Медвежий Угол
Глава 1
Глава первая.
- Кайф! – Ленка от души попрыгала на роскошной, зеркальной кровати. И ее отражения скачут за компанию. Целая банда веселых, счастливых Ленок. – Мой мася – просто отпад!
Весь прочий антураж спальни тут под стать – алые бархатные шторы, одна стена – сплошь зеркальная. Как и высокий потолок.
На месте нынешнего Ленкиного «Маси» Юлька постеснялась бы отражаться в зеркалах во всех видах и позициях.
Одно дело, если ты - стройно-фигуристая Ленка с ее 100-60-90 сверху вниз. Красивая, юная, упругая Ленка.
И совсем другое – если немолодой, дряблый мужик за сорок, с пузом под беременного мамонта и рыхлыми боками.
Но Ленка пояснила, что мужики насчет этого вообще не парятся. Это же не провинциальные первокурсники из общаги, постеснявшиеся выбраться из-под одеяла в присутствии нагло ввалившейся утром воспитки со скандалом. Хоть первокурсники как раз внешне были в норме.
А взрослые «пожилые» мужики видят не себя, а только то, что рядом. Роскошные формы юной красотки, к примеру.
Да и разница в статусе с лихвой компенсирует недостатки лица и фигуры. По их мнению. Если и статус, и недостатки — их.
- Ты, кстати, могла бы устроиться не хуже. У тебя всё при всём. Конфетка! Хоть ты и упорно пытаешься это «всё» убрать. И превратиться в жилистое нечто — без намека на формы. Подруга, взрослей уже и переходи на фитнес. Спорт может быть и красивым.
- Фитнес – не спорт, - мягко возразила Юлька.
Ленка резкости не заслуживает. Их дружба проверена огнем, водой и даже медными трубами. Теперь, когда у Ленки если не всё, то многое «в шоколаде», а Юлька была и остается нищей студенткой.
- Фитнес – красота.
Угу. И потому крупной девчонке-тренеру недавно посоветовали добрые знакомые «заняться спортом». Ну, «чтобы похудеть».
Ведь настоящая спортсменка — это та, что качает пятую точку и сидит на жесткой похудательной диете. Это всем известно.
- Ладно, фитоняша. Рассказывай, когда вернешься.
- В середине августа. Мася еще должен и свою старуху свозить... ну, ты понимаешь. Но сначала – только он, я, море, текила...
- Горячие приморские парни, - поддела Юлька.
- Да ты что? - возмутилась Ленка. И лишь наполовину в шутку. - Я – честная и верная любовница. Как Вероника.
Угу. «Честная куртизанка» - Ленкин любимый фильм. Наравне с «Красоткой».
На самом деле крутит симпатичным, подкачанным хвостиком Ленка и правда редко и осторожно. И уж точно – не на море, где все на виду. Был у нее как-то лихой байкер один с крутыми наколками... и поэт один вихрастый с универского литотделения был. Но – никто и никогда с Ленкиной группы. И даже с факультетской параллели. Комар носу не подточит. И по доброте душевной не настучит.
На это Ленке ума всегда хватало. Как и дружить с отличницами. Так можно не слишком париться сначала с уроками, потом с лекциями. И теперь легко и приятно двигаться в сторону будущего диплома.
Отличницам с ней повезло. Ленка никогда не умела дружить только в одни ворота. Для популярной девчонки у нее на редкость доброе сердце. И щедрая душа.
Может, и пузатый «Мася» нашел у нее не исключительно юность и красоту. Но вряд ли. Чем-то иным женатые «Маси» не заморачиваются. Да и холостые – тоже.
- Тебе точно ничего не нужно? Денег? Купон на скидку в автошколу? Абонемент в фитнес? У меня одиннадцать занятий по скидке пропадает.
- Давай сюда, я Зинке передам. Она давно хотела, но не на что. А автошкола мне пока — зачем? Таксерить по вечерам всё равно не на чем, а там предпочитают со своими «тачками» брать.
- Бассейн еще бери – это точно тебе. Он до десятого августа – успеешь вернуться и использовать. Плавать ты любишь, уж это я знаю.
Да. Еще с тех пор, как они вместе через ближайший тощий лесок бегали на озеро. И в мае и в сентябре еще и грелись потом у костра. А что взять с холодной воды?
- Давай...
- А денег? - лучшая подруга прищурилась. - Честно отвечай! Давай, смотри мне прямо в красивые глаза и честно ври: нет, Лена, у меня дядюшка-миллионер из Техаса только вчера нарисовался.
- Нет. Только родня моего мелкого из северных лесов.
- Слушай, ты, может, обидишься, но я всё равно скажу: ты не обязана. Вот не обязана – и всё. Это не твоя вина. И ответственность - тоже не твоя.
Иногда Ленка включает старшую подругу. Еще с тех пор, как узнала, что Юлька пошла в школу шестилеткой. И на год-полтора младше всех одноклассников.
- Лен... Вина – действительно не моя, - вздохнула Юлька. – А вот ответственность – моя. Мой младший брат.
- Он жил под твоим присмотром? - напирает Ленка. - На соседней койке в общаге, может быть? Юль, ты никак не могла на него влиять. Ты видела-то его даже не каждые выходные.
Юлька закусила губы. Ленка просто забыла. Первый почти год речь вообще не шла ни о каких выходных.
Они просто не виделись. Каждый считал, что другой его предал. Что другому сейчас лучше.
И, наверное, до конца эта трещина так и не срослась. Как плохо сложенный тройной перелом.
- Я его почти на год бросила вообще одного. Когда была ему нужна больше всего.
- Ты бросила? Я не поняла: ты что, его мать? Тебе самой было всего пятнадцать.
- Целых пятнадцать, Лен, — тихо поправила Юлька. - А Леньке было тринадцать. Всего.
- У вас так всегда было с самого начала. С твоего первого класса точно. А может, и с детского сада еще. А то я не помню? Тебе – всегда уже, ему – еще. Большая Юля и маленький Леня.
- Так бывает, когда в семье кто-то старше. Лен, детство – это детство. А я... я возилась с собственными обидками. Я считала, что у Леньки всё отлично, а вот у меня – паршиво. Что я мотаюсь по общагам, считаю копейки, терплю вечные закидоны наших воспиток с комендой. Дрожу, что меня вышвырнут в любой момент на улицу - да хоть за пыль под кроватью. Или за то, что нам постельное белье в старых пятнах подсунули и на нас же теперь это вешают. Живу вся такая позабытая-позаброшенная, сплю на продавленной койке с насквозь проржавевшими пружинами. На которой еще моя бабушка спала бы, если б жила там же.
- Так это же всё – правда. И коменда у вас – конченая крыса. И воспитки в чужом белье в шкафах роются – грязное, видишь ли, ищут. И комната у вас была на четверых. И койки – старые, с железными ржавыми пружинами. И матрацы эти еще наши бабушки пятнами уделали. И не подушка у тебя там, а блин тощий. И тебе еще год так жить.
- Не-а, у нас уже комнаты по двое. Мы теперь – выпускной курс. И я – совершеннолетняя. Но сначала я упорно злилась, что у Леньки в это время есть горячий обед, мягкая койка, что зимой у него не ледяные батареи, стена у окна не обмерзла, иней по спинке кровати не ползет, и разрешено включить обогреватель. Что он живет в теплой комнате, куда никто не войдет без спроса. А у нас – холодрыга, жрать охота и одна остаешься разве что в сортире. Да и то к нему обычно уже очередь выстроилась.
- Так это всё – правда.
- Только с одной стороны. А с другой – у меня была куча друзей, театралка, хор, шахматы, айкидо, библиотеки и танцульки. А у Леньки – угол в бабкиной квартире, проблемы в новой школе (он же там новичок) и бабка, шпыняющая за любой промах, за каждую секунду отдыха. И это у меня были свободные деньги. А Ленька даже на батарейки для мышки выпрашивал.
- Понимаю.
- Нет. Ленька мог даже считать, что мне повезло больше.
- Что она от тебя отказалась? Когда тебе черт-те что грозило? Тогда он – идиот.
- Нет. Он мог так решить.
Если бы больше никто не пострадал.
Если бы речь шла только о ни двоих. О старшей сестре и младшем брате, оказавшихся в разных местах и в разных условиях.
Леньки там не было. Ему объяснили просто: сестра его бросила. Оставила на произвол судьбы. Сбежала со своим парнем-бандитом. Скрылась от проблем. И от младшего брата заодно.
Неважно, что Димка никогда бандитом не был. Почему Ленька не должен был поверить бабушке? Она-то его не бросала.
И некому было брата переубедить.
И он не брал трубку. И в соцсетях закинул Юльку в черный список. Почти на год.
Да и потом... лишнего не говорил.
И потому Юлька считала, что у него всё отлично.
Но теперь от горькой правды никуда не денешься: Ленька пропал. Удрал из дома.
Точнее, из временного места проживания.
Дома у них обоих нет уже больше трех лет.
Глава 2
Глава вторая.
У знакомого подъезда сердце привычно пропустило удар. Слишком много раз Юлька собиралась явиться сюда, но так и не хватило смелости.
Когда-то ей в этот дом было даже можно. Когда еще были живы папа и мама.
А потом Юлька была настолько наивна, что жаждала задать тупой детсадовский вопрос:
- Почему? За что?
Хорошо, что не пришла и не задала. Это могло закончиться плохо. Вызовом полиции, например.
Спасите, помогите, у дверей особо опасная Юлька!
Просыпаясь от самых жутких кошмаров, Юлька в последнее время знала: она жива! И здорова. Ей уже восемнадцать. Она пережила самое худшее, что может случиться с человеком, за исключением смерти и инвалидности, - сиротство в несовершеннолетнем возрасте. Но она честно отмотала этот срок, выжила и больше никто не вправе ничего с Юлькой сделать против ее воли. Никто и никогда.
Когда-то в больницу к ней Леню бабка не пустила. Но Юлька тогда считала, что он и сам не больно рвался. В конце концов, у него всё еще был мобильник. И ее номер.
А что не пришла и не позвонила сама бабка – так это даже хорошо. Что на дальнейшую Юлькину судьбу ей плевать, стало известно еще раньше.
А неприятных посетителей и так хватало. Как и чужих телефонных звонков — с самых разных номеров.
Ментов. Родителей ментов. Матери одного конкретно взятого мента. С угрозами.
Юлька тогда не боялась ничего. Димка уже погиб – какая теперь разница, что будет с ней самой?
Оказалось – разница есть. Когда точно стало ясно, что Юлька будет жить и останется на свободе – возник вопрос, как жить и где. И она предпочла выплыть, а не утонуть.
Юлька осталась жива, но за право жить дальше пришлось еще драться. Оказалось, это право еще нужно заслужить. Когда за тебя совсем некому заступиться, зато уже хватает врагов.
Юлька даже едва не возненавидела того фельдшера в «скорой», что не дал ей загнуться. За что? Что она ему-то успела сделать, что он ее за шкирку выволок с того света? Чтобы сначала по полной нахлебалась здесь, что ли? Чтобы так легко не отделалась?
Тогда ее спасло равнодушие к собственной судьбе. Забери покорно Юлька заявление и подпиши признание, что это они с Димкой напали на мента, это ее закатали бы в колонию, а не мента - в «зону».
А так – было плевать. И на то, что «найдут», И что ей «не жить». И что «всё равно же сядешь, а так будет условка». Что «это в твоих же интересах».
Тогда ей хотелось только отомстить за Димку. И обелить его имя. Прочее – фигня. Ну, не выйдет. Ну, сядет. Ну, «найдут».
Уже плевать.
Юлька шла до конца с упорством потерявшей всё.
И даже хорошо, что Леня не приходил. Для всех она была одинокой сиротой. А не сиротой с таким же беззащитным братом, за которым тоже можно «прийти».
Так что бабка тогда Леню даже спасла.
Но, выиграв свободу, Юлька рисковала тут же ее лишиться вновь. Гостеприимные двери приюта всё еще ждали ее по выздоровлении.
А потом она сдавала в школе ОГЭ. Отпрашиваясь из больницы. Где ей продлевали срок лечения. Потому что еще не всё обследовано. Потому что очередь, и врачей не хватает.
Это Юльку тоже спасло.
Уговоры, что сейчас нужно выздороветь, а уже потом решать, что делать, были смешны. Юльке негде было решать.
«Приют — это забота о тебе. Это в твоих же интересах...»
Тогда Юлька возненавидела эту фразу. Зато теперь безошибочно знала, что эта фраза - «калька». Любой, кто ее произносит, - опасный враг.
Год в приюте она позволить себе не могла. Даже целый день – ни в коем случае.
Приютские учились в той же самой школе. И там Юльку уже ждали. С нетерпением.
Когда-то она вступилась за Надьку из параллели. Тихую, беззащитную приютскую Надьку. И теперь Юльке самой не светило выйти из этого гостеприимного заведения для малолеток не только девственницей, но хотя бы не инвалидом. Мишка Крутыш и Генка Филипок ей это обещали железно. Как и их прихлебатели.
Чиновникам на это было плевать. Юлька — это вещь. Вещь положено положить на полку.
Или Юлька — это бродячая собака. И ей место среди таких же. А если загрызут — значит, сама виновата.
Бабушку это не интересовало ни одной минуты. Не интересовало – сразу. Еще после похорон родителей.
Она считала, что Юля «врет», «преувеличивает», заламывает руки» и «сама виновата».
И уж точно она не стала лучше после побега. Наоборот, «показала свое истинное лицо избалованного, испорченного подростка, которому всегда слишком много позволяли дома». И «хоть в приюте ее наконец-то исправят и поставят на место».
Трудный подросток бабушке был не нужен изначально. Особенно – девушка. Девушки – хуже. Они ведь обязательно принесут в подоле. Рано или поздно.
А подростки – они ведь не трудные просто не бывают.
Говорят, что внуков любят больше, чем детей. Но из всякого правила бывают исключения.
Как, например, у Юльки. Или у других приютских.
Или у бабушки.
Глава 3
Глава третья.
Бабушкина квартира за эти годы не изменилась. Не то чтобы Юлька ждала тут евроремонта или превращения старых встроенных шкафов в новомодное купе. Но даже старые тапки покойного деда не поменяли своего места. Так и стоят на подставке.
Только в маленькой комнате к портрету деда на стене добавился еще и папин. Тоже в траурной рамке.
А в углу у старого окна притулился заслуженный обеденный стол, вынесенный по выслуге лет из кухни. А на нем – до боли знакомый комп. Тоже не новый.
Похоже, тот самый, про который спрашивал небритый тип на крыльце. «Подержанный системный блок, недорого», выставленный на «Авито».
Тип думал, что Юлька здесь живет. И поверил, что никакого компа не продается.
Но придут и другие.
А бабушка решила, что Юлька пришла за компом. Потому так легко и открыла.
Комната Леньки в последние три с лишним года. Он здесь спал. На старом, продавленном гостевом диване. Напротив портрета отца в траурной рамке. В мемориале.
У Юльки была фотография отца с соцсестей. Из дома ей не удалось взять ничего.
Почему он записал квартиру на бабушку? Потому что мать — единственный человек, кому верят всегда? Папа ведь был ее единственным сыном.
- Ты удивлена, что я соблюдаю траур? – поджала губы бабушка. Она не изменилась будто бы ни на день. – Ты-то уже давно утерла слезы, не сомневаюсь. Если вообще пролила хоть одну.
- Я удивлена, что портреты не в твоей комнате.
- И у тебя повернулся язык такое сказать? Ты всегда была... Где тебе понять, что такое настоящее, подлинное горе? И насколько невыносимо для матери каждый день, проснувшись, первым делом видеть мертвого сына!
Ясно. Ей невыносимо. А Леньке, очевидно, нормально.
- Где мой брат?
- Это следует у тебя спросить. - Бабушка лишь неодобрительно косится на Юльку. Но всё еще не зовет полицию. - Это твое дурное влияние.
- Мне было сложно на него влиять – с другого конца города. Это ведь было твое условие. Чтобы я держалась подальше.
- У вас, молодых, есть Интернет, чтобы безнаказанно обманывать старшее поколение. Ты портила Леонида даже на расстоянии. Тебе для этого вообще не нужно быть близко. Ты всегда портила всё, к чему прикасалась...
- Я повторяю: где мой брат? - повернулась к ней Юлька. А к папе — спиной. И к деду. - Брат, которого доверили тебе.
- И зря. Надо было сдать вас обоих. Яблочко от яблоньки...
- Яблонька – это мой папа?
- Замолчи! - сорвалась бабушка на крик. - Я воспитала прекрасного сына! Но вы оба пошли не в него.
Папа тоже был не в тебя. К счастью.
- Почему Леня сбежал? Только не говори, что из-за меня, а то еще и ко мне. Будь это так, я бы не тратила сейчас время, задавая вопросы тебе.
- Этот неблагодарный выродок сбежал к очередной гнилой родне.
- О чём ты? У нас больше нет родни.
Кроме тебя. К сожалению.
- Это у тебя – нет. Ты забыла, что у вас разные матери.
Бабка спятила, а? К чему сейчас вообще это? Будь у Лени еще какая-то материнская родня – ему бы не понадобилось ютиться у бабки. На старом диване. В мавзолее. Под градом упреков в неблагодарности.
- Забыла? Твоя родная мать умерла в день твоего рождения. Этого тебе не говорили слишком долго. А стоило бы в этот же день отмечать траур. Глядишь, ты выросла бы человеком, если б помнила, что самое близкое тебе существо убила еще при рождении. Если бы знала, что всей своей жизнью тебе не искупить такой грех. Если бы тебе хоть раз в неделю об этом как следует напоминали. Но тебя всегда жалели и баловали.
Родную маму Юльки действительно когда-то не довезли до роддома. В том районе, где они тогда жили, он был уже закрыт за нерентабельностью. Три часа по плохой дороге...
- А ей ведь говорили, что нельзя ребенка с таким сердцем. А ты даже родиться не могла иначе, чем в летнюю жару!
- Мы с Леней родились в один месяц.
Только с разницей в два года.
- Да, яблочко от яблоньки...
Ясно, с яблонькой определились. Юлька это.
- А ты действительно даже за столько лет не поняла, что тебя мачеха растила?
Нет. Пока бабушка не брякнула это на похоронах.
А потом Юлька увидела документы. О смерти родной мамы. И об усыновлении...
- Нет. Будь это ты, я бы быстро поняла, конечно. Но это была мама.
Почему ничего не вскрылось раньше? Да потому что кому придет в голову спросить у родителей, точно ли они родные? Какая разница? Да хоть бы они с Ленькой и оба были детдомовскими.
Ладно. Юльке восемнадцать лет. Пора разобраться в собственной и в Ленькиной жизни. Хватит плыть по течению.
- Ты так и не сказала, куда и к какой родне подевался Ленька. У мамы не было семьи. У обеих моих мам.
- Размечталась! Она тебе никакая не мать, и у нее была семья! Отец, мать, три брата – полный комплект. То, что она удрала из дома, а потом присосалась, как паразит, к моему сыну, сиротой ее не делает.
Ирония судьбы. Мама сбежала из дома, чтобы убраться подальше от своей родной семьи. А теперь Леньки сбежал из нынешнего дома – обратно в мамин родной.
- Почему он сбежал?
- Сказались гнилые корни.
- А все-таки? Ленька сделал ноги черт знает куда, к людям, которых никогда раньше не знал, из твоего дома, где ему было хорошо?
- Он – избалованный и испорченный мальчишка!
- И все-таки?
- Он хотел забрать аттестат. И поехать к тебе. Он хотел учиться рядом с тобой. Но я спрятала его документы – аттестат, паспорт, всё. Так он свидетельство о рождении украл и сбежал.
На чём? Куда можно сбежать без документов? Свидетельство о рождении – это Ленька молодец. По этой бумажке паспорт потом восстановить можно.
Но поезд и большинство автобусов без паспорта отпадает.
- Почему украл? Разве он вместо своего взял твое свидетельство о рождении?
- У него еще ничего своего нет! – заорала бабушка. – Он еще – личинка, не человек!
- Тебе не повезло, закон считает иначе.
- Сидел на моей шее!
- Разве сиротам теперь пенсия не полагается? По утрате кормильца? Даже двоих.
- Он бы ни копейки не получил в детдоме! Он – не ты, его бы там пришибли в первый же день. Эти деньги не окупали его присутствия здесь. Он был невыносим. Но теперь ему конец! Он у меня сядет!
- С чего бы вдруг?
- Я пишу заявление о краже!
- Свидетельства о рождении?
- Денег! Золота! В колонию пойдет лет на пять! Там его сделают нормальным человеком!
- Тогда знаешь что? – усмехнулась Юлька. – Я никуда не еду. Сижу на пятой точке ровно. Пусть Леньку и дальше прячет его новая родня. Они с этим справятся куда лучше меня.
- Что?! – бабуля схватилась за сердце. – Он останется у этих? Выйдет сухим из воды?!
- У этих. Хуже тебя только детдом, дурка и колония, так что там всяко лучше.
- Они же все уголовники!
- Если такие же, как я, о чём ты часто говорила, то всё норм. Глядишь, они на тебя еще и на тебя какую встречку накатают. Вдруг они там юридически продвинутые?
- Какую «встречку»?!
- Они же криминальные – придумают. Кража. Избиение. Сексуальные домогательства...
- Что?! Ты — больная, испорченная...
- Ничего, ты и раньше меня такой считала. Ничего, посидишь до суда полгодика в СИЗО, обзаведешься незабываемыми впечатлениями. А потом выйдешь, если не виновата. Меня ты вообще на три года закатать хотела. Без права на адвоката.
- Что ты хочешь? - внезапно совсем иначе заговорила бабуля. - Денег? Сколько?
- Спасибо, не голодаю.
Уже – нет.
- Хахаля нашла?
- Не твое дело. С посторонними не откровенничаю. А надо мне (если хочешь, чтобы я хоть что-то делала) паспорт и аттестат Леньки. Сюда, на стол. Пенсию он сможет и сам получать – когда вернется. И если вернется. Ленька поступит учиться, а ты можешь забыть о нас обоих навсегда. Всё, нас никогда в твоей гнилой жизни не было.
- Ты думаешь, я оставлю это так?
- У тебя нет выбора. Я записала наш разговор.
Частично. Угрозы бабки Лене. А перед Юлькиными ей самой – отключила запись.
Незачем там лишнее.
- Сейчас же отдай мне диктофон!
- Я записала на мой смарт. И нет, ты его не получишь. Руки коротки. А если попытаешься посадить Леню, когда он вернется, сядешь сама. Я, конечно, не его криминальная другая родня, но клевету тебе пришью – не сомневайся. Я теперь тоже продвинутая.
- Это тебя давно пора посадить!
- За что?
- За хамство!
- Нет такой статьи. Иначе многие бы уже сидели.
- Я так надеялась, что бог услышит мои молитвы! - взвыла бабушка. - Что я больше никогда тебя не увижу.
Так зачем тогда сама же позвонила и сообщила о пропаже Лени?
- Что Леня больше никогда тебя не увидит!
- Почему же? Мы бы выросли оба. И встретились. Разве не предполагалось, что я – живучая, как все гадюки?
- Ты была тогда другой. Твои родители вырастили из тебя еще тот балованный цветочек. Пылинки с вас обоих сдували! Как ты вообще выжила в общаге хобзы?
- Это юридический колледж.
Жаль, ее нельзя ударить. Какой бы она ни была, но всё равно — старуха. Старая и слабая.
И папина мама, что еще хуже.
Но когда бабка пыталась запереть Юльку в детдом, она, значит, вовсе не считала ее испорченной дрянью. Она просто избавлялась от лишней беззащитной, домашней девочки. Чужими руками. Ради своего удобства.
Просто надеялась, что живой и здоровой та из детдома уже не выберется. Там же куда похуже, чем в любой «хобзе». И забрать документы, если не понравится, нельзя.
- И только тронь хоть что-то из его вещей. Комп я сейчас заберу. Леня его получит назад, когда вернемся.
Когда у Лени и Юльки всё получится. Когда Юлька вернет назад не только свою, но и братскую жизнь.
Если бы с бабкой утрясти не получилось, Юлька оставила бы брата в его новой жизни. В конце концов, он выбрал ее сам – впервые за свои шестнадцать лет.
Но выбрал от безысходности, а вытрясти с бабки Ленькины доки, обещания и аудиозапись удалось.
Ведь их милая беседа действительно записывалась. До определенного предела. Пока не начала угрожать уже Юлька.
Она, правда, теперь стала продвинутее.
- И еще кое-кто я тоже заберу, - Юльку бережно сняла со стены папин портрет и убрала в рюкзак.
Пойдем домой, папа. Незачем тебе здесь на стене висеть, где ненавидят твоих жену и детей.
- Ты что творишь, окаянная?
- Забираю свое. Благодаря тебе, у меня не осталось его фотографий. И у Лени теперь — тоже. И фото мамы — тоже сюда. Давай, доставай. Я жду.
- А их нет, - вдруг с ненавистью процедила бабуля. - Все фото этой меркантильной стервы я уничтожила. И с совместных с моим сыном отрезала. Она никогда его не заслуживала. Пусть хоть после смерти справедливость восторжествует.
Леня. Братик, маленький, прости слабую, трусливую сестру, что оставила тебя здесь на три с лишним года.
Глава 4
Глава четвертая.
Раньше этот ряд могилок располагался у самого леса. Но, похоже, за эти годы смерть настигла и ближайшие деревья. Только их некому оплакать и схоронить. Они погибли тихо и безымянно. Потому что так было удобнее тем, кто сильнее. Людям.
Вместо них тут теперь пара грязных куч разнокалиберного мусора. Наверху гордо громоздятся пластиковые бутыли. Сколько там лет они будут разлагаться? Сотню или намного дольше?
Больше трех лет назад Юльке тоже предстояло исчезнуть – тихо и без лишних проблем и хлопот для окружающих. Просто постепенно сгинуть. Заслужив вдогонку разве что: «Да из нее всё равно ничего бы не вышло. Не выжила в детдоме – значит, и дома бы рано или поздно...»
Смерть тогда просвистела мимо, зацепив жгучим краем черного плаща и едко оскалившись голым черепом. Но одна она не уходит и потому вместо Юльки забрала другую жертву. Другого.
В книге Бориса Васильева сказано: «Если ты выжил – значит, умер кто-то вместо тебя». И это так. Горькая правда, от которой не скрыться.
Мама и папа лежат на другом кладбище – на новом, в пригороде. Папа заранее зарезервировал когда-то место.
А Димины родители схоронили сына здесь. Настаивали, чтобы рядом с дедом, в честь которого назвали.
Деда Юля не знала, а возле Димкиного памятника присела на корточки. Букет свежих ромашек лег на край гранита.
Именно эти цветы когда-то впервые подарил ей Димка. И это была весна — незадолго до его гибели. Их единственная весна.
Именно эти цветы Юлька оставляла здесь весной, летом и осенью – все три года. С тех пор, как вышла из больницы.
Раз в неделю – если хватало денег на поездку. Раз в месяц – если не хватало.
Один раз в сессию ездила дважды на неделе. Всегда – одинаковый букет. Ромашки.
От тихой девочки-ромашки, кем была когда-то Юля.
И никогда здесь не оставалось ее предыдущего букета. Даже когда ездила в ту сессию.
- Привет, Дим, - Юля осторожно пальцем погладила его фото на памятнике. - Я снова здесь.
Теперь она старше его на два года. Дима навсегда остался шестнадцатилетним.
- Я люблю тебя...
Она успела сказать это ему тогда всего один раз. А успел ли он услышать, Юля не узнает уже никогда.
- Вон отсюда! Пошла вон!
Чужой, полный едкой злобы голос будто ледяным кнутом хлестнул.
- Пошла вон, шелудивая шавка! Убирайся, приблуда! Не смей здесь появляться, тварь детдомовская. Пошла в ту грязь, откуда выползла!
Юля медленно развернулась. Три года назад – нет, уже больше трех! – она бы испугалась. Когда ее единственным видом спорта были танцы. И она хотела быть красивой и изящной — как мама.
Сейчас Юлька скрутила бы эту женщину в бараний рог. Хоть та выше, шире, мощнее, старше. И злее.
Скрутила бы. И мужика с нею заодно. Когда-то крепкого, но теперь мышцы обросли пивным животом.
И смотрит... тяжело так. Будто удивляется, почему она вообще здесь. Да еще и живая.
Как смеет жить, когда Димы — нет?
- Что ты смотришь? – обернулась к нему женщина. – Мужик ты или нет? Вышвырни отсюда эту приютскую дешевую прошм...ндовку и наподдай ей, как следует!
Юля не шелохнулась.
- Не советую пробовать. Я всё еще молчу лишь из уважения к нашему общему горю. Но если вашему мужу хватит подлости напасть на женщину...
- Да какая ты женщина?!
- ...то я считаю себя вправе использовать самооборону. Вам это не понравится. И ему тоже.
- Да как ты... - будто выплюнула женщина. - Я в шоке! Чтобы какая-то приблудная шалашов...
- И я ни одного дня не была в детдоме. Благодаря Диме. Но там — такие же люди, как вы и я. Просто им повезло меньше.
Даже самым отмороженным моральным уродам. Даже Мишке Крутышу и Генке Филипку.
Потому что они хотя бы сами прошли кромешный ад. А другие — нет, но всё равно стали кончеными тварями. Презирающими тех, кто прошел.
- Я не буду драться, - отчим Димки отступил в сторону. – Нормальные люди не связываются с хулиганьем.
- О! – обрадовалась Юлька. – Они связываются только с тихими, домашними девчонками, да? Только бой, где нельзя проиграть?
- Я вообще не бью женщин. Даже таких. Жаль, Дима совсем не умел разбираться в людях. И девчонок себе выбирать не умел. Но убийце не место на могиле жертвы.
Три года назад Юльку бы это доломало.
Но не сейчас.
- Да? - недобро прищурилась она. - А что, здесь уже появился этот чертов «мусор»? И где же? - демонстративно оглядела она безвинные могилки. - Я думала, он сидит.
- Он скоро выйдет! – захлебнулась злостью женщина. Живая, воплощенная ненависть. – Скоро выпустят уже урода этого! Я никак не могла понять, почему он всё еще коптит небо. Теперь понимаю: чтобы найти тебя и свернуть твою паршивую шею!
- И вашу заодно. Он будет мстить всем. Пока не сядет снова.
- Дима был самым лучшим. А ты всего лишь... Эта пуля должна была достаться тебе! Только тебе! Это ты заслужила сдохнуть, не Дима!
- Мне досталась другая.
И дала Юльке шанс избежать детдома. Экзамены за девятый и вступительные в колледж Юлька ходила сдавать из больницы, отпросившись. Потому что всё еще была едва жива.
Когда-то маму упрекали, что она отдала дочь в школу в шесть лет. Говорили, что отняла у ребенка год детства.
Спасибо, мама. Спасибо, что спасла! Ты действительно любила дочку. Пусть и приемную.
Ты сама когда-то сбежала из дома. Значит, лично знала, что такое лишний год свободы. Что такое раньше получить право вырваться, если вдруг что. Право выжить.
И подарила этот год дочери.
Остаток лета Юлька тогда прожила у Ленки на даче. Опека просто не знала, где ее искать. А донести было некому. Ленкины родители мотались отдыхать в Сочи. Шестнадцатилетней дочери они предоставляли полную свободу. А сами предпочитали отдыхать без нее.
В конце августа Юлька вселилась в общагу колледжа. Типа, вы меня разве искали? Я ведь уже тут!
- Тебе должны были достаться все! Ты должна была сдохнуть! Почему ты еще не сдохла? Почему просто не взяла и не сдохла вовремя — еще тогда, сразу? Но ты предпочла втянуть моего сына в свои мутные дела! Почему ты не могла просто подохнуть сама?! О тебе бы никто не заплакал! Дима был нужен, а ты – нет!
Это правда. Смерть Юльки решила бы многое. Избавила бы бабушку от напрягов с запихиванием ненужной внучки в детдом.
Опеку — от беготни за ней.
Спасла бы Диму от попытки ей помочь.
Минус одна ненужная Юлька – и всё у всех отлично.
Дима сейчас был бы жив и здоров. Только... не был бы тем Димой, кого она любила.
Был бы кто-то совсем другой. Более устраивающий свою мамашу, но — другой.
В ту злую весну Юлька потеряла родителей. Сбежала с лучшим другом, одноклассником и любимым парнем Димой, чтобы не попасть в детдом, где ее ждало всё самое худшее, что бывает в жизни беззащитной девчонки и вообще человека.
С мая по июль провалялась в больнице – операции, обследования, восстановительный курс. Хорошо, что операции и обследования вечно переносили. Не было времени. Особенно на никому не нужную Юльку.
В июне Юлька закончила девятый класс и сдала выпускные экзамены. Тогда же – поступила в колледж.
В июле ей исполнилось пятнадцать.
К сентябрю она появилась в общаге и на занятиях. И не было оснований оспаривать ее поступление. У Юльки же есть право на образование. И она уже зачислена, и место в общаге положено. Всем положено. Даже бывшим детдомовским. Правила такие.
И назад поступивших не отчисляют. Даже детдомовских. Потому что право на образование есть у всех. Даже у несовершеннолетних.
Димина мать развернулась и демонстративно зашагала прочь. Подальше от мерзкой Юльки. На руку мужа она оперлась особенно тяжело.
Кладбищенский ветер шевельнул куст земляники на соседней могиле - трехлетней девочки и ее отца. Три года назад девочка здесь уже была. Ее папа – еще нет.
Три года назад Юлька сдержала слезы, глядя на еще красный столбик с Димкиной фотографией. И потом диким зверем выла у оградки могилы чужого ребенка.
Ее отец появился там семь месяцев назад. Ему было тридцать два. А когда погибла его дочь – двадцать семь.
Теперь они вместе. Навсегда.
Юлька отвела взгляд направо – там разросся белый шиповник. Общая могила молодой пары. И дата смерти – общая. Авария?
Лучше бы это они с Димкой оба... Нет, кто бы позволил схоронить их в одной могиле?
Мент-убийца выйдет меньше, чем через два года. Пять лет – всё, что ему дали за убийство одного парня и тяжелое ранение одной девчонки. Двух несовершеннолетних.
Не дали бы вообще ничего, если бы Юлька тогда из страха за свою шкуру подмахнула ту бумагу в больнице. И шкуры бы точно лишилась тоже.
Повезло хоть, по УДО не вышел. Об этом позаботилась Димина мать. Хоть за это ей спасибо. Она желала смерти не только Юльке. Просто ей — намного больше.
Юльку было ненавидеть проще и безопаснее. В ответ-то она что могла сделать?
До свидания, Дим. Так вышло, что Юлька осталась жива. Потому что тот фельдшер не позволил ей спокойно отмучаться. Хоть его же напарник и намекал, что сильно стараться не надо. Кое-кому лучше не очухиваться.
А тот крыл его отборным матом, рявкнул, что бывший военный фельдшер, и продолжал тянуть с того света не желающую возвращаться Юльку.
Но раз тогда выжила — теперь должна позаботиться, чтобы в живых остался хотя бы Леня. В живых и на свободе.
Чтобы теперь уже будущее не отняли у него.
Леньке сейчас шестнадцать. Как было тогда Диме.
Братик, держись. Твоя бестолковая рохля-сестра уже идет.
Глава 5
Глава пятая.
Вечер за окном — всё еще светел. Лето.
В Ленкиной квартире уютно, тихо, спокойно... и пусто. Будто вместе с подругой радость, свет и веселье тоже умотали на теплое море.
А вот куда смотался Леня?
Братишка к побегу подготовился капитально. Удалился из соцсетей. Сменил симки.
Реально исчез. Резко и внезапно. Прямо профессионально.
Можно, конечно, решить, что балбес-братец за это время поумнел. Но слишком уж такое маловероятно.
Значит, не исключено, что им руководили. И хорошо, если просто и банально не похитили. Мало ли, зачем? Зачем других похищают? Больно уж подозрительно выглядит эта неизвестная родня с неизвестной фамилией и неизвестным адресом.
Бабушка-то разбираться не стала — сбежал и сбежал. И даже если бы и в самом деле обнаружилось похищение, у таких родственниц один вердикт: сам виноват. С хорошими людьми подобного никогда не случится, это всем известно. Вот ее же саму не похищали...
Может, полиция бы их и нашла. Может быть. Но Леня — несовершеннолетний. Привлечешь полицию — опека привлечется сама. Втянуть брата в те же проблемы, откуда едва выкарабкалась сама? Юлька не настолько подлая сволочь.
Ладно, сами найдем.
Начала-то Юлька с реала. Учителя — сразу мимо. Маловероятно, что еще существует готовые рискнуть ради ученика карьерой, а то и проблемами с полицией. И никуда не сообщить, что он строит планы побега.
Значит, одноклассники. Чьи телефоны Юлька помнит с прежних лет? Три штуки.
Из всех бывших друзей Леньки трубку взял только его прежний одноклассник Сашка. И сообщил, что с Ленькой не виделся со дня смерти его родителей. Потому что «другая школа и всё такое».
Были ли у Леньки друзья в новой школе? Если и да - бабушка о них не знала, потому что запретила приводить в ее дом кого бы то ни было.
Тоже мимо, на самом деле. Не рискнул бы Ленька на такие признания тем, кого знает без году неделя. Юлька бы на его месте не рискнула точно. А если заложат?
Итак, где у него еще могли быть друзья? Такие, что даже если и захотят проговориться о его тайных намерениях — не смогут. Потому как знают о Леньке только никнейм.
Ладно. Юлька потеряла брата на три с лишним года, но до этого они с мелким дружили. Чем занимался Леня тогда? Юлька знала все его любимые чаты и форумы. Беда в том, что в неполных тринадцать и в шестнадцать интересы могли кардинально измениться. Не исключено, что Ленька давно и там поудалялся отовсюду и добавился на совсем другие форумы. Или в какие-нибудь закрытые соцсети. Куда попадаешь только по приглашению.
На трех прежних площадках брата не было больше полутора лет. Еще на одной он был всего четыре месяца назад – уже лучше.
Увы, о своих планах Леня открыто в темах, конечно, не говорил. «Болталка» там вообще больше не о реале. Юлька тяжело вздохнула – и полезла в личку ко всем, с кем братишка хоть как-то пересекался в общих темах на одной волне. Вдруг с кем-то переписывались и в личке?
Легенда везде одна — правда. Леня – ее брат. И сбежал после конфликта с семьей. Он - несовершеннолетний. Нужно срочно найти или будет хуже.
Большинство просто не ответили. Двое предложили как-нибудь разобраться в своей семье самим, не вынося мозги посторонним и не перекладывая на них личные проблемы и косяки. Одна девчонка сообщила Юльке, что та – ужасная сестра, если упустила собственного младшего брата, и «раньше надо было думать». Мужик с густой бородой на аватарке сообщил, что от современной молодежи, вроде Юльки и Леньки, другого и ждать не приходится. Еще несколько вежливо ответили, что не общались с Леней и не в курсе его планов. Трое без ответа просто забанили Юльку в личке. Парень чуть старше Лени спросил, как выглядит Юля и далеко ли живет. А он сам, кстати, молодой, красивый и без комплексов. И нет ли у нее где-нибудь фото на других сайтах?
Девчонка Ленькиных лет настрочила, что Юлька – трусливая, эгоистичная предательница и недостойна такого брата. Вот эта обвинительница запросто может что-то знать, но, увы, односторонне послав Юльку по пешему сексуальному маршруту, она забанила ее тоже.
«Оставьте его все в покое, у него новая семья! И всё в порядке. Вы ему не нужны!»
Неизвестный возраст. Анимешная аватара. Ник «Черный убийца».
«Я готова оставить его в покое, - устало настрочила Юлька ответ. - Если он сам мне об этом скажет. Но не раньше».
«Девушка, вы тупая? Он не хочет говорить ни с кем из вас. Неужели не ясно?»
«Я – его родная сестра. Я тоже была несовершеннолетней. Ему не разрешали меня видеть, не разрешали со мной говорить. Нам обоим не дали выбора. И у меня его аттестат об окончании девятилетки. Как Леня без него поступит учиться?»
«Его семья живет в Медвежьеводском районе Сосновской области. Адрес найдешь сама. Или тебя найдут. Хочешь видеть брата – отправляйся туда. Пусть он пошлет или не пошлет тебя лично. Или просто отдай корочку, забудь о нем и наслаждайся и дальше той легкой и беспечной жизнью, которую выбрала, оставив за бортом младшего брата. Тебе не привыкать. Раз жива-здорова — значит, всё у тебя было в шоколаде. А его оставь в покое».
«Оставлю. Если он пошлет меня лично. Спасибо».
«Не за что. Надеюсь, я об этом не пожалею».
Глава 6
Глава шестая.
- Шумит сосна, река жемчужная течет,
А вдоль реки парнишка с девушкой идет.
Идут они, чуть замедляя быстрый шаг,
А у того парнишки слезы на глазах1... – надрывается гитара в соседнем купе. И чуть хрипловатый голос будто рвется вместе со струнами.
Юлька даже видела в коридоре самого талантливого певца. Лет на десять ее старше. Если не на все пятнадцать. Рослый, поджарый, крепкий. Почему-то кажется, что бывший десантник. Будто она их много в жизни видела, чтобы сразу узнавать.
- «Я ухожу, - сказал парнишка ей сквозь грусть, -
Ты только жди, я обязательно вернусь...»
И он ушел, не встретив первую весну...
Юлька едва не задохнулась. Дико захотелось слушать этот голос без конца – и наоборот, захлопнуть наглухо все двери и зажать уши. Забыть эти слова навсегда – и запомнить их до конца своих дней.
Будто этот парень знает о Юльке всё. Будто поет сейчас о ней.
И даже возникло иррациональное, ненормальное ощущение, что где-то Юлька уже его встречала. И это почему-то важно.
А еще дико хочется постучать сейчас в это соседнее купе, усесться где-нибудь на краешке полки и слушать, слушать...
Беда в том, что Юлька здесь одна. Не в привычной компании своих ребят из клуба, например. И такой визит будет понят только в одном ключе: чувиху зацепило. Она повелась и хочет «дать».
И это непоправимо отравит даже само воспоминание о песне. Отравит Юлькины мысли. Вспоминаться будут совсем не те слова, что сейчас.
Увы, но самое интересное в Юльке – это ее тело. И обычно – единственное интересующее. Хоть сколько эти парни сами талантливы или неглупы.
Такова суровая правда жизни — и ее не изменить.
Дашь слабину – и всё. Ты – только вещь для использования.
Дима был другим. Но только он. Других Юльке в жизни больше не встретилось.
Еще хотелось бы верить, что другим вырос Леня. Что как-то смог. И другим - не только с сестрой.
Но младшего брата Юлька на самом деле почти не знает. Его сегодняшнего. А для ребят из клуба она была «своим парнем». Но даже это пришло не сразу. Сначала Юлька чуть оттуда не ушла.
Заснуть не удалось – тучная соседка по купе не дала. А ведь до сих пор Юлька наивно считала, что слышала в общаге заливистый храп во всех его вариациях.
Увы, соседка взяла новую высоту. И ее вся Юлькина сонливость и усталость перебить не смогли. Только голова нещадно заболела. А завтрашний день легким не будет.
А ведь даже повезло: никого нет на верхних полках. А то сейчас с трех сторон бы...
Только еле слышное пение из-за стенки убаюкивает...
Ближе к трем ночи соседка резко проснулась. И яростно затарабанила в соседнее купе. С требованием немедленно прекратить шум: люди спят.
- Ни на минутку же не удалось даже глаза закрыть! – пожаловалась она Юльке.
Гитару и пение было, кстати, еле слышно. Но парень прислушался, голос и аккорды стихли.
Увы, этого времени Юльке не хватило. Соседка с облегчением тут же провалилась обратно в беспробудный... В общем, до этого еще было, можно сказать, тихо.
И берушами все-таки пора обзаводиться. Кто сказал, что в хостеле будет лучше?
Но как-то Юлька, похоже, задремала всё равно. Потому что потом проснулась резко — будто выкинуло из темной ямы. И нещадно подбросило на месте.
Во сне вокруг был дикий хвойный лес, клубился густой туман, и откуда из его глубин доносился рассерженный медвежий рык...
За окном — свет. Яркий. Прямо в глаза. На смартфоне — 4.45.
Храпа не слышно — соседка сонно трет глаза.
Стоп-кран?
Юлька быстро выглянула в окно. Какой-то полустанок... или не совсем?
- С ума там посходили? - вновь с энтузиазмом завелась соседка. - Люди спят!
Полустанок, станция или ничего — не разглядеть. Метрах в тридцати от поезда — яркое зарево свирепо бушующего пожара. И бьет в уши запоздалый рев сирены.
И — беготня мимо вагонов народа в форме. Соседка в ужасе задернула низенькую белую шторку на веревочке. Испугалась, что кто-то разглядит ее нулевой размер, обтянутый плотной пижамой? Даже забавно — при такой тяжелой нижней части...
Юлька порадовалась, что спит в футболке и шортах. Вполне годится, чтобы выскочить из вагона, если что. В пижамах по перрону носятся только в анекдотах и в рассказах Зощенко. А уж с застенчивостью этой дамы...
Главное, успеть выскочить, пока нет давки.
- Всем соблюдать спокойствие! - тяжелым мужским голосом в динамик - на весь поезд. Похоже, комендант.
Ну да. Если что-то рядом горит, а поезд намертво встал — беспокойства не избежать.
- Всем оставаться на местах. Повторяю: всем оставаться...
А это вдруг с чего? Как раз лучше в такой ситуации из поезда вовремя эвакуировать всех. А то вдруг если что — затор будет.
Но если не выпускают...
Яростный грохот оглушил на оба уха. И ощущение, что до кучи двинул по башке.
Кирпичом. Тонной кирпичей. Сейчас задавят...
Пол почему-то оказался прямо под коленями, а у щеки — холодный край полки. Чужой. И двинул нещадно так.
И еще тонна рухнула сверху. Тяжелая, живая и орущая. Оглушительно верещит. Сбивает на твердый пол.
Едкий запах дыма взрезал ноздри, а мир исчез. Будто черным мешком накрыли. Плотным и тяжелым.
Спеленали.
И придушили в нем.
1 Николай Петров
Глава 7
Глава седьмая.
1
...- Не спать! Не спать, тебе говорю!
Едкая горечь бьет в нос. Откуда-то еле слышно кто-то что-то бормочет. Зачем? Кому?
И откуда-то совсем издалека — два шлепка. По щекам. Почему Юлька их толком не чувствует? Будто она проваливается в черно-багровую тьму здесь, а они — где-то там, далеко?
- Ты ошалел?
- Она отключается. Не спи! Тебе говорю: не спи, малая! Проснись! Держись, ну!..
Не нужно ей держаться! Дима погиб, а ей одна дорога — в тюрьму. Или в детдом. Однофигственно. Один конец.
Еще чуть-чуть — и всё закончится...
Чужие руки не дают провалиться в последний сон, где ее ждут папа, мама, Дима...
И зачем-то кто-то вгоняет Юльке в горло чужой воздух. И сейчас сломает ребра...
Ну не нужно ее сердцу уже биться, не нужно...
- Да оставь ты ее! - откуда-то далеко-далеко. - Здесь никого, кроме нас нет. Отмучалась девчонка. Нафига ей выживать-то, ее же и закатают по полной...
Длинный каскад матов вперемешку с вытягиванием Юльки с того света. Вопреки ее воле...
- Не спи! - всё тот же голос. И снова — далеко. - Проснись! Давай! Нельзя спать!..
Зря Юлька вчера ужинала. Может, сейчас было бы не так тошно.
Вот-вот еще и вывернет. И в глазах — всё темнее.
И ребра вот-вот треснут.
Многотонный мамонт зачем-то рухнул на нее и остался лежать.
- Не спи!
Вряд ли это ей, потому что откуда-то снаружи. За стеной. А голос кажется тем же, так это иллюзия. Бред. Юлька же почти в отключке...
Здесь только еле живая Юлька и придавившая ее к полу соседка по купе. Живая?
Юлька помнила, что шевелить ее в таком состоянии нельзя. Можно навредить еще сильнее. Но, лежа под теткой, она задохнется сама. И не факт, что не обзаведется переломами. Затекла нога (правая), как-то подозрительно дергает лодыжку (левую). Вывих? Растяжение?
Спина цела — уже хорошо. Со сломанным позвоночником некого умолять, чтобы тебя добили.
Тетка застонала. Увы, не приходя в сознание. А Юлька едва вновь не отрубилась сама — в попытках выбраться. Черные мушки кружат перед глазами. Черные - в черно-зеленых кругах.
Голова взревела яростной болью. Лечь бы на пол и больше не шевелиться. И вжаться в этот пол лбом, затылком, висками — чем выйдет. В холодный, прохладный пол...
- Не спи!
Не спи, Юлька! Ты не заснула три с лишним года назад, как-нибудь справишься и сейчас. Выдержишь. Тебя некому откачать, но ты сейчас и не умираешь.
Нельзя умирать здесь! Нельзя...
Вставай давай. Тебя ждет Ленька...
Нельзя ложиться! Тут только что рядом гремел взрыв. Или просто поезд так сошел с рельсов? Может снова взорваться...
И если что - на сей раз контузией не отделаешься. А прилечь можно и снаружи. Там есть холодная, прохладная ночная земля.
Документы в сумке, там же ноут... Его пока придется оставить? Всё, что у нее есть? Новый уже не купить никогда...
Это годами копить...
Но иначе Юлька просто не выволочет отсюда этого стонущего мамонта... то есть тетку-храпунью.
А тут в любой миг может еще что-нибудь рвануть. И всё.
Нет уж.
Ноут — быстро в рюкзак вместе с проводом. Это тряпки можно пока оставить. Новые купятся. На сэконде. В другие места Юлька уже три с лишним года даже не заглядывала.
Давай, не отрубайся...
Теперь — тетка. Что там с уроками первой помощи? Этот факультатив раньше помнился назубок.
Как и все прочие.
Юлька старалась. Когда преодолела первую обиду на спасшего ее фельдшера, постаралась сама хоть что-то освоить. Вдруг пригодится кого-то спасти?
И только бы не заклинило дверь купе.
2
Под заплетающимися ногами хрустят бэпэхи и прочая сухая жратва в шелестящей упаковке. Развалился вагонный стенной шкафчик проводника, всё рассыпалось.
Не отвлекайся, Юлька. Тебе еще мимо трех дверей.
Две распахнуты, одна закрыта. Не отвлекайся. Тебе бы одну тетку вытащить...
И самой доползти до дверей.
Открыты. Повезло.
Парень из соседнего купе обнаружился на земле, метрах в пяти. Без гитары, растрепанные волосы, строгое, собранное лицо. Только что закончил с очередным откачанным мужиком и вполне профессионально начинает массаж сердца второму. Руководитель медкурсов одобрил бы.
«Не спи!» - было реальным. Просто не к Юльке.
На сей раз — не к ней.
Где-то подальше... слишком далеко — отчаянная беготня, резкий шум и жалобный плач. Чужая паника и оглушительные вопли. Их звать бесполезно.
Не сунутся они к поезду.
И зарево всё еще горит. Вон оно. Дальше, чем показалось, но рядом уже стоят какие-то в форме. Почему они не спасают людей?
А он ее - не видит. Слишком занят. Спасает кого-то еще.
А вот лесенки — нет. Юльке придется прыгать с высокой ступеньки вместе с грузом?
Тут и перрона-то внизу нет, земля. Спасибо, что не откос.
Окружающий мир качнулся вместе с тяжеловесной ношей на спине. Вместе с прошлым и настоящим. Жизнью и смертью. Вместе с лицом и голосом этого парня.
- Помогите! - жалко просипела Юлька, боком опираясь на стену. Руки заняты, схватиться нечем, всё плывет. Ослабевшие ноги дрожат, как у помирающей. Алое зарево пляшет в черных кругах.
Серый душный мешок неба будто накрывает снова. Набряк тучами слез, оплакивая прошлое и настоящее.
- Эй, не спи... - Ношу у Юльки уже забрали, и она сама бессильно осела на пол.
Миг — и крепкие руки снимают с поезда и ее саму.
- Вы — врач?
- Фельдшер.
Так было. Так уже было. Всё, включая плачущее серое небо.
В вагоне оказался фельдшер. Случайно. Повезло.
И на «скорой» обычно ездят они. Это в сериалах на вызовы мотается целая укомплектованная медбригада.
Кто с ним тогда был? Водила? Санитар? Кто был второй? Тот, кто предлагал дал Юльке спокойно умереть?
И что горит?
Серый купол неба, знакомое лицо. Теперь Юлька его точно больше не забудет...
- Не мне... - шепчет она. - Сейчас — не мне. Ей помогите. В этот раз... - губы с трудом, но разъезжаются в вымученной улыбке. - Не мне...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге