Медвежий край

Глава 1. Етти! Гым тыпкиргъэк Петроградгыпы

«Здравствуйте! Я приехал из Петрограда», — чукотск.

Ах, эта безбрежная, неиссякаемая, живая и текучая романтика дальней дороги! Неумолчный перестук вагонных колёс, станции и полустанки, высоченные арки мостов, горы и долины, реки и озёра… Удивительная Сибирская железная дорога — позвоночный столб огромной страны, её вены и нервы. Могучие и величественные цеппелины — небесные киты, раздвигающие боками облака. Упрямые пароходы, перекатывающиеся по волнам, дерзко плюющие в облака дымом и пеплом из высоких труб, бросающие вызов холодным ветрам и штормам. Прекрасное, ни с чем не сравнимое, чудесное чувство.

Так думала Антонина Фёдоровна Бересклет два месяца назад, когда простилась с семьёй на Московском вокзале родного Петрограда и отбыла в дальнюю дорогу: почти в половину кругосветного путешествия к месту будущей службы.

И в первом поезде, который вез девушку из столицы в Первопрестольную, она всё ещё лелеяла эту юношескую мечтательность, рождённую прочитанными книгами и больше приличествующую нежной институтке, а не молодому специалисту, каковым Антонина полагала себя вполне правомерно. Стоило бы проявить немного сдержанности, но предвкушение чего-то большого, интересного и важного застило глаза и бередило разум, рисуя будущее яркими красками.

Осознание настигло девушку где-то за Челябинском, когда позади остались несколько дней пути и Европа, а впереди расстелились неизвестность, неопределённость и бескрайняя Азия. Романтики паровозной дороги, даже с приличным купейным билетом, хватило лишь на пару-тройку ночей, и растянуть её на две с лишком недели не вышло.

Стук колёс тревожил и мешал спать. Невозможность принять ванну нагоняла тоску. А понимание, что всё это только начало, окончательно вводило молодую путешественницу в грех уныния.

Будь у Бересклет возможность и мужество, она бы сошла с поезда уже в Омске и возвратилась домой, но чувство долга и ответственность, которые, взамен погибших в пути мечтаний, вели вперёд, не позволили так просто принять трудное решение. Дорога продолжала влечь Антонину, впервые в жизни покинувшую родной город, всё дальше и дальше на восток. Короткие передышки и дни отдыха на перевалочных станциях, в ожидании пересадки или улучшения погоды, достаточно восполняли силы, чтобы их хватало вновь и вновь подниматься на ноги.

По иронии судьбы или божьему провидению, минуты наибольшей слабости, когда порыв мог бы столкнуть её с избранного пути, приходились на те отрезки дороги, свернуть с которых просто не было возможности, разве что выпрыгнуть в окно, но Антонина так и не дошла до нужной степени отчаяния.

Опаснее всего приблизилась Бересклет к грани невозвращения в самом конце дороги, когда пароход от Петропавловска до Ново-Мариинска попал в жестокий шторм. И без того мучимая морской болезнью, здесь девушка всерьёз допустила мысль, что смерть — единственное возможное избавление от страданий. В её утомлённом качкой сознании не осталось уже ни страха гибели, какой обуял непривычную к морским прогулкам Антонину в первые часы на борту почтового парохода «Северный», ни надежды на лучшее или хотя бы уменьшение ветра. Отчего-то сильный дар жiвницы, обеспечивавший ей отменное здоровье, пасовал перед морской качкой.

На удивление, пароход с самого начала страшил её куда больше цеппелина. Там высота вызывала лишь восхищение и приятный трепет, а здесь от одного только вида сине-зелёных волн, совсем не похожих на серую жатку родного залива, делалось не по себе. Как знать, может, за то и мстило ей море? Спросить кого из бывалых, — он бы, несомненно, подтвердил, что в этом причина бед, стихия не прощала пренебрежения. Но Антонина не спрашивала, только корабельных суеверий ей не хватало! Спасибо, не ворчали про беду, которую приносит на борт женщина.

Первой от рокового шага сдержала досада: обидно сдаться на самом излёте пути, когда позади тысячи вёрст, а впереди — всего несколько часов. Второй — мысль о том, что нужно выбраться из крошечной пассажирской каюты и одолеть путь к палубе, трудный не столько морально, сколько физически: стены и пол то и дело менялись местами, и Антонина не представляла, как в подобных обстоятельствах вообще можно ходить.

Потом, конечно, и иные резоны вспомнились, но уже позднее, когда минута слабости осталась позади: буря, терзавшая «Северный» без малого трое суток, в какой-то момент внезапно стихла. Не прекратилась вовсе, но волны столь заметно уменьшились, что Антонине в первое мгновение почудилось: морская гладь перестала удерживать крошечную металлическую скорлупку, и та прямо сейчас идёт ко дну. Нахлынувшую было панику спугнул гудок парохода, от которого вздрогнули стены. И Бересклет запоздало осознала: стихла одна лишь качка, а прочие признаки жизни корабля — гудение, пощёлкивание, мелкая дрожь — остались. Облегчённо выдохнув, девушка решительно отправилась к выходу — выяснять, что случилось.

И на пороге своей каюты едва не столкнулась с помощником капитана. Тот спустился предупредить немногочисленных пассажиров о скором прибытии: от ветра «Северный» укрылся в Анадырском лимане, отсюда уже виднелись берег и конечная цель путешествия — Ново-Мариинск, сердце далёкой и загадочной земли Чукотки.

Бересклет не нашла сил по-настоящему обрадоваться. После изматывающей дороги она ощущала себя выжатой и вымотанной, словно клок сорванных гребным винтом водорослей, вынесенный на берег и выбеленный солнцем. Мало того что последние несколько дней Антонина провела без еды, так ещё и почти без сна — это стало последней каплей. Наверное, ещё пара дней, и девушка умерла бы прямо на своей койке от усталости и безнадёжности.

Савченков Александр Александрович, строгий и сдержанный мужчина с седыми усами и светло-серыми, глубоко посаженными глазами под козырьком форменной фуражки, стал для Антонины спасением в сложном пути на пароходе. Он взял неопытную и заметно вымотанную долгой дорогой девушку под крыло, едва услышав, что она впервые на корабле, и, больше того, едет аж от самого Петрограда. Без его мягкого отеческого упорства Антонина не нашла бы в себе воли хоть иногда что-то есть и выбираться подышать. Студёный, крепкий морской ветер насквозь пробивал её плащ, но на свежем воздухе становилось легче.

Сан Саныч, как его называли решительно все, в дороге ворчал о безалаберности и горячности молодёжи, делился мыслями о том, как бы воспитывал Антонину, будь та его дочерью, но это выходило столь беззлобно и сочувственно, что девушка даже не пыталась объясниться и оправдаться, а лишь смиренно благодарила за заботу.

В шторм Бересклет не видела Савченкова, команда была слишком занята, и отчасти поэтому из еды обходилась лишь сухими безвкусными галетами, осиливая хорошо, если пару в сутки. Впрочем, даже упорство этого достойного во всех отношениях человека не заставило бы её съесть больше.

— Собирайте вещи, барышня, час-другой — и пристанем, — подытожил Савченков короткое объяснение. — А как соберёте — пришлю кого-нибудь из матросов, чтобы помог с чемоданом. Хоть он у вас и маленький, но не вздумайте ещё своими руками таскать!

— Спасибо большое, Сан Саныч! — Антонина вымучила улыбку, и помощник капитана, конечно, заметил это усилие.

— И понесла же вас нелёгкая на край Земли! — укоризненно качнул он головой, но задерживаться дольше не стал, постучался в следующую каюту.

Бересклет, увлечённая своим возмутительно упорным и не поддающимся лечению недугом, так и не познакомилась с четырьмя попутчиками и слышала о них только от Савченкова. Кажется, мужчина средних лет из соседней комнаты был учёным и плыл в эти глухие места по исследовательским делам. Помимо «верхних» пассажиров, занимавших отдельные каюты, на «Северном» плыли ещё два десятка человек — рабочие на шахту, но жили те с матросами где-то внизу, и никого из них девушка даже не видела.

Геройствовать и тащить на палубу громоздкий чемодан Антонина вряд ли стала бы даже без строгого внушения Сан Саныча: самой бы пробраться по узким крутым лестницам без потерь! Так что она со всей возможной аккуратностью сложила немногочисленные пожитки, которые успела достать за время пути, неожиданно долго провозилась с приведением в порядок одежды и в попытках аккуратно прибрать волосы, не мытые с самого берега, и всё же двинулась к выходу, чтобы взглянуть на место своей будущей жизни.

Шторм закончился, отчего перемещение по коридорам парохода перестало требовать ловкости и проворства опытного эквилибриста, палуба лишь едва заметно покачивалась под ногами, и это принесло громадное облегчение. Удручающий мучительный недуг отступил и затаился, Антонина вздохнула почти свободно и на открытый воздух выходила с чувством облегчения и вновь проклюнувшейся робкой надеждой на лучшее: долгий путь почти окончен, и впереди если не благолепие и успешная интересная работа, каковые она рисовала себе в самом начале, то хотя бы отсутствие необходимости куда-то ехать и твёрдая почва под ногами. И тогда эти мелочи казались достаточными условиями для счастья.

Ветер бил в корму, «Северный» шёл малым ходом, так что на баке, передней части палубы, было почти неплохо, если оставаться недалеко от надстройки и прятаться за ней. Ближе к носу наверняка дуло куда сильнее, но Антонину это не заботило, она бы и в штиль не отважилась сильнее приблизиться к борту.

Дождь оставил свои следы на мокрой палубе, заполнив лужицами каждую мелкую ямку и щёлку, но теперь перестал. И небо, хотя и хмурое, выглядело высоким и достаточно светлым, что давало надежду на скорое прояснение. Привычная к такому в родном Петрограде, сейчас Антонина тем не менее разглядывала пейзаж с растущей тоской, а вера в лучшее зачахла, так и не сумев толком проклюнуться.

Ближний берег, докуда хватало глаз, был мокрым, плоским, ржаво-зеленым и серо-бурым, если не считать невнятных белых проплешин, отсюда больше похожих на остатки лежалого снега. В отдалении, в дымке, равнина вспухала одинокими кочками холмов. «Сопки» — всплыло в голове подходящее слово, почерпнутое невесть где. Дальний берег впадавшей в лиман реки был горист и обрывист, но едва ли по-настоящему высок.

Может быть, окажись путь менее долгим, его последняя часть — более спокойной, а погода сегодня — солнечной, Антонина сумела бы оценить суровую и сдержанную красоту этого места. Может быть, но вряд ли, потому что от вида Ново-Мариинска хотелось одновременно рыдать и смеяться: назвать это поселение городом мог лишь уроженец дальнего скита, отродясь не видевший больше десяти домов рядом.

Путешественница насчитала пять или шесть каменных зданий в два-три этажа, над одним из которых возвышалась металлическая мачта — неужто беспроволочный телеграф в этакой глуши? Блестела куполами пара церквей — ближняя, побольше, с малой звонницей, тоже из камня, и дальняя крошечная часовенка, отсюда только купол и видать. Всё остальное — неширокая россыпь чёрных избушек на курьих ножках. На дальнем берегу тоже стояли постройки, но совсем немногочисленные.

Сколько человек здесь жило? Тысяча? Едва ли больше.

И сразу стала понятна щедрость, с какой ей положили не только жалование, но и согласились оплатить дорожные издержки. Потому что кто в здравом уме поедет на этот край мира? Только святой подвижник, вдохновенный энтузиаст-бессребреник или тот, кто отчаянно нуждается в деньгах. Первых двоих, очевидно, найти не сумели, пришлось раскошеливаться.

Но теперь Антонину занимал иной вопрос: кому вообще в этой глуши мог понадобиться специалист её профессии?! Разве что какому-то чиновнику для галочки и для порядка, поскольку — положено…

Обошлось, однако, без слёз, девушка напомнила себе о цели и о сроке. Продержаться бы год, и уже недурно выйдет. А она продержится. Живут же тут как-то люди, и она проживёт. Работы не будет — так и что, уж какое-то занятие найдётся, хоть бы даже исследовательское. Для большинства прежних планов материала не найти, но что-то иное наверняка подберётся!

За время, пока «Северный» лавировал и шёл к пристани, Антонина успела озябнуть и пожалеть, что осеннее пальто покоилось в чемодане, а сама она ограничилась плащом, рассудив, что на берегу будет и теплее, и меньше ветра, нежели в море. Поспешила, не подумала, что все эти манёвры занимают столько времени. Антонина изнемогала от нетерпения: слишком хотелось, наконец, ступить на твёрдую землю. В трудном, кажущемся бесконечным пути самыми тяжёлыми оказались последние минуты ожидания.

Замёрзнув, она ушла в кают-компанию, где дожидались причала прочие попутчики из «верхних». Появление единственной представительницы прекрасной половины человечества на корабле, да к тому же миловидной и молодой, вызвало среди скучающих мужчин оживление. Все участливо интересовались её самочувствием, целью путешествия и прочими подобными вещами, которые в пути обычно быстро становятся достоянием небольшого тесного общества.

Мыслями Бересклет находилась уже на суше, в уютном доме, а лучше всего — в горячей ванне или уж хотя бы в тёплой постели, и пусть она искренне старалась никого не обидеть, но разговор поддерживала с трудом, отвечала порой невпопад и пропускала вопросы мимо ушей. Почти полное отсутствие качки, не чета штормовым валам, добавило Антонине к накопившейся усталости страшную сонливость, и путешественница начала неприлично клевать носом.

К счастью, один из мужчин, этнограф, бойкий и деятельный рыжий с проседью усач жилистого сложения, заметил неладное и отвлёк общее внимание неожиданным заявлением о том, как он тоскует по парусникам и жалеет, что нынче в Ново-Мариинск курсирует пароход. Дескать, не стало романтики, не стало красоты. На этих словах Антонину пробрало мелкой дрожью: дорожной романтики она накушалась полной ложкой, настолько, что нынче даже перспектива возвращения в родной Петроград вызывала не надежду и ностальгию, а оторопь на грани ужаса.

Собравшееся же в кают-компании просвещённое общество в едином порыве постаралось переубедить ренегата, прежде казавшегося своим, и о загадочной попутчице временно забыли. Как это водится в таких случаях, первоначальная тема беседы быстро оказалась потеряна, разговор выплеснулся на безбрежный простор столкновения прогресса с моралью. Так что оставшиеся минуты до пристани Антонина пусть и не проспала, как мечталось, но хотя бы не вслушивалась вынужденно в шумный разговор и не пытаясь участвовать в нём. К счастью, никому не пришло в голову спросить её мнения о предмете.

Когда сам капитан заглянул сообщить, что «Северный» прибыл в порт назначения, всё тот же усатый этнограф вызвался помочь Антонине. Не слушая возражений, подхватил её саквояж с инструментами и ценными склянками, который Бересклет не доверила матросам, и строго велел своему товарищу и помощнику — ровеснику Антонины или даже вчерашнему студенту — помочь девушке сойти на берег.

— Ну что вы, не стоит! — смутилась та.

— Антонина Фёдоровна, не спорьте, — улыбнулся он. — Я отчётливо помню своё первое путешествие через всю империю, помню с трепетом и не без содрогания, а вы юная девушка, одна, в такую даль — уму непостижимо!

— Действительно, не обижайте нас! — поддержал его младший этнограф. Белобрысый и долговязый, восторженно-тревожный, он напоминал молодого пса, неожиданно для себя сорвавшегося с поводка.

Бересклет было невообразимо стыдно оттого, что она даже не помнила их имён, но сил на споры не осталось.

Её матушка, только услышав, на что подписалась старшая дочь, едва не слегла, в красках вообразив все ужасы, которые могла бы пережить в пути Антонина, и саму будущую путешественницу застращала так, что первое время та пугалась всякой тени. Опасения были тем более страшны, что вполне оправданы: дорога не шутка, и с одинокой девушкой действительно могло приключиться всякое. Но благодаря везению или тому чиновнику, который не пожалел выделить денег на дорогу в размере жалования за затраченное на неё время, что позволило не экономить на билетах, путешествие проходило в целом безоблачно, если не брать в расчёт усталость и погодные злоключения, которые даже в самый просвещённый век остаются вне человеческой власти. Симпатичная, благовоспитанная и стойкая путешественница неизменно будила в попутчиках благородные порывы, и даже если вставала на пути некрасивая сцена или возникал неприятный субъект, поблизости непременно оказывался кто-то, кто помогал избежать не только беды, но и самых различных неприятностей.

Устало оглядываясь назад, Антонина ощущала стыд и неловкость за свою слабость, пораженческие мысли и несамостоятельность. И то обстоятельство, что она девушка, а не сильный мужчина, совершенно не оправдывало: требуя к себе равного отношения в соблюдении прав, лицемерно уклоняться от обязанностей.

Но стыд не прибавил решимости и отказаться от помощи не заставил. И к лучшему, потому что вымотанная качкой, бессонницей и голоданием Антонина непременно растерялась бы в порту среди незнакомых лиц и непривычных пейзажей. А так достаточно было стоять там, где велел оставаться Георгий Кузьмич — именно так рыжего усача называл ученик Алёша, — и ждать.

Зала ожидания тут, конечно, не водилось: весь порт состоял из нескольких складов, крытых ржавой жестью и оттого страшно обшарпанных на вид, облезлой и закопчённой угольной гарью избушки — управления порта, куда не пускали посторонних, и пары кранов на могучих бетонных тумбах, напоминавших усталых бурых птиц неведомой породы. Укрыться от непогоды и согреться оказалось негде, но многоопытный этнограф выбрал место возле глухой стены одного из строений, защищавшей от ветра.

Вскоре рядом с Бересклет поставили её же собственный чемодан и пару дорожных сундуков, принадлежавших этнографам. Следом возник направленный охранять помощник, а там подоспела и найденная где-то поблизости от порта телега. Георгий Кузьмич не впервые оказался в Ново-Мариинске, знал местные порядки и городок, так что у него поиски транспорта не вызвали затруднений.

Вид этого транспорта стал очередным потрясением для Антонины, которая на несколько мгновений лишилась не только дара речи, но забыла даже о холоде и усталости. Грубую дыроватую телегу тянул за собой приземистый косматый зверь, в котором девушка не столько опознала, сколько угадала оленя, и пока мужчины вместе с извозчиком грузили багаж, пыталась договориться с собственными глазами и поверить им. А поверив, — не пялиться слишком уж откровенно на извозчика и постараться привыкнуть к его невнятному говору. Болтал он на русском, отдельные слова и короткие реплики разбирались без труда, но в беглой речи из-за акцента сливались в сплошной неразборчивый поток.

Рыжий усач-этнограф, однако, всё отлично понимал и с удовольствием поддерживал оживлённую беседу. Он не был здесь пару лет и теперь увлечённо расспрашивал обо всех изменениях.

Выглядел местный житель тоже очень непривычно, но подобных лиц тут хватало — с раскосыми глазами, широкими скулами и тёмными волосами. Он охотно улыбался, показывая тёмные от табака, но крепкие зубы, и Антонина никак не могла понять, какое впечатление производит это лицо. Оно не казалось неприятным или отталкивающим, но было настолько чуждым, что воспринималось не принадлежностью обыкновенного человека другой расы, а казалось удивительной диковинкой.

— Антонина Фёдоровна, а вам-то куда? — опомнился Георгий Кузьмич

— Адмирала Лазарева, тридцать шесть. — Этот адрес Бересклет за время пути затвердила как «Отче наш», мысленно повторяя его про себя, словно заклинание, будто эти слова имели силу ускорить путь и помочь в тяготах пути.

— Какомэй! К Умкы? — ещё больше оживился извозчик.

— Погодите… Умкы? Это в полицейское управление, что ли, к исправнику Березину? — понятнее удивился этнограф, помогая девушке взобраться на телегу.

— Да, я там служить буду, — ответила Антонина, устраиваясь на сундуке и пряча ладони в рукава. Она очень надеялась, что у малого размера города найдётся немалое достоинство: недолгий путь до полицейского управления.

— Служить? Постойте, я и не спросил, а вы для чего в эти края-то? Неужто следователем?!

— Я судебно-медицинский эксперт, — постаравшись умерить гордость, ответила Бересклет.

— Метсисына? Корошо! — обрадовался извозчик и невоспроизводимым звуком подбодрил своего оленя. Тот до сих пор плёлся нога за ногу, а теперь зашагал бойчее. — Врач помер кытур, врач нушен! Хила только, но нушена...

— Но я не… — растерянно пробормотала Антонина и вдруг осознала другой, куда более важный смысл сказанного. — Здесь что, нет ни одного врача?!

— Лаврентьев умер? — расстроился этнограф. — Как жаль, умнейший был человек, добрейшей души и большого ума! Кытур… В прошлом году то есть, — перевёл он для себя. — Знаете, Антонина Фёдоровна, боюсь, будет очень трудно объяснить вашу специальность местным жителям… Бог мой, зачем вас вообще сюда прислали?!

— Надеюсь, всё как-нибудь образуется. — Бересклет наскребла остатки мужества и воспитания на спокойный и вежливый ответ. — А что это за слово странное? Умкы. Это должность по-чукотски? Или вообще — полиция?

— А, это, — этнограф улыбнулся. — Местные так белого медведя называют. Я думаю, вы как Сидора Кузьмича увидите, сразу все вопросы отпадут. Но не волнуйтесь, он хороший человек. Я близко не знаком, так, наслышан, видел. Он тут не очень давно, явно из армейских, только не больно-то разговорчивый… Святые заступники, да вы же замёрзли совсем!

Не дожидаясь ответа Антонины, он обратился к извозчику, и тот, что-то недовольно бормоча, приподнялся на месте и отдал шкуру, на которой сидел.

— Не надо, Георгий Кузьмич! — запротестовала Бересклет, взглянув на то, чем её собирались укрыть.

— Да бросьте, ну что за ребячество? Простудитесь, кто вас…

— Я сказала нет! — отшатнулась Антонина, стараясь дышать неглубоко, чтобы не вдыхать стойкого кисло-горького духа, и не всматриваться в облезлый мех. Она смутно чуяла там какую-то жизнь и знакомиться с ней ближе не желала.

— Антонина Фёдоровна…

— А настаивать станете — я лучше пешком дойду! — резко осадила его девушка. — Верните, пожалуйста, господину извозчику его вещь. Я не так сильно замёрзла, просто устала. Спасибо вам за заботу, но, право, не стоило, — попыталась смягчить она резкие слова.

— Ну как знаете, — вздохнул этнограф. — Упрямица. Да оно, может, и к лучшему, эта земля бесхарактерных не любит, — улыбнулся он, вроде бы не обидевшись, а извозчик со смешком принял шкуру обратно, одобрительно покивав. Он-то был одет в одну тёмную рубаху и явно не мёрз в ней.

Антонина перевела дух. Кажется, подлинной причины, почему она отказалась от накидки, никто не понял, и к лучшему. Не хватало ещё начать новую жизнь ссорой! Или подцепить от этой подстилки какую-то заразу с блохами вместе...

Ещё раз покосившись на шкуру и её хозяина, Бересклет, после происшествия слегка взбодрившаяся, крепко задумалась о важном и насущном. А именно, о выдержанном несколько лет назад экзамене по паразитологии и способах борьбы с педикулёзом. Однако усталость брала своё, ничего полезного в голову не приходило, кроме единственной печальной мысли: подстригаясь коротко, по последней столичной моде, Антонина и не думала, какие ещё нежданные плюсы отыщутся у этой смелой причёски. В самом крайнем случае будет не столь досадно обрить наголо.

Замёрзла путешественница изрядно, настолько, что едва сдерживала зябкую дрожь и непроизвольно пыталась сжаться поменьше, свернуться и спрятаться от пронизывающего ветра — не сильного, как в море, но сырого и стылого. Этнограф это заметил, но больше помощи не предлагал — то ли решил не навязываться, то ли отказ его всё же задел.

Телега мерно поскрипывала, перекатываясь по ухабистой укатанной дороге. Сундуки покачивались на дне, и Антонина поглядывала на них в тревоге, ожидая, когда подломятся редкие тонкие доски, между которыми зияли щели — руку просунешь. Но телега держалась, а хозяева остальных вещей проявляли изрядное легкомыслие к их судьбе.

Достопримечательностями и красотами Ново-Мариинск не баловал, особенно на взгляд уроженки столицы, привычной к классическим линиям дворцов, статуям, мостам и великолепным паркам. Каменные дома оказались позади, в другой части города, золочёные купола тускло поблёскивали на малом островке по правую руку, а вокруг горстями рассыпались почти чёрные домики, поднятые над землёй на сваях.

Немного привыкнув к этому виду, Антонина отметила, что избушки кажутся утлыми только в сравнении с привычными городскими пейзажами. Одни и правда маленькие, жалкие даже, перекошенные, проседающие, неуклюже подпёртые жердинами, но другие — почти хоромы. Кое-где в два этажа, с пологими сходнями от запертых ворот, большие, крепкие и надёжные, пусть и потемневшие, и с маленькими подслеповатыми оконцами.

— А для чего нужные такие скаты? — обратилась Бересклет к этнографу. Первым в голову пришёл гараж, но она не сомневалась, что там держат нечто куда более древнее. Вряд ли в этих краях видали такого диковинного зверя — автомобиль.

— Под лодки, нарты, телеги, всё подряд, — охотно ответил тот. — Тут, когда полвека назад обживались, с умом к делу подошли. Многое от поморов с Беломорья взяли, другому у чукчей научились, до чего-то своим сами дошли, по опыту Это же не первое поселение здешних краёв, если выше по реке подняться, несколько посёлков будет, и дальше на запад. Только сто лет назад в этих краях больше ссыльные жили, тяжело и худо, по зиме голодали страшно. Сейчас-то и ссыльные тоже есть, — он кивнул в сторону дальнего берега, — но всё же не они одни.

— Ссыльные? — насторожилась Антонина. — И вы притом удивляетесь, зачем я здесь со своей специальностью?!

— Ссыльный ссыльному рознь, душегубов лютых нет, ворьё да дурьё, как оно себя называет — политическое. Да и посёлок их на том берегу своими порядками и своим умом живёт. К тому же, ну обчистит кто дом того же градоначальника, и куда с добром награбленным подастся? В тундру? Я тут два раза зимовал уже, всякое было, не стану врать, как в любом людском городе. И воруют, бывает, и драки, с поножовщиной даже. Чукчи — народ горячий, подраться любят, да и горожане не тетёхи, суровый люд. Но это же другое.

— Отчего же? Мёртвому разницы нет, в драке ему голову разбили или яду подсыпали.

— Мёртвому — да, а живому — есть. Исподтишка тут не убивают, кошель на базаре не подрежут — не только базара, но и ловкачей таких нет. Всё… проще как-то, что ли? Если и случится что, почти сразу ясно, кто виноват. Может, не всегда, но у полиции немного работы… Так, вот мы и прибыли!

Поскольку каменные дома сразу остались позади, Антонина не надеялась всерьёз, что полицейское управление обнаружится в каком-то солидном, достойном строении. Да она вообще не задумывалась о том, куда именно едет! Но, видимо, в глубине души оставалась некая робкая неоформленная надежда, потому что при виде очередной тёмной избы, неотличимой от соседних, девушку настигло глубокое разочарование.

Сравнительно небольшой, но крепкий домик не имел даже таблички, и если бы телега не остановилась возле него, Антонине и в голову не пришло бы искать здесь рабочее место служащего в солидном чине — всё же полицейский исправник, не городовой. Те же сваи, те же маленькие оконца, тот же скат, ведущий к воротам, распахнутым настежь. На маленьком и пустом дворе возился единственный мужчина, который лопатой грузил в тачку уголь из большой груды.

При виде этого человека Антонина не могла не отметить остроумия данного местными прозвища: и правда, белый медведь. А вот мысленно примерить к нему полицейский мундир оказалось затруднительно.

Белоснежно-седой, с растрёпанными недлинными волосами и короткой густой бородой, Сидор Кузьмич Березин имел к тому же крупное сложение, больше приличествующее былинному богатырю или уж на худой конец — кузнецу. Рослый, с могучими плечами, на которых натягивалась при движении потрёпанная льняная рубашка, мокрая на спине от пота и чёрная впереди — от угольной пыли. Закатанные рукава открывали перевитые венами предплечья, а в широких ладонях черенок лопаты казался прутиком.

Извозчик зычно крикнул что-то гортанное, медведь выпрямился и лёгким движением вогнал лопату в угольную груду, окинул внимательным взглядом приехавших.

— Что случилось? — спросил спокойно. Голос его оказался под стать наружности: низкий, густой, хрипловатый.

Исправник подобрал лежавшую на краю сходней грязную тряпицу и, пытаясь обтереть ею руки, двинулся к телеге, откуда спускались этнограф с помощником.

— Добрый день, Сидор Кузьмич. Мы вот вам нового сотрудника привезли, — сообщил Георгий Кузьмич, помогая девушке сойти на землю.

Замёрзшие ноги ещё и затекли, оттого едва держали, но Антонина постаралась улыбнуться и выпрямиться.

— Зд-дравствуйте, — еле слышно сумела выдавить она: от холода челюсть почти свело.

К окоченелости и усталости добавились ещё и растерянность, и неуверенность, и страх даже, словно она не с человеком рядом стояла, а вправду — с медведем, которому надо объяснять что-то про своё направление на службу и право здесь находиться. Он успел приблизиться и возвышался сейчас не только над Антониной, но и над остальными мужчинами. Большой, хмурый, грозный…

Предательскую мысль, что пароход ещё не убыл и простоит тут несколько дней, девушка поспешила отогнать.

— Бересклет? — слегка нахмурился Березин, окинув её внимательным взглядом. Та только кивнула, но от сердца немного отлегло: если знает фамилию, то наверняка в курсе, кто она и зачем приехала. — В дом идите, там поговорим. Который из сундуков ваш?

— Вот… — почему-то ощутив от этого смущение, Антонина кивнула на свой чемодан и потянулась за саквояжем.

Березин ничего на это сказал, даже бровью не двинул, лишь молча подхватил все пожитки, опередив нерасторопную от холода хозяйку. На узкой ручке небольшого чемодана его рука целиком не поместилась, только три пальца.

— Провожу. Спасибо, — кивнул он извозчику и остальным, двигаясь в сторону дома.

— Спасибо! — повторила за ним Антонина, улыбнувшись попутчикам.

— Удачи вам на новом месте! — ответил этнограф, и вскоре телега заскрипела, разворачиваясь в обратную сторону, а девушка поспешила за своим новым начальником на лесенку из прибитых мелких дощечек, которая тянулась вверх посреди ската.

Что ж, гостью не прогнали с порога и увели с продуваемой всеми ветрами улицы, не самый дурной поворот!

Хотя снаружи небо хмурилось тяжёлыми серыми облаками и не радовало солнцем, внутри после улицы всё равно оказалось слишком темно, Антонина не потерялась лишь благодаря белеющей впереди рубахе Березина.

Они миновали пахнущее сеном и травами помещение, похожее наполнением на обыкновенный сарай, поднялись на несколько ступеней по крутой лестнице. Через низкий проём — Антонине низкий, а хозяину и вовсе приходилось сложиться в три погибели, — прошли в первую комнату, узкую и тесную, а оттуда, ещё через одну дверь, шагнули в тёплую и светлую горницу.

Глаза уже вполне привыкли к сумраку, так что света пары небольших окон вполне хватило, чтобы спокойно осмотреться.

Свободные стены завешаны оленьими шкурами, на которые девушка глянула с подозрением, но они казались достаточно пристойными и насекомыми как будто не кишели. Слева в углу большая печь, сейчас холодная, — странная, сложная, с металлической топкой, выполнявшей роль плиты, и каменной стеной позади, в которой прятался дымоход. На полках и на печи — всяческая утварь, половине которой городская девушка не знала точного названия. Рядом с печью небольшая закрытая дверь в соседнюю комнату или ещё один чулан.

В простенке между окнами стол с четырьмя массивными стульями — без скатерти, но чисто выскобленный. В красном углу пара тёмных икон без лампадки — набожностью хозяин дома явно не отличался, но традиции уважал. Под ним небольшая бочка на четырёхногом табурете, под которым белело блюдце — кошку он, что ли, держал? Пара сундуков под окнами, ещё один угол занимал книжный шкаф, заставленный очень плотно, и явно собранный с тщательностью, не для красоты. Четвёртый и последний угол занимала большая кровать на высоких ножках, аккуратно убранная и рассчитанная, верно, на супружескую чету, но, с учётом размеров хозяина, не казалась излишеством и для него одного.

В доме пахло кисловато и резко, но не противно, просто — странно. Шкуры, дерево, отголоски приготовленной еды — не сейчас, давно, смутно ощущалось что-то дразняще-приятное. Запах жилого дома. Неплохого, наверное, если не вспоминать, что ожидалось на его месте полицейское управление.

— К столу садитесь, чай согрею, — велел хозяин, поставив сумки при входе, и Антонина решила не спорить. И раздеваться пока тоже не стала.

Стол оказался высоковат, а стулья — совершенно неподъёмные, только волоком и двигать. Ясно, что всё под хозяина справлено, чтобы ему было удобно, но она ощутила себя непутёвой Машенькой в жилище трёх медведей.

Очень подходящее ему придумали прозвище, во всех смыслах.

А Сидор уже снял с полки примус, поставил на холодную плиту, не тратя времени на возню с растопкой, блестящим медным чайником зачерпнул из бочки и поставил кипятиться. Задумчиво смерил взглядом гостью и достал из буфета накрытую льняным платком тарелку с нарезанным сыром. Вскоре на столе появился и серый хлеб, и блюдо с сухим печеньем, и розетка с вареньем, и старенький расписной фаянсовый чайничек со сколом на носике и трещиной на ручке, и пара толстостенных кружек из простой обожжённой глины.

Антонина почувствовала, как краснеет от стыда: это что же Березин подумал, если первым делом кормить начал? Но мысли не помешали ей потянуться за кусочком подсохшего, со слезой сыра и проглотить его за пару мгновений, почти не жуя.

Отвлекая и себя, и хозяина от этой неловкости и своего жадного взгляда, девушка поспешила заговорить, тем более в доме она хоть и не отогрелась ещё до конца, но уже достаточно оттаяла, чтобы не запинаться из-за дрожи.

— Здесь же нет полицейского управления, да? — спросила то, что заподозрила при виде избы снаружи, и в чём убедилась теперь, оказавшись внутри. — И морга, конечно, тоже. Да бог с ним! Сколько вообще человек служит в полиции?

— Теперь — двое, — коротко ответил исправник, выставив на стол кружки.

Уездный исправник! Какой он исправник, начальник полиции целого уезда, если во всём хозяйстве одна печь… да эксперт теперь будет. Дипломированный. С отличием!

Антонина проглотила вздох и закусила губу, чтобы не расплакаться от обиды. Жалование жалованьем, но… она хотела работать! По профессии, а не как деревенская хозяйка хлопотать у печи! Да, матушка их всех приучила следить за домом, так что и готовить Бересклет умела, и шить, и вышивать, но… Господи, стоило ли столько стараться, учиться, чтобы вот так?!

— У вас тёплых вещей нет? — спросил Сидор, заставив девушку вздрогнуть и очнуться от драматических мыслей. И обнаружить, что хлеб уже порезан толстыми, но ровными ломтями, да ещё появилась солёная икра в розетке. Своеобразное лакомство, на любителя, но с хлебом — отличная замена нормальному обеду.

— Отчего же? И пальто есть, и шинель, и сапоги… В чемодане. Что-то не так? — Антонина вопросительно подняла брови, потому что мужчина поглядел на неё очень странно.

— Ясно.

Замечания своего Березин не развернул, а гостья постеснялась уточнять, тем более ей всё больше мерещилось в его отношении нечто неодобрительное, насмешливое, словно он уже составил неприятное впечатление и лишь подтверждал его с каждым словом и жестом Бересклет. Казалось бы, когда мог успеть? Она ведь не сделала ничего дурного и держится не так уж плохо… Как минимум не ревёт и странного не требует, как бы ни хотелось!

Пока мысли Антонины металась, хозяин поставил саквояж на сундук под окно и скрылся с чемоданом за неприметной дверцей, да так быстро, что заглянуть туда не удалось. Но подозрения Бересклет отогнала до того, как они сумели оформиться и накинуться на неё, усиливая смятение: очень нужны этому медведю её пожитки!

Вернулся он быстро, опять прикрыв за собой дверь. Чайник уже пыхтел и плевался брызгами на примусе, так что к столу Сидор подошёл во всеоружии. Разлил кипяток по чашкам, плеснул заварки.

Антонина обхватила свою ладонями и не сдержала блаженного вздоха: толстая глина не успела прогреться настолько, чтобы обжигать, но отлично отогревала пальцы. И пах чай изумительно. Не чаем вовсе, а вешним лугом и мёдом — сладко, ярко, так, что захотелось ткнуться носом в горячий пар и дышать только им.

— Для чего вы согласились на эту работу? — нарушил молчание хозяин, усевшийся напротив, через стол.

— Почему нет? — увильнула Антонина, открыв глаза.

И только теперь обнаружила, что у седого мужчины очень тёмные брови и ресницы, и глаза тёмные, а ещё — странно — почти нет морщин. Поначалу она подумала, что ему уже далеко за шестьдесят, а теперь засомневалась. Или просто он хорошо сохранился, засолился тут на морском ветру?

— Потому что это край мира, — не принял такой ответ Сидор, отвлекая от посторонних размышлений. — Сюда так просто не едут.

— А вы? — вырвалось отчасти из упрямства, но больше из искреннего любопытства.

— Тут тихо, — непонятно ответил он. — Так что?

Бересклет опустила взгляд в кружку и всё же призналась, рассудив, что начальник имеет право услышать, чего ожидать от подчинённой, и ничего постыдного в её резонах нет:

— Мне просто нужны деньги, а за здешнюю службу хорошо платят.

— На что? — искренне удивился он.

— Хочу помочь матери и сёстрам, — пожала она плечами. — Отец погиб в конце войны, а я аккурат учиться пошла. Мы не бедствовали, матушка шьёт очень хорошо, благородным дамам, но хотелось помочь ей и сёстрам.

— Не лучший способ.

— Ну уж какой есть, — упрямо нахмурилась Антонина, хотя сейчас, оглядываясь по сторонам, склонна была согласиться: место она и впрямь выбрала неудачное. Но не поворачивать же теперь назад! — Зато честно и с пользой.

— Вышли бы замуж, — предположил он. — Муж бы и обеспечил.

— А вы, Сидор Кузьмич, свою честь в какую сумму оцениваете? — Антонина выпрямилась — словно аршин вдруг проглотила. Слишком резко поставленная кружка глухо цокнула донцем о стол.

— Вы о чём? — озадачился он.

— О том самом. Вам лично какое месячное содержание положить надо, чтобы вы честью поступились? Себя продали? Отчего же сами не женились на мешке с деньгами? — вспылила она, и голос зазвенел громко, негодующе.

— Не кричите, сударыня, не глухой, — покривился он так, словно Бересклет не просто заговорила с излишней горячностью, а в голос завопила прямо в ухо. — Нет и нет.

Березин повёл могучим плечом, зачерпнул деревянной ложкой варенья, задумчиво размешал его в кружке, не отводя взгляда не то от резного узора на черенке, не то от кружащихся в чае разваренных, незнакомых Антонине, ягод.

Девушка тут же сдулась и ощутила себя очень глупо. И с чего она взъярилась так? Не насмешничал, не ругался, сказал только…

— Простите, — через несколько мгновений отважилась она заговорить. — Я изрядно наслушалась всякого о месте женщины от разных людей. Не в институте, конечно, но не все благосклонно принимают происходящие в мире изменения. Вы-то в этом точно не виноваты.

Сидор поднял на собеседницу задумчивый взгляд и кивнул, давая понять, что извинения принял.

— Отец офицером был? — спросил о другом, медленно отхлебнул сладкого чая.

— Нет, полевым хирургом.

В отличие от сестёр, Антонина помнила отца прекрасно и очень по нему скучала, но лет с тех пор минуло немало, и воспоминания не причиняли боль, а будили привычную светлую грусть.

— Бересклет? — вдруг вскинулся собеседник, и теперь его кружка резко стукнула по столу, так что девушка вздрогнула от неожиданности. — Фёдор Иванович твой… ваш отец? Я думал, совпадение.

— Да, — растерянно призналась она. — Это плохо? Вы с ним… не в ладах были? — осторожно предположила худшее. Ещё не хватало, чтобы у её нового начальника имелись старые незакрытые счёты с покойным отцом!

— Напротив, — утолил её беспокойство Сидор. — Я ему жизнью обязан. Не знал, что он погиб…

— В самом конце уже. Санитарный поезд разбомбили, прицельно, караулили. Со злости, верно, — предположила Антонина. Других идей, за что враг ополчился на раненых, нарушив все христианские законы и светские договорённости, она не имела.

Впрочем, нет, имела. Матушка, вспоминая Великую войну, всегда серела и называла тех, с кем империя воевала, нелюдью. Сама она на фронте не бывала, но наслышалась всякого и от мужа, и от своего старшего брата-кавалериста, который прошёл плен и чудом выжил, остался калекой — больше душой, а не телом. Но Антонина старалась, по заветам отца, избегать столь общих суждений и не развешивать ярлыки. А ещё малодушно старалась вообще не думать о той войне, пусть и получалось с трудом.

Некоторое время они молча пили чай, но в мыслях у обоих было одно: как причудливо переплетаются порой человеческие пути.

— Отчего вы не пошли по стопам отца?

— Хирургом? — уточнила Антонина. Весть о том, что новый начальник знался с покойным доктором Бересклет и был у того пациентом, приободрила и успокоила, отчего заговорила она более откровенно. Кажется, Березин был из тех людей, которые помнят добро, и уж хотя бы в память об отце не станет ссориться. — Струсила. Мертвецов я отродясь не боялась, да и навредить им уже нельзя, а живого человека резать и шить — нешуточная отвага нужна. У отца была, а мне не досталось… Что смешного? — нахмурилась она, потому что собеседник на этих словах хмыкнул в бороду, одарив девушку откровенно насмешливым взглядом.

— Вы выучились на врача и преодолели такой путь. И отваги нет?

— Это совсем другое, — смутилась Антонина, но похвала всё равно согрела.

До того, конечно, согрел чай, и девушку уже заметно разморило в тепле. Она расстегнула плащ, стянула косынку и вообще подумывала о том, что нужно снять верхнюю одежду, но ленилась.

— Ступайте спать, — заметил Сидор её состояние. — Я бельё вам положил, постелите сами.

— Мне бы умыться с дороги, — с надеждой посмотрела на него Бересклет, хотя по виду избы было очевидно: о водопроводе и горячей ванне тут заикаться не стоит.

— Да вон чайник возьмите, там ещё осталось.

— А… как тут вообще моются? — уточнила она не без стеснения. С одной стороны, узнать надо, да и как врач она иначе смотрела на принятые в обществе приличия, а с другой — незнакомый мужчина не казался лучшим собеседником для подобных деликатных вопросов, даже если он уже в почтенном возрасте. Как ни крути, всё одно — неловко.

— Баня есть, покажу. Понедельник и четверг — женские дни, сегодня среда, так что придётся потерпеть.

— Понедельник… и четверг? — севшим голосом переспросила Антонина, надеясь, что ей послышалось. — Дни?.. А остальные? Погодите, но как же… Общественная баня — и всё?!

— Не Петроград. — Сидор поднялся из-за стола, достал большой медный таз, зачерпнул ведром из всё той же бочки и, пока Антонина ошалело хлопала глазами, отнёс всё это вместе с чайником в соседнюю комнату. С большим ведром мужчина управлялся с той же лёгкостью, с какой Антонина — с кружкой. — Умывайтесь и ложитесь отдыхать, вы едва на ногах держитесь. Да, погодите, отхожее место покажу и нормальный вход, ворота я закрою, как закончу с углём.

Девушка механически поднялась и пошагала за ним, чтобы осмотреть дом внимательнее, а мысли в и без того утомлённой голове побежали по безрадостному кругу.

Общественная баня два раза в неделю. Удобства на дворе. Вода в бочке, и ещё предстоит выяснить, как она туда попадает, а вернее — откуда таскает её господин уездный исправник. А что со всем этим будет зимой, даже подумать страшно!

Напрасно Березин наградил комплиментом, не отважная она, а глупая, про город этот ничего не знала и совсем не думала, куда именно едет. Чиновник уж больно сладко заливался соловьём, и с жалованием всё в бумагах честно было, так что она согласилась почти не глядя. И к отбытию приготовиться следовало быстро, не до просиживания в библиотеках. Глянула только в сестрицын учебник географии, что Ново-Мариинск немногим севернее родного Петрограда, а больше там об этом медвежьем угле и не было ничего толком. Не подумала она, что не просто так за эту службу столь большое жалование полагалось, на которое, однако, не находилось желающих…

Но Сидор Кузьмич в другом прав, не надо думать об этом сейчас, а то она только и сумеет, что расплакаться от отчаяния. Немного освежиться и поспать, а утром уже решать, как жить.

Дальше всё было как в тумане. Антонина осмотрелась, наскоро ополоснулась над тазом, махнув рукой на то, чтобы вымыть голову. Воды на это уже не осталось, а ждать, пока согреется ещё, не хватило бы терпения. Всю утварь, как и велел Березин, она выставила в большую комнату, пока он ушёл обратно на двор таскать уголь. Ведро с трудом доволокла двумя руками, Сидор Кузьмич всё же силён был, как… медведь.

Комната за дверью оказалась маленькой, но чистой. Высокая постель с пышной периной пристроилась изножьем к задней стенке печи. В углу старый сундук, перед ним квадратный стол, аккурат под единственным окном, по другую сторону его — табурет столь же тяжёлый и массивный, как остальная мебель. Позади него в углу притулился почти пустой основательный шкаф — не то книжный, не то посудный, что поставишь — то и будет. На стенах всё те же шкуры, но как будто более свежие, чистые. Здесь, в отличие от большой комнаты, кто-то даже попытался создать уют: постелил у кровати пёстрый половичок, положил на сундук не только шкуру, но и небольшой коврик в тон к половику, украсил стол вязаной салфеткой, а окно — занавесками в мелкий цветочек.

Только оценить эти старания пока было некому. Бересклет с горем пополам застелила постель чистым — действительно чистым, даже слегка накрахмаленным и пахнущим неведомыми травами бельём, и утонула в пышной перине, укрывшись толстым и невесомым пуховым одеялом. Она ещё успела подумать, что одно неоспоримое достоинство у этого дома есть: он не качается. А после провалилась в глубокий сон.

Глава 2. Гым нымигчирэтигым инэнмэлевэтыльын

«Я работаю врачом», — чукотск.

Антонина пробудилась в странном настроении и потерянном состоянии в неясное время суток неизвестного дня, и несколько мгновений молча и неподвижно лежала в этой потерянности, не решаясь пошевелиться и не отваживаясь подняться навстречу новой жизни.

Всё то, что обрушилось на девушку по прибытии, за время сна не пожелало исчезнуть, и будущее здесь рисовалось только серыми красками. Быт сложный, очень неустроенный с точки зрения горожанки, которая выросла, может, и не в дворянской семье, но в хорошо обеспеченной, и не знала нужды. До смерти отца его любимые девочки получали всё, что хотели: Фёдор Иванович, конечно, не мог позволить себе одаривать их драгоценностями и редкими шелками, но и запросов таких прекрасная половина семейства Бересклет не имела. После трагедии стало тяжелее, но и тогда оставалась хорошая, просторная петроградская квартира, и пусть они не могли позволить себе по-прежнему баловаться шоколадом или другими изысканными лакомствами и поумерили иные траты, но всегда были сыты, пристойно одеты и обуты, а в доме было тепло, чисто и имелись удобства, включая водопровод и электрическое освещение.

Бересклет никогда прежде не видела деревенского дома и мало интересовалась подобными вещами, и сейчас, стараясь сохранять беспристрастность суждений, напоминала себе: могло быть гораздо хуже. Вспоминалось пугающее и драматическое из книг — о нищете, голоде, щелястых стенах и заколоченных гнилыми досками окнах. Да и этнограф что-то такое говорил, вспоминая прошлые попытки обжить эти неприютные места. В свете всех подобных соображений дом уездного исправника следовало считать не просто пригодным, но даже и очень устроенным, хорошим.

Но при мысли об уборной на улице и общественной бане беспристрастность давалась Антонине с огромным трудом. И это ещё неизвестно, в каких условиях ей предстояло работать! И даже кем, тоже не вполне ясно...

И вроде бы оставался другой выход, «Северному» предстояло несколько дней простоять в порту, чистя пёрышки после дороги, разгружаясь и заполняя трюмы в обратный путь. Пароход наверняка сможет взять на борт одного лишнего пассажира.

Но стоило об этом задуматься, и беспристрастность Антонины взбодрилась и повеселела. Слишком свежи ещё в памяти были мучения, перенесённые в бурю, и добровольно обречь себя на них снова девушка просто не могла. Не говоря уже о том, что долгий, утомительный путь в этом случае окажется проделанным напрасно.

А стоило припомнить, что дополнительных денег на обратную дорогу никто не выделит, вариант побега оказался окончательно отброшен вместе с тоской и сомнениями, и Бересклет решительно села на постели.

Только теперь она вдруг заметила: в комнате почти жарко, не то что перед сном. Сначала подумалось, что во всём вновь виновата дорога и усталость, исказившие вчерашние ощущения, но быстро стало ясно, что тепло шло от печной стенки. Это и мысль о груде угля, которую таскал Березин, а ещё о том, что уголь тут не привозной, а добывается совсем рядом, приободрили. Возможно, хотя бы мёрзнуть не придётся.

Первым делом, радуясь толстому и чистому половику, Антонина встала и взялась за чемодан. Нужно было достать домашние туфли, свежую смену белья, чистое платье и разложить прочие вещи, собранные в дорогу, а главное, пальто. Она очень надеялась, что погода сегодня наладилась, но всерьёз на это не рассчитывала и предпочитала учитывать прежние ошибки.

Платяного шкафа в комнате не было, а может, и во всём городе их не водилось, так что девушка двинулась к сундуку и решительно, хотя и не без труда, откинула тяжёлую крышку. Внутри нашлась пара пуховых подушек, чистое бельё, перина и изрядно свободного места. По всему выходило, именно оно предназначалось для пожитков новой обитательницы комнаты, но от кавалерийского наскока Антонина удержалась и решила сначала спросить у хозяина.

Однако в большой комнате его не обнаружилось, зато у печи хлопотала невысокая дородная женщина с убранными под светлую косынку волосами, одетая в простую полотняную рубаху с закатанными рукавами, открывавшими полные белые руки, тёмную юбку и застиранный старый фартук.

— Доброе утро, — растерянно поздоровалась Антонина.

— Добренько, барышня! — улыбнулась та. — Умываться подать? У меня вота и водица согрелася.

— Спасибо, да я сама всё сделаю! — смутилась от предложения девушка, которая к прислуживанию не привыкла и подобного не ожидала. — А вы?..

— Костенкова я, Дарья Митрофановна, соседка. Сидор Кузьмич велели за вами приглядеть да помочь. Вы барышня вона городская, к нашим порядкам непривычная… Да и вона, гляжу, тоненькая какая, беленькая, хорошенькая! И впрямь, чего у печи-то валандаться? — говоря, женщина оттеснила Антонину от чайника, к которому та потянулась, подхватила и его, и ведро с водой, и смешала горячую с холодной прямо в медном умывальнике, который висел у печи сбоку. Девушка его вчера даже не заметила. — Вота, пожалте, сейчас я, суконце ещё подам, отереться.

— Спасибо, — сдалась Антонина. — А где сам Сидор Кузьмич?

— Так он к Гавриле вона перебрался, тот всё одно в тундре днюет и ночует. И то вота верно, он бобылём живёт, а вы молоденькая, немужняя, нехорошо в одной избе-то! Вот ежели поженитесь, то оно и ладно…

— А гостиницы в городе нет? — уточнила Бересклет, чувствуя себя виноватой перед новым начальником. Не успела приехать, а уже доставила уйму неудобств. И ведь не поспоришь! В Петрограде бы, и то на них косо смотрели, живущих вдвоём под одной крышей, а уж тут, в глуши…

Но, с другой стороны, он же согласился, чтобы прислали именно Антонину, наверняка в документах был указан и её возраст, и семейное положение. Да и комнату для нового жильца явно подготовили заранее, как бы не эта самая Дарья Митрофановна хлопотала. Так что виниться и просить прощения Бересклет быстро раздумала.

— Господь с вами, откуда! — засмеялась соседка. — Да и на кой она? Шахтёры вона в бараках живут, ежели кто учёный явится — так на постой кто возьмёт, оно вона проще… К столу садитеся, я сейчас и травки заварю, и еда уж поспела!

— Вы не знаете, я долго проспала? Какой сейчас день? И час? — уточнила Антонина, без возражений устраиваясь, где велели. — Сидор Кузьмич говорил про баню, а мне бы очень хотелось как следует вымыться после дороги…

— Четверг сейчас, к полудню, да только куда ж вы, барышня, да в общую баню? — Дарья Митрофановна всплеснула руками. — Да и какая там баня-тка? Ни парку, ни веничка хорошего…

— Но других вариантов всё равно нет. — Бересклет и сама не горела желанием знакомиться с означенным общественным заведением, однако деваться и впрямь было некуда. — Кроме того, я никогда не была в бане и понятия не имею, какой пар хороший, а какой — не очень. Мне просто нужно вымыться горячей водой.

— Батюшки, да как же вы там в своём Петрограде-то живёте-та?! — ахнула соседка с искренним ужасом, вновь всплеснув белыми руками, словно гусыня крыльями.

— Хорошо живём, с водопроводом, — вздохнула Антонина. — Вода прямо в дом поступает и течёт сразу горячая, сколько нужно. Вѣщевики замечательный нагреватель придумали, очень удобный.

— Ой, вона радость какая, вода по проводу, эка невидаль! Вот что, барышня, я вам ввечеру такую баньку истоплю, пропарю хорошенько! Вота вы разницу-то и увидите, заново родитеся, вот вам крест. И не спорьте, не спорьте! Сидор Кузьмич велели за вами приглядеть, я и сделаю как надо.

— Не стоит беспокойства, Дарья Митрофановна! Не можете же вы каждый раз ради меня так утруждаться!

— Ничего, ничего, мы всё одно и сами будем мыться, так что и не спорьте даже, барышня. Вот лучше кушайте, кушайте…

Кушать Антонине предлагалось гречневую кашу с грибами — не бог весть какой изысканности блюдо, но до того ароматное, что в ход пошла добавка. Да и голод, как известно, лучшая приправа, а путешественница с самого Петропавловска толком не ела. У соседки это вызвало умиление, и женщина явно едва сдержалась, чтобы не погладить материнским жестом новую жиличку по голове.

— Кушайте, кушайте, барышня, ну что же вы тоненькая такая, чисто прутик!

— Ну вы скажете тоже, прутик, — улыбнулась Антонина. Она всегда считала себя достаточно плотной — всё же не белоручка, да и вся их порода отличалась крепостью. Однако слова Костенковой пришлись по душе: вкусы здесь явно были иными, но столичная гостья предпочла счесть их похвалой собственному изяществу. — Ой! Что это было? — вырвалось изумлённое, когда на краю поля зрения будто бы мелькнула некая тень.

— О чём вы, барышня?

— Будто прошмыгнул кто-то…

— Мыши, проклятые, — отмахнулась та. — А ежели нет — может, суседка на вас поглядеть решил, — невозмутимо проговорила она и положила кусочек хлеба на блюдце под бочкой.

— Суседка? — с сомнением переспросила Антонина. Что-то такое вертелось в голове...

— Да дух домовый, нешто в ваших Петроградах не слыхали? — изумилась Дарья Митрофановна.

— В сказках разве что, — пробормотала девушка. — Стоит ли возмущаться мышам, если вы их так щедро подкармливаете?

— Ой, барышня, да ни одна мыша суседкиного лакомства не тронет, не выдумывайте!

Антонина порывалась высказаться о глупости подобных суеверий, но ругаться не хотелось, а переубедить Костенкову добром вряд ли получится. И к помощи и авторитету Березина не прибегнешь: блюдце тут и раньше стояло, теперь хоть понятно, для чего. Сложно поверить, что уездный исправник, да ещё отставной офицер, всерьёз принимает этакую ерунду. То ли соседка и здесь отметилась, то ли то была такая же дань уважения, как иконы в углу. Бересклет нашла это ироничным: святые образа, а под ними — призрак языческих обрядов, — и на том тему оставила.

Дарья Митрофановна оказалась не только хорошей хозяйкой, но и большим знатоком местных обычаев, порядков и обитателей. Конечно, всё это мог бы рассказать каждый житель Ново-Мариинска, в котором, как в любом другом маленьком городке, сложно было утаить нечто от соседей, и пусть поверхностно, но все друг друга знали, но зачем этого кого-то искать? Тем более соседка уже произвела приятное впечатление и к разговору была искренне расположена.

Антонина узнала, что лето здесь — короткое и холодное, и вчерашняя погода — обычное дело. Теплее бывает, но редко и ненадолго. А зима, напротив — снежная, морозная и очень длинная, так что на реке долго стоит лёд, и сообщение по морю возможно только несколько месяцев в году, тогда-то в город привозят продовольствие, какого в здешних краях не сыщешь — консервы, крупы, муку.

Многие держали птицу, а вот скотина приживалась с трудом, так что местные переняли от чукчей оленеводство. Другие промышляли рыбной ловлей, рыбы хватало и в реке, и в лимане. А кто и в шахте работал — на угольной, на другом берегу реки, или на золотых россыпях чуть подале, или на заводе.

Но даже золото не привлекало к этим местам душегубов, это Антонина уточнила особенно. Соседка повторила мнение этнографа, что преступления случались, но больше — простые, бесхитростные, и редко когда полиции приходилось ломать голову. Из не столь давнего припомнилось два случая.

Первый произошёл зимой, сразу после появления в городе Березина. Охотник Маркелов порешил друга-приятеля из-за бабы, а говорил, будто они потерялись в буран, и бедолагу задрали волки. Весь город судачил и гадал, как исправник отыскал мертвеца среди зимней тундры, да только нашёл и приволок вместе с его простреленной головой. Исправник, конечно, никому не отчитывался и ничего не говорил о том случае, только чукчи именно тогда стали называть его Умкы, а за ними и местные подхватили.

Второй приключился три года назад, когда рыбак Нелидов тишком задушил неверную жену да спрятал, пытаясь представить так, будто она к любовнику ушла, оленеводу из чукчей, но Березин быстро изобличил его безо всякого судебно-медицинского эксперта.

Имелась в Ново-Мариинске городская школа, да ещё с классом прогимназии для способных детей и ремесленными классами. Больница тоже была, вот только единственный хороший врач в прошлом году умер, осталась на весь город один фельдшер да повитуха. Ещё врач служил при поселении ссыльных на другом берегу реки, и если что серьёзное — посылали за ним, но редко. Не так уж он был хорош, да и денег много брал: лечение городских в его обязанности не входило, чем и пользовался. Оттого Дарья Митрофановна бурно радовалась, что к ним наконец прислали Бересклет. Антонина поначалу пыталась спорить, что она не врач, и объяснять, что прибыла работать в полицейское управление, помогать ловить преступников, но собеседницу не убедила. Та вежливо слушала, ахала, кивала — и вновь заводила шарманку о радости от появления врача.

Вскоре Костенкова засобиралась уходить, пообещав заглянуть вечером, чтобы позвать в баню, и посоветовав дождаться Сидора здесь: где он намеревался провести день, она не знала, не бегать же в поисках по всему городу. Но Бересклет только и успела, что подняться с места и вызваться проводить, когда в комнату ворвалась незнакомка.

Уже по одному виду её нетрудно было понять, что случилось нечто дурное или даже чудовищное. Простоволосая, растрёпанная, раскрасневшаяся и взмыленная от бега, эта нестарая, дебелая тёмно-рыжая женщина походила на тяжеловоза в пене, готового пасть от усталости.

И она действительно пала — на колени перед Антониной, тяжело добежав до неё.

— Спаси, барышня! Спаси, Христа ради! На тебя одна надежда! Спаси, Богом прошу! — заголосила она, схватила ладони остолбеневшей от неожиданности девушки и принялась осыпать их поцелуями и орошать слезами. — Спаси, святых заступников ради, заклинаю!

Бересклет бросила ошалелый взгляд на соседку, но та тоже взирала на странное явление в изумлении и не могла вымолвить ни слова, только истово мелко крестилась.

— Кого спасти?! Что случилось?! Отпустите мои руки!

— Спаси, Богом молю! — продолжила выть незнакомка, и больше ничего сказать не могла.

Антонина окинула ищущим взглядом избу в поисках хоть какой-то помощи, а потом опомнилась. С трудом вырвав одну руку у оглашенной бабы, подхватила со стола кружку с недопитым чаем и, набрав полный рот, с шумом прыснула на незваную гостью. Та поперхнулась воздухом посредине очередного заклинания, пару раз нелепо хлопнула ртом.

— Что случилось? Кого надо спасти? — строго спросила Антонина.

— Сына! — взмолилась та более связно. — Сына моего спаси! Единственный, кровиночка, деточка малая, не переживу! Спаси, барышня!

— Встаньте немедленно! — воскликнула Бересклет, понимая, что объяснять женщине свою специальность — словно об стенку горох, и чувствуя от этого огромную растерянность, которую изо всех сил старалась спрятать.

Она жутко боялась лечить живых людей. Тем более если это вопрос жизни и смерти. Тем более одна, без надёжной поддержки наставника! Но также Антонина прекрасно понимала, что не сумеет оставить без помощи ребёнка. От панической мысли, что он вообще-то может умереть у неё на руках, если дело и впрямь дрянное, стало холодно и едва не подкосились ноги, но…

— Что с сыном? Дарья Митрофановна, помогите её поднять! Кто она?

Тут очнулась и соседка, кинулась к пришелице, и в четыре руки они сумели усадить её на стул. Костенкова зачерпнула в кружку холодной воды, Антонина сунула ту в руки женщине, придерживая её ладонь, и украдкой потянулась к дару. Довольно и того, что она не сумела скрыть своей принадлежности к числу врачей, а если местные узнают, что она ещё и жiвник талантливый и хорошо обученный — вовсе житья не дадут. Это в большом городе, хоть нередко приходилось сталкиваться с невероятными просьбами — чуть ли не мертвеца поднять, — всё же можно попытаться объяснить людям, что одарённые — не значит всемогущие, талант этот был неплохим подспорьем, но ничего и никогда не решал. А здесь, в глуши, кто знает, что о чародеях думают?

Вода, а больше чары, помогли, и пришелица, Авдотья Брагина, сумела наконец внятно рассказать, что случилось. Её сын, мальчишка десяти лет, сорвался на прибрежных камнях и сломал себе правую руку, причём явно со смещением. Конечно, товарищи по играм не сумели нормально помочь, благо хоть до больницы довели, а местный фельдшер только одно и предложил — ампутацию. Что делать с такой рукой, он понятия не имел. А перепуганная мать как раз вечером слышала от кого-то, что в доме исправника вроде как докторша из столицы завелась, ну и кинулась к ней, настрого запретив калечить сына.

— Дайте мне минуту одеться.

Когда Антонина натягивала сапожки и застёгивала пальто, у неё отчаянно тряслись руки, а в голове взапуски метались параграфы из учебников и слова наставников, смешиваясь в страшную неудобоваримую кашу. Она точно знала, что изучала этот вопрос, и даже ассистировала в госпитале, но совершенно ничего не помнила. А мысль, что ей сейчас предстоит самой, одной, без помощи и руководства собирать мальчишескую руку, приводила в ужас. Отчаянно хотелось бежать не в больницу, а на пароход, и слёзно умолять капитана забрать её из этого страшного места. Причём непременно отчалить прямо сейчас, не дожидаясь окончания погрузки.

— Ведите, Авдотья, — скомандовала Бересклет, выходя в горницу с саквояжем. Она явно сумела вполне убедительно изобразить уверенность: безутешная мать воспрянула духом и помчалась к выходу.

Пути до больницы Антонина не запомнила, а то, что Дарья Митрофановна увязалась с ними, и вовсе обнаружила уже на подходе к цели — одному из каменных зданий на другом конце города. Всю дорогу девушка пыталась справиться с обуревающей паникой, успокоиться и взять себя в руки, иначе с таким тремором и начать операцию не выйдет, не то что сделать хоть что-то правильно.

Операцию. Господи, она в самом деле собиралась оперировать живого человека. Одна! А ведь даже не помнит, положила ли набор инструментов, подаренный отцом ещё когда у дочери открылся дар и стало понятно, что та хочет пойти по стопам родителя. Хорошие инструменты, замечательные инструменты, дорогие, качественные, которые она никогда не брала в руки. Отец дарил их будущему талантливому хирургу...

А материалы-то у неё есть? Шовный точно был, а остальное? Чем кость скреплять?!

Бересклет уже рысью взлетала на высокое крыльцо, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, когда в голову пришла мысль, что можно было попросить кого-то довезти их, тем более телеги попадались. Но что уж, хороша ложка к обеду!

У тяжёлой рассохшейся двери курил дрянные, едкие папиросы хмурый сутулый мужик высокого роста, нескладный, весь чёрный, помятый и обносившийся. Антонина бы и внимания на него не обратила, если бы не засаленный белый халат.

— Вы фельдшер? — спросила, хмурясь.

— Ну, — буркнул тот.

— А где пациент? И почему вы здесь?!

Возникло жуткое подозрение, что мальчик умер, пока его мать бегала за Антониной. Но больше испугало не оно, а робкая надежда именно на такой исход: тогда бы не пришлось ничего решать. Испугала, а потом — разозлила, потому что отступать перед трудностями Бересклет не привыкла.

— Да там, — фельдшер махнул рукой.

— А вы почему тут?

— Так эта припадошная велела не трогать, — он дёрнул плечом.

— И что, вы даже кровь не остановили?! — возмутилась Антонина. Злость её от этого открытия распухла и начала потихоньку выдавливать страх, только девушка уже не обратила на это внимания.

— Мне чё, больше всех надо? — скривился он. — Сказали не лезть.

— Ах, вы всегда делаете то, что вам сказали? Тогда бегом марш мыть руки! Будете мне ассистировать!

— Чёйта? Вот мне ещё девка какая-то указывать станет! — выцедил он и выпустил клуб вонючего дыма Антонине в лицо.

Та отшатнулась, уловила гаденькую ухмылку и в первый момент задохнулась от негодования и обиды. Глубоко вдохнула, благо дым уже рассеялся на ветру, вознамерилась выдать гневную тираду о долге и обязательствах… А потом споткнулась о всё ту же ухмылку и презрительный взгляд, и осеклась.

— Что ж, воля ваша, — коротко бросила она. — Авдотья, покажите, где вы сына оставили?

— Но как же… — пробормотала та. Обе женщины неловко переминались с ноги на ногу и в спор не лезли.

Это неприятно царапнуло. Мать так отчаянно бросилась спасать своего сына, а против подобного равнодушия — и слова не сказала.

— А с ним пусть Березин разбирается, — бросила Бересклет, всем весом налегая на тяжёлую дверь.

— Зря вы так, барышня, Артём — Ларина родня, градоначальника нашего, тот его во Владивосток аж снаряжал учиться, тутошний он, выучился вот… — забормотала Авдотья, показывая дорогу по коридору.

— Ему же хуже, — сухо уронила Антонина.

Пострадавший обнаружился в небольшой комнате аж с тремя большими окнами на разные стороны — нечто неслыханное по местным меркам, — но всё равно достаточно тёмной, облака с неба никуда не делись. Кажется, это была операционная, но от её вида кого-то из институтских профессоров постарше мог бы хватить удар. Грязные окна, всюду пыль. Холодно и стыло — непонятно, сколько здесь вообще не топили. Операционный стол, на котором лежал мальчишка, по краям побила ржа.

Пациент был бледным в синеву, но оставался в сознании, и по крайней мере кровь ему всё-таки остановили: на плече раскуроченной руки затянули жгут. Над мальчиком рыдали две перепуганные девицы постарше и неловко мял в руках шапку щуплый мужичок с козлиной бородой и влажными серыми глазами. Что с рукой у пострадавшего в самом деле беда — издалека видать.

Антонина поджала губы, но выговаривать за состояние операционной было некому. И приводить её в порядок, кажется, тоже.

Стоило начать составлять в голове список необходимых действий, и опускались руки. Бересклет привыкла к другим условиям и другой работе, она ведь не военный медик, чтобы быть готовой к любым обстоятельствам! И ладно бы ей пришлось вскрывать здесь труп, но лечить живого ребёнка? Дар поможет обезболить, если постараться — избежать заражения, ещё что-то по мелочи подлатать, но — и только! Всё остальное предстояло решить ей самой. Как-то. И это если в худо-бедно обустроенной операционной, а здесь…

Антонина не знала здесь ничего и никого, не понимала даже, где взять воду, но осознавала: если просто стоять посреди комнаты и глупо хлопать глазами, ничего хорошего не выйдет. Требовалось с чего-то начать, и она начала со своего пальто, вопросов и поиска запасов.

Присутствующие оказались роднёй мальчишки — отец и старшие сёстры. Все они тряслись, все с тревогой и сомнением наблюдали за столичной девицей, которая принялась осматривать шкафы в поисках чего-то, что могло пригодиться. Первым таким оказался платяной шкаф, куда Антонина пристроила пальто, шарф и берет, благо плечики имелись, а пыли внутри как будто не наблюдалось.

— Вы хотите попытаться сохранить мальчику руку? Тогда действуем так. — В отсутствие нормальных помощников Бересклет предпочла воспользоваться теми руками, которые оказались доступны.

Семейство Брагиных заметно растерялось, но перечить не посмело то ли от неожиданности, а то ли от отчаяния — было видно, насколько все раздавлены трагедией. А там и бойкая Дарья Митрофановна поддержала порыв, так что уже через полчаса операционная изменилась.

Нашёлся гипс, и многоразовые шприцы, и — слава богу! — многие операционные материалы, включая паршивые бинты. Но главное — спицы и аппарат для фиксации. Совсем простой, стержневой, новые веяния и последние открытия до здешней глуши не добрались, и невесть когда ещё доберутся, однако он был и задачу выполнить мог, особенно если правильно поставить и добавить гипсовую повязку покрепче, не жалея.

Обнаружились тёмные стеклянные аптечные пузырьки и порошки в бумажных кульках, но выискивать среди них нужные и проверять сохранность было некогда, тут стоило полагаться на собственные запасы. Спирта не нашлось, эфира тем более, да и белья никакого тоже, но всё равно условия оказались куда лучше, чем виделось в первый момент.

На примусе позвякивали в кипящей воде с содой инструменты и спицы, будущий пациент лишился рубашки и крепко уснул под чарами жiвницы: родня вряд ли могла сейчас отмечать подобные мелочи, и Антонина махнула рукой на скрытность.

Авдотья тщательно отмыла столик для инструментов и ещё один, на котором Антонина уже расставила свои богатства. Сама девушка аккуратно собрала волосы, надела халат — благо пара была с собой, потому что они в любом случае требовались для работы.

Брагин-старший приволок откуда-то газовый фонарь и пару керосиновых ламп, первый приладил на крюк над столом, на котором должна была висеть лампа, а горелки попроще расставили на столиках — один рядом с инструментами, второй у головы пациента. Плохо и неправильно, но лучше так, чем маяться вовсе без света.

То ли от энергичной деятельности, то ли от злости и стычки с фельдшером у Бересклет перестали трястись руки, но эта малая радость почти не успокаивала. У мальчика случился классический, как в учебнике, диафизарный перелом предплечья: обе кости в средней части, локтевая распорола плоть и выступила наружу. Рука, конечно, не шейка бедра и не позвоночник, но это сомнительное утешение не могло прогнать страх, и тщательная подготовка будущего операционного поля лишь усугубляла его: чем внимательнее девушка рассматривала рану, тем больше плодилось сомнений и вопросов.

В голове, словно заевшая граммофонная пластинка, вертелся план будущей операции. Притом Антонина не сомневалась, что забыла и не учла нечто важное и всё непременно закончится катастрофой, но держалась старого принципа: глаза боятся — руки делают.

Бересклет разложила простерилизованные инструменты прямо на столике, перед этим с особым тщанием ещё раз протёртом нашатырём, нашедшимся в запасах, тщательно отмыла руки: методы асептики в институте преподавали всем. И поняла, что дольше оттягивать невозможно, пора уже подойти к пациенту и… что-то с ним сделать.

Антонина на мгновение зажмурилась, закусив губу, глубоко вздохнула и подошла к столу.

Мальчику повезло, что кость сломалась без множества осколков, а сместившись — не задела крупные сосуды. А ещё в том, что Бересклет очень хорошо училась, и программа в институте была весьма обширной. И, конечно, в том, что она не могла оставить человека без помощи.

Антонина совершенно потеряла счёт времени и не сумела бы сказать, сколько провела над мальчишкой. Отчаянно не хватало кого-то многоопытного и мудрого, кто мог бы солидно кивать, одобряя её действия, и осторожно подталкивать в нужном направлении в мгновения сомнений. А ещё — лишних рук ассистента, но дар в чём-то сумел их заменить, а в чём-то оказался гораздо полезнее: указывал сосуды и совсем незаметные ниточки нервов, заставлял мышцы пациента расслабиться, а кровь — замедлить ток.

Если поначалу сердце отчаянно стучало в ушах от страха, то постепенно — помаленьку, незаметно, с каждым движением рук и каплей силы, — всё прошло. Сомнения никуда не пропали, но вынужденно затаились, как ночной зверь ярким полднем. Слишком сосредоточена была Антонина, так что им попросту не осталось места.

Итог оказался, на взгляд Бересклет, выше всяких похвал и уж точно куда лучше того, что рисовало воображение в самом начале. Дар подсказывал, что спицы встали как надо, повязка вышла — на загляденье, пусть торчащие из гипса железки и выглядели весьма зловеще.

Вновь проверив состояние мальчишки и убедившись, что тот всё ещё крепко спит, Антонина вышла из операционной с улыбкой. Снаружи к ней шагнула бледно-зелёная от страха Авдотья, пришлось спешно заверять, что всё прошло успешно, теперь пострадавшему нужен только покой и хорошее питание. Лучше бы мальчику остаться под приглядом врача на несколько дней, но больница находилась в плачевном состоянии, так что пусть отправляется домой. Да Антонина и сама не пылала желанием перебираться в сырой каменный мешок, пропахший прелым лаком, плесенью и унынием.

Пока говорила, Бересклет успела отметить, что в коридоре толчётся куда больше народу, чем нужно и тем более допустимо, но предпринять по этому поводу уже ничего не успела. Мир вокруг медленно куда-то поплыл, отдаляясь и словно бы расширяясь, голоса стали гулкими и неразборчивыми. Девушка испуганно взмахнула рукой, пытаясь ухватиться за близкую стену — и осела на пол без чувств.

— Померла! — ахнула в воцарившейся тишине Авдотья.

— Да бог с тобой, что ты говоришь такое! — зашикал кто-то ещё, вовсе уж посторонний. — Накликаешь!

Ещё один из зевак запоздало опомнился, шагнул к упавшей девушке, но тут всех бесцеремонно раздвинул в стороны короткий приказ Березина:

— Разойдись!

Голоса тот привычно не повышал, но и от его спокойного тона мало кто мог тотчас же не взять под козырёк. В больничном коридоре таковых не нашлось.

***

О том, что приехал доктор, и доктор этот — щуплая девица возмутительно юных лет, весь город узнал ещё вчера вечером, это оказалось главной новостью не только дня, но и недели, даже, может быть, месяца. Не удивительно: пароход прибывает по расписанию, в одно и то же время с одними и теми же грузами. К этнографам и прочим учёным пришельцам давно привыкли, к шахтёрам — тем более, а тут — новое лицо, да ещё какое приметное!

Обсуждали новость больше как анекдот, никто и не думал обращаться к ней за помощью. К прошлому-то долго привыкали, приученные обходиться по старинке, народными средствами, но тот был солидный мужчина в очках и при аккуратной бородке, а тут… Юбка едва колени прикрывает, одно слово — вертихвостка! Какой это доктор? И хотя большинство горожан за всю свою жизнь и видели-то всего двух врачей, но были твёрдо уверены: они выглядят совсем не так, как Бересклет.

Очень быстро у горожан родилась связная и более близкая им версия: что к Березину приехала невеста. А что докторша — ну так у всех свои недостатки, бывает. Приучится к хозяйству, нормальной женщиной станет, а там, как дитё родится, может, чего на костях и осядет. Потому переезд исправника в избу приятеля, такого же бобыля, восприняли с одобрением: и верно, нечего до свадьбы вместе жить, чай не нехристи местные.

Сидору всё это сообщил первый же встреченный утром горожанин, притом с радостью и из самых лучших побуждений: поздравлял и спрашивал, когда свадьба, и почти каждый следующий прохожий норовил поинтересоваться тем же. Оставалось лишь недовольно морщиться и отмахиваться, ничего не отвечая. Объяснять всем и каждому и доказывать — себе дороже, всё одно не поверят.

Пусть и не именно таких, но Березин ожидал от приезда судебно-медицинского эксперта неприятностей и ничего кроме них. А чего ещё ждать от молодой девушки из столицы, которая добровольно согласилась сюда перебраться? То ли безумная суфражистка, то ли всеобщая благодетельница и мать-Тереза, несущая дикарям просвещение, и неизвестно, что хуже.

Ожидал Сидор всего этого, впрочем, без огонька, да и запамятовал быстро. О том, что к нему в помощь шлют некую Антонину Фёдоровну Бересклет, специалиста хорошего и надёжного, сообщили больше двух месяцев назад, но почти сразу после этого произошла очередная стычка чукотских охотников с городскими, Сидору пришлось их примирять, быстро стало не до новостей. Когда там этот эксперт ещё доберётся, и то, может, передумает по дороге!

Возражать против приказа Сидор не стал бы. Приказ есть приказ — это во-первых, а во-вторых, глядишь, и пользу какую принесёт. Это обычно в Ново-Мариинске можно обойтись без эксперта, но если вдруг раз в год понадобится — то лучше пусть будет свой, хоть и плохонький, но под рукой, чем ближайший в Петропавловске, куда зимой попробуй добраться. Да и в остальном… Люди умирали, и не всегда от старости или при свидетелях, и попробуй установи без понимания — не то он сам упал и головой ударился, не то столкнули, а не то камнем чья-то рука приголубила.

Но при виде Антонины Сидору сделалось тоскливо и тошно, потому что лучше бы и впрямь суфражистка. «Помрёт», — была его первая мысль.

Помрёт, и будет это на его совести. А уж когда стало ясно, что не однофамилица, а родная дочь ныне покойного хирурга, которому Березин был по гроб жизни обязан, выбора не осталось вовсе. Следовало как-нибудь сделать так, чтобы девица дотянула до весны и сумела отплыть на «Северном» обратно в свой Петроград, потому что нужда нуждой, но… Тонкая как веточка, городская до кончиков ногтей, куда её принесло? Деньги зарабатывать приехала, придумала тоже!

Высказывать всё это упрямице Сидор не стал, без толку, но в мыслях прикинул, как добиться того, чтобы Бересклет выжила, и первым делом отправился просить соседку о помощи по дому. Не забесплатно, само собой — у всех и в собственных домах дел по горло, чтобы ещё просто так какой-то хилой посторонней девице помогать. Конечно, этакая забота лишь укрепила слухи, но пустая болтовня его не волновала.

Сегодня Березин поднялся с рассветом: надо было успеть на лодку до того берега реки, которая возила шахтёров, давно собирался. Поселение ссыльных держалось особняком и, вообще-то, к городу никак не относилось, но он считал своим долгом приглядывать. Это давалось тем проще, что начальником там стоял отставной артиллерист, как и сам Сидор, только Мельник служил не на западе в Великую, а на этом краю страны в Восточную войну. Два отставных офицера быстро нашли общий язык и незаметно сдружились, составляя почти противоположность во всём остальном.

Крепкий, сухощавый, с военной выправкой и залысинами среди коротко остриженных русых волос, Василий отличался молодцеватостью и на свои пятьдесят не выглядел, даже несмотря на шрам на левом виске и затянутый бельмом глаз, а Березин с ранней сединой — напротив, казался куда старше своих лет. Кроме того, Мельник отличался дружелюбием, лёгким нравом, был общителен, давно и счастливо женат, причём супруга отвергла предложение остаться в более благоприятных условиях и отбыла вслед за мужем, и теперь небезуспешно пыталась создавать семейный уют здесь, среди холодов и ссыльнопоселенцев. Оба сына этой четы учились в Петропавловске и проблем не доставляли, вызывая у отца законную гордость.

Конечно, на другом берегу лимана уже знали главную городскую новость — по воздуху она перелетела, что ли? — и Мельник первым делом спросил у гостя, правда ли, что к тому приехала невеста. Тут Сидор, конечно, уже не сдержался и послал его по матери — наедине можно, — но приятель не обиделся, рассмеялся и налил гостю в качестве извинения хорошего кофе. Большая ценность и редкость в здешних краях, Березин хотя и не был любителем напитка, но жест оценил и извинения принял.

В остальном, как и следовало ожидать, за неделю, минувшую с прошлого визита, ничего не изменилось, тишина и покой — и в поселении, и в угольной шахте, и на золотых россыпях чуть дальше к востоку, и на аффинажном заводе. Да ещё у Мельника имелись свои дела, так что долго задерживать гостя он не стал, а тот и сам спешил: волновался о хозяйстве, взбаламученном новой фигурой. К счастью, Виктор сумел воздержаться от шуток о спешке к возлюбленной в объятья.

По возвращении в Ново-Мариинск Сидор какое-то время провёл в порту, в том числе с капитаном «Северного», а после выяснил, что спешил не напрасно и не зря воспользовался хорошим отношением начальника поселения, попросив катер: весь город гудел от нового трагического происшествия и судачил об отчаянии, в которое впала Авдотья, механика Брагина жена, если ринулась за помощью к столичной девице. Почти все были уверены, что мальчишку Бересклет уморит.

Решив не тратить время на опрос сплетников, Сидор напрямую двинулся в больницу, где нашёл операцию в разгаре, семейство Брагиных — в ужасе, и десяток праздношатающихся зевак — в предвкушении. Уездному исправнику охотно объяснили, что Митька с приятелями убежал ловить рыбу с бережка, а там на камнях поскользнулся и неудачно упал и сломал руку. Конечно, кое-кто попытался преувеличить, и пацан выходил весь целиком на куски поломанный, но болтуна нашлось кому осадить и поправить.

Пока всё выяснялось, на пороге операционной возникла и сама героиня дня. Она вроде бы улыбалась, но Сидор отметил и другое: бледность, круги под глазами, которых ещё вчера не было, тик нижнего века и лёгкое пошатывание, так что когда Антонина осела прямо у двери, не удивился. Подошёл, опустился на одно колено рядом с девушкой, нащупал жилку на шее.

— В обмороке она, не голоси, — велел Авдотье и аккуратно подобрал бесчувственного эксперта на руки. В огромных ручищах Березина девушка показалась особенно хрупкой и маленькой, словно фарфоровая кукла. — Осип, пригляди тут, — бросил он, высмотрев в небольшой толпе самого достойного доверия человека.

Осип Осипович Хорватов раньше преподавал в школе литературу и языки. Подслеповатый, слабый голосом и здоровьем, с бойкими учениками он уже не справлялся и потому службу оставил, но сохранял прежние спокойствие и рассудительность, а главное — пользовался заслуженным уважением среди горожан.

Лучше всего было, конечно, отвезти Антонину домой, но Сидор прекрасно понимал, как будет выглядеть со стороны с девицей в охапке и сколько всего присочинят языкастые горожане. И ему такого не надо, и ей — тем более, так что мужчина шагнул в операционную и ногой прикрыл за собой дверь. Огляделся.

Стол оказался занят спящим мальчишкой, но нашёлся ещё облезлый трёхногий табурет, приткнувшийся в углу между стеной и пустым железным шкафом с грязными стеклянными дверцами. Конечно, пыльный. Сидор подошел, навалился на него коленом, проверяя, не развалится ли. Тот душераздирающе, мучительно скрипнул, но устоял.

Березин пару секунд поколебался. Девушка весила немного, но побольше, чем виделось на глаз. Кажется, в ней присутствовал не только воздух, обёрнутый тонким платьицем, и не хотелось, чтобы всё это вновь загремело на пол. Да и, что греха таить, интересно оказалось рассмотреть узкое лицо внимательнее, не говоря уже о том, что давненько ему не приходилось носить на руках юных привлекательных барышень.

Наконец он решил рискнуть и усадил своего эксперта на табурет, прислонив к углу, а сам принялся искать, чем бы аккуратно привести Антонину в чувство. Оплеухой не рискнул: он умел соизмерять силу, но тут боялся, что даже его «аккуратно» окажется чересчур. Повезло быстро, на видном месте стоял флакончик нашатырного спирта с соответствующей биркой, да и вода имелась.

Антонина, очнувшись, протестующе дёрнулась, пытаясь увернуться от вонючей ватки под носом, ударилась затылком о шкаф, отчего тот звякнул, охнула и открыла глаза, растерянно уставилась на сидящего перед ней на корточках мужчину, не понимая, где находится и что происходит.

— Как вы? — спросил Сидор.

— А что случилось? — пробормотала Бересклет, обводя взглядом помещение. — Мальчик! — ахнула она и попыталась вскочить, но ноги подломились, и стул подозрительно хрустнул под осевшей на него девушкой.

— Нормально. Я глянул, спит, — отмахнулся Березин, поднялся и протянул мятую жестяную кружку, которую добрые люди принесли вместе с тазами и вёдрами, чтобы черпать воду. — Пейте.

Антонина не стала возражать, сделала несколько больших глотков, потихоньку приходя в себя. Вспомнилось, что операция закончилась успешно, она даже вышла к ожидающей родне, а потом…

— Я что, в обморок грохнулась? — пробормотала растерянно. — Слава богу, не над мальчишкой!

— Идёмте, провожу домой. — Сидор протянул огромную лапищу.

Отказываться от помощи девушка не стала, уцепилась за широкую ладонь обеими руками и осторожно поднялась на всё ещё нетвёрдые ноги. Голова опять закружилась, Антонину повело в сторону, но мужчина успел подхватить её под локоть, а через пару мгновений дурнота схлынула.

— Вы жiвница, что ли? Выложились? — уточнил Березин, хмурясь и не спеша выпускать. Тоненькая, бледная — в чём душа держится! Хоть плюй на длинные языки и правда неси к дому.

— Жiвница, — созналась она, — только не говорите никому. И не в том дело, я не от растраты сил. Просто… устала, — пробормотала запнувшись. Не жаловаться же постороннему человеку на собственные страхи, правда! Тем более когда самое ужасное позади и всё окончилось благополучно. Хотелось в это верить. — Сидор Кузьмич, отчего в больнице такой ужасный беспорядок? И фельдшер этот ещё… Он отказался ассистировать, хотя это его прямая обязанность!

— Идёмте, — вздохнул Сидор. — Вам надо поесть и выпить горячего чаю, а это всё потерпит.

— Да, вы правы, — пришлось нехотя признать.

Было что спросить у исправника, было на что пожаловаться и чего попросить, но это и вправду терпело. А отдохнуть сейчас действительно стоило, что особенно стало заметно, когда Березин убрал руки: стоять без поддержки получалось с трудом.

Как она вообще операцию-то выдержала?

Бересклет сделала пару нетвёрдых шагов под бдительным присмотром готового подхватить Сидора, чувствуя себя учащимся ходить ребёнком под взглядом ответственного родителя. Эта мысль вызвала досаду, но неожиданно придала сил, и до операционного стола девушка добралась. Ещё раз проведала пациента и обратилась к начальнику:

— Надо как-то устроить, чтобы его аккуратно отнесли домой и уложили. Ему бы, по-хорошему, в больнице полежать под присмотром врача, но не в этом же склепе…

Антонина знала ещё один вариант, взять мальчика к себе, но озвучивать его малодушно не стала: одно дело оказать срочную помощь там, где больше некому, а другое — брать на себя постоянную заботу о чужом больном ребёнке, тем более в чужом доме, да ещё свалив большую часть забот на Дарью Митрофановну!

— Брагины приглядят, — уверенно отмахнулся Сидор и первым шагнул к выходу.

Не слишком-то вежливо, но Антонина была искренне за это благодарна: он отвлёк на себя внимание взволнованных горожан и с ходу принялся коротко и чётко раздавать указания. На Бересклет за его плечом, конечно, поглядывали с любопытством, но зато никто не отважился наседать на неё с вопросами. Даже перепуганная Авдотья, которую железки, торчащие из руки отпрыска, напугали, кажется, ещё сильнее сломанной руки. Женщина охала и ахала, не решаясь в чём-то обвинить молоденькую петроградку. А уж резкое Сидорово: «Тронете — без руки останется» вовсе отбило желание оспаривать лечение. Антонина опасалась, что это ненадолго, но сил пускаться в объяснения не было.

Вообще, ей очень хотелось вернуться на табурет, прислониться к холодной пыльной стене, прикрыть глаза и хотя бы четверть часа провести в тишине, но приходилось держаться. И так уже произвела впечатление на горожан своим обмороком, не стоило усугублять. В конце концов, ей среди них жить!

К счастью, Березин точно знал, что нужно делать, и командовал уверенно, Антонине оставалось лишь кивать с умным видом и помалкивать. Сообщил, что мальчика нужно аккуратно доставить домой на носилках и ни в коем случае не класть в телегу, чтобы не растрясло, и тут же пристроил к делу пару подвернувшихся зевак покрепче. Остальные поспешили убраться от греха подальше, чтобы исправник не нашёл занятия и им. Спокойно, очень строго и веско он изложил Брагиным правила ухода за сыном, включая желаемую еду, отдельно подчеркнув, что в случае сильных болей или жара нельзя предпринимать что-то самостоятельно, нужно обращаться напрямую к доктору, иначе угробят ребёнка. Кажется, супруги прониклись, или уж всяко — напугались так, что побледнели ещё сильнее.

Разобравшись с делами здесь, Сидор проследил, чтобы подопечная оделась, повёл её наружу, где подсадил на телегу и забрался сам. Когда и кого он успел отправить за повозкой, Антонина не заметила, но очень обрадовалась, что не придётся идти обратно пешком. Если бы ещё не так трясло и было куда прислониться в дороге, она почувствовала бы себя счастливой, но не к исправнику же приваливаться! Хоть и заманчиво: большой, тёплый.

Вскоре вчерашняя сцена повторилась. Снова Антонина без сил сидела у стола, рассеянно оглядывая комнату, снова исправник возился с примусом, чтобы согреть воду. Каша вместе с печью ещё не успела до конца остыть, так что её и греть не пришлось. Есть совсем не хотелось, но в конце концов удалось сторговаться на паре ложек, потому что мужчина настаивал.

— Сидор Кузьмич, — когда оба поели, и очередь дошла до сладкого чая, Бересклет решила, что самое время начать важный разговор, — а где предполагается помещать морг? Я же правильно понимаю, что его в городе нет?

— В больнице был, — возразил он задумчиво.

— Эта больница!.. — Антонина только неодобрительно скривилась.

— Здание крепкое и оно есть, — отозвался Березин. — Привести в порядок — дело нетрудное.

— А прямо здесь нельзя устроить? Есть же пустующие помещения, так хоть бы прозекторскую, чтобы через весь город не бегать...

— Холодные, — коротко пояснил он. — Зимой не протопить, а в больнице есть отопление. Может, даже исправное, проверить надо.

— Только я тогда не отделаюсь от обязанностей здешнего врача, — тоскливо протянула Бересклет, понимая, что убедительные возражения иссякли.

— У вас хорошо вышло.

— Да уж, хорошо! — Антонина нервически передёрнула плечами, вспомнив операцию, и крепче вцепилась в кружку обеими руками. — Чудо, что от страха не умерла… А это просто перелом был! Не дай бог, что серьёзнее случится и полостную делать придётся! До сих пор трясёт, как вспомню. — Она потёрла палец о палец. Те впрямь заметно подрагивали. — А если я где-то напортачила и мальчик не выздоровеет? Вдруг он даже в себя не придёт?.. Нет, не хочу. Не хочу и не стану! — она упрямо тряхнула головой под задумчивым взглядом Сидора.

— Но Митьке помогли.

— Не могла же я отказать в помощи раненому ребёнку!

— А кому сможете? — с лёгкой, но отчётливой насмешкой уточнил Сидор. Не дождался ответа от насупившейся девушки, опять тихо хмыкнул в бороду и продолжил: — Как отдохнёте, осмотрим здание. Морг, операционную, остальное, котёл умельцы глянут. Пока лето, можно и материалы из Петропавловска выписать, и по медицине ещё что нужное: пароходы ещё будут, да и баржи на шахту идут. А потом до весны ничего. Если врача пришлют, всяко не раньше осени, он уже не сможет ничего сделать.

— Хорошо, — не стала спорить Антонина. Оба понимали, что врача, скорее всего, не пришлют. — А с фельдшером как быть? Мне сказали, что он градоначальнику родственник и вообще неприкасаемый, но тогда уж пусть и не суётся! Из больницы растащено всё, что может пригодиться в других местах — материалов многих нет, мебели. Это что же, мы сейчас новое выпишем, а он опять стащит? А там и мой саквояж, а в нём ценные средства...

— Разберусь, — уверенно пресёк её волнения Сидор.

— А если сегодня кто-то ещё придёт? А я тут?..

— Не придёт. Ещё долго никто не придёт, не волнуйтесь, — отмахнулся он со смешком.

— Почему? — опешила она.

— Вы девушка. Авдотья за сына перепугалась и куда угодно пошла бы, лишь бы его не калечить, а с чем попроще предпочтут сами справиться.

Он не стал сообщать, что молва их уже поженила и к Бересклет не сунутся даже те, кто в другой ситуации воспользовался бы визитом к врачу как поводом для знакомства с привлекательной девушкой. Не хватало ещё сплетни пересказывать! Обидеть же её в любом случае не посмеют. Березина в городе не считали своим, слишком недавно он здесь поселился, но уважали и побаивались. Поначалу кое-кто пытался задирать, но Сидор от драки не бегал, и самые бойкие быстро ощутили крепость и силу пудовых кулаков уездного исправника. Запомнили с первого раза.

— Что, все местные предпочтут? — В Антонине сказанное вызвало противоречивые чувства: с одной стороны, и хорошо, что не пойдут, она не хотела брать на себя обязанности врача, меньше ответственности — меньше встреч с собственными страхами, а с другой — обидно, что это только из-за недоверия и пренебрежения к молодой девушке.

— Большинство, — проявил дипломатичность исправник, чем вызвал у собеседницы ещё один вздох.

Повисла тишина. Бересклет вспоминала операцию, отходила от пережитого ужаса и раздумывала, чем помогать мальчишке, если вдруг станет хуже, но всё это — вяло. Наверное, обморок случился не от одного только испуга, всему виной сложная дорога, от которой не удалось толком отдохнуть.

— Скажите, Сидор Кузьмич, а как вы один со всем уездом управляетесь? — нарушила молчание Антонина. — Он же судя по карте большой, а вы говорите — один в управлении.

В ответном взгляде почудилось сочувствие, но сейчас насмешничать Березин не стал, пояснил спокойно:

— Уезд большой, людей нет. Здесь мало русских, а у чукчей свои порядки. Есть посёлок Марково вверх по реке, там свой городовой. В моём подчинении, да только виделись мы один раз случайно, туда пути — две недели при удаче. По берегу залива ещё несколько крошечных посёлков, куда только по воде и доберёшься, в Провидении есть городовой, но с тем я и вовсе не знаком. А остальное — чукотские поселения вдоль океана, в глубине материка одни стоянки кочевников и встретишь, по две-три яранги, редко больше, на кой там полиция?

— Как же здесь люди живут? Особенно зимой. Зимой же никакого сообщения нет? — спросила она с содроганием.

— Живут. — Сидор вновь пожал плечами и больше ничего не сказал, остальное Антонина додумала сама: скоро ей предстоит узнать это на личном опыте. И хорошо, если удастся пережить.

Глава 3. Ръэнут тъылыркын?

«Что случилось?» — чукотск.

Привыкание к новому городу и новой жизни у Бересклет шло медленно и трудно, но — шло. Сильнее всего расстраивало отсутствие новостей: несмотря на налаженную связь, передавали только самое важное и по делу, к которому мировые события не относились. Да и единственная библиотека, работающая при школе, оказалась весьма скудной на развлечения. Художественные книги или прочитанные, или неинтересные, по медицине — азы, из простого, только пару справочников и удалось выбрать.

С исследованиями тоже не ладилось. Темы бродили вокруг в изобилии, одна беда: материала не собрать. До трупов Антонину допускали неохотно, мёртвых чукчей она и вовсе не видела ни разу — те хоронили покойников по своим обрядам в тундре, а покидать город девушка одна боялась. Тем более и языка она не знала, даже если не заблудится, встретит местных и те отнесутся дружелюбно — разговора всё равно не выйдет.

С тоски Бересклет даже взялась шить по вечерам, и за минувший месяц не спеша скроила себе простую юбку и пару рубашек для дома, чтобы не тереть хорошие платья, потом — исподнее и принялась вышивать салфетки, благо хоть в простом полотне недостатка не было, его привозили, и преизрядно. Стоило все дорого, но терпимо, а готовое платье не продавали тем более — все шили. Либо сами, либо у нескольких мастериц.

Антонина привыкла к дому, научилась растапливать печь, приловчилась готовить. До сих пор не сжилась только с дощатой будкой за домом и с баней. После первого раза, когда Дарья Митрофановна воплотила в жизнь угрозу «хорошенько попарить», Бересклет, конечно, выжила и отмылась начисто, до скрипа, но на другой раз вежливо и твёрдо отказалась от некоторых частей программы, хотя мыться всё же ходила к соседям. Последней, когда все уже закончили и, как ворчала Дарья Митрофановна, «пару никакого не осталось, что за баня!»

Привыкла к блюдечку под стулом и другим суевериям. Березин в борьбе за просвещение не помог, посоветовал не обращать внимания, и Антонина вскоре сумела выкинуть эту мелочь из головы. Вспоминала только тогда, когда мерещилось какое-то шевеление и серые тени. Не иначе — игра отсветов в глухом углу, потому что крупновато для мышей и не похоже на крыс. Грызунов в избе девушка вообще не видела и не слышала, отчего очень восхищалась их скрытностью, не верила, что их может не быть.

Предсказание Сидора об отношении горожан сбылось, к Антонине не потянулась вереница страждущих — даже тогда, когда и стоило бы обратиться к врачу. Благополучное выздоровление первого и единственного пациента ничего не изменило, разве что сняло громадный груз беспокойства с плеч девушки: рука зажила и потихоньку восстанавливалась. Единственный раз Бересклет порывалась помочь простудившемуся рыбаку, но в ответ наслушалась такого, что больше и пытаться не стала. Совесть порой покусывала, но с ней легко удалось сладить: насильно мил не будешь.

Как и договаривались, Березин помог навести порядок в больнице. Она оказалась совсем небольшой, на двух этажах уместилось всего полтора десятка помещений, считая пару чуланов, да морг с топочной в подвале, к счастью, на разных концах здания. Починили и поправили окна, проверили паровой котёл в подвале, привели в порядок водопровод, который здесь, к огромному облегчению Антонины, имелся, пусть и без нагревателя. Собрали основную грязь и пыль, раздобыли какую-никакую мебель, грубое сероватое постельное бельё и много других мелочей. Операционная, две палаты рядом с ней, приёмный кабинет врача и морг пусть не вызывали восторга, но и не повергали больше своим видом в отчаяние: можно работать, можно размещать людей.

Антонина долго раздумывала над тем, что попросить для больницы, хотя бы из первостепенно важного, и составляла список, потом ещё старательнее сокращала и вычёркивала, затем — вписывала обратно, но наконец определилась. Она знать не знала, сколько всё это могло стоить в Петропавловске и было ли там вообще. Березин не ограничивал её в тратах, но здравый смысл подсказывал, что стоит поумерить пыл. Однако микроскоп она всё же попросила, он и для судебно-медицинского эксперта незаменим.

Немного пришлось поработать и по специальности, что Антонина встретила с облегчением.

Умер от воспаления лёгких мужчина, которому она предлагала помощь, и хотя было его жаль, но куда больше в её чувствах было облегчения. Могли бы и в сглазе обвинить, и ещё бес знает в чём, со здешними-то суевериями! Благодарить за это, конечно, стоило не сознательность горожан, а собственную привычку не бросаться словами. Пусть и предполагала такой исход, но Антонина не стала запугивать больного возможной смертью, так что, даже если кто-то знал о её предложении помочь, к этому случаю не привязали.

Больной старик скончался от апоплексического удара. Здесь родня брюзжала, что нечего лезть к покойному, но хватило одного строгого взгляда Березина и его короткого «положено». К счастью, там удалось обойтись без вскрытия, одним осмотром. Старик давно болел, и это был лишь закономерный итог.

Произошла и пара более занятных случаев: в сети попался недавний утопленник в русской одежде, а ещё один охотник обвинял другого в нападении и в качестве свидетельства предъявлял лёгкое ранение бедра.

Первого в конце концов удалось опознать, это оказался рыбак Грущенко, славный своей привычкой закладывать за воротник перед выходом на промысел: уверял, что так рыба лучше клюёт. И до поры ему везло, но что-то пошло не так. Из повреждений на теле нашлись только следы от сети: по всей видимости, пьяный рыбак вывалился из лодки, запутался, да так и утоп. Жуткая смерть, никого, однако, не удивившая: рано или поздно подобным должно было кончиться, с рекой — по мнению остальных рыбаков — шутки плохи, не меньше, чем с морем.

С раненым всё оказалось ещё интереснее, потому что Антонина установила самострел. Отнекивался охотник недолго и вскоре сознался Сидору, что хотел подставить более удачливого соперника. Для разнообразия не из-за женщины, а из-за богатой добычи. После этого горожане начали поглядывать на Бересклет иначе, с некоторой задумчивостью, но по-прежнему не спешили идти за помощью.

Жаловаться на отношение Антонина, тем не менее, не стала бы, в глухом углу приезжую могли встретить в штыки, а здесь приняли мирно. Своей не считали, но надо ли ей такое? Вряд ли она задержится тут надолго.

Друзей за минувший с приезда месяц не наметилось, но беда была в самой Бересклет. Она и дома не со многими общалась, хватало сестёр, и просто не умела заводить приятельские отношения — оттого, может, и училась особенно хорошо. Всё общение по душам — несколько писем, которые ещё, бог знает, когда доберутся, да отправленная родным телеграмма с сообщением о том, что добралась и устроилась благополучно. И той не было бы, если бы не протекция Березина: для личных нужд телеграф использовали крайне редко.

Была, конечно, добрая женщина Дарья Митрофановна, но они, хотя отлично ладили и симпатизировали друг другу, для дружбы и задушевных, откровенных бесед были слишком разными. Словно два дальних берега, соприкасались лишь в малом и по необходимости: мостом послужили вопросы быта.

С Березиным складывалось странно. Антонина быстро поняла, что он получил прекрасное образование, имел широкий кругозор, мог поддержать разговор на любую тему и был совсем не таким дикарём, каким казался на первый взгляд. Из него вполне вышел бы замечательный собеседник, да и прошлое его интриговало, но Сидор отличался неразговорчивостью, не навязываться же из личного любопытства! Тем более непривычная стать мужчины поначалу вызывала опасливый трепет, а солидный возраст невольно заставлял держаться вежливо и уважительно, как с преподавателями в институте.

За месяц его рост стал уже привычным, и хотя порой Антонина по-прежнему терялась, глядя на него снизу вверх и подспудно опасаясь такого огромного человека — словно медведя, право слово! — но это случалось всё реже. Как бы он ни выглядел, а за весь месяц Бересклет не слышала от него грубого слова не только к себе, но и к остальным горожанам, а уж про рукоприкладство и думать было совестно. Да и зачем бы? Чтобы призвать окружающих к порядку, ему вполне хватало строгого, тяжёлого взгляда исподлобья.

В хорошем настроении он порой подтрунивал над неуклюжестью и городскими привычками Антонины, но незло и необидно, напоминая одного из любимых профессоров. Да и вообще, распространённая это стариковская манера. Березин, конечно, был крепок для своего возраста, но всё равно с высоты жизненного опыта мог поддразнивать помощницу с полным правом, так что она не придавала этому значения.

Помимо рабочих вопросов, исправник приходил помочь в доме, когда надо было сделать что-то, требующее силы — натаскать воды из колодца, принести угля, — или уверенной хозяйской руки, чем подпитывал убежденность горожан в скорой свадьбе. Антонине быстро принесли эти слухи, но воспринимать подобные глупости всерьёз не получалось, а отказаться от помощи не хватило упрямства и гордости. Наличие Сидора Кузьмича, к которому можно обратиться в затруднительной ситуации, приободряло, хоть ситуаций таких пока и не складывалось. И пусть болтают что угодно!

Очередной понедельник мало отличался от всех остальных дней. Немудрено и забыть, которая сегодня часть недели, но Бересклет старалась не теряться во времени: таковой подсчёт ей, словно узнику, скрашивал жизнь. Она едва отобедала и боролась с собственной совестью, велевшей вымыть посуду и не дожидаться Дарьи Митрофановны, когда все страдания прервались появлением исправника Березина. Он сначала вежливо постучал в дверь — по стуку Антонина и опознала, по первости она от этого буханья дёргалась, — и с разрешения шагнул в дом.

— Добрый день, Антонина. Идёмте, надо одного покойника глянуть.

— Да, конечно, дайте мне пару минут! — искренне обрадовалась та и поспешила сгрузить грязную посуду в таз с водой, приготовленный для мытья. Работа оказалась самым достойным и благовидным предлогом избежать неприятного дела, так что под удивлённым взглядом начальника Антонина поспешила в комнату мало не вприпрыжку, бросив на ходу: — Присядьте, я быстро.

Управилась она и впрямь за несколько минут — сменила одежду, надела тёплые чулки и удобные сапожки, — но когда вышла, оказалось, что кое-кто не пожелал просто так сидеть. Сидор успел смахнуть со стола крошки, вымыть ложку и тарелку, и когда девушка вышла, как раз вытирал последнюю полотенцем.

— Не стоило, — пробормотала Антонина неловко, чувствуя, что от стыда вспыхнули не только щёки, но даже уши. Вот уж хозяюшка!

— Не забудьте пальто, на улице сильный ветер, — предупредил Березин, оставив замечание без внимания, если не считать таковым насмешливый взгляд из-под густых тёмных бровей.

Смущённая девушка заторопилась следом, на середине комнаты опомнилась и вернулась к столу за рабочим саквояжем, стоявшем на одном из стульев, метнулась к двери, рядом с которой на гвозде висели её пальто и берет, но замерла с протянутой рукой и заозиралась в поисках места, куда бы пристроить сумку.

Сидор невозмутимо забрал саквояж, не дожидаясь, что проблема решится иным путём, поставил на пол, и, пока Антонина искала слова благодарности, снял пальто и подал девушке самым естественным, привычным жестом, каковой повторял явно неоднократно.

Бересклет глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь призвать себя к порядку. Нашла из-за чего суетиться!

— Спасибо, — проговорила чинно, принимая помощь.

Бересклет уже давно заметила, что её начальник погодные капризы выносит также стойко, как их переживают окрестные сопки. Грело ли солнце так, что даже Антонина снимала верхнюю одежду — недолго, но погода баловала теплом и в этих суровых краях, — полз ли на берег холодный, тяжёлый туман или ветер дул такой, что дом скрипел и стонал, — Березин одевался одинаково: в простую рубашку и штаны на широком ремне, и сапоги одни — поношенные, но крепкие и неизменно вычищенные. Лишь в дождь накидывал брезентовый, по всему видать — армейский плащ грязного буро-зелёного цвета.

Антонина тоже полагала себя привычной к переменчивой погоде и стылому морскому ветру, но Петроград, на её взгляд, оказался куда более человеколюбивым. Вот и сейчас, выскочив из дома прямо под удар бури — а это была именно она, Сидор заметно преуменьшил, назвав её просто ветром, — девушка едва не отшатнулась назад, под прикрытие крепкого и тёплого дома. Но решительно надвинула берет, чтобы не сдуло, и подняла воротник пальто. Только теперь она обнаружила, что саквояж подхватил спутник, но возражать не стала: уже поняла, что в этих медвежьих лапах ничто не пострадает.

— Далеко нам? — уточнила Антонина.

— Туда, — дёрнул головой Сидор, указывая куда-то вдаль по улице, в сторону упрямо золотящихся на фоне серо-синего тяжёлого неба куполов. — Телегу возьму.

— Не надо, я просто спросила! Не так уж и холодно.

Березин смерил её недоверчивым взглядом, но настаивать не стал и зашагал вперёд, чуть щурясь от бьющего в лицо ветра, но и только. Антонина тоже честно пыталась идти самостоятельно, но её некоторые порывы едва не сбивали с ног, так что через пару десятков шагов девушка ухватилась за начальника. Слухи слухами, но лучше уж так, чем упасть и что-нибудь себе разбить. Сидор и бровью не повёл, только согнул руку в локте, чтобы удобнее было цепляться.

Пока дошли, Бересклет всё же продрогла, пусть и старалась этого не показывать. Наверняка замёрзла бы сильнее, но Березин оказался не только устойчивым, а ещё и очень тёплым, так что руки об него грелись, словно об печку. И в остальном ощущение было очень необычным. Антонине доводилось прогуливаться с мужчинами под руку, только статью они заметно отличались: мало того, что ростом уездный исправник удался, так и в остальном — такого второго найдёшь. И за предплечье она держалась — словно и впрямь за печную трубу: твёрдое и двумя ладонями насилу обхватишь.

И всё же Антонина не сдержала полного облегчения вздоха, когда они вошли в парадное красивого белого трёхэтажного здания, напоминавшего девушке родной город и чуждого здесь, среди потемневших от влаги и угольной гари полуслепых избушек. В приметном доме жили сливки местного общества — градоначальник, начальник порта, управляющие угольной шахты и прииска, директор завода и какой-то чудаковатый старичок. Поговаривали, что это целый граф, притом совсем не обедневший, который приехал лет десять назад по прихоти, да тут и осел, превратившись в местную достопримечательность. Называли его все стариком Ухонцевым, а по имени-отчеству мало кто помнил. Но недостачи в деньгах он точно не знал, ни в чём себе не отказывал и часто получал какие-то посылки с материка и отправлял навстречу.

Антонина решила, что именно с ним случилась беда, всё же почтенный возраст, но старик встретился сразу при входе. Был он бодр, чисто выбрит, одет в простую, но прекрасно пошитую шерстяную пару, при галстуке, шляпе и драповом пальто и на тот свет совершенно не торопился. Ухонцев поздоровался, молча приподняв шляпу, Березин кивнул, словно старому знакомому, Антонина тоже поздоровалась, за что удостоилась скользящего взгляда, лёгкой улыбки и даже приподнятой шляпы.

— Сидор Кузьмич, а вы знаете, кто этот человек? — не утерпела она, когда старик вышел, а они вдвоём двинулись по лестнице. — Мне уже успели наболтать всяких странностей, но они не отличаются правдоподобием…

— Энтузиаст.

— Энтузиаст чего? — уточнила девушка, поскольку продолжения не последовало.

— Всего понемногу. — Березин бросил на неё взгляд искоса, определённо лукавый и насмешливый, но опять ничего не пояснил, а там они уже пришли, и разговаривать стало неловко.

Их встретила женщина средних лет с заплаканными глазами. Одетая просто и опрятно, с аккуратно собранными под тонкую чёрную косынку волосами, она вряд ли могла оказаться хозяйкой большой благоустроенной квартиры, но держалась уверенно, с достоинством, и Антонина определила её для себя как экономку или бедную родственницу. Несмотря на возраст, женщина была хороша собой: большие тёмные глаза, статная фигура.

— Здравствуйте, Елена Антиповна, — проговорил Сидор. — Мои соболезнования.

— Благослови вас бог, — коротко кивнула та. — Следуйте за мной. Не знаю, что вы намеревались обнаружить, Георгий Иванович болел страшно в последние дни, оттого и преставился, упокой, Господи, его душу, — она мелко перекрестилась, — никаких загадок. Вот здесь он, бедный. Я… простите, не могу. — Она коротко тряхнула головой и вышла.

— Ох, чёрт побери! — вырвалось у Антонины, когда она взглянула на мёртвое тело, благо загадочная Елена Антиповна уже прикрыла за собой дверь.

— Что такое? — поинтересовался Сидор, тоже разглядывая покойника.

Смерть никого не красит, и в другой раз Березин решил бы, что девушку испугал вид мертвеца. Однако он уже успел понаблюдать за Антониной и отметить, что в отношении трупов она проявляла изрядную, завидную даже выдержку. Ему, многое повидавшему в жизни, и то от давешнего утопленника сделалось нехорошо — не до такой степени, чтобы оконфузиться, но увиденное запомнилось не лучшим образом и нескоро забудется.

Он тогда приготовился ловить и приводить в чувство потерявшую сознание подопечную, а Бересклет — ничего, поморщилась только неодобрительно, но осматривала покойника уверенно. В тот момент Сидор наконец поверил, что Бересклет назвали профессионалом не за красивые глаза, и проникся к ней особым уважением. И в очередной раз напомнил себе, что не так уж она юна, как выглядит. Всё же двадцать шесть лет, а не семнадцать, было время набраться опыта.

Что вызвало подобную реакцию сейчас — неясно, потому что покойный Оленев выглядел неузнаваемо, но куда пристойней разбухшего Грущенко. Лицо перекошенное, и всего-то.

— Сейчас, — не стала ничего пояснять Бересклет, подошла ближе, чтобы осмотреть тело внимательнее. — Поставьте где-нибудь, — махнула рукой, имея в виду саквояж. А через минуту, внимательно осмотрев глаза и лицо покойного, обернулась: — Сидор Кузьмич, позовите, пожалуйста, ту женщину. Я догадываюсь, от чего он умер, но нужно уточнить.

Домработница пришла неохотно и старалась в сторону мертвеца не смотреть, она явно нервничала рядом, но всё же не упиралась и на вопросы отвечала. Про то, как третьего дня хозяину стало дурно — подумали, что перепил накануне. Но рвота быстро прошла, а потом началось вовсе странное — и слабость, и ужасная сухость во рту, и с глазами неладное, и дышал едва-едва. За врачом он посылать не велел, пусть и мучился, а минувшей ночью и вовсе — преставился, горемычный.

— Вы говорите, грешили на алкоголь, — хмурясь, уточнила Антонина. — Когда он пил? Один?

— Нет, что вы! Вечером гости были.

— Кто? — требовательно спросила она.

— А я почём знаю? Я на стол накрыла, да и спать пошла. Они вечером в карты играли, открывали Георгий Иванович самолично! Они не любили, когда кто-то в дела их лез и под рукой мешался…

— Что они ели? Если вы накрывали на стол, должны знать!

— Закуски холодные. Сыр, тарталетки, паштет, окорок… — начала перечислять женщина.

— А что-то осталось из продуктов? Пойдёмте, покажете, — сказала Бересклет.

— Делайте, что сказано, — велел заинтригованный Березин в ответ на растерянный взгляд домработницы.

Большинство продуктов, конечно, или закончилось, или было выброшено, или их съела сама Елена Антиповна, в чём смущённо призналась. Осталось полголовки сыра, соленья да копчёный окорок, до которого покойный был большим охотником, их и представили Антонине.

Осмотр, ничего не поясняя, та начала с солений. Сидор продолжал наблюдать с интересом, подозревая, что жiвница как-то использует дар. О том, чтобы его можно было применять не к живым людям, а вот таким образом, к продуктам, он прежде не слышал, но Бересклет явно знала, что делала.

Соленья проверку прошли, а вот над окороком девушка тревожно нахмурилась.

— Вы его ели? — требовательно спросила она.

— Нет, мы здесь к свиному мясу непривычные, — пожала плечами Елена. — Это вот Георгий Иванович любили очень свининку, скучали по ней страшно…

— А кто был в гостях? Постарайтесь вспомнить, это важно!

— Да какая мне разница, кто к ним ходил! — всплеснула руками женщина. — Моё дело малое, накормить да прибрать.

— Что случилось? — наконец не утерпел Сидор. — Он отравился окороком?

— В некотором смысле, — вздохнула Антонина. — Ботулотоксин, страшный яд. Странно, откуда они в окороке, да ещё так много очагов…

— Кто — они? — продолжил любопытствовать начальник.

— Clostridium botulinum, бактерии, который этот токсин продуцируют, — пояснила Бересклет. — Их лет тридцать назад выделили, а прежде… Вы про ихтиизм слыхали? Они обыкновенно заводятся в плохо сделанных консервах, в колбасе, бывает. Но тут, и столько, да ещё внутри! — она задумчиво качнула головой. — Выглядит так, как будто его нашпиговали… — пробормотала и, слегка побледнев, опять склонилась над окороком. — Сидор Кузьмич, дайте мне, будьте любезны, лупу, да помощнее!

Также она затребовала больше света и долго осматривала ополовиненный окорок. Сидор поглядывал на ногу не без грусти: казалась она весьма аппетитной, а Березин, в отличие от домработницы, уважал почти всякое мясо, было бы вкусным и свежим. Вот чего он так и не сумел принять за годы жизни тут, так это приязни коренного населения к тухлятине — вынужденной, такие уж суровые края. Береговые чукчи могли сохранять еду только в таком виде, но оттого вызывающей не меньшее отвращение. А тут здоровенный кусок прекрасного мяса — и испорченный, да так, что смертельно ядовитый.

За Бересклет он наблюдал с интересом, уже догадываясь, что та пыталась найти. Не просто так она потребовала свет и лупу, помянув «нашпигованность», и вопрос теперь оставался один: найдёт или нет? От ответа зависело очень многое.

Распрямилась девушка через несколько минут, и уже по её взгляду Сидор понял: нашла.

— Кто-то исколол окорок шприцем и внёс заразу. Намеренно, я уверена, — подтвердила Антонина. — Но это полбеды, сейчас самое важное, что мог отравиться кто-то ещё, с кем покойный тогда ужинал, и его ещё можно спасти! Елена Антиповна, постарайтесь припомнить, пожалуйста. Это важно, вопрос жизни и смерти!

— Присядьте, Антонина, — велел Сидор. — А мы потолкуем с глазу на глаз. Речь об убийстве, и теперь уж моё дело разбираться.

Домработница заметно побледнела, но не протестовала и позволила исправнику себя увести. А Антонина села к столу и уставилась на окорок, раздумывая, что с окончанием этого дела нужно будет отписать руководителю в Петроград со всеми подробностями: такого способа убийства она ещё не встречала. И ведь окажись окорок поменьше или съешь покойный его целиком, так и посчитали бы несчастливой случайностью…

Явно обеспокоенная и напуганная домработница привела полицейского исправника в гостиную — светлую, красиво убранную. Тут легко было забыть, что за окнами — не столица, а другой конец света. Небо точь-в-точь как то, что нередко нависало над Петроградом — серое, хмурое. Да и на ветра город на Неве всегда был щедр. А что не город за окном, гладкая цветастая равнина с абрисами сопок, тающими в дымке — так кто приглядываться станет.

Сидор тоже не приглядывался, он рассматривал домработницу и пытался угадать, отчего она так встревожилась. Только ли от неожиданности? Одно дело — знать, что хозяин умер от болезни, а совсем иное — хитро спланированное убийство. Или она тоже украдкой пробовала окорок и теперь боялась, не отравится ли сама? Или дело куда серьёзнее? Знать бы, какова воля покойного относительно имущества…

— С кем вместе выпивал хозяин? — начал он с простого, когда женщина неловко уселась в кресло напротив, чинно сложив руки на коленях. — Вы их не видели, но, может, он говорил о ком-то? Или кто бывал часто? Или вы подозреваете, что кто-то мог быть? Этим людям грозит опасность, вы же слышали. Вы убирали утром посуду. Сколько осталось тарелок? Бокалов?

— Да бог знает! Что они там пили, что стаканов разных восемь штук… Шаман мог быть, Кунлелю. Он больно до водки охочий, царёв указ запрещает с чукчами спиртным торговать, но угощаться-то не запретишь, вот он и ходит, — предположила она. — Он часто приезжает. Прежде поворотчиком был, а тут наскучило, прибился с семьёй и оленями к нашим, так и повадился...

Поворотчиками тут кликали торговцев из местных, которые возили товары от береговых поселений вглубь материка, оттуда — обратно, и отовсюду — к русским посёлкам.

Сидор знал названного шамана. Разговорчивый и любознательный, он часто бывал в городе. Посмеивался от неудобных русских жилищ, но как-то неуверенно, кое-что ему явно нравилось и даже как будто вызывало лёгкую зависть. О дружбе его с убитым Березин прежде не слыхал, но не удивился, к Оленеву и правда ходили многие.

— А накануне окорок резали? Откуда он взялся?

Елена припомнила, что свинину привёз «Северный» с другими товарами, и его действительно уже резали за неделю до злополучных посиделок, и тогда всё обошлось. Могло статься, что в первый раз не попались отравленные части, но верилось в это с трудом, и скорее стоило искать злоумышленника под рукой. И выбор был велик.

Покойный Оленев Георгий Иванович, управляющий угольной шахты, не был приятным человеком. Выбившийся из мелких купцов, он обрёл барские замашки, был грубоват, не сказать, чтобы отлично образован и склонен к крохоборству, экономил на всём. Рабочим на его шахте приходилось туго, поскольку прогрессом Оленев не интересовался и не пытался облегчить тяжёлый труд горняков, держался с ними спесиво и свысока. Впрочем, денег из положенного жалования не отнимал и не наглел сверх меры, оттого желающие находились даже на эту тяжёлую работу.

Горожане тоже недолюбливали Оленева за заносчивость, но многие перед ним лебезили, потому что по местным меркам был весьма богат и порой, рисуясь, совершал широкие жесты. А с другой стороны, был достаточно злопамятен и мог при удобном случае припомнить давнюю обиду. Так, например, одному местному, с которым у них был пустячный конфликт и который обозвал Оленева при посторонних, он отомстил через дочь, выгнав со службы собственного секретаря, когда тот имел неосторожность на ней жениться. Должность хорошая, непыльная и денежная, так что удар оказался ощутимым.

Но нелюбовь к хамоватому управляющему не значила ненависти к нему, и о каких-то серьёзных стычках Сидор не слыхал, а про всякие склоки ему быстро доносили неравнодушные горожане. Оленев любил карты и был азартен, но денег не спускал, играл обыкновенно на спички, и у него нередко собирались любители того же дела, привлечённые то ли возможностью поиграть без вреда, то ли неизменно щедрым угощением и выпивкой.

Харина Елена Антиповна, вдова около сорока лет, служила у него домработницей давно, дольше, чем Сидор прожил в этом городе. Жила здесь же, при хозяине, вела его дом и готовила, и Березину подумалось, что ценил её хозяин не столько за особый талант в этом деле, сколько за отсутствие любопытства и неболтливость.

Последнюю Сидор сейчас особенно одобрил, потому что слова из женщины приходилось буквально выдавливать. Она припоминала, кто был вхож в дом и мог оказаться наедине с окороком, и за неделю набрался добрый десяток имён, не считая тех, кто мог прийти в отсутствие домработницы: пусть редко, но Харина всё-таки выходила из дома. Помощники с шахты, новый секретарь, жители, приносившие продукты, и дети, прибегавшие посмотреть на щенков… Ощенилась любимая сука Оленева, жившая здесь же и запертая пока в отдельной комнате, принесла восемь штук прехорошеньких меховых малышей. Интерес к ним тешил самолюбие хозяина так, словно он породил их самолично, и Оленев охотно позволял мальчишкам возиться с ними.

Недоброжелателей хозяина домработница припоминать отказалась. Твёрдо заявила, что подлинных врагов покойный не имел, ничего дурного не делал и никого всерьёз не обижал, а всё остальное — слухи, сплетни и человеческая зависть. На том допрос и кончился.

Подоспел вѣщевик Калин, служивший в порту и порой помогавший Березину в расследованиях. Занятый, степенный и солидный мужчина средних лет с Оленевым никаких дел никогда не имел, в доме раньше не бывал и вообще за пределами служебных обязанностей был сосредоточен только на семье и любимом занятии — резьбе по дереву, так что положиться на него можно было спокойно. Он раскланялся с присутствующими, познакомился с Антониной и, кажется, тотчас же забыл о её существовании.

Но пользы от него вышло не больше, чем от допроса домработницы. Калин всё тщательно осмотрел, но не нашёл никаких подозрительных следов ни в кухне, ни на улице, да и вѣщей было немного, все простенькие и всё больше в первозданном, исконном виде — обережная вышивка, узоры на посуде да мешочках, в которых Харина хранила свои травы, ими она лечилась сама и пыталась лечить Оленева. Бересклет, обсудив с ней этот вопрос, пришла к выводу о толковости травницы, но ничего предосудительного в её запасах не нашлось, и уж точно ничего, способного служить источником заразы. Нашёл Калин и разделочную доску собственной работы, тоже простенькую вѣщицу, которой обрадовался как родной и даже заслужил за неё скупой похвалы от домработницы, отчего буквально расцвёл.

Ценных бумаг дома покойный не держал, и если завещание существовало, то не здесь. Харина предположила, что всё отойдёт жене и детям, которые жили во Владивостоке. В этих краях никто из них ни разу не бывал, имуществом местным не интересовался и уж точно не мог поспособствовать уходу Оленева из жизни, но поискать завещание стоило.

Ни следов взлома на замках, ни подозрительных следов в кухне — решительно никаких материальных свидетельств присутствия посторонних. Шприцев также не нашлось ни единого, к традиционной медицине Харина питала стойкое и как будто искреннее недоверие.

В итоге жилище Оленева полицейские служащие покинули почти через три часа с фактом убийства на руках, но без единого подозрения и хотя бы завалящей улики. Вскрытие тоже решили не делать: сомнений причина смерти не вызывала: и клиническая картина, и орудие убийства — всё налицо.

Удобнее всего было совершить преступление домработнице, но с чего бы вдруг именно так и именно теперь? Да и от остатков окорока она давно могла избавиться, чай не дура. Сказала бы, что всё съели, и кто бы проверил?

— Странное какое дело, — задумчиво проговорила Антонина, когда они вышли. Ветер за это время слегка поутих и не сбивал с ног, но теплее не стало. — Если убийце хватило ума придумать такой план и добыть бактерий, то почему не проверил, кончился ли окорок?

— Видимо, не мог. Оленев утром заболел и никого не принимал, как бы он попал внутрь? А с тех пор Харина никого в дом не пускала, — отозвался Березин. — А что, сложно найти эту отраву?

— В том-то и дело, что потруднее, чем даже с ядами. — Антонина шагала рядом с ним, пряча руки в рукава, и жалела, что не взяла рукавицы. Потом покосилась на спутника и опять, как по дороге туда, подцепила его за локоть. — Яд проще, потому что его определить легче. Мышьяк — он и есть мышьяк, и продаётся как мышьяк, а бактерий попробуй найди да пойми, что это именно они, да ещё потом вырасти! То есть можно, конечно, но очень непросто, — исправила она себя. — Положим, заподозришь их присутствие во вздувшейся банке, но даже если угадаешь — их же там не ложкой черпай, а этакое небольшое гнездо, снаружи и незаметное, в окороке же — уйма! Значит, нужно обладать нешуточными познаниями и умениями. Найти банку, определить бактерий, вероятно, с помощью хорошего микроскопа, потом их ещё в питательной среде размножить, а это тоже не так-то просто. Я бы, например, не взялась без специальной литературы. Все микроорганизмы разные, и что одному необходимо, другому — смерть. И ради чего этакие сложности? Нашпигуй окорок крысиным ядом — был бы тот же исход, да ещё и понадёжнее.

— Не скажите, тот исход — да не тот. Убийце не повезло, притом дважды: окорок после трапезы остался, так и вы ещё как-то умудрились заметить странность. А если бы не это, списали на случайность. Как вы поняли?

— Методика моего учителя, — явно оживилась Антонина. — Жiвник же ко всему живому склонность имеет, не только к человеку, а бактерии — они тоже живые организмы. Другое дело, что их множество самых разных видов, редко удаётся обнаружить и отделить от других. В человеке их точно не найдёшь, на предметах каких-то — тоже сложно, а тут очень удачно, они оказались внутри мёртвой туши, да ещё сразу много, очагами. В медицине подобная способность бесполезна, а вот в моей работе — отличное, бывает, подспорье, тем более если микроскопа под рукой нет. Что-то не так?

— Если бы я ещё знал, что такое эти ваши бактерии! — усмехнулся Сидор.

— Вы лукавите, общее понимание у вас явно есть, — возразила девушка. — Я вот что хотела сказать… А до стойбища того далеко? В котором шаман обосновался, как его зовут…

— Кунлелю. Недалеко, но пройти придётся. Вам это к чему?

— Нужно проведать его. Поспрашивать среди горожан, не болеет ли кто ещё, но туда — обязательно сходить, и лучше не медлить. Даже если шаман тоже отравился, он может быть ещё жив, и его можно попробовать спасти.

— Спасти? — Сидор недоверчиво глянул на спутницу.

— Это очень опасная вещь, но люди выживают, случается, и безо всякой помощи. Если выдержит сердце и лёгкие, есть шансы, а им можно и помочь. Он же наверняка сильный и выносливый человек, много путешествовать по здешним местам у слабого и не выйдет. Давайте сходим? Только я домой зайду, оденусь потеплее.

— Идёмте, — после недолгих сомнений решился Березин. — Встретим кого-нибудь из местных болтушек, они к вечеру сами узнают, не болеет ли кто. Пусть думают, что это случайность. Я всех, кто в доме был, предупредил, они молчать будут, а дойдёт до убийцы слух — не подумает, что мы про умысел знаем.

Кумушек они действительно повстречали, и просьбу исправника они восприняли с огромным воодушевлением, так что Антонина даже заволновалась: если больных не найдётся, с них станется и приврать. Но всё же, глядя на подобную отзывчивость горожан, она прекрасно понимала, как Сидор управлялся со всем городом и окрестностями в одиночку.

Они условились, что мужчина зайдёт через полчаса, за которые Бересклет успеет собрать с собой в дорогу немного еды и воды и переоденется, а Сидор прихватит оружие и кое-что ещё из необходимых в любой дороге мелочей.

Колебалась Антонина недолго. Приличия приличиями, но мёрзнуть не хотелось, да и идти далеко, и путь наверняка непростой, поэтому она предпочла надеть не только самую тёплую кофту, но и шерстяные брюки. В Петрограде такими никого не удивишь, а здесь она их не надевала — не отваживалась, потому что местные женщины ничего похожего не носили. К тому же, снимать верхнюю одежду она не собиралась, а пальто достаточно длинное, чтобы никого не смущать.

И тёплые перчатки на меху, конечно. Не по сезону, ну так и погода не спешила ему соответствовать.

Сидор утепляться не стал, только взял холщовую сумку с длинной лямкой через плечо да повесил с ней видавший виды карабин.

В путь двинулись молча. Шагал Березин уверенно, он явно хорошо знал дорогу, поэтому Антонина даже не спрашивала, вполне доверившись спутнику. И в выборе пути, и во всём остальном. Наверное, в одиночку мужчина двигался бы куда быстрее, но он примеривался к шагу спутницы и не торопил.

Вот под ногами расстелилась открытая тундра, а последние дома остались позади. Земля ощущалась странно, и понадобилось некоторое время, чтобы к этому приноровиться: она словно дышала, порой вздыхая и всхлипывая. Потом попадался каменистый участок и ощущение пропадало, а в каждой небольшой низине — возвращалось вновь.

Антонина некоторое время насторожённо прислушивалась к окружающей тишине и молчала, оглушённая ею. Это место совсем не выглядело мёртвым, оно звучало и двигалось, но жизнь эта мало походила на привычную и хорошо знакомую жизнь города.

В стороне от берега ветер продолжал дуть, не находя преград. Он нёс сложную смесь запахов, в которой соседствовали прелость, близкая вода и — неожиданно — что-то медовое, тёплое.

Странно было думать, что под ногами колосится совсем не разнотравье, а лес. Крошечный, кукольный, но — настоящий лес из деревьев едва ли по колено. Эта поросль шла короткими, мелкими волнами под порывами ветра, едва слышно шелестела. Среди тонких кривых стволиков иногда мелькали быстрые сполохи — лесная живность. А что местные мыши были в сравнении с деревьями размерами как хороший медведь, так это волновало только Антонину. Порой вскрикивали птицы, иные — кружили в вышине, высматривая добычу.

И больше — ни звука.

Тишина завораживала, но одновременно тревожила, заставляя озираться и искать среди тундры хоть что-то, что выбивалось бы из общей монотонности пейзажа и за что мог зацепиться непривычный к бескрайней равнине глаз. Только выделялись двое путников: Антонина в своём синем пальто и невозмутимо шагающий рядом белый медведь, которому пейзаж явно доставлял удовольствие. Бересклет не сумела бы ответить, как это поняла, да и поручиться не могла, но ощущалась в лице Березина какая-то несвойственная ему обычно мягкость, словно внутренне он улыбался.

— Сидор Кузьмич, а сколько вам лет?

Бересклет долго выбирала нужный вопрос, и самым лучшим казалось завести разговор о деле и о покойном, ведь девушка пока ничего не знала. Но вырвался почему-то этот. Наверное, благодушие и умиротворённость спутника сыграли роль: обычно Антонина робела расспрашивать исправника о личном.

— Отчего вы этим заинтересовались? — Сидор ответил коротким взглядом и улыбкой, спрятанной в бороду, он явно не обиделся на любопытство, так что девушка решила откровенничать до конца.

— Понять не могу. Мне в первый момент показалось, что за шестьдесят, но порой кажется, что вы всё-таки несколько моложе...

Березин бросил на неё непонятный взгляд, а потом вдруг расхохотался. Негромко, но легко и от души.

— Боюсь, вы не поверите.

— И всё-таки?

— В феврале тридцать пять исполнилось.

— Всего?! — изумлённо ахнула Антонина, отчего спутник ещё больше развеселился. — Вы не разыгрываете, вам и вправду ещё сорока нет?!

— Не похоже?

— Вы седой совсем, и борода эта…

— Седой я уж десять лет с лишком, в полку иначе и не звали, — добродушно пояснил он и задумчиво погладил бороду, но на её счёт ничего не сказал.

— С войны, выходит?

— С войны. Со второго моего боя. Когда бритты на нашу позицию хлор пустили, — проговорил спокойно. Если воспоминания его и тяготили, то понять это по лицу и речи было невозможно.

— Вы тогда познакомились с моим отцом? — осторожно уточнила Антонина, поглядывая на Березина с новым уважением и ещё большим любопытством.

— С Фёдором Ивановичем? Нет, с ним куда позже. Тогда вот только этим отделался, и то не сразу ещё заметил, — он выразительно тряхнул головой, — да кашлял потом две недели. Нам повезло, ветер переменился и батарею краем задело. Но всё равно кое-кто до смерти тогда надышался.

— И вы, выходит, всю войну прошли?

— Всю, — коротко ответил Сидор, и на том разговор затих.

Бересклет поглядывала на него искоса и пыталась примириться с неожиданным известием, а ещё — мысленно убрать спутнику бороду, вполне уверенная, что именно она старит его куда сильнее, чем седина.

Вряд ли он обманывал и подшучивал. Это многое объясняло — и силу его, и здоровье, и крепость, и почти полное отсутствие морщин, — но ставило новые вопросы. Отчего молодой ещё мужчина вдруг решил забиться в эту глушь, возжаждав тишины? Она сама почти в том же положении, но её мотив прост и ясен, а ему тут как будто и правда нравится.

Очень хотелось продолжить расспросы, но лезть в душу показалось неловко, поэтому девушка молчала. Недолго, впрочем.

— Ой! — не сдержала восклицания Антонина и от неожиданности сбилась с шага.

— Что такое? — насторожился Березин.

— Почудилось, — качнула головой она. — Не могу отделаться от мысли, что вот это под ногами — лес, и как бы выглядел в нем человек. Вот и показалось, что там человечек какой-то мелькнул.

— Мышь, наверное, — предположил Сидор, но уж больно задумчиво вгляделся в стланик в направлении, куда кивала Антонина.

— Я вот ещё что хотела спросить! — Бересклет решила продолжить разговор, не тратя время на выдумывание всяких глупостей и отвлекая себя от пустых догадок о прошлом и настоящем уездного исправника. — Наш убитый, он кем был? И кто этот шаман? И, главное, куда именно мы идём? Местные жители сторонятся наших городов, разве нет?

Беседу Березин снова поддержал. Рассказал, что знал и про Оленева, и про Кунлелю, и про поселение, в которое они шли.

Когда империя ещё в позапрошлом веке оставила бесплодные и неумные попытки завоевать коренное население, сосуществование с ним стало на удивление спокойным. Чукчи, как, впрочем, и большинство их соседей, не совершали набегов — слишком разрозненны были, зато охотно торговали. Прежде по мелочи, а потом здесь начали добывать золото, да и порт хороший пригодился, оттого бывшая малая крепость, заброшенная за ненадобностью, выросла в целый посёлок, носивший громкое имя города из-за скудости населения всех окрестностей.

Чукчи, народ смелый и воинственный, пришельцев как таковых — мелги-тангит, «огнивных чужаков», как они называли русских, — не боялись, но близко к городу не останавливались по двум причинам. Одна практическая, опасение смешать своё стадо с городским, которое к лету тоже возвращалось в здешние окрестности, а другая — суеверная. Чукчи верили в духов — кэль-эт — и считали, что духи, сопровождающие русских, им враждебны. Торговать приходили охотно, но надолго не задерживались и, уходя, непременно творили защитные обряды за околицей, дабы не привести с собой враждебную сущность.

Пусть звучало это, на взгляд петроградцев, получивших хорошее образование, очень странно, но несло в себе определённую логику. В верованиях чукчей болезни тоже были происками кэль-эт, каждой приписывался злой дух, а поскольку все или почти все заразные болезни пришли к ним с инородцами, держаться от них подальше было весьма разумно.

— Жаль, шаманские обряды не помогают, если ты уже заразился, — сочувственно вздохнула Антонина, с большим интересом слушавшая рассказ спутника. До сих пор обсуждение обычаев кочевников не приходилось кстати, хватало других вопросов внутри города.

— Иногда помогают, — усмехнулся Сидор. — Многие шаманские заклинания работают. Бывает, и такие — тоже.

— И вы в это верите? — Бересклет поглядела на него с укоризной.

— Я это знаю, — отозвался он. — У нас вѣщевики, жiвники и наука, у них — шаманы. Сила та же, подход разный.

— Ах вот в чём дело! — протянула девушка.

Вѣщевики когда-то давно и впрямь вышли вот из таких, интуитивных представлений. Первые вѣщи получались из обережных узоров на одежде и предметах быта, из заговоров и обрядов. Это сейчас чародеи, пусть природа сил их так и не была до сих пор исследована, ставились наравне с механиками — сложная работа, но вполне признанное и достойное ремесло со своими законами, теориями и растущей научной базой, а когда-то люди тыкались вслепую. И многое нащупали весьма удачно, так отчего не идти по тому же пути чукчам? И обряды наверняка работали, просто — не у всех. Если дара нет, то повторять за одарённым бессмысленно.

Здесь, поблизости от Ново-Мариинска, постоянно останавливалась одна и та же группа — хозяин большого стада Валыргын с двумя семьями помощников, к которым несколько лет назад присоединился и Кунлелю с семьёй и небольшим стадом. Приняли его охотно: он слыл опытным, честным поворотчиком, сильным шаманом, да и стрелял метко, и охотился хорошо. К стойбищу, расположенному недалеко от берега, нередко присоединялись те, кто прибывал на ярмарки по реке на байдарах. Одна из ярмарок проходила сразу после прибытия Антонины, но девушка её не увидела: привычные к этому событию местные, которые не имели касательства к торговле, почти его не обсуждали, а с другими девушка ещё не была знакома, так что узнала тогда, когда всё уже закончилось. Расстроилась, потому что было любопытно, но осенью планировалась ещё одна, которую Бересклет твёрдо намеревалась посетить.

Стойбище на четыре яранги по местным меркам считалось большим, куда чаще их было три или две. Его путники заметили издалека, когда немного поднялись на пологий склон сопки и, не карабкаясь к вершине, начали её обходить. Отсюда вообще открывался такой вид, что захватывало дух. Горизонт был столь далёким и дымчатым, что на одном краю в нём чудился берег Ледовитого океана, а на другом — Петропавловск. Казалось, ещё немного подняться, на близкую вершину сопки, и можно будет обнять или уж хотя бы увидеть весь мир. Чувство с непривычки захватило, и Антонина забыла о разговоре, с детским любопытством крутила головой, а порой и вовсе останавливалась, вглядываясь в пёструю равнину. Сидор не мешал и не торопил, позволяя спутнице поближе познакомиться с необычным краем: сам первый год также изумлялся, а он за свою жизнь повидал намного больше, чем эта городская девушка.

Яранги, как заведено, стояли рядком — впереди самая большая и богатая, принадлежавшая хозяину стойбища, а остальные ровной линией к юго-западу. Отсюда же была заметна непонятная и необычная возня у последнего из шатров, возле которого стояло несколько запряжённых пустых нарт, лишь на одной что-то лежало.

Вскоре Сидор сообразил, что именно происходило: похоронный обряд. На первую нарту были погружены не тюки, а накрытый шкурой покойник, которого намеревались вывезти на тундру и готовили к последнему пути.

Путников в стойбище тоже заметили, но не обратили внимания: Березина тут знали и вряд ли могли с кем-то спутать, так что его появление жителей не смутило.

— Что они делают? — всё же заинтересовалась происходящим Антонина, когда они подошли уже гораздо ближе.

— Похороны. Думаю, мы опоздали, — предположил Сидор.

Поворачивать назад, конечно, не стали, стоило узнать всё досконально. Пока они одолевали оставшееся расстояние, процессия тронулась, увозя труп, весь предназначенный мертвецу скарб, привязанный к нарте, и провожатых. В предводителе шествия, который правил нартой с покойником, сидя на том верхом, Сидор без труда узнал Валыргына — низкорослый и плечистый, он обладал слишком приметной фигурой, ни с кем не спутаешь. Березин предпочёл бы разговаривать именно с ним, но не нарушать же ради этого обряд! Он не настолько хорошо знал обычаи чукчей и не был уверен, что они не нарвутся на неприятности, ссориться же с местными не с руки.

При стойбище остался старший сын хозяина Ротчын, и это тоже было неплохо. Сидор с ним не приятельствовал, но знался. Хороший охотник и опытный пастух, да и человек вроде бы неплохой, но Березина в нём раздражала болтливость, которая сейчас, напротив, могла оказаться кстати. Русского, в отличие от отца, Ротчын почти не знал, только отдельные слова, но Сидор за время жизни здесь неплохо освоил чукотский, так что проблем с разговором не ожидалось.

Помимо сына хозяина, тут сидели три занятых обычной домашней работой женщины, бродило несколько собак, которые отнеслись к появлению пришельцев насторожённо, но без агрессии, и маленькие дети. Остальные, кто не ушёл провожать покойника, наверное, были при стаде или охотились.

Антонина наблюдала за чукчами с огромным любопытством, особенно за похоронной процессией, и не выдержала:

— А как они на санях по траве ездят? То есть по стланику. И что, никаких проблем? Неужели они колеса не знают?

— По тундре на колёсах — гиблое дело, увязнут, а полозья ничего, особенно без тяжёлого груза.

— А куда они вообще поехали? — продолжила любопытствовать девушка. — Что, вот просто так бросят где-то тело?

— Просто не бросят, сейчас узнаем точнее.

Издалека стойбище выглядело почти нарядно. Движение, жизнь, стелющийся дым от небольшого затухающего костра, рыжевато-бурые яранги. Ветер доносил обрывки чужой речи — звонкой, непривычной, гортанной. Но по мере приближения проступали детали, и складывалась далёкая от лубочности картина.

Бересклет засмотрелась на женщину, которая скоблила свежую оленью шкуру. Она была молода и, пожалуй, хороша собой даже сквозь экзотичность наружности. Густые, блестящие чёрные волосы, собранные в косы и прижатые вышитым кожаным ремнём на лбу, светлая рубашка непривычного кроя с глубоким вырезом и тёмным узором вдоль ворота. Женщина раскраснелась от работы и искренне смеялась, болтая с соседкой, и улыбка очень её красила.

Но всё это — если не вдаваться в детали, от которых Антонине становилось не по себе.

Тёмные от въевшейся сажи или грязи пальцы ловко орудовали скребком. Вот к женщине подбежал карапуз лет двух в мешковатой одежде из тонкой кожи, с такой же повязкой на лбу, как у матери, только яркой, пёстрой. Женщина отвлеклась, обняла его одной рукой, прижала к своему боку, что-то коротко сказала, выслушала ответ. Быстро оглянулась, не видит ли кто, но все наблюдали за приближением путников. Тогда она отмахнула небольшой кусочек мяса с подкожным жиром, оставшийся на шкуре, и сунула ребёнку. Тот, спрятав угощение в рот, убежал, довольный.

Бересклет передёрнуло, и она поспешила отвести взгляд от малыша, счастливо мусолящего «конфетку». И даже, на мгновение зажмурившись, тряхнула головой, пытаясь выкинуть оттуда параграфы из учебника по паразитологии и образы этих самых паразитов, заспиртованных для наглядного обучения студентов.

— Здравствуйте! — на чукотском обратился Сидор к местным. Антонина не поняла, но вздрогнула от голоса рядом.

— Здравствуй, Умкы! — улыбнулся Ротчын, когда путники приблизились, женщины тоже ответили дружелюбно, с интересом поглядывая на смущённую таким вниманием Бересклет, которая старалась стоять поближе к начальнику и едва сдерживалась, чтобы не схватить его за локоть. — Ты нашёл себе женщину и пришёл знакомиться?

— Это шаманка, — не стал вдаваться в подробности тот. — Сильная, мне в помощь. Лечит хорошо.

— Да, ты себе и получше найдёшь! — засмеялся тот. — Эта уж больно хилая!

Бересклет сказанного не поняла, но оценивающий взгляд тёмных глаз и насмешливая улыбка ей категорически не понравились. И даже напугали бы, если бы не надёжное плечо господина уездного исправника рядом. Пусть она плохо знала Березина, но не сомневалась, что в обиду тот не даст.

— Что у вас случилось? — Сидор, конечно, не стал продолжать разговор о достоинствах и недостатках спутницы: обсуждать девушку, во-первых, неприлично, а во-вторых, он пришёл сюда совершенно не за этим. Но не удивился: на чукотский взгляд коротко стриженная и стройная Антонина обладала сомнительной прелестью, тут ценились длинные косы и пышные формы.

— А, это, — нахмурился молодой мужчина. — Кунлелю умер добровольной смертью.

— Почему? — спросил Сидор.

— Что такое? — рядом насторожилась Антонина, которая ни слова не понимала, но узнала имя шамана и заметила реакцию спутника.

— Кунлелю умер. Погодите, спрошу подробности, — не стал отмахиваться тот, внимательно слушая рассказ Ротчына и порой переспрашивая сложные слова: объясниться-то он мог, но говорил не бегло.

Молодой чукча радушно пригласил гостей присесть в пологе и перекусить. Сами-то обитатели стойбища уже поели вместе с покойником, когда его провожали, но кое-что из еды осталось. Или хотя бы — присесть снаружи. От первого предложения Сидор вежливо отказался: ладно он сам, а вот непривычной Антонине, которая общественной бани-то дичилась, вряд ли понравилось бы столь тесное знакомство с чужими обычаями. А вот насчёт последнего решил всё-таки спросить:

— Вы не устали? Ротчын предлагает присесть и отдохнуть с дороги.

— Нет-нет, спасибо ему большое, но я совсем не устала! — поспешила заверить Антонина, стараясь улыбаться вежливо и дружелюбно.

Она солгала, потому что после непривычно долгого пути ноги гудели и отдохнуть было бы нелишне. Но не прямо же на землю, а воспользоваться подстилками вроде тех, на которых сидели работающие женщины… Конечно, с расстояния не разобрать, но сразу вспомнилась так впечатлившая её шкура, кишевшая блохами, которую радушно предложил возчик в первый день пребывания Бересклет в Ново-Мариинске. Вряд ли для гостей найдут где-то новые и совершенно чистые подстилки, а присесть на какую-то из старых Антонина не смогла бы себя заставить.

Сидор правильно понял её вежливые возражения, поэтому от предложения присесть тоже отказался, сославшись на важные дела, которые требовали скорейшего возвращения.

Ротчын на отказ не обиделся, он явно не слишком-то радовался гостям: те пришли в неурочный момент и могли принести с собой что-то дурное, мало ли какие кэль-эт к ним привязались по дороге! А вот поговорить он был не против.

Со слов молодого чукчи, шаман пару дней назад почувствовал себя очень плохо , и состояние только ухудшалось. Кунлелю в отчаянии решил, что навлёк на себя гнев духов и утратил своих духов-защитников, когда ходил к русским, и потребовал его умертвить. Об этом диком для любого христианина обычае — добровольном уходе из жизни — Сидор уже слышал и от местных, и от горожан, но вот так близко сталкивался впервые.

— Какие симптомы у этого отравления? — спросил он у Антонины и с трудом выловил из медицинских терминов понятное и, главное, то, что мог перевести.

Ротчын, услышав о вялости, сухости дёсен, проблемах со зрением, неспособности двигать головой и неподвижности лица, ещё больше порадовался отказу гостей разделить пищу и зайти в ярангу, заволновался, и Сидор с трудом убедил его, что это незаразная болезнь. Сошлись на том, что Березин подтвердил версию с кэль-эт, которых из человека выгнать очень трудно, только самые сильные и умелые шаманы такое могут, вроде его спутницы, и то не всегда, а вот к новым людям они привязаться не могут, потому что призваны порчей, притом порчей, кажется, направленной совсем не на Кунлелю, он просто подвернулся под руку злодею.

Расспросы о врагах шамана ценной информации не принесли, никаких конфликтов с живыми людьми у шамана не было. Но неожиданно выяснилось, что Оленева в селении знали, он дружил с Кунлелю ещё с тех пор, пока тот был поворотчиком, и часто приходил в стойбище. Причём не просто так.

Вскоре, выяснив всё, что хотел, Сидор позвал Антонину в обратный путь: смысла задерживаться не было.

Глава 4. Гым тырэгъюленн’ыркын вэтгавык лыгъоравэтльамэл

«Я хочу научиться говорить по-чукотски», — чукотск.

— Этот шаман тоже умер от ботулизма? — уточнила Антонина почти сразу, потому что из переговоров не поняла ни слова, а любопытство терзало.

— Не совсем, — отозвался Сидор. — Виритэ итык, умер добровольной смертью. У чукчей есть такой обычай. Смерть от болезни — нехорошая смерть, а от нападения злых духов — тем более, вот он и выбрал.

— Невероятно, — вздохнула Антонина. — Как можно вот так?..

— Жизнь тяжёлая, — пожал плечами мужчина. Он тоже не одобрял подобного решения проблем, но чужие обычаи — есть чужие обычаи. — У них так принято.

— Не у них одних… — заговорила Антонина, вознамерившись напомнить про тяготы крестьянского быта, но осеклась и не стала: не ей, выросшей в уюте и благополучии городской квартиры, судить и сравнивать. — Да, вы правы, это их дело. Не удалось узнать, кто ещё был в гостях вместе с Кунлелю?

— Его об этом не спрашивали, — ответил Березин и замолк, пытаясь подобрать слова для знакомства девушки с ещё одним распространённым местным обычаем. Да и понять, нужно ли вообще посвящать её в подробности?

Антонине же пока было не до вопросов, она переживала впечатления от знакомства со стойбищем. Лица чукчей уже не казались настолько чуждыми, как месяц назад, всё же в городе были и они, и немногочисленные потомки смешанных браков. Коренное население предпочитало кочевать, но находились и чудаки, которым больше по душе пришёлся образ жизни чужаков, так что они осели в Ново-Мариинске на разных работах. Кое-кто даже выучился грамоте, но таких было всего двое или трое.

А вот детали быта кочевников с непривычки впечатляли. Их неумытость, чумазые дети, вьющиеся вокруг собаки, обилие пролитой на недавнем обряде крови, запах которой висел в воздухе, лоскутные засаленные шатры, отродясь не стиранная одежда. Привыкшая к чистоте и порядку, больше того, давно заучившая наизусть и глубоко впитавшая правила асептики и антисептики Бересклет глядела на всё это почти с ужасом и отчаянно хотела попроситься сегодня в баню к Дарье Митрофановне: пусть она ничего не касалась на стойбище, всё равно ощущала, что подцепила там какую-то страшную заразу.

Но с другой стороны, и это Антонина признавала с некоторым удивлением, если отринуть привычку к чистоте и протест против этакого грубого её попрания, стойбище выглядело… естественно. И само оно, и его жители, и весь быт — всё это казалось обыденной частью окрестной равнины, словно вспархивающие из низкорослого леса куропатки или снующие среди древесных стволиков мелкие звери. Именно яранги и нарты со своими хозяевами смотрелись здесь правильно. Хуже вписывались тёмные деревянные дома горожан. Привычные классические строения были этому месту чужды, как чуждо смотрелся бы на Дворцовой площади чукотский шатёр.

Слишком сосредоточенная на учёбе, а после — на практике, Бересклет мало что успела узнать за пределами своей профессии. Она получила хорошее гимназическое образование, поэтому и историю знала, и географию, и литературу разных народов, но всё это мало тронуло душу. Она читала про чужие приключения, но никогда не грезила о них сама и уж точно не думала, что придётся ехать на другой конец империи и сталкиваться с чем-то настолько непривычным, поэтому сейчас терялась и не могла понять, что именно чувствует и как относится к местным жителям.

Пока Бересклет понимала только, что с медицинской точки зрения всё ужасно. И ладно кочевники, горожане тоже куда проще относились к грязи во всех её проявлениях, но они хотя бы регулярно мылись! Она перебирала в уме, с какими проблемами тут можно столкнуться, помимо вшей, и всё сильнее мрачнела. Если прибавить к грязи неразборчивость в сношениях, о которой Антонина уже слышала от местных, картина рисовалась мрачной, а список необходимого — неуклонно рос. Вакцину от оспы, сыворотку от дифтерии, что-то для лечения дизентерии, сыпи и коклюша, а есть ещё грипп, сифилис, и Бог вообще знает, какое количество заразы, виденной только в учебниках!

Антонина оборвала себя на середине мысли и глубоко вздохнула. Она не врач, и как бы ужасно не было всё то, что она здесь наблюдала, это не её дело. К ней вообще никто не стремится приходить со своими проблемами, вот и не надо.

Да и, может быть, всё не столь драматично? Всё же у них был врач, и говорят, неплохой!

— Выходит, мы напрасно сходили? — заговорила Антонина через некоторое время, вынырнув из мыслей и напомнив себе, что она не этнографический музей посещала, а вообще-то участвовала в расследовании убийства, и её медицинские и нравственные терзания сейчас — не самое важное. — И шаману не помогли, и не узнали ничего…

— Кое-что выяснилось, — всё же решился Сидор, раз уж девушка сама спросила. — Оленев с Кунлелю были очень дружны, и даже больше того, жили групповым браком.

— Что? — изумлённо уставилась на него Антонина. — Это как?

— Это плохая тема для разговора, но…

Как мог кратко и сухо, он рассказал об отношении чукчей к браку. О том, что у них и многожёнство в ходу, если мужчина достаточно богат, чтобы обеспечить нескольких женщин, и о групповом браке, в котором менялись партнёрами.

Березин не то чтобы смущался от необходимости обсуждать подобное с приличной незамужней девушкой, но неловкость испытывал. Ново-Мариинск жил по соседству с чукчами и их обычаями с самого начала, поэтому удивить здесь кого-то своеобразными порядками было трудно, а Сидор, когда приехал, не был горячим благородным юнцом с идеалистическим представлением о мире. Да и Антонина на своей учёбе и практике, несомненно, насмотрелась разного и вряд ли упала бы в обморок. Но её вид, её манера общения, её биография, — всё напоминало прежние, оставленные в Петрограде привычки и подзабытые чувства.

Антонина, молча слушая объяснения, смотрела себе под ноги и с удивлением ощущала, что эти откровения впечатляют совсем не так, как могли бы. Наверное, от людей, у которых в обычае самоубийство и помощь в его устроении, она готова была ждать чего угодно.

— Постойте, но жена Оленева во Владивостоке, какой ещё брак? — опомнилась Антонина.

— Домработница, я уточнил, — коротко пояснил Сидор.

— Может, он её заставил? — нахмурилась Бересклет. — Ладно со своим хозяином она… Бог им судья. Но ещё и с этим шаманом? Добровольно?!

— Спросим.

— Вы же со мной не согласны, да? — уточнила Антонина, испытующе покосившись на спутника. — И не думаете, что речь шла о насилии? Да говорите уж как есть, вряд ли у вас выйдет меня шокировать!

— Я почти уверен, что всё происходило по взаимному согласию. Всякое бывает, конечно, но здесь таким не удивишь. В наших-то деревнях спокойнее относятся к этой части жизни, не чета городским и тем более дворянским порядкам, а уж чукчи…

— Ясно, — вздохнула Антонина и поспешила вернуться к понятному: — Выходит, Харина соврала? Если этот шаман был её любовником и их с хозяином связывали такие отношения, она не могла ничего не знать об этой встрече!

— Выходит.

— Интересно, зачем бы ей врать? Уж не причастна ли она к смерти хозяина…

— Узнаем.

— Вы сейчас, как вернёмся, пойдёте допрашивать её повторно?

— Хотите присутствовать?

— Не думаю. Мне не даёт покоя странный способ убийства. Харина — толковая травница, но не химик, она бы вряд ли избрала такое. Да она и знать не знает, верно, об этих бактериях! Про них не всякий врач в курсе… А случайно подобную закономерность установить тоже сложно. Надо отыскать записи прошлого врача, если здесь были уже случаи ботулизма, он мог их зафиксировать, а убийца —запомнить. Не знаете, где они могут быть? В больнице-то ничего такого не встречалось, а я, признаться, за всё время и не подумала отыскать...

— Городской архив в управе, записи Лаврентьева можно поискать там, — предположил Сидор. — Старик был неплохим врачом, аккуратным.

— По виду больницы такого не скажешь, — неодобрительно проворчала Антонина.

— Он уж год как умер, за год и растащили.

Растащил. Оба прекрасно знали, кто приложил к этому руку, прихватив то, что плохо лежало.

После стычки над пострадавшим мальчишкой у Бересклет с фельдшером Артёмом Томским установился вооружённый нейтралитет. Не без участия Сидора, конечно, который с глазу на глаз поговорил с парнем. Тот привык уповать на заступничество градоначальника, который по ряду причин чувствовал ответственность за непутёвого родственника. Но надо быть дураком, чтобы не осознавать: в серьёзном конфликте с Березиным заступничество не поможет, а Ларин хоть и готов был похлопотать, но по мелочи.

О прошлом уездного исправника ходило множество слухов, как лестных, так и не очень, но в последние мало кто верил. Держался он совсем не как опальный, перед городскими начальниками не лебезил, а они его или опасались, или просто ценили за стойкость. И горожане тоже вскоре прониклись уважением за принципиальность и честность.

Томский прекрасно понимал, что исправник может сильно усложнить его жизнь, поэтому согласился пойти на мировую: его без нужды никто не трогает, но если вдруг понадобится — норов не показывает, а делает что велено. Ну и добытые лекарства, когда те приедут, пальцем не трогает, но тут Сидор ему не особо-то верил, поэтому уже заранее знал, что в больницу их не повезёт, оставит дома. Всё равно Томскому они без надобности, и до появления нового врача в них только Антонина и разберётся.

Они ещё немного обсудили расследование. Бересклет уже выполнила основную свою работу, дальше могла бы помочь, только если найдутся эти несчастные бактерии или какие-то другие полезные к делу предметы. Но Сидор был не против любопытства спутницы: что ни говори, а две головы лучше чем одна, у него же опыт сыщика не столь велик, как хотелось бы.

Пока не имелось даже мало-мальски связной версии произошедшего. Неясно, за что убили Оленева, когда отравили окорок, кто это сделал и где взял столь необычную отраву. Неясно даже, хотели ли убить именно его и его ли одного? Всё же Харина соврала, и Бог знает, о чём ещё умолчала. Она вполне могла знать о приглашённых заранее, и если больше никого не было, кроме двоих умерших… Мало ли что эти двое сотворили, что женщина вдруг их возненавидела и пожелала изменить сложившийся порядок вещей? Может, Бересклет права на её счёт, нередки ведь случаи, когда человек очень долго терпит что-то дурное, но через месяцы и даже годы чаша терпения вдруг переполняется, а тут и способ хороший подвернулся.

Пока из этой версии сильно выбивалась одна, но принципиально важная деталь: уж избавиться от остатков окорока Харина могла. Придумать столь необычный план, выбросить шприц и яд, но пожалеть кусок отравленного мяса? Даже надейся она избегнуть разоблачения, всё равно непонятно, для чего его сохранять? Да она могла вообще о нём не говорить! А что врала… Может, просто стыдилась признаться. Но выяснить подробности конечно стоило.

— Антонина, а вы не обратили внимания, среди книг покойного не было ли чего-то, где бы про этих бактерий могли написать? А в газетах такое бывает? Вроде у него лежали подшивки из Петропавловска.

— Детективы были, — припомнила та. — Ещё какая-то художественная литература. Словари вроде бы… А больше ничего не припоминаю. Наверное, нет, я бы заметила. А в газетах про такое не пишут, если только не случилось какого-то большого происшествия. Вот если бы много народу разом потравилось, тогда бы точно что-то напечатали. Вы думаете, Харина могла узнать что-то такое из газет?

— Не вижу других вариантов, если убийца — она.

А если не она, что казалось правдоподобным, то круг подозреваемых ещё только предстояло установить, и назавтра Сидор планировал поговорить с народом в городе, начиная от соседей и заканчивая немногочисленными местными извозчиками. Антонина, конечно, вызвалась помочь, это было куда интереснее вышивания, и вдогонку к посещению архива пообещала заглянуть и в библиотеку при школе, посмотреть, имеются ли там хоть какие-то газетные подборки, и встречалось ли в них что-то про ботулизм. Предлагала и к Хариной заглянуть, полистать газеты там, если в библиотеке не найдётся, в чём она почти не сомневалась — не попадалось ей подобного в прошлые визиты, но Березин попросил пока с той не встречаться.

За этим разговором они вновь поднялись на сопку, немного забрали в сторону и оказались возле россыпи крупных камней. По дороге к стойбищу они их обошли, а сейчас Сидор направился прямо туда.

— Что мы хотим найти? — полюбопытствовала Антонина.

— Присядем отдохнуть.

— Но я вполне смогу дойти до города! — запротестовала девушка, прекрасно понимая, из-за кого он вознамерился сделать привал.

— Зачем? — Сидор глянул насмешливо.

— Зачем — что?

— Совершать подвиг. Мы не спешим.

И Антонина прекратила спорить, тем более отдохнуть действительно хотелось, и давно, но гордость и упрямство не позволяли попросить передышку.

Место оказалось замечательным. Сидор выбрал широкое углубление, закрытое с трёх сторон, в котором почти не дуло, достал из своей сумки плащ, свернул поплотнее и, уложив на камень, жестом пригласил спутницу садиться.

— А вы?

— Я и так могу.

Антонина с наслаждением вытянула гудящие ноги, а мужчина присел на камень рядом. Вряд ли устал, наверное, решил не смущать девушку и не стоять у неё над душой.

— Как же надоел этот ветер, — вздохнула Бересклет. — Щёки горят, в ушах гудит… Невыносимо! Я думала, в Петрограде ветрено, но где уж там!

— Ветер — это хорошо, — задумчиво проговорил Сидор.

— Почему? — уточнила Антонина, вполне привычная уже к этой его манере.

Поначалу она боялась, что начальник вовсе умеет разговаривать только короткими, отрывистыми фразами. Позже стало ясно, что при необходимости он легко строит длинные предложения и держится совсем иначе, опять выдавая прекрасное образование и воспитание, и тогда Бересклет начало казаться, что односложные ответы — просто дань вежливости, когда неинтересен разговор или собеседник, и подобная манера начала вызывать неловкость. А потом Антонина постаралась убедить себя: Березин — взрослый и вполне решительный мужчина, который сумеет дать понять, если что-то его не устроит, и просто смирилась, что он — вот такой.

Но резкий переход нормальной речи к сжатой манере, вот как сейчас, по-прежнему вызывал неприятные чувства.

— Гнус сдувает. На берегу его почти нет, а чуть вглубь — полно. Оленеводы, кто без сильных шаманов, способных отпугнуть насекомых, обычно к северу отходят, там мошки меньше.

— Ещё и гнус! — устало вздохнула Антонина, но ругаться не стала. Главное, сейчас этой дряни нет, а при необходимости решение найдётся. Справляются же здешние шаманы, и она справится.

Да и зачем думать о дурном, если именно сейчас всё хорошо? И тепло, и спокойно, и тихо.

Ветер не только сгонял мошкару, но незаметно растянул облака и выпустил на равнину солнечные лучи, под которыми Антонина даже сняла берет и расстегнула пальто.

Бересклет вдоволь нагляделась на тундру и уже рассмотрела, что бурый ковёр на земле пестрел множеством оттенков красного с вкраплением и белого, и жёлтого, и лилового, и всё это напоминало цветастое лоскутное одеяло, расстеленное отсюда до самого моря. Но сейчас, под солнечными лучами и высоким светлым куполом неба, тундра превратилась в драгоценные россыпи. Крошечные озерца, почти лужи, кое-где синели прозрачной лазурью, а в других местах — сверкали гранями бриллиантов чистой воды. Сопки, где-то увенчанные голыми камнями, стояли стражами над этим великолепием, а серое отсюда море с дымкой на горизонте составляло заколдованную границу, отделявшую волшебный уголок от всего прочего мира.

И как знать, не сюда ли купец из сказки добирался за аленьким цветочком? Вон их сколько, диковинней некуда!

Красиво. Удивительно, странно, непривычно красиво, и от красоты этой — такой стойкой, упрямой, расцветшей в столь суровых условиях, на холоде, под ударами ветра, — щемило в груди. Разноцветье ласкало взгляд, на него хотелось смотреть — и не выходило насмотреться.

— Сидор Кузьмич, а почему вы всё-таки сюда перебрались? — стряхнула оцепенение Антонина, но взгляда от равнины не оторвала.

— За тишиной, говорил же, — усмехнулся тот. — Слышите? Где такую в Петрограде найдёшь? Да вообще в наших краях.

— Это звучит странно, — призналась она. — За тишиной обычно на воды на месяц едут, а не через всю страну… Что-то случилось? У вас контузия?

— Не без этого, но не поэтому, — тихо засмеялся он.

— Простите, но я никак не наловчусь понимать вас с полуслова, — полушутя сказала Антонина. — Не могли бы вы пояснить?

— Контузии есть, и громкие звуки доставляют неудобства, но обе лёгкие и из-за них не стоило ехать в такую даль, вы правы, хватило бы спокойного уезда. Причина в другом.

— Простите, я больше не буду расспрашивать. — Бересклет наконец устыдилась своего чрезмерного любопытства, услышала явный намёк на нежелание обсуждать вопрос и поспешила сгладить неловкость: — Хотите перекусить?

— Не откажусь.

Неровные ломти местного серого ноздреватого хлеба с тонко порезанной солониной и сыром после прогулки на свежем воздухе показались изумительно вкусными, Антонина даже пожалела, что взяла так мало. А вприхлёбку с холодным чаем это блюдо вовсе претендовало на звание самого лучшего обеда за последний месяц. Чая у Сидора была большая фляга, он пах какими-то травами и ягодами, а ещё мужчина слегка сдобрил его чем-то горячительным, и сейчас это оказалось особенно кстати.

Ноги отдыхали, от еды, чая и отсутствия ветра было тепло так, что почти жарко, и Антонина подумала с оптимизмом, что всё не так плохо, и с такой поддержкой она сумеет прожить здесь обозначенный условиями найма год, а может, даже два или три, и это позволит прекрасно помочь младшим сёстрам с получением образования или благополучным замужеством, как пожелают.

Ещё мысли и взгляд упрямо, как ни старайся, цеплялись за Березина. Да она и не очень-то боролась с собой, надо же было привыкать к новому положению вещей и приучаться думать о нём не как о без малого старике, а как о достаточно молодом мужчине. Антонина начала замечать то, на что прежде не обращала внимания или чему не придавала значения. И руки у него совсем не старика, и глаза, да и манера тоже… И горожане, выходит, не так уж подтрунивали над ней, сватая Березину! А девушка пропускала эту болтовню мимо ушей. Теперь она уже сама дивилась, как умудрилась этак уверенно его состарить в своём воображении?

Всё проклятая борода виновата!

Вдруг возник ещё один вопрос, а прилично ли Антонине проводить время наедине со своим начальником? Ладно был бы стариком, а вот так?

С другой стороны, даже если и нет, то почему это должно заботить? Чай не восемнадцатый век, чтобы искать себе компаньонок. Она ничего предосудительного не делает, Березин уже давно доказал собственные благородство и порядочность, да и горожане на неё косо не глядят. Конечно, оттого что ждут помолвки, ну да это их заблуждения, что проку спорить.

Но всё же интересно, каков Березин без бороды?

Отдыхали они почти полчаса, по большей части молча наслаждаясь покоем и видами.

— Сидор Кузьмич, а кто это там? — полюбопытствовала Антонина, когда на равнине взгляд зацепился за странную фигуру.

— О чём вы?

— Ну вон там, внизу… Человек какой-то на корточках сидит. Далеко, не вижу, что он там делает. Как будто костёр разводит.

Сидор проследил в указанном направлении, сощурился. Человек, кажется, тоже их заметил, поднялся и медленно потрусил навстречу, как-то странно — не то хромая на обе ноги, не то просто отчаянно косолапя. Антонина тоже поднялась, жалея об отсутствии бинокля или подзорной трубы: вроде не так уж далеко, и на зрение она не жаловалась, но всё равно различить какие-то подробности не получалось. Тёмная одежда, кажется, меховая, будто бы чёрные косы, а что ещё?

— Может, ему требуется помощь? Случилось что-то? — Девушка подалась вперёд, но путь преградила рука Березина. — Сидор Кузьмич, что-то не так?

Мужчина глядел на одинокую тёмную фигуру тяжело, пристально. Хмурый, напряжённый, он явно не ждал ничего хорошего, а через мгновение вовсе сбросил с плеча лямку карабина, перехватил оружие поудобнее.

— Стойте на месте, — велел Антонине и приставил приклад к плечу, передёрнул затвор.

Бересклет растерянно ахнула, но подавила порыв засыпать исправника вопросами и потребовать прекратить. Что бы он ни делал, он явно отдавал себе в том отчёт и действовал хладнокровно, а она понятия не имела, что происходит. Сидор знал этого человека и ждал от него опасности?..

От прогремевшего выстрела Антонина отшатнулась назад. Гром скатился по сопке вниз, заставил бредущего человека запнуться на месте. Показалось, он сейчас упадёт, но через мгновение Бересклет сообразила, что стрелял Березин заметно выше. А вот теперь — вновь передёрнул затвор и навёл оружие на замедлившегося незнакомца, беря его на прицел.

Тот остановился. Напряжение достигло пика. Антонина по-прежнему ничего не понимала, но ощущала: сейчас решается исход этой встречи.

Мгновение, другое… И незнакомец изменил направление, двинулся куда-то в сторону, на запад, всё так же переваливаясь. Быстрее с каждым шагом, ещё быстрее… А потом опустился на четыре конечности и помчался размашистым галопом, и через несколько мгновений пропал из виду за незаметным на первый взгляд холмиком.

— Что это было? — пробормотала Антонина, когда Березин рядом заметно расслабился и опять повесил оружие на плечо.

— А что вы видели? — уточнил Сидор с непонятной интонацией.

— Сначала подумала, там человек в тёмной одежде, вроде той, что на чукчах была, или даже меховой. А теперь думаю, это было какое-то животное, иначе отчего оно галопом улепётывало? Медведь?.. — предположила неуверенно, потому что на медведя существо не походило совершенно. Скорее уж на большую обезьяну.

— Наверное, — пожал плечами Березин и принялся собирать их стоянку.

— Наверное? Мне показалось, вы совершенно точно знаете, что это такое и как с ним стоит общаться.

— Любое животное проще испугать, — заверил он. — Идёмте.

— И всё-таки я уверена, что это был не медведь. Но кто? — заговорила Антонина, шагая рядом со спутником. — Оно может быть опасно?

— Не берите в голову, — отмахнулся тот. — В городе опасности нет, а вы не пойдёте одна в тундру.

Бересклет раздосадовано умолкла от такой вежливой, но всё же отповеди. Сидор точно знал больше, но совершенно непонятно, почему не рассказал? Что это может быть за тайна такая?! Ей даже в голову ничего не приходило, зато с каждой минутой крепла обида!

Ну пусть Березин немногословен, он всё равно как будто охотно поддерживал разговоры. Кроме того, что касалось его прошлого, но её расспросы и впрямь были бестактными, здесь Антонина признавала за ним полное право отказаться отвечать и до сих пор стыдилась, что не сдержала языка. Но сейчас-то что стряслось? Ответил бы в два слова — она и внимания не обратила, а он словно нарочно поддразнивал.

Придя к такому выводу, Антонина убедила себя, что он единственный хоть как-то оправдывает и объясняет подобный ответ. То ли Сидор решил припомнить её любопытство, то ли за старика отдаривался — бог знает, но только расспрашивать дальше она не станет. Да и впредь будет сдерживаться, не больно-то хотелось. У Дарьи Митрофановны муж — охотник, вот она лучше его спросит в другой раз, как в баню к ним пойдёт, что тут за звери странные водятся. Или не звери, а какие-нибудь ещё кочевые племена, более враждебные, нежели чукчи. Или одинокий дикарь, вроде Маугли.

Одно её смущало в этих рассуждениях: отчего его было так плохо, неясно видно? В первый момент почудилось, что из-за расстояния, но общие очертания фигуры и трава под ногами виделись достаточно отчётливо…

В молчании они дошли до города, когда солнце уже коснулось горизонта, и тундру заливал розовый закатный свет, а до нужного дома дошагали уже в первых сумерках. Вежливо распрощались у порога. Антонине почудилось, что хмурый Березин хотел сказать что-то ещё, но промолчал, поэтому девушка пошла домой ужинать, а он…

А он и правда хотел.

Сидор не любил пустой болтовни и многословия, ему не требовалось столько общения, сколько иные жаждали — до того, что без чужого внимания буквально чахли. Но он и не дичился людей, мог оценить и беседу, и собеседника — если было что оценивать. И неплохо разбирался в людях.

В Антонине он поначалу обманулся, посчитав, что перед ним хрупкая слабая барышня, которую надлежит обеспечить условиями жизни, возможно, более приближенными к тепличным, и не беспокоить лишний раз, но в ней быстро проявилось наследие отца. Покойный Фёдор Иванович тоже на первый взгляд казался человеком тихим, кротким даже и покладистым, но характер под той наружностью был — дамасская сталь.

Насколько уж крута нравом Антонина Фёдоровна он разобраться, пока не успел, но немного успокоился на её счёт: девица была стойкой, упрямой и волевой, работы не чуралась, с бесхитростным бытом освоилась скоро, и тем успокоила совесть Березина. С божьей помощью, может и перезимует спокойно.

Но приглядывать за ней Сидор продолжал, и чем дальше, тем более занятной её находил. Или забавной? Всякого понамешано: тут и строгий специалист в своём деле, когда доходило до работы, и обычная молодая девушка с этими её кокетливыми бестолковыми шарфиками и тонким, зато красивым пальтишком, а порой и непоседливый ребёнок, которому всё любопытно.

А тут и знать её совсем не требовалось, чтобы заметить наивную детскую обиду. Конечно, скрыли интересное, не дали в руки желанную игрушку!

Проводив расстроенную Антонину до дома, Сидор собирался заговорить об этой её обиде, только верных слов не нашёл, а потому махнул рукой. Пусть уж ворчит, если хочется. Устала, переволновалась, с кем не бывает.

И забыть бы об этой мелочи, ведь есть дела поважнее, а только вскоре его принялся точить непонятный червячок беспокойства. И по дороге до холодного и пустого холостяцкого дома Гаврилы Лапина, умелого охотника и нелюдимого одиночки, и после, пока возился с нехитрым ужином, и за чаем, и даже потом, когда при мягком свете керосиновой лампы занимался мелким ремонтом, которым хозяин дома пренебрегал, и потому накопилось его немало.

Наконец, к ночи уже, Сидор признал, что напрасно не поговорил с расстроенной барышней сразу. Всё же им работать вместе, не дело это — плодить пустые обиды. И досадно было, что скрывать, от её недовольства. Разговор пришлось отложить на потом, не ломиться же к девушке среди ночи, да и наутро у него имелись другие планы.

Катер до угольных копей и обратно ходил несколько раз в день. До рассвета отвозил шахтёров, после полудня — доставлял тех, кому требовалось от поселения попасть в Ново-Мариинск, привозил «верхних» работников и вечернюю смену, а вечером в два захода возвращал всех по местам. Им же при надобности пользовались те, кто из города работал в поселении, или — ссыльные, кого за хорошее поведение порой отпускали в город. Сидор поначалу хотел успеть на первый, чтобы пораньше добраться до копей и поговорить там о покойном, но передумал и для начала решил опросить соседей убитого. И не прогадал.

— Ох, и бедовый Оленев был! — ворчала домработница градоначальника, проживавшего аккурат под квартирой убитого. — Всякую седмицу к нему какое только отребье не хаживало! И говорить без толку, хоть ты кол на голове теши! Шумели? Да нет, не особо, — признала нехотя. — Но ходят вечно, и хоть ты калоши прячь! Да нет, не пропадало давно, вот только месяц назад у хозяина зонт, да только выяснилось, что то их жены собачка со злости отметилась, а хозяйка сознаться постеснялась. Ох и ругалися тогда наш Пал Степаныч, ох и лютовали! Любимый зонт был. Да только примирились, конечно, любят они супругу. Да и верно, а как Ольгу Сергеевну не любить? Душенька доброты редкой, она же… Про Харину что знаю? Бедная женщина! Столько лет уж вдовствует. Знаете, господин исправник, супруг её покойный хорошим человеком был! На шахте служил. Там аккурат за пару лет до вашего приезда авария приключилась, человек пятнадцать померло, вот и Харин — упокой, Господи, его душу! — тоже там. Крепкий был хозяин, серьёзный мужчина. Такой, вот вроде вас. Детишек только не прижили. Но тут место дурное, все говорят, это дикари плодятся ух как, а здесь малышок родится — большой праздник. Ох наша Оленька Сергеевна маялась с дочкой, так и думали уж — помрёт! Спасибо, Семён Семёныч тогда ещё живы были, и доносила, и разродилась благополучно хозяюшка наша. Маленькая барышня растёт — ну такая здоровенькая! Вот третьего дня… Кто последний раз у Оленева был? Да я почём знаю, кто к нему ночами шляется! Когда то бишь было?.. Ах, ну тогда хозяева мои рано легли, у Ольги Сергеевны голова разболелась, и с ней вместе остальные угомонились ещё с закатом. Тихо было, ничего не слышала. А вот на Пасху он, представляете… Спешите? Ох, и правда, что-то я заговорилась! Доброго денёчка, господин исправник!

— Не больно-то оне с нами знаются так-то, — заметила пожилая степенная жена старого удачливого охотника, сумевшего вырастить троих толковых сыновей и сколотившего себе хорошее большое хозяйство. Василису Антоновну в округе уважали, женщина это была жёсткая, но умная и справедливая, так что невесток своих хоть и гоняла, но обиженными те не казались. Поглядывали на пришедшего полицейского исправника с любопытством, навострив ушки, но делали вид, что их тут нет. — Марыся, подай господину исправнику чаю! И шибче. Сиди, Сидор Кузьмич, да слушай-тка. Траванулся Оленев, так? Туда и дорога! Что глядишь? Дрянь человек был, так-то. Гниль да падаль. И не мужик-тка. Что за мужик то, ежели баба его да дитё за морем? И баб не водил, чего не видала — не сбрешу. Не было баб. Но в стойбище ходил. У чукоч бабы-тка бойчей наших, там бишь и столовался. Ну-ка, брысь, Танька! Уши греет… Кур поди проведай! О чём я?.. Кого видала? А вот не тогда ль Косой притащился… Марыська! Когда старшому зуб драли, четверг был? От то и так! Днём старшому внуку зуб драли, а ввечёру Косой на бровях ввалился. Маво Демида всё на Ныгчеквеем звал в верховья, птицу стрелять, но так-то уж ноги не те. Сбрехнуть боюсь, да не от Оленева-то шёл? Морда больно довольная… Пей чай, пей, Сидор Кузьмич. Опосля далеча поскачешь…

— К Оленеву многие ходили, очень многие, — уверенно заявлял импозантный Дмитрий Вадимович Иванов, чья юридическая контора располагалась в соседнем доме, окнами на нужный подъезд. Контора значилась нотариальной, но Иванов консультировал едва ли не весь город по всем юридическим вопросам, а не только заверял бумаги. С Березиным они знали друг друга очень неплохо и питали взаимное уважение. — Он был щедрым и хлебосольным хозяином, а к тому же весьма неглупым собеседником и интересным игроком, тем больше достойным уважения, что знал меру и никогда не просаживал лишних денег. Я с ним коротко не знался, но один раз в гостях побывал. Рассказывают про него, конечно, всякое, но, с вашего позволения, Сидор, я не стану повторять слухи, потому как лично ничего такого засвидетельствовать не могу. Денежные дела свои он вёл самостоятельно, ко мне обращался нечасто и показал себя человеком весьма разумным и бережливым, а больше сказать о нём лично нечего. Что до гостей, я и рад бы помочь, но в тот злополучный вечер ушёл пораньше и делопроизводителя отпустил. Но могу назвать несколько имён тех, кто бывал у него часто. А если вам угодно и есть немного времени, я бы предпочёл подумать и предоставить всё в письменном виде. Прошу простить покорно, всё же возраст сказывается, память уже не та. И Вадима спрошу, помощника моего, он аккурат через полчаса вернуться должен. О завещании ничего не знаю, я, во всяком случае, такого не заверял, будьте покойны. Рискну предположить, что его не было вовсе, умирать Оленев не собирался...

Почти все горожане, а больше — горожанки отличались словоохотливостью, если не были заняты чем-то важным, и в работе полицейского это было хорошее подспорье. Сидора норовили зазвать в гости и напоить чаем, с удовольствием делились новостями, историями и предположениями. Одна беда: с этими разговорами Сидор едва успел на второй катер, уже сходни убрали, прыгать пришлось.

Отыскать Косого, он же — Андрей Саранский, охотника с северной окраины города, Сидор уже не успел, отложил эти попытки на вечер, тем более велика была вероятность, что он на следующий день после посиделок у Оленева ушёл в тундру, и искать его там было делом долгим, не на пару часов. Узнать бы ещё точно, что он действительно отметился в злополучных гостях! Но эти сведения Березин надеялся получить у соседей Косого, а пока хотел до конца отработать линию Хариной и тех визитёров, кого она назвала. Многих из них, работавших под началом Оленева, стоило искать на том самом катере.

Новое обстоятельство, что муж домработницы был шахтёром и погиб во время аварии, теснее связывало женщину с покойным хозяином. Об аварии Сидор уже краем уха слышал, потому что дело было дурное, громкое и страшное, впечатлившее весь город и надолго задержавшееся в его памяти. Деталями уездный исправник не интересовался, дела минувшие, но смутно припоминал, что версий было много — от вины самих шахтёров и до халатности кого-то из руководства, и сейчас стоило уточнить подробности.

Отчаянно чадящая угольным дымом посудина двигалась ходко, а залив сегодня был почти спокоен. Сердце катера — паровой котёл — билось внизу, под ногами, в машинном отделении. Открытой палубы не имелось, рубка впереди и одна только общая каюта для пассажиров. Не холодно, ряды деревянных лавок со спинками — вполне пристойные условия, чтобы добраться с одного берега на другой.

Народу набилось изрядно, так что не только сидячих мест не осталось, но и стоя приткнуться оказалось не так-то просто. Сидором заинтересовались, но поначалу не слишком: его знали в городе и не раз видели на борту этого самого катера, когда мотался на другой берег. Но он решил не терять времени и завёл со стоящим рядом крепким молодым мужчиной разговор об Оленеве.

Идея оказалась удачной, работники много чего нашли сказать по поводу покойного управляющего. Сходились в одном: был тот «канальей и вором», и это ещё самый мягкий из эпитетов, люди в выражениях не стеснялись, даром что обсуждали мертвеца.

Старую аварию вспомнили без наводящих вопросов и даже объяснили, отчего в ней винили покойного управляющего: сэкономил на материалах для укрепления штрека. То ли трухлявые брёвна были, то ли жучком заражены и не обработаны толком, но ход обрушился и погрёб под собой больше десятка человек, да так, что даже разбирать не стали, опасно, священника только позвали, он их и отпел прямо в шахте.

Но, кроме этих рассуждений о вороватости Оленева, ничего определённого никто так и не вспомнил. Ни на корабле, ни после, когда Сидор прошёлся по наземной части выработки и поговорил с теми, кого удалось встретить, ни знакомцы из поселения. За место управляющего конкуренции как будто не было, и никто не знал имени следующего, даже вероятностей: назначали на должность из Петропавловска, оттуда и пришлют, так что если кто из местных и прибил — то из мести или какой другой личной неприязни, но не ради денег.

Притом ни секретарь, ни помощник Оленева серьёзных счётов к нему как будто не имели. Первый, совсем молодой парень, ужасно гордился порученным делом и искренне переживал о смерти начальника, без которого он оказывался без работы. Второй тоже очень убивался и расхваливал покойного, и Березин быстро догадался, почему: Оленев делился с ним незаконными доходами, а как ещё поставит себя новый управляющий — большой вопрос. Этих двоих он вполне уверенно вычеркнул из списка, а за ними — и ещё пару мелких чиновников. Если шахтёрам Оленев был как рыбья кость поперёк горла, и они надеялись на изменения к лучшему с его смертью, то всё управление искренне переживало. Серьёзных ссор с Оленевым ни у кого не было, а прибытия нового начальства побаивались все. Может, даже не потому, что были все одним миром мазаны, а из опасения перед новой метлой.

Сидор с неудовольствием поставил себе всю эту историю на вид. К нему никто не обращался с жалобами на управляющего шахты и повода вмешиваться как будто не было, но всё же именно ему стоило ловить за руку вора. Исправлять поздно, но с будущим управляющим он пообещал себе держать ухо востро, а ещё повнимательнее вникнуть в дела прииска и завода — расположенные чуть в стороне, со своей охраной, они неизменно выпадали из поля его зрения.

Конечно, все эти разговоры плохо вязались с заявленной для прикрытия историей про несчастный случай, но сомнений никто не выказывал и как будто не обратил внимания. А забеспокоятся… Ну не таиться же в ущерб делу!

После окончания разговоров и до катера оставалось время, так что Мельник уболтал Березина не маяться с поисками иного транспорта, а остаться на партейку-другую в шахматы. Они всегда играли азартно и с удовольствием: оба не бог весть какие шахматисты, но вровень, и оттого было интереснее.

— Зря ты, Седой, тут время теряешь. — Начальник поселения лениво отхлебнул из кружки крепкого чая, плохонького, но щедро сдобренного местными травами, заметно улучшавшими вкус. Взгляд его светлых выпуклых глаз, один из которых закрывало старое бельмо, был прикован к шахматной доске. — Здешний народец мог бы ему голову проломить да в воду скинуть, вот то — с превеликим удовольствием. Тут и я тебе с ходу с десяток имён назову. Но чтобы этак затейливо, по-учёному… Некому.

— Наверное, — не стал спорить Сидор. — Но я должен проверить всё.

— Это верно. А сам-то что думаешь? Кто его так?

— Не знаю, — нехотя признался Березин. — На домработницу надавлю, может, всплывёт что.

— А есть повод надавить?

— Врёт.

— Знал бы ты, как осточертела мне твоя манера вести беседу! — укоризненно качнул головой Мельник. — То нормально, а то вот как выдашь…

— Шах.

— Вот о чём и… Постой, погоди, где шах? Ах ты хитрец! А мы вот так… И от разговора-то не уходи! Что там с домработницей?

— Шах.

— Да что ты будешь делать! А вот так?

— Шах и мат.

— Ладно, бесы с тобой! Твоя взяла! — Василий откинулся на спинку кресла и, скрестив руки, испытующе уставился на гостя. Проигранная партия его сейчас не тревожила, куда больше занимала детективная история, которая развёртывалась буквально на другой стороне лимана. — Ну так и что? Думаешь, она виновата?

— Нет. — Сидор поморщился: ему не хотелось сейчас обсуждать подробности, но уворачиваться и юлить выйдет себе дороже. — Но мотив есть, и возможность была, муж её в той аварии на шахте погиб. Да только отчего долго терпела и блудила с ним напропалую столько лет? Но мало ли.

— Ах вот оно что, ещё и любовный интерес… Так, может, и аварию он намеренно подстроил? — Василий глянул насмешливо. — Чтобы женщину завоевать.

— Чушь, — отмахнулся Сидор.

— Ладно, бог с тобой! Не пытать же тебя, чтобы деталями поделился… — сдался Мельник. — Давай лучше ещё партию начнём! До рейса полно времени.

***

Архив оказался совсем маленьким, очень тесным, невыносимо пыльным, порядка никакого, так что надежды Антонины успеть сегодня посетить ещё и библиотеку пошли прахом. Здесь никто не вёл подробной картотеки, бумаги абы как складывали в коробки и пихали на свободные места, или и вовсе — сгружали туго перевязанными шпагатом стопками. Там скопом было почти всё: больничные бумаги, школьные, портовые, торговые… Конечно, стекалось сюда далеко не всё, а только ненужное, но это служило слабым утешением.

Ворчливая работница управы смогли лишь припомнить, что со смертью врача из больницы приволокли кучу бумаги и даже указала место её преимущественного скопления, и ушла, бросив Антонину наедине с пылью, керосиновой лампой и единственным тусклым оконцем, которое давало удручающе мало света.

Не стоило и пытаться найти здесь что-то нужное за раз, и Бересклет, засучив рукава, начала с малого: выбрать больничные записи, потом перенести их в какое-то более удобное место, и уже там изучать. Ближе всего было, конечно, в больницу, но соваться туда без острой надобности не хотелось. Антонина предпочитала избегать общения с фельдшером, и участь бумаг только укрепила это стремление. Впрочем, и особенно рассердиться на него сейчас не выходило: сохранил ведь, а мог вовсе на растопку пустить. И ещё неизвестно, в насколько лучшем состоянии они пребывали бы, останься в больнице на весь этот год со смерти врача!

Характер фельдшера сослужил добрую службу и в другом: собирал стопки он сам и делал это подручными средствами, поленившись искать шпагат, так что нужные оказались перевязаны бинтами. Хорошие бинты было отчаянно жаль, но поиск они заметно упростили. Не упростило его то, что стопки расползлись по всему архиву, но когда Бересклет боялась трудностей!

Благословила она и свою запасливость, которая заставила, выходя из дома, прихватить рабочий саквояж, в котором имелась пара прокипячённых хирургических масок. Лучше пожертвовать одной из них, чем наглотаться пыли.

Оглядев отобранную груду перебинтованной, желтоватой, обтрепанной по углам бумаги, Антонина окончательно решила, что бороться с этим врагом способна только на собственной территории, поэтому следовало отыскать людей для погрузки и телегу.

Березин явно быстро бы справился с этой проблемой, а то и сам бы всё перетаскал, что ему эти стопки, но Антонина рассердилась на себя за такие мысли. Справится, не столь уж она изнеженная и несамостоятельная, как он о ней думает!

Девушке хватало самокритичности и здравого смысла, чтобы понимать, насколько эта её обида наивна. Да, Сидор оказался не стариком, как она полагала изначально, но всё равно их жизненный опыт не сравнить. Четыре года на фронте этой страшной войны, две контузии, да ещё то ранение, которое вылечил её покойный отец — уже одного этого было достаточно, чтобы относиться к Березину с особым пиететом. А он и здесь уже несколько лет, и вон как уверенно держится: и коренной народ с его повадками знает, и город, и вообще все окрестности. И с высоты этого опыта, конечно, Антонина могла казаться ребёнком.

Да и мелочь же! Он ничего дурного не сделал и не сказал, ну подумал неодобрительно, ну глянул насмешливо, поддразнил… Глупо и по-детски на такое обижаться. Однако же — задело, засело занозой, и все здравые измышления никак не помогали успокоить душу.

Такое с ней бывало в самом начале учёбы, а после — во время практики, и, видно, планида такая: на каждом новом витке жизни доказывать кому-то, а вперёд него — самой себе, что она способна справиться с любыми неурядицами и имеет полное право считаться самостоятельной. А иначе стоило честно признавать и справедливость тех обидных слов в первый день знакомства, которые прочно засели в голове: что не учиться надо было и заниматься «неженским делом», а замуж идти да детишек нянчить. Она, конечно, против такого не возражала, но неужели не способна на что-то другое? Неужели не имеет права любить то, что делает?

Поиски помощи не заняли много времени. Местные жители были достаточно участливы, а небольшая приплата оказала и вовсе волшебное воздействие, так что вскоре часть архива перебралась в избу исправника. В управе похищению медицинских записей только порадовались: освободилось немало места.

Так её и нашёл вечером Березин: посреди комнаты, почти всё доступное пространство которой оказалось занято разложенными в разновеликие стопки из листов исписанной старой бумаги.

— Добрый вечер. — Сидор с интересом оглядел представшую перед глазами картину в свете пары ламп, одна из которых стояла на краю стола, а вторая — на полу рядом с Антониной, сидевшей на коленях на сложенном покрывале.

— Здравствуйте, Сидор Кузьмич, — бросила на него взгляд девушка и больше ничего не сказала.

— Как ваши успехи? — Березин осторожно прошёл через горницу, стараясь ничего не смахнуть и не испачкать, добрался до стульев, благо те были свободны.

— Как видите, пока об успехах говорить рано. Разберусь в записях, тогда только смогу что-то определённое сказать.

Антонина умолкла, даже не глядя в его сторону, и продолжила деловито жонглировать бумажными стопками.

Сидор некоторое время понаблюдал, ожидая, начнет ли она разговор и спросит ли что-то сама, но девушка молчала, в его сторону не смотрела и старательно делала вид, что гостя нет. Можно было бы списать всё это на увлечённость, но…

— Вы сердитесь, Антонина Фёдоровна? — спросил он наконец.

— Ну что вы, как я могу? — отмахнулась та, вновь не глядя в его сторону.

— Сердитесь, — вздохнул он. — Притом на меня.

— Даже если и так, какая вам до того печаль? Не извольте беспокоиться, господин исправник, я работаю, а работу привыкла выполнять наилучшим образом.

Ещё некоторое время они помолчали. Антонина прилагала все возможные усилия к тому, чтобы не замирать и не коситься на мужчину в напряжённом ожидании дальнейших действий, а Сидор как раз размышлял, нужно ли эти самые действия предпринимать, или уж пусть всё идёт как идёт. Правильнее было бы выбрать второй вариант, но…

Он вдруг понял, что как-то уж очень быстро привык к обществу Антонины и разговорам с ней. Вроде бы этот месяц, пока она помаленьку обживалась, общались редко, но порассказать девушка успела многое, и казалось, что они знакомы гораздо дольше. Он уже и про сестёр её знал, и про матушку, словно не раз виделся лично, и про учёбу. Ей явно не хватало интересных собеседников, а ему было не в тягость. Больше того, приятно. И вчерашняя прогулка понравилась, и обсуждать с ней расследование было как-то… естественно. Приятнее, чем с Мельником, которого он знал дольше и лучше.

И вот эта её обида, немногословие и нежелание разговаривать задевали и расстраивали.

— Не сердитесь, Антонина. Я не хотел вас обидеть.

— Вероятно, что именно так, — спокойно кивнула она. — Вы и не обидели.

— Но?

— Чего вы от меня ждёте, Сидор Кузьмич? — спросила она, подняла на него взгляд и чинно сложила руки на коленях. — Я поняла, что вы не желаете обсуждать со мной какие-то сторонние темы, а по служебным, как видите, пока нечего сказать, разбираю бумаги.

— Отчего не хочу, напротив! — возразил он поспешно. — Просто про ту встречу злополучную не могу говорить, не только с вами. Я слово дал молчать. Как вы его увидели вообще… — раздосадовано поморщился Березин.

Антонина удержала так и рвущийся с губ вопрос «кого — его?», смерила собеседника задумчивым взглядом и спросила после паузы:

— А что вам мешало вот ровно так ответить вчера? Не дразнить, не насмешничать, а сказать, что это тайна, в которую вы не можете меня посвятить? Неужели я произвела на вас настолько дурное впечатление? А даже если и так, прямой отказ отвечать всё же менее обиден, чем подтрунивание!

— Я не со зла, — он слегка пожал плечами. — Не сообразил просто, растерялся.

— Вы и растерялись? — не поверила Бересклет, обвела полным сомнения взглядом. Чтобы вот этот огромный мужчина с его зычным голосом и твёрдым характером — и потеряться на ровном месте?

— С вами нетрудно, — улыбнулся он. — Общество тут — сами видели какое. Люди хорошие, но простые, а я и прежде красноречием не блистал, теперь и вовсе отвык…

— Ничего подобного, — возразила Антонина. — Когда вы увлекаетесь, очень складно начинаете говорить, а в другое время слова по крупинке цедите, словно они золотые. Это, знаете ли, наводит на мысль, что ваше немногословие — чуть более вежливая замена прямому отказу. В надежде, что собеседник устанет и прекратит вас мучить. Скажете, не так?

— Я не задумывался, что оно вот так выглядит со стороны, — заметил он с явным смущением. — Привычка. Если нечего сказать, то лучше и не говорить ничего, а слушать. Простите, коли невольно обидел. Мне очень нравится ваше общество, и не хотелось бы его терять.

— Неужели? — пробормотала Антонина, слегка смешавшись от такой прямоты, но чувство было приятным.

— И впечатление вы производите хорошее, — продолжил Сидор, чувствуя облегчение оттого, что недоразумение разрешилось. — Я поначалу, виноват, недооценил вас, посчитал совсем уж хрупкой барышней, но вы умеете удивить. Мнится мне, характером вы в Фёдора Ивановича удались.

— Мама тоже так говорит, — улыбнулась Бересклет, и у исправника окончательно отлегло от сердца: оттаяла. — И вы меня тогда простите. Я бываю очень настырной, если мне что-то интересно, потому не всегда успеваю за языком уследить. А тут я ещё растерялась из-за вашего возраста, сразу стало ужасно любопытно разобраться...

— Дался вам мой возраст, — с досадой пробормотал Сидор. — Как будто велика разница!

— Не скажите, — раздумчиво протянула она, взяла новую пачку бумаги с неразобранной стопки, но опять опустила руки и перевела на собеседника взгляд. — Я целый месяц, выходит, принимала вас за совсем другого человека и теперь чувствую себя ужасно глупо. Хорошо хоть, ни с кем этими мыслями не поделилась до сих пор, вот стыда было бы! Ну а кроме того, одно дело, когда я думала, будто меня всем городом сватают за старика, на это куда проще было закрывать глаза, — с лёгким смущением добавила она и принялась сортировать взятые бумажки по одной ей ведомому принципу.

Ещё с минуту висело неопределённое, густое молчание, но уже не такое напряжённое и неловкое, как поначалу.

— Я в самом деле выгляжу стариком? — задумчиво уточнил Березин.

— Очень крепким, но… Впрочем, я сама виновата. Это всё из-за бороды. Сейчас не носят так. Я всего одного мужчину знаю с бородкой, и то она у него другая, узенькая такая, небольшая, и это один из наших профессоров. И ему уж под семьдесят. Извините…

Сидор рассеянно потёр подбородок. Отчего-то эти её слова неприятно задели. Хотя, казалось бы, какое ему дело?

— Всё в порядке. И раз уж вы больше не сердитесь, может быть, расскажете, что это всё такое?

Глава 5. К’ыяалятгытык гымык

«Пойдёмте со мной», — чукотск.

Они просидели до ночи, обсуждая ход расследования и делясь успехами. Больше, конечно, говорил Березин, который после возвращения с противоположного берега успел сделать многое.

Опять прошёлся по окраине, на которой жил охотник Саранский, поспрашивал соседей и окончательно убедился, что он был у Оленева в злополучный вечер, но на следующий день ушёл на охоту, и искать его сейчас по тундре было бы делом гиблым. Сидор бы, может, и взялся, и нашёл бы, только это вопрос не нескольких часов, а нескольких дней, не уходить же из города прямо сейчас, ни в чём толком не разобравшись! Но и чукчей, и своих предупредил, что с Косым могла приключиться беда.

Заглянул, к нескольким людям из списка, составленного нотариусом, пока ещё не было слишком темно и поздно, но те ничего не знали и в тот раз у Оленева не были. Поговорил и со сплетницами, только больше в городе никто с подобной хворью не слёг. То ли втроём были, то ли...

За разговором Сидор взялся помогать девушке с бумагами, и дело пошло бойчее, хотя стопки всё не уменьшались. Антонина успокаивала себя тем, что труды не пропадут зря в любом случае, и когда приедет новый врач, он сможет скорее приступить к делу, тем более его предшественник, кажется, вёл записи весьма аккуратно.

Распрощались к полуночи и условились, что утром Березин зайдёт за Антониной и возьмёт с собой на допрос домработницы. Нужды в этом не было, но девушке очень хотелось найти повод на какое-то время оставить больничные бумажки, а Сидор не видел причины отказываться от компании, да и желания такого не имел.

Кроме того, утром, пока умывался и завтракал, он то и дело невольно тянулся к подбородку и рассеянно теребил бороду, всерьёз задумываясь о том, чтобы сбрить всё к чёртовой матери. Оно так-то вроде и удобнее, да и теплее, но всё же слова Антонины сильно задели.

Березин приехал сюда пять лет назад подальше от знакомых людей, прежней жизни, городской суеты и шума, и искренне полюбил эту суровую, но честную землю. Любил здешнюю охоту, любил тундру, с большим интересом знакомился с чукотскими порядками, и до недавнего времени даже не думал о чём-то ещё. Отдыхал душой, не искал приключений и в иных развлечениях не нуждался, такая размеренная, трудная только в бытовых вопросах жизнь ему нравилась.

А потом появилась Бересклет. И вроде не сказать, что она пыталась как-то изменить город, стремилась всюду учинить свои порядки, но заставила взглянуть на прежние привычки с новой стороны. Ненамеренно, одним своим присутствием. Этакий привет из прошлой жизни и напоминание, что там не всё было так уж и плохо, а в новой — не всё ладно. И, пожалуй, не только выглядел он стариком, но и чувствовал себя им же. Словно не отдыхал, а доживал остаток жизни. Разве это правильно?

Но он так и не решил ничего путного и, раздосадованный, отправился исполнять служебный долг.

Погода сегодня баловала удивительным и редким теплом. Под ясным лазурным небом ближние сопки выглядели нарядными, распахнутый простор и пестроты тундры радовали глаз и манили уйти подальше из города, который на столь праздничном и живом фоне казался особенно угрюмым и мрачным. Даже понимание, что без ветра не будет спасения от насекомых, не отваживало от этой мысли.

Антонина поверила Сидору на слово о том, что на улице тепло, но не решилась выйти вовсе без верхней одежды: так привыкла к постоянному холоду, что даже кажущееся тепло виделось недостаточным. Вместо пальто она надела плащ, в котором прибыла в город, но и тот вскоре была вынуждена расстегнуть.

— Скажите, а нельзя этого охотника с собаками поискать? — заговорила она, с удовольствием щурясь на по-настоящему летнее, тёплое солнце. — Вроде бы дождя не было, да и времени прошло не так много.

— Да уж изрядно, несколько дней. К тому же вдоль реки Ныгчеквеем одни болота, там след потерять — раз плюнуть. Да и не припомню я, чтобы хорошие ищейки в городе были, натасканные след по запаху брать. Но назавтра, наверное, и без собаки пойду искать.

— А можно с вами? Если погода будет, — смущённо попросила Антонина.

— Не стоит, — предсказуемо отказался он. — Вы не угонитесь и устанете, да и навряд ли в один день выйдет уложиться, а ночёвка в тундре — не для вас, уж простите.

Это был справедливый ответ, потому что в дороге Бересклет непременно стала бы обузой для мужчины и прекрасно это понимала, так что даже не расстроилась, вздохнула только досадливо. А Сидор вдруг предложил:

— Если хотите на тундру ещё взглянуть, я вам лучше так покажу красивые места неподалёку. Даст бог, погода подержится.

— С удовольствием, спасибо! А вам доводилось ночевать в тундре?

— Бывало, конечно.

— Ой, правда, и что я спрашиваю… Вы же охотитесь, я слышала, да и про ту историю мне рассказывали, когда вы, почитай, целый месяц в тундре провели, пока тело охотника искали, которого убил его друг. Говорили, вас тогда и прозвали Умкы. Это только из-за внешнего сходства?

— Да была история, — нехотя признался он. — Я одного местного тогда же от белого медведя спас. Зверя не убил, спугнуть удалось. Бог знает, чего он притащился так далеко от побережья, но ушёл. Эрыквын ранен был и без патронов, может, к нему оттого этот медведь и прицепился, слабость почуял, а я здоров и с оружием. Но чукча болтал потом, что умкы за его душой пришёл, и, дескать, прогнать его мог только более сильный медведь. Вот и прилипло.

— Занятные у них всё же верования, — заметила Бересклет. — А вы хорошо в них разбираетесь?

— Что-то знаю, спрашивал, — не стал отрицать Сидор. — И впрямь занятные. Они очень интересный народ. Любознательный, к новому открытый, но притом — традиции свои свято блюдут. Взять тот же язык. У нас чаще чужие слова заимствуются, а чукчи — придумывают свои названия, очень редко новые вещи принимают как есть. Или вот ещё забавная история. Они крестятся охотно, да только попы теперь среди них проповеди не больно-то охотно читают.

— Отчего же?

— Поначалу за крещение подарки давали, и они, бывало, у нескольких попов крестились в разных посёлках, смекнув, что делать ничего толком не надо, а доход какой-никакой есть. — Сидор улыбнулся в ответ на искренний смех спутницы. — Отказать-то попы не могут, пытаются привести к богу язычников, а те и рады. Потом церковники это заметили и прекратили баловать новокрещёных, желающих стало куда меньше, но совсем не перевелись. Для них Создатель становится одним из богов, рядом с Кэрэткуном, например, главным богом морей. Они его Тэнантомгын’ называют и разумно полагают, что лишней сверхъестественной защиты не бывает, а раз этот бог добрый и жертв не требует, то почему бы и его не почтить?

— Остроумно! — отсмеявшись, похвалила Антонина. — Представляю, как местные священники на это реагируют! А злые духи? Как их… кэль-эт, так?

И всю дорогу до нужного дома они продолжали обсуждать суеверия коренного народа. Говорил, конечно, Сидор, а Антонина больше слушала и наблюдала за ним, лишний раз убеждаясь: когда надо, Березин умеет не цедить по слову, зря наговаривал на своё красноречие. И складно, и интересно, да и голос у него приятный — глубокий, низкий, тёплый какой-то, слушать и слушать.

Девушка никогда особо не интересовалась фольклором, равно как и религией, и хотя была крещёной, а в гимназии одним из предметов стояло богословие, но вытягивала она его только на «удовлетворительно», а с тех пор позабыла почти всё. Но здесь, на фоне бескрайней тундры, а особенно, наверное, посреди бесконечной суровой зимы, все эти россказни и страшилки приобретали совсем иной окрас, нежели в больших городах. И в воображении Антонины сейчас, как и в воображении местных, оживал весь этот дикий мир, наполненный кэль-эт и животными с человеческими чертами. Легко было представить статного воина-горностая в белых доспехах, подстрелившего на охоте мышь или даже еврашку — суслика. И мухоморный народ, конечно, смешил, но прекрасно мог прятаться под стлаником. А что уж говорить о более значительных, опасных духах! Может, одного из них они и встретили в тундре?

Зачарованная рассказом Сидора, явно любившего и эти края, и эти сказки, Антонина искренне расстроилась, когда они дошли до места, и пообещала себе при первом удачном случае расспросить Березина ещё. И как у них раньше речь не заходила о чём-то подобном! Костенкова про суеверия всякие болтала охотно, но у неё так проникновенно не выходило, да и говорила она о знакомом и привычном по народным сказкам.

Харина новому визиту полицейского исправника тоже не обрадовалась. С прошлой встречи она уже успокоилась и взяла себя в руки, но всё равно выглядела постаревшей и осунувшейся, да и преобразившаяся квартира Оленева добавляла мрачного уныния. Занавешенные полотном зеркала, остановленные стрелки ходиков, звенящая тишина… Было холодно, и даже сам воздух в комнатах, кажется, пах кладбищем.

Антонина поёжилась и невольно подалась ближе к спутнику, пока домработница вела их в гостиную.

— Надеюсь, вы ненадолго? Мне нужно готовиться к похоронам, — прохладно проговорила Харина.

— Это от вас зависит, Елена Антиповна, — отозвался Сидор, жестом предложил спутнице присесть и занял соседнее кресло только после того, как устроились обе женщины. — Зачем вы соврали?

— Не понимаю, о чём вы, — вроде бы уверенно отмахнулась та, но он заметил, как дрогнули губы и пальцы, нервически сжимавшие ткань простого тёмного платья.

— Понимаете, но коль вам угодно, сударыня, я поясню. У вас была связь с Оленевым и шаманом Кунлелю, и вы не предполагали, а точно знали, что последний приходил в тот вечер. Только вас такое положение вещей не устраивало, верно? Доступ к окороку у вас был, что проще — отравить любовника. За мужа заодно отомстить…

Харина, всё больше бледневшая с каждым словом, хотя это с самого начала казалось невозможным, на последнем предположении вскинулась.

— Нет! Воля ваша, верьте или нет, но я никого не убивала! А муж… Кабы он не умер, то меня бы до смерти забил! Я свечку Богородице в благодарность поставила, когда его отпели, через седмицу только опомнилась, глупость свою отмаливать пошла и сумела простить. И то, может, не до конца… Коли впрямь Георгий в том виноват, как болтают, я бы ему руки целовала!

— А врали для чего? — уточнил Сидор.

На слово он ей не верил, но история с местью изначально не выглядела убедительной. Жестокость мужа прекрасно объясняла, отчего вдова совсем не сожалела о его преждевременной кончине и не спешила вредить избавителю.

— А кто бы в таком признался? Вы-то небось в стойбище услыхали, а тут не знал никто. Кунлелю видел, что мне неприятно, и не болтал, — опустила она взгляд и тут же вскинулась. — Но зла я к ним обоим не держала! Георгий незлой был и одинокий очень, а Кунлелю… ласковый, — опять смешалась и потупилась женщина. — А теперь обоих не стало...

Сидор несколько мгновений молча разглядывал домработницу, чьи белые щёки расцветил румянец, казавшийся лихорадочным и нездоровым. Она ничего не выигрывала от убийства, а на покойных действительно как будто не злилась. Выходило, смерти эти не только не выгодны ей, а напротив, причинили вред. Лишили и любовников, и спокойной жизни, и отменного по здешним меркам содержания. А уж в отсутствие завещания...

— Кто ещё был вечером?

— Да не знаю я, правду сказала! — горячо заверила Харина. — Кунлелю раньше пришёл, а потом я приготовила еду и ушла спать, ей-богу не вру! — Она размашисто перекрестилась.

— Я не икона, мне божиться не надо, — поморщился Березин. — Но хоть что-то ещё вы о том вечере сказать можете? Хотя бы сколько их было?!

— Мне кажется, четверо, — после короткой паузы пробормотала она, потом вновь встрепенулась. — И вот ещё! Они не в карты играть собирались, точно говорю!

— Почему вы так решили?

— Когда играли, они трубки не курили, — убеждённо заявила Харина. — Георгий и Кунлелю оба трубки очень уважали, но в игре не до них, а папиросы если только кто из гостей. А тут окурков не было, зато трубочного табака полно.

— И зачем они могли собираться в противном случае?

— Я не знаю… Не уверена…

— Сударыня, не беспокойтесь. Я верю, что вы не убийца, но неужели вы не хотите помочь нам с поисками? И не обязательно угадывать, если ошибётесь — ничего страшного. Вы одна только можете прямо сейчас пролить свет на это происшествие, а пока мы станем искать всех участников, они и умереть могут.

Он заговорил неуловимо другим тоном, мягче, дружелюбнее, и Антонина затаилась на своём месте, боясь даже дышать слишком громко и сбить настрой то ли ему, то ли домработнице.

И этот человек ещё уверял её в отсутствии у себя красноречия! А сам вон как мёдом растекается!

Мысль вышла завистливой, и Бересклет поспешила отмахнуться и от неё, и от этого ощущения.

— Байки слушать, разговоры разговаривать, пить вот тоже, не без этого… Кунлелю русский знал хорошо, болтал складно. Про духов, про древние времена, а Георгий послушать эти байки любил.

— И кто мог бы быть в этой компании?

Харина задумалась, что-то рассеянно бормоча под нос. Сидор не торопил, терпеливо ждал: теперь она точно была настроена помогать, не стоило давить. Так и спугнуть недолго.

— Если болтать собирались, то Верхов ещё мог быть, поговорить любит, — наконец предположила женщина. — Это учитель школьный, естественные науки преподаёт. Или Будин, он бывший моряк, тоже байки травить мастак. А может, и оба...

— Если четверо, то кто-то один. Установлено, что был охотник Саранский, его соседи подтвердили.

— Тогда точно Будин! — решительно заявила Харина. — Верхов навряд ли бы с Косым усидел, не ладят они.

— Отчего же? — заинтересовался Сидор.

— Неловко сплетни повторять…

— Это не сплетни, это полезные сведения. К тому же обещаю, что всё останется между нами.

— Не в ладах они из-за Верочки Верховой. Косой к ней всё клинья подбивал, а какой мужик такое стерпит? Сам блудить — это завсегда, а жене — не смей. — В словах прозвучала явственная обида, и Сидор поспешил отвести внимание женщины в другую сторону.

— И давно они не в ладах?

— Да уж несколько лет. Вы не подумайте, там без рукоприкладства, и Верочка очень порядочная женщина, ничего такого! Но мужики вместе бы навряд ли сошлись, даже заради дармовой…

Её прервал трезвон дверного колокольчика, и Харина отправилась открывать.

— Думаете, она сейчас не врёт? — спросила Антонина

— Скорее всего, нет. Её вина белыми нитками шита, думаю…

Но тут он умолк, а через мгновение в комнату вернулась озадаченная Харина в сопровождении мальчишки лет семи. Вихрастый, взъерошенный, пылающе-рыжий, в великоватой рубахе с чужого плеча и стоптанных подвязанных сапогах, он выглядел бы оборванцем, кабы не бесенята в глазах и то обстоятельство, что одежда на нём была пусть и большеватой, но чистой. Запыхавшийся, он явно прибежал сюда сломя голову и сейчас отчаянно пытался отдышаться, и оттого говорил, глотая слова:

— Теть врач, батька помирает! Батька... за священником, а мамка говорит — на кой ляд священник… Как одной детей поднимать! Велела врача!.. А батя говорит, чтобы не смел. Бабу он к себе не того... и чего баба понимает! А мамка говорит, что он дурень… перестрел ему лечила, а он чего делать не знал… Не, пострел! Прострел! И снова велела врача звать! А батька сказал, ежели врача позову замест священника, так выдерет, что вовек не забуду, — тараторил он. — Только я не хочу, чтобы батька помер! А там уж пусть порет, — мальчик шмыгнул носом и утёр его рукавом.

— Что с отцом? — поднялась с места Антонина.

— Блевал! Горячий ещё… — Посыльный поскрёб затылок, но больше ничего припомнить не сумел. — Бредит! Али просто дурит… Три дня ужо.

— Как отца зовут? Фамилия? — вставил Сидор.

— Луховицкие мы, Артём Васильич батька, — сообщил малец и вновь шмыгнул носом. Он не плакал, но явно был очень взбудоражен и напуган, а нарыдаться раньше успел — нос выглядел распухшим.

— Пойдёмте, это один из приятелей Оленева, — предупредил Антонину начальник. — Вдруг он тогда был?

— Да, разумеется, идёмте!

— Спасибо за рассказ, Елена Антиповна. Я постараюсь со всем разобраться.

— Бог в помощь, господин исправник! — без особой охоты отозвалась та и с явным облегчением выпроводила всех пришельцев за дверь.

Жил пострадавший совсем недалеко, и по дороге Бересклет спешно перебирала в голове все способы, какими можно было помочь при ботулизме, и другие болезни, симптомы которых были схожи с перечисленными мальчишкой, и начинала помалу паниковать, потому что таких имелось великое множество.

На месте пришлось буквально пробиваться к отцу семейства: тот кричал, матерился и требовал убрать «бабу и ведьму» и дать ему помереть спокойно. В первый раз в заглянувшую Антонину из комнаты полетела кружка, на второй она сунуться не отважилась, разговаривала через дверь, пытаясь убедить недужного, слишком уж бойкого для такой тяжёлой болезни. Ушла бы давно, не выслушивая всё то, что мужик имел нужным сказать, но её остановили больные заплаканные глаза жены, в которых стояли мольба и отчаяние.

Несколько минут продолжались однообразные бессмысленные переговоры, а потом всё это надоело Сидору. Он молча взял Антонину за плечи, отодвинул её в сторону и без стука распахнул дверь. В него тоже полетела какая-то плошка, но её Березин поймал на лету, шагнул в комнату и закрылся.

Антонина переглянулась с хозяйкой, и обе встревоженно прильнули к двери.

В небольшой комнатушке пахло противно — потом, испражнениями и тем непередаваемым кислым духом, какой сопровождает многие болезни. Судя по всему, в ней прежде жили девушки, дочери хозяина, но им пришлось потесниться, чтобы устроить больного отца в одиночестве: разумная предосторожность на случай, если хворь окажется заразной.

— Уйди, исправник! — пробурчал лежавший в постели бледный мужчина средних лет, и без того худощавый и жилистый, а недуг сделал его ещё более тощим. Сидор врачом не был, но характерных признаков, которые перечисляла Антонина, не нашёл. — Дай помереть спокойно!

— Ты был третьего дня у Оленева? — деловито спросил Березин, устраиваясь на краю сундука, стоящего в изголовье кровати.

— Это ты к чему? — опешил Артём Васильевич Луховицкий. Он попытался подняться, но все силы, видать, ушли на два броска посудой, удалось только сдвинуться по подушке и запрокинуть голову.

— К тому, что я тут как полицейский чин. Так что?

— Не был я там, на рыбалку ходили в лиман, позавчера только вернулся.

— А кто был?

— Того не знаю. Я вообще не знал, что у Оленева кто-то собирался...

— Ясно, — кивнул тот и поднялся с места.

— А ты только за этим и приходил, что ли? — не утерпел Луховицкий.

Сидор остановился перед дверью, обернулся.

— А ты думал, я тебя уговаривать стану врача пустить? — он вскинул брови. — Коли человек — гниль и трус, готовый жену с пятью детьми вдовой оставить только потому, что ему баба не нравится в роли врача, я зачем его уговаривать буду?

— Да я… Да мне… — хозяин смешался и вместо потока ругани забормотал, смущённый, и Березин задержался: его явно ждали соображения поинтереснее, нежели обычное чванство и предрассудки. — Девка ж молодая, а тут я с телесами своими… Ожог вполбрюха, срам на груди наколот, да и хворь такая, что мужику не признаешься!

Под конец его речи Березин не скрывал усмешки. Он наконец припомнил фамилию этого человека: Луховицкий из ссыльных был. Прежде шулерством промышлял, но остепенился да и прижился тут, когда срок отмотал. Но это случилось задолго до назначения Сидора, при его предшественнике, имя попадалось в бумагах.

— Давай жену позову. С ней спокойнее будет?

— Да что я, за женскую юбку держаться буду! — обиженно насупился мужик.

— Тогда только свою помощь предложить могу, — исправник со смешком развёл руками.

— Зови уж докторшу, — тяжело вздохнул Луховицкий, и Сидор вышел, улыбаясь в усы.

А когда от двери с той стороны отпрянули смущённые женщины, беззастенчиво подслушивавшие, не сдержал весёлого смешка: любопытство Антонины чем дальше, тем больше его забавляло.

Бересклет пришлось задержаться в доме. Никакого ботулизма у смущённого пациента не обнаружилось, и даже дизентерии не было, а нашлось обыкновенное, хотя и острое, пищевое отравление, которое и без участия врача, естественным путём, шло к окончанию. Луховицкий оказался весьма крепким и здоровым человеком, так что напрасно он звал священника.

Конечно, утверждать подобное с ходу, без осмотра, Антонина не стала. Всё проверила, ощупала живот, и впрямь обезображенный старым шрамом. Мужчина поглядывал на неё исподлобья, угрюмо, но когда девушка и бровью не повела при виде уродства, немного расслабился. Тем более «наколотый на груди срам» никто смотреть не стал, рубашку не пришлось задирать выше рёбер, хотя Антонину и мучило любопытство.

Бересклет заверила пациента, что всё будет хорошо, успокоила измученную переживаниями жену, подробно расписала диету и выдала нужные порошки, с облегчением припомнив, что включила их в список, переданный Березину, и со следующим пароходом можно было ждать пополнения запасов.

Сидор тем временем навестил помянутого домработницей Будина — коренастого пузатого старика с пышными баками, который любил поговорить, но так щедро пересыпал слова бойким матерком, что оставалось порадоваться задержке Антонины у пациента. Её вряд ли подобное всерьёз смутило бы или задело, она явно была куда крепче, чем казалась, но всё равно — нечего такое выслушивать молодой девушке. Тем более при ней Сидор бы не стерпел и постарался призвать свидетеля к порядку, а там бог знает, насколько всё это растянулось бы и чем закончилось.

Будин проявил похвальную осведомлённость относительно жизни Оленева и уверенно заявил, что в гостях у покойного четвёртым был учитель Верхов. А про конфликт их — то всё бабские бредни, и если кто из них что дурное про другого имел в мыслях, то там — в мыслях — и оставлял. В подтверждение своих слов Будин рассказал несколько баек, в которых непременно фигурировал муж-рогоносец и кровавый финал. Как это всё относилось к обсуждаемой истории, Сидор не вполне понял и насилу избавился от общества словоохотливого отставного моряка.

Школа занимала, наверное, самое большое в городе каменное здание. Она была детищем и гордостью прошлого градоначальника, ушедшего на покой больше десяти лет назад, но успевшего оставить Ново-Мариинску щедрый дар. Конечно, возводил он её не за свои деньги, но всей душой радел за дело, договаривался со всеми, с кем мог. Строили школу всем миром, не ограничившись тем, что выделило государство, в последние годы занятое ликвидацией повсеместной безграмотности. Помогли золотодобытчики и угольщики, рыбацкие артели и богатые оленеводы, церковь и крошечный местный банк, участвовали и простые горожане.

Ну а новый градоначальник не стал хоронить начинание предшественника, и потому школа была куда лучше, чем стоило ожидать от этакой глуши. Программа начальной школы не ограничивалась счётом, письмом и богословием, имелись отдельные классы для взрослых, и нет-нет — да и поступали туда коренные жители и смески. А многие выпускники прогимназического класса успешно держали вступительные экзамены в высших учебных заведениях Петропавловска или Владивостока.

Здесь скучающий сторож, который по зиме подвизался ещё и истопником, а в свободное время наблюдал за жизнью школы и призывал к порядку шалящих учеников, охотно втянулся в разговор и рассказал Березину, что Верхов с понедельника проводит уроки безо всяких осложнений, и вот именно сейчас как раз находится на занятиях. Так что хотя бы одному гостю повезло не заразиться, и за его здоровье не стоило волноваться.

Пользуясь случаем, Сидор расспросил словоохотливого мужичка об учителе, но ничего примечательного не узнал. Верхов Эдуард Олегович показывал себя человеком спокойным и приветливым, работу любил, с учениками тоже неплохо ладил. Болтали о его шашнях то с одной учительницей, то с другой, но поручиться за правдивость таких слухов сторож не мог: болтали всегда и про всех, а свечку он не держал и ничего своими глазами не видал.

Жену Верхова добровольный осведомитель видел всего пару раз и про неё вовсе уж ничего не мог сказать, разве что описал чахоточную наружность и «вот такие глазищи, аж сердце зашлось, как глянула». Зато сына знал и описал очень похожим на отца — тоже тихий, сдержанный, вечно в книжках каких-то, из лучших учеников в школе. Про охотника же Андрея Саранского по кличке Косой не знал вовсе.

Коль уж Верхов оказался вне опасности и не заболел, Сидор решил не мешать урокам и поговорить с ним после, а пока пройтись по городу. Заодно стоило проверить остальных визитёров, которых вспомнила Харина — они имели возможность отравить окорок ранее, хотя на особый успех этого начинания Березин не рассчитывал.

Дело выходило неожиданно муторным и странным, словно в книжке. До сих пор в окружении Оленева не нашлось ни одного человека, имеющего мотив и возможность совершить убийство подобным образом. У убитого не было вереницы брошенных любовниц, завещания и опасных умных врагов.

По этой причине всё более интересным казалось предположение о том, что убить хотели кого-то из гостей, а хозяин пострадал заодно. Из них меньше всего шансов оказаться мишенью было у Кунлелю, Сидор не мог даже представить ситуацию, в которой на шамана стали бы покушаться подобным образом. А вот учитель и охотник… Соперничество из-за женщины — неплохой мотив для обоих, да и улучить момент, чтобы отравить окорок, каждый из них наверняка мог. И больше подозрений вызывал, конечно, учитель, охотник навряд ли придумал бы такой способ.

А ещё кому-то из них двоих мог желать смерти сторонний человек, но этот вариант казался наименее убедительным, ведь требовалось точно знать, кто будет в гостях у Оленева и когда, и быть абсолютно уверенным, что окорок подадут на стол. Но и это версию не стоило откидывать, а для начала неплохо было бы узнать, кто вообще знал о предстоящей встрече, потому что пока выходило — немногие.

Жена Верхова? Могла нахвататься всякого от мужа, кое-чему научиться, да и яд больше женское оружие. С ней определённо стоило поговорить.

Если зайти с другой стороны и подумать, кто вообще мог изобрести столь затейливый способ, список выходил невеликим.

Фельдшер производил впечатление человека ленивого и не блистающего особенным умом, но всё же не дурак, знать о ботулизме мог, да и училище он как-то кончил, не вылетел посреди учёбы. Вот только то обстоятельство, что он неприятный и гниловатый человек, не делало его убийцей.

В городе жило несколько травниц, женщин чаще всего малограмотных и вовсе не подозревающих о существовании каких-то там бактерий. Был вечно сонный аптекарь, который больше торговал табаком, чем лекарствами, но при надобности что-то смешивал. Несколько химиков работали при прииске, а больше на заводе.

Главное, все они не имели связи с Оленевым и мотива, да и с остальными его гостями как будто не пересекались. Разве что фельдшера стоило проверить внимательнее, но от безысходности, а не из оправданных подозрений. Так можно было и сговор начать искать — один отраву приготовил, другой отнёс, и всё ради мотива третьего, — но это пока казалось столь же фантастичным, как версия сумасшедшего злобного отравителя.

Ещё можно было внимательнее изучить прибывших с большой земли пассажиров и ссыльных, среди них всякая братия попадалась. Березин, раз уж всё равно шёл мимо, решил заглянуть к начальнику порта в сараюшку, носившую громкое имя «управление», и там очень быстро разжился списком пассажиров «Северного». Не считая простых шахтёров, приехавших на год на заработки, было двое этнографов — те самые, которые помогли Антонине добраться до его дома и уже давно ушли в экспедицию, прихватив с собой проводника-охотника. Ещё два механика на смену, инженер и изучающий чукотский язык лингвист.

Сидор мысленно вычеркнул этот вариант, постоял, огляделся по сторонам — и решительно двинулся к Ухонцеву. Стоило бы поговорить со стариком раньше, всё-таки он с покойным сосед и вроде бы знался, но не до того было. А сейчас, глядишь, он к какой путной мысли подтолкнёт, всё же человек большого опыта и ума...

Слухи, ходившие об Иннокентии Петровиче, на удивление содержали очень много правды. Действительно из дворян, притом именно граф, Ухонцев владел несколькими крупными заводами, а также огромными животноводческими хозяйствами. Он был из прогрессивных, из гуманистов, охотно принимал достижения науки и техники и повсеместно внедрял на своей малой родине, но — раньше. С возрастом от управления отошёл, оставил всё на детей и удалился на край Земли тешить душу любительскими исследованиями природы и людей. Он больше собирал материал для разных настоящих учёных, чем изучал сам, но это доставляло старику подлинное удовольствие.

Своё прошлое и богатства Иннокентий Петрович не афишировал, и Сидор уважал это желание. Сам он знал подробности жизни Ухонцева по одной простой причине: знакомство их состоялось очень давно, ещё в Петрограде. Старик хорошо знал семью Березиных, когда-то был дружен с покойным Кузьмой Ивановичем, и во многом благодаря ему и его письмам Сидор выбрал для жизни именно это место.

— А, Сидорка! — протянул Ухонцев, обнаружив на пороге своей квартиры гостя. Прекрасно знал, как не любит господин полицейский исправник все фамильярные и краткие формы собственного имени, и потому дразнил его с особенным удовольствием. — Совсем забыл старика! Ну и то верно, с такой девицей рядом — немудрено.

— Она не девица, — хмыкнул в ответ Березин, но закончить хозяин не дал:

— Уже? Экие вы, молодые, резвые! — восхищённо присвистнул он и рассмеялся.

Сидор только насмешливо качнул головой и прошёл вслед за стариком в гостиную.

Та гостиная была примечательна обилием решительно всего. Здесь можно было провести несколько дней, просто рассматривая каждый из любовно собранных экспонатов богатой коллекции. Сидор знал это не понаслышке: несколько лет назад он с помощью этого великолепного собрания, которое сделало бы честь столичному этнографическому музею, начинал учить язык. Ухонцев на чукотском разговаривал бегло и без акцента.

Предметы местного быта — в огромном изобилии. Тут и отдельные амулеты разного назначения, и несколько связок духов-охранителей: семейные — тайн’ыквыт, какие вешают в яранге, к’аакэн этынвыт — защитники оленей, и ещё множество тех, которые Сидор не мог назвать, не обладая достаточными знаниями. Бубны — ярар — нескольких разных видов, Березин не помнил всех их названий. Каменный жирник, ээк, старинный родственник керосиновых горелок, который заправляли ворванью — топлёным жиром и использовали для обогрева и приготовления пищи. Скребки и иглы, арканы, рыболовные и охотничьи снасти. Любовно расправленная и приколотая к ковру на стене кухлянка, ычвыт, верхняя одежда — богато украшенная, расшитая, с множеством прикреплённых к ней амулетов, и под ней — нарядные торбаса — кэлиплекыт, высокая зимняя обувь, а вокруг — множество иных предметов одежды. Вёсла и фрагменты байдар, части нарт и упряжи, резные поделки из моржовой кости и выделанные шкуры оленей и морских животных, рисунки в тонких рамках… А ещё минералы и чучела, коллекция насекомых и резные деревянные фигурки, сделанные самим хозяином дома, изображавшие то, что в гостиную просто не поместилось бы.

Иннокентий Петрович мечтал открыть музей здесь, в Ново-Мариинске, и завещал для этих целей собственную квартиру. Сидор не посмел отказать, когда получил предложение стать душеприказчиком в той части последней воли, которая касалась Чукотки: это было меньшее, чем он мог отплатить за доброту.

Конечно, принять Сидора абы как Ухонцев не мог, поэтому некоторое время потратил на то, чтобы накрыть к чаю. Гость не предлагал помощи, поскольку прекрасно знал, какой ответ на это получит. Хозяин не только не примет, но ещё разворчится и, чего доброго, всерьёз обидится: дескать, считают его совсем беспомощным.

Приступить к разговору удалось только тогда, когда Сидор получил изящную чашку костяного фарфора, из которой исходил потрясающий чайный аромат: это была слабость неприхотливого в остальном Иннокентия Петровича, чай ему доставляли только китайский и лучших сортов. От подобной посуды Березин давно отвык, в последнее время в гостях, её и встречал, поэтому прозрачную чашечку держал со всей возможной осторожностью и уважением. В его заскорузлой потемневшей лапе с грубо подрезанными ногтями великолепный фарфор смотрелся чужеродно, возникало желание немедленно отпустить чашку на волю и боле не осквернять прикосновениями.

— Ну, расскажи старику, с чем пожаловал. Неужто в смерти Оленева что-то нечисто?

— В ней самой, — не стал отрицать Сидор и вкратце рассказал, что уже удалось узнать.

— Что, вправду — ботулизм? — Рассказ произвёл на Ухонцева впечатление. — Удивительное дело! Не тем удивительное, что от него тут прежде люди не помирали, а что вот так использовали. Ладно по маковке камнем тюкнуть или горло порезать, на то здесь мастаки найдутся в изрядном количестве, но вот так…

— Давно помирали? — уцепился Сидор. — Бересклет ищет в бумагах Лаврентьева упоминания. Где-то же убийца должен был отыскать этих несчастных бактерий! Насколько я понял из объяснений Антонины Фёдоровны, это хоть и нередкое явление, но и отловить их не так-то просто, знания нужны.

— Вроде аккурат перед твоим приездом был случай, но, думается мне, что некому было дрянь эту столько лет хранить, чтобы Оленеву подать в урочный час, — заметил Ухонцев рассеянно. — Но запомнить мог тогда. Покойный Лаврентьев, светлая ему память, после очень старательно и наглядно запугивал местное население тем, что нельзя кушать вздутые консервы и ещё что-то в том же духе.

Сидор задумчиво кивнул, это и впрямь походило на правду. Может, переусердствовал врач с запугиванием, вот и запомнилось, что бактерии пострашнее любого мышьяка будут? Он, наверное, не говорил, что люди с таким отравлением и выжить могут, статистику не прикреплял.

— Да-а, задачка у тебя, Сидорка! Ума не приложу, кто бы мог Оленева этак вот хитро…

— Я тоже, — признался Березин. — Ни подозреваемых толком, ни даже уверенности, что хотели убить именно Оленева, а не кого-то из его гостей.

— Знать бы прежде беды! — Ухонцев удручённо развёл руками и добавил собеседнику чая. Сидор, который с облегчением избавился от хрупкой чашечки, бровью не повёл, однако брать её снова в руки не спешил. — Я бы тогда хоть глянул, кто к нему в злополучный вечер приходил...

— Двое были: учитель Верхов, он сейчас в порядке и оттого подозрителен, и охотник Саранский по прозвищу Косой, только этот сразу в тундру подался. Поди угадай, от расплаты под благовидным предлогом удрал или помер там где-то под камнем, — не стал скрывать Сидор. На Ухонцева можно положиться, не болтун, да и сведения не секретные, того и гляди — весь город загудит. — Слыхали про них что-то?

— Немногое. Про Саранского знаю, откуда у него прозвище такое, мальчишкой ещё получил. Важенку дикую упустил. Отец ему — стреляй, а он возьми да пальни в воздух, всё стадо спугнул. Старик на него и орал, что косой, а он телёнка при мамке заметил и пожалел обоих, намеренно спугнул, чтобы и отец уже махнул рукой и стрелять не стал. Но охотник он сейчас будто бы меткий и один из самых удачливых в городе. Может, за ту важенку его тундра и полюбила, никогда без добычи не возвращается. Ну и вообще, говорят, хороший человек.

— Говорят, — подтвердил Сидор. — А с Верховым что?

Про Косого он уже выслушал много хорошего, не считая его ворчливой и всем недовольной соседки, но она относилась к тому типу людей, у которых кругом плохи все. И не то чтобы все истории делали Саранского неспособным на убийство или какой другой неблаговидный поступок, но всё же яд, да ещё своеобразный, плохо сочетался с его личностью. А вот учитель…

— Верхов... Живёт такой, это верно, без малого лет десять тут, аккурат после меня и прибыл. То ли из Владивостока, а то ли из Хабаровска, но как будто прижился. Вежливый, раскланивается всегда, — усмехнулся Ухонцев. — Сынишка у него двенадцати лет, Сашка, бойкий и любознательный, врачом стать мечтает. Матушка его здоровьем слаба, а Томский даже и на фельдшера-то с трудом тянет, какое от него лечение! Раньше к Лаврентьеву ходила, мы у него виделись, а сейчас кто-то из баб травками врачует. И, видать, неплохо, раз не преставилась до сих пор. А мальчишка мечтает выучиться и её исцелить.

— Вы неплохо его знаете, — заметил Сидор.

— А, прибегает порой, — с лёгким смущением признался Ухонцев. — Он и ещё трое сорванцов. Хорошие ребята. Они мне новости всякие рассказывают, пострелята шустрые, любопытные, а я им коллекцию свою показываю, в шахматы играть учу, языку тоже, это наш с ними секрет. Собираюсь в их судьбе участие принять, поспособствовать дальнейшему обучению… Погоди-ка, Сидорушка, вспомнил я, что он про отца говорил, к делу пригодное! У того лаборатория дома имеется, химию с биологией больше всех наук уважает.

— Лаборатория? Гляну, — заинтересовался Березин. — А других самородков с любовью к тем же наукам не припомните? Среди ссыльных, например? Или приезжих?

— Дай-ка подумать… Знаешь, а и припомню! Маликов на том берегу есть, уж пару лет тут живёт. Тихий, чудной, но умный — жуть! Я почему знаю, его вечно к аптекарю посылают, когда что-то забрать или заказать надо по рецепту, вот мне Сан Саныч и рассказывал. Любит он с Маликовым поговорить. Помнится мне, болтал, что у этого умника будто бы родня какая-то в городе имеется, хотя сам не местный. Но тут я и соврать могу, память, знаешь ли, уже не та.

— А по какой статье он сидит, не припомните? Или хотя бы имя?

— Вот уж чего не знаю, не интересовался! Поговори лучше с дружком своим, он тебе всяко вернее расскажет, он своё хозяйство как облупленное знает.

— Поговорю.

Мельник и Ухонцев друг друга отчего-то недолюбливали. Началось это задолго до приезда Сидора и причины взаимной неприязни тот не знал — оба молчали. Как люди прекрасного воспитания, ничего дурного не говорили, но упоминали с отчётливой прохладцей. Березин подозревал, что история между ними случилась какая-то весьма дурацкая и безвредная и дулись они исключительно из упрямства, но попытки примирить давно оставил.

С минуту они пили чай молча. Хозяин не то привычно обижался на Мельника, не то раздумывал, а гость с удовольствием жевал вкусное шоколадное печенье и рассматривал обстановку. Сколько он здесь бывал — а всё равно не наскучило, каждый раз взгляд цеплялся за что-то новое. Вон та красивая резная композиция из моржового клыка со сценой охоты — новая или незамеченная? А вот выщербленный костяной гарпун, давно ли он тут оказался?

— Скажи мне, девица эта, которая не девица, как врач сгодится? — заговорил старик, предпочтя сменить тему.

— Она не врач, она судебно-медицинский эксперт, — поправил Сидор.

— Так другого нет, — легко парировал тот.

— Сгодится, — сдался Березин. — Да вы будто не слышали, как она в первый же день мальчишке руку собирала. С тех пор, правда, к ней побаиваются с хворями приходить, но что-то мне подсказывает, ненадолго это…

— Верно говоришь. Вот и я к ней подамся через денёк-другой, сердце что-то шалит, пусть посмотрит.

— А вы — на неё? — усмехнулся Сидор. — Сердце у вас полжизни шалит, только к врачам на аркане не затянешь, так?

— Не без этого, — сознался Ухонцев. — Когда ещё с такой хорошенькой барышней старику поболтать!

— Только вы ещё не начинайте её донимать со всеми этими сплетнями, — поморщился Сидор. — В моём доме она живёт только потому, что больше пристроить некуда. Сбежит ценный специалист, останемся и без врача, и без эксперта.

— И в мыслях не было! — возмутился Иннокентий Петрович. Вышло до крайности неубедительно, и он это, кажется, сам понял, потому что поспешил продолжить: — Ну не сердись на старика, любопытно мне. Да и женить тебя я тоже не против, уж прости за откровенность. Хотя бы в память о Кузьме Ивановиче.

— Прежде вы сводничеством не занимались, — неодобрительно поморщился Березин.

— Да с кем тебя тут сводить? — хмыкнул он. — С рыбачками да дочками пастухов? Ты тут, конечно, поистрепался, распустился, мочалку крестьянскую отрастил, но всё равно Бересклет эта — считай, первая тебе ровня. Ежели тебя отмыть. Есть ещё пара девиц, конечно, но ты с ними заскучаешь быстро, весь в отца.

— Далась вам моя борода, — проворчал Сидор, ощущая смешанное со смущением раздражение. Поднятая стариком тема ему не нравилась, но прямо сейчас встать и уйти на полуслове было невежливо. Да и не грешил он прежде этакой бесцеремонностью, отчего начал — непонятно. — И далась вам Антонина!

Ухонцев пожал плечами и уставился на гостя остро, колко, пронзительно. Отставил чашку, откинулся на спинку кресла, сцепил узловатые артритные пальцы перед собой.

— Уж извини, что вижу — о том и говорю. Я, знаешь ли, болтаю редко, зато наблюдаю часто, и взгляд у меня намётанный. Что там про тебя сплетничают — это мне без интереса, а только своим глазам я верю. Видел я, как ты с ней любезничаешь и как поглядываешь. На себя похож становишься, а не на медведя. Не по нутру тебе, что я говорю, но ты дослушай, всё ж доскажу. Может, у чукчей вера эта их наивная и простая, да только правда — она всегда в простоте. И не зря они тебя Умкы зовут. Шаман бы сказал, что в тебя дух медведя вошёл. Кэль-эт. То ли слабину почуял, то ли, напротив, силу — кто его разберёт. Не сказать, чтобы злой, но и не добрый. И ты нынче только наполовину — Сидор Березин, а вот на вторую — Умкы. И в тундре тебе оттого так вольготно, и народ весь побаивается — что кочевой, что наш. И тебе только самому решать, отпустить духа этого и стать человеком или окончательно омедведиться. Тундра большая, тундра примет.

Старик умолк и захрустел печеньем, опустив глаза, а Сидор несколько секунд разглядывал его, оглушённый и озадаченный откровениями. Прежде чукотские сказки Ухонцев рассказывал именно как сказки, а теперь всё прозвучало слишком серьёзно, не как очередная байка. И грозно отчего-то.

Березин наконец по-звериному тряхнул головой, приводя себя в чувство и сбрасывая гипноз стариковского голоса. Вот же заморочил! Сидор уже почти поверил, что тот и впрямь что-то этакое углядел. А то бы он сам не заметил, случись подобное...

— Вам бы артистом в театре служить, — проворчал он. — Будете иметь успех.

— Театра тут нет, да и положение не позволит. — Ухонцев явно не обиделся. — Про что ещё тебе рассказать?

Они ещё немного поговорили об отвлечённом. Старому графу гость был в радость, да и Березина он любил, может, не как родного сына, но как близкого человека — точно. И поговорить с ним можно было свободно. Ухонцев похвастался парой новых приобретений своей обширной коллекции, среди которых оказался и замеченный Сидором гарпун, а потом и родных вспомнил. Те ехать к отцу не спешили, но писали часто — делились новостями и просили вернуться. Кажется, в подобное уже никто не верил, но привычка осталась, да и уговоры эти явно доставлял старику удовольствие.

У Сидора других новостей, кроме покойника и Бересклет, не имелось, так что он по большей части слушал: ему разговоры с Ухонцевым очень нравились.

И это тоже был повод задуматься о странных откровениях про медведей и духов и припомнить свои же недавние мысли. Ему нравилась эта земля, но довольно ли её одной для счастья? Да, ему спокойно здесь, но насколько это хорошо?

Откланялся Березин где-то через час и отправился к школе, занятия как раз должны были закончиться. Подумывал прихватить печенья и угостить Бересклет, но не тащить же украдкой, а просить постеснялся: старик с него с живого не слезет после такого, до конца жизни припоминать станет.

Лаборатория в доме учителя интриговала, но спешить с обыском не хотелось, стоило до конца разыграть карту неведения и веры в несчастный случай. Смысла для спешки Березин не видел, у убийцы было полно времени, чтобы избавиться от всего предосудительного, если оно имелось.

С Верховым до начала расследования Сидор лично знаком не был, но в лицо знал и отвечал на приветствия. Сложно было не заметить ещё одного человека, который мало вписывался в окрестные пейзажи, наряду с Ухонцевым. Костюм на учителе был скромный и слегка поношенный, но всегда опрятный и ладный, а главное, это был костюм, да ещё с щеголеватыми блестящими ботинками. Наружность Ветров имел приятную: высокого роста, с узким лицом и мягкими кудрями без залысин и почти без седины, он чертами напоминал Пушкина. Имел хорошие манеры и осанку, улыбался обаятельно и открыто, да и говорил очень хорошо, несмотря на десять лет жизни в здешней глуши, почти на лоне природы.

— Добрый вечер, Сидор Кузьмич. Не меня ли вы ожидаете? — Уездного исправника учитель заметил сразу и подошёл сам.

— Здравствуйте. — Березин ответил на рукопожатие, которое оказалось неожиданно твердым. — Проверяю после смерти Оленева, он ли один пострадал.

— Наслышан, наслышан, — нахмурился Верхов. — Жаль его, занятный был человек! Мне теперь будет не хватать разговоров и споров с ним.

— О чём спорили?

— О, обо всём! — улыбнулся учитель. — О науке, о политике, об истории… Вы не против немного пройтись и побеседовать на ходу? Не хочу задерживаться к ужину, супруга ждёт.

— Идёмте, — согласился Сидор. — Всё же это вы были у него в четверг, верно? Вы, Кунлелю и охотник Саранский.

— Да, всё верно. Я и сам подумывал явиться, так сказать, с повинной, но, к стыду своему, слишком долго откладывал, всё какие-то другие дела обнаруживались, простите. У Оленева тогда говорили о мистике и прочем таком. Я в подобное не верю, но в качестве застольной беседы любопытно и познавательно выходит, тем более Кунлелю — прекрасный рассказчик.

— Был, — нашёл нужным уточнить Березин. — Он тоже умер.

— Невероятно! Я не знал… Погодите. Оленев, говорят, отравился, выходит, и он тоже?!

— Да. Я потому искал всех, кто был у него в гостях. Окорок, который подавали на стол, оказался заражён ботулизмом. Вы его ели? Что с вами? — уточнил Сидор: учитель заметно побледнел.

— Слава Богу, почти не ел, — с трудом сделав вдох, проговорил Верхов. — Это ужасно… Ботулизм! Подумать только. Я, видите ли, чрезвычайно уважаю копчёную свинину, и здесь её очень не хватает. Супруга страдает о свежих овощах, даже пытается что-то выращивать дома, а я… Словом, здоровье пошаливать начало, так что я постарался обойтись без тяжёлой пищи. Небольшой кусочек съел, как говорят, язык побаловать, но и только. Видимо, повезло, попался незаражённый. Помилуйте, но как же Андрей Ильич? Он же на охоту собирался, притом один, а ел вместе со всеми!

— Завтра пойду его искать, — заверил Березин. — А у вас с ними, выходит, ровные отношения?

— О чём вы?

— Да наболтали тут, что вы с ним в ссоре. Будто он к вашей супруге приставал.

— Могу только сказать, что у некоторых язык слишком долог, а ум — короток,— убеждённо отмахнулся учитель. — Во-первых, надо знать Андрея Ильича: он хотя и малограмотный охотник, а человек большого внутреннего достоинства и порядочности, и ни за что не посмел бы приставать к женщине, тем более замужней. Разве что мелкие знаки внимания оказывать, и то — без предосудительного подтекста. А во-вторых, моя супруга — женщина редкой добродетели, она бы ни за что не допустила ничего дурного. Мы с Андреем Ильичом просто очень разные люди и не имели общих интересов за пределами гостиной покойного Оленева, потому не общались и не сказать чтобы были дружны.

— Ясно. Я ожидал подобного, — кивнул Сидор. — Кому вы говорили, что пойдёте в гости?

— Не помню, а какое это имеет значение? — нахмурился Верхов.

— Я два дня всеми силами пытался выяснить, кто ещё был тогда у покойного и мог отравиться, — спокойно сказал Березин. — Даже интересно стало, неужели состав держался в тайне?

— Господь с вами! Конечно, нет. Я и супругу предупредил, хотя и не знал, кто ещё будет, и в школе тоже с коллегами обсуждал… Ещё с кем-то, не припомню. Видимо, просто не совпало и вам попадались другие люди, — улыбнулся он.

— Да, наверное. Хорошего вечера, Эдуард Олегович. Я рад, что с вами всё благополучно.

— Хорошего вечера! — охотно ответил он. — И большое спасибо за беспокойство. Надеюсь, Андрей Ильич найдётся в добром здравии!

Разговор оказался не особенно полезным, но несколько обстоятельств для себя Сидор отметил.

Во-первых, о планах Верхова было осведомлено всё ближайшее окружение или уж как минимум изрядная его часть.

Во-вторых, о ботулизме, его последствиях и механизме учитель прекрасно знал. А раз у него были и интересы, и лаборатория, всё это побуждало присмотреться к Верхову наиболее внимательно.

Ну и в-третьих, если он в чём-то виновен, то держится прекрасно и хорошо себя контролирует, проявляя редкое хладнокровие, убеждённость в порядочности возможного соперника и верности жены выглядела вполне достоверной. Вот только подобные слова прямо противоречили заявлениям Хариной, у которой не было никакого мотива оговаривать учителя, а у него, в свою очередь, имелся повод скрыть свои устремления и подлинное отношение к охотнику.

Ясно одно: на кривой козе к такому не подъедешь, непрост, так что стоит поискать более серьёзные улики, нежели наличие возможности и предполагаемого мотива.