МеханикЪ Его Величества

Глава 1

МеханикЪ Его Величества

Жить на 2-м Литейном для Прохора Лигова, сына обувщика ютившегося с семьей в полуподвале дома было невыносимо тяжело. Проспект пересекали роскошные конные экипажи с гордо восседающими в них красивыми дамами в широкополых шляпках и темных платьях. Катились, скрипя английскими рессорами, черные кареты с за решетчатыми окнами, из которых в последний раз взирали на столицу осужденные по делу декабристов дворяне.

Жизнь на 2-м Литейном кипела и бурлила, проходя мимо Прошки, который сжав в худых юношеских руках очередной заказ клиента, стоял разинув рот. Кучера что правил экипажем совершенно не смутила фигура мальчишки, внезапно возникшая у него на пути, он даже не удосужился дернуть за поводья, чтобы остановить лошадей. Хотя разве можно остановить рысаков чьи глаза закрыты.

Тот крытый экипаж пролетел мимо Прошки в считанных сантиметрах, просто обдав паренька холодной весенней грязью.

Сердце Прохора, поначалу можно сказать, ушло в пятки и вернулось обратно только с криком квартального полицейского, ухватившего парня за ухо.

— Ты чего стервец по сторонам не смотришь? — раздухорился квартальный. Жить тебе надоело?

Квартальный приходился мальчишке, рискующим оказаться под колесами черного экипажа, двоюродным дядькой по отцу. В данный момент отец Прохора почти закончил чинить квартальному сапоги.

А сапоги по сырой Питерской погоде для квартального были делом наипервейшим. Может даже гораздо большим, чем само соблюдение порядка на вверенной ему территории.

— Ну что тятька твой справил мои сапоги? — уже смягчившись поинтересовался квартальный.

— Угу! — кивнул лохматой головой Прошка. — К вечеру принесу. Лицо квартального озарила улыбка.

— А кто это был? — виновато поинтересовался мальчишка. На самом деле он не был в чем-то виноват, кроме того, что статуя на фасаде дома напротив ему показалась какой-то живой, точнее сказать на мгновение ожившей.

— Это-то? — квартальный важно крякнул.

— Это графиня Измайлова с дочерью! — степенно изрек он. Летают по проспекту аки ангелы. Жаловаться бесполезно. Квартальный задрал к верху указательный палец, намекая на влиятельность сих благородных особ.

— С дочерью? — переспросил Прохор. С дочерью подтвердил квартальный. О графине по Санкт-Петербургу ходили черные слухи.

Прошка помотал головой.

— Дочь ее я и не заметил.

— И не к чему тебе! — это квартальный довольно потрепал парня по копне волос. Не твоего полета птицы.

— Не чета нам, — квартальный цокнул языком и подтолкнул мальчишку вперед. Беги по своим делам. Про сапоги мои не забудь. Прохор весело кивнул.

Весна в столице набирала свою силу. Снежные сугробы быстро почернели и по каменным мостовым устремились тонкие струйки ручейков. Скупое на время Санкт-Петербургское солнце уже все меньше куталось в пелену туч, предпочитая радовать горожан теплыми лучиками и надеждой на нечто светлое, что обязательно должно прийти с новой весной. В городских парках стали набухать первые почки на деревьях и крики мальчишек разносчиков газет становились все громче и звонче.

На рейде у Петропавловской крепости встали два военных фрегата и пассажирский пароход «Великий Устюг».

Фрегаты изрыгали из труб черный дым и оглашали окрестности своими протяжными гудками. Пароход же «Великий Устюг» наоборот же словно притих. На его палубе не было заметно ни пассажиров самого парохода, ни матросов. Он как будь то нарочно был покинут всеми после захода в Неву.

Прохор стоял у одетой в гранит Дворцовой набережной и наблюдал, как от фрегатов отчалили шлюпки с матросами на борту. Андреевский стяг разрывал ветер с Финского залива и течение стремилось развернуть шлюпки, но матросы так отчаянно налегали на весла, что течение Невы не могло встать для них преградой. Шлюпки причалили у Дворцовой набережной, и матросы высыпались на берег. Прошка сильнее сжал в руках сапоги заказчика.

«Моряки!» — сжалось сердце мальчишки. Сильные смелые люди. Ходят по разным морям и странам.

Не то что он Прохор, сын сапожника. Тут подай, тут заплатку смастери. Отнеси заказ. Неужели вся его жизнь будет сведена к починке сапог и ботинок. Но как изменить свою жизнь в сословном обществе империи Прошка не знал и даже не догадывался.

Стать моряком и дослужиться до чина унтер-офицера или боцмана, в офицеры же ему дорога была закрыта, офицерами на императорском флоте становились только выходцы из дворян.

Исключения конечно же были, но для это этого помимо актов героизма при несении службы требовалось некоторое стечение обстоятельств.

А уж если он Прошка родился в семье простого сапожника, то обстоятельства никак не на его стороне. Это имея дворянское происхождение можно мечтать о чем-то большем. Его происхождение не позволяет достичь даже чина мичмана. Прохор тяжело вздохнул и продолжил наблюдать за матросами, совершенно позабыв за чем его отправили. Матросы тем временем вытащили из шлюпок несколько деревянных бочек, которые загрузили в подъехавший экипаж. Не телегу, не грузовую повозку, а именно экипаж. Закрытый к тому же.

Не смотря на внешнее изящество экипажа все же четыре бочки с трудом поместились в экипаж. Только после того, как экипаж тронулся, Прошка заметил позади него двух конногвардейцев сопровождения.

На конногвардейцах были белые мундиры и блестящая железная кираса. Голову конногвардейцев венчал кожаный шлем с гребнем из конского волоса. Крупы лошадей были укрыты попонами. Все это действо больше походило на театральное представление, которое Прошка в виду своей сословной принадлежности видеть не мог. Народные гуляния, устраиваемые на Пасху и другие праздники, были больше похожи на передвижные балаганы, хотя и там было замечено присутствие царственных особ, не говоря уже о сословиях ниже. Загадочный черный экипаж тихо покатил по Дворцовой набережной прямо к Зимнему дворцу, и сказочные конногвардейцы устремились за ним.

Прохор осмотрелся по сторонам. Какой черт его занес на Дворцовую набережную, если хозяин сапог проживал в совершенно другом районе.

— Эй малец! — окликнул его матрос из шлюпки. Прохор поднял голову

Из-за солнечных бликов на воде, он не сумел разглядеть лицо окрикнувшего его матроса.

— А ну давай дуй отсюда чертенок! — неожиданно полоснул ругательствами матрос. — Чего рот раззявил, сейчас спущусь, задам тебе.

Прохор побежал. Слова матроса сильно напугали его. Прижав к груди сапоги, мальчуган бежал прочь, почти не разбирая дороги.

— Стой-стой! — разлетелись над головой хриплые тревожные крики. Раздалось ржание лошадей и сквозь тело Прошки словно пронеслась четверка лошадей, черный экипаж пролетел над его глазами, а затем все стихло. — Эй парень! — один из конногвардейцев спешившись тормошил бездыханное тело мальчишки, лежащее на каменной мостовой. Черный экипаж не останавливаясь умчал вдаль. Сапоги квартального валялись тут же на мостовой недалеко от тела. У домов стала собираться толпа горожан тяжело вздыхая и перешептываясь между собой.

— Расступитесь! — протиснулся через толпу квартальный. Он поднял свои сапоги и склонился над телом.

— Не донес сапоги-то Прохор. Не донес он растерянно покачал головой и буднично засвистел в свой свисток. Расходитесь граждане. Нечего тут смотреть.

***

— Вахтенный, ну что там у них? — Рубцов прижал трубку к уху. Раздалось негромкое шипение.

— Вроде пока держит командир.

— До базы дойдем?

Вахтенный офицер на другом конце провода пожав плечами медлил с ответом.

— Уснул ты там? — повторил свой вопрос Рубцов.

Вахтенный дернулся.

— Не уверен командир, — заикаясь ответил он.

Рубцов положил трубку.

— Малый ход! — скомандовал он.

— В эфир будем давать? — осторожно спросил радист.

— Какой, к черту, эфир?! — рявкнул Рубцов. — Лодка секретная. Налетят Посейдоны, в посольстве трубку оторвут. Надо как-то самим выкарабкиваться.

— Эх Рубцов, — тяжело вздохнул. — Заменить бы ее.

— Да какой заменить, Степаныч! — испуганно отозвался старший помощник. Там радиация в отсеке, аж трещит все. Все равно бы заменить пробурчал капитан.

— Вызовите на мостик старшего механика Климова!

— Он в отсеке командир! — отозвался вахтенный.

— Что он там делает? — уточнил капитан. Пытается заменить трубку под системой охлаждения реактора. Сорвало резьбу. Рубцов очнулся под утро.

Тело нестерпимо ломило, так словно по нему проехалась телега, запряженная лошадьми. Солнце било яркими лучами в маленькие окна. Сквозь расплывающийся в глазах туман Рубцов все же сумел сфокусировать зрение на потолке. Мимо его постели прошла женщина с железным разносом и белым платком на голове.

Рубцов попытался согнуть руку в локте и сказать сестра. Женщина в белом платке остановилась у самой двери и обернулась в его сторону.

— Скоро осмотр мягко произнесла она и вышла за дверь.

Зрение окончательно вернулось, но оно видело не то, что он привык видеть. Вполне возможно они дошли до базы и сейчас он в госпитале. Значит рядом должна быть кровать мичмана и командира. Рубцов приподнялся на локтях. Это так же далось с трудом, но теперь он мог видеть всю палату целиком и это несколько повергло его в шок. Койки были непривычные для него. Рубцов как-то лежал в одно время в гарнизонном госпитале в Северодвинске. Таких кроватей там не было. Были совершенно другие окна и занавески на них. Другой пол и тумбочки. На уголке белой простыни он заметил черный штемпель: двухглавый орел со скипетром и державой в лапах.

Палата была почти пуста, только на крайней от двери кровати лежал мужчина очень плотной наружности. В их экипаже таких не могло быть по определению. Лицо плотного мужчины завершалось длинной седой бородой. Волосы такие же седые, как и борода были убраны назад.

На прикроватной тумбочке лежала толстая книга в черном переплете, на которую сверху был положен какой-то блестящий предмет. Мужчина изредка охал и что-то шептал, накладывая на себя крестное знамение.

— Мичман! — тихо позвал Рубцов. Никто не отозвался. — Мичман! — предпринял он вторую попытку. Ответа не было. Рубцов откинулся на подушку. — Ну, и правильно, кроме нас же здесь никого нет. Рубцов не сразу обратил внимание на свои юношеские руки, едва покрытые волосами. Не обратил внимание на тонкие пальцы с грязными ногтями. Все это для него было не важно, главное он пришел в себя. Он не умер.

За дверью раздались чьи-то тревожные голоса.

— Только не долго! — предупредил кого-то басовитый мужской голос. Он еще слаб. — Мы не долго, — пролепетала какая-то женщина, открывая двери.

Они зашли в палату. Женщина в строгом темном платье. Мужчина в сюртуке и кепке и девочка лет семи. Мужчина сурово содрал с головы фуражку и поклонился соседу Рубцова. Женщина же, напротив положив туго завязанный узел на соседнюю койку бросилась к нему. Прильнув к его груди, женщина густо разрыдалась, роняя слезы на лицо Рубцова.

— Проша! — слезно запричитала она. Что же ты делаешь?

В палату просунулось лицо квартального. Антипий был при полном параде с бумажным свертком в руках.

— Жить будет! — пробормотал он, уставившись на мужчину. Тот осторожно прошел к окну и сел на койку напротив Рубцова.

— Это ты нас напугал Прохор, — пробасил незнакомый Рубцову мужчина. Боялись, что Богу душу отдал. Да вот дядька Антип вовремя подоспел. Рубцов покосился на мужчину, затем перевел взгляд на квартального, мнущегося у дверей палаты. Сейчас он ничего не понимал и мог задать себе лишь один вопрос: Кто все эти люди? Зачем они здесь, где остальной экипаж и жива ли лодка.

— Мы тут с мамкой тебе собрали что могли, — пробубнил мужчина. Женщина сунула в ладонь Рубцова монету со словами: — Тятько вот рубль из заначки достал. Если чего угодно господину доктору будет. Женщина отстранилась. Рубцов попытался переварить увиденное, но не смог. — Кость -то она на руке зарастет, — пробормотала женщина. Рубцов скосился на свою руку, на которую уже успели наложить шину от перелома.

— Хорошо сапоги не потерял! — вставил в их разговор квартальный.

— Да ну тебя Антип с сапогами своими, — женщина махнула рукой. Квартальный Антип вытянулся по стойке.

— Ну племянничек до встречи, а мне пора. — Служба-с! — понимаете. Квартальный положил сверток из рук на соседнюю кровать и выскользнул за дверь, оставляя Рубцова с его якобы родными. Несмотря на все их желание скрасить его пребывание в больнице, Рубцов понимал, что это совершенно посторонние ему люди.

— Ну все хватит! — побеспокоил посетителей доктор. Он по-хозяйски открыл дверь в палату и дал понять, что посещение окончено.

Чтобы не быть вновь облитым слезами этой незнакомой ему женщиной Рубцов намерено отвернулся и закрыл глаза. Доктор заметил, что больной утомлен посещением родственников и поспешил освободить палату. Сознание Рубцова всячески пыталось отторгнуть увиденное им ранее, такова уж защитная функция мозга. Каково себе осознать, что после аварии ты очнулся в незнакомом месте, в незнакомом тебе теле, да еще тебя со всех сторон атакуют неизвестные люди, утверждающие себя родственниками.

Мужчина в халате придвинул к кровати табурет и спокойно сел на него.

— Итак молодой человек, — растянуто произнес он.

— Молодой человек...? — Рубцову, то есть мне было 53 в этом походе у Северному Полюсу. Может быть, этот доктор настолько старше его возраста что позволяет такие сравнения.

Доктор поправил пенсне на тонком слегка орлином носу и пристально посмотрел на меня. — С Вашей рукой все будет в порядке. Благодарите Бога и того конногвардейца, что не бросил вас умирать после того, как вас переехала императорская карета.

— Императорская карета? — это все что мог спросить я в тот момент.

— Да не удивляйтесь, в карете находилась дипломатическая почта, — уточнил доктор. — Но я же сам видел, как матросы со шлюпки грузили с эту карету деревянные бочки, — непонимающе прошептал я. Доктор вновь поправил пенсне и хихикнул. — Наша дипломаты иногда так прячут корреспонденцию от слишком любопытных и назойливых глаз. Можете быть уверенными, что вы не помешали прибыть ей по назначению. — Однако ваша рука, — доктор прикоснулся к моей руке пальцем, — все же пострадала. Но это мелочи по сравнению с тем, что ожидает человека, попавшего под конный экипаж. Это обнадеживало.

Я даже попытался поднять уголки губ.

— О вы улыбаетесь! — воскликнул доктор. Это очень хороший знак. Он провел ладонью по моей голове и поднялся.

— Итак капитан Рубцов, — прокомментировал я услышанное. Тебя сбил конный экипаж, перевозящий дипломатическую почту. Остаточное действие наркоза, обезболивающего, иначе я не мог все это объяснить.

— Доктор, а какой год? — осторожно спросил я. Доктор улыбнулся в ответ.

За окном раздались радостные крики:

— Да здравствует император Николай! Ликование продолжалось несколько минут, затем неожиданно все стихло. Император, конный экипаж, эти незнакомые лица, выдающие себя за мою семью. Сколько морфия вкачали в тебя старший капитан Рубцов. Ответа не было. Не было и сколько-нибудь разумного объяснения. На спектакль со стороны командования это тоже не походило. На флоте, да и в армии такие шуточки не уместны и пахнут трибуналом. Что тогда это? Что за дурацким именем называла та женщина. Прохор. Это смешно наконец. В комнату зашла медсестра, которую я увидел первым человеком как открыл глаза. Уж она то, сумеет все прояснить. Медсестра поставила на прикроватную тумбочку два маленьких стакана и всыпала в них белый порошок. Это все объясняет подумал я. Они сыплют мне какой-то порошок в следствии которого у меня возникают эти галлюцинации.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовалась она. — Вам помочь принять микстуру?

Я отрицательно помотал головой.

— Я сам.

Сестра кивнула и попыталась уйти. Несмотря на то, что одна моя рука была сломана, я сумел крепко ухватить сестру за ладонь.

— Какой сейчас год?

Глава 2

Сестра искренне удивилась такому вопросу от юноши, который совсем недавно очнулся от забытья.

— 1899, — спокойно произнесла сестра.

Цифра резанула по горлу, словно раскаленный металл, но сдаваться и падать в уныние было слишком рано для меня. Не выберешься потом.

— Где я сестричка?

Сестра в ответ усмехнулась:

— Вы не помните, где вы живете юноша?

Я отрицательно помотал головой. Это ввело сестру в некоторый ступор, который она в прочем быстро преодолела.

— Это Санкт-Петербург столица Российской империи, — быстро ответила она, поправляя белый фартук. — Еще вопросы?

Я безнадежно откинулся на подушку. Рука заныла. Но это скорее от нервов, чем от боли. Мое сознание погрузилось в некоторое смятение, из которого выбраться та еще задача.

Итак, нужно подбить поступившую информацию.

— Я Николай Рубцов жив и я в госпитале и похоже не в своем теле. Это более чем странно, но об этом думать уже поздно. Реальность сейчас такова, что сегодня 1899 год и я в Санкт-Петербурге в столице Российской империи, а не на базе флота в Северодвинске.

Вышли мы на «Полярном» 21 июня 2025 года в 8.00 по Москве. Если из 2025 года вычесть 1899, то получается, что занесло меня назад лет так эдак на 125 или 126. Недурственно, однако. Тот, кто проделал со мной такую штуку тот еще шутник.

С койки у двери, где лежал грузный мужчина с бородой раздался кашель, а затем хриплое: Неисповедимы пути твои Господи.

— Приехали, — заметил я. Действительно неисповедимы. Еще вчера ты был капитаном на атомоходе Полярный, а сегодня валяешься со сломанной рукой в госпитале во времена царской России.

Я осторожно приподнял голову и заметил на тумбочке стакан с водой. Протянув здоровую руку, я залпом осушил его и водрузил обратно. Вроде полегчало. Несмотря на то, что я не злоупотреблял, бутылка виски сейчас бы была совсем кстати. Хотя как это будет выглядеть со стороны, больной хлещет в палате виски. Первое что было мне необходимо сделать в настоящий момент так это прояснить насчет своей нынешней личности. Хотя личность моя не изменилась. Я как был Николай Рубцов, так им и остался. А вот тело, в которое я попал вызывает вопросы. Долго меня здесь держать не станут, отправят домой. Домой, а где теперь мой дом и что он из себя представляет. Императорская Россия общество сословное и те, кто нанесли мне визит аристократами вовсе не выглядели. Тот с кулем у двери навроде как полицейский. Хоть это радует, как никак представитель власти.

А значит через него можно решить некоторые вопросы.

— Вопросы-вопросы. Одни вопросы и как ни странно, пока на них нет ответов. Я осторожно пошевелил больной рукой. Боли не было.

За большим деревянным окном смеркалось. Где-то вдалеке провыл протяжный гудок и стихла едва слышимая барабанная дробь.

— Что же мне все-таки делать? Я испуганно заерзал по кровати. Давление скакнуло. Паническая атака?

Нужно глубже дышать. «Успокойся друг!» — мысленно приказал я себе. Положи руку на живот и глубоко дыши. Старайся не думать о плохом.

Но как об этом не думать, когда весь мир оказался против тебя.

Входная дверь тихо скрипнула и в проеме показалось заспанное лицо медсестры.

— У тебя все в порядке, Прохор? — поинтересовалась она.

На соседней койке заерзал грузный мужчина. Я тихо кивнул ей в ответ головой. «Нужно срочно бежать из этого госпиталя!» — мелькнула шальная мысль. «Но куда бежать?» Ответа на этот вопрос не было.

Я спешно натянул одеяло на тело. Не сказать, что в палате было холодно. Но в промежутках между моим забытьем, медсестра все же проветривала помещение, иначе откуда взяться свежему воздуху при закрытых окнах. Я сумел успокоиться и принялся рассуждать.

«Итак я каким-то образом оказался в чужом времени, совершенно без средств к существованию в нем. У меня нет жилья, работы, навыков выживания в новом для себя мире. Жилье впрочем есть, но это дом совершенно чужих для меня людей».

«Что я знаю и умею, будучи капитаном атомохода Полярный находясь в прошлом?»

Да собственно говоря: все!

От знаний основ электричества, до устройства паровых установок, правильнее сказать паровых двигателей и котлов. Точнее сказать я знал, изучая необходимые дисциплины в мореходном училище. Вот тебе и ответ на твои вопросы, Николай Кривцов! — цокнул я языком.

«Помози мне Господи!» — пробурчал хриплый голос соседа.

Я ехидно ухмыльнулся. Моя надежда была только на самого себя. Главное, как можно скорее покинуть этот лазарет. Но тогда вновь встает вопрос: куда бежать?

Этот полицейский-квартальный родственничек наверняка расстарается объявить меня как беглеца в розыск.

В прочем есть путь, я не заметил, как сам себе подмигнул. Бежать на юг. На Черное море. В Севастополь. Наняться юнгой на одно из торговых или военных судов.

«А если не возьмут без документов?»

Страхи и надежды заполняли меня, как сосуд. А если нет, а может возьмут? Мои мысли метались по голове, словно табун скакунов в степи. Неужели моих нынешних знаний не хватит, чтобы впечатлить какого-нибудь сердобольного боцмана? — попытался успокоить я себя. За дверями брякнула железная посуда или инструменты.

«Итак решено, Севастополь. Никаких: но. Оставаться в холодном промозглом Санкт-Петербурге в моем нынешнем положении прямой путь в могилу!»

За дверями раздался скрип железных колес больничной каталки, который все же разбудил моего соседа. Поворочавшись несколько минут на своей кровати и прохрипев какую-то очередную молитву, он густо захрапел. Но его храп сейчас совершенно не мешал мне обдумывать мои дальнейшие планы по бегству в славный город русских моряков Севастополь. Я повернул голову к окну. Белые ночи в Санкт-Петербурге не давали спуститься тьме на ее мосты и дворцы. Не смотря на позднее время было еще довольно светло и за окнами стучали копыта лошадей по каменной мостовой. Свистел свисток городового.

Тяжело уснуть в такой обстановке, тем более, когда в голову постоянно лезут мысли о побеге. Я постарался расслабиться и ни о чем не думать. «Все будет завтра капитан Кривцов!» — прошептал я себе прикрывая веки. Завтра!

Утро обожгло мое сознание предчувствием чего-то непонятного и пугающего. Дурное предчувствие дало о себе знать стуком множества каблуков сапог в больничном коридоре. Я сжал в ладонях одеяло. Это была моя первая реакция на неприятности, которых я все же надеялся избежать, но не сумел.

В проем двери влезла голова жандарма. Голова прошарила глазами пространство палаты, довольно ухмыльнулась и вновь исчезла за дверями. Меня внезапно обуял страх. Мысли забегали еще сильнее. Теперь они больше стали похожи на скакунов в ипподроме.

Я рванул одеяла на себя, пытаясь спрятаться от этого ужаса словно улитка в ракушке. Только моя ракушка была напрочь лишена каких-либо защитных свойств.

Входная Дверь снова заскрипела и в палату протиснулись трое человек. Две из них судя по форме точно были жандармами, но другой. Другой был одет в штатское. Тонкие усики на гладко выбритом лице. Круглое пенсне на тонком носу. Он больше похож на крысу. Этакий крысеныш в сопровождении двух жандармов. Я почувствовал себя в шкуре, точнее в оболочке оловянного солдатика. Ростом крысеныш в штатском был среднего, да и телосложением не блистал. Этакий шпион. Впрочем, во времена империи их так и называли: шпик.

Шпик осторожно прислонил свою трость к железной спинке свободной кровати и двинулся в мою сторону мелкими шажками.

— Прохор Ларкин, — протянул он тонким голоском, словно желая, чтобы я подтвердил свою личность в присутствии этих двух жандармов. Он и без моего подтверждения знал, кто я есть.

«На то он и шпик» — подумал я.

Нет смысла облегчать работу этому негодяю. Я еще раз откинул одеяла с лица. Страх потихоньку уходил и появлялось любопытство.

— Чем обязан? — выдавил я. «И где вы нахватались таких слов капитан Кривцов?»

Шпик подошел ближе. В последствии я понял, усатый посетитель вовсе не был шпиком, а занимал вполне престижную должность титулярного советника при полицейском управлении.

— Вы позволите присесть? — улыбнувшись вежливо поинтересовался он. Его тонкие крысячьи усики вздернулись вверх. Шпик осторожно причел на краешек кровати и снял с головы цилиндр медленно положив его рядом. Я не мигая глазами тут же уставился на него. Сейчас это хмырь, точно поведает мне причину своего появления. Хоть какая-то ясность.

— Итак господин Прохор Ласкин, — повторил шпик. — Как мы знаем, — он обернулся в сторону жандармов. Вы попали под колеса экипажа, перевозящего дипломатическую почту.

Я дернул головой.

— Вас нашел на тротуаре один из конногвардейцев, сопровождавших экипаж, — продолжил шпик. Я еще раз мотнул головой. — Я плохо помню господин...?!

Шпик перебил меня, представившись:

— Господин Зелковский.

Я статский советник из полицейского управления и по совместительству секретарь по особым поручениям его императорского Высочества. Услышав это, я чуть не присвистнул. В мою палату залетела важная птица.

— Так вы не шпион? — осторожно поинтересовался я. Крысеныш тихо засмеялся и сложил руки на колени. — Да какой уж я вам шпион.

Этот господин Зелковский, поправил пенсне на носу, а затем вполне серьезно спросил меня. — Что вы делали около 12 пополудни на Дворцовой набережной?

Я поморщился, пытаясь вспомнить тот момент, которым интересовался этот секретарь. Кажется, я стоял там, держа в руках сапоги нашего квартального.

Зелковский хлопнул в ладоши и вновь рассмеялся, обращаясь к жандармам. — Вы слышали, этот парень стоял на Дворцовой набережной с сапогами квартального. Жандармы дружно хихикнули.

— А зачем ты там стоял? — поинтересовался крысеныш. — Ведь живешь ты на Лиговском проспекте, а оказался на Дворцовой набережной.

— Как? — Зелковский нахмурился, вновь поправляя свое пенсне.

— Думаю тебе известно, — продолжил он.

— Что известно? — повторил я вслед за этим странным господином. Известно, что экипаж с дипломатической почтой нашего императора пытались ограбить и бросили под колеса кареты бомбу.

Глаза крысеныша (так я впредь окрестил своего посетителя) забегали по глазницам намереваясь сбить меня с толку. Очевидно, ему требовалось мое признание.

Часть дипломатической почты попала в руки террористов, и государь изволил гневаться. Я пожал плечами. Поскольку вы начало ниточки за которую дернув можно распутать это неприятное дело, я изволите видеть у Вашей постели.

Меня посетили смутные воспоминания о двух фрегатах у Петропавловской крепости и пароходе. Следующие слова крысеныша лишь подтвердили мои воспоминания.

— От одного из фрегатов отчалила шлюпка с матросами! — важно изрек крысеныш. Она причалила к Дворцовой набережной, к которой вскоре подкатил крытый черный экипаж.

— Экипаж видел, — кивнул я.

И тут же меня пронзило сожаление об этом. Дурак Кривцов зачем признал, что ты был на набережной. Крысеныш уловил мои сожаления. — Не вздумайте отпираться Прохор, — важно произнес он. Матрос из шлюпки опознал вас. Мы привозили его к вам в палату, когда выбыли еще в забытье. Его показания у нас не вызывают сомнения.

Меня посетили воспоминания, когда моего друга лишили водительского удостоверения за проезд двойной сплошной, но судья встала на сторону сотрудника полиции со словами: — Нет оснований не доверять словам сотрудника полиции. Так и здесь. У них нет оснований не доверять тому матросу.

Я втянул носом больничный воздух.

— Хорошо господин Зелковский, — ответил я. Я-то здесь причем?

Разве мне запрещено находиться на Дворцовой набережной?

Крысеныш снисходительно посмотрел на меня.

— Ни в коем случае. Ради Бога гуляйте, но после того, как вы Прохор попали под колеса этого экипажа, навело нас на некоторые размышления.

Я посмотрел в сторону входной двери, а затем перевел взгляд на жандармов. Похоже они больше не проявляли интереса к нашему разговору с крысенышем. Тогда зачем они здесь, в качестве сопровождения или охраны этого господина.

— А после того, как в экипаж кинули бомбу, — продолжил господин Зелковский. — У нас возникли подозрения по поводу Вашей персоны.

Произнеся эти слова крысеныш, намеренно подвинул лежащую на кровати шляпу ближе к себе, словно давая мне понять, что разговор почти закончен и он собирается покинуть больницу.

Я изобразил на лице гримасу гнева и непонимания.

— Вы подозреваете меня, что я в сговоре с теми, кто бросил бомбу в почтовый экипаж?

— Ну, по крайней мере это возможно! — поцедил крысеныш.

Из моих глаз чуть не хлынули слезы от несправедливости и мерзости таких нелепых обвинений, которые выдвинул мне этот человек.

— Я еще ребенок, — процедил я в ответ.

— Отнють! — возразил крысеныш и достал из суконного пальто свернутый лист бумаги.

— По приказу обер-полицмейстера столицы, вы заключаетесь под стражу на время разбирательств по этому делу.

— Ваше дело выделено в особое производство! — в заключении прошипел крысеныш. Он окончательно подвинул рукой свой цилиндр к себе и медленно встал. — Может забирать его! — кивнул он жандармам уже совершенно не обращавших на нас никакого внимания.

Жандармы, услышав приказ, тут же вытянулись и одновременно двинулись в сторону моей кровати. Я лишь бессильно поднял руки вверх и пробурчал: — Я сам проследую, куда вам угодно.

Крысеныш обернулся:

— Советую вам Прохор, еще раз подумать над моими словами и дать интересующие нас показания. Дверь за ним захлопнулась, похоронив мои надежды на побег в Севастополь.

Я сидел в наручниках в трюме одного из пароходов империи, направлявшегося неизвестно куда. Переборки вздрагивали и скрипели от работы двигателя, но даже сквозь их завывание, я слышал всплески воды за бортом. Я тут же предположил, что моя каюта теперь являющейся моей временной камерой, находилась совсем не далеко от гребного колеса судна. Может быть даже напротив. На моих юношеских руках, никогда не знавших наручников и кандалов появились красные следы.

Очевидно, что чиновники-бюрократы будут рыть землю и готовы сделать виновным кого угодно, чтобы доложить императору о раскрытии дела, отправить виновного на каторгу в Сибирь и продолжать свою праздную жизнь на балах и приемах.

«И хруст французской булки» — неожиданно вспомнились мне слова какой-то песни из прошлой жизни. Все-таки Ленин был прав во всем. Ненавижу. Внутри меня внезапно поднялось чувство классовой ненависти ко всем этим дармоедам. Стихло оно, когда дверь в каюте тихо скрипнула и на пороге показался матрос в бескозырке. Надпись на ленточке: Великий Устюг сразу бросилась мне в глаза, заставляя вспомнить, где я мог видеть это название. Матрос осторожно поставил железную чашку на пол, так чтобы она не издала ни звука.

— Извольте! — пробурчал он. — Скоро будем на месте.

— Вы с этого парохода? — спросил я. Матрос молчаливо кивнул.

Он почему-то не спешил закрывать двери в каюту, словно ждал моих вопросов. Грех было не воспользоваться его милосердием.

— Куда меня везут? — поинтересовался я.

— Кронштадт, — осторожно произнес матрос, оглядываясь назад. Он опасался и не без оснований.

С заключенными и каторжными служащим строжайше запрещено общаться.

— Кронштадт? — повторил я его ответ.

Безмолвный кивок был ответом на мои ужасные предположения. В Кронштадской крепости, куда привозили особо ценных узников из столицы, годами ранее была в заключении Софья Перовская, что руководила отрядом бомбометателей при покушении на императора Александра 2.

Но это были государственные преступники, причем здесь я, сын простого сапожника, случайно оказавшегося на Дворцовой набережной, а затем угодившего под колеса экипажа дипломатической почтой.

Глава 3

Крысеныш упомянул, что на данный экипаж было нападение и часть почты, предназначавшейся императору, была похищена злодеями.

Но причем здесь я. Неужели они считают меня наводчиком на экипаж с почтой. Матрос кивнул мне головой и попытался скрасить мои переживания надеждой:

— Не дрейфь парень и из этих мест люди выходят.

Я сам не заметил, как оскалился и рявкнул:

— На виселицу, как Перовская. Матрос пожал плечами.

Про Софью Перовскую и дело мартовцев, мы проходили еще в школе на уроках истории. Покушение на императора удалось и жизнь этой отважной женщины превратилась в череду нескончаемых переездов по тюрьмам столицы. Возможно, и меня ждет похожая судьба, если этот крысеныш, что посещал меня в лазарете не докопается до истины.

Этот может. Землю будет рыть, а найдет виновных.

Моя же задача продержаться, пока идет следствие. Я вновь перевел свой взгляд на свои тонкие руки. Чашка с кашей продолжала стоять на полу у двери. На остывающей каше лежал кусок черного хлеба и была воткнута ложка.

«А кому-то и такой обед кажется пищей богов», — заметил я про себя. Может и я через несколько дней буду мечтать о еще одной тарелке с кашей. Вода за железной переборкой бурлила, словно лава извергающегося вулкана. Из машинного отделения шел непрерывный гул, который, кажется, просто сводил с ума.

Каменный мешок куда меня бросили по прибытии в Кронштадт был слишком сырым чтобы человек мог в нем долго находиться, но даже в таких нечеловеческих условиях рядом всегда были те, кто соседствовал с нами: тысячи лет.

Я назвал ее Лариской. Крысой она была вообщем-то молодой и еще пугливой, но голод уже вынуждал ее бегать по деревянному столу у за решетчатого окна. Делиться с крысой своим скудным рационом не было никакого желания, хотя и понимал, что она хочет жрать не меньше моего, потому каждый раз отламывал маленький кусочек от своего скудного пайка.

Я ждал допросов, но их не было. Про меня словно забыли. Хотя я не верил этому. У меня, точнее у того Прохора были родные, которые наверняка куда-то там писали по инстанциям. Даже при засилии бюрократии в Российской империи, мое дело не могло умереть под сукном. Скорее всего оно шло полным ходом, просто я, как свидетель пока был не особо нужен. Возможно, они напали на след настоящих бандитов, а про меня просто забыли.

Мои размышления подтвердились совсем скоро. Кованая железом дверь приоткрылась и в камеру проник световой луч.

— Подозреваемый Прохор Лигов, на выход! — пробасил надзиратель. На допрос. Я кивнул головой и мысленно уже попрощался с Лариской, которая, виляя своим гладким хвостом промышляла где-то в соседних камерах.

«Посмотрим, что мне скажут в этот раз!» — размышлял я, шоркая цепями по каменному полу. Двери камер, что я проходил были закрыты на толстые железные навесы, достаточные для того, чтобы человек с обратной стороны никогда не увидел свет. Надзиратель был молчалив и судя по его суровому виду можно было бы подумать, что очередного несчастного узника ведут на расстрел в тюремный двор. Уж это никак не вписывалось в мои планы и надежды. Однако поднявшись по узкой кованной лестнице на второй этаж, я вместе с надзирателем оказался у деревянной двери без всякого глазка. Надзиратель стукнул кулаком в дверь и просунул свою голову вовнутрь.

— Разрешите Ваше Благородие? — пробухтел он.

Тот, кто находился внутри кабинета очевидно дал свое согласие, и конвоир спешно впихнул меня во внутрь чем причинил некоторую боль от железных оков на ногах.

Кабинет был не слишком просторный, но достаточный для одного человека или служащего чтобы находиться в нем не слишком долго. Чиновник, затребовавший меня в этот кабинет, стоял напротив окна повернувшись ко мне спиной. Возможно, он о чем-то думал, прежде чем обратиться ко мне. Вряд ли от этого мне стало спокойней. Ведь сказать он мог мне, что угодно.

— Ты свободен! — указал он конвоиру. постой пока голубчик за дверями. Мы скоро. Я вздрогнул от этих слов. Скоро что?

Скоро он зачитает мне приговор Высочайшего суда, и этот самый конвоир за дверью поведет меня на расстрел.

Чиновник обернулся и сумел разглядеть его лицо несмотря на то, что мои глаза стали слезиться от дневного света. Тот же вздернутый нос, те же тонкие усики. Крысеныш. Я узнал человека, что посещал меня в больнице. Это был он. Крысеныш вежливо указал мне на стул около стола и сел сам. Открыв папку с бумагами на столе, он достал из нее лист, исписанный размашистым почерком.

— Ваше дело почти закрыто, но с одним условием, — задумчиво произнес он. Мы нашли всех виновных, и Ваше нахождение в этом заведении больше не уместно, — растянуто произнес он. Я было открыл рот, чтобы высказать ему, но он успел перебить меня. — Не будем говорить о справедливости. Вы были одним из главных подозреваемых, потому вам пришлось пройти все на себе.

— Впрочем, государь распорядился выдать вам Прохор сто рублей ассигнациями в качестве компенсации за неудобства. Этого хватит чтобы вернуться домой в Санкт-Петербург и оказаться в объятиях ждущих вас родителей. Я еще раз попытался сказать, но он вновь перебил меня. Советую вам впредь не гулять по дворцовой набережной и в районе каких-либо государственных учреждений. Ваш родственник, находящийся на службе в полицейском управлении на должности квартального надзирателя, выступил вашим поручителем. Крысеныш сделал многозначительную паузу и протянул мне лист бумаги. Вот Ваше высочайшее помилование. Вы можете быть почти свободны. Надзиратель снимет с вас кандалы и выдаст вам приличную одежду.

— Позвольте спросил я. Вы сказали, я почти свободен. Как это понимать? Статский советник вытянул лицо, словно овощ и замялся. — Понимаете Прохор, — пробубнил он. Вы получили Высочайшее Помилование от самого императора, но не от инициатора сего дела Великого князя Михаила.

Он же настоял, что сие помилование будет с условием и вступит в полную силу после того, как вы пройдете годичную службу помощником кочегара на его личном пароходе Виктория-Луиза. Не скрою, это больше похоже на каторгу, но увы мы не в силах противиться воле князей сего мира. Ваши командировочные бумаги вы получите завтра, а на следующей неделе вы должны быть на борту Виктории-Луизы.

Великий князЪ

Вообще он был каким-то странным этот статский советник. Мне тогда показалось что мое дело не стоит и выеденного яйца, но события, которые предшествовали этому делу, на историю России оказали огромнейшее влияние. Они словно весеннее половодье подмыли тот твердый берег, что назывался Самодержавием.

Рухнула сама сакральность фигуры государя императора. Он оказался не тем, кем представляла себе его основная и темная масса народа империи. Что ж всему приходит конец. А пока я стоял на деревянной палубе Великого Устюга держащего курс в столицу империи Санк-Петербург.

Из железной трубы валил густой черный дым. Палуба вздрагивала от вращения маховика, установленного под палубой.

Мой чуткий слух уловил едва заметное скрипение кривошипного механизма, нуждающегося в срочной замене обоймы подшипника.

На подлодке которой я командовал за техническим состоянием механизмов следил вахтенный механик.

Огромное гребное колесо, лопатками вгрызалось в темную гладь Финского залива. Бастионы Кронштадтской крепости оставались за моей спиной молчаливым свидетельством гнева Великого князя по ошибке решившего, что какой-то мальчишка может быть винтиком в машине террора, захлестнувшего империю в конце 19 века. Одежда, которую мне выдал надзиратель не была гражданской в полном смысле этого слова. Я вполне мог сойти за слушателя какого-нибудь военного училища пришей к ней петлицы и погоны. Серая куртка из плотного английского сукна, брюки из того же материала, и ботинки с ребристой подошвой. Размер только не совсем подходил, но в моем положении и это что-то. Ремня не было. На ремне была обязательна пряжка с принадлежностью. А пока я принадлежал только самому себе и холодному ветру Балтики, обжигающему мое лицо.

— Эй кадет! — раздался позади громкий голос. Вряд ли этот человек позади обращался ко мне поэтому я проигнорировал этот окрик. Кроме меня на палубе никого не было. — Кадет, — вновь повторил голос сзади. — Нужна твоя помощь.

Я все-таки решил обернуться. Позади меня стоял матрос в бескозырке с перепачканными от масла руками.

— Чего изволите? — осторожно спросил я.

— Помочь надо? — буркнул матрос. Один не удержу.

— Чего держать-то? — без интереса поинтересовался я.

— Тут внизу в машинном отделении, — оскалился матрос. Шестерню на штоке заменить надобно. — Подсобишь?

Я нехотя покачал головой, размышляя стоит ли помогать этому человеку. Хотя вряд ли у него что-то там сложное. Скорее всего нужно подержать шток горизонтально, пока он не оденет на шток шестерню и оправкой не посадит ее на место.

— Вы механик? — спросил я. Матрос улыбнулся.

— Я-то, — неожиданно он подмигнул мне, а затем почему-то криво усмехнулся— Да какой я механик, брат. Механик с другого борта за колесом присматривает. Встанем на якорь будем шток менять.

Механик сказал:

— Вибрация штука сильная.

Я усмехнулся вcпоминая, как еще недавно дрожала палуба парохода. Вибрация сильная, потому что оба двигателя в разнос пошли.

— Ну так, что поможешь кадет? — переспросил матрос.

С чего этот матрос решил, что я кадет. Возможно, из-за моей одежды. Ну, кадет так кадет. Тем более в столице было несколько морских училищ, потому этот матрос и принял меня за кадета. Я повернул голову по правому борту от меня по часовой стрелке вращалось гребное колесо, но темп его вращения не был равномерным. Он шел с небольшими рывками.

Я показал матросу на колесо и уточнил: Не видит ли он проблемы в его вращении?

Матрос покачал головой скупо сообщив мне, что он не замечает никаких рывков, тут же пояснив что согласно манометра давление в обоих паровых котлах в норме.

— А когда проверяли показания давления пара? — уточнил я.

Матрос пожал плечами сославшись, что это дескать не его забота следить за давлением пара. На то на пароходе есть механик, который следит за состоянием и работой двигателя. Его же Григория Бричкина служебные обязанности составляет смазка частей подвергающихся трению.

Я пожал плечами.

— Любезный господин Бричкин. Это мое обращение к матросу буквально обескуражило его. Он заикаясь ответил:

— Какой же я вам господин барин.

Бричкин первый раз принял меня за кадета и не оставил своей привычки.

— Ну, я тоже не барин, — фыркнул я в ответ. Бричкин удивленно окинул меня с ног до головы. Китель кадета смутил его, даже несмотря на то, что на нем не было знаков принадлежности какому-либо кадетскому или мореходному училищу.

— Я не барин, — вновь повторил я. — Сын сапожника с Литейного.

Бричкин, не поверив, вновь окинул меня взглядом:

— А здесь как оказался, коли ты — сын сапожника?

— В Кронштате в каменном мешке сидел, — я уведомил я матроса.

Бричкин и тут не поверил моим словам.

— Это за что же тебя юнца в Кронштадтскую тюрьму определили? — поинтересовался он.

Я не мог рассказать Бричкину всю правду. Что я вовсе никакой не сын сапожника с Литейного, а настоящий Российский капитан подводного атомохода Кривцов. Да он и слов-то таких не знает. Скажет тронулся умом парень от тюрьмы.

Но Бричкину я ответил, что невольно стал свидетелем одного нехорошего дела, затем случайно попал под конный экипаж, который в свою очередь подвергся нападению террористов.

Бричкин причитая покачал головой и ласково изрек:

— Ну теперь-то все прояснилось. Благодари Бога, что все так вышло.

Я соглашаясь, кивнул.

— Ну так что малец, поможешь мне? — повторил свою просьбу Бричкин.

Мы осторожно спустились в машинное отделение. Под потолком тускло мерцали керосиновые лампы.

Двигатель «Великого Устюга» ужасно гудел, вращая шатуны маховиков.

С непривычки мне даже пришлось заткнуть уши.

— Что парень весело? — рассмеялся Бричкин. Первый раз в машинном отделении?

Я молча кивнул. Мое внимание привлекли три больших железных цилиндра, которые вращали коленчатый вал.

— Осторожно, не обожги руки! — предупредил меня Бричкин.

В машинном отделении было жарко, настолько, что я почувствовал, как по моему лбу на нос скатилась первая капля пота. Бричкин склонился над одним из приборов и что-то пристально на нем разглядывал.

— Принеси-ка мне керосиновую лампу парень, — попросил он.

— Что там? — осторожно поинтересовался я, стараясь не выдавать свои знания.

— Пока все хорошо, — улыбаясь кивнул Бричкин. — Давление в третьем цилиндре упало.

Бричкин подвесив керосиновую лампу на крюк под потолком ухватился за один из рычагов и слегка потянул на себя.

— Сейчас проверим, — подмигнул он мне. Сняв керосинку с крючка, он вновь прилип к круглому прибору. — Теперь порядок! — довольно цокнул он.

— Это вы сейчас подачу пара добавили? — поинтересовался я.

— Ага парень, добавил! — улыбнулся Бричкин.

— А в первом цилиндре высокого давления давление по прибору было нормальным? — спросил я.

Бричкин от удивления открыл рот.

— Я читал про паровые машины? — поспешил успокоить я Бричкина. — У моего дяди есть такая книга.

Про книгу у дяди, я конечно же соврал. Дядька был квартальным полицейским и если у него и были какие книги, то никак не про паровые машины. Бричкин хоть и машинист мореходных училищ не заканчивал, откуда ему знать, что если упало рабочее давление в третьем цилиндре, а в первом оно в норме, то причина скорее всего во втором цилиндре среднего давления. Точнее в его герметичности.

Бричкин моргая глазами уставился на меня.

— Эх паря, — махнул он рукой, — а может, и твоя правда, что второй цилиндр травит.

— Золотник скорее всего, — уточнил я.

Рука, в которой Бричкин держал керосинку медленно опустилась вниз. В машинном стало тускло.

— Так куда тебя сослали? — переспросил матрос. — Помощником машиниста уголь на пароходе Великого князя кидать.

— Уголь кидать! — согласился я.

— А ну идем наверх. — Бричкин поднял керосинку и потащил меня за собой. —Сейчас проверим, верна ли твоя загадка. Доступ к паровому двигателю сверху был открыт с небольшой площадки, на которую можно было подняться по приставной железной лестнице. Я осторожно проследовал за Бричкиным. Дышать наверху было почти нечем от жары.

Жирные капли воды свисали с самого потолка и падая на котел издавали громкое шипение.