётся неприкосновенной. Единственное — перед уходом я теперь всегда распахиваю шторы, чтобы растения не умерли. Расстраивать матушку мне совершенно не хочется.

Взгляд цепляется за плющ. Мда, сейчас эти «несчастные» так разрослись, что некоторые побеги свисают почти до самого пола, едва удерживаясь в подвесных кашпо. Зелёные джунгли, к моему молчаливому ужасу и матушкиному нескрываемому восторгу, совершенно вытеснили былой минимализм.

Распахивая шкаф, я в который раз кривлюсь при виде формы. Серый костюм с бордовым галстуком. Будто специально выбрали самый ненавистный мне цвет. Эта унылая серость, словно клеймо, постоянно напоминает о моём месте в академической иерархии. Форма вигор выделяется глубоким бордовым оттенком, а игнавис сливаются в безликой серой массе среди белых стен Академии.

Гениальное решение, не правда ли? Пусть все сразу видят, кто здесь пустое место, а кто избранный, чтобы, не дай Примус, никто случайно не нагрубил отпрыску высокопоставленного родителя.

Хотя большинство здешних игнавис тоже происходят из более-менее состоятельных семей — торговцев, аптекарей и владельцев небольших мастерских, сумевших оплатить детям людус и альтум. Из Просперити в Академию выбираются единицы, но Регимент неизменно вспоминает именно о них, когда нужно в очередной раз похвастаться всеобщим равенством.

Галстук на шее кажется каплей крови на фоне этого серого унижения. Я резко дёргаю узел, затягивая его туже. Покрутившись перед зеркалом, нервно разглаживаю несуществующие складки на пиджаке, собираю чертежи со стола, прячу лишние бумаги и застёгиваю сумку. Пора вниз.

На кухне уже царит привычное утро. Отец проснулся — это сразу слышно по возмущённому голосу матушки ещё из коридора:

— В мой единственный выходной! А завтра я опять не смогу в сад выйти! — говорит матушка, когда я появляюсь в проёме, и недовольно качает головой. В её тоне слышится неприкрытая досада.

— Может, вам просто притвориться, что вы заболели? — вставляю я, стараясь сохранить максимально серьёзное выражение лица. — Объявим, что всё семейство Фабер… скажем, отравилось в одном из заведений на главной улице Солиума и лежит в беспамятстве?

Отец разражается громовым хохотом, едва не пролив чай на свой пёстрый халат.

— Блестящий план! Я целиком «за», — подхватывает он, поправляя расшитые рукава.

Он заговорщицки подмигивает мне, всё ещё посмеиваясь и потирая заспанные глаза. Я выразительно играю бровями, вызывая у него ещё одну вспышку смеха.

Однако матушка мой энтузиазм не разделяет. Она лишь плотнее сжимает губы, обрывая наше веселье.

— Регимент не примет это за уважительную причину. Такое дешёвое представление он раскусит в два счёта, — отрезает она, с характерным стуком ставя передо мной порцию завтрака. — Чтобы всё съел! Не хочу потом тебя без сознания подбирать!

Я подавляю вздох и послушно берусь за вилку, хотя желудок протестует против еды. Отец бросает на меня сочувственные взгляды, продолжая тихо хихикать в кулак.

Забавно. Со мной такого никогда не случалось, в отличие от других игнавис. Несмотря на бледность и худобу, я выдерживаю нагрузки лучше многих — иногда даже на уровне слабых вигор. Но спорить с мамой не буду: не хочу лишний раз тратить нервы на ерунду.

Последние остатки настроения улетучиваются, разговаривать больше не хочется, и я лениво размазываю остатки завтрака по дну тарелки. Новость о сегодняшней доставке артефакта висит надо мной тяжёлым облаком. Отец прожужжал об этом все уши ещё в начале лета. Я знал, что это случится, но всё же надеялся на середину октября, а не на конец сентября.

Чёртов Регимент, вечно жаждущий поскорее получить свою порцию восхищения и почтительных поклонов. Уверен, Брут сегодня будет из кожи вон лезть, чтобы казаться значительнее, хотя его гонор и без того зашкаливает. Ладно, плевать. Главное, что меня он больше не трогает.

По спине пробегает противная дрожь, и я чувствую странное напряжение в теле, как перед прыжком с высоты. В голове мелькает малодушное желание действительно притвориться больным, но я тут же задвигаю эту мысль подальше. Матушка, чья профессиональная привычка подмечать малейшие изменения в поведении никогда не дремлет, ловит мой помрачневший взгляд. Она делает шаг ко мне и мягко опускает ладонь на моё предплечье. Я непроизвольно вздрагиваю от этого контакта, но она не убирает руку, лишь тактично переводит разговор на другую тему.

— Как дела у Рис? Вы сегодня, как обычно, идёте в Академию вместе? — Её голос звучит успокаивающе.

— Конечно, — тяжело вздыхаю я, стараясь расслабить плечи. — Дела как всегда. Носится по Академии, доводит преподавателей до белого каления своими вопросами и умудряется находить приключения даже там, где их быть не может. На прошлой неделе едва не разнесла малый зал — каким-то чудом задела локтем вазу на постаменте. Хорошо, что я стоял рядом и успел её перехватить, а вокруг не было старост. Ну, я не в счёт.

Матушка лишь качает головой, и в уголках её глаз проступают морщинки от сдерживаемой улыбки.

— До сих пор поражаюсь, как в этой девочке уживаются дар удачи и такая феноменальная способность устраивать катастрофы на ровном месте. И я рада, что ты рядом с ней. — Она смотрит на меня чуть мягче. — И горжусь, что тебя назначили старостой. Радует, что Доценс хотя бы в этом вопросе не слепой.

Я расплываюсь в самодовольной улыбке. Староста. До последнего боялся, что Доценс выберет Амали вместо меня, но в середине лета пришли результаты итоговых экзаменов, а вместе с ними — значок старосты и короткая записка от декана. Тогда я наконец выдохнул. Особенно приятно оказалось узнать, что Доценс не собирается вешать на меня обычные обязанности старосты. Дежурства, списки, опоздания и прочая скучная возня достались Амали. Мне же доверили мастерские, ключи, оборудование и поручения, к которым остальных даже не подпускают.

Разумеется, вместе с этим пришли чужие взгляды и шёпот за спиной. «Любимчик». «Подлиза». «Удобно устроился». Больше всего их раздражает, что Новухом следит за группой, а меня Доценс таскает за собой по мастерским, лабораториям и хранилищам. Хотя, если вспомнить первый курс, почти ничего не изменилось. Теперь у этого просто появилось официальное название.

И полномочия. Я вполне могу записать замечание, лишить доступа к мастерской или передать Доценсу имя нарушителя. Признаться, иногда очень хочется. Особенно когда кто-нибудь в очередной раз шипит мне вслед про любимчика. Но лишние жалобы, разбирательства и внимание мне совершенно ни к чему. Пока достаточно того, что они знают: я могу.

А что до Рис… Фамильная удача Сол всегда казалась мне крайне странной вещью. Сначала они обязательно умудряются влезть в неприятности, которых нормальный человек даже не заметил бы, а потом столь же необъяснимо выбираются почти без последствий. Рис, судя по всему, решила довести эту семейную особенность до совершенства.

— Видимо, судьба, взглянув на будущее Рис, сжалилась и дала ей шанс дожить до старости, — усмехается отец, уплетая вчерашний ужин. — Хотя, если подумать, рядом с тобой у неё шансов куда больше. Официальное лицо всё-таки.

— Не начинай, Риг, — матушка бросает на него предупреждающий взгляд.

— Что? — Он невинно вскидывает брови. — Я просто радуюсь, что семейная традиция продолжается. Ты была старостой факультета, теперь вот Сап — один из старост своего потока… Один я, видимо, оказался позором семьи.

— Тебе бы никто не доверил ни поручений, ни расписаний занятий, — сухо замечает матушка.

— Абсолютно верно, — легко соглашается отец и довольно улыбается. — Я бы сделал из них черновики.

Матушка закатывает глаза и поворачивается ко мне.

— Присматривай за ней как следует. Боюсь, однажды её шалости закончатся не просто ссадинами и отработками.

— Постараюсь, — обещаю я, подхватывая сумку. — Ладно, мне пора выдвигаться. Мам, встретимся после занятий у лавки Алиенума?

Кивнув ей и отцу на прощание, я выхожу в коридор. Уже за закрытой дверью слышу, как она снова принимается отчитывать отца, а его жизнерадостный смех тонет в глубине дома. Это привычное ворчание провожает меня до самого порога, заставляя губы невольно растянуться в улыбке.

***

Дом семьи Сол стоит через два дома от нашего, ближе к перекрёстку и остановке, но я никогда не захожу за Рис к дому. Кир Сол откровенно меня недолюбливает и даже не пытается это скрывать. Кажется, её преследует навязчивый кошмар, в котором мы с её дочерью тайно сбегаем, чтобы обвенчаться и покрыть их род вечным позором. Бедняжка. Я едва сдерживаю ироничную усмешку, представляя этот абсурдный сценарий. Жениться на Рис? Эта мысль кажется мне почти противоестественной. Она для меня как младшая сестра: беспечная, шумная и будто навсегда застрявшая где-то в четырнадцати годах. Любая попытка представить между нами что-то большее вызывает у меня лишь глухое отторжение. Впрочем, моя собственная матушка тоже не прочь иногда прощупать почву, периодически бросая на меня те самые «понимающие» взгляды, призывающие к откровенности. Я предпочитаю делать вид, что не замечаю этих немых вопросов.

Слева, за низкой оградой и редкими деревьями, тянется та самая полянка, куда сбегаются дети с ближайших улиц, пока взрослые вполглаза следят за ними с лавочек и садовых дорожек. Её почему-то называют общественным садом, хотя садом тут и не пахнет: несколько старых деревьев, вытоптанная трава и скамья, которую однажды покрасили в зелёный, а потом благополучно забыли. Именно там Рис впервые подошла ко мне так, будто мы уже были знакомы, и с тех пор, к моему удивлению, так и не отстала.

Пока я размышляю, ноги сами несут меня по вымощенной камнем дороге к нашему привычному месту встречи — перекрёстку, откуда уже видны светлые ворота дома Сол. Как и многие состоятельные семьи, мы живём в Пацеме — отдельном поселении неподалёку от Солиума. До Академии отсюда далеко, поэтому добираться приходится на плауструме. Региментские чиновники любят повторять, что это величайшее достижение современной энергетики и корнокопийства. Отец каждый раз фыркает, когда слышит подобные речи, и отмахивается. Его и без того знают в Аурее едва ли не все, а восторженные взгляды, липкие комплименты аристократов и желание непременно пожать руку «гениальному изобретателю» он переносит с тем же выражением лица, с каким я переношу занятия по общественной реализации. К тому же отец уверяет, что придумал плауструм вовсе не ради истории, а потому что его до смерти раздражала тряска в экипажах. Натянутые над землёй канаты, пропитанные энергией, несут вагоны через районы и весь город быстрее любого экипажа.

Остановившись на привычном месте рядом с молодым дубом, я бросаю взгляд на часы. Ещё десять минут до плауструма. Остаётся лишь гадать, решит ли Рис сегодня проявить редкую пунктуальность или снова заставит меня ждать. За девять лет нашей дружбы её привычка опаздывать превратилась в отдельное испытание, методично шлифующее моё терпение.

Выдыхаю облачко пара, и оно тут же тает в сыром воздухе. Лето окончательно сдало позиции, уступив место осени. Земля усыпана шуршащим золотом, серые облака лениво плывут по небу, то скрывая солнце, то снова выпуская его на улицы Пацема. Прохлада бодрит, и в голове мелькает мысль, что скоро придётся надевать пальто. Прикрываю глаза, вдыхая потяжелевший воздух, и чувствую, как мимолётное спокойствие заполняет грудь, позволяя хотя бы на мгновение забыть о чертежах, артефакте и утреннем кошмаре.

— Доброе утро, Мэренс, — слышу звонкий голос подруги с той самой неизменной насмешливой интонацией.

— Избавь меня от своих лингвистических изысканий, маленькая бестия, — отвечаю я, оборачиваясь и чувствуя, как губы сами собой кривятся в подобии усмешки.

Рис театрально закатывает глаза и морщит нос, прежде чем высунуть кончик языка. Это прозвище приклеилось ко мне после её недавнего увлечения какими-то запылёнными справочниками по этимологии. «Мэренс» означает «мрачный», «смурый», и стоило ей назвать меня так один раз, а мне — отреагировать на это… Теперь она периодически использует его вместо имени. Вероятно, специально искала для меня кличку.

— Перестану, как только ты сменишь эту кислую мину на что-то более жизнерадостное! — заявляет она и, не давая мне опомниться, с разбегу вешается мне на шею.

Я каменею. От Рис исходит волна тепла, её золотистые волосы щекочут лицо. В её объятиях мгновенно становится слишком жарко и душно. Осторожно, почти одними кончиками пальцев, хлопаю её по спине, а затем мягко отстраняю.

— Я соскучилась! — Сол отступает всего на полшага и тут же тычет пальцем мне в грудь. — Ты куда пропал? Все выходные — ни одной трещалки! Мы же договаривались погулять!

— Я сказал, что, возможно, мы погуляем. И могу я хоть немного отдохнуть? Мы и так видимся пять дней в неделю. Да и работы было невпроворот, — ворчу я, перехватывая её руку за запястье и мягко отводя в сторону.

— Опять сидел в своей мастерской? — Рис склоняет голову набок. — Чем ты там занимаешься? Пропадаешь там с самого начала лета!

— Работаю, — коротко отвечаю я, но замечаю, как она тут же надувает губы. — Ладно, покажу тебе, когда доберёмся до Академии. Только поторопимся, плауструм скоро подойдёт.

— Договорились! — Её янтарные глаза вспыхивают, она хлопает в ладоши и тут же бросается вперёд.

Ну как ребёнок…

Я лишь усмехаюсь, провожая взглядом её удаляющуюся фигуру. Тяжёлая торопливая походка и резкие движения рук моментально разрушают образ утончённой барышни. Бордовая форма с юбкой до колен никак не спасает положения. Золотистые, чуть волнистые волосы развеваются на ветру, переливаясь в осеннем солнце. Рис оборачивается и нетерпеливо машет рукой, требуя, чтобы я не отставал. Неопределённо машу в ответ и концентрируюсь на её ауре. Она светлая и тёплая. Рядом с ней невольно расслабляешься, словно греешься под мягким солнечным светом. «Девушка-солнце» — так называет её моя матушка. Всегда улыбчивая, открытая миру, невероятно энергичная, но при этом вспыльчивая, способная обжечь своим темпераментом… И вечно попадающая в самые нелепые ситуации.

Часто говорят, что мы с ней абсолютно разные — как день и ночь. Многие вообще не понимают, почему мы дружим. Её подружек, которых я, к слову, недолюбливаю, тоже постоянно занимает этот вопрос. Рис имела неосторожность пересказать мне их рассуждения, и моё нейтральное отношение к ним после такого окончательно испортилось. Но я никогда не вступаю в конкуренцию за её внимание. Оно мне не нужно. И я прекрасно знаю, что выиграю в этом вопросе.

— Чего ты там плетёшься? — задорно кричит Сол, не сбавляя шага, лишь оборачиваясь и ослепительно улыбаясь, пока подгоняет меня взмахом руки.

За пару широких шагов я настигаю её, невольно отмечая, что, несмотря на её высокий рост, мне всё равно приходится смотреть на неё сверху вниз. Её ладонь тут же привычно и по-хозяйски ложится мне на локоть. Я чувствую, как тело на мгновение каменеет от этого контакта, но заставляю себя расслабиться и проигнорировать вспышку дискомфорта. Молча забираю у неё тяжёлую кожаную сумку, перекидываю ремень через плечо, и мы вместе продолжаем путь к остановке.

— Кстати, ты слышал? — Рис вдруг резко подаётся ко мне, машинально накручивая прядь волос на палец и явно смакуя новость. — Сегодня привозят тот самый артефакт.

Я усмехаюсь, глядя на её нетерпеливое лицо. Она точно ждала момента, чтобы рассказать мне об этом.

— Я-то слышал. Но вот откуда у тебя такие сведения? Матушка поделилась новостями буквально перед моим выходом.

— Ну, ты же знаешь маму… — Рис на секунду опускает взгляд, и её голос становится чуть тише. — В Хонориуме у неё всё ещё полно знакомых, которые любят поболтать.

Я понимающе киваю и не лезу с расспросами. Отец Рис был хонорцем и погиб при исполнении, когда ей было десять. Помню, как тогда она впервые не пришла в альтум. Только дома от матушки я узнал о случившемся. Для матери Рис это стало страшным ударом: из не особо добродушной женщины она превратилась в настоящую гарпию, пытающуюся контролировать каждый шаг дочери. Правда, получается у неё это не слишком успешно. Рис упрямая и своевольная, прямым приказом её не пробьёшь, поэтому они постоянно ссорятся. Чем сильнее на неё давят, тем крепче она упирается рогом, даже если сама понимает, что творит глупость. С ней нужно осторожнее: не приказывать, а подводить к нужному решению так, чтобы она до последнего считала его своим.

Сама Сол редко говорит об отце. После того дня, когда она проплакала у меня на плече полдня, эта тема между нами больше не поднималась. Но именно с того дня мы начали добираться до альтум, а потом и до Академии вместе. Раньше она ездила с отцом: он — на работу, дочь — на занятия. Через неделю после его смерти Рис сама зашла за мной, чему я тогда удивился. Потом мы просто договорились встречаться на перекрёстке и идти до остановки вместе. Теперь это наш ежедневный ритуал.

— Представляю, как Брута раздует от важности, когда он начнёт хвастаться своим прапрадедом, — спустя минуту произносит Рис, стараясь сохранить беззаботный тон. Но я замечаю, как дрогнули уголки её губ, выдавая внутреннее напряжение.

— Вот только он вечно забывает упомянуть одну мелочь: всё имущество его предка, включая этот самый артефакт, конфисковали за мошенничество, — холодно замечаю я.

— Мало кто интересуется историей в наше время. И я что-то не вижу энтузиазма с твоей стороны. — Рис игриво приподнимает брови и шутливо толкает меня локтем, пытаясь разрядить обстановку. — Думала, ты будешь первым в очереди, чтобы приблизиться к загадочному артефакту с бесконечным излучением энергии.

Губы невольно растягиваются в едва заметной тонкой усмешке.

— Разумеется, он мне интересен. И, если всё пойдёт так, как я предполагаю, я увижу его куда ближе, чем остальные.

— Ты так уверен? — Рис приподнимает брови.

— Абсолютно. Доценс обожает поручать мне всё, что требует хоть немного аккуратности и мозгов. Подготовка витрины, помощь с размещением артефакта… — Я небрежно пожимаю плечами. — Он наверняка возьмёт меня в помощники.

Поворачиваюсь к ней, выгибая бровь:

— А тебе-то зачем это? Я думал, тебя подобные вещи вообще не интересуют.

— Верно, не интересуют, — неожиданно тихо отвечает Рис.

Её улыбка становится натянутой, а пальцы вдруг начинают нервно теребить складки юбки.

— Просто… Завтра же официальная часть, а после этот пафосный приём у Регимента. Но мама сказала, что он только для взрослых, без детей. — Она замолкает, заправляя прядь волос за ухо, а потом торопливо продолжает: — Так вот… Ну… Я хотела…

Её речь постепенно превращается в невнятное бормотание. Я выгибаю бровь, пытаясь уловить хоть каплю смысла в этом потоке заминок, но Рис резко замолкает и смотрит на камни мостовой, будто они ей помогут.

— Ну? — спрашиваю я, чувствуя, как начинаю терять терпение.

Она продолжает молчать, кусая губу.

— О Примус, говори уже!

— Будет другая вечеринка! — выпаливает Рис, резко останавливаясь, всплёскивая руками и даже топнув ногой.

Я торможу вместе с ней, уставившись на неё.

— У Пальпо. Приглашают всех, даже игнавис. Там будет много людей, так что ничего страшного не случится. Мои подруги тоже идут, и… в общем, я тоже хочу пойти.

Пока она говорит, я чувствую, как недоумение внутри меня медленно сменяется раздражением. Я слышу только одно.

Вечеринка. У Пальпо. У Пальпо…

«Эй, инвизиб, куда это ты идёшь, а? Эй, подожди, мы ещё не договорили!»

По телу пробегают мурашки, и я замираю, поджав губы. Мне хочется сорваться, высказать ей всё, что я думаю об этой затее, но я лишь молча сверлю взглядом носки своих ботинок, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость.

Она что, идиотка?!

Тяжело вздохнув, поднимаю голову и бросаю на неё испепеляющий взгляд. Рис мгновенно замечает это и тут же принимает оборонительную позу.

— Не смотри на меня так, Фабер! — вспыхивает она, сводя брови и упирая руки в бока.

Рис наклоняется ко мне, сжимая губы в тонкую линию.

— Я знаю, что ты думаешь. Да, это дом Пальпо, но там будет пол-Академии! Я не буду с ним вообще пересекаться!

— О, я не могу поверить в это, Сол! — Я чуть ли не шиплю на неё, ощущая, как лицо перекашивает от гнева. — Если ты знаешь, о чём я думаю, тем более непонятно, зачем ты туда рвёшься.

— Я не собираюсь с ними общаться, ты что, не слышишь?! Мы идём вчетвером, просто повеселиться…

От её слов я неожиданно даже для самого себя смеюсь и провожу ладонью по волосам, запрокидывая голову.

— Ты можешь пойти с нами, — упрямо продолжает Сол, будто это что-то решает. — Составишь нам компанию. Ты знаешь моих подруг, они нормальные, и никто не будет против, если ты присоединишься. Если тебе там не понравится, мы уйдём. Сразу. Я обещаю.

Присоединиться к ним? К этим подружкам? Да ещё и в доме Пальпо? Это всё равно что подать себя на блюдечке. Это же очевидная ловушка. Заманить игнавис, чтобы всей толпой поиздеваться над «низшим слоем». После того как Пальпо публично назвал меня «пустой оболочкой» в начале месяца, а теперь вдруг приглашает всех без исключения «хорошо провести время»? Я никогда в это не поверю. Но ранит совсем другое. Рис всё это знает. Видела, что происходило в альтум. Знает, как эта шайка относится к игнавис. Знает, как они относятся ко мне. И всё равно собирается туда пойти. Ради подружек.

— Сапиенс, не смей смотреть на меня так, будто я тебя предаю! — срывается на крик Сол, тяжело дыша.

Её глаза начинают подозрительно блестеть.

— К Примусу мои чувства. Ты о своей безопасности подумала?! Все знают, с кем именно ты дружишь.

— Да что может случиться в доме, полном людей?

— Да всё что угодно! — моментально срываюсь я. — «Случайно» пролитый напиток. «Нечаянный» толчок с лестницы и сломанная шея. Или просто очередные унижения, пока все будут смеяться…

Последние слова звучат неожиданно тихо. Воспоминания трёхлетней давности встают перед глазами, и волна злости накатывает снова. Мне хочется сорваться на крик, но взгляд цепляется за её подрагивающие пальцы. Поднимаю глаза и вижу: ещё немного — и Рис расплачется.

Чёрт…

Гнев тут же улетучивается, сменяясь чувством вины. Я знаю, что Рис не выносит моих вспышек гнева или отстранённости — они слишком легко доводят её до слёз. Стараюсь успокоиться и концентрируюсь на дыхании: глубокий вдох, медленный выдох. Ещё раз. Закрываю глаза на мгновение и, наконец вернув себе контроль, отвечаю ровным голосом:

— В том-то и дело, Рис. — Плечи устало опускаются. — Большой дом, алкоголь, толпа вигор, которые завтра даже не вспомнят, что творили… Ты правда думаешь, что вигор вдруг смирились с игнавис по щелчку пальца? Что это не ловушка для очередного унижения? Что тебя воспримут там спокойно? Тебе вообще нельзя было тогда со мной общаться…

Она же видела, как они обращаются с игнавис. Как Брут и его компания «случайно» роняют мои вещи. Как смеются, когда я прохожу мимо… Она знает, что было в альтум три года назад…

— Так не бывает, Сол, и ты это знаешь, — мягко говорю я, окончательно успокаиваясь. — Я ценю, что ты великодушно приглашаешь меня в свою компанию. Но я давно принял, что не вписываюсь ни в один круг.

Рис опускает глаза, склоняя голову, и золотистые волосы падают вперёд, скрывая лицо и вспыхнувшие румянцем щёки. Теперь я заставил её чувствовать себя виноватой… Замечательно.

— Прости, Сап, — она дёргает лацкан жилета, не поднимая взгляда. — Я… я просто… У меня есть другие друзья. Я хочу с ними общаться, ходить на вечеринки, а ты всегда один. Мне кажется, я предаю тебя каждый раз, когда иду с ними…

Сомнительные друзья, ну ладно.

— Не неси чушь, — обрываю я её на полуслове и беру за плечи, слегка встряхивая.

Если бы ты знала, как мне комфортно в одиночестве…

— Я вполне самодостаточен. Но у меня есть к тебе просьба. Очень важная.

Я выдерживаю паузу, пока она не поднимает на меня взгляд.

— Какая? — Рис вскидывает голову, в её янтарных глазах читается напряжение.

— Соберитесь с подругами у тебя или у кого-то из них дома. Не ходите на эту вечеринку, — чеканю я, стараясь сохранить беспристрастное выражение лица.

Просьба звучит из моих уст почти как приказ, но мне всё равно. Она не пойдёт туда. И не потому, что я боюсь, будто она перестанет со мной дружить ради какого-то Пальпо или Брута. Разумеется, нет. Я просто абсолютно уверен: эти придурки прицепятся к ней, едва получат такую замечательную возможность.

— Что?! — Рис резко отстраняется, скрещивая руки на груди. — Я хочу пойти! Ты не можешь просто запереть нас дома из-за своих параноидальных страхов. Там не все такие ужасные, как ты думаешь!

Я тяжело вздыхаю и медленно опускаю руки. Не сработало. Прямой нажим только заставляет её упираться сильнее. Предсказуемо. С Рис так нельзя: чем жёстче приказ, тем сильнее она вцепится в своё решение, даже если сама уже сомневается. Значит, нужно зайти по-другому.

— Рис, прошу тебя… — Я запинаюсь, опуская взгляд, и только потом заставляю себя снова посмотреть на неё. Пальцы ложатся ей на плечо осторожно, почти неуверенно. — У меня плохое предчувствие насчёт этого вечера. Не ходи туда. Ради меня.

На последних словах позволяю своему голосу дрогнуть. Я прекрасно знаю, что после такого она не сможет просто отмахнуться. Это нечестно, но плевать. Я не люблю использовать это против неё, но она не оставляет мне выбора.

Рис недовольно поджимает губы и шумно выдыхает через нос, но я уже понимаю, что она почти сдалась. Я редко прошу её о чём-то. Через мгновение её взгляд смягчается.

— Ладно… Я подумаю, — говорит она совсем тихо, а затем настороженно добавляет: — А ты-то где будешь?

— В мастерской Академии. Мне нужно закончить проект, — пожимаю плечами, стараясь звучать беззаботно. — Заодно проведаю корнокопии. Кроме меня, преподавателей и ещё пары студентов, там почти никто не появляется. Меня там не было уже неделю.

Рис лишь молча кивает. Остаток пути до остановки мы преодолеваем в тягостном молчании, каждый погружённый в свои мысли. Я украдкой наблюдаю за её профилем, освещённым утренним солнцем, и мысленно молюсь, чтобы она всё же послушалась меня и осталась дома. Как бы ни раздражала меня её беспечность, страх за неё перевешивает всё.

Если она пойдёт туда… если с ней что-то случится…

Мысль обжигает, как раскалённое железо. Я невольно сжимаю челюсти, глядя на приближающуюся остановку. Остаётся только надеяться на её благоразумие и тот самый дар удачи, который не раз выручал её в самых нелепых ситуациях.

Глава 3. Приманка

Примечания автора:

Перед тем как читать главу, вот список слов с пояснениями, чтобы было легче погружаться в мир. Это последняя глава, где они будут:

Вигор — люди с высокой энергетической мощью, сильной аурой, обладают уникальным даром.

Игнавис — люди со слабым энергетическим потенциалом, слабая аура, дара нет.

Корнокопия — энергетическое устройство, создаваемое путём сплава любого материала и энергии. При создании используются формулы. Может выполнять почти любую функцию, заложенную корнокопистом.

Людус — младшая школа.

Альтум — старшая школа.

Эрги — деньги, которые привязаны к энергии вигор. Вигор каждый месяц вносят небольшое количество энергии (налоги), а банки уже распределяют энергию и эрги на общественные нужды и не только.

Инвизиб — невидимка.

Архиатр — врач.

Примус — первый человек, обладающий мощной энергией и даром исцеления. Аналог Иисуса.

Трещалка — устройство (корнокопия) для быстрой передачи сообщений на расстоянии. Обычно прилетает к адресату сама или доставляет короткое голосовое/письменное сообщение; используется как бытовой и официальный аналог срочной почты.

Регимент — всё равно что министр. Человек, управляющий государством.

Плауструм — это общественный транспорт. Электричка, если хотите. Работает на энергии вигор, заключённой в специальные канаты, натянутые над землёй. Передвигается над землей.

Хонориум/хонорцы — аналог полиции. Госслужащие, следящие за порядком.

Пэд — уважительная приставка ко всем студентам. Для дистанции и субординации в Академии. Например: пэд Сол, пэд Фабер.

Кир — тоже уважительная приставка, но к остальным людям не студентам. Например: кир Риг Фабер.

_____________________________________________________________________________________________________

Сапиенс Фабер и Рис Сол в плауструм.

Когда плауструм плавно опускается к платформе, мы прикладываем красные пропуска к приёмнику и заходим в вагон. Сразу становится ясно: нам не повезло. Мы угодили в самую гущу студентов, и внутри стоит невообразимый галдёж. Здесь и так редко бывает тихо, но сегодня шум просто невыносим — все только и обсуждают предстоящее прибытие артефакта под охраной хонорцев. Студентов нисколько не смущают несколько региментских чиновников в строгих фиолетовых плащах в полоску; те лишь неодобрительно поглядывают на расшумевшуюся молодёжь, чьё возбуждение явно сильнее любых правил приличия.

— Говорят, артефакт везут под двойной охраной, — шепчет долговязый юноша, наклоняясь к остальным. — Сам Лубрико лично будет встречать…

— Чушь! — фыркает девушка с каштановыми кудрями, деловито поправляя лацканы пиджака. — Мой кузен в хонорцах, они просто перенесут его в музей…

Слухи распространяются быстрее, чем энергия по медным трубам.

С лёгким гулом транспорт поднимается в воздух, и Пацем остаётся внизу, постепенно сменяясь бескрайними лесами, охваченными осенним пожаром. Алые и золотые листья кружатся за окном, подхваченные ветром, и группа студентов в бордовой форме переходит на другую, не менее животрепещущую тему — вечеринку у Пальпо.

— Ты точно идёшь к Пальпо? После того как он в прошлом месяце…

— А что? — Парень хлопает приятеля по плечу. — Бесплатная выпивка, да и девчонки будут… И нам-то чего бояться?

— Меня другое удивляет, — произносит девушка. — Лорена сказала, что приведёт с собой Лауру…

— И что?

— Ну она же игнавис, вообще-то.

— А-а-а, точно, я забыл про это.

— Пальпо не против? Просто странно. Обычно на такие вечеринки игнавис вообще не приводят.

— Да ладно вам, — вмешивается другая девушка. — Брут в последнее время постоянно таскается с Новухом. Почему Пальпо должен возражать против Лауры?

— Они не встречаются, — слишком быстро отвечает кудрявая.

— Ты так думаешь? Со стороны выглядит как раз наоборот.

— Это смешно. Скаммерс и игнавис? Это уже звучит как дешёвый любовный роман. Богатый сынок влюбился в пустышку.

Кудрявая поджимает губы, а кто-то рядом тихо смеётся.

О Примус, будто в Академии больше не о чем говорить, кроме Скаммерса и Новухом.

— Амали хотя бы староста и одна из лучших на курсе, — замечает та, что до этого защищала Лорену. — И вообще, какая разница? Если Лорена дружит с Лаурой, почему ей нельзя её привести?

— Да вам не всё ли равно? — вмешивается парень с нескрываемым раздражением. — Их там будет человек десять от силы. Никто не заставляет вас с ними общаться. Они будут своей компанией, мы — своей.

— Тебе лишь бы напиться!

— Конечно. А для чего я вообще, по-твоему, туда иду?

Их последующий смех и болтовня резко контрастируют с наступившей между нами тишиной. Рис несколько раз открывает рот, будто хочет что-то сказать, но каждый раз передумывает. Я сам не знаю, как начать диалог, поэтому продолжаю созерцать пейзаж. За окном мелькают дикие тропинки, петляющие между деревьями, и ручьи, сверкающие в солнечных лучах. Вдали уже виднеются очертания Солиума. Ещё минут десять — и мы на месте.

— Чем бы ты сейчас ни занимался… искренне желаю тебе удачи, — неожиданно произносит Рис.

Мои брови невольно ползут вверх. И к чему она это сказала?

— Это ты сейчас тему решила сменить? — спрашиваю спокойно, всё ещё глядя в окно. — Если надеешься, что я передумаю насчёт вечеринки, то зря. И тебе всё равно лучше остаться дома.

— Я просто пожелала тебе удачи… — Её голос становится совсем тихим. — Потому что сегодня важный день.

Чёрт, она действительно захотела меня поддержать, а не снова затеять спор.

Я не нахожу, что ответить. Гул плауструма и окружающие голоса заполняют неловкую паузу. Отвожу взгляд и только сейчас замечаю, как сильно сжаты мои кулаки. Медленно разжимаю пальцы и смотрю на оставшиеся на ладонях красные следы от ногтей.

— Я правда подумаю, — добавляет Рис. — Тебе не стоит переживать.

Мне остаётся лишь кивнуть. Давить и снова начинать спор сейчас бессмысленно.

— Хорошо, — отвечаю ей, всё ещё глядя на свои колени. — Спасибо… за поддержку, но не знаю, насколько твой дар вообще способен помочь мне.

Рис цокает и улыбается:

— Между прочим, каждый раз, когда я желала тебе удачи, тебе действительно везло.

— Да, только перед этим случалось что-то ужасное, и я чудом не попадал в неприятности.

— А ты представь, если бы удачи не было? Помнишь прошлый год? Ты единственный не попал на отработку к Фодусу, потому что Доценсу понадобилась твоя помощь за пять минут до проверочной. Все остальные получили неудовлетворительно.

Я ненадолго задумываюсь.

— Хм. Ладно. Статистика действительно на твоей стороне.

Сегодня я впервые совсем не возражал бы, если бы её дар сработал именно так, как нужно.

Рис звонко смеётся, и я окончательно расслабляюсь. Оставшийся путь проходит в привычном ритме: Рис жалуется на нового преподавателя, а я, показывая чертежи, объясняю принцип работы «Скриптора». Время от времени мы перебрасываемся колкостями, но для нас это совершенно привычно.

***

Утренний холод обдаёт нас ледяным дыханием, когда мы с Рис сходим с плауструма на остановке недалеко от Академии.

— Ну и холодина! — Рис обхватывает себя руками, съёживаясь от порыва ветра.

— Конец сентября. Почему ты не взяла шарф?

— Я думала, ещё рано!

— Ты так думаешь каждую осень.

Рис фыркает и тут же прижимается ко мне плечом, продолжая дрожать. Я едва заметно напрягаюсь, но отстраняться не пытаюсь. Всё равно согреться рядом со мной у неё вряд ли получится — скорее уж наоборот.

На остановке сегодня особенно людно. Студенты высыпают из плауструмов, прибывающих один за другим, собираются группами, перекрикиваются, смеются. Ауры переплетаются и давят со всех сторон. Я невольно морщусь и стараюсь поскорее выбраться из толпы. Рис идёт следом, всё ещё держась рядом. Впереди привычно возвышается белое здание Академии с массивными колоннами и огромным витражом над входом.

Мы уже почти доходим до дверей, когда в толпе мелькает знакомая русая голова. Тело мгновенно напрягается, губы сами собой сжимаются. Стучу пальцами по бедру, делаю медленный вдох, затем ещё один и только после этого поворачиваюсь к Рис.

— Кажется, ты хотела взглянуть на мою летнюю работу? — спрашиваю как можно спокойнее, передавая ей её сумку.

— Конечно! — Она чуть ли не подпрыгивает на месте, перехватывая её. Голос звенит от восторга, а в янтарных глазах вспыхивает любопытство.

— Тогда давай отойдём с дороги. — Я натянуто улыбаюсь и, положив кончики пальцев на плечо подруги, мягко направляю её в сторону от основного потока студентов.

Сворачиваем с широкой каменной тропы на пожелтевший газон, уступая дорогу студентам. До начала занятий ещё достаточно времени. Пока я достаю из своей сумки небольшую белую коробочку, замечаю, как несколько проходящих студентов невольно замедляют шаг и бросают в нашу сторону любопытные взгляды. Аккуратно кладу коробочку на раскрытую ладонь и протягиваю Рис.

— Открывай.

Рис тут же тянется к коробочке, но я сжимаю пальцы, не позволяя ей забрать её.

— Только посмотри, — предупреждаю я. — Корнокопия ещё не до конца готова.

Энтузиазм подруги слегка угасает, но она лишь коротко кивает и одним ловким движением открывает крышку. Внутри лежит простой серебряный браслет с двумя близко расположенными, но не соприкасающимися камнями по краям. Голубоватые камни закреплены в узких оправах, почти сливающихся с металлом. Несколько секунд она молча рассматривает браслет, медленно переводя взгляд от одного камня к другому. Оживлённое лицо постепенно теряет прежний азарт. Брови слегка сходятся к переносице, а затем на нём отчётливо проступают растерянность и… разочарование.

Разочарование.

— Я не понимаю, чего ты ждала? — спрашиваю, стараясь сохранить ровный тон, и притягиваю коробочку ближе к себе. — Вычурную поделку с кучей камней и узоров, как у наших пустоголовых сверстников?

— Нет-нет! Я не это имела в виду! Просто… я представляла её немного иначе, — торопливо выпаливает Рис и тут же замолкает.

Её глаза расширяются, ладонь невольно прикрывает рот.

— Иначе… — глухо повторяю я.

В груди неприятно сжимается.

— Не все носят украшения ради красоты. Эта корнокопия будет полезнее любых безделушек с их бесполезным сиянием.

— Прости! Я правда не хотела тебя обидеть. Ну да, я сорока, что поделать, — виновато улыбается она и снова заглядывает внутрь. — Так что же он делает?

Несколько секунд я молчу, пристально глядя на неё, затем перевожу взгляд на браслет. Её интерес кажется искренним.

— Серебро выбрано не случайно, — мой голос непроизвольно переходит в лекторский тон. — Оно идеально проводит энергию, впитывая силу владельца. Камни концентрируют поток, а серебряная основа замыкает его, возвращая часть энергии обратно в тело. Носитель будет чувствовать себя…

Краем глаза замечаю, как слева возле нас кто-то останавливается.

— Как жаль, что тебе это никак не поможет, инвизиб, — раздаётся знакомый ленивый голос, сопровождаемый короткими смешками.

Резко поворачиваю голову. Брут стоит в паре шагов от нас, засунув руки в карманы. Его взгляд скользит по моему лицу и тут же возвращается к коробочке. Сердце пропускает удар, пальцы сами сильнее сжимают картон по краям. Другая рука намертво впивается в ремень сумки. Вдох. Медленный выдох. Натягиваю на лицо привычное безразличие, но открыть рот не успеваю.

— Отвали, Брут! — бросает Рис.

— Я вообще-то разговаривал не с тобой, Сол, — спокойно отвечает он, даже не удостоив её взглядом. — Дай посмотреть, что там у тебя.

Одно мгновение — и рука с вытянутыми пальцами нависает перед моим лицом так быстро, что я невольно вздрагиваю. По спине пробегает холод. Пальцы начинают мелко дрожать, а губы сами собой кривятся в нервной усмешке.

— Фабер, не заставляй меня просить дважды.

— С чего ты взял, что я просто так отдам корнокопию, над которой работал всё лето?

— Зачем ты его провоцируешь? — тихо шепчет Рис, бросая на меня встревоженный взгляд.

— За лето ты стал заметно смелее. С чего бы вдруг? — Брут повышает голос. — Неужели жалкий значок старосты игнавис так вскружил тебе голову? — Он чеканит слова с ледяным презрением: — Фабер то, Фабер сё. Лучший в группе. Любимчик Доценса. Староста. Все только и твердят о том, какой ты «особенный».

Брут кривится и нарочито сладким, приторным голосом передразнивает:

— «Посмотрите на него. Бедный Фабер-младший. Родился игнавис, но какой та-а-алантливый».

Скаммерс широко улыбается, а вокруг снова слышатся смешки его дружков. Ярость вспыхивает, как пламя, но я заставляю себя остаться на месте.

— Видимо, тебе нужно напомнить, где твоё место.

Раздаётся гул одобрения. Брут лишь снисходительно усмехается, наблюдая за моей реакцией. Рис хватает меня за запястье, сжимает, но тут же отпускает.

— Отвали, Скаммерс, или я позову профессоров! — Рис чеканит каждое слово.

Она делает шаг вперёд, пытаясь заслонить меня собой, но я тут же отступаю чуть в сторону — её защита мне не нужна.

— Сол, я советую тебе не лезть… — Брут небрежно машет рукой, посмеиваясь над её храбростью.

Но Рис не слушает, упрямо надвигаясь на белобрысого. Пальпо тут же оживляется и выступает вперёд, заслоняя Скаммерса.

— Отпусти, мерзавец! — кричит она, когда Пальпо перехватывает её за руку.

Рис бьёт его свободной рукой в живот — удар получается даже очень хорошим. Пальпо сгибается, но на помощь ему тут же наваливается Круделл.

— Давай сюда свою игрушку, Фабер, — говорит Брут, игнорируя происходящее.

Я остаюсь стоять на месте. Тело будто отказывается слушаться. Холодный страх за Рис сковывает всё тело, руки уже откровенно дрожат, а взгляд мечется между вырывающейся подругой и самодовольной фигурой Брута.

Бежать к ней. Ударить Пальпо. Сделать хоть что-нибудь.

Но я знаю, чем это закончится. Нужно взять себя в руки.

Глубокий вдох. Выдох. Выпрямляюсь, с трудом возвращая себе хотя бы часть контроля.

Сцена перед Академией.

— Сап, нет! — отчаянно кричит Рис, снова пытаясь вырваться.

— Хорошо, — голос звучит неестественно ровно. — Я отдам браслет, но ты сразу отпускаешь её.

Ухмылка Брута растягивается ещё шире. Он снова протягивает руку, лениво подзывая меня пальцами, которые заметно подрагивают от нетерпения. Не отводя взгляда от его холодных глаз, делаю шаг вперёд и кладу коробочку ему на ладонь, тут же отступая назад. Скаммерс с торжествующим видом вытряхивает браслет, швыряет пустую коробку своему приятелю и, небрежно покрутив серебряное изделие в пальцах, нахально надевает его на правое запястье.

Я замираю, внимательно следя за реакцией браслета. Камни слабо вспыхивают голубым светом и тут же гаснут. Приходится опустить взгляд, возвращая лицу привычное безразличие.

— И это всё? — усмехается он.

Скаммерс несколько секунд рассматривает браслет, ожидая чего-то, но ничего не происходит.

— Я ожидал большего.

— Я отдал тебе браслет. Теперь отпусти Рис, — говорю я, и голос звенит от напряжения.

Сол стоит в ужасе, уже не пытаясь вырываться, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами, не веря, что я действительно отдал браслет. Но мне некогда думать о её эмоциональном состоянии. Незаметно переношу вес тела. Каждый мускул напряжён и готов рвануть вперёд, лишь бы дать Сол шанс вырваться. Я прекрасно понимаю: если брошусь сейчас, Брут тут же наплюёт на любые ограничения и угрозы ректора, и всё закончится прилюдным избиением — у него будет оправдание. Но мне всё равно. Я уже мысленно представляю, как мой кулак встречается с самодовольной физиономией Скаммерса.

— Хм, мне кажется, ей будет полезно провести время в нашей компании, — Брут делает вид, будто задумывается, слащаво улыбаясь и лениво играя с браслетом на запястье. — Ты, конечно, этого не поймёшь, но постоянное общество игнависа… не лучшим образом сказывается на её репутации. Думаю, стоит ограничить вашу… — Его улыбка становится ещё мерзче. — Дружбу.

Круделл демонстративно сплёвывает, а остальные прихвостни одобрительно переглядываются. Волна отвращения прокатывается по телу. Понимая, на что он намекает, я медленно сжимаю пальцы в кулаки, уже готовый броситься вперёд.

Плевать на последствия.

— Пэд Фабер! — внезапно раздаётся знакомый писклявый голос.

Что за хрень?!

За долю секунды возвращаю лицу привычное выражение и только потом оборачиваюсь. К нам, отчаянно размахивая руками, бежит профессор Доценс. Его маленькие тёмные глазки блестят каким-то нездоровым возбуждением, а щёки раскраснелись от бега. Сальные волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, теперь торчат в разные стороны, делая его похожим на взъерошенного воробья.

— Пэд Фабер! — снова пищит он, подбегая вплотную.

Я опускаю взгляд и смотрю на него сверху вниз с совершенно нечитаемым выражением лица. Доценс, охваченный собственным лихорадочным возбуждением, смотрит только на меня, полностью игнорируя остальных и происходящее вокруг.

В любой другой день его нелепое появление и вечный хаос, который он сеет вокруг, вызвали бы у меня лишь привычное раздражение. Сейчас же волна облегчения буквально подкашивает ноги. Поворачиваюсь к Бруту и его прихвостням и многозначительно приподнимаю брови. Скаммерс выглядит откровенно раздосадованным, будто у него отняли любимое развлечение. Пальпо и Круделл тут же отпускают Рис, принимая самые невинные выражения лиц. Сол быстро отходит ко мне, продолжая сверлить взглядом компанию Брута, и вцепляется в мою руку чуть выше локтя. Внутри меня всё привычно протестует против такой близости, но я заставляю себя остаться на месте. Напротив, чуть плотнее прижимаю локоть к боку, позволяя ей цепляться за меня столько, сколько нужно.

— Всё в порядке, студенты? — спрашивает декан, переводя взгляд с нас на шайку Скаммерса и наконец останавливаясь на мне.

— Да, профессор Доценс, — отвечает Брут. — У нас просто с Сапиенсом возник небольшой спор.

— Пэд Фабер? — Доценс продолжает смотреть на меня, ожидая ответа.

— Всё в порядке, профессор, — выдавливаю из себя вежливую улыбку. — Брут предложил спор. Он уверен, что к зиме сможет обойти меня в общем рейтинге студентов. Я с ним не согласен.

На мгновение в глазах Скаммерса вспыхивает раздражение, но уже через секунду он снова надевает привычную улыбку.

— Да, всё верно, профессор Доценс, — отвечает он натянуто.

Доценс переводит взгляд с него на меня, затем снова на Брута. Его брови приподнимаются, а глаза внезапно загораются.

— Спор о рейтинге? — В его голосе появляется неподдельный интерес. — Прекрасно! Прекрасно! Здоровая конкуренция между студентами — именно так и должны развиваться молодые умы!

Рис рядом со мной едва заметно морщится. Доценс же, кажется, уже полностью забыл о напряжении вокруг.

— Хотя, пэд Скаммерс, хочу предупредить: превзойти прошлогодние результаты пэд Фабера будет непросто. Очень непросто.

— Я уверен в своих силах, профессор. — Улыбка Брута на секунду становится деревянной.

— Это замечательно! Уверенность важна! Ваши баллы, если мне не изменяет память, вполне достойные. Вы показываете хорошие результаты на факультете юстиции. Но ещё важнее подготовка, дисциплина и талант. А у пэд Фабера с последним, к сожалению для его соперников, всё в порядке. Хотя я, разумеется, желаю вам обоим удачи!

Я едва заметно напрягаюсь. Даже похвала Доценса сейчас ощущается опасно. Слишком много внимания.

— В любом случае, — продолжает декан, поправляя волосы, — никаких конфликтов перед занятиями. Споры решаются результатами, а не кулаками.

Последнюю фразу он произносит уже глядя на Брута. На лице Скаммерса сохраняется улыбка, но взгляд становится холоднее.

— Разумеется, профессор, — кивает он и смотрит на меня в упор. — До скорого, Фабер.

Шайка быстро ретируется, и едва мы успеваем перевести дух, как профессор Доценс тут же налетает на нас. Точнее, на меня — с ещё большим энтузиазмом. Его влажные ладони хватают мою руку в энергичном рукопожатии. Внутри всё неприятно сжимается, но лицо остаётся спокойным.

— Пэд Фабер! Я вас повсюду ищу! — возбуждённо тараторит он. — Сегодня исторический день, просто исторический! Вам придётся пропустить занятие. Мы должны подготовиться к прибытию артефакта! Вы же слышали? Конечно, слышали!

На секунду хочется рассмеяться от абсурдности происходящего. Один нервный смешок всё-таки вырывается наружу, и я тут же маскирую его кашлем. Затем снова смотрю на профессора с выученной улыбкой. Сердце ещё бешено колотится после стычки.

Доценс вдруг замечает Рис:

— О, пэд Сол! Рад вас видеть! Но нам уже пора. И вам тоже стоит поторопиться, занятия вот-вот начнутся! Пэд Фабер, идёмте!

Профессор спешит ко входу, через плечо бросая нетерпеливые взгляды и явно ожидая, что я последую за ним. Я отвечаю ему вежливой улыбкой и слышу, как Рис делает глубокий вдох, явно готовясь рассказать обо всём произошедшем. Мгновенно хватаю её за запястье, отчего она вскрикивает от неожиданности. Проходящие студенты тут же косятся на нас, но идут дальше.

Слава Примусу. Не хватало сейчас какого-нибудь идиота-спасителя.

Широко раскрытые глаза Рис встречаются с моими, и я беззвучно шепчу одними губами:

— Не надо.

Сол замирает. Её брови сначала дёргаются вверх, затем резко сдвигаются, образуя сердитую складку между ними. Я лишь качаю головой и, прежде чем отпустить её руку, ободряюще улыбаюсь:

— Потом. Мне пора.

Но она не отпускает меня так легко. Её пальцы вдруг сжимают мою ладонь с неожиданной силой.

— Сап, подожди, — её голос дрожит, но остаётся твёрдым, не терпящим возражений. Она в ярости. — Ты не должен… После того, что он… — Рис неопределённо машет рукой и замолкает. Её глаза наполняются слезами, но она замирает, заметив моё предостерегающее выражение лица. — Сап, что происходит?

— Давай поговорим об этом потом, сейчас не время, — пытаюсь мягко освободиться от её захвата, продолжая улыбаться стоящему неподалёку профессору.

— Мы обязательно поговорим об этом. Обещай! — хмурится Рис, чуть повышая голос и заглядывая мне в лицо.

Я вздыхаю и киваю, поворачиваясь к ней:

— Обещаю.

Может быть, да, поговорим. Может, нет.

Рис кивает и наконец отпускает меня. Я уже собираюсь сорваться с места, но останавливаюсь и, пересилив себя, быстро сжимаю её плечо. Подруга тепло улыбается, накрывая мою руку своей, и я тут же отстраняюсь, быстрым шагом направляясь к Доценсу, который стоит у массивных дверей и оживлённо беседует с подошедшими студентами.

В голове проносится единственная мысль:

Эти два дня обещают быть крайне неприятными.

— Ну наконец-то, пэд Фабер! — всплёскивает руками вигор. — Думал уже не дождусь вас.

— Простите, профессор, — заставляю свой голос стать теплее, всё ещё вежливо улыбаясь.

Глава 4. Отражения в стекле

Темнота. Абсолютная и всепоглощающая, непроглядная тьма, от которой веет страхом неизвестности. Зажмуриваюсь, пытаясь унять нарастающую панику, делаю глубокий вдох и тут же об этом жалею. Воздух здесь старый и тяжёлый, пропитанный приторным, липким запахом гнили. Он оседает в лёгких сырым осадком, отчего дыхание на мгновение перехватывает.

Когда я всё же решаюсь открыть глаза, тьма неохотно расступается, обнажая обрывки реальности: пятна плесени на стенах, серые нити паутины, свисающие с невидимого потолка. По спине пробегает холод. Тишину нарушает лишь сбивчивый стук собственного сердца — оно бьётся где-то в горле, пока в груди разливается странное, почти болезненное чувство взбудораженности.

Двигаюсь вдоль стены, инстинктивно не желая касаться склизкого камня. Ноги поначалу кажутся чужими, ватными, словно я пробираюсь сквозь толщу воды, оставаясь при этом на месте, но шаг за шагом тело начинает подчиняться.

В голове крутится странная, откуда-то взявшаяся мысль, что я что-то здесь искал, но забыл об этом. Что я должен здесь найти?

Шаги гулко разносятся по коридорам, возвращаясь эхом. Коридоры извиваются и петляют. Первый, второй, третий поворот — всё одно и то же, словно я хожу кругами. Останавливаюсь, осознавая: это лабиринт. И у меня нет выбора: чтобы выбраться, я должен продолжать движение. Через какое-то время ноги начинают гудеть, а повороты сливаются в бесконечную череду одинаковых углов. Время здесь теряет привычные свойства. Сколько я иду? Час? Вечность? Когда в очередной раз упираюсь в тупик, то просто стою, глядя на глухую стену. Разворачиваюсь. Иду обратно. Рассудок начинает давать трещину под гнётом этой пустоты. Иногда мне кажется, что я слышу шорох чужих шагов за спиной, но, резко оборачиваясь, вижу лишь застывшую в воздухе пыль.

Иду уже медленнее, голова кружится. Взгляд цепляется за странные символы на камнях. Они кажутся смутно знакомыми, но я не могу вспомнить, где видел их раньше. Смысл ускользает, стоит только попытаться его поймать. Место… Этот лабиринт кажется абсолютно чужим и в то же время — до дрожи родным. Я точно знаю, что никогда здесь не был, но мои пальцы будто помнят изгибы этих стен. Дежавю становится невыносимым.

Что ждёт впереди? Куда ведёт этот бесконечный лабиринт? Почему я оказался здесь? Что я должен найти?

Внезапно вдалеке раздаётся тихий, едва уловимый смех. Он кажется моим собственным, но искажённым, более низким и лишённым всякого тепла. Я замираю, и липкий ужас медленно заполняет всё тело. Смех обрывается так же резко, как и начался, оставляя после себя звенящую пустоту. Воздух становится настолько густым, что его приходится буквально проталкивать в грудь. Но я продолжаю идти. Другого пути у меня нет.

За поворотом — лишь новая порция мрака, но воздух здесь меняется: становится сухим и наэлектризованным, отчего волоски на руках встают дыбом. На мгновение закрываю глаза, глубоко выдыхаю и… открываю. Ничего. Коридор пуст, точь-в-точь как тот, что остался за спиной. Но в самом конце мерцает тусклый свет. Возможный выход.

Хочется броситься бежать, но я сдерживаю себя. Иду медленно, свет постепенно становится ярче, но тьма не отступает — наоборот, идёт по пятам, сгущаясь за спиной. Я упрямо двигаюсь вперёд, игнорируя тревожную дрожь.

Когда подхожу ближе, свет обретает форму. Передо мной — дверь. Массивная, выкованная из тёмного металла. Её поверхность испещрена теми же символами, смысл которых мне не понять. Она выглядит очень древней, явно не принадлежащей этому месту среди холодных каменных стен. Тревога внутри вспыхивает с новой силой, и я останавливаюсь с одной-единственной мыслью: мне совсем не хочется туда идти.

Но тело предаёт меня. Ноги сами несут вперёд, а пальцы, вопреки воле, тянутся к дверной ручке. Сквозь ужас проступает странное нетерпение. И тогда тишину разрывает шёпот.

— Пэд Фабер…

Пространство резко сжимается, словно сам лабиринт пытается меня остановить. Я знаю: за этой дверью скрыто нечто ужасное. Но остановиться уже невозможно.

— Пэд Фабер…

Пальцы вот-вот коснутся холодного металла. Время замедляется, растягивая этот момент в вечность. Каждая клеточка моего существа кричит об опасности, но любопытство оказывается сильнее страха. И вдруг — резкий рывок назад. Дверь стремительно удаляется, уменьшаясь в размерах, пока окончательно не растворяется во тьме.

— Нет! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю осознать, где нахожусь.

— Пэд Фабер! — Голос профессора Доценса, неприлично бодрый и высокий, окончательно выдёргивает меня из остатков сна. Его трепещущая аура раздражающе пульсирует совсем рядом, и я поспешно от неё абстрагируюсь. — Даже наш лучший студент должен бодрствовать на занятиях! — восклицает он, размахивая указкой перед моим лицом. Его глаза блестят от возбуждения, которое я нахожу совершенно неуместным.

Декан задумывается на секунду, постукивая указкой по подбородку, затем внезапно оживляется:

— А знаете что? Покажите-ка нам, как вы решите это уравнение! Это же будет прекрасная демонстрация для всех! Просто рассчитайте объём энергии, который сможет безопасно накопить корнокопия, и определите допустимую мощность входящего потока, чтобы устройство не взорвалось при первой же активации.

О Примус, пожалуйста, не надо.

— Уверен, любой другой студент справится с уравнением, — отвечаю хриплым после сна голосом, бросая на декана умоляющий взгляд.

— О нет, я настаиваю! — Доценс энергично качает головой, едва не задевая указкой соседа по парте. — Вставайте, вставайте! К доске!

Чтоб ты провалился…

Обречённо вздыхаю и медленно поднимаюсь, протирая глаза.

— Как скажете, профессор, — бормочу я, всё ещё не совсем очнувшись.

Свет, пробивающийся через витражи, слепит глаза, заставляя щуриться. Машинально поправляю пиджак и спускаюсь на дно каменной чаши аудитории. Профессор быстро обгоняет меня, еле плетущегося к доске, и начинает нетерпеливо подпрыгивать у кафедры, нервно барабаня пальцами по указке.

— Ну же, пэд Фабер, не заставляйте нас ждать! — машет он рукой, словно пытаясь материализовать меня у доски как можно быстрее. — Лучший студент у доски!

О Примус, заткнитесь уже.

Хочется провалиться сквозь землю. Он будто специально добавляет ещё больше энергии в и без того нестабильную корнокопию, которой является наша группа. Смотрю на его искреннюю улыбку и не понимаю, как он вообще стал деканом. Дар чувства резонанса энергоконтуров ещё может объяснить, как он стал профессором на факультете корнокопистов, но никак не его назначение деканом. Он совершенно не понимает внутренних настроений даже в нашей группе! Не замечает, как несколько студентов переглядываются и закатывают глаза. Зато я прекрасно это вижу.

Профессор с улыбкой суёт мне в руки мел, его пальцы нервно подрагивают от нетерпения. «Ну же, ну же!» — говорит взгляд, полный детского любопытства. Беру мел и поворачиваюсь к доске. Уравнение выглядит громоздким, но, если понимать его устройство, решается элементарно. Для второго курса, уже изучившего основы энергодинамики и устройство накопительных контуров, это стандартная задача. За годы тренировок я научился решать подобное почти с закрытыми глазами — прорешал сотни, если не тысячи примеров. Не то чтобы в десять лет мне особенно хотелось заниматься этим ежедневно, но выбора никто не предлагал. А потом я втянулся.

Рука замирает, и я смотрю на уравнение внимательнее. Простейшая аккумулирующая корнокопия. Она не преобразует энергию в свет, тепло или движение — только принимает, удерживает и при необходимости возвращает обратно в систему. Ничего сложного.

Сначала рассчитываю допустимый входящий поток и ёмкость накопителя. В условии указан стандартный вигор-донор, поэтому индивидуальную сигнатуру можно не учитывать. Пропускаю поток через входной затвор и катушку поляризации, задаю параметры вигоритового накопителя и определяю, за какое время он заполнится.

В принципе, на этом можно остановиться. Уравнение решено, и при идеальной подаче такая корнокопия даже будет работать.

При идеальной.

Хмыкаю и снова подношу мел к доске. Стоит потоку превысить расчётное значение — накопитель перегреется и разлетится вместе с корпусом. Добавляю ограничитель, который будет снижать подачу по мере заполнения, аварийный шунт для отвода избытка энергии и замыкаю возвратный контур. Теперь другое дело.

Мел плавно скользит по доске, формулы выстраиваются в стройную систему. Закончив, отступаю на шаг и поворачиваюсь к профессору. Только теперь замечаю, что в аудитории как-то тихо. Декан не смотрит на меня — его взгляд медленно скользит по формулам, а дурацкая указка наконец замирает в руке.

Решение Сапиенса.

— Пэд Фабер, — произносит декан после короткой паузы. — Я просил рассчитать аккумулирующий поток.

— Я рассчитал, профессор.

— Вы спроектировали почти всю корнокопию.

Несколько секунд смотрю на него, не понимая, в чём именно заключается претензия.

— Без учёта материалов, стабилизации и защиты расчёт не имеет практического смысла, — отвечаю наконец. — На бумаге поток будет удерживаться идеально. В действительности неподходящий материал разрушится уже после нескольких активаций, если устройство вообще не взорвётся сразу.

Доценс снова поворачивается к доске. Кончиком указки медленно проводит вдоль выведенного мной предохранительного контура, затем останавливается возле расчётов обратного выброса.

— Именно, — произносит он. — Большинство видит условие задачи и ищет способ получить правильный ответ. Вы же сразу думаете о том, что произойдёт с устройством после сборки.

Он оборачивается к аудитории. В его голосе больше нет прежней суетливости, и это почему-то настораживает сильнее восторженных возгласов.

— Обратите внимание на последовательность расчётов. Пэд Фабер сначала рассчитал поведение потока, затем подобрал основу, способную его выдержать, и только после этого предусмотрел стабилизацию и защиту от перегрузки. Это и отличает корнокописта от человека, способного лишь правильно решить уравнение.

Мне хочется одёрнуть его и велеть заткнуться. Огромных усилий стоит удержать язык за зубами. Портить отношения с деканом нежелательно. Я сам виноват: нужно было просто рассчитать поток энергии и решить уравнение, ничего не добавляя.

— Очень хорошая работа, пэд Фабер, — добавляет Доценс, посмотрев на меня поверх указки. — Точная, последовательная и, что особенно важно, применимая на практике. Отец хорошо вас обучил. Не перестаю удивляться этой вашей семейной черте.

Я слегка поворачиваю голову к рядам. Вместо ожидаемого профессором восхищения вижу стену недоброжелательности. Большинство студентов смотрят на меня с откровенной неприязнью, кто-то даже демонстративно закатывает глаза.

— Благодарю. Отец научил проверять, не убьёт ли меня собственное изобретение, — отвечаю ровно. — Остальное пришло с практикой.

По аудитории проносится несколько приглушённых смешков. Доценс тоже улыбается, но быстро возвращает внимание к доске.

— Полезная привычка для корнокописта. Советую перенять её всем присутствующим.

— Странно сравнивать нас, профессор. У некоторых на подготовку есть годы, а у некоторых — только ваши лекции и занятия, — громко говорит Новухом, и её голос разносится по всей аудитории. — Кто угодно может пользоваться готовыми наработками. Я ночами сижу над расчётами, сама всё составляю, но настолько быстро решать не могу.

Амали кажется уверенной, откинувшись на своём месте, но я вижу, как её пальцы нервно теребят каштановые пряди. Одногруппники начинают переглядываться, тихо переговариваясь, некоторые даже кивают в её поддержку.

— А ты думаешь, дело только в годах подготовки? Может, вместо того чтобы заучивать параграфы как стишки, попробуешь наконец понять суть? — бросаю я и тут же закрываю рот, понимая, что это было лишним.

Наверняка после этого побежит жаловаться Скаммерсу.

Наступает тишина. Новухом наклоняется вперёд и вытягивает шею, уперевшись в меня взглядом. Лицо краснеет от злости, и она начинает что-то бурчать себе под нос. Мгновение — и в аудитории поднимается недовольный гул.

— ТИХО-О-О! — неожиданно ревёт профессор Доценс, и его обычно суетливая фигура вдруг выпрямляется во весь рост.

Он резко хлопает ладонью по кафедре, отчего мел подпрыгивает и рассыпается по полу.

Аудитория мгновенно затихает. Новухом вжимается в сиденье и опускает голову, судорожно сжимая учебник.

— О-о-о, нет-нет-нет! — тараторит профессор своим обычным писклявым голосом, возвращаясь к привычной манере и нервно теребя указку. — Мы же не на рыночной площади, правда? НЕТ-НЕТ! Мы здесь учимся! УЧИМСЯ!

Я отступаю чуть подальше, чтобы не оглохнуть. Он отходит от кафедры и семенит между рядами, неожиданно останавливаясь то у одного, то у другого студента:

— Открываем страницу сто двадцать девять! Быстро-быстро! А вы, пэд Фабер… — Он круто разворачивается ко мне. — Останетесь после занятий! Даже не спорьте!

Я даже и не собирался.

Его взгляд на мгновение становится серьёзным, но тут же снова загорается привычным энтузиазмом. Я тихо вздыхаю и иду на место с прямой спиной, улавливая перешёптывания однокурсников:

— Наконец-то его накажут…

— Верно, надоел выёживаться перед преподавателями…

— Думает, что умнее всех…

— Богатенький придурок…

Профессор весело постукивает указкой по доске, совершенно не замечая этих разговоров. Постепенно все успокаиваются и снова включаются в занятие по прикладной энергодинамике, а я тоскливо смотрю в окно. Обед с Рис придётся пропустить. Она точно не обрадуется.

Придётся выслушать целую лекцию. Представляю её возмущённое лицо.

День складывается отвратительно: утренний кошмар, стычка с Брутом, незаконченное кольцо, теперь дурацкая показательная задачка с Доценсом. И это я ещё пропустил практикум по аварийной диагностике, потому что помогал декану с подготовкой витрины для артефакта. Сегодня там, как назло, должны были разбирать каскадный отказ накопительной корнокопии — пожалуй, единственное занятие, на котором мне действительно хотелось присутствовать. И, разумеется, вся группа уже успела обсудить, какой великой чести я удостоился.

Настоящее испытание Примуса. Надеюсь, это того стоит.

Но не всё так плохо. После помощи профессору с артефактом в музее можно будет спокойно уйти: третью пару по общественной реализации я с чистой совестью пропущу. Главное — не забыть отправить Рис трещалку с запиской…

Глухие удары башенных часов возвещают конец занятия, и аудитория мгновенно оживает. Студенты торопливо хватают сумки, спеша на обед. Я же продолжаю сидеть, машинально дорисовывая на полях чертежей лишние ответвления контуров. Куда мне, собственно, торопиться?

Амали тоже не спешит. Её место находится на втором ряду, прямо за моим, поэтому с первого курса она буквально дышит мне в затылок во время занятий. Собрав учебники, Новухом вскидывает сумку на плечо, спускается между рядами и останавливается возле моего стола. Я тут же напрягаюсь всем телом, но продолжаю делать вид, что не замечаю её.

Она наклоняется ниже, опираясь ладонью о край стола. Каштановые волосы скользят по моему плечу, и я с трудом подавляю желание резко отодвинуться.

— В Академии ты, смотрю, совсем осмелел, — произносит она почти шёпотом. — А я до сих пор помню, как в альтум ты прятался по углам, лишь бы Брут тебя не нашёл.

Пальцы сильнее сжимают графит, но я упорно продолжаю смотреть в чертежи. Амали издаёт тихий смешок и направляется к выходу.

Только когда дверь за ней закрывается, я медленно выдыхаю, разжимаю пальцы и неспешно подхожу к кафедре. Профессор Доценс стоит ко мне спиной, изучая моё решение на доске. Его обычно подвижная фигура сейчас непривычно спокойна. Я замираю в ожидании.

— Знаешь, мой мальчик… — говорит он непривычно мягко.

У меня непроизвольно дёргается щека. Ненавижу, когда он так меня называет.

Профессор поворачивается, и его глаза загораются знакомым озорным блеском:

— Когда вижу, как ты щёлкаешь такие уравнения, понимаю, что тебе смертельно скучно на моих лекциях! — Он вдруг смеётся, размахивая руками. — О, не спорь! С первого курса было понятно, что отец учил тебя всему этому ещё во время учёбы в альтум, да? Так я и думал!

Указка стремительно описывает круг в воздухе, указывая на доску.

— Но вот в чём загвоздка! — Профессор внезапно становится серьёзным, наклоняясь ко мне. — Во-первых… — Он поднимает палец. — Когда ты спишь, ты обижаешь мои профессорские чувства! — Второй палец. — А во-вторых, привлекаешь к себе ненужное внимание, которого, как я заметил, ты явно не жаждешь.

Он что, издевается? Я сам себя к доске не вызывал и не просил объявлять перед всей группой лучшим студентом!

Декан замолкает и выжидающе смотрит на меня. Его брови радостно подпрыгивают, будто он только что предложил мне увлекательную игру.

— Простите, профессор, больше не повторится, — бормочу, стараясь скрыть раздражение.

Хотя Доценс попал в точку. Его лекции действуют на меня как снотворное, хоть я и стараюсь с этим бороться.

— Угу, — неожиданно тихо произносит он и несколько раз постукивает указкой по ладони. — Но меня ещё беспокоит кое-что другое.

Я поднимаю на него взгляд. Профессор больше не улыбается, только смотрит пристально, чуть прищурив маленькие тёмные глаза, и на мгновение становится совершенно не похож на самого себя.

— Новухом опять сказала что-то неприятное?

Плечи непроизвольно напрягаются, но лицо остаётся спокойным.

— Ничего заслуживающего внимания.

— Вот как, — протягивает Доценс, и по его выражению становится ясно, что ответ его не убедил. — Просто после того случая в альтум я предпочитаю лишний раз спросить.

Грудь сдавливает неприятным холодом.

Разумеется. Тот скандал тогда обсуждали все кому не лень. Матушка едва не натравила на альтум Хонориум, директор оправдывался перед попечительным советом, а какая-то газетёнка даже умудрилась выжать из моего разбитого лица несколько строк о «тревожном положении игнавис в учебных заведениях».

— Это было давно, профессор.

— Разумеется, давно! — торопливо соглашается он, вскидывая ладони. — Я вовсе не говорю, что здесь происходит то же самое. Просто хочу убедиться, что тебя никто не трогает.

— Никто.

Сейчас это почти правда. Если не считать Брута, его компании и половины группы, а то и потока, которые с удовольствием наблюдали бы, как меня сбрасывают с крыши Академии.

— А с одногруппниками? — не отстаёт Доценс. — Ты ведь почти ни с кем не разговариваешь. Кроме пэд Сол, конечно. Она замечательная девушка, очень… громкая, правда, но замечательная. Я потому и разделил обязанности старосты между тобой и Новухом. Она лучше справляется с людьми, объявлениями и всей этой организационной суетой, а ты — с мастерскими, ведомостями и техническими вопросами. Мне казалось, так тебе будет проще.

Проще… То есть он всё-таки заметил, насколько мне отвратительно стоять перед потоком и уговаривать взрослых людей вовремя сдавать работы. Уже достижение.

— Мне вполне удобно, профессор.

— Вот и хорошо! — оживляется он, но почти сразу снова хмурится. — Только староста всё же должен хоть иногда разговаривать со своими одногруппниками, Сапиенс. Не обязательно становиться с ними лучшими друзьями, но…

— У меня нет проблем с группой, профессор, — перебиваю чуть резче, чем собирался.

Доценс замолкает. Я тут же опускаю взгляд, изображая смущение.

— Простите. Просто я предпочитаю работать один.

— Да-да, конечно, — бормочет он, неловко поправляя ворот рубашки. — Разумеется. Не буду лезть. Только учти: если что-то случится, ты можешь прийти ко мне. Не обязательно сразу рассказывать всё в подробностях или… О Примус, я сейчас звучу как ментисдок.

Он морщится, словно сам ужаснулся собственным словам, и я едва сдерживаю улыбку.

— Я понял, профессор.

— Вот и славно! — Доценс мгновенно оживает, хлопая в ладоши. — А если тебе снова станет смертельно скучно, лучше зайди ко мне после занятия. У меня в кабинете найдутся задачи, от которых даже твой отец когда-то ругался!

— Обязательно зайду, — отвечаю я, на этот раз почти искренне.

Но очень вряд ли воспользуюсь этим предложением.

— Восхитительно! Что там по времени? Ой-ой-ой! — Он бросается обратно к кафедре и хватает со стола разбросанные бумаги. — Сколько времени-то! Хонорцы наверняка уже на подходе! Пэд Фабер, быстрее-быстрее! Мне ещё энергетические замки из кладовой нужно забрать. Ой, куда я дел свои инструменты…

Он мечется вокруг кафедры, как ураган. Я сдерживаю ухмылку и поспешно собираю вещи. Иногда профессор напоминает мне Рис — тот же ураган, сметающий всё на пути, но, в отличие от него, она раздражает меня гораздо меньше.

Спустя пару минут мы вместе выходим из аудитории, и Доценс тут же чуть ли не несётся по коридору так, что я едва поспеваю за его стремительной походкой. Пиджак развевается за ним, а он всё бормочет:

— Замки, хонорцы, артефакт… О Примус, только бы успеть…

***

Путь до музея неблизкий, но дорогу я знаю почти наизусть. Ещё на первом курсе отец рассказал мне о потайных дверях, и мы с Рис часами искали их по всей Академии. Впрочем, сегодня не до прогулок. Кажется, Доценс на грани панической атаки. Профессор мчится вперёд, словно участвует в гонке со временем, лихорадочно перебирает документы, которые непонятно зачем ему вообще нужны, и то и дело проверяет замки из кладовой. Седые волосы растрепались, капли пота скатываются по вискам и падают прямо на бумаги. Я стараюсь не смотреть на это зрелище.

— Профессор, вы уверены, что нам нужно так спешить? — спрашиваю, едва поспевая за ним. — Может, сбавим темп?

Доценс таращит на меня свои маленькие глазки, будто я предложил нечто немыслимое.

— Сбавить темп? — переспрашивает он, качая головой. — Ни в коем случае! Сотрудники Хонориума не любят ждать, мы обязаны прийти вовремя! К тому же нужно всё приготовить для завтрашнего мероприятия. О Примус, сколько дел предстоит!

— Ладно, — смиренно соглашаюсь и прибавляю шагу, но через несколько шагов всё-таки решаюсь задать мучивший меня вопрос. — А почему вы взяли с собой эти замки?

— Это идея ректора, — отвечает Доценс, не сбавляя скорости. — Он полагает, что надёжнее закрыть витрину специальным энергетическим замком, то есть корнокопией, чем использовать просто энергию. Мол, любой студент с подходящим даром может воздействовать на энергетический поток поля и рассеять его, а вот с этими замками дело обстоит сложнее. Большинство вигор с такими корнокопиями даже не сталкивались, не говоря уже о том, чтобы их вскрыть. Это ж надо умудриться подобрать комбинацию, частоту.

Ректор, похоже, не так прост, как кажется, и вовсе не дурак.

— Довольно разумно.

Доценс согласно кивает. Я честно стараюсь не отставать, хотя ноги уже начинают болеть от быстрого темпа. Через десять минут мы выходим во внутренний двор.

— Ну вот, мы уже почти пришли! — восклицает слегка запыхавшийся профессор.

Сейчас здесь особенно людно: в Академии большой перерыв, и каменные скамьи вокруг белого дуба заняты студентами. Кто-то оживлённо спорит, кто-то обедает или листает записи перед следующей парой. Старосты факультетов пытаются поддерживать хоть какое-то подобие порядка, но их усилия тонут в общем гуле голосов и смеха.

Мы направляемся прямо к дубу и начинаем подниматься по мраморной лестнице, спиралью обвивающей его древний ствол. Доценс неожиданно сбавляет шаг.

— Знаете, пэд Фабер, я иногда думаю: справедливо ли, что игнавис не дают выбора? Все остальные могут идти на любой факультет, а вы только к нам.

Я не знаю, что ответить, чтобы не начать критиковать систему и политику Аурея. Профессор, кажется, и без слов понимает мой ответ и вздыхает:

— Да, вы правы. Не о чем тут думать.

У подножия лестницы дежурит охранник. Доценс останавливается возле него.

— Добрый день! Мы снова направляемся в музей, чтобы подготовиться к приезду артефакта.

Мужчина кивает и пропускает нас наверх.

Днём охрана требует письменный допуск, зато ночью на всю Академию — пара патрульных. Забавно.

На втором этаже Доценс уверенно сворачивает в знакомый коридор. Несколько закрытых дверей по пути, как обычно, не привлекают его внимания. Что находится за ними, большинство студентов не знает, поэтому по Академии годами ходят истории о таинственных существах и жутких экспериментах профессуры. Полная ерунда. Скорее всего, там просто хранят опасные корнокопии и артефакты, к которым студентам действительно лучше не приближаться.

Дверь в музей снова оказывается незапертой. Доценс даже не смотрит на неё, просто толкает створку плечом. Вот это до сих пор вызывает у меня лёгкое недоумение.

Переступая порог, я сразу ощущаю знакомое покалывание в висках. Энергия сотен артефактов пульсирует в воздухе, создавая почти осязаемую ауру скрытой мощи и потенциальной опасности.

Глава 5. Кровавая корнокопия

Внутри музей, как всегда, давит множеством энергетических потоков: старинные артефакты, учебные корнокопии, выпускные работы студентов, прототипы, заинтересовавшие Хонориум или Региментум и затем доработанные для массового использования. Среди экспонатов стоит миниатюрная модель плауструма с золотой табличкой и знакомыми инициалами: Риг Фабер.

Каждый раз, когда я её вижу, испытываю странную смесь гордости и чего-то гораздо менее приятного. Особенно хорошо помню нашу первую экскурсию в музей, когда профессор Доценс с невероятным воодушевлением рассказывал о своих выпускниках, а я остановился перед этой самой табличкой и вдруг с почти детской гордостью подумал: да, это мой отец. А следом пришла совершенно ненужная мысль: смогу ли я когда-нибудь создать что-то, что тоже окажется здесь? Зависть к собственному отцу показалась настолько неправильной, что к ней тут же примешалось чувство вины. Я ведь должен просто гордиться им, разве нет?

Доценс, разумеется, сделал всё только хуже. «Кир Фабер был моим любимым учеником. Думаю, вы такой же изобретательный, как ваш отец, пэд Фабер. Я жду от вас чего-то действительно грандиозного!» — радостно объявил он тогда перед всей группой. Помню, как после этих слов на меня почти одновременно обернулись несколько человек, кто-то тихо хмыкнул, а за спиной тут же начались перешёптывания. Доценс наверняка хотел меня поддержать, но вместо этого закрепил за мной образ любимчика, которому достаточно носить фамилию Фабер, чтобы преподаватели заранее считали его особенным. Я тогда ещё надеялся, что в Академии всё будет иначе и мне наконец удастся нормально общаться с одногруппниками. Как оказалось, зря.

Сейчас золотая табличка вызывает уже немного другие мысли. К выпуску отец успел добиться гораздо большего, чем я сейчас, а мне уже семнадцать, и ничего действительно стоящего я пока так и не придумал. «Скриптор» всё ещё существует только в виде незаконченного прототипа, а остальные мои работы едва ли заслуживают места за музейным стеклом.

Не время впадать в уныние. Нужно сосредоточиться на задаче.

Профессор с опаской косится на «зелёный» угол и спешит в левый коридор. Я ставлю сумку возле стены, ближе к двери, и следую за ним, не желая стать жертвой какого-нибудь ядовитого растения с труднопроизносимым названием. Доценс как-то обмолвился, что один из этих цветков способен переварить жертву за пару часов, и с тех пор я стараюсь держаться от той витрины подальше.

Чем дальше мы продвигаемся по мрачноватому коридору, где утренний свет из витражей ложится на стены тусклыми цветными пятнами, тем заметнее успокаивается Доценс. Я легко концентрируюсь на его ауре и ощущаю, что она наконец перестаёт метаться в разные стороны.

— Знаете, пэд Фабер, — начинает профессор чуть писклявым голосом, словно заранее оправдываясь. — Возможно, вам покажется странным моё признание, но я совершенно не жалую ботанику! Предсказать поведение этих растений попросту невозможно!

— Я согласен с вами, профессор…

— Не могу понять, как ректору вообще пришло в голову поместить корнокопии и эти растения в одном месте! — продолжает сетовать Доценс, даже не слушая меня. — Если какое-то растение решит перебраться в левый коридор и пустить там корни, последствия будут катастрофическими! Ой, пусть этот разговор останется между нами!

Декан разворачивается и смотрит на меня во все глаза, нервно приглаживая растрёпанные волосы.

— Разумеется, профессор, — заверяю я. — Ваше недоверие к хищным растениям останется в строжайшей тайне.

Доценс энергично кивает и хлопает меня по плечу, тут же уносясь дальше. Моего испепеляющего взгляда в спину он, разумеется, не замечает. Я поправляю форму и иду к витрине, где вскоре разместят артефакт. Профессор уже суетится с замками, прикидывая, какой лучше выбрать.

— Вы знакомы с историей артефакта, пэд Фабер? — неожиданно спрашивает он, когда я приближаюсь.

— Поверхностно, — отвечаю я. Формально это даже правда. — Знаю, что он принадлежал семье Скаммерсов, а затем был конфискован.

— Да! Всё верно. Примерно два столетия назад предок этой семьи, Каллиборн Скаммерс, создал артефакт, способный самостоятельно генерировать энергию, пусть и в малых количествах! Уму непостижимо!

Доценс взмахивает руками, чуть не задевая соседнюю витрину. Несколько секунд смотрит на неё, словно ожидая, что та вот-вот развалится, но ничего не происходит, и он снова поворачивается ко мне:

— Как мне известно, до своего триумфа он промышлял мошенничеством, продавая поддельные корнокопии, которые выдерживали одно-два использования. Так он смог неплохо подзаработать. Но однажды Каллиборн заявил о создании корнокопии с неисчерпаемым источником энергии. Это привлекло внимание Региментума. Там, разумеется, жаждали узнать тайну механизма. Однако Скаммерс так и не раскрыл свою технологию, только позволил пользоваться артефактом за плату. И, судя по всему, заработал на этом не только деньги, но и репутацию. Даже получил место в парламенте, обеспечив своим потомкам положение и громкое имя. Забавно, не правда ли?

Декан хмыкает:

— Но счастье длилось недолго. Этот пройдоха не мог остановиться. Его махинации раскрылись, и всё имущество изъяли. В первую очередь искали чертежи и уравнения, объясняющие принцип работы артефакта, но ничего не обнаружили. Каллиборна отправили в Эонар, а его творение передали корнокопистам. Однако и они не смогли разгадать его тайны. В итоге этот замечательный предмет переместили в музей Аурея, а сегодня он прибудет уже сюда.

Эонар. Даже одно только название вызывает дискомфорт, а от мыслей об ужасах, творящихся с заключёнными, по коже бегут неприятные мурашки. Матушка немного рассказывала об этом месте, но и этого достаточно, чтобы понять: лучше умереть, чем попасть туда. Печально известная тюрьма для преступников и политически неугодных людей, где сама среда пропитана нестабильной энергией, губительной для любого, кто оказывается там без защиты и стабилизаторов. Не стоит даже гадать, что случилось с ядром Каллиборна через пару месяцев пребывания там. Он был вигор, а значит, возможно, продержался чуть дольше. Явно дольше, чем любой игнавис, попавший туда.

Профессор продолжает говорить, а я смотрю на пустую витрину, где через час уже будет стоять артефакт. За его историей кроется нечто большее, чем обычное мошенничество. Я покопался в биографии Каллиборна на летних каникулах и нашёл несколько любопытных деталей. Например, он вообще не был корнокопистом и, прежде чем появиться в Аурее с устройством, надолго исчез из поля зрения хонорцев. К тому времени Скаммерс уже успел заработать себе соответствующую славу, и его искали для допроса, но он будто сквозь землю провалился. В некоторых источниках писали, что этот пройдоха удрал за границу.

Чем больше я читал, тем сильнее подозревал: Каллиборн не создавал этот артефакт. Он его украл.

— Профессор, как вы считаете, что именно использовал Каллиборн для создания артефакта?

— О-о-о! Хороший вопрос! — Декан трёт подбородок. — Я сомневаюсь, что он сделал это сам. Он не обладал должными знаниями, и к тому же, если учесть, что источниками энергии служат ядра вигор и, в меньшей степени, игнавис… Исходя из мощности, которую генерирует артефакт…

— Вы имеете в виду, что он использовал ядро игнавис, — произношу я.

Внешне остаюсь спокойным, но по спине пробегает холодок. Да, я тоже читал об этом, хотя большинство авторов пишет крайне осторожно. Версия правдоподобна, но что-то не сходится. Скаммерс был мошенником, пройдохой, человеком скользким и лишённым лишних нравственных терзаний, но не корнокопистом. Он не смог бы провести такой эксперимент, рассчитать последствия и создать на их основе устройство, которое два столетия никто не может разгадать.

Одна только мысль об этом вызывает отвращение. Не думаю, что эксперимент был кровавым в прямом смысле, но без массовых жертв явно не обошлось. Летом я прикинул: смог бы сам проделать что-то подобное, чтобы создать нечто уникальное и вписаться в историю? Ответ пришёл сразу — нет. Нужно быть психопатом, чтобы такое провернуть. А ещё нужны неплохие знания архиатрии, строения ядра и достаточно живого материала, чтобы проверять гипотезы одну за другой.

— Такой сложный и уникальный предмет не мог просто так оказаться у обычного мошенника, — скептически замечаю я. — Он ведь не был ни учёным, ни специалистом.

— Верно подмечено… — Доценс заметно бледнеет и нервно прикусывает губу. — Каким бы полезным ни был артефакт, это того не стоит.

— Возможно, — пожимаю плечами.

Профессор смотрит на меня со странным выражением лица, и я понимаю, что ответил слишком холодно.

— Это, наверное, одна из самых кровавых корнокопий в истории, — добавляю, отводя взгляд к пустой витрине. — Не понимаю, зачем её вообще выставлять напоказ и гордиться ею.

Декан энергично кивает.

— Мне кажется, он связался с чем-то по-настоящему ужасным…

Договорить профессору не дают: входная дверь резко распахивается, и из коридора доносятся чёткие, стройные, почти маршевые шаги.

— Аккуратнее, это вам не дерьмо басанов выгребать! — гремит знакомый голос.

Я мгновенно узнаю Нота Ригора. Друг матушки и заодно её командир. Суровый, грубый вигор, требующий беспрекословной дисциплины. Он почти ни с кем не церемонится, но с моими родителями ладит неплохо. Даже несколько раз бывал у нас в гостях.

— Да ладно тебе, они неплохо справляются. Только с дисциплиной нужно поработать, — голос матушки заставляет меня слегка улыбнуться.

— Вот именно! Если они нормально не могут справиться с таким простым заданием, как мы можем давать им что-то серьёзное?

Отряд хонорцев из семи человек появляется в зале, выныривая из полумрака коридора. Матушка сразу замечает меня и подмигивает. Её губы растягиваются в тёплой улыбке. Я слегка улыбаюсь и киваю в ответ.

— Отлично, вы уже здесь. Чем быстрее мы закончим, тем лучше, — вместо приветствия говорит Нот.

На вид он одного возраста с моими родителями, может, чуть старше. В тёмных волосах уже проглядывается седина, лицо тяжёлое, изрезанное морщинами, губы плотно сжаты, а тонкие брови сведены у переносицы. Он всегда выглядит человеком, который недоволен миром в целом и каждым его представителем в отдельности. Но, несмотря на тяжёлый характер, аура Ригора почти всегда спокойна и стабильна. Это вызывает уважение. Вот что значит настоящий контроль. Значок командира рядом со знаком отдела расследований на бордовом мундире выглядит на нём совершенно естественно.

Остальные пятеро — совсем молодые парни, очевидно рекруты. На всех одинаковые бордовые мундиры поверх чёрных комбинезонов, защитные сегменты на плечах и предплечьях, тяжёлые ремни с эмблемой Хонориума. На пряжках знакомые слова: «Fides et dignitas». Вера и достоинство. Звучит красиво, пока не вспомнишь, чего это им порой стоит. Ниже — второй девиз: «LEGES SINE MORA». Законы без промедления.

Матушка когда-то показывала мне ещё одну деталь: на внутренней стороне каждого ремня вырезан индивидуальный рисунок, по которому можно опознать сотрудника, если лицо и документы уже не помогут. Разумно и практично, учитывая специфику их работы.

— Что ж, давайте приступим, — кривит губы профессор, явно недовольный таким грубым пренебрежением к приличиям.

— Вы двое, да-да, ты и ты, — Ригор указывает на рекрутов, которым не повезло стоять ближе всех. Оба тут же вытягиваются, но в глазах мелькает страх. — Перетащите артефакт ближе к витрине. Не стойте столбом!

Матушка тяжело вздыхает, но не спорит. Рекруты берут небольшой ящик, аккуратно подносят его к витрине, ставят на пол и открывают крышку.

Форма у них, конечно, красивая, но я бы никогда не захотел работать в Хонориуме, где за каждый лишний вздох командир готов тебя четвертовать, а потом ещё заставить писать объяснительную. Рис мечтает стать хонорцем, но я уверен: она до конца не понимает, что за этим стоит. Скорее, хочет отдать дань отцу. После его смерти Сол просто решила: я буду хонорцем. Я не раз рассказывал ей матушкины истории, но подруга не слушает, продолжая витать в своих оторванных от реальности мечтах. С её характером и полным отсутствием дисциплины ей будет непросто.

— Я могу чем-то помочь? — вежливо спрашиваю Нота, стараясь не выдать своего рвения.

— Да. Открой пока витрину и помоги профессору, ему явно нужна помощь, — уже мягче говорит хонорец, кивая в сторону Доценса.

Тот неуклюже пытается пристроить свои бумаги хоть куда-нибудь, при этом не уронив замки. Зачем он вообще взял эти бумажки?! Неужели нельзя оформить и подписать протокол уже после, в кабинете? Мне хочется ударить себя по лбу, но я сдерживаюсь и невольно смотрю на матушку. Она широко улыбается и явно с трудом удерживается от смеха. Уголок моего рта дёргается, и я быстро подхожу к витрине. Испытывать терпение Ригора совсем не хочется.

Массивная дверца из толстого стекла и металла открывается легко и плавно. Внутри уже находятся другие корнокопии и мелкие артефакты, которые мы с профессором проверяли сегодня утром, после того как он спас нас с Рис от стычки с Брутом. Жаль только, что из-за этой проверки я пропустил практикум по аварийной диагностике. Сегодня там, как назло, разбирали каскадный отказ накопительной корнокопии — пожалуй, единственное утреннее занятие, на котором мне действительно хотелось присутствовать.

Профессор тем временем осматривает артефакт на предмет повреждений и нестабильности. Поза Доценса напряжённая, скрученная, но движения медленные и аккуратные. Заглядываю через плечо декана и тихо выдыхаю. Никогда ничего подобного не видел. Даже на картинке. Артефакт напоминает одновременно каплю воды и спираль. Я думал, он будет больше, но тот всего около двадцати сантиметров в высоту и десяти в ширину — легко удержать в руках. Энергия в нём пульсирует, словно сердце, но ощущается слабее, чем в некоторых корнокопиях моих одногруппников. Аура тоже спокойная, почти незаметная. Прямо как у игнавис.

Профессор резко выпрямляется, и я едва успеваю отступить, чтобы он не ударил меня затылком по носу. Доценс прячет инструменты в карман жилета и шумно выдыхает:

— Артефакт стабилен, поле спокойное…

— Отлично, — перебивает его Ригор и бросает взгляд на тех же двух рекрутов. — Ну? Вам особое приглашение нужно? Быстро ставьте эту штуку на положенное место! Мы тут не на экскурсию пришли.

Доценс то открывает, то закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег. Видимо, профессорское сердце оказалось не готово к тому, что его перебьют. Вернее, заткнут.

Пока декан оскорблённо молчит, один из рекрутов берёт ящик и подходит ближе к витрине. Второй тут же оказывается рядом, явно собираясь помочь, но оба двигаются так осторожно, будто внутри лежит готовая взорваться бомба. Я надеваю перчатки и протягиваю руки:

— Давайте лучше я.

Рекрут, кажется, только этого и ждал. Он тут же отступает, позволяя мне аккуратно вынуть артефакт.

Удерживая устройство обеими руками за основание, осторожно ставлю его на специальную подставку и невольно задерживаю взгляд. Центральная часть прозрачна, и сквозь неё видно внутреннее пространство, заполненное мерцающими частицами. Они медленно перемещаются, излучая слабое свечение и создавая иллюзию постоянного движения.

В этот момент матушка решает привести профессора в чувство самым жестоким из доступных ей способов: втягивает его в обсуждение растений. Судя по всему, Доценс этому не особо рад, и я едва сдерживаю смешок.

Командир отряда продолжает отчитывать рекрутов за медлительность, и я снова ловлю себя на мысли, что не могу поверить, будто Рис действительно понимает, где хочет работать в будущем. Стараясь не слушать очередную порцию наставлений Ригора, закрываю витрину и поворачиваюсь к декану:

— Можно замки?

Доценс заметно оживляется, радуясь возможности поскорее завершить разговор с моей матерью, берёт два замка и протягивает мне. Я тут же закрепляю их на дверце.

Качественные. Такие действительно сложно взломать.

— Всё готово, — объявляю я.

— Превосходно! — восклицает преподаватель, хлопая в ладоши. — Думаю, мы все свободны и можем разойтись по своим делам. Только подпишите протокол передачи.

Матушка недовольно смотрит на профессора, затем поворачивается к юным хонорцам:

— Молодцы, парни. Идите к главному входу, мы вас догоним.

Рекруты быстро покидают музей, очевидно желая оказаться как можно дальше от своего командира. Сам же Ригор не спешит уходить. Он подходит к витрине, внимательно осматривает дверцу, проверяет замки, убеждаясь, что я действительно всё закрыл, после чего удовлетворённо кивает.

— Всё в порядке. На этом всё. Увидимся завтра, профессор Доценс. Надеюсь, мероприятие обойдётся без происшествий.

Доценс не успевает ответить. Хонорец подходит, бесцеремонно вытаскивает из нагрудного кармана декана чернильный стилус и подписывает протокол в двух экземплярах, используя преподавателя вместо стола.

— Только храните свой экземпляр правильно, — бросает Нот, забирает один лист и направляется к выходу, ворча себе под нос о том, что рекруты ещё потеряются или, того хуже, вздумают пойти на верхние этажи, где находятся другие хранилища.

Вот поэтому я и решил сделать «Скриптор». Чернильные стилусы удобны, но ненадёжны. Неправильное хранение, сырость, тепло, близость активной корнокопии — и текст постепенно бледнеет или расползается по бумаге. Для конспекта неприятно. Для протокола передачи артефакта, допроса или судебного дела — недопустимо.

Мама на это лишь фыркает и смотрит на меня:

— Как твои дела, дорогой? — спрашивает она с улыбкой, поправляя выбившуюся прядь моих волос, а затем легонько треплет меня по щеке.

Я отстраняюсь.

— Нормально, если не считать, что я пропустил практикум и обед, — ворчу, морщась.

— Но зато ты единственный студент, которого взяли в музей для проверки артефакта. Кто ещё может таким похвастаться? — Она щёлкает меня по носу. — Если хочешь, мы можем перед оркестром куда-нибудь сходить?

— Нет, я не успеваю. Мне ведь ещё нужно зайти в лавку.

Формально не ложь. В лавку я действительно собираюсь.

— Верно, — вздыхает матушка и оглядывается. — Мне нужно бежать, а то Нот начнёт ворчать из-за моей нерасторопности.

— А когда он не ворчит?

— Да уж, ваш командир всегда такой… резкий, — бормочет профессор, проводя ладонью по лбу. — Но, уверен, без него такой дисциплины бы не было.

Матушка усмехается:

— Да, иногда Нот чересчур строг, но зато работа выполняется быстро и качественно. Ладно, мне пора. Увидимся возле лавки Алиенума, дорогой.

Она быстро целует меня в лоб, чтобы я не успел возразить, и спешит догнать отряд. Мы с Доценсом остаёмся одни.

— Вам тоже пора идти, пэд Фабер, — тут же напоминает профессор.

— До завтра, профессор Доценс.

— До свидания.

Беру свою сумку, оставленную у двери, и спешу покинуть музей как можно скорее. Спускаюсь во двор под пристальным взглядом охранника и смотрю на наручные часы. Третье занятие только началось, и, в принципе, при быстром шаге я ещё могу успеть. Но делать этого не буду.

Занятия по общественной реализации мне совершенно не нравятся. По логике, они должны помогать игнавис адаптироваться в Академии и обществе в целом, возможно, даже найти хорошую работу. Но назвать Фодуса преподавателем язык не поворачивается, не говоря уже о звании профессора. Он откровенно презирает игнавис. Его неуместные шутки о нашем происхождении и якобы ограниченном уме выводят меня из себя.

Чёрт, я забыл отправить Рис трещалку.

Направляюсь к ближайшей скамье. Во дворе тихо. Все студенты на занятиях, и эта непривычная тишина действует умиротворяюще. Быстро пишу записку Сол и вытаскиваю из внутреннего кармана трещалку-стрекозу. Тонкое золотое тельце холодит кожу, красные глаза из вигорита тускло поблёскивают, а зеленоватые прозрачные крылья едва заметно дрожат, реагируя на прикосновение.

Трещалка, наверное, одна из самых личных вещей любого человека, будь то вигор или игнавис. Эти корнокопии держат частоту хозяина, периодически подпитываясь незначительным количеством его энергии. Моя же работает через крошечный накопитель с вигоритом, спрятанный в грудном сегменте и глазах. Отец долго возился с этой системой, пока другие трещалки наконец не начали видеть мою.

Касаюсь пальцем спинки стрекозы и кручу шестерёнку, настраивая её на частоту трещалки Рис — маленького воробья. Тёплый, яркий сигнал легко узнаётся среди остальных. Стрекоза загорается и тут же срывается с места, стремительно скрываясь из виду.

Голосовое сообщение сейчас записывать не стоит. Мне не хочется, чтобы все в аудитории защитников услышали, что я решил прогулять последнее занятие.

Рис не обрадуется. Я обещал ей разговор после стычки с Брутом, а сейчас сбегаю с занятий. Поговорим завтра… Наверное.

Глава 6. Лавка Алиенума

Лавка Алиенума находится совсем неподалёку от Академии, и я заглядываю туда при каждой возможности: материалы имеют отвратительную привычку заканчиваться именно тогда, когда нужны больше всего, а у него почти всегда можно найти что-нибудь подходящее или хотя бы заказать.

Мастером Алиенума называют скорее по привычке. Если точнее, он торговец — довольно ворчливый старый игнавис, который уже много лет продаёт металлы, кристаллы, материалы для сборки и готовые корнокопии. Это дело в его семье передаётся из поколения в поколение, и мне всегда было интересно, как они вообще умудрились в своё время договориться с поставщиками, купить первое помещение и поддерживать бизнес на протяжении стольких лет. Отец как-то рассказывал, что Алиенумы с самого начала сотрудничали с Фаберами, и наша семья до сих пор продаёт через них часть своих корнокопий. После окончательной проверки в мастерской готовые устройства отправляют сюда, хотя эта лавка далеко не единственная: дети мастера держат ещё два магазина в Солиуме и один — в другом крупном городе Аурея.

С Алиенумом мы знакомы ещё со времён моей учёбы в людус. Раньше я часто приходил сюда вместе с отцом, пока однажды он не отправил меня за материалами одного, заявив, что я уже прекрасно способен справиться самостоятельно. Алиенум бывает невыносимо придирчивым и способен ворчать буквально по любому поводу, но, как ни странно, мне он нравится.

Подхожу к двухэтажному кирпичному дому, местами потемневшему от времени, с вывеской: «Taberna Rerum Parvarum». Тяжёлая дверь открывается со скрипом, и, как только я переступаю порог, странное неприятное ощущение накрывает меня с головы до ног. Кожу тут же начинает покалывать, по рукам пробегают мурашки, а на грудь словно давит что-то тяжёлое, мешая нормально вдохнуть. Я невольно останавливаюсь и настороженно оглядываюсь по сторонам.

Что за...

Внутри всё будто наэлектризовано, только дело явно не в электричестве. Воздух кажется непривычно плотным, переполненным чем-то невидимым и напряжённым, отчего беспричинная тревога постепенно начинает скручиваться где-то под рёбрами. Его сложно нормально описать, но я уже сталкивался с похожим ощущением рядом с нестабильными корнокопиями. Только здесь оно гораздо сильнее. Словно совсем недавно в помещении произошёл выброс какой-то исковерканной, неправильной энергии.

В лавке непривычно тихо. Обычно мастер встречает меня ворчливым приветствием ещё у прилавка, но сейчас здесь царит мёртвая тишина. В воздухе висит мелкая серая пыль, танцующая в редких лучах света, пробивающихся сквозь почему-то задёрнутые шторы. Пахнет чем-то кислым и неприятным, и запах почти сразу оседает во рту мерзким привкусом.

В голове лихорадочно мелькают теории. Перегрузка? Неисправный стабилизатор? Нет, слишком много повреждений для одного отказавшего узла, да и Алиенум слишком педантичен, чтобы пропустить настолько очевидную неисправность. Внешнее воздействие? Возможно, но откуда здесь взяться потоку такой мощности?

Снова смотрю на рассыпавшиеся «слёзы ифрита». Похоже, защита не просто не справилась. Что-то вызвало резкий скачок потока, а дальше отказ потянул за собой остальные узлы: буфер, стабилизацию, отвод избытка. Если шунт тоже не выдержал, остаточной энергии просто некуда было уйти. Но что могло вызвать такой каскад?

Внезапно из глубины помещения доносится тихий шёпот. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. В тени, в самом углу лавки, сидит мастер Алиенум, сгорбившись, спиной ко мне. Его всегда опрятный бордовый удлинённый пиджак перекошен в плечах, седые волосы торчат в разные стороны, словно через него самого прошёл мощный импульс. Движения пугают своей механичностью: он дёргано, ритмично бьёт себя ладонями по ушам и мотает головой, выплёвывая обрывки слов. Замирает на мгновение — и начинает всё сначала. Будто сломанный механизм, который отчаянно пытается завершить невыполнимый цикл.

— Нет… нет… — едва различимо шепчет Алиенум. — Не должен… Я не должен…

Я буквально прирастаю к полу. Тело прошибает такой страх, что невольно сводит челюсть.

О Примус, всё очень плохо... Скорее всего, обратный импульс прошёл через него и ударил по ядру.

Глядя на Алиенума, я впервые по-настоящему понимаю: меня может ждать то же самое, если я хоть раз ошибусь в расчётах или потеряю бдительность при работе с энергией. Я никогда не видел людей после энергетической перегрузки вживую — только на иллюстрациях в учебниках по корнокопиям.

— Мастер Алиенум? — Мой голос звучит неестественно тонко, почти жалобно. Я замираю, боясь, что даже этот звук может его спровоцировать. Удары ладоней по ушам на мгновение прекращаются, но старик всё ещё сидит спиной ко мне, будто прислушиваясь.

Глубоко и судорожно вздыхаю и заставляю себя сократить расстояние. Приближаюсь очень медленно, выставив руки перед собой и стараясь не шуметь. Ноги кажутся налитыми свинцом, а каждый шаг по скрипучим половицам всё равно звучит слишком громко.

— Мастер? — осторожно произношу я и, не получив ответа, делаю ещё шаг. — Алиенум, вы меня слышите?

— Нет… нет, я не должен… — шепчет Алиенум, начиная раскачиваться. — Не… Я не могу… Где я буду его искать?.. Где он спрятан?

Ничего не понимаю.

— Мастер Алиенум, вам нужна помощь...

С кем он вообще разговаривает?

Вдруг старик замирает и медленно, с сухим хрустом в шее, поворачивает голову. От неожиданности я отступаю на шаг. Его взгляд блуждает, огромные чёрные зрачки почти вытеснили радужку. Лицо серое и осунувшееся, словно он не спал несколько суток, глаза воспалены, губы искусаны почти до крови. Несколько секунд Алиенум смотрит куда-то сквозь меня, будто совершенно не узнаёт, и я уже собираюсь снова позвать его, когда взгляд внезапно меняется — становится осмысленнее и фокусируется прямо на моём лице.

— Мастер?..

— Наконец… — хрипит он. — Нашли тебя…

Что? Что он сказал?

— Я не… — начинаю, но голос вдруг пропадает.

Алиенум вскакивает одним резким движением и, прежде чем я успеваю отступить, костлявые пальцы стальным капканом смыкаются на моём запястье. Я вскрикиваю от боли — кажется, ещё немного, и кости хрустнут. Дёргаюсь всем телом, пытаясь вырвать руку, но старик держит с какой-то ненормальной, почти сверхчеловеческой силой и одним рывком притягивает меня ближе.

— Отпустите! — Я снова рву руку на себя, но пальцы лишь сильнее впиваются в кожу. — Мастер Алиенум, отпустите меня!

Он словно не слышит. Несколько мгновений Алиенум смотрит на моё запястье, будто пытается разглядеть там что-то, а затем медленно поднимает глаза.

— Ты жив… — шепчет он неверящим, совершенно чужим голосом. — Мы так долго тебя искали.

— Мы?..

— Где тебя прятали?.. — Алиенум наклоняется ближе и почти шипит мне в лицо. — Ты должен вернуться.

Сапиенс и Алиенум.

Изо всех сил дёргаю руку и на этот раз умудряюсь вырваться. Почти сразу Алиенум выгибается в сильном спазме и падает на колени, обеими руками хватаясь за голову. Из его горла вырывается хриплый стон, и он снова начинает что-то говорить, но теперь я не могу разобрать ни слова, а его пальцы судорожно скребут по деревянному полу.

Я не жду ни секунды. Разворачиваюсь и бросаюсь к выходу, по пути задевая плечом стойку с инструментами. Тяжёлая дверь поддаётся не сразу, и на одно ужасное мгновение мне кажется, что она вообще не откроется, но затем я наконец вырываюсь наружу. Холодный воздух ударяет в лицо, а я продолжаю бежать, почти не разбирая дороги. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в горле, дыхание сбивается, а перед глазами всё ещё стоит лицо Алиенума.

Оглядываюсь через плечо, боясь увидеть старика за спиной, и в следующий момент во что-то врезаюсь. Удар выбивает остатки воздуха из лёгких, я теряю равновесие и почти падаю на мостовую, но чьи-то руки успевают схватить меня за плечи.

— Сап! — Знакомый голос мгновенно возвращает меня в реальность.

Поднимаю голову и вижу матушку. Она бледнеет, едва взглянув на моё лицо.

— Сап, что случилось?! — восклицает она. — Ты весь дрожишь.

Пытаюсь ответить, но вместо слов из горла вырывается лишь хриплый вдох. Матушка быстро осматривает меня: взгляд скользит по лицу, одежде, рукам и останавливается на запястье. Я тоже опускаю глаза и только сейчас замечаю красные следы от пальцев, проступившие на коже. Стараюсь успокоиться, делаю несколько глубоких вдохов и снова пытаюсь заговорить, но зубы стучат так сильно, что я едва могу разжать челюсть.

— Сапиенс Фабер, посмотри на меня! — Её голос резко меняется: теперь это уже не встревоженная мать, а старший офицер, привыкший добиваться немедленного подчинения.

Я вскидываю голову, реагируя на знакомый тон почти инстинктивно. Чёрные брови матушки сведены к переносице, а взгляд цепко изучает моё лицо.

— Там… ничего… — блею я.

— Если бы ничего, ты бы сейчас не трясся как осиновый лист! Тебя снова обижают? Не смей мне врать!

Прикрываю глаза. В темноте под веками всё ещё стоит лицо Алиенума — его пустой взгляд и дёргающаяся улыбка.

— Алиенум напал на меня, — на одном дыхании выпаливаю я.

Матушка замирает всего на секунду, а затем я буквально вижу, как она «надевает» на себя служебный мундир, хотя на ней обычное платье. Теплота исчезает из взгляда, черты лица каменеют, превращаясь в непроницаемую маску. Она выпрямляется, и в её осанке появляется та самая сталь, которой боятся подчинённые. Передо мной уже не матушка, а хонорец Юстиция Фабер.

— Что? — переспрашивает она тихо, но в этом «что» столько стали, что даже мне становится не по себе. — Что значит «напал»?

— Скорее всего, Алиенум повредил себе ядро. Он не в себе. Схватил меня за руку, был в неадекватном состоянии… дёргался…

— Он ранил тебя?!

Её пальцы, жёсткие и уверенные, перехватывают мои кисти. Матушка резко разворачивает их ладонями вверх и придирчиво осматривает кожу. Взгляд тут же останавливается на багровых следах от пальцев старика, которые уже начинают наливаться синевой. Она проводит большим пальцем по моему запястью, и я невольно морщусь: там, где Алиенум сжимал руку, кожа горит огнём, а от прикосновения боль вспыхивает с новой силой. Матушка замечает мою реакцию, и её челюсть сжимается так, что под кожей проступают желваки.

— Что ещё он сделал?

— Ничего, — качаю головой. — Только бормотал… Бессвязное.

Говорить про ту чушь, которую он нёс, почему-то не хочется. Искали меня… Что к чему?..

— Сейчас пойдёшь домой, — приказным тоном говорит матушка. — Понял? Больше никуда не заходи. Слышишь?

— Слышу.

Она отпускает меня и снимает с плеча сумку, откуда достаёт трещалку-ворона, тут же начиная настраивать её на нужную частоту.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Вызвать хонорцев, разумеется. — Её голос не терпит возражений.

— Может, не надо? — вырывается у меня. — Он просто старик, мам…

— Надо, — отрезает она. Во взгляде ни капли сомнения. — Он напал на тебя и, с твоих слов, находится в неадекватном состоянии. Если у него действительно повреждено ядро, я не пойду туда одна.

Матушка активирует трещалку и отчётливо произносит:

— Юстиция Фабер. Прошу подкрепление в четвёртый квартал, лавка «Taberna Rerum Parvarum» мастера Алиенума. Возможное энергетическое поражение ядра, опасное поведение, нападение на гражданского.

Закончив, матушка отпускает трещалку, и ворон тут же срывается с её ладони, стремительно исчезая между домами. Она снова поворачивается ко мне.

— Дойдёшь до остановки? — Голос заметно смягчается.

— Д-да.

Несколько мгновений матушка просто смотрит на меня, а затем медленно поднимает руку и тянется к моему лицу, внимательно следя за реакцией, словно я какой-то загнанный зверь. Я понимаю, что она собирается сделать, но на этот раз не отстраняюсь. Её ладонь осторожно ложится мне на щёку. Я сам чуть прислоняюсь к ней и прикрываю глаза.

— Хорошо, — тихо произносит матушка и едва заметно улыбается, будто моя реакция её тронула.

А затем крепко обнимает меня, и её рука на несколько секунд задерживается на моём затылке.

— Иди, — шепчет почти неслышно. — Отцу всё расскажешь.

Снова киваю, уткнувшись ей в плечо, и только потом заставляю себя отстраниться. Делаю несколько шагов спиной вперёд, коротко машу рукой и, наконец развернувшись, иду к остановке, едва удерживаясь от того, чтобы снова сорваться на бег.

Нет, нельзя бежать. Ещё привлеку к себе лишнее внимание.

Заставляю себя замедлить шаг, но внутри всё дрожит. Прохожу несколько метров и до меня доходит всё, что произошло.

Какого терго вообще произошло?! Ядро ядром, но что за чушь она нёс терго его подери! нашли тебя... Что это вообще значит?

Резко останавливаюсь посреди улицы. Прохожие начинают обходить меня, бросая недовольные взгляды.

— Чё встал посреди дороги! — бросает какой-то вигор в костюме, но мне абсолютно плевать на его возмущения. Плевать, пока он не продолжает. — Найди себе угол и забейся туда, пустышка.

Злость вспыхивает с такой силой, что хочется зарычать и кинуться вслед этому ублюдку, схватить его за шею и…

Непроизвольно делаю шаг в его сторону, но тут же останавливаюсь. Что я творю? Прикрываю глаза, с силой массирую виски и резко выдыхаю. Странное наваждение постепенно отступает.

Я сошёл с ума? Что на меня нашло? Ещё не хватало наброситься на человека посреди улицы.

Сжимаю кулаки и, вжав голову в плечи, быстро иду вперёд, глядя себе под ноги. Если в кого-нибудь врежусь — плевать. Пусть сами смотрят, куда идут.

Нужно срочно домой. Я не в себе.

Прохожу какое-то расстояние, и мысли снова возвращаются к Алиенуму и его состоянию. Что с ним будет? О чём он вообще говорил? У него были галлюцинации? Но звучало как-то слишком осмысленно…

Нет! Он нёс чушь. Просто чушь, не забивай себе голову. Он повредил ядро, и всё, что говорил, — бред агонирующего игнависа. Он всё равно умрёт. Если уже не умер.

Внезапно губы начинают дрожать, а к горлу подступает ком.

Чёрт возьми, не хватало ещё разрыдаться!

Снова останавливаюсь, делаю несколько резких вдохов и встряхиваю руками, пытаясь успокоиться.

Зачем я вообще пошёл в эту лавку! Надо было остаться на занятии Фодуса и слушать его презрительные намёки о положении игнавис, а уже потом идти к Алиенуму. Тогда я не увидел бы весь этот ужас.

— Всё нормально, всё хорошо. Не забивай голову. Всё хорошо...

Алиенум точно умрёт.

Мысль кажется настолько странной и инородной, что никак не укладывается в голове. Я замираю и на секунду перестаю дышать.

— Молодой человек, с вами всё в порядке? — Рядом останавливается пожилая женщина и обеспокоенно смотрит на меня. — Вам помочь?

— Н-нет, всё нормально… Просто тяжёлый день, — отвечаю ей, стараясь говорить ровно.

Женщина — судя по ауре, игнавис — мне явно не верит и продолжает смотреть вслед, даже когда я двигаюсь дальше.

Улицы теперь кажутся чужими. Знакомые фасады домов, мимо которых я сотни раз ходил в Академию, выглядят как картонные декорации, за которыми притаилась опасность. Каждый случайный прохожий, каждый шорох за спиной заставляет меня вздрагивать. Я постоянно тру запястье, пытаясь стереть ощущение ледяных пальцев, но холод, кажется, пробрался уже под самую кость.

А если это вообще был не Алиенум?..

По спине пробегает холод. На мгновение я снова вижу его перед собой — только теперь кажется, будто кто-то другой смотрел на меня его глазами и говорил его ртом.

Будто кто-то другой смотрел на меня его глазами и говорил его ртом... Нет. Что за чушь. Всему есть логическое объяснение. Сверхъестественного не бывает. Мощный поток энергии обратного импульса повредил ядро Алиенума, поэтому он и нёс этот бред… Да, так и есть. Возможно, всё началось с неисправной корнокопии…

***

Дверь дома закрывается за мной с тихим щелчком, но я остаюсь стоять на месте, с опущенной головой глядя на свои ботинки. Из глубины коридора доносятся знакомые шаги: отец, должно быть, услышал, как я открыл замок ключом.

— Вы что-то рано, я не ждал вас до позднего вечера. Неужели музыка была настолько ужасной… — слышу его звонкий голос, наполненный добродушной издёвкой. Отец выходит в прихожую и тут же осекается, переставая улыбаться. — Что случилось?

Я молчу. Хочется всё рассказать, но на меня накатывает такая усталость, что тяжело произнести хотя бы слово.

— Сапиенс? — Отец подходит ближе и с тревогой заглядывает мне в лицо. — Расскажи, что случилось. Где мама?

— Она… она в лавке Алиенума. С отрядом, — отвечаю так тихо, что ему приходится наклониться ближе, чтобы хоть что-нибудь услышать.

— Что значит с отрядом? — Лицо отца вытягивается в изумлении, а затем он хмурится.

Он делает шаг ко мне и уже тянет руки, будто хочет схватить за плечи, но вдруг замирает. Пальцы остаются в воздухе на одно лишнее мгновение, после чего отец медленно опускает их и натянуто улыбается.

— Так, — говорит он слишком спокойно. — Давай сначала ты разуешься. Потом обязательно выпьешь чаю, хорошо? Тебе нужно успокоиться.

Поднимаю на него взгляд. Улыбка у отца странная: тонкая, неровная, совсем не похожая на обычную. Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— Давай, пойдём, — отец коротко взмахивает рукой в сторону кухни, будто пытается вернуть себе привычную живость.

Я хмурюсь, но никак не комментирую его поведение. Отец всегда становится таким, когда я эмоционально нестабилен, словно не знает, как вести себя со мной в подобные моменты. Он не матушка. Хотя иногда это даже к лучшему.

Послушно снимаю обувь, и мы идём на кухню. Отец тут же начинает суетиться: ставит чайник, достаёт стеклянную банку с чёрным чаем, затем мою любимую синюю кружку. Я сажусь за стол, и между нами повисает напряжённое молчание. Через пару минут чайник закипает с громким свистом. Отец тут же выключает его, засыпает чай в кружку чуть щедрее обычного, добавляет привычное количество сахара, заливает кипятком и придвигает ко мне.

— Пей. — Он садится напротив и замирает в напряжённом ожидании.

Я подтягиваю к себе молочник, добавляю в чай немного молока и только потом обхватываю кружку ладонями. Делаю небольшой глоток. Чай горячий, но вкусный и, что самое важное, сладкий. Через несколько глотков дрожь становится слабее. Меня всё ещё потряхивает изнутри, но уже не так заметно, и я наконец могу нормально вдохнуть.

— Теперь рассказывай всё по порядку.

Мне требуется несколько минут, чтобы рассказать всё в подробностях, включая свои теории о случившемся. Ну, почти всё. О словах Алиенума я умалчиваю. Отец выглядит потрясённым: между чёрными бровями залегает глубокая складка, губы сжаты так плотно, что уголки опускаются вниз. Он молчит и нервно стучит пяткой по полу, обдумывая услышанное.

— Если ты прав и обратный импульс действительно настолько сильно повредил его ядро… — Отец встаёт и наливает стакан воды, но не пьёт. — Шансов почти нет. Возможно, он умер почти сразу после того, как ты убежал. И хорошо, что ты ушёл. Тебе точно не стоило видеть, что происходит, когда ядро окончательно разрушается.

Мне остаётся только кивнуть. Даже страшно представить, во что превратился Алиенум после распада. Однажды я прочитал «Болезни ядра», и в главе «Воздействие энергетического потока на ядро игнавис» подробно описывались процессы, происходящие в организме при критическом повреждении: как клетки ядра распадаются, разрушая окружающие ткани, как после смерти тело темнеет и высыхает, превращаясь почти в скелет с чёрной, туго обтянутой кожей. В учебнике это называлось «терминальной деградацией тканей». Мне было тринадцать. После этого я неделю не мог заставить себя войти в мастерскую, а по ночам видел кошмары, в которых выпускал энергию из кристалла, но она шла неправильно: прошивала всё моё тело изнутри, разрушала ядро вместе с ним, и я медленно умирал, не в силах это остановить. Никогда не забуду этот страх безысходности.

— Это послужит тебе уроком, Сапиенс, — неожиданно строго произносит отец, впиваясь в меня взглядом. — Одна ошибка, одна невнимательность, одно взаимодействие с сомнительной вещью — и тебе конец. Работа корнокописта — не игрушка. Мы каждый день подвергаемся риску, и об этом нужно помнить всегда.

— Я знаю. — Сказать ему, что я и так внимателен, сейчас не самая лучшая идея.

— Мне тяжело поверить, что Алиенум мог допустить такую ошибку, — вздыхает отец и садится обратно на стул. Стакан воды так и остаётся стоять на столешнице. Он запускает руки в волосы и несколько раз проводит пальцами от лба к затылку. — Мастер был опытным и хорошо знал своё дело… Это… Я просто не могу поверить.

На последних словах его голос сбивается, и я опускаю глаза, не зная, куда себя деть. Я не умею утешать и говорить правильные слова, а обнимать отца сейчас кажется неуместным. Хочется просто встать и уйти, но уйти тоже кажется неправильным, и от этого становится только неловче. Какое-то время мы сидим в полном молчании.

— Иди к себе, — едва слышно говорит он наконец, всё ещё глядя куда-то перед собой невидящим взглядом.

Я послушно встаю и выхожу в коридор, оставляя его одного. Смерть Алиенума больно ударила по нему. Они были знакомы много лет. Если точнее, отец знал его с самого детства. Мне трудно представить, что он сейчас чувствует. Единственное, что я могу ему дать, — уединение и пространство. То, чего мне самому иногда так не хватает.