Медведев. Пограничье

Глава 1 Спасение

Мне бы и в голову не пришло взламывать магическую защиту парка, да еще ночью, когда поблизости нет ни одного егеря. Но, как это часто со мной бывает, всё решилось не умом, а чем-то другим. Чем-то, что не даёт равнодушно пройти мимо чужой беды.

Я неспешно прогуливался вдоль Большого Сада, когда услышал, что за оградой кто-то плачет. Это были не крик и не истерика, а тихие, усталые всхлипы. Такие, что вырываются тогда, когда уже и слёз нет, а остановиться всё равно невозможно.

На секунду я замер. Всмотрелся в темноту, и через мгновение заметил, как между деревьями показалось что-то белое, словно ткань, подхваченная ветром. Силуэт, который явно был женским, мелькнул и мигом исчез.

— Барышня? — негромко позвал я, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не напугать бедняжку. Но ответа не было. Только ветер шелестел листьями на верхушках деревьев. А через мгновение снова донёс тот же несчастный всхлип.

Я ещё раз огляделся по сторонам. Возле ограды было пусто. Ни патруля, ни звука шагов в темноте за пределами уличных фонарей. Только ограда с наложенной защитой. Плетение, удерживающее зверей за оградой, оказалось слабым. Так что вскрыть его было парой пустяков. Что я и сделал, осторожно разомкнув магическую способность на небольшом участке. А затем создал плетение, и внезапный порыв ветра перенес меня на другую сторону. Подошвы ботинок ударились о мягкую землю. Я быстро осмотрелся, но никого между деревьев не заметил. А затем услышал едва слышный плач. Тихо ступая, пошёл на звук. И вскоре увидел её.

Девушка сидела под старым раскидистым дубом. На ней было длинное платье, некогда белое, с вышивкой по подолу и на груди. Сейчас же ткань была порвана, подол кое-где испачкан землёй. Мне подумалось, что девица долгое время бежала или же ее тащили. Прическа распалась на спутанные пряди. Только несколько сатиновых лент чудом остались в волосах. Девушка спрятала лицо в ладонях и глухо всхлипывала. Плечи чуть подрагивали от сдерживаемых рыданий.

Я остановился в паре шагов от нее. Было в этой картине что-то странное, даже противоестественное. Слишком неуместным казалось это белое платье в темноте среди деревьев, поздним вечером. Сюда и днём-то мало кто заглядывает. Поэтому я некоторое время просто стоял и смотрел на плачущую девушку. А затем, понизив голос, произнес:

— Каким ветром вас сюда занесло?

Девушка вздрогнула, убрала ладони от лица и затравленно уставилась на меня. Попыталась встать, но запуталась в подоле и застыла, как олень в свете фонаря. Лицо её было бледным. Глаза показались испуганными, будто она и сама не до конца понимала, где находится. Или зачем она здесь.

Я не двигался. Просто стоял на месте, опустив руки, чтобы не казаться опасным. Незнакомка смотрела на меня напряженно, точно ждала, что я либо исчезну, либо подойду и сделаю ей что-то дурное.

— Как вы сюда попали? — спокойно спросил я.

Она оглянулась, будто только сейчас осознала, где находится. Затем вновь посмотрела на меня и едва слышно ответила:

— Н-н-не знаю.

Голос её был очень слабым, и я подумал, что она сама не до конца верит собственным словам. И от этого стало ещё тревожнее. Ни порезов, ни ран на ней я не увидел. Да и хмельным от нее вроде не пахло. Передо мной была обычная испуганная девушка в платье, которое никак не вписывалось в эту часть Сада.

Я нахмурился, но не стал больше задавать вопросов. Что бы ни случилось, сейчас было ясно одно: ей нужна помощь. И это место, несмотря на всю его кажущуюся тишину, не является таким уж безопасным.

— Вам не стоит здесь оставаться, — сказал я и протянул руку. — Пойдёмте.

Девушка не ответила. Только чуть помедлила, очевидно взвешивая, можно ли мне доверять. Потом всё же вложила свои дрожащие пальцы в мою ладонь. И поднялась на ноги.

Она была невысокой и на вид совсем юной. Если бы не это странное белое платье, я бы подумал, что ей не больше семнадцати. Волосы спутались, в них застряли листья и тонкие веточки. Как будто она долго шла через лес, не разбирая дороги.

Она была на голову ниже меня, щуплая, хрупкая. Мне вдруг подумалось, что она сейчас улыбнется и скажет, что все это часть какого-то розыгрыша. Что приятели устроили шутку с целью проверить мое благородство. От этой мысли стало легче, хотя тревога так и не покинула меня.

Я уже собирался сказать что-то ободряющее, когда она вдруг сжалась. Подняла глаза, и взгляд её стал совсем другим. Напряжённым и очень внимательным. Казалось, она уловила нечто, чего я ещё не успел заметить.

В следующее мгновение за моей спиной раздался звук. Он был низкий, тягучий, почти ленивый, но прозвучал с таким ворчливым недовольством, что по позвоночнику побежали мурашки. Словно сама земля за моей спиной вдруг ожила. Огромная тень встала у меня за плечами.

Я понял, кто это, даже не оборачиваясь. Единственный зверь, о котором писали во всех газетах столицы. Он не боялся огня, не был восприимчив к боевой магии, не отступал ни перед чем. Его называли особенным, невероятным и непобедимым. Медведь-гигант, привезённый из Сибири. Та самая гордость местного заповедника, диковинная и опасная одновременно.

И теперь он был здесь. Стоял за моей спиной, наверняка размышляя, стоит ли сожрать заблудившегося путника, или же просто разорвать его забавы ради.

Я медленно выдохнул. Мне бы хватило времени рвануть с места при помощи силы, перемахнуть через ограду и спастись. И я даже мысленно уже совершил рывок и оказался вне досягаемости зверя. Но у этого плана была одна проблема. Незнакомая девушка, которая доверчиво вложила свою руку в мою ладонь. И магической силы в ней совсем не чувствовалось. Даже если она и смогла бы бежать, то не быстро и не далеко. А уж с таким преследователем… Шансов почти не было. Если я её брошу, она станет легкой добычей зверя.

Она тоже всё поняла. Но не двинулась с места. И я знал, почему. Парализующий страх делает тело неподвижным и застывшим, как слепок изо льда. Это было плохо. Очень плохо.

Девушка не издала ни звука. Лишь пальцы сжались, стремясь крепче ухватиться за свою единственную надежду в этом мире. И мне показалось, что дрожь прошла от неё ко мне, но не по коже, а где-то гораздо глубже.

— Послушай, — прошептал я, почти не открывая рта. — Нам надо бежать. Быстро. Как только можешь. Иначе он нас догонит. Поняла?

Она вздрогнула, словно только сейчас поняла, что я нахожусь рядом. Глаза её чуть прояснились, и она едва заметно кивнула. Как человек, который ещё не пришел в себя полностью, но уже понял, что медлить нельзя.

Я сжал её ладонь чуть крепче, чтобы она почувствовала, что я ее не брошу. Вдохнул, позволил силе развернуться внутри, и в следующее мгновение порыв ветра подхватил нас, потянул вперёд, и мы не просто побежали, а заскользили над землей по воздуху.

Под ногами мелькала дорожка. Я слышал рядом неровное, сбивчивое девичье дыхание. А мгновение спустя сзади донёсся рык. Глухой и наполненный злобой. Я чувствовал, как почва вздрагивает под тяжелыми лапами зверя. Оставалось лишь надеяться, что нам хватит времени, чтобы уйти от него. Моего таланта мастера воздуха достаточно для меня одного, но ему нелегко было нести второго человека, и способность впитывала мою силу словно губка.

Мимо мелькали деревья. Тёмные стволы сливались с ночным воздухом. По обе стороны дорожки то и дело вспыхивали крохотные магические светлячки, которые приветственно взвивались вверх при моём приближении. Ну или прощаясь. И небо Большого Сада осветилось разноцветными всполохами, уступающими по красоте Императорскому Салюту.

Если бы не страх, разгоняемый злым ревом за спиной, я бы остановился и посмотрел. Потому что это было красиво. Но на созерцание красот сейчас не было времени.

Плетение ускорения закончилась. Резко, будто кто-то подрезал мне крылья. Мы со спутницей сразу замедлились. А наш преследователь все также несся следом, и создавалось впечатление, что земля сама подталкивает его вперёд. С каждой секундой он становился всё ближе.

Я отпустил руку девушки, развёл пальцы, собрал остаток силы, активируя броню, и выдохнул. Воздух поддался. Ладони вспыхнули тёплым светом, и я мягко толкнул воздух перед собой.

Порыв ветра подхватил девушку и понёс к ограде. Она тихо вскрикнула, но не от страха, а скорее от неожиданности. Едва не врезалась в металлические прутья. Но успела ухватиться за них и с новым потоком ветра легко, словно сорванный с дерева лист, перелетела через забор. Упала в траву за оградой и перекатилась, обхватив себя руками. Я отметил это почти автоматически и буквально в следующее мгновенье рванул следом. Почти успел.

Удар пришёлся в спину. Он был тяжёлый и крепкий, словно меня наотмашь хлестнула гигантская ладонь. Я не сразу понял, что именно меня толкнуло. Кто-то невероятно мощный выдернул землю у меня из-под ног, и я просто полетел вперёд, потеряв всякую опору. А в следующее мгновение совсем рядом раздался рёв — глухой, хриплый и слишком близкий, чтобы можно было надеяться, что зверь остановится.

Я вскочил на ноги и, не оборачиваясь, метнулся к забору. Попробовал снова притянуть к себе на вдохе остатки силы. Но внутри было пусто. Сила выгорела, и то, что от нее осталось, Плетения не слушалось.

Я побежал без поддержки, на морально-волевых. Так быстро, как мог. Едва ощущаемый силовой щит держался на тонком остатке воли и пульсировал в такт биения моего сердца. Он дрожал, как мыльная плёнка, но всё ещё присутствовал, и теоретически мог спасти меня от одного удара хищной лапы. А может быть, даже от двух.

Я никогда в жизни не бежал так быстро. Земля едва касалась подошв, каждый шаг отдавался толчком в позвоночник, кровь стучала в ушах, а легкие словно раскалились. Но я не останавливался.

Позади раздался очередной оглушительный рев. Но оглядываться не было необходимости. Я знал, что медведь с каждой секундой становится все ближе к тому, чтобы схватить меня и подмять под огромной тушей. Показалось, что затылок обдало жаром — возможно это дыхание зверя уже коснулось кожи. Тёплое, тяжёлое, с запахом шерсти, земли и чего-то едкого, мускусного. Этот запах вбивался в ноздри, проникая глубже, чем хотелось бы.

Дорожка уходила в сторону, но я не свернул. Просто побежал по прямой, срезая угол и рискуя запнуться о торчавший из земли корень дерева или угодить ногой в чью-нибудь нору. Но впереди уже виднелся забор. Он казался слишком высоким, но выбора не было. Я чувствовал, как тело напряглось до предела. Руки, ноги работали сами, будто на автомате. А в голове билась единственная мысль: только бы успеть.

Я ускорился. Отменил плетение силового щита, и кровь закипела от остатков силы. В несколько широких шагов я подбежал к ограде, активировал плетение рывка, и земля тут же ушла из-под ног. Меня словно подхватил порыв ветра. С трудом поднявшись над оградой, я пролетел над острыми пиками, которые венчали кованые прутья. Внизу мелькнула трава, чёрные линии тени.

И я тяжело приземлился с другой стороны забора, уходя в кувырок, чтобы погасить энергию прыжка. Мне показалось, что в позвоночнике что-то хрустнуло, но обращать внимания на такие мелочи сейчас не хотелось. Я просто распластался на спине, тяжело дыша и раскинув в стороны руки на влажной и прохладной земле.

Надо мной качались светлячки. Те самые, разноцветные, магические. Они медленно кружили в воздухе, наблюдая за мной. Некоторые зависли почти над самым лицом и мерцали в такт стуку крови в висках.

Где-то сбоку, за границей этого полубессознательного покоя, послышались голоса. Потом хлопки. И я не сразу понял, что это аплодисменты. Кто-то стоял рядом и наблюдал за моим спасением. А мне же лень было повернуть голову, чтобы взглянуть на него. Возможно, это был жандарм. Или кто-то из местных егерей. Но я, просто улыбаясь, лежал на земле, и мне было всё равно. Главное было в том, что медведь остался по ту сторону забора, а я был по эту. И был жив.

— Молодой человек, зачем вы так рисковали?

Прозвучавший рядом голос был ровным. Спокойным. В нем не было укора или претензий. Просто вежливая необходимость, с которой обычно общаются малознакомые аристократы.

Я медленно повернул голову. И первым делом увидел черные, начищенные до зеркального блеска ботинки, стоящие довольно близко от меня. Если бы я протянул руку, то мог бы пощупать их и определить, из чего они сделаны. Я поднял голову, чтобы рассмотреть человека чуть лучше, и увидел слугу с гербом семьи Кировых. Ровная осанка, сдержанное лицо, короткая стрижка. Даже стрелки на штанах брючного костюма, казалось, были выверены до миллиметра. Мужчина смотрел на меня с той самой выученной безучастностью, которую слуги в знатных домах оттачивают с юности.

Он протянул мне руку. Это движение было скорее ритуальным, чтобы не нарушить приличий. Я взялся за его сухую, холодную ладонь, и поднялся. Охнул, чувствуя, как в коленях всё ещё отзывается недавний бег. А все тело было пронизано дрожью.

— Мне ничего не грозило, — выдохнул я, всё ещё стараясь дышать ровно.

— Конечно, — кивнул слуга. Он отметил это как факт, не споря, но и не соглашаясь. — Хотя эта зверюга, похоже, была иного мнения.

Взгляд его скользнул за мою спину. Видеть зверя мне совсем не хотелось, но всё же, помедлив мгновение, я повернулся и глянул через плечо.

За забором, в нескольких шагах от нас, стоял медведь. Большой. Даже огромный. Настолько, что я невольно задержал дыхание.

Зверь топтался у самой решётки, раздувая ноздри. Шерсть лоснилась, плечи тяжело поднимались и опускались. Он шумно дышал и казался недовольным. Вся его громадная туша выражала раздражение за то, что добыча ушла. Морда в складках, глаза чёрные, почти без белков. Он не рычал, не бросался, просто смотрел. С укором. Словно хотел сказать: «Ну и зачем ты сбежал? Так хорошо играли…»

Я подумал, что хорошо, что не видел его вблизи, когда бросился бежать. Потому что тогда, возможно, и не побежал бы вообще.

— А он хорош, — пробормотал я и провёл ладонью по голове. Пальцы зацепились за спутанные волосы. Кожа была горячей и влажной.

— Его привезли из Сибири, — пояснил слуга. — Доставка обошлась в целое состояние. Он почти не поддаётся магическому воздействию и эликсирам, так что охотиться на него было… непросто.

— Я заметил, — сказал я, снова проведя рукой по волосам, чтобы разгладить мокрые пряди. Голос вышел сиплым, сдавленным.

На мгновение повисла тишина. Я чувствовал, как воздух вокруг начинает уплотняться от чужого присутствия. И этот прибывший явно был не очень доволен моим здесь нахождением.

— Поэтому, — раздался его раздраженный голос, — никто в здравом уме не пошёл бы через парк без сопровождения егерей!

Это прозвучало надменно, выверенно, с лёгкой снисходительностью, как у тех, кто привык, что их слушают даже прежде, чем видят.

Я обернулся, хотя и без того уже узнал этот голос.

Глава 2 Проблемы

К нам подошел полноватый мужчина в голубом спортивном костюме с белыми лампасами. Его лицо было гладким, с румянцем, губы были сжаты в довольную линию, глаза скользнули по мне с ленивым интересом.

Позади него, чуть в отдалении остановилась его свита, в знак уважения слегка склонив головы. Слаженно, будто отрепетировано.

— Кто бы сомневался, — произнёс мужчина, глядя прямо на меня, — что именно вы окажетесь во владениях этого хищника нынче вечером.

Я едва заметно усмехнулся, и натянул на лицо вежливую улыбку и протянул ему раскрытую ладонь:

— Мастер Киров. Рад встрече.

Он крепко пожал мою руку.

— Итак, мастер Медведев, — не торопясь, продолжил Киров, как будто заранее знал, что диалог будет ему в удовольствие, — зачем вы проникли ночью на частную территорию? Неужели так хотелось воочию оценить красоту и мощь сибирского медведя?

Он приподнял бровь, чуть склонил голову, глядя на меня с вежливым любопытством, в котором слышалась прикрытая официальным обращением насмешка. Окружение за его спиной едва слышно переговаривалось, но голоса тут же смолкли, едва я поднял взгляд.

— Вовсе нет, мастер, — ответил я спокойно. Голос немного хрипел. — Про меня действительно ходит немало слухов, и многие из них не самые лестные. Но даже самые ядовитые из них не рисуют меня глупцом. Я полез в парк не из праздного интереса. А просто хотел помочь. Спасти девушку, которая оказалась в беде.

Киров чуть качнулся, будто от слов стало прохладнее. Потом медленно поднял бровь:

— Девушку? Ночью? В охраняемом парке, за закрытым периметром? — он помолчал, позволяя своим словам осесть в сознании. — С вами точно всё в порядке, Николай Арсентьевич?

Немного помедлив с ответом, я коротко кивнул:

— Да.

И одновременно с этим оглянулся. Она должна быть здесь. Девушка в белом платье. Та, которую я держал за руку и которую перебросил через ограду, потратив последние силы. Однако, сейчас её нигде не было.

— Я же видел, как она падает в траву, — едва слышно пробормотал я.

— По периметру сада идёт защитный круг, — произнёс Киров. — Хотя вы, разумеется, в курсе. Вы же сами сняли плетение с участка ограды.

Он говорил так, как будто перечитывал рапорт охраны. В его голосе не было осуждения или издевки. простое перечисление фактов.

— Когда кто-то срывает защиту, сигнал поступает на центральный пост, и егеря выезжают на место. Это процедура, — хозяин парка развёл руками. — Всё фиксируется.

— Только приехали они не сразу, — заметил я не слишком громко.

Киров покачал головой.

— Они находились на дальнем участке. И уложились в норматив в семь минут. Просто вы за это время успели устроить себе… ну, скажем, нестандартное приключение.

Он помолчал, будто хотел посмотреть, дойдёт ли до меня смысл, и затем добавил, глядя мне в лицо:

— За весь вечер защита срабатывала только один раз. В тот момент, когда вошли вы. И больше тревога ни разу не поднималась. Так что официально заявляю, что никакой девушки там быть не могло.

Он беззлобно усмехнулся.

— Но звучит, конечно, великолепно! Николай Арсентьевич Медведев, спаситель незнакомки. Рыцарь на белом коне. Очень живописно. Газеты это оценят.

Я пожал плечами, чтобы стряхнуть напряжение, сбросить остатки неловкости, и сразу почувствовал, как что-то остро, хлёстко полоснуло мне между лопаток. Не жаром, не болью в полном смысле, а скорее холодной, пронзительной линией, скользнувшей под кожей. Я чуть дернулся, не успев скрыть реакции.

— Что случилось? — резко спросил Киров.

Спустя секунду он уже обошёл меня, окинул быстрым взглядом и, не дожидаясь ответа, повернул голову к своим людям:

— Лекаря сюда! Срочно!

Меня удивило, что он произнес это коротко, без своей обычной нарочитой вальяжности. Так говорят, когда по-настоящему встревожены.

Я снова чуть повернул голову, хотел что-то сказать, но в горле вдруг пересохло. Всё вокруг разом потеряло резкость. Люди, звуки, деревья — всё отодвинулось куда-то в сторону.

— Почему вы не сказали, что ранены? — голос Кирова был ближе остальных звуков.

— А разве я ранен? — спросил я, не сразу сообразив, где именно болит. Всё тело стало ватным. Мир перед глазами дрогнул.

Сзади, за оградой, вдруг снова раздался рев. Глухой, натужный — зверь не успокоился. Я повернул голову на звук и успел увидеть, как медведь встал на задние лапы. Он возвышался, почти касаясь верхушки забора. Его дыхание было тяжёлым, лапы подрагивали.

И тут забор вспыхнул, переливаясь огнями. Синим слепящим сиянием, которое волнами расплылось по прутьям. Магическая ткань натянулась и пошла кольцами, не позволяя зверю сделать ни шага дальше. Металл дрогнул, но устоял. Зверь не смог пройти. А я больше не смог стоять.

— Хороший зверь, — пробормотал я негромко.

А потом всё стало темнеть. Плавно, снизу вверх. Как будто кто-то затянул окно плотной тканью. Я перестал чувствовать ноги. Ещё успел подумать, что это просто усталость. И тут же провалился в темноту.

***

Сознание возвращалось медленно. Сначала я услышал, как где-то рядом шелестит бумага. Потом ощутил тепло, тяжесть одеяла, запах отваров и эликсиров с примесью сушёных трав.

Открыв глаза, я какое-то время смотрел в потолок. Свет в комнате был рассеянным и мягким. Окно было прикрыто тяжелыми шторами, практически не пропускающими солнечные лучи, и только между неплотно сомкнутых портьер падала на паркет тонкая полоса света. Деревянная резная спинка кровати напоминала ту, что стояла в гостевой комнате нашего особняка. Значит, я дома.

Повернув голову, я заметил, что в кресле у изножья сидит темноволосый мужчина лет сорока. Одетый в белую лекарскую рясу, он сидел, закинув ногу на ногу, и читал книгу, время от времени аккуратно перелистывая страницы. Бумага сухо хрустела под пальцами. Я сразу узнал её обложку. Это была одна из тех книг, что я возил с собой, но старался держать подальше от посторонних глаз. В Империи такие книги не печатали и уж точно не продавались в книжных магазинах.

Лекарь заметил, что я пришёл в себя. Прервав чтение, он аккуратно закрыл том, положил его на край стола и повернулся ко мне. Негромко спросил:

— Как вы себя чувствуете? Голова не кружится?

Я попробовал было ответить, но язык прилип к нёбу. Губы пересохли, горло саднило. Но я всё же с трудом хрипло выдавил из себя:

— Чувствую себя… нормально. Не кружится. Но… пить очень хочется.

Он кивнул, будто ждал именно этого ответа. Потянулся к столу, взял графин с чем-то тёмно-красным, налил в простой стеклянный стакан и, не торопясь, подал его мне.

— Клюквенный морс, — пояснил он, едва я принял стакан. — Пейте небольшими глотками, пожалуйста.

Я обеими руками обхватил стакан. Он оказался прохладным, гладким и тяжёлым. Я сделал маленький глоток. Напиток оказался кислым, чуть вяжущим, с намёком на мед. И очень холодным. При первом глотке горло отозвалось болью, но потом стало легче.

Я пил аккуратно, стараясь, чтобы зубы не стучали о стекло. Руки всё ещё слегка дрожали.

— Спасибо, — сказал я, вернув лекарю пустой стакан. Голос был все еще немного сиплым, но уже более уверенным.

Мужчина молча забрал пустую посуду, поставил обратно на поднос. Затем кивнул на лежавшую на столе книгу, которую еще недавно с увлечением читал, и заметил:

— Любопытной литературой вы интересуетесь, юноша.

Я перевёл взгляд на лежавший на столике том.

— Я бы на вашем месте держал подобные издания на закрытой полке, — продолжил лекарь с ленивой интонацией, — подальше от любопытных глаз. Особенно в таких домах, как этот. А то, не ровен час, кто-то спросит, что вы находите полезного для себя в этих крамольных текстах. Автор сего произведения, к примеру, всерьез сомневается в силе молитв. А это, без сомнений, ересь.

Я чуть приподнял брови и нехотя отозвался:

— Это не моя книга. Верните её туда, где ей место.

Лекарь усмехнулся. Не зло, а скорее, так, как усмехаются взрослые, когда слышат от юноши нечто в духе: «Я просто мимо проходил, когда старшие дымили». Но спорить не стал. Просто взял книгу и, не торопясь, сунул её в свой саквояж. Потом потер ладони. И я сразу почувствовал едва уловимый всплеск силы, будто по коже пробежал очень слабый электрический разряд.

Мужчина сделал несколько простых движений пальцами, и рядом с кроватью, в полушаге от меня, медленно выросла полупрозрачная, сотканная из легкого тумана фигура, похожая на изображение в анатомическом атласе. Внутренние органы подсвечивались мягким красным светом и тихо пульсировали в такт дыханию.

— Повезло вам, — не отрывая взгляда от фигуры, произнес лекарь. — Медведь едва зацепил вас со спины, практически пробив силовой щит. Повезло, что в поместье Кирова оказался весьма способный лекарь, который талантливо закрыл раны. Так что шрамов не останется. Вам стоит поблагодарить князя за то, что он не оставил вас в беде.

Я слушал, не перебивая. Пульс уже выровнялся, голова не кружилась, но общая слабость пока не позволяла подняться с постели. Лекарь тем временем продолжал:

— Вы потеряли много крови. Но организм молод и со всем справится. Всё остальное в пределах нормы. Даже проверка на алкоголь не дала результатов.

Я нахмурился:

— Какая ещё проверка?

Он взглянул на меня со снисходительной улыбкой.

— Ваш папенька был уверен, что вы от зверя убегали в состоянии… ну, скажем, глубокой рассеянности сознания. Я не спрашивал, откуда у него такие мысли. Но проверку он потребовал не один раз.

Лекарь говорил спокойно, без иронии, почти между делом. Но взгляд бросил выразительный. Прямой, внимательный, чуть выжидающий.

Я усмехнулся, и пояснил без удовольствия:

— Возможно, у него были на то причины.

— То есть вы впрямь в здравом и трезвом уме решили сократить дорогу через закрытую территорию, — проговорил лекарь. — Где обитают дикие животные. И вам особенно «повезло» попасть на участок, где обосновался тот самый неприятный медведь.

Я повернул голову на подушке и посмотрел на него поверх плеча. И поинтересовался, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— А бывают приятные медведи?

Лекарь хмыкнул, догадавшись, видимо, что каяться я не собираюсь.

— Именно с этим на редкость сложно работать, — вздохнул он. — Сила на него практически не действует. Таких зверей почти не осталось, потому-то его и доставили сюда. Мастер Киров питает слабость к таким вот… экспонатам.

Я вяло кивнул. Нахмурился, покосился на стоявший на столике графин, но, поняв, что всё равно не дотянусь, только тяжело вздохнул. Почти все в Империи знали: князь Киров коллекционирует редких животных с таким же азартом, с каким другие собирают оружие, фарфор или какие-нибудь миниатюры. Его парк был закрыт, но при этом хорошо обустроен. Никакой жестокости с животными. Даже наоборот: простор, защита, присмотр. Никто не мог упрекнуть князя в халатности. Даже этот медведь, несмотря на всю его опасность, содержался в идеальных условиях.

Лекарь чуть подался вперёд, поправил поднос с графином на столике, и менторским тоном добавил:

— Судя по всему, вы не заметили табличку на входе.

Голос его был спокойным, как у лектора в университете, терпеливо объясняющего недалекому студиозусу очевидные вещи. Я не ответил. Просто чуть отвёл взгляд. Потому что таблички на ограде парка не было. Ни предупреждающей, ни запретной. Но я почти не сомневался, что она появится. И окажется ровно там, где положено, если я вдруг решу вернуться и пересмотреть маршрут.

— Я не собираюсь жаловаться, если вы об этом, — тихо сказал я.

Лекарь кивнул, будто и не ждал другого ответа.

— Господин Киров тоже не станет предъявлять вам претензий, — послышался голос от двери.

Повернув голову, я невольно поморщился. В дверном проеме, сложив за спиной руки, стоял высокий мужчина, как всегда прямой, сдержанный, почти без эмоций на лице.

Гаврила умел появляться неожиданно. Ни шагов тебе, ни скрипа дверей. Просто в какой-то момент слуга в этом доме оказывался рядом, как будто всё это время находился в комнате.

— Ладно, мне пора, — тут же отозвался лекарь. Он говорил быстро, уже в движении. — Если будут жалобы на самочувствие — зовите.

Прощаться он не стал. Просто поправил рясу, перехватил саквояж и направился к выходу. У двери разминулся с Гаврилой, чуть кивнув в знак приветствия. Слуга проводил его взглядом, коротким и нейтральным. Я знал, что он просто отметил кто вышел из комнаты и в каком состоянии.

И как только лекарь исчез в коридоре, Гаврила вошёл в комнату, едва слышно прикрыв за собой дверь.

— Угораздило же вас, мастер, — качая головой, негромко проговорил он, подойдя к кровати.

— Главное, что жив остался, — махнул рукой я. — И даже, вроде бы, цел.

— Святая правда, — с лёгким вздохом отозвался он. И уточнил: — Как вы себя чувствуете?

Я ответил не сразу. Осторожно подвигал сначала плечами, потом шеей. Всё отзывалось нехотя, но почти без боли. Сел на кровати, опустив ноги на пол, который оказался довольно прохладным. И только тогда тихо ответил:

— Я в порядке. Только тело затекло. Но в целом ничего не болит. Лекарь говорил, что мне сильно повезло. Его предшественник успел прочистить и закрыть рану ещё на месте.

Гаврила кивнул:

— Вы потеряли много крови. Почти сутки были без сознания. Лекари по очереди вливали силу, разгоняли кровоток, чтобы не было провала. И следили за вашим состоянием.

Я кивнул. Потом, помедлив, поднял на него взгляд.

— А та девушка? — спросил негромко. — Что с ней?

Вопрос прозвучал почти машинально, но внутри уже зарождалась тревога — не вспышкой, а очень плавно, постепенно. Возникло ощущение, что я снова стою у в темноте ограды парка, сжимая чужую ладонь.

Гаврила нахмурился. Лоб пересекла неглубокая складка, но взгляд остался ровным. Несколько секунд он молчал, что-то обдумывая, а потом проговорил:

— Про девушку мне ничего не известно. С вами хочет побеседовать Арсентий Сергеевич.

Я на мгновение прикрыл глаза. Потом осторожно открыл их снова и, не слишком надеясь на чудо, уточнил:

— Он уже в курсе, что я пришёл в себя?

Слуга медленно покачал головой:

— Лекарь, дежуривший у вашей постели, наверняка уже доложил, что вы очнулись. Так что да, мастер, он уже знает.

Я с трудом удержался, чтобы не выругаться. Лекарь был обязан доложить старшему семьи о том, что нерадивый сын очнулся. И неохотно кивнул. Вставать не хотелось. Но откладывать тоже было нельзя. В доме такие вещи не прощались. Даже если ты только что очнулся после встречи с медведем.

Я сел на кровати, нащупал стопами обувь. Опёрся ладонью о матрас, выпрямился. Тело отзывалось плохо, но более-менее слушалось. Дал себе пару секунд, чтобы просто постоять, привыкая к новому положению.

— Что же, — выдохнул я негромко. — Идём.

Гаврила коротко кивнул и шагнул к двери. Я последовал за ним, стараясь идти ровно, не держась за стены.

Глава 3 Назначение

Глава семьи, Арсентий Сергеевич, ждал меня в своём кабинете. Гаврила остановился у двери, как и положено, затем трижды постучал, выждал немного и, дождавшись приглушенного «войдите», открыл дверь.

— Арсентий Сергеевич, ваш сын прибыл, — произнёс он, чуть склонив голову.

Из-за его плеча я увидел, как отец поморщился. Коротко, едва заметно, но достаточно, чтобы уловить настроение. По его виду было заметно, что ему тоже не была приятна эта встреча и от этого осознания на душе стало немного легче.

— Пусть войдёт, — бросил князь, и я шагнул внутрь.

Кабинет встретил меня тишиной. Здесь никогда не было ощущения человеческого тепла и домашнего уюта. Только запах кожи, чернил и еще почему-то пыли. Я знал, что ее протирали здесь каждый день, но мне казалось, что от этого пыли становилось только больше.

Справа от входа тянулся до самого потолка высокий, массивный книжный стеллаж. Он заполнял стену и казался больше частью здания, чем мебелью. Книги стояли впритык, ровно, без перекосов. Все корешки располагались строго по краю полки, будто были вымерены по линейке. Я с детства помнил: если хоть один том слегка выдавался вперёд, отец замечал это с порога.

В центре комнаты, ближе к окну, стоял тяжелый рабочий стол из темного ореха с чуть закруглёнными краями. Углы были потёрты, но отполированы до зеркального блеска. Отец не любил менять вещи, но всегда следил, чтобы следы времени выглядели аккуратно.

На столешнице царил идеальный порядок. Массивная чернильница с бронзовым обрамлением, тяжелое пресс-папье в виде львиной головы. На правом углу лежала ровная стопка бумаг. Именно те документы, которыми отец занимался в данный момент. Остальное, как всегда, хранилось в ящиках или в папках на полках.

В самом центре стола лежал вскрытый конверт из белой плотной бумаги, с чётким сгибом и аккуратным надрезом. Чуть сбоку находились свежие газеты, которые отец читал, чтобы быть в курсе последних новостей столицы и всей Империи. Особое внимание он всегда уделял первой полосе, которая имела для него особенное значение.

Отец сидел в кресле у окна. Высокий, широкоплечий, в костюме тёмно-серого цвета, сшитом безупречно по фигуре. Несмотря на возраст, он не выглядел старым. Скорее зрелым, собранным, как человек, который каждый день напоминает себе, что должен быть в форме.

Черты его лица были резкими: прямой нос, подбородок с жёсткой линией, выдававший упрямство, которое я знал с детства. Хитрый прищур глаз казался не наглым, а скорее, изучающим, настороженно оценивающим. Густые черные волосы были зачесаны назад, и лишь у висков тронула их ровная серебристая седина. Отец перевёл на меня взгляд, и в этом взгляде не было ни тепла, ни отстранённости.

Позади с лёгким щелчком закрыл дверь Гаврила, и мы остались в кабинете наедине. Я стоял на месте, не спеша подходить ближе. В комнате повисла гнетущая тишина.

— Как самочувствие? — наконец-то спросил отец, чтобы соблюсти формальность.

Я пожал плечами:

— Как видишь, жив. Хотя, подозреваю, ты этим фактом не слишком доволен.

Я не смотрел на него при этом, но краем глаза заметил, как у него дернулась щека, а под кожей начали ходить желваки. Так бывало всегда, когда он старательно сдерживал раздражение, желая казаться спокойным. На лице проступили знакомые красные пятна.

— Тебе повезло появится в семье высокорожденных, потому что это дало тебе резкий старт в жизни, — ровным голосом начал он. — Без труда поступил в один из лучших лицеев. Получил университетский диплом. Правда, я появлялся в том университете чаще, чем ты. И делал всё, чтобы тебя не выкинули оттуда с позором. А чем ты занимался? Ах, да! Прожигал дни и ночи со своими друзьями. Лечился от скуки. Пил. Влезал в скверные истории. Хотя, имея доступ к моим счетам, это было делом нехитрым. Так ты и стал городской легендой. Но не в том смысле, которым можно гордиться.

Он умолк. На пару секунд в комнате повисла тишина. Потом он вздохнул и махнул рукой, будто отметив, что говорить дальше бессмысленно.

— Это были ошибки юности, о которых я, поверь, сожалею. — спокойно ответил я, понимая, что напрасно сотрясаю воздух. — И уже сделал выводы. Стараюсь исправиться. Хотя, полагаю, тебе это всё равно неинтересно. Потому что, насколько я знаю, первое, что ты потребовал, это анализ на алкоголь. И назначил ты его скорее всего раньше, чем справился о моем самочувствии.

— Ты же юрист. Сам понимаешь, что ночные проникновения на частную территорию не проходят без последствий, — произнес Арсентий, и его голос стал чуть громче, хотя он все еще пытался контролировать гнев. — Вообще никто бы в своем уме не полез в место, где держат диких зверей. Так что просто ответь мне: зачем ты туда пошёл?

Я задержал на нем взгляд чуть дольше, чем обычно, но тона своего не изменил:

— Зачем? Ты все равно не поверишь!

Отец медленно выдохнул, пытаясь сдержать раздражение. Потом заговорил ровным голосом:

— Если твоя история покажется мне логичной, я постараюсь отнестись к ней серьёзно. Обещаю.

Я чуть пожал плечами:

— Я хотел спасти девушку, которая оказалась в беде.

Он фыркнул, без смеха, почти с жалостью:

— Девушку? Которую никто, кроме тебя, не видел? И ты решил рассказать это вслух, при свидетелях? Тебе не пришло в голову придумать что-нибудь менее… сказочное?

Он потянулся к лежащей на столе стопке прессы и взял верхнюю газету. Развернул, аккуратно, по всем сгибам, и, не глядя на меня, повернул в мою сторону титульный лист.

На первой полосе крупным планом красовалась моя фотография. Я стоял в неестественной позе недалеко от ограды парка, чуть растрепанный, с затуманенным взглядом. Что и говорить, репортеру удалось сфотографировать меня в не самый удачный момент.

— Можешь попросить, чтобы они перевыпустили тираж? — негромко попросил я, разглядывая снимок. — У меня тут лицо немного… неумное. Таким денег не дают. То есть, говоря твоим языком, «в таком виде я позорю семью».

Он ничего не ответил, только чуть приподнял брови и развернул газету. Нашёл нужную страницу и начал читать вслух. Голос у него был ровный, но с тем особенным оттенком, с которым читают для того, чтобы подчеркнуть нелепость происходящего:

— «Прошедшей ночью юный княжич Медведев вновь оказался в центре скандала. Мастер Николай Арсеньевич взломал защиту частного парка, принадлежащего мастеру Кирову, и самовольно пробрался на территорию. Но этого ему показалось мало: наследник семьи Медведевых решил побегать наперегонки с сибирским медведем. Секретарь семьи Медведевых пока не даёт официальных комментариев. В своё оправдание мастер Медведев заявил, что пытался спасти некую девушку, которую якобы заметил на территории парка. Однако никакой особы женского пола на месте происшествия обнаружено не было. Даже медведь, как выяснилось, оказался самцом»…

Он замолчал и просто уставился в текст, будто перечитывал это про себя.

— Это они намекают, что ты мог флиртовать и с медведем, — все же пояснил князь.

Я криво усмехнулся:

— Такое поведение можно расценивать как прямое оскорбление семье. И поводом вызова на дуэль.

— Статья написана двусмысленно, — согласился отец. — Но обвинить редакцию газеты не получится. Репортеры не выставляют тебя ни преступником, ни героем. Просто… человеком, потерявшим связь с реальностью. Скандалистом. Шутом.

— Не первый раз, если подумать, — отметил я.

Отец сложил газету вдоль прежних сгибов и отложил её на край стола. Лист слегка соскользнул, чуть вывернулся, и заголовок оказался наполовину скрыт.

— И такое вышло во всех сегодняшних изданиях, — сказал отец, глядя не на меня, а в сторону окна. — От «Имперских Ведомостей» до самых никчемных бульварных листков. Везде одно и то же. Скандал, сенсация, домыслы. Где же всё это время пропадал наследник семьи Медведевых? Служил ли он, не приведи Всевышний, в монастыре Синода… или, как предполагают особенно творческие репортёры, проходил курс лечения от хмельной зависимости.

Я чуть склонил голову, не пытаясь спорить. Вместо этого сдержанно усмехнулся:

— Идея с монастырём, кстати, не так уж плоха. Если подать правильно, прозвучит почти благородно.

Отец не отреагировал, а я вытянул перед собой руку, провёл ладонью в воздухе, как будто чертил заголовок:

— «Искупление через покаяние». Согласись, звучит убедительно. Увлекательно. Можно будет даже нанять художника для иллюстраций: я в рясе на фоне восхода…

Отец утомленно вздохнул. Похоже, он решил не спорить, потому что не видел в этом смысла. Медленно откинулся в кресле, положив одну руку на подлокотник, а другую на колено. Пальцы чуть подрагивали.

— От тебя стало слишком много неприятностей, — сказал он негромко, без обвинений, скорее просто констатируя факт. — И с каждым разом прикрывать эти неприятности становится всё труднее. Возможно, ты этого не чувствуешь, но времена меняются. Сейчас за такое поведение легко можно потерять место, не только в канцелярии, но и в любом ведомстве. А кому-то и вовсе угодить под надзор. Или того хуже…

Я слушал его, не возражая. И когда Арсентий закончил, спокойно ответил:

— Как юрист могу тебя заверить, что я уже совершеннолетний. И полностью дееспособный. Так что за свои поступки отвечать готов сам. Без твоей опеки.

— И пока до этого не дошло, — продолжил отец, не повышая голоса, — отправляйся-ка ты, Николай, подальше от столицы.

Он говорил спокойно, даже чуть мягче, чем прежде. Вероятно, он уже давно принял это решение и теперь просто ставил меня перед фактом. Я посмотрел на него, ожидая продолжения, и он устало добавил:

— Пока ты валялся без сознания, пришло письмо с назначением. Ты временно утверждён в должности регента в небольшом княжестве на границе Империи.

Я удивленно приподнял бровь. Назначение на такую должность не делалось так уж просто. И уж точно происходит такое не по доброй воле совета. Регент — это не просто административная фигура. Это человек, который принимает практически все решения, касающиеся управления княжеством. И я явно не подходил на эту роль. Потому что был молод и только что закончил университет. А опыта в управленческой деятельности у меня практически не было. Поэтому я спокойно уточнил:

— Это как?

Отец молча потянулся к столу, взял один из листов, аккуратно расправил его.

— Всё просто, — отозвался он, протягивая мне документ. — Пару дней назад скончался твой дядюшка.

— Эвона как, — нахмурился я, точно зная каждого своего родича до пятого колена. Великих князей в роду нашей молодой семьи вроде не было.

— Третья вода на киселе, по материнской линии, — отмахнулся отец. — У него не осталось прямых наследников. Ни детей, ни признанных бастардов. Ты — ближайший родич по крови. Возраст у тебя подходящий. Статус позволяет. Так что совет счёл возможным назначить тебя регентом.

Я взял лист. Бумага была плотной, с характерным запахом свежей типографской краски. В верхнем углу красовался герб совета. Внизу стояли подписи и печать. Всё официально. Временная должность сроком на полгода.

Отец, не дожидаясь пока я дочитаю, продолжил:

— Если за шесть месяцев твоего регентства объявится бастард или близкий родственник, ты уступишь ему свое место. А если нет — ну, будешь исполнять обязанности до тех пор, пока не назначат кого-то постоянного. Временная мера, как они выразились. Чтобы не нарушать традицию правления по праву крови.

Я рассеянно кивнул, всё ещё держа в руках письмо. Теплую от пальцев бумагу, с сухим канцелярским текстом о моем назначении. Почерк был размашистый, но чёткий. Судя по нему, решение это не было спонтанным. Всё выглядело продуманным и согласованным. Именно это и вызывало наибольшие подозрения.

Право крови действовало в Империи с древнейших времён. По праву крови наследовался даже императорский престол. Каждое княжество, каждая территория имела свой род с историей, уходящей на сотни лет назад, во времена, когда на пустынной территории была воздвигнута первая крепость, вокруг которой основывались деревни переселенцев. Этот род должен был править непрерывно, поколение за поколением. Так было принято.

Наследовать титул мог только прямой потомок. Или признанный бастард. Закон был строг: даже незаконнорожденный сын князя имел больше оснований занять место правителя, чем дальний родственник, каким бы знатным он ни был. Если назначение пришло мне, это значило только одно: никого ближе попросту не нашлось. Ни сыновей, ни признанных бастардов. И при таком раскладе я оказался пусть не самым лучшим, но единственным кандидатом.

— Не повезло княжеству, — совершенно искренне пробормотал я.

Перевернул письмо, машинально провёл пальцем по линии сгиба и подумал, что в этой истории было что-то почти случайное. Необъяснимое. Странное. Словно я был частью какого-то хитрого плана.

— Ссылка, — кивнул я, всё так же держа в руках лист бумаги. — Вполне подходящее наказание. Спас девушку — получи билет на болота. Все логично.

Я откинулся на спинку стула, чуть потянулся, будто разминая плечи, и добавил, не меняя интонации:

— У меня только один вопрос. Ты не боишься, что я, такой непутёвый, всё испорчу? Развалю это твоё маленькое забытое богами княжество окончательно?

Я не насмешничал. Скорее просто хотел услышать, что он скажет. В глазах отца промелькнуло что-то отдаленно похожее на удовлетворение. Он едва заметно улыбнулся, но улыбка вышла кривой, холодной, без тени участия.

— Увы, — ответил он, — Там всё испорчено задолго до тебя. Так что ты не навредишь.

Он чуть подался вперёд, опершись на стол локтем.

— Княжество бедное. Леса, болота и немногочисленные тихие деревни, в которых по старому укладу живут. Половина тамошних до сих пор верит в домовых и болотных, другую половину пугает сама идея дороги с гладким покрытием. Любой прогресс у них вызывает подозрение. Зато слухов, ритуалов и недоверия — хоть отбавляй.

Он откинулся в кресле, снова выровнялся. На столе слегка скрипнуло пресс-папье.

— Назначение уже подписано. Формально на полгода ты становишься регентом. В случае чего Совет решит всё без тебя. Так что никто от тебя ничего особенного там не ждет. А потому…

Фразу он так и не закончил, но этого и не было нужно. Итак, было ясно: решение принято, обратного хода нет.

Он хлопнул ладонью по столешнице, как бы подводя черту. Я спокойно, без вызова усмехнулся. Встал, поправил полы пиджака и отвесил поклон. Не слишком низкий, но с нужной долей театральности. Получилось скорее насмешливо, нежели почтительно.

— Всё для семьи, Арсентий Сергеевич.

Отец взглянул на меня с лёгким удивлением, будто не сразу понял, что услышал. Потом чуть приподнял бровь, медленно, как человек, который привык ожидать худшее, и осторожно уточнил:

— То есть… ты даже не будешь спорить? Не устроишь бунт? Не объявишь голодовку, на худой конец?

Я чуть склонил голову и посмотрел на него с недоумением:

— А зачем?

Пауза получилась короткой, но достаточно выразительной. Я не торопился с продолжением — просто перевёл взгляд на окно, где за стеклом едва заметно шевелились кроны деревьев.

— Ты всё равно не отстанешь, — сказал я мягко. — Можно, конечно, демонстративно уйти, хлопнуть дверью, собрать чемодан и рвануть куда-нибудь… Хотя бы в Москву… Но ты ведь просто отзовёшь все средства с моих счетов. Сделаешь пару звонков, и в городе больше не найдётся ни одной конторы, куда меня возьмут, даже на должность юрисконсульта третьего ранга. Мы оба знаем, как это работает.

Он молчал, и я продолжил, уже чуть легче, почти с улыбкой:

— А Петербург, если честно, мне поднадоел. Всё пестрое, но все же серое. Люди вечно куда-то торопятся. А в новостях то одного бедолагу найдут по частям в Неве, то другого. В общем, не лучшая атмосфера для вдохновения.

Я пожал плечами, развёл руки, как бы показывая, что это не театральная поза, а просто факт.

— А там — свежий воздух, леса, реки. Деревни с домами, в которых топят печи. Да и для резюме это не худшая строчка. Посмотрю, как живут люди за пределами Императорского Дорожного Кольца. Вдруг пригодится. А может быть даже окажусь чем-то полезен для этого княжества.

Арсентий смотрел на меня внимательно, чуть прищурившись, с тем напряжением, которое появляется, когда ждёшь скрытого мотива. Я поймал его взгляд и спокойно добавил:

— Хватит искать подвох. Всё просто. Я поеду и постараюсь никого не подвести.

Я говорил без лукавства. Мне и правда не хотелось ничего доказывать ни себе, ни ему. Петербург давно перестал быть новым. Всё казалось знакомым до тошноты: лица, разговоры, вечеринки, одинаковые интерьеры, одинаковые вечерние светильники в одинаковых кабинетах. Я видел, как мои знакомые топчутся на месте, и понял, что тоже стою, не делая ни шага вперед. А мне этого больше не хотелось.

Так что я просто кивнул, развернулся и спокойно вышел из кабинета, не дожидаясь, пока отец что-то добавит. Дверь за мной закрылась почти бесшумно.

Глава 4 Сборы

— Как прошла беседа, мастер Медведев? — негромко поинтересовался Гаврила, когда я вышел в коридор.

Слуга неподвижно стоял у стены, и в голосе его слышалась обычная вежливость, за которой тщательно скрывался личный интерес.

— Отец решил отправить меня в ссылку, — вздохнул я, облокотившись плечом о дверной косяк.

Я сказал это буднично, как человек, которому уже нечего обсуждать, потому что всё решено.

— В городские квартиры? — уточнил Гаврила, подняв взгляд. Голос его остался ровным, но в глазах мелькнуло лёгкое беспокойство. — Неужто вам придется опять питаться в ваших этих забегаловках бутербродных? Так ведь и до хворобы недалеко.

— Нет, — покачал я головой. — Я отправлюсь куда-то в Северское княжество. Правда, я даже не представляю, где это.

На долю секунды Гаврила замер. Даже рот приоткрыл от удивления. Но уже через миг он вновь стал прежним: лицо приняло нейтральное выражение, спина чуть выровнялась.

— Слышал что-нибудь о таком месте? — спросил я, не отрываясь от стены.

— Только то, что это далековато, — ответил Гаврила, и губы его чуть скривились в попытке изобразить улыбку. Не насмешливую, а скорее напряженную. Как будто он что-то вспомнил, но решил не делиться знаниями.

Я молча кивнул. Вопросов было много, но задавать их сейчас не хотелось.

— Когда вы собираетесь отправляться? — мягко сменил тему слуга, уже привычно переходя к делу.

— Думаю, сегодня, — ответил я. — Попроси собрать необходимые вещи. По минимуму. Документы, одежду, и… ну, ты сам знаешь.

— Понял вас, мастер, — коротко кивнул он и почти сразу развернулся, направляясь к лестнице.

Я же остался стоять в коридоре, ощущая, как стены родного дома уже начинают казаться мне чуть дальше, чем прежде.

***

Я неспешно спустился в гостиную. Деревянные ступени едва слышно поскрипывали под ногами. А внизу, в залитом дневным светом углу, у невысокого чайного столика, сидела моя младшая сестра. На ней было лёгкое домашнее платье в цветочек. Заплетенные в две косички волосы, спускались на грудь. Девушка сидела, поджав ноги, в одной руке у нее была чашка, в другой — тонкая ложечка, которой она негромко постукивала по фарфору.

Мне вдруг подумалось, что вчерашняя девушка, которая встретилась мне в том ночном парке, была того же возраста, что и Марина.

Сестра смотрела телевизор с привычным вниманием, в пол-оборота к экрану, на котором мелькали кадры какого-то светского обзора: чьи-то выходы, интервью, очередная хроника бала.

— Рада, что ты пришёл в себя, — произнесла она, не отрывая взгляда от передачи. Сказано это было как бы между делом, но голос казался по-настоящему тёплым. — Я вернулась из гимназии, когда тебя уже проводили к отцу. О чём вы с ним говорили?

— Всё, как всегда, — отозвался я и подошёл к столу. Сел в кресло, взял пустую чашку, налил себе чаю из чайника, в котором напиток уже слегка остыл, и только тогда заметил, что рядом лежат дольки лимона и коробочка с сахаром. Марина знала, что я пью с лимоном и положила его в чашку заранее.

Сестра повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное, глаза смотрели очень внимательно.

— Сильно ругался? — спросила она негромко.

Я пожал плечами и, отпив глоток, ответил:

— На удивление — нет.

Она улыбнулась. Легко, немного даже с торжеством, как человек, который заранее угадал результат и теперь радуется собственной сообразительности.

— Я так и знала, — довольно сказала она. — Папенька иногда может быть чересчур резким, но, на наше счастье, он быстро отходит от гнева. Это, наверное, и к лучшему. Потому что… — она чуть понизила голос, перейдя к самой сути, — сегодня вечером приём у Кристины Вяземской. Её родители уехали в Сербское княжество, и она устраивает вечер. И мне, — тут сестра взглянула на меня из-под длинных пушистых ресниц, чуть склонив голову вбок, — нужен спутник. Если я приду одна, это будет выглядеть странно.

Я знал этот взгляд. Именно так она смотрела всегда, когда хотела от меня чего-то добиться — с лёгкой каплей обиды и почти неуловимой игрой в беспомощность.

Я вздохнул. Отставил чашку и посмотрел на неё прямо.

— Увы, сестрёнка. Сегодня я не смогу. Потому что отбываю в добровольную ссылку, — спокойно ответил я. — В Северское княжество.

Она нахмурилась, не сразу сообразив.

— Ссылка? Зачем?

Я снова поднял чашку, сделал глоток и, не опуская глаз, ответил с самой нарочитой торжественностью, на какую только был способен:

— Всё ради семьи!

Сестра так и застыла. Губы приоткрылись, взгляд остановился на мне, будто она пыталась уловить, шучу ли я. На лице у неё отражалась не столько растерянность, сколько надежда, что я вот-вот усмехнусь и скажу: «Поверила?»

Но я не усмехнулся. Только медленно покачал головой.

— Нет, — спокойно сказал я. — Арсентий Сергеевич решил на полгода спрятать меня подальше от столицы.

Должно быть она не сразу осознала услышанное. Протяжно моргнула, потом фыркнула, чуть сдвинув плечо:

— Скорее, от цивилизации. Ты вообще знаешь, где это Северское княжество? Там, наверное, на все княжество живет всего с десяток благородных семей. Один-единственный город, и тот наполовину в болоте. Остальное деревни по пять-шесть дворов, в лучшем случае с электричеством. А в худшем… — Она понизила голос и заговорщицки прошептала: — Там по вечерам свечи жгут. Или же спать ложатся в целях экономии!

— Тебя послушать, так это очень страшное место, — кивнул я и сделал глоток остывающего чая. — Почти как в сказке.

Она не рассмеялась. Наоборот, нахмурилась, быстро поставила чашку на блюдце и, мгновенно приняв решение, поднялась на ноги.

— Я поговорю с папой, — решительно заявила она. — Пусть передумает.

Но я остановил ее, протянув руку и легко коснувшись её запястья. Никакой силы, только жест.

— Не надо, Марина, — сказал я мягко. — Ссылка добровольная. Я сам согласился.

Она застыла, но не сразу села обратно в кресло. Постояла несколько секунд, глядя на меня снизу вверх, а потом вернулась на подушку и сердито тряхнула головой. Косички качнулись, словно маятники.

— Вот объясни мне — зачем? — глядя прямо в глаза, спросила она. — Только давай без этого «всё для семьи». Прости, но у тебя это звучит… ну, как реплика из дешёвого романа. Неубедительно.

Я ответил не сразу. Слишком уж хорошо я ее знал, и понимал: сейчас она не договорила. И оказался прав.

— Хочешь, чтобы отец оттаял и перестал тебя шпынять? — продолжила она после небольшой паузы. — Так начни с простого! Перестань называть его как на заседании суда. Скажи уже наконец «папа». Хоть разок. Что от тебя убудет что ли? Повторяй за мной: «Папа».

Последнее слово она протянула почти игриво, утрируя, но в голосе слышалась настоящая забота. И обида за меня. А может быть, немного за него.

— Такое должно идти от сердца, — тихо сказал я, отпив ещё немного уже остывшего чая. — А притворяться я, как ты справедливо заметила, не умею.

Марина фыркнула. Спорить она не собиралась, но и соглашаться со мной не спешила.

— И поэтому ты отправляешься… на болота, — с чуть наигранной драматичностью заключила она, опустив плечи. — Кем ты там вообще будешь?

Я чуть повёл плечом, подыскивая правильные слова:

— Регентом. Пока Император не назначит Великого князя.

— Регент… — она протянула это слово, явно пробуя его на вкус. Губы сложились в лёгкую улыбку. — Красиво звучит. Почти как титул из старой пьесы. Или из романа.

Потом она подняла глаза и уточнила:

— А когда ты вернёшься?

Я на секунду замолчал. Затем, глядя на чай в своей чашке, спокойно произнёс:

— Арсентий Сергеевич…

— Братец! — тут же перебила она, насупившись, и я заметил, как её брови слегка сошлись. Но я продолжил: — …сказал, что обычно такое назначение длится до полугода. Если всё идёт спокойно.

— То есть к началу зимы? — уточнила она, и в голосе прозвучало уже не удивление, а тревога. Совсем тихая, внутренняя, которую не показывают в открытую, но по глазам ее видно.

— Ну, не знаю, — сказал я с лёгким выдохом. — Может быть… мне там понравится.

Она не ответила сразу. Только посмотрела, прищурившись, будто пыталась понять: я всерьёз, или опять шучу. А затем шутливо ткнула меня в бок кулачком. Не сильно, скорее так, чтобы обозначить своё недовольство.

— Я тебе дам «понравится»! — фыркнула она. — А я тут что буду делать одна? Ты уедешь, отец никуда меня без сопровождения не отпустит. Этикет, традиции, честь семьи. В общем всё как ты любишь.

Я усмехнулся, сделал глоток почти остывшего чая.

— Ничего страшного. Скоро он подберёт тебе кого-нибудь «достойного», и вы будете вместе ходить по приёмам. Правда, уже не на вечеринки Золотой молодёжи, а скорее на балы с фуршетом и чтением докладов о финансовой устойчивости земельной аристократии…

— Всё, хватит! — перебила она, фыркнув. Откинулась на спинку кресла. — Не порти мне настроение.

— Прости, — сказал я, улыбнувшись. И в этой улыбке было всё: и извинение, и немного грусти, и признание того, что расставание будет нешуточным.

Сестра вздохнула, покрутила ложечку в чашке и покачала головой.

— Ох, братец…

Я посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Будешь по мне скучать? — спросил, стараясь, чтобы прозвучало не слишком серьёзно, но с долей настоящего любопытства.

Она на секунду замялась, но всё же кивнула. Ответила просто:

— Буду.

Я усмехнулся, немного лукаво:

— Ну тогда, может, будешь приезжать в гости? Хоть изредка. Хочу верить, что в княжестве всё-таки есть мосты, а не только болота и лодки с шестами.

Марина наигранно строго нахмурилась:

— И не мечтай. Я, конечно, тебя люблю, но сутки в дороге до Всевышним забытого городка — нет уж. Меня в такую глушь даже за вишневым пирогом не заманишь.

Я усмехнулся, отставил пустую чашку на блюдце. Молча встал, потянулся и произнес со вздохом:

— Жаль. Ладно, пойду собираться.

Она только немного опустила голову и чуть скривилась в усмешке. Но в этой усмешке была грусть. Такая, которую прячут, чтобы не выглядеть слишком чувствительной. Я заметил, как дрогнули уголки её губ. А взгляд стал чуть рассеянным. Пальцы продолжали держать ложку, но уже без цели, а просто, чтобы не оставлять руки пустыми.

Я не стал ничего добавлять к сказанному и неторопливо направился к лестнице. Молча поднялся в пахнущую чистым льном и мелом комнату, где всё уже было готово к отбытию в ссылку. Гаврила, как всегда, сделал все без шума и вопросов. Точно в срок.

У дверей стояли два чемодана, тёмных, с укреплёнными уголками. Поверх чемоданов лежал аккуратно сложенный плащ и кожаная сумка, в которую обычно клали документы и вещи первой необходимости.

Гаврила стоял в центре помещения, глядя в окно. Заслышав меня, он обернулся и произнес:

— Арсентий Сергеевич распорядился…

— Прощаться с ним у меня нет желания, — сказал я спокойно. — До Северска поеду поездом?

Гаврила слегка качнул головой, будто удивился самому вопросу:

— Не по рангу регенту ездить на поезде. Только самолёт или кортеж. Но, — он чуть замедлил речь, — в Северске нет аэропорта.

Я тихо вздохнул, начиная понимать, о чём говорила Марина. Сутки по дорогам, пусть даже и с кортежем, — это не утренняя прогулка по проспекту.

— Принято, — кивнул я.

Гаврила не стал больше ничего уточнять. Подхватил поклажу за ручки, легко, будто вещи почти ничего не весили, и направился к выходу. Я бросил последний взгляд на комнату — на подушки с ещё тёплыми вмятинами, на небрежно брошенный плед на кресле, на распахнутую створку шкафа — и молча пошёл следом.

***

Кортеж уже ждал у ворот. За кованой оградой особняка стояли три машины, все с чужими номерами, незнакомыми, без эмблем, без обозначений. Две первые были неброскими., чёрные, с матовыми боками и тонированными стёклами. Возле них стояли люди, по виду похожие на дружинников. Но форма у них была странная. Не привычные, строгие костюмы, а нечто вроде курток со вставками и высокими воротниками и широкие штаны, заправленные в ботинки военного образца. Довершали наряд черные перчатки без пальцев. Бойцы что-то тихо обсуждали, переговаривались короткими фразами, и в их речи проскакивали слова, которые я не мог распознать. Вероятно, это был какой-то профессиональный жаргон.

Я подошёл ближе, но даже тогда половина сказанного прошла мимо моего понимания.

Гаврила первым вышел за ворота, и едва его фигура показалась на улице, дружинники замолкли на полуслове. Переглянулись, а затем разом, будто по команде, обернулись в нашу сторону. Их взгляды вцепились в меня, внимательно, но без враждебности. Скорее с тем молчаливым интересом, с которым люди оценивают того, с кем им теперь придётся долгое время ехать рядом. Затем, без суеты, они разошлись по автомобилям.

Третья машина стояла немного в стороне. Чёрная, с мягким глянцем, в два раза длиннее остальных. Очевидно, она была предназначена для регента. То есть, для меня.

Возле капота стоял водитель. Высокий, в тщательно подогнанной форме. На груди красовался вышитый герб семьи. Водитель казался собранным: взгляд, стойка, даже то, как он держал руки, скрещенные за спиной. Но больше всего меня удивило другое.

Он был высокорожденным.

Такое чувствовалось сразу: по выправке, по тому, как он смотрел, не опуская глаз. Обычно на такие должности ставили бастардов или простолюдинов из тех, кто не задаёт лишних вопросов. А этот человек, судя по всему, был мне почти ровня. И служил по собственному выбору. Это настораживало.

Гаврила между тем подхватил мой чемодан, открыл багажник главной машины и, не торопясь, уложил поклажу внутрь. Потом обошёл машину и остановился рядом со мной.

— До встречи, Николай Арсеньевич, — сказал он негромко.

— До встречи, — ответил я. И совсем уже было собрался сесть в салон, как за спиной прозвучал знакомый голос:

— Братец!

Я обернулся.

Марина почти бежала по дорожке от ворот — волосы в косах слегка выбились, легкое пальто она, кажется, накинула наспех. Щёки у неё разрумянились то ли от холодного воздуха, то ли от спешки, а в глазах затаилось всё сразу: обида, тревога, упрямство.

— Решил уехать, не попрощавшись? — выдохнула она, и прежде, чем я успел что-то ответить, обвила меня руками за шею и прижалась. Крепко. По-настоящему.

Я почувствовал, как её пальцы сжались у меня на спине, как вздох прервался на полуслове. Она стояла молча, не двигаясь, и только тихо, почти шёпотом, прошептала мне на ухо:

— Не сгинь там, в этих болотах. Пожалуйста.

Я не ответил. Только поднял руку и погладил её по спине — осторожно, как в детстве, когда ей снился дурной сон.

Сейчас она уже не была ребёнком, но обнимала так же — крепко, с нажимом, будто могла удержать, если захочет.

Так мы стояли неподвижно, прижавшись щека к щеке, и время, казалось, замерло. Воздух был прохладный, пахло пылью с дороги, листвой и еще чем-то домашним. Может быть, её духами, знакомыми с самого детства.

Марина не отпускала меня. Плечи её чуть дрожали, но не от холода, а от чего-то другого, что она не хотела показывать. Я же не торопил ее. Просто стоял и ждал, пока она не отпустит сама.

Спустя несколько долгих секунд она с неохотой ослабила хватку. Сделала полшага назад, посмотрела на меня снизу вверх и, не говоря ни слова, быстро поцеловала в щёку. Легко, но так, что на коже остался едва ощутимый след.

Потом развернулась и направилась к особняку. Быстро, почти торопливо. Пальто развевалось, поднятое потоками воздуха, волосы выбились из косичек. Она так и не обернулась. Ни разу. Просто шла — прямая, решительная.

Я постоял ещё мгновение, глядя ей вслед. Потом открыл заднюю дверь и сел в машину.

Салон был тихий, глухой, пах новой кожей и деревом. Кресло оказалось мягким, с плотной поддержкой под поясницей, обитое тёмной кожей без лишних швов. Я откинулся на спинку, положив ладони на колени.

Спереди, через зеркало заднего вида, на меня взглянул водитель. В глазах — ровное ожидание, ни суеты, ни вопросов.

— Едем, мастер регент? — уточнил он.

— Едем, — ответил я и прикрыл глаза. Веки налились тяжестью, и стало вдруг по-настоящему тихо.

***

Арсентий Сергеевич медленно поднялся с кресла, опираясь ладонью о подлокотник. Движения были сдержанными, точными, как у человека, привыкшего контролировать каждое своё действие, даже находясь в одиночестве.

Он подошёл к окну и, не спеша, двумя пальцами отодвинул край тяжёлой шторы. Тотчас открылся вид на подъездную аллею.

Кортеж уже отъезжал от особняка. Машины одна за другой медленно катились по гравию, почти бесшумно, фары резали утренний свет. На крыше одной из машин едва заметно колыхался флажок.

Арсентий Сергеевич смотрел, не моргая, как будто хотел зафиксировать в памяти этот момент — не из сентиментальности, а скорее для порядка. Затем пробормотал:

— Счастливого пути, Николай.

В голосе прозвучало облегчение пополам с усталостью.

Он на секунду задержался у окна, следя, как машины скрываются за воротами. Потом опустил штору, аккуратно разровнял складку и вернулся к креслу.

Сел, не торопясь, положив руку на подлокотник, закинул ногу на ногу. Лицо оставалось спокойным, но в глубине взгляда мелькнула тень. Коротко. Как неуловимая догадка, что не всё в этой истории так надёжно, как хотелось бы.

Пока всё шло по плану. Договорённости были соблюдены, нужные люди дали добро. Никто не задал лишних вопросов, никто не стал указывать на возраст или неопытность нового регента. На то, что род его ещё слишком молод, чтобы в одиночку удерживать земли.

Все сделали вид, что поверили. А может, им и не нужно было верить — им нужно было получить своё.

У каждого был интерес. И каждый из тех, кто участвовал в продвижении, ожидал выгоды. Не сразу, но вовремя. Николай, с его манерой держаться в стороне, с его привычкой жить отдельно от системы, подходил для этого как нельзя лучше. От него требовалось лишь одно: не мешать.

Если он просто останется собой, если не начнёт лезть туда, куда не следует — всё сложится. Все получат то, чего хотели. Или почти все.

Арсентий Сергеевич провёл ладонью по подбородку, откинулся в кресле и нажал на встроенную кнопку у стола. Почти сразу в дверях появился слуга.

— Голубчик, принеси-ка мне чаю, — негромко сказал хозяин особняка.

Глава 5 Дорога

Кортеж летел по дороге так, будто за нами гнались черти. Машина мягко вписывалась в повороты, но скорость была такая, что иногда появлялось то странное ощущение, когда разум говорит: «Всё под контролем», но тело кричит: «Притормози, пока жив!»

Я с опаской покосился на дорогу как раз в тот момент, когда водитель лёгким движением руля уверенно обогнул многотонный тяжеловоз, который перевозил бревна на открытой платформе, нырнул между отбойниками и вырулил обратно на главную дорогу. Машина даже не дрогнула.

— Будьте спокойны, мастер регент, — сказал он негромко, не отрывая взгляда от трассы. Голос у него был ровный, сдержанный, как у человека, который уже привык, что рядом с ним часто волнуются.

— Надеюсь, — усмехнулся я, чуть короче, чем обычно. Я пытался скрыть страх, но мой голос предательски дрогнул. — Потому как другого регента вам найти будет не так просто.

Он кивнул, не собираясь оспаривать мои слова:

— Тут вы правы. У нас выбора нет. Нам Великий князь позарез нужен. А вы, мастер, по крови родич. Это главное. А что молодой — так дело наживное. Опыта наберётесь.

— Я не Великий князь, — отозвался я больше по инерции, чем из желания спорить.

В моем голосе не было раздражения, но и желания поддерживать беседу я особо не выражал. Хотя в глубине сознания промелькнула мысль: уж больно разговорчив у нас водитель. И позволяет себе чуть больше, чем принято. Впрочем, я сейчас не в столице. А до княжества путь неблизкий. Может, в Северске именно так и заведено.

Водитель махнул рукой, давая понять, что это всё мелочи и простодушно продолжил:

— Что регент, что Великий князь — мне всё едино. Я человек простой. Мне важно, чтобы был тот, кто за землю отвечает. Без хозяина на земле начинается сумятица. А у нас и так всё на нитке держится. Люди не знают, к кому идти, за кем слово последнее. Так и до анархии с хаосом недалеко.

Я взглянул на него внимательнее. Он говорил спокойно, без нажима. Не как тот, кто хочет втереться в доверие, а как человек, который просто высказывает то, что думает. Может, и правда ему всё равно, кто сидит в кресле князя — лишь бы не пустовало.

— Думаете, я подойду? — спросил я тихо, скорее для себя.

— А вы не думайте, — ответил он. — Просто делайте. Подойдёт или нет — это не сразу видно. Но если человек встал на место, его время проверит, а жизнь все расставит по местам. Не разговоры, не родословная, не указ имперский после человека не остается. Остаются дела.

Машина мягко взяла очередной поворот. За окнами потянулись темнеющие деревья. Небо клонилось к вечернему, и дорога стала чуть уже, старее, с трещинами и краями, заросшими мхом.

— А как же Совет? — спросил я с лёгкой улыбкой. Вопрос был больше проверочным, чем спорным.

Водитель не сразу понял, к чему я клоню. Потом глянул в зеркало заднего вида и пожал плечами.

— А что Совет? — голос у него был удивлённо-простой, будто я спросил что-то очевидное. — В Совете пара десятков человек. Как им до единого мнения договориться? У каждого свой интерес, свои люди, свои представления о правильном. Один за старину держится, другой — за промышленность. Один про мастеровых печётся, другой о дорогах переживает. Третий думает, как бы купеческие интересы протолкнуть. Все вроде за общее дело ратуют, но каждый тянет в свою сторону. А так к согласию не быстро придёшь.

Он замолчал на секунду, а потом добавил уже спокойнее, но с тенью убеждённости:

— Решать один человек должен. На то мы и Империя.

Я покачал головой.

— Вот только не просто так почти сто лет назад Император отдал часть полномочий Государственной думе, — отозвался я, стараясь, чтобы голос не звучал как лекция. — И Совет княжества создаётся не для красоты. А чтобы уравновешивать власть. Чтобы решения принимались не по воле одного, а с учетом разных сословий. И мы не скатились к тому, от чего когда-то ушли.

Водитель хмыкнул, не язвительно, скорее с оттенком привычного несогласия:

— Это вы, мастер, из книг всё берете. Из тех, где бумага тонкая и шрифт мелкий. Я таких даже в руках не держал. Не по уму мне учебники, да и не по нужде. Я человек маленький. Поэтому говорю, как есть.

Он выровнял руль, обогнал тихо ползущий микроавтобус и снова заговорил всё тем же ровным голосом:

— Но, мастер регент, я давно на этом свете живу. И вижу, что, когда десять человек пытаются к согласию прийти, дело стоит. Потому как один боится, другой тянет, третий не понял, а четвёртому выгодно, чтобы ничего не вышло. А когда один отвечает, тогда всё ясно становится. Коли сделал, то отвечай в случае чего, перед людьми, перед Империей, перед Небом. А если уж совсем загордился, заигрался — не беда. Дойдёт до самого Императора, глядишь, и приедут к князю кустодии. Без пафоса, без предупреждения.

Он замолчал. Только пальцы чуть крепче сжали руль. А я заметил в зеркале, как у него на миг блеснули глаза. Не весело, и не злорадно, а как у человека, который знает, о чём говорит.

— А там и до острога недалеко, — добавил он уже тише, как будто фраза сама слетела с губ. Просто чтобы закончить мысль.

Я чуть подался вперёд, привалившись локтем к подлокотнику, и, не отводя взгляда от дороги, тихо произнёс:

— Логично.

С этим спорить было не с руки.

По действующему укладу, Империя оставалась парламентской монархией. Власть Императора была уравновешена институтами, и Совет в каждом княжестве формировался на основе представительного принципа. Члены Совета избирались из разных сословий: от аристократов и крупных землевладельцев до мастеровых, городских гильдий, помещиков, старост деревень и даже торговых объединений. Каждому слою отводилось место, и считалось, что в этом равновесии — сила Империи. Что власть становится честной, когда за одним столом сидят и вельможа, и кузнец, и земледелец, и владелец мельницы.

Так было на бумаге. В учебниках, в речах присяг и в докладах на приёмах.

На деле же, между этими слоями редко бывало согласие. Кто-то вставал за традиции, кто-то — за удобство и доход. Один голос знал цену зерну, другой — магии, третий — железу и налогам. И каждый считал, что понимает лучше других, как жить дальше. Потому и Совет редко становился настоящей опорой или угрозой для князя. Скорее — ширмой, которой можно было прикрываться, не теряя при этом реальной власти.

— Право крови ведь не просто так было введено, — произнёс вдруг водитель, вслух продолжив мои собственные мысли.

И покосился на меня в зеркало. Лицо его оставалось невозмутимым, а взгляд стал немного внимательнее обычного.

— Особенно у нас. Северское княжество особенное, — добавил он. — Со своим укладом. Со своим духом. Там долго не продержится тот, кто пришёл со стороны. Земля у нас непростая. И люди такие же. Если не примут сразу, не поверят, то и заставить себя слушать не получится. Кланяться будут, улыбаться и поддакивать, а вот слышать не станут. У нас по-другому всё. Не как в столице. Ежели сможете показать люду, что за правоту ратуете, то за вас каждый живота не пожалеет.

Он снова глянул на меня, и в его взгляде не увидел я ни угрозы, ни тени сомнения. Как будто он предупреждал меня не из чувства долга, а по-свойски, по-человечески.

Я хотел было сказать, что для местных я и есть чужак. Что для них я не князь, не регент, а присланный из столицы молодой мальчишка в дорогом пиджаке и с модной прической. Что ни имени моего, ни рода, ни поступков никто там не знает. Что на таких обычно смотрят настороженно, и доверия не будет еще долго. Но промолчал.

Не потому, что боялся спора, а потому что и сам всё это понимал. Лучше молча принять и идти своим шагом, чем оправдываться заранее.

Водитель, как будто почувствовав, что я не отвечу, больше ничего не сказал. Только чуть прибавил скорости, и кортеж понёсся дальше, оставляя за спиной окраины столицы.

Шоссе вытянулось вперед, ровное, под утренним светом. Машина шла плавно, уверенно. А я смотрел в окно, где город медленно отступал. Камень сменялся полем, рекламные щиты — пустыми перекрёстками. И где-то там, за горизонтом, начиналась земля, которая теперь была под моей ответственностью. Хотел я того или нет.

***

Машина проехала мимо знака «Добро пожаловать в Северское княжество» уже затемно. Дорога шла сквозь темноту, освещаемую только светом фар. По встречной полосе не проехало ни одной машины. От города до границы я насчитал только пяток деревень. Они казались словно случайно разбросанными, и о каждой деревушке давали знать только таблички у дороги, несколько скромных домов да пара фонарных столбов.

— Не густо у вас с населёнными пунктами, — заметил я, когда машина наконец пересекла в черту города. Асфальт сменился булыжником, а по обе стороны дороги потянулись дома, в окнах в которых ещё горел свет.

Мои слова водителя немного удивили. Он глянул на меня в зеркало заднего вида и спокойно ответил:

— А зачем им быть вдоль дороги? Люди у нас не такие, как в столице. Тут всяк старается убраться подальше от шума, да поближе к своей земле. К роднику, к лесу, к тем местам, где деды жили. К корням. А дорога — это суета ненужная. То проезжие, то чиновники, то лихие люди. Всё это только жить мешает.

Я кивнул. В простых словах водителя чувствовалась правда.

— А расскажете мне про город? — поинтересовался я, когда за окнами появились первые уличные фонари и таблички с названиями улиц.

— Расскажу, — отозвался водитель, не раздумывая. — Отчего не рассказать?

Он замолчал на миг, собираясь с мыслями, а потом заговорил — неторопливо, как человек, решивший поделиться чем-то очень важным:

— Княжество было основано ещё при Императоре Петре. Тогда всё это были дикие земли. Леса, болота да речушки. Люди сюда не шибко шли. А потом первопроходцы здесь крепость построили, да несколько фортов вокруг. Простенькие, из дерева. Чтобы держать рубеж от басурман, от набегов. Говорят, первые бойцы тут первым делом тренировали силовой доспех на себе днями носить. Всё ждали, что нападут.

Он замолчал, перевёл дыхание, а потом продолжил уже спокойнее:

— А как рубеж закрепили, то потянулись простые люди. Кто с семьями, кто один, кто в поисках земли, кто в бегах от чего-то. Так и вырос Северск. Вокруг крепости сначала деревни были, потом дома слепили поближе, лавки открыли, кузницы, постоялые дворы. Городом его назвали лет через тридцать после основания. — Он снова глянул на меня в зеркало: — Город наш тихий, неказистый, но с характером. Люди здесь осторожные. Долго к чужакам присматриваются. Но если поймут, что ты пообжился и принял местные правила, тогда уже как к родному станут относится. Главное им не врать и не спешить. Тут такое не любят.

Я молча кивнул. За окнами в слабом свете фонарей уже начали мелькать узкие улочки, вывески на старых лавках, окна с простыми занавесками и редкие прохожие, которые неторопливо прогуливались по тротуарам.

И это показалось мне куда честнее, чем аплодисменты раненому человеку, который чудом спасся от медведя. Отчего-то я снова вспомнил спасенную девушку в белом платье. И от этих воспоминаний невольно поморщился. И в который раз подумал, что не мог ее придумать. Быть может, все было куда проще: девицу хотели обидеть, а ей удалось сбежать. И после того, как я ей помог, она просто спряталась. Оставалось лишь надеяться, что теперь с ней все в порядке.

Я молча смотрел в окно, облокотившись на подлокотник и позволив глазам скользить по улицам, мимо которых меня неспешно везла машина. Невысокие дома с аккуратными ставнями и тусклым светом в окнах проплывали в полной тишине.

Вывески заведений не светились. Ни одной яркой витрины, никаких скандальных афиш. Даже фонари горели как-то приглушенно, как будто экономили свет. На тротуарах, выложенных старой добротной брусчаткой, неспешно прогуливались небольшие компании. Кто-то тихо, почти приглушённо смеялся, не желая потревожить ночь, в проулках проезжали редкие раритетные машины, попавшие сюда словно из прошлого века.

Я машинально отметил, что городовых здесь почти не видно. Ни патрулей тебе, ни дежурных у поворотов. Возможно, потому что мы ехали по «белой» части города, в которой не жили простолюдины. А может, потому что тут просто всё иначе устроено.

— Город поделен на три района, — объяснил водитель, не глядя на меня. — Белая сторона, Городище и Портовая окраина.

Я чуть нахмурился, уловив в этих названиях нечто странное. Обычно в любом административном центре, будь то столица губернии или уезд, обязательно был промышленный район. Иногда его называли по имени мануфактуры или хозяина, реже просто — Промышленный, Мануфактурный. Здесь же было иначе.

Я пригляделся в окно внимательнее в поисках рядов высоких труб, кирпичных корпусов заводов, контор с яркими вывесками. Но ничего подобного там не увидел.

— А мануфактуры? — уточнил я. — Они все за городом?

Видимо, я спросил что-то совсем неожиданное, потому что водитель хмыкнул и покачал головой.

— Нет у нас никаких мануфактур, — отозвался он. — Зачем они здесь? У нас лес, да река с рыбой. Вот этим и живём. Лес пилим, рыбу ловим. А дельцам да мануфактурщикам здесь не рады.

Я от изумления даже приоткрыл рот. Мысль о том, что при обилии леса здесь никто не занимается глубокой переработкой древесины, показалась мне абсурдной. Ни лесопилок, ни мебельных мануфактур, ни бумажных фабрик. Это было… странно. Даже слишком. В Империи почти не осталось мест, где до сих пор жили «по старинке». Где не торопились обзаводиться современным оборудованием, не выстраивали экономику на техническом прогрессе.

За окнами проскользнуло старое здание с гербом, над которым медленно покачивался на ветру фонарь, и я вдруг понял, что Северск так и не стал частью громкой цивилизованной Империи. Он остался в своём собственном времени.

Машина тем временем мягко вырулила на кованый мост. Внизу протекала широкая река, тёмная, с едва уловимыми бликами от фонарей. И едва мы пересекли мост, водитель пояснил:

— Это Городище. Здесь в основном кузнецы живут, да мастеровые. Мелкие ремесленники, ткачи, гончары, плотники. Кто сам себе хозяин. У кого мастерская под собственным домом или же рядом с ним.

Я выглянул в окно — и правда. Дома здесь стояли плотнее, у некоторых из них имелись пристрои, выложенные из камня. В глаза бросались массивные ставни. В одном и таких пристроев, через широкое окно, я увидел огонь в раскаленном горне, рядом с ним мелькал человек в кожаном фартуке. Да, фабрик здесь не водилось, но зато чувствовалась простая жизнь, которая заключалась в стуке молотов, скрипах станков и запахе дыма.

— А Портовая сторона — это, я так понимаю, порт и прилегающие к нему улицы? — предположил я.

Водитель кивнул:

— Верно, мастер. Причал, склады, рыбный рынок, закусочные. Правда, причал уже обветшал, да ремонта требует. Там шумнее. И народ поразношерстнее. Те, что с воды приходят, они люди простые, но не всегда правильные. В Портовом с ними разговор короткий.

Он замолчал, а я всё ещё смотрел в окно, где за сплошными фасадами чувствовалась жизнь — не витринная, не показная, а настоящая.

— А много ли человек в городе живёт? — спросил я, всё ещё глядя в окно, где за стеклом мелькали редкие прохожие да тени от фонарей.

— Человек? — переспросил водитель.

— Ну да, — удивился я. — Кого же ещё?

Он усмехнулся самым уголком рта, будто услышал в моих словах какую-то наивность. Помолчал пару секунд и всё же ответил:

— Людей тысяч семьдесят, — сказал он спокойно, но как-то подчеркнуто выделил слово «людей», вкладывая в него какой-то особый смысл, мне пока непонятный. — А всего в княжестве — тысяч пятьсот, может даже с «хвостом». Большая часть живет в деревнях, на хуторах, в поместьях. В город идут только те, кому это для чего-то нужно. Да и то ненадолго.

Я молча кивнул. Семьдесят тысяч — это немного, особенно для административного центра. В столице с таким населением и район не заполнишь, а тут целый город. И мне вдруг стало понятно, отчего улицы здесь пусты даже в вечерний час. Отчего нет привычной столичной суеты, плотного потока машин.

— В городе живёт ровно столько, сколько нужно, — продолжил водитель. — Чтобы власти столичные не посчитали княжество выморочным и не присоединили к соседнему. А так душа у местных в деревне. В доме, где печка топится, а не батарея шумит. Где растет трава у порога, а в колодце холодная вкусная вода.

Я чуть усмехнулся и протянул, уже скорее про себя:

— Вот оно что… Тогда понятно, почему на улицах так мало народа.

Водитель, не оборачиваясь, кивнул. Машина мягко ехала дальше, по узкой улице, вдоль которой старые дома чередовались с низкими лавками и мастерскими. За окнами плыла успокаивающая тишина.

Тем временем мы незаметно выехали за город. Последние домики остались за спиной, огни стали реже, а за окном снова потянулся лес. Густой, плотный, будто специально подступивший к самой дороге, чтобы напомнить, что здесь, за пределами городской черты, начинается уже совсем другая жизнь.

Я поинтересовался:

— Куда мы?

Водитель не обернулся. Только чуть скосил глаза в зеркало и спокойно ответил:

— Известно куда. В семейное поместье Великого князя.

Я переспросил, чуть нахмурившись:

— Поместье? Я думал, меня поселят в городской квартире. Поближе к управе. Чтобы, как говорится, быть на месте.

Он пожал плечами:

— Как решите, княже, так и будет. Никто вас силой в поместье держать не станет. Но по обычаю сперва вы должны там побыть. Пожить хотя бы немного. Осесть, стало быть. А прежде всего пройти обряд Синода.

Я насторожился:

— Обряд?

— Обычный, — успокоил водитель. — Ничего страшного. Просто традиция. Хоть у вас и есть бумаги, и кровь великокняжеская, но без обряда не положено. У нас это важно. Так повелось. Без благословения вас ни к Совету, ни к управлению не подпустят. И печать не выдадут.

Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе чувствовалась твёрдость. Я чуть откинулся на спинку сиденья, вглядываясь в темнеющую чащу за стеклом. Нахмурился. Обычай проверки крови был сегодня почти забыт. В большинстве княжеств от него давно отказались, поскольку в нём попросту не было нужды. Теперь всё подтверждалось зачарованными документами, гербовыми грамотами и отпечатками силы, зафиксированными в магической канцелярии. Их было невозможно подделать. Но здесь, в Северске, всё было по-старому. Или как принято говорить, «по покону».

Я тихо вздохнул. Обряд так обряд. Скрывать мне было нечего. Я знал, кем являюсь по крови. И пусть усопший князь был мне очень дальним родственником, но связь между нами все же имелась.

Я откинулся на спинку мягкого диванчика. Подголовник пах чем-то еловым, в окне мерцал лес, выныривая из темноты кронами, отливавшими серебром в свете фар.

— Здесь недалеко, — не оборачиваясь, спокойно сказал водитель. — За полчаса домчим. Усадьба старинная, с садом, террасой и камином. Вам понравится.

Я не ответил. Просто продолжил смотреть в окно.

Водитель был прав, и спустя двадцать минут кортеж свернул с шоссе. Мы поехали по петляющей дороге, что вела сквозь лес. И в какой-то момент деревья расступились, открыв вид на каменную ограду.

Ещё через минут десять из темноты вынырнули высокие, кованые ворота с потемневшими от времени створками. Над аркой виднелся герб, выложенный каменной мозаикой: щит с перекрещенными дубовыми листьями и массивной головой медведя. Старый родовой знак великокняжеской семьи. Простой и упрямый. Без изысков, всем своим видом как будто говорящий: «Мы здесь давно. И никуда не уйдём».

Свет фонарей падал на камень, придавая ему мягкий янтарный оттенок. Мы проехали через арку, свернули во внутренний двор и остановились у крыльца.

Водитель молча вышел, обошёл авто, открыл мою дверь.

— Приехали, мастер, — сказал он и, как мне показалось, с облегчением выдохнул.

Я кивнул, поблагодарил и выбрался из салона.

Холодный воздух ударил в лицо. Пахло влажной землёй, хвоей, старым камнем.

Поместье Великого князя действительно выглядело основательно. Фасад был сложен из гладкого, округлого светло-серого камня, с редкими вкраплениями тёмных жил. Камень явно местный, тёплый, пористый, но при этом крепкий. Его укладывали плотно, без лишней отделки, создавая впечатление, будто дом здесь сам вырос из лесной земли. В солнечную погоду он наверняка отливал серебром. От фундамента и до ската крыши тянулся широкий дымоход, камни в кладке которого были крупнее. Они делили фасад на две почти симметричные части, придавая зданию строгую основательность.

Большие окна особняка были заключены в деревянные рамы тёплого медового цвета. Древесина была обработана маслом, но не лакирована, и на солнце, вероятно, чуть золотилась. Сейчас стекла отражали мягкий свет дворовых фонарей.

На углу крыльца приютился низкий каменный фонарь. Строение выглядело надежным, и мне вдруг показалось, что дом этот ждет меня. Будто мне здесь самое место.

У входа тянулась широкая терраса с навесом на крепких деревянных столбах, с вырезанными вручную перилами, украшенными лаконичным, но аккуратным орнаментом. Резьба была старой, местами потемневшей, но ухоженной. Доски пола были чуть потёртыми от времени, но не скрипели, а только тихо отзывались под ногами.

У стены стояла пара простых кресел, сбитых из толстой древесины. Одно кресло слегка накренилось, и видно было, что в нём кто-то часто сидел, проводя здесь вечера в молчании или за неспешным разговором. На столике между кресел расположился старый жестяной фонарь, в котором едва теплился огонь.

На террасе нас уже ожидали люди. Очевидно, княжеская дружина. Только на привычных бойцов они не были похожи. Вместо привычных строгих костюмов эти люди были облачены в странные, обшитые по краям мехом тонкие куртки, похожие на охотничьи, из выделанной тёмной кожи. Широкие, чуть укороченные штаны были заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи. Всё выглядело удобным, не сковывающими движения.

Некоторые из бойцов носили длинные волосы, заплетённые в косы или убранные кожаными шнурами. На шеях у нескольких дружинников висели ожерелья из костей, зубов или обломков рога. И только гербовые нашивки семьи с тем самым щитом, дубовыми листьями и головой медведя подсказывали, что это не просто охотники, а дружинники дома. Люди, присягнувшие семье.

Я открыл было рот и хотел с иронией уточнить, что за карнавал устроили в честь моего прибытия — уж больно нарочито всё выглядело: и терраса с вырезными перилами, и молчаливые воины в мехах и ожерельях, будто сошедшие со страниц древних летописей. Но не успел.

Водитель вдруг шагнул вперёд, выпрямился, и склонил голову в знак приветствия.

— Добро пожаловать домой, мастер Медведев. Меня зовут Владимир Морозов. Я воевода вашей дружины.

Я замер, не сразу осмыслив услышанное. Воевода? Ведь всё это время я воспринимал его просто как водителя, говорливого, но понятного. А он оказался одним из ключевых людей княжества.

Морозов тем временем обвёл рукой собравшихся:

— Это ваша дружина. Я познакомлю вас с ними чуть позже. А сейчас прошу за мной. Представители Синода уже ждут вас.

Он развернулся и пошёл вверх по широким ступеням. Остальные дружинники расступились без слов, с легкими кивками приветствия.

Я задержался на долю секунды, потом тронулся следом. Поднявшись на крыльцо, я наклонился ближе к Морозову и, убедившись, что рядом никто не слушает, тихо спросил:

— Неужто сам воевода решил привезти регента в княжество?

Он не сразу ответил. Только шагнул через порог, а потом, не глядя на меня, произнёс серьёзно, даже чуть жёстко:

— Я не мог доверить это никому. Слишком многое поставлено на карту.

Я хотел было усмехнуться и пошутить, мол, не такой уж я и ценный груз. Но отчего-то не стал. Просто промолчал.

Мы вошли в холл. Свет здесь был мягким, рассеянным — его давали редкие светильники, закреплённые на стенах и под самым потолком.

Помещение оказалось просторным. С высокими потолками и открытыми балками из тёмного дерева, покрытого маслом до глухого, почти чернильного оттенка. Между балками прятались старинные крепления, в которых когда-то, возможно, висели на цепях светильники тяжелые люстры.

Пол был набран из широких, плотно подогнанных друг к другу дубовых досок. Местами древесина потрескалась, рассохлась, но доски оставались надёжными. Сразу у входа виднелась крутая лестница из тёмного дерева, ведущая на открытую галерею второго этажа. Ее ограждали перила из того же потемневшего дуба.

Я с интересом осмотрелся. Первым, что бросилось в глаза, был камин, сложенный из крупного серого камня. Он занимал почти всю торцевую стену напротив входа. Портал у него был высокий, почти в человеческий рост, с массивной дубовой полкой наверху. На ней были видны следы от долота и пятна старых сучков. Над камином висел герб семьи.

У самого камина стояла пара массивных кресел с высокими спинками с и подлокотниками в виде медвежьих лап. Между ними расположился приземистый резной столик, на котором стояла керамическая лампа и светила желтым приглушённым светом.

В центре комнаты стоял длинный деревянный стол без скатерти. Тяжёлый, на широких ножках, с застарелыми вмятинами и потёртостями. Вокруг расположилось несколько кресел с прямыми спинками, обитыми грубой, тёплой шерстью. Сиденья были чуть продавлены.

Я машинально вынул из кармана телефон. Посмотрел на экран, повертел аппарат в руке. На дисплее горело предупреждение: «Сети нет». Морозов, стоявший неподалёку, шагнул ближе:

— Представители Синода уже ждут вас в кабинете, — спокойно сообщил он. — Идёмте.

Он повернулся и неторопливо пошёл через гостиную. Я убрал телефон в карман и двинулся следом. Дерево под ногами отзывалось едва заметным скрипом.

Чтобы разрядить паузу, я сказал:

— Красивое поместье.

Морозов не обернулся, но ответил:

— Этому дому очень много лет, мастер. С тех пор здесь почти ничего не менялось. Ни планировка, ни фасады, ни внутреннее убранство.

— Почему? — поинтересовался я.

Морозов не сразу ответил. Только, проходя мимо старинного шкафа с коваными петлями, чуть замедлил шаг и сказал:

— Таковы традиции. Мы следуем им не из упрямства. Это уважение к предкам. К тем, кто основал это княжество. Кто мы без памяти о них?

— Жаль, что связи здесь нет, — пробормотал я, снова вынимая из кармана телефон.

Экран по-прежнему показывал всё ту же картину: ни одной полоски сигнала. Будто я оказался не просто в другом городе, а где-то за пределами привычного цивилизованного мира. Телефон вдруг стал бесполезной пластиковой игрушкой.

— На первом этаже, в кабинете, есть стационарный телефон, — спокойно отозвался Морозов. — А если сильно нужно, на втором связь ловит. Правда, слабовато и только в трех местах. У окна в северной комнате, в хозяйской спальне и на лестничной площадке.

Я удивлённо поднял брови:

— Почему?

Морозов пожал плечами, будто речь шла не о чём-то серьёзном, а о погоде:

— Вышек мало, на всё княжество всего пара штук. Операторы, вроде, пытались ставить магические усилители. Даже привозили оборудование. Но, как ни старались, работают они здесь из рук вон плохо. То сигнал пропадает, то искажается. Говорят, лес мешает. Густой очень. А может, и не лес. Тут ведь… свои особенности. Скоро и сами поймете, Николай Арсентьевич.

Я ничего не ответил. Просто убрал телефон обратно в карман. Было в этом что-то странное и одновременно закономерное. Как будто само место противилось внешней суете и прогрессу.

Мы остановились у одной из дверей с тёмной латунной ручкой с едва заметным узором по краю. Морозов открыл её и, чуть склонив голову, указал внутрь.

— Прошу, мастер Медведев. Вас уже ждут.

Глава 6. Обряд

В полутемном кабинете у прямоугольного стола сидели трое мужчин в белых рясах. Немолодые, чуть сутулые, с и усталыми лицами, словно бы они уже долго ждали, пока регент прибудет в поместье. Один из синодников неспешно перелистывал страницы книги, двое других о чем-то вполголоса переговаривались.

Как только двери кабинет окрылись, все трое оживились. Один из жрецов, тот, что сидел посередине, чуть склонил голову и спокойно сказал:

— Мир дому вашему, мастер Медведев.

— Добрый вечер, — ответил я.

На секунду повисла тишина. Морозов жестом пригласил меня пройти в кабинет. Что я и сделал, оставив воеводу у двери. Взглянул на стол, в центре которого стояла широкая металлическая чаша с выгравированными по ободу знаками. Металл поблёскивал в мягком свете стоявшей сбоку лампы, отчего чаша казалась старой, потемневшей от времени. Она была до краёв наполнена водой.

Я встал напротив жрецов, выпрямившись, как того требовала обстановка.

— Николай Арсентьевич Медведев. Волею закона и крови вы претендуете на право стать регентом Северска. Но только Память рода может подтвердить или отвергнуть ваше притязание, — чуть хриплым голосом произнес один из синодников. Седые волосы его были зачесаны назад.

Я молчал, не зная, что нужно говорить в подобных обстоятельствах.

— Подайте руку, мастер, — тихо, но чётко велел жрец.

Я протянул ему ладонь. Жест получился немного напряжённым, хотя виду я старался не подавать. Я просто не любил, когда ко мне прикасаются посторонние люди. Особенно в ритуальных целях.

Жрец взял мою руку, неожиданно сильно сжал ее. Его пальцы были сухими, крепкими, как у плотника или кузнеца, а не у того, кто проводит дни напролет за молитвами. В руке жреца блеснул нож, а затем он резким движением провёл его острием по моей ладони. остриём ножа. Я едва заметно поморщился. Боль была терпимой, но резкой, будто холодная вода резко коснулась кожи. Из пореза сразу выступило красное. Я сжал ладонь, и несколько капель скатились с ладони и упали в чашу, оставив в ней тонкий след.

Вода в чаше дрогнула. Секунду ничего не происходило, но потом жидкость вспыхнула мягким серебром, начала мерцать, как ртуть под солнечным светом, хотя в комнате не было ни солнца, ни окон.

— Опустите руку в чашу, мастер, — продолжил синодник, не поднимая на меня глаз. — Так мы узнаем, кто перед нами. А вы поймете, кем были ваши предки. И кем можете стать вы.

Голос его звучал буднично, как будто речь шла не о дальнейшей судьбе, а о чем-то малозначительном. Передаче книги по наследству, например. Я ещё раз взглянул на свою руку, а затем молча кивнул и опустил пальцы в воду. И вдруг мир качнулся.

Воздух в комнате сгустился, а меня неожиданно подхватил порыв ветра. Чьи-то невидимые ладони мягко, но уверенно приподняли меня и унесли вверх. Воздух зашумел в ушах, земля стремительно удалялась.

Я увидел княжество с высоты. Как будто кто-то развернул передо мной живую магическую карту. Подо мной растянулись массивы густых, тёмно-зелёных лесов, между которыми, блестя, струились голубые ленты рек и зеркальные чаши озёр. А на севере чернели пятна болот. Там была граница со Скандинавской Империей.

Редкие деревни, прижатые к земле, укрывались среди деревьев — крохотные пятна скошенных крыш, дымящих печных труб, тонкие нити дорог, теряющихся в чащах. Где-то вдалеке широкая река отсекала Северск от соседних княжеств. У самого берега стояла одинокая избушка, крохотная, словно детская игрушка. А чуть дальше, в лесу, я заметил огромный, раскидистый старый дуб. И мне показалось, что его ветвях на секунду мелькнула большая, смутная тень, почти звериная.

А в самом центре всего, окружённый лесами, реками и тишиной, стоял Северск. Тихий, собранный, как узел на шее родового платка.

И тогда ветер прошептал:

«Ты должен сохранить это. Следовать традициям предков».

И я хотел было спросить: «Что значит сохранить? Кого? От кого?» Но не успел.

Ветер снова схватил меня и резко швырнул вниз. Мир качнулся, как на волне, и всё потемнело. Пространство сжалось. Воздух стал вязким, глухим, тяжелым.

Я оказался на земле. На пороге руин поместья. Повсюду были разбросаны крупные камни, они казались кем-то вырванными из земли. Крыша дома провалилась, обнажив почерневшие, обгоревшие ребра стропил. Черепица валялась под ногами. Я осмотрел себя. Одежда на мне была порвана, руки испачканы в чем-то красном, липком.

Я сделал шаг, и услышал, как под подошвой хрустнуло стекло. Всмотрелся за ограду.

Вдали пылал лес. Черный дым тянулся к небу, стремясь закрыть собой весь свет. Горячий воздух обжигал горло. Дышать стало трудно.

За клубами дыма, на самом краю видимости, проступали странные силуэты, лишь отдалённо похожие на людей. Они стояли и молча смотрели, ожидая чего-то. И в их напряженной неподвижности было что-то тревожное. Не враждебное, а скорее по-детски растерянное.

Небо тем временем сжималось. Чёрные, неровные тучи медленно, но неотвратимо надвигались с запада.

Я повернулся туда, где должен был находиться город. И замер.

Над линией горизонта высились десятки кирпичных мануфактурных труб, из которых поднимался густой дым. Но он не тянулся ввысь, а изгибался и стелился по земле. Где-то вдалеке гудели машины. Светились окна, блестели ленты новых дорог. Слышался шум стройки. Это был уже не Северск.

— Мастер Медведев…

Голос жреца пробивался будто сквозь толщу воды. Он был приглушённый, но настойчивый, и с каждой секундой становился всё яснее, вытаскивая меня из лап наваждения, как за нитку вытаскивают пакетик чая из кипятка.

Я замотал головой, будто пытаясь стряхнуть липкую пелену сна. Картина пожара, рухнувшего поместья и чернеющего неба исчезла, растворилась. Перед глазами снова был кабинет.

Всё встало на свои места.

Я по-прежнему находился у стола, вокруг меня располагались все те же трое жрецов в белых рясах. Их лица были напряжёнными. Один, тот, что сидел справа, всё ещё держал мою ладонь. От его кожи шли слабые, едва видимые белые искорки целительной магии. Она ползла по моей коже, оставляя лёгкое покалывание и ощущение прохлады.

— Мастер Медведев, с вами всё хорошо? — спросил он, с беспокойством глядя мне в лицо.

Я глубоко вдохнул, убедившись, что воздух в лёгких настоящий, без запаха дыма и гари. Затем кивнул:

— Да. Я в порядке.

Голос был хриплым, но ровным. Я слегка наклонился вперёд, утратив на мгновение ощущение равновесия. Всё вокруг оставалось на своих местах: кабинет, жрецы, мягкий свет ламп. Морок спал, оставив только ощущение какой-то напряженной опасности.

Пытаясь собраться, я сделал шаг вперед, и в этот момент почувствовал, как чья-то рука легла мне на плечо.

Я повернул голову и встретился взглядом с Морозовым, стоящим за моей спиной. Он смотрел на меня спокойно, с той же невозмутимостью, к которой я уже привык, но что-то в нём всё же было другим. Мне почудилось, что в глазах его мелькнуло торжество. Как будто он знал: я смог увидеть то, что видеть должен далеко не каждый.

Воевода не задавал вопросов. Он дождался, пока я кивну ему, дав тем самым понять, что падать не собираюсь. И лишь после этого убрал руку и снова отступил на шаг в сторону.

Жрецы переглянулись с явным удивлением. Как люди, которые привыкли к отработанному обряду, где каждый шаг привычен, а исход предсказуем. И вдруг что-то пошло не по схеме.

— Я прошёл обряд? — спросил я, чтобы разрядить повисшее в комнате напряженное молчание. Оно тянулось чуть дольше, чем было нужно, и становилось неловким.

Старший из синодников торопливо произнёс:

— Да, мастер Медведев! Кровь признала вас. Церемония вступления на княжение состоится завтра в здании Совета.

Я едва заметно кивнул в ответ. Голова была тяжёлой, будто наполовину ещё находилась в том, что я видел в чаше.

— Хорошо, — тихо отозвался я.

— Не будем вас отвлекать, — сказал тот же жрец, разглаживая рясу на груди. В голосе чувствовалась вежливая поспешность, желание оставить меня в покое. — До свидания.

— До свидания, — отозвался я рассеянно.

Синодники не стали затягивать прощание. Один за другим они направились к двери. Я же устало подумал, что не отказался бы от чая. Простого черного чая с листиками мяты, которые обычно добавляла Марина. Тело уже подсказывало мне, что день выдался излишне долгим. А вечер был полон чудес, и что-то мне подсказывало, что эти чудеса еще не закончились. Только сейчас я смог спокойно осмотреть хозяйский кабинет. Тот, что на ближайшее время станет для меня рабочим местом.

Он оказался достаточно просторным, но здесь не было излишнего лоска, как в кабинете моего отца, где каждая вещь будто выставлялась напоказ, чтобы напомнить о статусе и власти его хозяина. Здесь же всё было гораздо проще.

Пол был набран из широких досок, потемневших от времени, но натёртых до мягкого матового блеска. В местах, где стояла мебель, древесина стерлась сильнее. Особенно это было заметно под ножками стола и кресел. Рабочий стол стоял у окна. На столешнице не лежало ничего лишнего: набор для письма, несколько бумаг, старый перочинный нож с резной ручкой. Перевернутая рюмка на ножке из темного металла.

Кресло за столом соответствовало общему стилю — оно было массивное, с прямой спинкой, обитое плотной тканью, немного вытертой на подлокотниках. В углу, ближе к стене, стояла старая тёмная от копоти буржуйка. Рядом с ней виднелось металлическое ведро с углём и совок.

Книги занимали почти всю дальнюю стену. Полки были заставлены до самого верха, кое-где тома стояли в два ряда. Некоторые — потертые, с потрескавшимися корешками, другие — новее, аккуратно подписанные. Всё это не напоминало библиотеку, собранную для вида. Скорее рабочую коллекцию.

На стене, над креслом, висела карта княжества, нарисованная когда-то очень давно. Вручную, с тщательным вниманием к каждой мелочи. Бумага пожелтела от времени, кое-где покрылась сетью тонких трещин. Край у неё был обожжён — видно, её когда-то спасали из огня.

Я повернулся к Морозову. Он всё ещё стоял у двери и ждал, что я заговорю.

— Этот обряд… — начал я, не зная, как подобрать слова. Всё, что произошло, было слишком чудным, чтобы объяснить это в двух фразах.

Морозов не двинулся с места, только слегка приподнял подбородок.

— Вода должна была принять кровь и вытолкнуть её на поверхность. — сказал он спокойно. — Именно в этом и заключается обряд.

— Вот только случилось другое, — тихо возразил я.

Я подошёл к окну, отдёрнул в сторону тяжёлую штору. За стеклом царила глубокая, почти вязкая темнота, и в окне не было видно ничего, кроме собственного отражения. Но я знал, что где-то там, за домом, мрачной оградой возвышается лес. Тот самый, что я видел сверху в огне. И в тишине.

— Я видел…

— Вы увидели то, что должны были, — перебил Морозов и сжал кулаки. — Как истинный князь Северска.

— Регент, — негромко поправил я, нахмурившись. — Я здесь до тех пор, пока не объявится настоящий князь. Пока Совет не решит.

Морозов устало усмехнулся, как человек, который знает больше, чем говорит.

— Конечно, — сказал он, но мне показалось, что он согласился лишь чтобы не спорить.

— Где мои покои? — спросил я, чувствуя, как усталость после дороги и проведенного обряда начала брать свое. — Мне бы немного отдохнуть…

Морозов чуть склонил голову, выпрямился и ответил с сдержанной вежливостью:

— Прошу прощения, князь, но я должен ввести вас в курс дел. Есть вещи, о которых вы должны знать сейчас.

Я посмотрел на него и с надеждой уточнил:

— Это не может подождать до завтра?

Он покачал головой.

— Нет, мастер. Надо сегодня. До того, как вы отправитесь отдыхать.

Я тяжело вздохнул. Желание лечь, закрыть глаза и просто побыть в тишине не отпускало. Но Морозов смотрел серьёзно. И по его взгляду было понятно — вопрос вовсе не в том, удобно мне или нет.

Я кивнул и немного обречённо произнес:

— Ладно. Хорошо.

— А потом еще и повечерить можно. Вы ж сегодня ничего не ели, — напомнил воевода

Я хотел было сказать, что не голоден и вполне могу обойтись остатками галетного печенья, которым перекусывал в пути. Однако в животе внезапно заурчало.

Морозов указал рукой на кресло за рабочим столом:

— Присаживайтесь. В ногах, как говорится, правды нет. А разговор предстоит не на пять минут. Кстати, где-то у вашего родича здесь хранилась наливка, — он прошелся по кабинету, и потирая ладони, будто отогревая их. — Берег ее для особых случаев.

Он подошёл к стене, заглянул за тяжёлую штору в углу комнаты. Там, в полумраке, скрывалась узкая полка, аккуратно вмонтированная в нишу. Морозов пощупал там рукой и достал початую бутылку: тяжёлое, немного запаленное стекло, сквозь которое была заметна густая рубиновая жидкость. Свет от лампы мягко проходил сквозь стекло, окрашивая тень на стене в тёплый бордовый тон.

— Достаньте чарки из верхнего ящика, — попросил он, не оборачиваясь, и подошёл к столу.

Я взялся за ручку ящика, и тот на удивление легко поддался с тихим скрипом. Внутри действительно лежали две простые, но добротные стеклянные чарки с толстыми стенками. Поставил их на стол.

Морозов с привычной уверенностью вынул пробку из бутылки, легко, без лишнего шума. Плеснул наливку — не жадничая, но и без излишка. Аромат сразу наполнил воздух — вишня, немного пряностей, еле заметная нота дерева.

Он взял свою чарку, уселся в кресло напротив, поудобнее устроившись, и оперся одной рукой о подлокотник. В комнате стало чуть тише, словно разговор готовился к новому повороту, спокойному, но важному.

— Ваш родственник уважал эту наливку, — сказал Морозов, легко покачивая стекло в руке. — Пьянство порицал, конечно. Но порой позволял себе немного согреться глотком-другим. Особенно после обрядов Синода.

Он взглядом скользнул по моей руке, остановившись на тонкой светлой полоске — свежий след от ножа на ладони.

— Как, например, сегодняшний, — добавил он и чуть приподнял брови. — В нашем княжестве появился молодой князь.

— Регент, — поправил я, без нажима, почти машинально.

Морозов сделал вид, что не услышал. Всё так же спокойно взглянул на меня, затем поднял чарку.

— В честь назначения, — сказал он и сделал глоток.

Я кивнул и выпил вслед за ним. Наливка оказалась крепче, чем ожидалось, но мягкой. В ней чувствовалась немного терпкости и горечи.

— Ваш дядя сделал многое для Северска, — сообщил Морозов, слегка поворачивая в руках тяжелую чарку. Голос его оставался спокойным. — А поверьте: работать здесь очень сложно. Это вам не чин в столице. Это титанический труд.

Стараясь, чтобы слова мои не звучали вызывающе, я заговорил негромко:

— У меня, признаться, небольшой опыт в управлении. Но, если честно, пока сложностей не вижу.

Он не перебивал, ждал. Я продолжил, глядя в сторону карты на стене:

— Княжество живёт на дотации. Промышленности почти нет. По тому, что я видел в городе, производство отсутствует как класс. Всё держится на ремесле, да на частных лавках.

Я перевёл взгляд на Морозова:

— Помещики вряд ли платят в казну такие уж налоги или создают сколько-нибудь значимые рабочие места. Жизнь здесь размеренная, почти неподвижная. И пока не видно, отчего тут можно так уставать.

— В этом и сложность, мастер Медведев, — протянул Морозов, сделав ещё один глоток наливки. Говорил он не торопясь, как человек, который знает, что спешить тут не к месту. — Видите ли, это княжество… непростое. И не стоит пускать сюда разные сетевые лавки и мануфактуры.

Глава 7 Блуждают тени

Он повертел в пальцах чарку и поставил ее на стол.

— Поэтому я и хотел поговорить с вами именно сегодня, пока вы не пообщались с Советом. Потому что Совет будет убеждать вас, что прогресс необходим. Что пора строить мануфактуры, объясняя это благом. И все это будет звучать правильно. Логично. Быть может, вы подумаете, что так действительно будет лучше…

Я чуть подался вперёд:

— И в чём же они неправы? Ваше княжество имеет столько возможностей для роста… — начал я, но Морозов меня перебил.

— Наше княжество, — поправил он назидательно. — Не моё, не их. Теперь оно и ваше тоже. Официально.

Я замолчал. Он сделал паузу, потом продолжил, уже чуть мягче:

— Так уж сложилось, что вы первый наследник, который не воспитывался здесь, в Северске. Вы выросли в столице, среди книг, строгих правил и чётких границ. А здесь всё иначе. Здесь многое существует по своим законам. По старому покону.

Он говорил просто, без нажима. Но в его голосе зазвучал металл.

— Потому многое из того, что я расскажу вам, будет звучать чудно. Может быть, даже сказочно. Но это не значит, что это выдумка или какая-то игра. Это просто Северск. И таким он остаётся уже много поколений.

Воевода встал, неторопливо направился к полке у противоположной стены. Он на мгновение замер, провёл пальцами вдоль корешков книг, будто что-то вспоминая, а потом вытащил из глубины полки толстую тетрадь.

Обложка была кожаная, тёмная, мягкая на вид, с замятой от времени верхней частью. Морозов повернулся, подошёл к столу и бережно положил тетрадь передо мной.

— Ваш дядя делал записи, — тихо сказал он, — чтобы передать знания о Северске тому, кто придет после него. Чтобы вы смогли понять, куда попали, и какой мир теперь вас окружает. Почитайте. Хотя бы немного. Потом поговорим предметно. Так нам станет проще понять друг друга.

Я кивнул и взял тетрадь в руки. Немного помедлив, открыл первую страницу. Бумага внутри была плотная, с желтоватым оттенком. Строчки написаны аккуратным, чуть наклонным почерком.

На первой странице было выведена фраза: «Тому, кто возглавит Северск. И да не познает его сердце хаоса этого мира».

Я провёл пальцем по строчке, проверяя, не сотрется ли она от прикосновения. Хотя и понимал, что чернила давно впитались в бумагу и высохли. И в этих словах чувствовалась надежда. Чувствовалось, что человек, писавший это, свято верил: тот, кто придет после него, поймёт написанное. На мгновение стало неловко от того, что Морозов смотрел на меня так, будто видел перед собой настоящего князя. Не регента. Не случайного парня, которого отец сослал подальше от столицы, чтобы наказать за недостойное поведение.

Я перевернул страницу. На развороте нашелся карандашный рисунок. Сделан он был с большим вниманием к деталям: фигура высокого старика с длинными руками, растрепанной шевелюрой и спутанной бородой, в которой проглядывали листья, сухие веточки и сухая хвоя. Лицо мужчины было узким, словно вырезанным из дерева. Из-под кустистых бровей на меня смотрели черные угольки глаз. Подписи не было, но сбоку шли строки, написанные всё тем же неровным, живым почерком:

«Леший. Хозяин леса. В Северске обитают два представителя этого вида. Территории между ними строго поделены, но иногда возникают споры. Лешим служат лесовики, которые помогают хозяину присматривать за угодьями».

Я Некоторое время я просто смотрел на рисунок, не зная, как реагировать. Появилась странная досада. Может я и городской обыватель, но не настолько наивен, чтобы купиться на подобные шутки. Я разочарованно вздохнул и закрыл тетрадь. А затем холодно взглянул на Морозова и спокойно произнес:

— Очень интересный розыгрыш.

Воевода не улыбнулся. Только чуть наклонил голову, будто ждал, что я скажу что-то подобное. А затем невозмутимо ответил:

— Это не шутки, Николай Арсентьевич. Прозвучит странно, но именно здесь сходятся два мира. Наш, человеческий, и тот, что существовал задолго до людей. Мир тех, кого у нас принято называть нечистью. О них слагают сказки и легенды. Большинство считает их выдуманными, но есть те, кто точно знает: сказочный мир существует. Он ближе, чем кажется.

Я усмехнулся и недовольно выдал:

— Ага, все так. Именно здесь сказка становится былью.

— Так и есть, — подтвердил мужчина и кивнул в сторону окна. — Взгляните сами.

Я нехотя поднялся с кресла и подошёл к окну. Не потому, что надеялся увидеть нечто необычное — скорее наоборот: хотел убедиться, что всё это глупая шутка, и потому беседу можно спокойно закончить и, наконец, уйти отдыхать.

Я сдвинул штору, наклонился ближе к стеклу и сощурился, вглядываясь в темноту.

И отпрянул, едва не вскрикнув.

На лужайке, в неверном свете фонаря, действительно что-то было. По траве вышагивали полупрозрачные силуэты, очень похожие на каких-то чудных зверей. Они то проявлялись, словно из тумана, то исчезали, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание, будто воздух в тех местах становился плотнее. Некоторые были похожи на оленей, но с тонкими, вытянутыми мордами и странно изогнутыми рогами. Другие походили на птиц, но с плавающими контурами крыльев. И почему-то все это не напоминало шоу. Всё происходящее было слишком тихим и естественным, и мне казалось, что эти существа были здесь всегда.

— Это духи леса, — спокойно пояснил Морозов, оставаясь сидеть в кресле. — Они любопытные. И любят сплетничать. Прознали, что в доме появился новый князь. Вот и пришли поглядеть.

Я не обернулся, и ещё долго смотрел в окно, пока не сказал сипло, почти шёпотом:

— Это фокусы. Такого не бывает.

Но в тот же миг возле стекла появилось что-то светлое. Я инстинктивно отступил на полшага.

Снаружи, прямо на уровне моего взгляда, зависла… бабочка. Только когда она развернулась, стало ясно: это не насекомое, а небольшая полупрозрачная белка. У неё были крылья, тонкие, как у летучей мыши, с лёгкой золотистой каймой. Она упёрлась передними лапками в стекло, мордочка приблизилась к нему вплотную, и оставив на стекле тёплый, запотевший след от дыхания.

Иллюзии так себя обычно не ведут. Потому что не способны дышать.

Я молчал. Морозов тоже. И в этой тишине, которая теперь казалась совсем другой, я понял: это место действительно живёт по собственным законам. И моё «не может быть» здесь ничего не значит.

— Что за чертовщина… — пробормотал я, отступая от окна на пару шагов.

Воздух у стекла казался чуть прохладнее, и даже после того, как я отвернулся, у меня перед глазами всё ещё стоял образ той странной крылатой белки с любопытными глазами. Сердце стучало чаще, чем хотелось бы, но я пытался не выдать волнения ни голосом, ни движением.

Рука машинально дернулась вверх, чтобы повторить жест, заложенный с детства. Хотелось осенить себя священным знаком. Я вовремя остановился, опустил ладонь. Последнее, чего мне хотелось, это выглядеть в глазах Морозова паникером.

— Вы не сошли с ума и не отравлены. Вы начали видеть нечисть, — спокойно пояснил он. — Обряд открыл для вас истинное зрение. Рано или поздно вы всё равно бы поняли: это княжество хранит множество секретов. Мир нечисти и впрямь существует. И я готов рассказать вам обо всем подробно, ничего не скрывая.

Я вздохнул и прошёл обратно к креслу. Остановился рядом, чувствуя, как разум судорожно ищет хоть какое-то объяснение, за которое можно зацепиться. Что-то знакомое и логичное.

— А может, это всё фокусы, — пробормотал я, косясь в сторону окна. — Кто-то в городе, наверное, подобным промышляет. Местный мастер иллюзий шутит, чтобы развлечь деревенских.

Голос звучал ровно, но даже самому себе я не слишком верил. Владимир не возражал, дав мне возможность успокоиться.

— Мастер Медведев…

Негромкий, но чёткий голос прозвучал от двери, прервав мои размышления. Я обернулся. В дверном проёме стояла девушка лет восемнадцати. На ней была уже знакомая куртка из выделанной кожи с меховой оторочкой, какие носили местные дружинники, высокие сапоги, ремень с пряжкой. На поясе у неё висел нож в плотных ножнах. Вид у неё был спокойный, собранный, взгляд уверенный и прямой.

— Я пришла сообщить, что дружина готова присягнуть новому князю, — сказала она, чуть склонив голову.

— Да… — начал было я, но вдруг запнулся.

Что-то в её облике меня насторожило. Неуловимое, но настойчивое ощущение, что передо мной находится не просто человек. За привычным силуэтом дружинницы проступало что-то иное, не угрожающее, но чуждое. Взгляд девушки был слишком пристальным, чересчур внимательным. Она не просто смотрела, а изучала, вглядываясь глубже, чем позволял этикет.

И ещё я заметил деталь, от которой внутри что-то сжалось: от девушки тянулись две тени. Одна — обычная, чёткая, как и полагается при свете лампы. А вторая была чуть смещённой, и казалось, что порождает ее другой источник освещения, которого в комнате не было. Эта вторая тень отставала, двигалась с запаздыванием и дрожала иначе.

Я перевёл взгляд на Морозова. Он был невозмутим, явно не находя в этом ничего необычного. На его лице не читалось ни удивления, ни тревоги — только сдержанное внимание. Как у человека, который привык к таким вещам и не считает нужным их объяснять.

— Спасибо, Лада, — спокойно сказал за меня Морозов.

Я всё ещё смотрел на девушку, не в силах подобрать слова. В груди свернулась тугая пружина, и я осознал, что моя привычная реальность треснула как ненадежный весенний лед.

— Это… — выдохнул я, не закончив.

Морозов чуть повернулся ко мне, и голос его прозвучал совершенно буднично:

— Лада, дружинник вашей семьи.

Слова эти не требовали каких-то дополнительных объяснений. Но, выдержав паузу, он добавил:

— Она двоедушница. В ней живут две сущности: душа самой Лады и очень древний лесной дух. Это старая история, проклятие её рода. С рождения каждый ребёнок в ее семье носит в себе… нечто. Сначала они сливаются, а потом учатся жить вместе. Или не учатся. У каждого свой путь.

Я перевёл взгляд на девушку. Она не двинулась с места, стояла спокойно, чуть вытянувшись по струнке. Лицо у неё не выражало никаких чувств, но и пустым тоже не было. Просто сосредоточенное. В глазах по-прежнему было то странное — не злобное и не дикое, но не совсем человеческое внимание.

— Девушка старается, — продолжил Морозов. — Она учится держать дух под контролем. Но выходит не всегда.

Он замолчал. Не для того, чтобы напугать, а потому что больше, по его мнению, говорить тут было не о чем. Всё, что происходило, являлось частью здешнего уклада. И мне предстояло либо принять это, либо продолжать удивляться.

— Меня не нужно контролировать, — вдруг резко произнесла Лада, сузив глаза.

Её голос изменился. Он стал каким-то расслаивавшимся, как если бы говорили сразу несколько голосов — низкий, хриплый и еще несколько почти шепчущих под ним.

Я невольно попятился и тяжело опустился в кресло. Сердце учащенно билось, руки дрожали. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Да и что тут скажешь? Я потер переносицу и вдруг подумал, что дома сегодня подают макароны. С сыром. Пока меня знакомят здесь с нечистью.

— Возьми себя в руки, Лада, — сурово приказал Морозов. — Знай свое место.

Его голос прозвучал ровно, но в нём была сила, от которой захотелось опустить голову и закрыть лицо ладонями. Но я сдержался усилием воли, стараясь дышать ровно.

А вот Лада… Она тотчас склонилась. Почти до самого пола. Резко, как будто что-то сильное придавило её сверху. Волосы соскользнули вперёд, закрыв лицо, плечи дрогнули.

— Прости, воевода, — едва слышно прошептала она.

— Жди в коридоре, — коротко велел Морозов.

Лада молча развернулась и вышла, не оглядываясь. Она не выглядела сбегающей, скорее казалась послушной.

Дверь за ней закрылась, в комнате повисла напряжённая тишина. Я всё ещё сидел, чувствуя, как по спине бегают мурашки.

— Это сложно принять, если с рождения живёшь во внешнем мире, — спокойно сказал Владимир, уже обращаясь ко мне. Он чуть кивнул, будто подтверждая нечто, уже давно понятное. — Поэтому я и предложил вам сперва наливку старого князя. На трезвую голову в такое не верится. Легче подумать, что пора в дом скудоумия. Или что галлюцинации пришли вместе с усталостью.

Он взял со стола опустевшую чарку и перевернул ее. По толстому стеклу изнутри потекла красная вязкая капля. Она легла на деревянную поверхность и замерцала в свете лампы магическим светлячком.

Я всё ещё чувствовал, как напряжение дрожит где-то под кожей, но слова сами сложились и вырвались наружу.

— Допустим, — пробормотал я. — В это тяжело поверить…, но допустим, что это не розыгрыш. И всё, что вы говорите. все, что мне продемонстрировали — правда. Я…

— Вы встаете на непростой путь, князь, — спокойно закончил за меня Морозов, подхватив мысль, которую я не успел сформулировать. — Потому что знают про нечисть многие. Но видеть то, что скрыто, могут не все. И в Северске живут те, кто давно отвернулся от настоящего мира. Считают, что всё это… — он указал в окно, — что это все басни, да обычные страшные сказки, которые рассказывают перед сном детишкам. А некоторые и вовсе кричат о бесовщине.

Он выждал паузу, а потом добавил:

— А нечисть… нечисть людей не особо-то жалует. Не за страх. А за равнодушие, за шум, за железо и дороги. Они не против нас, но и не с нами. Им свой мир важен. И никакого прогресса они не примут. Вам придётся жить между двумя мирами: человеками, многие из которых будут ждать изменений, и теми, кто этих изменений боится. Сохранить равновесие — вот ваш путь, князь. И никто, кроме вас, его не пройдёт. Никто другой не осилит.

Он тяжело вздохнул, словно подводя итог, и посмотрел прямо.

— А теперь идёмте. Дружина ждёт. Бойцы готовы принести присягу новому князю.

На непослушных ногах я пошёл за Морозовым и Ладой — двоедушницей, как он её называл. Девушка шла чуть впереди, не оборачиваясь. Я старался держать темп, но мысли вязли в голове, как в тине.

Всё происходящее казалось слишком странным, чтобы принять это сразу. Не укладывалось в голове. Весь мой опыт говорил, что меня пытаются обмануть. Хотелось за что-то зацепиться, найти объяснение, хоть какое-то.

«Это всё розыгрыш, — упрямо стучало в голове. — Мастер иллюзий. Представление, чтобы проверить или запугать. Показать силу, сыграть на нервах. Придуманный спектакль…»

— Если бы Лада была ненастоящей, — вдруг сказал Морозов, не сбавляя шага и даже не оборачиваясь, — вы бы почувствовали всплеск силы. Иллюзиям требуется подпитка. А изменение облика — особенно такой точный и устойчивый — оставил бы след. Поверьте, князь, вы бы это заметили.

Я посмотрел ему в спину. Он говорил тем же тоном, что и прежде, будто обсуждал не мистику, а особенности местного климата.

— Здесь есть вещи куда более сложные для понимания, чем балаганные фокусы, — продолжил он. — И, в отличие от иллюзий, они вполне реальны.

— Я пытаюсь… поверить, — сдавленно сказал я.

Мы шли по коридору, и шаги отдавались в стенах глухим эхом. Лампы под потолком светили мягким желтым светом. Воздух был тёплый, пах старым деревом, сушёными травами и горящими в камине поленьями. Всё это казалось слишком обыденным для разговора о леших и двоедушниках.

Морозов остановился и обернулся ко мне.

— Это будет непросто, — сказал он. — Но мы вам поможем. Да, Лада?

— Поможем, — ответила она почти бесцветно. Но отнюдь не равнодушно. В голосе слышалась уверенность, как в чём-то давно решённом.

Мы продолжили идти — я, всё ещё пытающийся удержать равновесие между привычным и непонятным, Морозов — ровный, собранный, точно знающий, куда именно ведёт. А между нами шагала Лада. Молчаливая, прямая, с двумя тенями, одна из которых отставала от другой на полшага.

Глава 8 Клятва

Мы вышли на террасу. Ночной воздух оказался прохладнее, чем я ожидал. Под ногами поскрипывали доски, но этот звук быстро растворялся в напряжённой тишине, повисшей над двором.

Бойцы молча стояли перед террасой. Как только мы вышли из дома, они склонили головы и застыли. Лада без слов сошла по ступеням вниз и заняла своё место в строю, ничем не выделяясь, будто не было в коридоре никакого странного разговора.

Морозов обвёл взглядом стоящих перед ним людей. В этот момент во дворе не было ни звука — даже ветер будто стих.

Воевода выждал пару секунд. А потом заговорил. Голос его звучал спокойно, негромко, но слышался отчётливо:

— Дружина. Мы потеряли князя, которому служили. Того, кто держал порядок и не позволял миру рассыпаться.

Он замолчал на мгновение, и это молчание оказалось гулким. Все ждали продолжения, затаив дыхание.

— Когда он ушёл, — продолжил Морозов, — вместе с ним исчезла сила, что держала границу между мирами. Он не был героем из легенды. О нём не будут слагать песни. Но он защищал княжество, пока мог.

Мужчина снова оглядел строй. И от этой тишины, от сдержанных лиц и ровных тел вдруг стало по-настоящему тревожно. Я понял, что каждый из них знает то, что мне пока еще было неведомо.

Морозов поднял взгляд, оглядел всех ещё раз.

— И в наших сердцах, и в сердцах тех, кого он когда-то спас… он останется. И будет всегда.

Я невольно перевёл взгляд в сторону. Чуть поодаль, ближе к границе света, отбрасываемого фонарями, стояли духи. Те самые, полупрозрачные, мерцающие. Раньше я видел их мельком, но сейчас… сейчас выходило, что они настоящие, а не иллюзия.

Духи стояли почти неподвижно, как и дружина, только едва покачиваясь, словно от несуществующего ветра. Их очертания дрожали, сливаясь с ночным воздухом, но черты становились различимее. Один был высок и тонок, почти как человек, но с длинными, извивающимися пальцами и лицом, скрытым под дымкой. Другой был приземистым, с короткими лапами и круглой мордой, похожей на барсучью, только с глазами, светящимися изнутри мягким голубым светом. И я вдруг понял: они внимательно слушают воеводу, внимая каждому его слову.

Морозов, не торопясь, повернулся в сторону духов. Он чуть склонил голову, приветствуя их. И духи отозвались. Несколько из них придвинулись ближе, другие лишь также наклонили головы в ответ.

— Вы пришли стать свидетелями новой клятвы, взамен той, которая больше не держит порядок, — продолжил Морозов. — Сегодня в наш край явился новый князь. Он прошёл обряд. И кровь показала: он может править.

Я стоял чуть позади него и в этот момент невольно напрягся. Хотел было напомнить, что я только регент и временщик, пока не найдут нового князя. Но Морозов меня опередил:

— Он молод. Прозорлив. И умеет слушать. Сердце его открыто и глаза способны видеть. А остальное приложится.

Духи кивали. Кто-то еле заметно, кто-то глубже, сдвинув полупрозрачные плечи. И в этом движении, лишённом человеческой мимики, почему-то читалось одобрение. Или, по крайней мере, признание факта. Они приняли сказанное.

Я поёжился. От ночного воздуха и от того еще, что всё это происходило слишком спокойно, без моего участия. Было ощущение, что все решения давно приняты, и меня просто ставят в известность.

Воевода наконец обернулся ко мне. Глаза его казались черными.

Он медленно склонил голову… И не просто кивнул из вежливости, а действительно поклонился. Глубоко, до самого пояса. Жест не был наигранным.

— Благодарим тебя, княже, — сказал он, всё ещё склонившись. — За то, что откликнулся. За то, что принял правление нашими землями. Благодарим, что не отказал и не отвернулся. Благодарим, что остался и поддержал нас.

Я хотел было возразить, что являюсь лишь регентом, но не успел. Потому что в ту же секунду вся дружина, стоявшая у подножия террасы, как один человек, выкрикнула:

— Благодарим!

Этот единый голос был сильный, хрипловатый, но не парадно-строевой, и оттого ещё более живой.

И в этот момент ветер подхватил это единственное слово и понес его дальше, разнося его эхом над лесом, утаскивая к реке, к болотам, к тем местам, о которых я пока только слышал и заметил в видении. Где-то вдали, на верхушках деревьев, взметнулись птицы. Тени от них скользнули по небу, а в следующий миг всё снова затихло.

Я стоял, не двигаясь. Морозов бросил на меня непроницаемый взгляд. Затем повернулся к дружине и заговорил:

— Мы больше не сироты после смерти старого князя, — сказал он. — Теперь у нас есть новый владыка. Пришло время принести ему клятву.

Он сделал короткую паузу, оглядев строй.

— Если кто из вас не желает оставаться в Северске — скажите об этом сейчас. Мы не станем держать зла. Проводим как дорогого гостя. Из казны выплатим отступные, как и положено. Каждый волен выбирать свою дорогу. Вы честно отслужили свой срок.

Все остались на своих местах. Кто-то лишь чуть выпрямился, кто-то сжал руки крепче на поясе. Но ни одного слова, ни малейшего намёка на сомнение.

И в этот момент я ощутил, как тревога, прочно осевшая в груди с самой дороги к поместью, впервые немного отступила. Не ушла совсем, а просто стала тише. В этих людях было что-то надежное, как гвоздь в старой доске. Они могли не улыбаться, не выражать чувств, но всё же… остались.

А если никто не бежит — значит, тут не всё так плохо. Быть может, и впрямь ближайшие полгода не станут такими гнетущими, как мне казалось вначале.

Сейчас, в ночной тишине, всё вокруг отчего-то казалось мрачноватым. Тени лежали густо, свет фонарей едва пробивался сквозь темноту, а лес у границы двора казался непроницаемым. Но я поймал себя на мысли: завтра, может быть, всё будет иначе. При дневном свете это место может оказаться не таким уж угрюмым. Может, даже уютным.

Я представил, как высплюсь наконец на мягкой перине. И проснусь с утренним солнцем. Как поем нормальной еды, со свежим хлебом, который только вынули из печи, с чаем из лесных трав. Может, даже найду что-то интересное для себя. Или увижу ту самую нечисть, о которой писал старый князь в своей тетрадке.

А может и вовсе стоит воспринимать всё это путешествие, как своего рода каникулы от привычной жизни? А что — отдохну от столичной столицы и вечной настороженности. Здесь, среди лесов можно хотя бы попробовать перестроиться. А потом вернусь в столицу другим человеком.

От этой мысли вдруг стало легче. И где-то даже радостно. Я представил, как прикачу в Петербург и расскажу сестре о том, что видел здесь. Она, конечно, не поверит. Посмеётся, скажет, что я всё это придумал. Но будет слушать внимательно. Потому что сказки она всегда любила.

Пока я думал, Морозов вышел вперёд и начал произносить клятву для тех, кто стоял перед ним. И для меня. Того, кто теперь должен был её принять.

— Клянемся держать строй. Не предавать, не лгать и не отворачиваться. Не укрывать измену, не покрывать ложь, — произнёс Морозов. В каждом слове чувствовалась основательность — будто он произносил не текст, а часть древнего, вписанного в саму землю ритуала.

— Клянемся, — в один голос ответили бойцы.

— Клянемся помнить, чья кровь на нас, и чья над нами, — продолжил Морозов. — Слушать зов, если князь позовёт. И идти, куда прикажет. Будь то дремучий лес, или река бездонная, или нора зверя, или скала неприступная. И сражаться с князем — бок о бок, вместе и до конца.

— Клянемся, — снова повторили дружинники.

В этот раз голос их прозвучал гораздо глубже.

— Пусть земля отвергнет нас, если солжём. Пусть лес откажет в пути, если предадим. Пусть наши имена сотрутся с камня, если нарушим слово, — закончил Морозов, и снова строй дружины вторил ему тем же ритмом, тем же тоном, одним голосом на всех.

Затем наступила тишина. Глухая, почти звенящая. И в этой тишине мне на мгновение показалось, что воздух вокруг дрогнул. Словно мир принял то, что только что прозвучало.

Я стоял молча, не зная, как следует себя вести. Но сразу стало как-то спокойнее. Как будто теперь кто-то другой взял на себя ответственность, за все, что здесь происходит.

Вероятно, проведенный в доме обряд был только началом чего-то большего. И то, что происходило сейчас, было не менее важным.

Бойцы подняли головы и посмотрели на меня, как на того, кого признали своим хозяином. И как на того, кто теперь должен им что-то сказать.

Их было тринадцать. Семь парней и шесть девушек. Кто-то постарше, уже с тенью усталости в глазах, кто-то совсем еще юный, с ясным взглядом. А я стоял перед ними, пытаясь понять, что же мне делать дальше. Что вообще говорят в такие моменты? Как себя вести? Куда деть руки?

Ситуацию спас Морозов. Он подошёл ко мне сбоку и почти шёпотом произнёс:

— Вы должны сделать шаг вперёд и сказать: «Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду». Главное — говорите уверенно. Этого хватит.

Я коротко кивнул. Бросать взгляд по сторонам не стал — просто собрался с духом и сделал шаг вперёд. Вроде бы всего один, но он дался нелегко. Ноги стали тяжелее, мышцы подрагивали. И чувствовал я себя при этом не регентом, а переодетым студентом, случайно оказавшийся не на том балу. Неудобно было за это волнение, но я шагнул.

— Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду, — голос мой прозвучал очень глухо, мне казалось даже, что доносится он откуда-то со стороны.

Когда слова стихли, повисла странная тишина. Даже деревья, до того тихо шелестевшие в темноте, вдруг замерли, ожидая, что вот сейчас произойдёт нечто важное.

А потом налетел ветер. Он взъерошил мне волосы, тронул воротник, пошевелил ткань пиджака на плечах. С лужайки поднялась лёгкая дымка, которую тут же унесло в сторону. Казалось, сам лес сделал вдох.

Вдруг я ощутил, будто между мной и этими людьми — теми, кто стоял сейчас внизу, ровно, плечо к плечу, возникла какая-то незримая, необъяснимая связь. Что теперь мы вместе и до конца.

Морозов кивнул. Его лицо оставалось строгим. Но в глазах мелькнуло что-то другое. Тихое, сдержанное одобрение, знак того, что я сделал всё, как нужно.

Я наконец расслабился, решив, что все закончилось. В тот самый момент передо мной мелькнула какая-то тень. Что-то лёгкое и пушистое с глухим шлепком свалилось прямо на пол террасы. Я отпрянул, не успев понять, что это было, но не ощутив опасности.

На досках распласталась та самая белка с крыльями, которую я уже видел раньше за окном. Она несколько мгновений полежала на спине, раскинувшись в позе звезды. А затем словно опомнилась, быстро вскочила на лапы, встопорщила шерсть, выгнулась дугой, застрекотала — возмущённо и громко, как будто кто-то посягнул на её достоинство. Но довольно быстро поняла, что никто её трогать не собирается, и стихла. Только хвост у неё ещё какое-то время подрагивал от обиды.

— Кто-нибудь, уберите Мурзика, — недовольно пробурчал Морозов, не оборачиваясь. — И проследите, чтобы он снова не пробрался на кухню и не налакался вчерашнего чая.

Кто-то из бойцов хмыкнул, двинулся вперёд, а Морозов повернулся ко мне и развёл руками, извиняясь за произошедшее.

— Для этой мелочи вчерашний чай — как хмельное, — объяснил он уже спокойнее. — Стоит ему добраться до остатков в чашке — и всё. Начинает носиться по дому, летать куда не просят, под ноги падать и провоцировать на драку. Забывает, что он не медведь, а обычная белка. Ну, почти обычная.

Я ничего не сказал. Только смотрел, как один из дружинников бережно поднимает Мурзика на руки, как шумного и неразумного младшего братишку, за которым все привыкли ухаживать. И вдруг стало по-домашнему тепло. Было понятно, что это место действительно живет своей, пусть и странной, но настоящей жизнью.

Воевода приподнял руку, и этот жест был почти незаметным, но дружина отреагировала сразу. Вперед без лишних слов шагнула Лада. Она остановилась рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы дать понять, что ждёт указаний. Лицо её оставалось спокойным, голос прозвучал ровно, без тени эмоций:

— Вас ждут покои, князь. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

Усталость уже стягивала плечи, голова немного шумела, но не от напряжения, а скорее от перенасыщения всем, что случилось за день. Мир за последние часы будто повернулся в другую сторону, и я ещё не успел за ним.

— Первый день на новой должности всегда тяжёлый, — отозвался я.

Лада не ответила и пошла вперед. Я двинулся с места, и шаги по деревянному полу показались вдруг удивительно мягкими. Словно после клятв даже дом признал меня хозяином.

Лада беззвучно поднялась по лестнице на второй этаж, ступая уверенно и легко. Я следовал за ней, чувствуя, как шаги становятся тише, а мысли медленнее. Девушка остановилась у одной из дверей в конце коридора, слегка толкнула её плечом. Щелчок замка, лёгкий скрип — и дверь отворилась. Но внутрь девушка не вошла. Просто повернулась ко мне и указала рукой.

— Это покои князя, — сказала она. В голосе на короткое мгновение мелькнула едва уловимая грусть. — Его личные вещи уже вынесли…

Она не закончила фразу, будто не хотела говорить, что теперь от старого хозяина остались только воспоминания. Но собралась и продолжила:

— Теперь это ваши покои, Николай Арсентьевич. На столе ужин. И еще там стоит колокольчик. Если что-то понадобится — просто позвоните.

Я хотел было в шутку спросить, не появится ли от этого какой-нибудь волшебный дух, готовый исполнять приказы, как в сказке. Но вовремя прикусил язык. Здесь, в Северске, подобные шутки могли оказаться вовсе не шутками. Да и Лада… кто знает, как она это воспримет. Или, хуже того, как отреагирует на это та ее часть, что живёт в ней.

— Доброй ночи, регент, — сказала Лада, голосом всё таким же ровным, как и прежде.

Она направилась к выходу, шаг её был почти бесшумным, и я уже подумал, что на этом наша беседа закончена. Но на пороге она неожиданно остановилась, обернулась и добавила:

— Если вы ночью услышите скрип — не пугайтесь.

Я поднял брови, усмехнулся, стараясь сгладить усталость:

— Хотите сказать, что дом тоже живой?

Лада покачала головой. Лицо её оставалось спокойным, но взгляд стал чуть внимательнее.

— Нет, — ответила она тихо. — Но в нём обитают те, кто предпочитает работать по ночам.

Я хотел было уточнить, кого она имеет в виду: духа ли, человека, или что-то между. Но она уже отвернулась и прикрыла за собой двери.

В комнате повисла тишина, и я невольно прислушался — как будто уже ждал этот самый скрип.

Но его не последовало.

Обстановка спальни оказалась простой и без излишеств — всё на своём месте, всё очень основательное. Деревянная кровать с прямой спинкой, аккуратно заправленная шерстяным покрывалом. Небольшой письменный стол с потертыми углами, кресло с обитыми кожей подлокотниками, старый, но крепкий шкаф с латунной ручкой и мутноватым зеркалом на двери.

На стене висела еще одна карта княжества. Она не была закрыта стеклом и оказалась нарисованная рыжей тушью. Края у неё были выцветшими, кое-где пожелтевшими, а на полях виднелись мелкие приписки, сделанные рукой, с датами, стрелками и непонятными значками. Вглядываясь в неё, можно было легко представить, как старый князь сидел здесь, изучал границы, делал пометки, чертил маршруты, раздумывал.

Я медленно прошёлся по комнате. Заметил, что кто-то уже разобрал мой багаж, разложив вещи в шкафу и в комоде. Оценил небольшой камин, дополнительную трубу от которого видел снаружи дома. Осторожно коснулся оконной рамы и слегка ее приоткрыл, чтобы впустить в комнату свежий воздух.

За окном мягко мерцали фонари, освещая лужайку. Свет падал пятнами на сочную траву, не слишком яркий, чуть желтоватый. Дальше, за оградой, начинался лес. Чёрные силуэты деревьев, сплетающихся ветвями, будто намеренно прятали то, что находилось за ними.

И отчего-то именно сейчас мне впервые отчётливо подумалось: вот она, граница, и она проходит прямо здесь, за этим окном. Граница между привычной жизнью и этой, где можно встретить двоедушницу, духов, леших, болотных… Всех тех, кого я ещё совсем недавно считал частью фольклора. Сказкой.

Я продолжал стоять у окна, глядя в темноту, и понимал: разум ещё не принимает всего увиденного, всё пытается объяснить, перевести на понятный язык. Мелькнула мысль, что обратного пути у меня нет. Я тут обосновался прочно и надолго.

— Какая глупость, — сказал я вслух и подошел к столу, на котором стоял ужин.

Я Снял с подноса тяжёлую стеклянную крышку. Под ней оказался нехитрый, но удивительно домашний ужин. На большом глиняном блюде стояла миска с густой похлёбкой. Овощи и кусочки мяса плавали в наваристом бульоне, от которого поднимался мягкий, сытный запах лавра, чеснока и чего-то ещё, знакомого, но давно забытого. Рядом лежал ломоть тёмного хлеба, подрумяненный по краям, с хрустящей коркой, посыпанной семечками.

На маленьком блюдце меня ждал аккуратный продолговатый кусочек пастилы, присыпанный тонким слоем сахарной пудры. И чуть в стороне — стакан чая, вставленный в старый металлический подстаканник. Его венчала стеклянная крышечка — точно такая, какую используют, чтобы чай не выдыхался.

«Защита от Мурзика», — подумал я и усмехнулся, вспомнив про летающую белку с крыльями.

Под крышкой оказался душистый чай. Густой, насыщенного цвета, с пряными нотками мяты и, кажется, сушёных яблок. Я вдохнул аромат, и только тогда понял, как же на самом деле голоден.

Тем не менее, сразу набрасываться на еду я не стал. Всё же нашёл в себе силы пройти в ванную комнату, которая примыкала к спальне. Ванная оказалась просторной, чистой. Белая раковина с блестящими кранами, ванна на старинных изогнутых ножках, стилизованных под звериные лапы. Без роскоши, но ухоженно, по-домашнему.

Я быстро принял прохладный душ, и с неожиданным удовольствием надел махровый халат, который кто-то предусмотрительно вынул из моего чемодана. Он пах тем же порошком, что и раньше. Это почему-то особенно тронуло.

Вернулся в комнату, уселся за стол, аккуратно разложил на коленях свернутую льняную салфетку и взялся за ложку. Еда была простой, но вкусной. Или может я слишком проголодался с дороги. Я и сам не заметил, как доел все до крошки. Выпил чай, плотно прикрыл стакан крышкой и выставил поднос за дверь, решив, что именно так и следует поступить.

Чтобы отвлечься от мыслей, я нащупал в кармане пиджака телефон и достал его. Экран сразу же засветился тусклым светом. Связь на втором этаже действительно была — слабая, но живая. Одна-две полоски сигнала, не больше. Этого хватало, чтобы принять сообщения, но вряд ли ее будет достаточно чтобы вести долгие разговоры.

Через пару секунд на экране посыпались уведомления. Пропущенные вызовы и сообщения. Глаза пробежались по списку. Большая часть из них была от старых столичных знакомых. Я бегло просмотрел имена и, не раздумывая, смахнул их в сторону. Наверняка там оказались очередные приглашения на закрытые вечеринки, шумные сборища или разговоры о чём-то, что уже перестало меня касаться. Всё это осталось в прошлом. И даже если бы я хотел, вернуться туда уже не получится. Не с этим титулом, не с этой реальностью.

— Не сейчас, — произнес я вслух.

В списке мелькнули и другие сообщения. Несколько от сестры. Последнее было короткое, почти строгое, но с её привычной прямотой: «Ты куда пропал? Доехал до своей вотчины?»

Я улыбнулся уголками губ. Стиль у неё был узнаваемым. Моя сестра была ироничной и шумной, но всегда обо мне заботилась.

Пальцы зависли над экраном. Хотелось ответить, но слов сразу не нашлось. Не потому, что я не знал, что сказать, а потому что не был уверен, с чего начать. Что объяснить, а что оставить за скобками. Всё, что происходит здесь, не влезает в привычный столичный разговор. Здесь другой ритм. Другая логика. И, кажется, немного другим стал я сам.

Я улыбнулся и перезвонил Марине.

— Не поверишь, Медведев, но я только-только взяла в руки телефон, и тут же прилетают сообщения, что мой братец наконец доступен для звонка, — почти сразу отозвалась она.

На заднем плане играла какая-то музыка, очевидно сестренка уже была у кого-то в гостях.

— Здесь связь не везде стабильная, — улыбнулся я в ответ.

— Боже мой, в какую глушь тебя направили! — притворно ахнула Марина.

— Да брось! Здесь красиво.

«А еще интересно», — хотел было добавить я, но вовремя замолчал.

— Ну, добрался, жив здоров, и отлично, — подытожила сестренка. — Завтра позвоню, сейчас я занята.

— До завтра, — попрощался я и завершил вызов.

После разговора с сестрой мир показался удивительно тихим. За приоткрытым окном что-то мелькнуло. И я от греха подальше закрыл раму. Не хватало мне тут еще злой белки, ищущей опохмела. Я разделся и забрался в кровать. Простыни пахли сухими травами. Подушки оказались мягкими, а матрас упругим. Или это была туго набитая перина. Но мне понравилось. Я уставился в потолок, рассматривая едва заметные трещины в потолочных балках. И не заметил, как задремал.

Глава 9 Ночные гости

Я стоял на крыльце дома, босыми ступнями ощущая под ногами горячие доски. В лицо дул обжигающий ветер, и воздух дрожал, как над раскалённым металлом. Ещё недавно зелёная и живая лужайка превратилась в выжженную равнину. Лишенная влаги земля растрескалась. Ни травинки, ни звука.

По ту сторону забора высился тот самый лес. Только теперь он выглядел иначе: деревья стояли, скрючившись. Пышные кроны казались какими-то обугленными, стволы потрескались от жара. Между ними мерещилось движение. То тут, то там мелькали неясные силуэты, шевелящиеся, будто разглядывающие меня из-под сухих ветвей. Я вглядывался, стараясь различить лица, формы, но чем больше смотрел, тем меньше видел.

И только спустя несколько долгих мгновений, когда сердце начало колотиться чаще, я осознал, что это всего лишь сон. Он не подчинялся логике. Не объяснялся. Но был очень явственным, почти осязаемым.

В этот момент из плывущего вдалеке марева вышла девушка в белом платье. Она двигалась уверенно, не торопясь, будто шагала не по пеплу, а по обычной траве. За её спиной следовал медведь. Тот самый, которого я видел в парке. Большой, тёмный, тяжелый. Его шаги были твёрдыми, как у охранника или старого спутника, который уже давно ничего не боится.

Девушка остановилась в нескольких шагах от крыльца. И посмотрела прямо на меня. В её взгляде не было угрозы, но виделось что-то тревожное.

— Ну вот ты и дома, князь, — произнесла она негромко.

Я открыл рот, и голос дрогнул:

— Ты… ты…

Слова застряли. Я узнал её, хотя раньше видел лишь мимолётно — в парке, когда всё ещё казалось обычным. Тогда она была испуганной, но сейчас казалась спокойной, почти торжественной.

Девушка улыбнулась, без тени насмешки:

— Всё было предопределено. Ты должен был оказаться в этом месте. Это твой дом. Твоя судьба.

Я чуть прищурился, вглядываясь в неё сквозь дрожащий воздух.

— Выходит, моё предназначение — защита этих земель? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.

Она покачала головой.

— Тебе решать, какой будет эта судьба, регент. Такой, какой ты видишь её сейчас, или…

Она развернулась, не дожидаясь вопроса, и подняла руку. И в ту же секунду лужайка передо мной начала меняться. Исчезли жар и выжженные пятна. Земля покрылась свежей зеленью. Листья на деревьях стали яркими, сочными. Ветер донёс прохладу, чистый запах травы и чего-то цветущего. Воздух наполнился движением — тихим, едва заметным, но живым.

— Или такой, — сказала она, обернувшись вновь. Её голос не стал громче, но от него внутри что-то дрогнуло.

Она шагнула ко мне. И вслед за ней приблизился медведь. Его движения было плавными, но в нём них чувствовалась сила.

Зверь остановился. Уставился прямо на меня. В глазах сверкнул янтарный свет, но в нем не был звериной ярости. Он едва слышно зарычал, но в этом звуке не было угрозы. В нем было приветствие. Как будто теперь медведь тоже знал, кто я. И понимал, что мне придётся выбирать.

— Это малая часть тех событий, которые могут произойти с этими землями. Тебе нужно понять, — продолжила она, делая едва заметный шаг вперёд, — что это не просто дальний край Империи. А граница между их миром и вашим. Между старым и новым. Между тем, что забыто… и тем, что ещё не понято. И ты должен сохранить равновесие

— Кто ты? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. Растерянно. Слишком по-человечески.

Она оказалась совсем близко. И ее холодные пальцы коснулись моей щеки, оставляя морозный ожог.

— Ты узнаешь, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас… слишком рано.

Она посмотрела в сторону, и в её взгляде впервые появилась тревога. Как у человека, который слышит шаги за спиной, ещё до того, как они раздались.

— А теперь тебе пора возвращаться в реальность, князь, — тихо добавила она.

И всё вокруг снова начало меняться. Воздух сгустился, шум леса потянулся обратно, и мир начал отплывать, как сон, который держался слишком долго, но потом всё-таки отпустил.

Реальность подёрнулась рябью, всё поплыло, границы сна растворились, и в следующий миг я резко открыл глаза. Грудь вздымалась от неровного дыхания, будто я только что пробежал длинную дистанцию.

Я сел, с трудом откинув одеяло, и машинально коснулся щеки. Той самой, до которой –во сне дотронулась девушка. Кожа там всё ещё хранила ледяной холод её пальцев.

Комната была та же, и всё в ней стояло на месте. Ни одного скрипа, которые обещала Лада, не доносилось.

Я глядел в эту знакомую теперь темноту и старался понять, был ли это просто сон, или же часть чего-то большего. Того, что уже началось, даже если я ещё не готов это принять. Но так не до чего и не додумавшись, медленно поднялся с кровати, стараясь не шуметь. Пол был прохладным под босыми ступнями, и это помогло окончательно прийти в себя. Я подошел к окну, отдёрнул занавеску.

На лужайке, освещённой бледным светом луны, стоял человек. Невысокий, плотный, в широкополой соломенной шляпе, украшенной пучком засушенной травы. Мне подумалось, что он сам смастерил головной убор из того, что попалось под руку. Шляпа отбрасывала на плечи тень, делая фигуру ещё более приземистой, почти сливающейся с землёй.

Одет человечек был в свободный, выцветший кафтан и широкие штаны, которые слегка колыхались от ветра. Он был без обуви, спокойно стоя босыми ступнями на прохладной земле.

Он стоял ко мне спиной, опираясь на длинную, потёртую рукоять метлы и наблюдая, как ветер сдувает скошенную ранее траву с лужайки. И было в его позе что-то сосредоточенное, будто он не столько смотрел, сколько управлял движением ветра, как дирижер управляет оркестром. Травинки не просто летели куда попало, а аккуратно собирались в небольшой стог на краю сада.

Я не шевелился, просто стоял у окна и наблюдал. Но, словно почувствовав на себе мой взгляд, человек вдруг обернулся.

Теперь я увидел его лицо. Морщинистое, загорелое, с широкими скулами и тяжёлым, крепким подбородком, будто его и правда вытесали из корня дерева. Глаза были прищурены, а уши… уши были чуть вытянутыми, с лёгким изгибом вверх, и напоминали звериные. Не карикатурно, а немного не по-человечески. Как у старой лисы, которую не так-то легко обмануть.

Заметив меня у окна, он вдруг расплылся в широкой, добродушной улыбке и замахал рукой, как старому знакомому.

Я испуганно отпрянул. Штора качнулась, скрывая меня от взгляда этого… существа. Или человека. Или того, кто оказался где-то между.

— Интересно, в этом городе ещё остались… человеки? — пробормотал я под нос и покачал головой, пытаясь тем самым стряхнуть с себя остатки сна.

Перевёл взгляд на часы, висящие на стене. До рассвета было ещё добрых три часа. Но сон уже ушел окончательно.

Поэтому, немного подумав, я открыл шкаф и вынул свои вещи. Быстро натянул рубашку, брюки, накинул тёплый жилет. Запоздало подумал, что подобного в моем гардеробе никогда не было. Но вещь казалась на удивление уютной, и я решил ее оставить. Как и домашние туфли из мягкой кожи, которые кто-то заботливо поставил у моей кровати.

Ступать я старался осторожно, чтобы не поднимать шума. Но всё равно одна из досок под ногами неожиданно громко скрипнула. Этот звук, резко прозвучавший в тишине, заставил меня вздрогнуть.

— Я теперь здесь хозяин, — тихо пробормотал я себе под нос. Просто чтобы услышать собственный голос.

Решительно шагнул к двери, открыл её и, мягко ступая, вышел в коридор.

Мне не давало покоя то, что я недавно увидел в окне. Да и сон был очень уж странным. Слишком зачастила в мои сны девушка в белом. Хотелось хотя бы попытаться разобраться. Узнать побольше о том, как устроено это княжество, что в нём правда, а что лишь след старинных легенд. Хотя, если быть честным, я всё ещё отказывался до конца верить в то, что Северск являлся границей двух миров. Даже несмотря на собственные глаза, на духов во дворе, на двоедушницу и странного мужичка в шляпе, собирающего в ночи скошенную траву.

Разум всё ещё пытался найти объяснение, зацепиться за что-то привычное. И если где-то и могли храниться хоть какие-то следы правды, найти их я смогу только в одном месте. В кабинете моего предшественника. Прежнего князя Северска.

Я направился в сторону западного крыла. Дом в это время был особенно тих. Скрип половиц под ногами казался громче, чем следовало, а свет в коридоре был тусклым, лампы горели через одну.

Кабинет располагался в конце длинного прохода. Я шёл, не торопясь, стараясь не думать о странных тенях на полу и о том, что или кто мог наблюдать за мной в темноте.

У самой двери я остановился, собираясь с мыслями. Отчего-то показалось, что воздух в этой части дома чуть холоднее. А затем глубоко вздохнул, потянул руку и тихо толкнул дверь. Щелчок замка, лёгкое движение створки — и я вошёл внутрь.

В помещении пахло бумагой, пылью и чем-то ещё. Я нащупал ладонью на стене у входа выключатель и зажег свет. Лампочка под потолком загудела, вспыхнула тускло и выдала мягкое жёлтое свечение. Комната ожила, и стала чуть теплее.

Подошёл к столу, провёл ладонью по крышке, ощущая под пальцами гладкую поверхность. Мелкие царапины, пятна чернил, потертости по краям. Всё это выглядело не как беспорядок, а как свидетельство работы.

Сев в кресло, которое чуть скрипнуло подо мной, я взял в руки тетрадь в потёртой кожаной обложке. Ту, что оставил здесь перед тем, как выйти и принять клятву дружины. И принялся неспешно ее листать.

На старых, пожелтевших страницах темнели строчки аккуратного почерка. Встречались и зарисовки, простые, почти наивные, но удивительно точные. У каждого существа была своя подпись: краткая характеристика, описание поведения, отношение к людям.

На одной странице было старательно нарисовано существо с толстой шеей, короткими руками и запутанными в шевелюре птичьими перьями. Подпись: «Ворован. Территориален. Умен. С людьми вступает в диалог, если не спешат и не шумят. Может вести счёт — до тридцати точно. В дождь не выходит. Не терпит, когда рушат гнезда. Может напасть и напугать. Но не способен убить — жалеет все живое».

На другой странице был изображен водяной, с выпуклыми глазами, круглым лицом и перепончатыми руками.

«Живет в старом пруду на дальней заимке. Ругается на рыбака Глеба, но в целом миролюбив. Один раз спас ребёнка, потом исчез на три недели. Вероятно, был наруган супружницей, которая не особенно любит человеков».

Некоторые рисунки были перечёркнуты тонкими линиями. Под ними стояли короткие пометки: «Исчез», «Давно не встречался», «Стал враждебен — избегать», «Прячется, но не ушел».

Я откинулся в кресле, провёл ладонями по лицу, стараясь сбросить ощущение, что всё это слишком реально. Будто это не просто записи, а долгая жизнь, прожитая в тени между двумя мирами.

Перевернул страницу.

Дальше начинались короткие рассказы. Написаны просто, почти буднично, но в этом и была их сила.

«Леший из Соснового бора подошёл к деревне. Дети испугались, женщины стали требовать защиты. Пошёл ночью на разговор. Леший злой, но не без ума. Был обижен лесорубами, которые погубили важные деревья. Обещал отругать подлецов. Дал ему соль, сушёных яблок и ножичек. Отступил. Договорился не подходить ближе версты. Пока держит слово».

«Водяной из Малого пруда вытащил Васю Пронина. Мальчишка провалился весной. Показал себя, отдал ребёнка. Молчит, когда прихожу. Установил запрет на ловлю рыбы сетями. После этого нашел на берегу венок из осоки. Думаю, благодарность».

«Болотная ведьма. Звали Настасьей. Не злая. Лечила. Варила травы. Бабки шли к ней, как на приём. Потом исчезла. Говорят, лес взял. Или ушла по своей воле. Оставила сушеный зверобой, перевязанный лентами у лесопилки. После этого был пожар и не пошел дальше оставленного подклада».

Страницы тихо шелестели под пальцами. А в душе крепло странное чувство: это не выдумки и не фантазии. А настоящий архив, собранный человеком, знающим цену каждому слову и каждой договорённости с теми, кто жил по другим правилам.

Я опустил взгляд. На полях страниц виднелись полустертые отметки карандашом, подчёркнутые даты, иногда обычные точки. И всё это говорило: мой дядя не просто правил этим миром. Он понимал его. И теперь мне предстояло понять, смогу ли я пойти по его стопам.

— Поздновато для чтения, князь, — послышался из-за спины знакомый голос Морозова.

Я медленно поднял взгляд от дневника и посмотрел на дверной проём. Там, как тень, вырисовывался силуэт воеводы. Весь вид его говорил о том, что он заглянул сюда только лишь для того, чтобы убедиться, что здесь всё в порядке.

— Не спится на новом месте, — ответил я так же просто.

Морозов вошёл в комнату, прошёл неспешно, точно не желая нарушить тишины, и сел на стул напротив. На секунду опустил взгляд на раскрытый дневник, а потом сказал:

— Понимаю. Место здесь… необычное. К нему сложно привыкнуть сразу. У нас всё немного не так, как в столице.

Я кивнул, всё ещё ощущая в пальцах шероховатость бумаги и живое дыхание слов, написанных дядиным почерком.

— И все местные видят это… необычное?

Морозов покачал головой.

— Нет. Видеть могут не все. Этот дар передается по роду. Сначала — как естественная часть жизни, потом как редкость, а теперь и вовсе как исключение. Многие старые семьи исчезли. Кто в город уехал, кто род прервал. Кто-то просто перестал верить. А без веры… — он замолчал на миг. — Без веры дар угасает. Зрение — это не только глаз, но и сердце. Если оно становится слепым, но и глаза зрячие не помогут.

Морозов рассказывал об этом, как о чем-то совершенно обыденном, но от этого оно не становилось менее важным.

— А те, кто видит? — спросил я почти шепотом.

— Они все, так или иначе, служат княжеству, — кивнул он. — Не потому, что обязаны, просто что понимают, зачем это нужно. Кто-то работает с архивами, кто-то лечит, кто-то охраняет границы. Кто-то просто идёт и говорит, когда назревает беда. Видящие — это не про власть. Это про равновесие.

Я перевёл взгляд на дневник и тихо перелистнул страницу.

— Значит, теперь я один из них?

Морозов немного усмехнулся.

— А как вы думаете, Николай Арсентьевич, почему ваша кровь засияла в той чаше? — спросил он. И сам же ответил: — Этот дар просто напомнил, кем вы были всегда. Осталось только вспомнить, что с этим делать.

— Понять, — поправил я воеводу.

— Как скажете, — не стал он спорить.

— А нечисть? — спросил я после небольшой паузы.

Морозов кивнул, опершись локтями на стол.

— Для обычных подданных они неотличимы от людей, — пояснил он. — Многие и живут, и работают рядом с человеками. Некоторые делают это по привычке или потому, что иначе не умеют. Домовые, дворовые… они, как правило, очень привязаны к месту. Если дом уважают — и они добры.

— Как тот, которого я видел ночью из окна? — уточнил я, вспомнив фигуру в шляпе, которую заметил сегодня на лужайке.

— Епифан, — сразу назвал его Морозов. — Хороший… человек, — он с лёгкой улыбкой произнёс это слово. — Очень ответственный. Работает по ночам, когда все спят. Метлу свою бережёт, как военный саблю. А вот поговорить любит, да. Если беседу затеет, то попробуй прерви!

Он слегка развёл руками, с тем выражением, каким обычно говорят: ну что поделать, у всех свои странности!

— Но в целом домовые и дворовые не опасны. Если только не дичают. Шкодить могут, конечно. Тут уж кто на что горазд: у кого скот сбежит, у кого баня плесенью пойдет. Но серьёзного вреда они не причиняют. Пока не нарушен порядок.

— А в лесу?

Морозов помолчал чуть дольше.

— Там, на полях, в реках и на болотах всё иначе. Там нечисть другая. Старше, свободнее. Не всегда злая, но чужая. У неё своя логика и правила. Иногда они совпадают с человеческими. Иногда нет. Вот потому и нужны те, кто умеет разговаривать с обоими мирами.

За словами его слышался большой опыт. Не слухи, не легенды, а прожитые встречи, решённые вопросы, пройденные грани. И от этого на душе у меня стало спокойнее. Появлялась уверенность в том, что я непременно справлюсь. Потому что я осознал, что делать это мне придется не в одиночку. Есть те, кто уже давно живёт в этом пограничье. И готов помочь мне адаптироваться.

— Я думал, что все, кто здесь живут, вражды к людям не питают, — сказал я чуть растерянно. — Ну, за столько лет сосуществования… всех недружелюбных, наверное, уже истребили?

Морозов тяжело вздохнул, как человек, который уже не однажды слышал эти слова, но всякий раз вынужден объяснять заново.

— Это непростое место, князь…

— Регент, — поправил я по привычке.

Воевода не стал возражать. Просто кивнул.

— Северск — это островок старых земель, — начал было он, но вдруг осёкся на полуслове. Его взгляд скользнул в сторону окна. Что-то снаружи привлекло его внимание, и он чуть приподнялся с места, всматриваясь в темноту.

Это движение выдалось настолько естественным, но в то же время резким, что я и сам повернул голову, чтобы понять, что именно могло прервать его речь.

Окно отражало свет лампы, но в глубине ночного двора всё же можно было разглядеть лёгкое движение. Кто-то прошёл между деревьями. Или не прошёл — а просто стоял, чуть дальше, за лужайкой. Тень в тени.

Я невольно задержал дыхание, потому что вдруг ощутил: мы разговариваем о живом. О том, что не осталось в книгах. Оно рядом. Слушает. Смотрит.

Воевода больше ничего не сказал. Только чуть сузил глаза, стараясь понять, чьё именно присутствие чувствуется этой ночью. И на секунду в комнате стало особенно тихо. Шелест страниц, даже дыхание — всё затаилось.

Я не знал, кто там, по ту сторону стекла. Но был уверен, что у этой земли своя жизнь. И мы с Морозовым — в ней только гости. Или временные хранители.

Территория за окном ещё минуту назад казалась тихой и пустой, освещённой ровным светом уличных фонарей, которые разметали тени по краю лужайки. Но теперь, на границе света и темноты, у самой ограды, начали один за другим появляться силуэты.

Сперва они казались пятнами, словно ветер играл с тенью деревьев. Но чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: это фигуры. Высокие, вытянутые, слишком худые для человеческого облика. Гости двигались странно — рывками, неловко, словно только недавно научились ходить, но они ещё не до конца поняли, как это делается.

Некоторые из них шли на полусогнутых ногах, похожие на марионетки с плохо натянутыми нитями. Другие резко дёргались, будто подгоняемые чем-то невидимым. Один из таких силуэтов попытался было перемахнуть через металлическую ограду — и подпрыгнул почти на метр. Вышло это у него очень уж легко, не по-человечески. За ним подпрыгнул ещё один. И ещё.

— К нам пытается попасть местная спортивная команда прыгунов в высоту? — не отрывая взгляда от окна, пробормотал я, пытаясь сохранить спокойствие, но даже собственный голос прозвучал слишком натянуто.

Морозов покачал головой. В его лице не было страха, но настороженность пронзила каждую черту.

— Нет, эти спортом не увлекаются, — пробормотал он. — Они от природы такие прыткие.

Он резко отодвинул скрипнувший стул, и быстро шагнул к двери. Походка стала какой-то напряжённой.

— Оставайтесь здесь, — бросил он уже на ходу, — и не приближайтесь к окнам, пока я не скажу.

Я обернулся к окну. Тени у забора всё ещё копошились, но теперь двигались увереннее. Как будто что-то внутри них проснулось. И я вдруг ощутил: дом, каким бы он ни был старым и странным, теперь казался единственным, что отделяет меня оттого, что ползёт сюда со стороны леса.

Глава 10 Схватка

Я подскочил к окну, двумя пальцами осторожно отодвинул штору. И в этот самый момент один из силуэтов у ограды протянул руку, схватился за кованые прутья.

То, что произошло дальше, не укладывалось в голове. Тяжёлые металлические прутья, толщиной в палец, чуть потемневшие от времени, поддались с такой лёгкостью, будто были сделаны из старой лозы. Они изогнулись, хрустнули и просто разошлись, распахнулись как створки ворот.

Я почувствовал всплеск силы от рухнувшего защитного плетения, наложенного на ограду. А через мгновение где-то на территории послышался звон стеклянного колокольчика. Я запоздало понял, что это сработала сирена. Звук был тихим, но прорезал ночь так, что сердце дрогнуло, и всё внутри сжалось. Это сработал магический эффект от сигнализации.

Существо неспешно, но уверенно шагнуло вперёд. Потом на территорию проникло ещё одно. А за ними последовали остальные. И с каждым шагом, пройденным по лужайке, их движения становились всё более слаженными, точными.

Они уже не казались неуклюжими. Не спотыкались, не дёргались. Словно разогрелись, и чья-то недобрая воля соединила их в одно целое. Не бежали, но шли быстро, точно знали, куда направляются. И, судя по всему, этот путь вёл в сторону дома. Моего дома.

Я отпрянул от окна. Воздух в кабинете вдруг показался плотным, вязким. Где-то в коридоре скрипнула доска. И я не знал, это Морозов вернулся или кто-то из незваных гостей уже оказался слишком близко.

Не раздумывая, шагнул к стене, где висело оружие. Сидеть в тепле кабинета, когда за окном кто-то гнёт железо голыми руками, казалось почти предательством. Не по-княжески это, не по-человечески. Ладонь потянулась к топору с волнистым лезвием, инкрустированным старой чеканкой. Рукоять была тяжёлой, но легла в руку, как будто ждала своего часа. Я сдёрнул топор со стены и бросился к выходу.

Коридор пролетел мимо, лестницу я преодолел в пару скачков и оказался у двери, ведущей на террасу. Толкнул створку и выскочил наружу. Ночь ударила в лицо прохладой и запахом листвы. К которому неуловимо примешивалось что-то еще.

Во дворе уже появились первые дружинники. Они выходили с разных постов, быстро собираясь в центре. Даже не видя их лиц, я почувствовал в воздухе ощутимый всплеск силы, которая текла в каждом из них.

Почти все люди рождались с крупицей силы, но только у высокорожденных — типа бастардов, и тем более у аристократов — она была родовой, накапливаясь, усиливаясь с последующими поколениями. Поэтому им было доступно больше: боевые стили, защита. Простолюдины могли использовать силу только в простейших плетениях, пригодных лишь в быту.

Все, кто вышел во двор, были воинами. И они вышли с одной целью: удержать границу, которую кто-то переступил.

Я крепче перехватил топор, чувствуя, как к коже липнет сырость ночи. Большой палец лег на встроенную в рукоять активационную руну, и я почувствовал, как древко топора едва заметно завибрировало, откликаясь на силу в моей крови. И сделал первый шаг вперёд, навстречу той линии света, откуда к нам приближались незваные гости.

Пришлые заметили дружинников, их поведение резко изменилось. Они больше не крались, не петляли в полумраке. Рванули напрямик, с разгона, и почти сразу перешли на широкие звериные скачки. Они двигались порывисто, будто мышцы у них не знали усталости, а суставы работали иначе, чем у человека.

Я удивлённо поднял бровь. В них совсем не ощущалось силы. Даже бытовой искры. Словно они были пустыми оболочками. Но при этом они бежали на бойцов, не ведая страха. Или, будто их гнало вперед что-то, мне пока неведомое.

Одно из этих существ оттолкнулось от земли в паре шагов от ближайшего к нему дружинника. В прыжке потянулся к нему, явно желая сбить его с ног, прорвать строй. Я даже рот приоткрыл от удивления, настолько быстры были его движения.

Но и дружинник сработал чётко. Просто вытянул перед собой правую руку, открытой ладонью вперед, и пространство на миг дрогнуло. В воздухе ощутимо хрустнуло. Летящее на бойца существо замерцало. Под кожей пробежали тонкие жилки инея — это боец активировал простейшую способность заморозки, рассчитанную на то, чтобы остановить врага на лету.

Но тело противника не превратилось в ледяную статую. Лишь замедлилось и чуть потеряло инерцию. И в тот же миг прозвучали два коротких, резких выстрела.

Гость дернулся, словно от удара, и отлетел назад. Из его спины выступили тонкие ледяные иглы — след от плетения, вложенного в боеприпасы.

Тело глухо ударилось о землю. Но остальных это не остановило. Второй гость приблизился слишком быстро. Я даже не успел среагировать, как он оказался уже вплотную к стрелку, который только что поразил первого из ружья. Боец, не растерявшись, отбросил ружье в сторону, и в следующую секунду в его руке появился топор, короткий, с широким лезвием, которое тут же затрепетало бледным сиянием. Это была работа криомастера: сила уходила в металл, пропитывая оружие и усиливая удары.

Пришлый метнулся вперёд, занося руку, но топор встретил атаку на полпути. Лезвие вошло легко, как нож в снег. Сначала отсекло руку, потом глубоко врезалось в плечо и грудь. Я, как и многие, по инерции ждал всплеска крови, крика, хоть какого-то признака боли. Но крови не было. Совсем. Существо застыло, пошатнулось и опустилось на колени, словно кукла-марионетка, которой перерезали нити. Но не упало. Через мгновение его тело дернулось и пыталось подняться. Беспорядочно, рывками, как сломанный механизм.

Топор вновь сверкнул, и в следующий миг голова существа с глухим стуком упала и покатилась по траве. Но это тоже не остановило движения. Руки дёргались, туловище напрягалось, не желая сдаваться.

Пришлого заставил осесть только огненный капкан, поставленный одним из бойцов. Плетение сомкнулось точно под телом, и из земли с хлопком, как будто выгорали горючие пары, вспыхнуло пламя. Но вместо того, чтобы охватить и испепелить тело, оно лишь прошлось по коже, обугливая одежду и немного подпалив плоть. Воздух тут же наполнился запахом горелого.

Боец выругался, сорвал с пояса короткую цепь с зазубренными звеньями. Размахнулся и метнул её точно в поднимающегося противника. Цепь обмоталась вокруг тела, звенья засеклись друг за друга. Из-под металла тут же пошёл дым — видимо, цепь была зачарована.

Существо, которое несколько секунд назад казалось мне человеком, зарычало, будто зверь. Низко, глухо. Задёргалось, извиваясь и стараясь освободиться. Но звенья держали крепко. Оно ещё попыталось встать, но в итоге осело на землю, сползая в бок, похожее на тяжёлый мешок, в котором ещё что-то шевелится.

Совсем рядом прозвучало низкое, хриплое рычание. Я резко обернулся, и сердце мое сжалось. Пока я следил за боем у ограды, один из пришлых обошёл защитников и оказался всего в нескольких шагах от меня.

В свете фонаря он выглядел особенно жутко. Одежда на нем была старая, будто с чужого плеча, перепачканная грязью и порванная в нескольких местах. Бледное лицо казалось вылепленным из глины, и было обмазано землёй, кое-где вперемежку с засохшей кровью. Светлые волосы свалялись в пряди, облепили лоб. Он двигался на согнутых ногах, как хищник, пригнувшись и всем телом подавшись вперёд.

Слишком длинные для человека руки тянулись ко мне, и в их движении было что-то неуклюжее и одновременно пугающе точное. Пальцы заканчивались изогнутыми когтями, похожими на гвозди, только более острые.

Но хуже всего были его глаза. Очень мутные, как запотевшее стекло, они казались затянутыми белесой пленкой. А за ней, в глубине этих странных глаз, мигали багровые огоньки. Существо не видело меня в привычном смысле, но точно знал, где я нахожусь.

И шло оно прямо на меня.

Противник оказался рядом почти в ту же секунду, как я заметил его. Взмахнул рукой, когти прошли в нескольких сантиметрах от моей шеи. Я рефлекторно активировал силовой доспех — тонкая плёнка силы окутала тело, защищая уязвимые участки. Одновременно с этим создал плетение отталкивания и выпустил его вперёд, надеясь отбросить тварь хотя бы на пару метров.

Но удар оказался намного слабее, чем должен был.

И вместо того, чтобы отлететь на несколько метров, существо лишь качнулось назад, попятилось на пару шагов, но тут же восстановило равновесие. Плоть у него была вязкая, инертная, будто сама отталкивала часть силы. Миг — и он уже рванулся ко мне.

Я не стал дожидаться следующего удара. Вложил остатки энергии в «прыжок», и порыв воздуха подхватил меня, отбрасывая в сторону. Земля под ногами дрогнула, а когти существа рассекли только пустоту, где я стоял мгновение назад.

Тварь остановилась, взвыла, резко развернулась. Но теперь я был готов.

Большой палец вдавил активационную руну, и древко завибрировало, впитывая силу. Лезвие топора засветилось, вокруг него начали плясать крохотные вихри. Вспыхнули тонкие узоры, по ним пробежал холодный блеск. А я шагнул в сторону существа и замахнулся. Противник успел выставить руку, пытаясь отразить удар, но топор вошёл в плоть. Резко, со звоном, но не так глубоко, как должен был. Зубья-ветерки активировались, вонзаясь, разрывая, но и этого оказалось недостаточно.

Тело твари дрогнуло. Она дернулась, вырвав топор из моей руки. Оружие торчало в её ключице, будто воткнутое в бревно.

Тварь шагнула ко мне медленно, неуверенно, но упрямо. Замахнулась, однако когтистая рука прошла мимо, со свистом рассекла воздух. Я уже отпрянул в сторону, легко, точно, на рефлексах. Впервые с начала боя мне показалось, что, возможно, её можно одолеть. Засевший в ключице твари топор будто бы замедлял ее. А если ее можно ранить, то можно и убить. Мне оставалось только вырвать из раны топор, и…

Ситуацию спасли несколько коротких, глухих выстрелов, прозвучавших где-то за спиной противника. Я даже услышал, как глухо врезались в плоть пули. Существо дёрнулось, застыло на мгновение, не сразу сообразив, что произошло.

Но всё же сделало шаг вперёд, упрямо, почти по инерции. И только потом, когда силы вдруг покинули тело, оно пошатнулось и с глухим стуком повалилось на доски террасы. Прямо к моим ногам. Я попятился, стараясь не дышать слишком шумно, не спровоцировать движение. Потому что тварь хрипела и тянулась ко мне, пытаясь ухватить за ноги.

В ту же секунду сбоку мелькнула тень — один из дружинников оказался рядом. Без слов, быстро и чётко, он взмахнул топором. Лезвие прошло сквозь плоть с чистым, уверенным звуком.

И голова существа отлетела в сторону, упала на доски, и ещё несколько секунд рот продолжал беззвучно разеваться и закрываться, будто пытаясь что-то сказать. Потом замерла. И резко стало тихо.

С последним из противников расправился сам Морозов. Он шагнул вперёд, поднял руку, и в ту же секунду плетение вспыхнуло, охватывая тварь огнём. Пламя было не вспышкой, а сдержанным, тугим кольцом — оно не разлеталось в стороны, а сжималось, удерживая нападавшего. Пришлый взвыл, как зверь, захлёбывающийся в собственной ярости. Он дёргался, метался внутри огненной ловушки, но выйти не мог.

Пальцы Морозова слегка дрожали от напряжения, пока он удерживал плетение, но выражение лица оставалось спокойным. На нем не отразилось ни злости, ни жалости.

Существо сделало шаг, потом ещё один. Шло неуверенно, слепо, напоминая пьяного, теряющий координацию. Ещё пару шагов, и ноги его подкосились. Оно рухнуло на траву, пламя медленно угасло.

Воевода тяжело выдохнул. Потом обвёл взглядом двор, остановился на каждом из своих бойцов. Голос его прозвучал спокойно, но твёрдо:

— Головы долой. Все в печь. Тела отдельно, головы отдельно. Не перепутать.

Он сделал короткую паузу, а потом добавил, уже холоднее:

— И если ещё хоть один оставит князя без прикрытия — будет иметь дело со мной лично. Всё ясно?

Ответа не потребовалось. Дружинники кивнули почти одновременно. Не хором, а как люди, хорошо понимающие, что допустили неподобающую ошибку и подобных промахов больше быть не должно.

Морозов ударил ладонью о ладонь, стряхивая пепел и остатки чужой крови, и неторопливо подошёл ко мне. В его взгляде не было упрёка, но напряжение чувствовалось в каждом слове:

— А вам, князь, я бы настоятельно советовал не вмешиваться в бой. Хотя бы до тех пор, пока не поймёте, по каким правилам живёт это княжество. И не узнаете всех тех, кто здесь обитает.

Он на секунду замолчал, присмотрелся ко мне внимательнее и тут же добавил, уже с куда большей живостью, обеспокоенностью:

— Как вы? Не ранены?

Я покачал головой:

— Нет. Всё в порядке.

Морозов выдохнул, будто действительно сдерживал это дыхание до моего ответа.

— Хорошо, — тихо произнёс он. — Но больше так не рискуйте.

— Но я же…

— Нас четырнадцать человек, — жёстко перебил он. — И каждый из нас умеет бороться с этими тварями. Мы знаем их повадки, слабости, знаем, когда ударить и когда отступить. А вы один. И без вас княжество осиротеет.

Он говорил без нажима, но в этих словах чувствовалась твёрдость. Как в голосе командира, который знает цену жизни каждого в отряде. И понимает, какую цену может заплатить за ошибку их князь.

— А что это за твари? — спросил я, не сводя взгляда с тела, которое дружинники уже аккуратно поднимали с террасы.

— Упыри, — ответил Морозов. — Слабенькие, только переродившиеся. Видите, ещё плохо координируются. Хотели жрать, вот и пришли к ближайшему жилью из леса. Повезло.

— Кому? — ошарашенно спросил я.

— Людям. Если бы они пришли в деревеньку, то сожрали бы пару дворов. А то и больше.

Я кивнул, не сразу найдя что и сказать. Затем пробормотал:

— Вот оно что… Я-то думал, что вся нечисть здесь под контролем. Сотрудничает, подчиняется…

Морозов на мгновение задержался с ответом, взвешивал, как сказать проще. Или честнее.

— Нечисть, она совсем как люди, — произнёс он, наконец. — Бывает разная. Кто-то идёт на контакт, соблюдает старые договоры. Не потому, что любит нас, а просто потому, что так жить всем спокойнее. Есть такие, кто пусть и скрипит зубами, но компромисс ценит… — он на секунду замолчал. — А есть те, кто нас только за помеху считает. За грязь на земле. За тех, кого надо вычистить, пока всё не испортили.

Он смотрел на труп упыря, но, казалось, говорил вовсе не о нём. А о чём-то большем. О том, что прячется в лесах, в болотах, за чертой карты, где уже не действуют указы и законы.

— Таких, как эти, — продолжил он, — приходится уничтожать. Быстро и без разговоров. Как бешеных псов. Но и с теми, что на первый взгляд мирные, нельзя терять бдительность. У нечисти память долгая, обиды острые, и правила у них не похожи на наши.

Он замолчал, а я только кивнул. Становилось ясно: жизнь на границе двух миров — это не сказка. Это работа. Постоянная и порой слишком тонкая, чтобы её можно было выучить по книгам.

— Почему? — тихо спросил я, всё ещё глядя на выжженную полосу земли у края террасы.

— Потому что раньше это были их владения, княже, — спокойно ответил Владимир, не глядя на меня. — А потом пришли люди. Принесли с собой законы, правила, покон. И тех, кто с ними не согласился — вытеснили. В леса, в болота, подальше от дорог.

Я ничего не ответил. Просто кивнул. Что тут скажешь? Всё и без слов было слишком понятно.

На лужайке повисло молчание. Покой был хрупкий, будто тонкая корка льда, под которой ещё плескалась тревога. Запах гари в воздухе всё ещё напоминал о схватке.

Владимир первым нарушил тишину:

— Этих недавно прикопали, — бросил он, кивнув в сторону, где бойцы собирали тела. — Видимо, не глубоко. Они переродились и поднялись. Мы усилим на сегодня патрули. На всякий случай. Вдруг это еще не вся погань, которая укрывалась в лесу.

Он помолчал, подбирая слова.

— А вам, князь, нежно выпить успокоительного отвара и лечь спать. Завтра Совет. Лучше быть в форме.

С этими словами он сошёл с крыльца, шагнул в темноту, где уже собирались дружинники. Их фигуры мелькали в свете фонарей, сливались с тенью. Кто-то перетаскивал тела, кто-то укреплял заграждения у ворот.

Я остался на террасе один. С топором в руке, с шумом в ушах и с мыслью, что всё это только начало.

Глава 11 Утренние чаепития

Шатаясь на непослушных ногах, я зашагал к дому. Тело мое только сейчас дало себе право устать и быстро наливалось тяжестью. Воздух за спиной всё ещё пах гарью, землёй и стылой магией, как обычно бывает после боя, когда высвобождается и перегорает много силы.

У самого порога я остановился и поставил топор на доски. Вносить испачканное оружие в дом показалось неправильным. Почти оскорбительным для самого места.

Один из дружинников вышел из тени. Молодой, с усталым, но живым взглядом. Молча взял топор из моих рук.

— Вы хорошо себя показали, князь, — негромко сказал он. — Особенно для того, кто, раньше с подобным не сталкивался.

Я усмехнулся и покачал головой:

— Только при Морозове такого не говори. Он явно был недоволен тем, что я влез в схватку.

Парень резко выдохнул, почти фыркнул.

— Он просто испугался! — вырвалось у него. А потом он замер, поняв, что ляпнул лишнего и пожалел об этом. Глаза чуть расширились, плечи напряжённо дёрнулись. — Я хотел сказать… вам надо себя беречь, — добавил он уже тише, и тут же, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро зашагал прочь.

Я остался стоять на пороге, глядя ему вслед. Слова прозвучали не по уставу, зато честно. И стало немного легче, что меня не осуждают за своеволие.

Открыв дверь, я вошел в дом. В гостиной старался ступать тихо, прислушивался к каждому шагу, к каждому скрипу доски. Больше всего в этот момент хотелось одного: не встретить в темноте ещё кого-нибудь… не совсем человека.

Я поднялся по ступеням и вошел в спальню. Первым делом направился в ванную. Свет там был ярче, резче, и отражение в зеркале заставило меня на мгновение задержать дыхание.

Из зазеркалья на меня смотрел усталый парень с побледневшим лицом и чуть потемневшими глазами. Но что-то во мне изменилось. Как будто за одну ночь я стал чуть старше. И многое понял.

Я молча снял с себя одежду, набрал полную ванну горячей воды и улегся в нее, чувствуя, как растворяются остатки усталости и страха. Веки начали тяжелеть. И когда я вернулся в спальню, там было тихо, и даже темнота показалась уже не такой враждебной.

Я опустился на кровать. Лёг спиной на подушку — и только успел подумать, что не смогу заснуть, как в следующий миг всё исчезло. Меня будто выключило.

В этот раз я спал крепко и непрерывно, без тревожных сновидений. Проснулся от лёгкого, но настойчивого стука в дверь и негромкого голоса:

— Князь, скоро заседание Совета!

Я с трудом открыл глаза и сел на кровати. Провёл ладонями по лицу, стараясь разогнать остатки сна. Голова была тяжёлая, но в теле чувствовалась собранность. Глубокий сон без кошмаров явно пошел мне на пользу.

Стук повторился чуть громче, и я торопливо произнес:

— Спущусь через пять минут.

— Хорошо, мастер, — отозвались за дверью, и стало слышно, как шаги удаляются по коридору.

Зевнув и еще немного помедлив, я встал на ноги и подошёл к окну. Лужайка была пустынной, без следов ночного побоища. Всё выглядело почти мирно. Над лесом стелился туман. Плотный, белесый, он покачивался между верхушками деревьев, как паруса, зацепившиеся за кроны.

Я направился в ванную, быстро умылся, причесался и привёл себя в порядок. Затем вернулся в спальню, достал из шкафа тёмно-синий костюм, с аккуратными золотистыми шнурами на плечах и застёжками, отсылающими к старым формам. Быстро оделся, отметив, что ткань очень плотная и непривычной после дорожной одежды, но зато сидел этот костюм как влитой.

Покинул комнату и, стараясь не торопиться, спустился в гостиную. Лестница чуть поскрипывала, а перила под ладонью оказались гладкими, прохладными и приятными на ощупь.

Морозов уже сидел в одном из тяжёлых кресел у камина, спокойно, почти непринужденно, с чашкой в руках.

— Доброе утро, мастер, — произнёс он, едва я переступил порог. В голосе — спокойствие и чуть заметное тепло. — Чаю?

— Благодарю, — ответил я, проходя к креслу напротив.

Воевода налил мне из пузатого, старомодного чайника горячий настой, исходящий густым паром. От чашки сразу потянуло чабрецом, свежей мятой и чем-то терпким, чуть смолистым. Пахло лесом.

Я кивнул в знак благодарности, взял чашку обеими руками, сделал первый глоток и откинулся на спинку кресла. Огонь в камине потрескивал неспешно, мягко. Тепло струилось от камней и впитывалось в тело после холодной ночи и тревожного пробуждения.

Некоторое время мы сидели молча. Морозов не стал упрекать меня за вчерашнюю вылазку. Не произнёс ни одного назидательного слова, не поднял брови, не посмотрел с укором. Хотя я ждал обратного и даже готовился, что сейчас он начнёт сдержанно, но твёрдо разбирать мои ошибки.

Но ничего этого не последовало.

Воевода спокойно пил чай, смотрел в огонь, будто в этом разговоре вообще не было нужды. Словно всё, что случилось ночью, уже стало частью прошлого и не требовало обсуждений.

Это было даже немного досадно. Будь на его месте отец, разговор был бы совсем другим. Батюшка не упустил бы шанса поставить меня на место. Он бы долго и методично объяснял, насколько глупым и беспечным было моё поведение, как я подвёл ожидания, как мог всё испортить одним неверным шагом. Ему важно было не только объяснить, но и подчеркнуть, что я разочаровал его.

А тут же была спокойная тишина. Тёплый чай, потрескивание поленьев, и ни слова укора.

Я вдруг впервые, пожалуй, за всю жизнь поймал себя на странной мысли, что кто-то отнёсся ко мне как к взрослому. Не как к сыну, не как к воспитаннику, не как к юнцу, за которым нужен глаз да глаз, а как к человеку, способному принимать решения и отвечать за последствия.

И от этого неожиданного осознания я на миг застыл. Ко мне отнеслись с уважением, к которому я, кажется, не был готов.

— Снимите пиджак, князь, — неожиданно произнёс Владимир, отставив пустую чашку на стол.

Я вопросительно взглянул на него, а затем заметил, как он вынимает из-за пояса внушительный нож с широким, немного изогнутым лезвием и тёмной рукоятью.

— Опять резать меня собрались? — пробормотал я, чуть отстраняясь. — Не позволю. Хватит. Взяли моду пускать кровь при каждом удобном случае…

Морозов едва заметно усмехнулся. Не рассмеялся, но было ясно, что мои слова его действительно позабавили.

В этот момент на стол неожиданно запрыгнула рыжая тень. Я вздрогнул — но сразу понял, что это был Мурзик. Маленькое пушистое создание с крыльями, похоже, появлялось только тогда, когда само того хотело. Сейчас он стоял прямо на краю стола и потрясал крошечными кулачками в сторону Морозова, издавая угрожающее стрекотание. Казалось, он ругал воеводу. Или защищал меня. А скорее всего, и то и другое сразу.

Затем Мурзик попятился, распушился, поднял лапки, развернул крылья, будто стараясь прикрыть меня собой. Коротко, по-боевому пискнул, делая шаг вперёд, как настоящий телохранитель, вставший на пути угрозы.

— Что происходит? — тихо спросил я, не сводя глаз с этой странной сцены.

— Это наш Мурзик, — невозмутимо пояснил Морозов, — решил спасти вас. На всякий случай. Вдруг вы его за это чем вкусным потом покормите. Или чаем угостите.

Я бросил взгляд на белку-дракончика, и мне показалось, что на его мордочке появилось удивлённое выражение, почти обиженное. Будто он спрашивал: «Ты же не думаешь, князь, что я ради награды стараюсь?»

— Зачем вам нож? — уже спокойнее уточнил я.

— Для дела, князь, — спокойно ответил Морозов. — Никто вас сегодня резать не собирается. Вы носите пиджак с гербом вашего отца. А вам по статусу теперь свой положен.

Мурзик ещё пару секунд постоял, бурча что-то себе под нос, потом сел прямо на стол, поджал лапки и, кажется, остался на всякий случай на страже. Я отдал питомцу булку, которую сам есть не стал. Тот с сомнением понюхал угощение, с печальным вздохом откусил кусочек и принялся жевать.

Воевода же сделал паузу, а затем добавил чуть мягче:

— Герб этот стоит отпороть. Просто… как должно быть.

Я молча кивнул, почувствовав, как внутри что-то сместилось — почти незаметно, но ощутимо. Как будто ещё один невидимый шаг сделан. Я снял пиджак, аккуратно сложил рукава и протянул Морозову. Тот принял его без суеты и осторожно начал поддевать ткань лезвием, точно зная, где и как резать, чтобы не испортить основу. И я понял: это был некий ритуал. Тихий, скромный, но значимый.

Я следил за его руками, когда он аккуратно поддевал шеврон ножом. Острое лезвие легко входило между тканью и нитками. Стежки поддавались почти без сопротивления. Через пару минут нашивка уже лежала в ладони воеводы.

Ткань пиджака осталась целой. Морозов не зацепил ни одной лишней нитки. Он посмотрел на герб с уважением и, не торопясь, положил его в нагрудный карман самого пиджака.

— Не стоит забывать дом, в котором вы росли, — тихо сказал он. — Но теперь у вас есть другой.

— На время, — напомнил я, скорее себе, чем ему.

Воевода не стал спорить. Лишь кивнул и ответил так, будто подводил невидимую черту:

— Время — это всё, что у нас есть.

Он отложил пиджак в сторону и жестом указал вглубь комнаты:

— Вам приготовлена одежда для заседания Совета. Она будет к месту.

На спинке соседнего стула и впрямь висел строгий, тёмный китель, с серебряной тесьмой, аккуратно прошитой вдоль ворота. Запонки в форме дубовых листьев были небольшими, но выразительными, будто напоминание о гербе. Я снял его, расправил, надел, и ткань приятно легла по фигуре. Плечи сели точно, как будто шили по мне.

Я провёл ладонью по ткани, поправил ворот и невольно отметил, как непривычно спокойно чувствую себя в этой одежде. Китель не стеснял, не тянул. Просто был на своём месте.

— Достойно, — сдержанно произнёс Морозов, как будто поставил в списке дел галочку.

Он перевёл взгляд на старинные часы, висящие на стене, и перевернул чашку из-под чая, поставив ту на блюдце.

— Пора ехать, князь.

Я повторил этот жест, чем вызвал недовольство Мурзика. Бельчонок как раз подбирался к чашке, чтобы проверить, нет ли на донышке остатков отвара.

Воевода бесцеремонно накрыл чайник тяжелым куполом крышки. И питомец изобразил самый натуральный на моей памяти обморок.

— Не подыгрывайте этому хитрецу, — посоветовал Владимир и направился к выходу.

Я с трудом проигнорировал тихие стоны Мурзика и вышел вслед за воеводой на крыльцо.

Утренний воздух был прохладным, с запахом тумана и влажной земли. Перед порогом уже стояла та же самая машина, что накануне привезла меня в поместье.

Морозов, не говоря ни слова, обошёл авто и сел за руль.

Я устроился на заднем сиденье. Кожа на нем была еще прохладной, но быстро нагрелась подо мной. Дверца захлопнулась с глухим щелчком, и машина плавно тронулась с места.

Мы ехали молча. Дорога уводила от дома — сначала мимо лужайки, потом через чугунные ворота, и, наконец, по разбуженному туманом шоссе. Усадьба медленно исчезла за спиной, спрятавшись в дымке.

Спустя несколько минут, не отрывая взгляда от дороги, я осторожно уточнил:

— Эти твари вчера… кто они? Тот, что напал на меня, был весь перепачкан землей и кровью. А еще мне показалось, что от него пахло тленом.

Морозов посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Вы наблюдательны, князь, — ответил он после небольшой паузы. — Это были упыри. Люди, которые умерли раньше своего срока и похоронены без покона, на неосвященной земле. Они переродились и вырылись из своих могил. И пошли в сторону ближайшего жилья, чтобы перекусить кровушкой. Хорошо, что они были слабыми. Иначе нам пришлось бы несладко. Несколько первых дней упыри пьют кровь, а потом, если их не уничтожить, уходят в могилу и впадают в спячку. А когда просыпаются, то становятся сильнее и быстрее. Да и способны куда больше, чем просто махать лапами.

— Например? — поинтересовался я.

— Насылать кошмары, изматывая людей и питаясь их страхом. Устраивать засуху или неурожай.

Я поежился.

— Дружинники уже ищут их могилы, — продолжил Владимир. — Чтобы понять, кто прикопал трупы в лесу.

— А как их убить? — уточнил я. — Видел, как им головы отсекают, а им хоть бы что.

— Железо и солнечный свет их ослабляют, — ответил Морозов. — Но уничтожить их может только огонь. Не магический, а обычный. Силовые плетения действуют на них крайне плохо.

Я кивнул, стараясь запомнить сказанное. Морозов несколько секунд помолчал, а затем произнес, меняя тему разговора:

— Готовы к совету, князь?

Я поймал его взгляд и чуть усмехнулся.

— Нет, — ответил честно. — Наверное, к такому нельзя быть готовым.

Воевода ничего не сказал. Только уголки его глаз чуть смягчились. Улыбка была сдержанной, почти незаметной, но в ней было больше поддержки, чем в десятке громких речей. И только после паузы он тихо произнес:

— Это хорошее начало.

Сказано это было даже без тени иронии. И я вдруг понял: воевода говорил не из вежливости. Он действительно так считал.

***

За окнами неспешно проплывали домики, окутанные утренним туманом. Тонкие струйки пара ещё поднимались из дымоходов, а на высокой траве вдоль дороги дрожала роса, переливаясь в первых солнечных бликах. Всё вокруг казалось каким-то замедленным.

Я приоткрыл окно, и в салон тут же ворвался прохладный воздух. Он пах сырой древесиной, свежей землёй и чем-то пряным, похожим на скошенную полынь. Вдыхая его полной грудью, я не отрывал взгляда от проезжающих улиц.

— Хорошо здесь у вас… — пробормотал чуть слышно. — Тихо так. Неторопливо.

Морозов чуть заметно усмехнулся.

— Хотелось бы сохранить это спокойствие как можно дольше, князь.

Машина вильнула на повороте и запетляла по узким улочкам просыпающегося города. Свет фонарей ещё не погас, а день уже начинал входить в силу. Я в который раз поймал себя на мысли, что здесь всё течёт иначе — медленнее, мягче.

Время близилось к восьми, но на улицах не было спешки. Люди только выходили из своих домов — кто-то поправлял калитку, кто-то подметал двор, кто-то задержался у кирпичной арки, перебрасываясь с соседями парой фраз. Молодая женщина с корзиной в руках направлялась в кофейню, где уже собирались первые посетители. Всё происходило с размеренной неторопливостью, как будто в этом месте все вдруг поняли смысл жизни и перестали куда-либо спешить.

Здание Совета возвышалось над главной площадью. Серый камень, немного потемневший от времени и северной сырости, придавал ему особую основательность. У входа высились две колонны. Они поддерживали фронтон, украшенный барельефом: медвежья голова и дубовые листья — герб Северского княжества. Всё это смотрелось сдержанно, но внушительно. Это было место, в котором важные решения принимались без всякой спешки.

Машина плавно остановилась у широких каменных ступеней. Двигатель замолк. На мгновение повисла тишина. Морозов повернул голову ко мне.

— Прибыли, князь, — сообщил он.

Я молча кивнул, убеждая самого себя, что справлюсь. Внутри всё сжалось: через несколько минут я войду в зал, где каждый из сидящих за длинным столом будет видеть во мне не человека, а регента. Назначенного извне, молодого и, по их мнению, неопытного. И почти каждый, я был уверен, будет стремиться использовать меня в своих интересах.

Я выдохнул и потянулся к ручке двери.

— Всё будет в порядке, мастер Медведев, — произнёс Морозов, и в его голосе была та самая уверенность, которой мне сейчас не хватало.

Он не давал обещаний. Просто знал: всё идёт как должно. И я кивнул ему уже по-настоящему.

Выйдя из машины, я глубоко вздохнул. Просторная площадь перед зданием Совета постепенно заполнялась людьми. У ступеней уже стояли жандармы, оцепившие вход. Их вид не вызывал тревоги, скорее подчеркивал официальность момента. Позади охранной цепи, ближе к входу, выстроились советники — двенадцать человек. Каждый из них был облачен в одежды, отражающие его происхождение и статус.

Двое были в простых кафтанах деревенских старост, с аккуратно вышитыми узорами по краю. Ещё трое были от гильдий мастеровых, что было видно по плотным курткам с кожаными налокотниками. Руки у них были широкие, мозолистые. Купцы держались увереннее других — трое мужчин в богатых жилетах и шляпах. Один из них держал в руке трость, но как-то неуверенно, будто для придания себе побольше веса. Четверо были представителями городской знати, одетые в строгие парадные мундиры, каждый со своей степенью важности и выправки. Служивые, привыкшие к просторным кабинетам, отчетам и большим собраниям.

Особняком стояли двое: мужчина в мундире жандармерии и женщина в чёрной мантии судьи. Они негромко о чём-то переговаривались, но между ними чувствовалось напряжение. Время от времени оба бросали неприветливые, осторожные взгляды на советников. Будто оценивали каждого из них.

Когда я подошёл ближе, начальник жандармов взглянул на меня и сдержанно улыбнулся, сверкнув чуть удлинёнными клыками. А его лицо на долю секунды вытянулось, и из-под человеческой кожи проявилась другая, звериная натура. Что-то волчье, дикое. Женщина-судья тоже посмотрела на меня, чуть склонив голову, точно птица. Из её глаз скользнула настороженность, смешанная с интересом. Затем она медленно кивнула в знак приветствия.

Я едва не открыл рот, до того был удивлен. Но тут же всё исчезло. Морок сошёл, лица вновь стали обычными: строгое, сдержанное выражение судьи и спокойная маска жандарма. Только глаза все еще оставались слишком блестящими.

Я поправил ворот кителя и сделал шаг в сторону Совета. Происходящее становилось всё интереснее. И чуть сложнее.

Морозов последовал за мной, его голос прозвучал чётко и громко:

— Князь Николай Арсентьевич Медведев прибыл.

Жандармы, стоявшие по обе стороны от входа, синхронно склонили головы и расступились, освобождая путь. Я шагнул на первую ступень, ощутив под подошвами твердость камня, и поднялся к дверям.

Вперёд вышел мужчина лет пятидесяти, худощавый, с острыми чертами лица и цепким взглядом серых глаз. Его движения были отточены, выверены, как у человека, привыкшего держать зал под контролем. Он слегка склонил голову в знак приветствия — не слишком низко, но и не пренебрежительно. Ровно настолько, насколько позволял его статус.

— Совет приветствует регента, — хрипло произнёс он, делая ударение на последнем слове.

Отчего-то именно в его устах моя должность звучала неправильно.

— Идёмте, — добавил он и сделал приглашающий жест.

Глава 12 Вступление в должность

Двое слуг в одинаковых камзолах отступили в стороны, распахнули массивные двери из темного дерева. Советники прошли внутрь. Мы с Морозовым последовали за ними. Замыкали процессию начальник жандармов и судья, и от их присутствия за спиной почему-то становилось спокойно.

Я шагнул в холл и невольно остановился, взгляд скользнул по внутреннему убранству. Помещение было высоким, с изогнутыми деревянными балками, уходящими под расписной потолок. Балки были тёмными, с благородной патиной времени. Я задрал голову и задержал взгляд на фреске.

На потолке была изображена группа людей, которые шли по лесной тропе. В центре сцены была небольшая избушка, укрытая в кронах деревьев. А на её пороге их ожидали трое: двое мужчин и женщина.

— Первая встреча князя Северска с местными жителями, — негромко пояснил Морозов, заметив мой интерес. — Эту фреску писал один из служителей Синода. По памяти. Или, как он сам говорил: «С чужих слов, но чистым сердцем».

Я кивнул, продолжая всматриваться в лица на фреске. Там было что-то… настораживающее и в то же время притягательное.

Под самым потолком, на высоте, куда не дотянуться без крепкой лестницы, висела старая бронзовая люстра. Тяжёлая, массивная, с десятками ламп, стилизованных под свечи. Металл потемнел от времени, местами позеленел, но от этого выглядел только солиднее.

Стены в холле были отделаны гладким камнем — светло-серым, местами с жёлтыми и коричневыми прожилками. Пол под ногами был выложен квадратными плитами, на каждой из которых изображен свой рисунок, едва уловимый. Шаги отзывались гулким эхом, создавая впечатление, что само здание прислушивается ко всему происходящему внутри.

— Это здание — одно из самых старых в городе, — продолжил Морозов чуть тише. — Его возвели вскоре после княжеской усадьбы и острога. Именно здесь собирался первый Совет Северска.

Место и правда чувствовалось старым, в хорошем смысле. Здесь было что-то неторопливое, основательное. Казалось, сами стены помнят все, что здесь когда-то происходило.

Мы подошли к широким двойным дверям из светлого, почти золотистого дерева. По их поверхности шли тонкие резные узоры, простые, но уверенные. У дверей неподвижно стояли два дружинника. Они не двигались. Заметив советников, бойцы синхронно склонили головы, распахнули створки и быстро отступили в стороны.

И мы один за другим вошли в зал заседаний. Помещение было вытянутым, с высоким потолком, и оттого казалось ещё более просторным. Свет внутрь пробивался через узкие витражные окна под самый потолок, по обеим сторонам зала, которые преломляли утренние лучи, окрашивая пространство мягкими пятнами зелёного, синего и янтарного. От этого в зале царил полумрак, спокойный и даже немного торжественный.

Я замедлил шаг, рассматривая витражи. На одном был изображен темный лес с едва заметной тропой, уходящей вглубь чащи. На другом — широкая река, с изгибами и мельчайшими завихрениями на поверхности, словно вода там действительно текла. Далее шел витраж со сценой охоты: несколько всадников, натянутые луки, и кабан, несущийся вперёд, выбегающий куда-то за пределы стекла. А под последним окном — деревня, укрытая в глухих лесах, с тонкими струйками дыма над крышами домов.

С потолка свисали две кованые люстры, крупные, с металлическими рожками, на которых горели лампы. Свет они давали тусклый, ровный, потому как слишком яркое освещение было бы здесь неуместно.

В дальнем углу, над камином, в котором едва тлели угли, висел выцветший щит. На нем нашлись знакомые символы: дубовые листья и медвежья голова. Щит был очень старым, но именно поэтому казался здесь на своем месте, как свидетель из прошлого.

В самом центре зала стоял длинный массивный стол из тёмного дерева, отполированного руками и временем. За ним расположились одинаковые тяжёлые кресла с высокими спинками. Перед каждым местом на столе были закреплены аккуратные таблички с именами членов Совета, выведенными чёрными буквами на светлом металле.

Чуть поодаль возвышалась простая, но добротная, выкрашенная в тёмный цвет разборная трибуна. Перед ней, прямо на полу, был начерчен круг с едва заметными узорами по периметру. Но стоило взглянуть внимательнее, и можно было различить тонкие символы, сплетённые в кольцо, как будто защищающие или сдерживающие что-то важное.

Я остановился у порога, молча разглядывая всё это. Зал Совета встретил меня ожиданием.

Осипов, судя по имени на табличке, сухощавый, с холодным, пронизывающим взглядом — пригласил меня к одному из свободных кресел лёгким, почти ленивым жестом. Я молча подошёл и занял место. Под спиной ощущалась плотная обивка, и на секунду кресло показалось мне слишком большим, чужим. Появилось ощущение, что всё здесь не мое.

«Еще не мое», — отозвалось в сознании.

В зал вошли двое служителей Синода. Один — пожилой, с прямой спиной и строгим взглядом из-под седых бровей. Второй был помоложе, с тетрадью под мышкой и свитком в руках. Их появление вызвало лёгкое волнение: несколько советников переглянулись, кто-то шевельнулся в кресле, а Осипов нахмурился.

Старший жрец не стал долго медлить. Он прошёл к столу, склонил голову и положил на гладкую поверхность свиток с печатью.

— Доклад, — сказал он спокойно. — С благословения Синода мы наблюдали за обрядом преемственности. Всё прошло в полном соответствии с древним порядком. Подтверждаем: сила рода признала Николая Арсентьевича Медведева как наследника великокняжеской крови.

Младший служитель поставил рядом с подписью печать. Щелчок сургуча прозвучал неожиданно громко.

— Нарушений не выявлено. Внешнего давления не оказывалось. Подкупа не зафиксировано. Обряд совершен по собственной воле мастера Медведева, — добавил старший, оглядывая собравшихся в зале. Голос его был негромким, но твёрдым.

Я почувствовал, как у некоторых советников исчезла напряжённость с лица, но Осипов остался неподвижен. Он выпрямился, не глядя на бумагу.

— Совет принимает отчёт, — произнёс он наконец. — Благодарим за службу.

Синодники молча кивнули, почти синхронно, и покинули помещение столь же безмолвно, как и вошли. Двери за ними закрылись.

В зале на мгновение повисла тишина. А затем Осипов пристально взглянул на меня. Его взгляд стал чуть менее цепким, но в голосе прозвучала всё та же подчеркнутая вежливость:

— Совет признаёт ваши полномочия. Но я должен уточнить: вы прибыли к нам без цели обмануть или использовать свое положение ради выгоды?

— Все так, — ответил я и слегка нахмурился.

— Вы не исполняете чужую волю?

— Только свою, — уверенно произнес я, и в этот момент позади вновь распахнулась дверь.

— Да что же такое. Не зал Совета, а проходной… — голос Осипова затих, а сам он внезапно побледнел.

В помещение стремительно ворвалась старуха, будто подхваченная порывом ветра. На ней был выцветший плащ, по краям обтрепанный, а в руке она держала длинный, исцарапанный временем посох. Она двигалась быстро, но не суетливо. Судя по лёгкости движений, она была далеко не дряхлой, но стоило ей откинуть капюшон, как стало ясно: ей много лет. Лицо сухое, острое, с сетью морщин, будто вырезанное из старого дерева. Взгляд тяжёлый, цепкий, с той усталой ясностью, которая появляется только у тех, кто прожил слишком долго.

— Ты не имеешь права врываться сюда! — взвился Осипов, резко вставая со своего места.

Старуха не обратила на него внимания. Подняла посох, постучала им о плиту — звук глухо разнёсся по залу. Затем приложила палец к губам.

— Мол-чать, — по слогам произнесла она, спокойно, но так, что больше не осталось места для спора.

Она осмотрела собравшихся с какой-то горькой насмешкой и добавила, всё тем же холодным, ровным голосом:

— То, что я не состою в вашем Совете, вовсе не означает, что у меня нет прав. Их у меня куда больше, чем у вашего небольшого собрания. Просто я давно уже выросла из детских игр во власть.

И замолчала. В зале наступила тревожная тишина. И я, сам того не желая, сжал кулаки.

Она оперлась на посох, будто бы и правда немного устала. Или просто хотела взять небольшую паузу. Затем подняла голову и медленно провела взглядом по столу, словно старая учительница, решившая проверить, кто из учеников прогуливал урок. Почти все сидящие тут же отвели глаза, делая вид, что внимательно изучают столешницу.

— Какой милый мальчик, — сказала она с легкой улыбкой и, наконец, посмотрела прямо на меня. — И как на нашего покойного князя похож. У того, правда, нос был длиннее. И в плечах он был поболе…

Старуха театрально развела руки в стороны, будто показывая размер лодки, а не человека. Жест вышел широким, почти величественным. И сама же при этом не сдержалась, хихикнула — звонко, по-девичьи. Затем, не торопясь, заскользила ко мне по залу, шагая удивительно мягко, почти не касаясь пола.

Я не встал, не двинулся с места. Но не из упрямства, просто подумалось: а зачем? Сомневаюсь, что у неё в рукаве спрятан нож, и вряд ли она пришла меня уговаривать. А значит, пусть идёт. Посмотрим, чего хочет.

— Скажи мне, мальчик, ты на самом деле княжеской крови? — с прищуром спросила она, наклоняя голову набок, как сова на ветке.

— Как оказалось — да, — подтвердил я, сам не вполне понимая, к чему идет этот разговор.

Впрочем, несмотря на всю странность ситуации, в стоявшей передо мной старухе было что-то… чертовски любопытное. Она едва доставала мне до плеча, сухая, как старая лиственница, но с какой-то крепкой, несломленной осанкой. Волосы — седые, почти серебряные, собраны в длинную, растрепанную косу, в которой путались сухие листья, тонкие веточки и даже пара птичьих перьев. Как будто она нарочно не причёсывалась с самой весны.

Но больше всего запоминалось лицо. Морщинистое, с кожей, похожей на пергамент, но живое. Глаза так вообще казались не от неё — слишком яркие и молодые. В них искрилось озорство, как у девчонки, которая только что подложила лягушку в карман прохожего.

Я не сразу понял, что именно меня смутило. А потом заметил зрачки. Узкие, как у кошки, с серебристой, переливающейся, как вода на солнце, радужкой. Но стоило пришлой моргнуть — и всё стало прежним. Она снова обрела человеческие черты. Да и взгляд ее был человеческим. Только вот уже не казалось, что передо мной просто старая дама с причудами.

— Нравлюсь? — прищурилась она, чуть склонив голову и, кажется, вполне осознанно позируя, будто старая актриса на сцене деревенского театра. Улыбка у неё была лукавая, взгляд испытующий. И, кажется, она в полной мере наслаждалась моим замешательством.

— Ещё не решил, — честно признался я. — Ты сначала накорми, напои, а потом спать уложи. И уж там и посмотрим.

Старуха на секунду застыла, точно не ожидала, что с ней станут флиртовать на полном серьёзе. Но затем губы её расползлись в довольной ухмылке, и она протянула с театральной интонацией:

— Какая прелесть…

А после вдруг расхохоталась. По-настоящему. Запрокинув голову, залилась таким оглушительным, раскатистым смехом, что у меня заложило уши. Казалось, этот смех прошёлся по залу, пробежался по витражам, и даже стены под ним натянулись от напряжения. В какой-то момент показалось, что стекла покрылись тонкой сетью трещин. Но, возможно, это была просто игра света.

— Прямо как твой дед, — выдохнула она, чуть отдуваясь и вытирая слезу с уголка глаза. — Тот тоже хотел на постели отогреться. А я его в печь попыталась…

Она резко осеклась, прижала к губам ладонь, нарочно показывая тем самым, что проговорилась.

— Рано тебе, мальчик, знать такие истории, — мягко добавила она, уже чуть тише. — Но ты хорош. Быть может… и будет толк.

Она развернулась резко, как будто её тело стало частью вихря, и уставилась на Осипова. В зале повисла напряжённая тишина. Председатель Совета так и окаменел под её взглядом — цепким, изучающим, немного насмешливым.

— Помяните моё слово, — с какой-то ленцой протянула она, — с этим парнем вы намучаетесь. И это хорошо.

— Для кого хорошо? — осторожно уточнила судья, не сводя с ведьмы взгляда.

Та медленно обернулась, и глаза её заблестели серебром.

— Просто… хорошо, — ответила она, и голос её вдруг изменился. Стал шелестящим, как сухая листва, перекатывающаяся по лесной тропе. — Но я довольна. И вам придётся с этим считаться.

Она не ждала вопросов. Не нуждалась в одобрении. Гостья бросила на меня хитрый взгляд, в котором смешались и озорство, и что-то тревожащее. Подмигнула, будто мы с ней были заодно.

И, не оглядываясь больше ни на кого, направилась к выходу.

— Не провожайте, — бросила она через плечо. — Я знаю дорогу. Я все дороги знаю. Даже те, на которых вы никогда не побываете…

Я продолжал смотреть ей вслед, на эту прямую спину, на драный плащ с пёрышками, на лёгкую походку, в которой не чувствовалось ни старости, ни усталости. И с каждым её шагом становилось всё понятней: перед нами прошёл не просто человек. А что-то… древнее. И очень уверенное в себе

Старуха исчезла за створками дверей, как будто её и не было. И в зале сразу стало тише обычного. Даже слишком тихо.

— Кто это? — спросил я, вполне резонно, как мне казалось.

Ответом была тишина. Знатная, выстраданная коллективная пауза. Советники переглянулись, как ученики, которых застали за чем-то сомнительным, и теперь каждый надеялся, что выскажется кто-то другой. Желательно не он. Даже судья вдруг отвела взгляд.

Осипов откашлялся. Чуть театрально, с лёгким наигрышем, словно бы решал вернуть беседу в прежнее русло. И заговорил в манере учителя, который только что сделал вид, будто ничего не произошло.

— Вы прибыли, чтобы принять присягу как регент Северского княжества?

— Да, — кивнул я, стараясь не закатить глаза.

— Тогда займите место в круге, напротив трибуны, — продолжил он, будто ничего и не случилось.

А я про себя подумал, что в этом городе мне придётся научиться игнорировать странности с тем же мастерством, с каким Осипов умеет притворяться, что в зал не врывались ведьмы.

Он указал рукой чуть в сторону, и я направился туда. Мои шаги отдавались глухим звуком по плитам. Встал в центр круга, начерченного тонкими линиями.

Чувствовалось, как на меня смотрят. Не только члены Совета, но и тени в зале.

Судья в чёрной мантии величественно взошла на трибуну. Подол ткани тихо скользил по дереву ступеней. Она выпрямилась, сложила руки перед собой, и её голос прозвучал неожиданно ясно — глуховато, но твёрдо:

— Мастер Медведев, согласно традиции, вы приносите клятву перед Советом и подданными Империи и княжества Северска. Повторяйте за мной…

Женщина подняла ладонь, и голос её прозвучал отчётливо, размеренно:

— Я, Николай Арсентьевич Медведев, — произнесла она, делая паузу.

Я повторил, чувствуя, как каждое слово отделяет меня от прошлого.

— Клянусь честью и кровью, служить Северскому княжеству верно, и без утаек.

Я снова повторил — тихо, но твёрдо.

— Хранить порядок, блюсти закон, защищать слабых и оберегать границы между мирами.

Слова ложились в душу, как камни в основание фундамента.

— Не предать доверия, не возжелать чужого, не допустить раскола между жителями…

Я повторил. Спокойно. Даже не думая — просто чувствуя, что это правильно.

— Быть голосом разума в Совете, и мечом, когда слова не спасают.

Я кивнул сам себе, повторяя эту часть особенно ясно.

— И если нарушу клятву — пусть лес откажет мне в пути, земля не примет следа, а духи предков отвернутся от моего имени.

Последние слова отдавались внутри особенно тяжело. Но я проговорил их до конца, глядя прямо перед собой, не опуская взгляда. За спиной скрипнуло кресло — кто-то из советников пошевелился. Возможно, с удивлением. Или с одобрением.

Судья кивнула и произнесла:

— Клятва дана. Да будет она услышана — людьми, землёй и духами.

И в ту же секунду по кругу под ногами пробежал слабое, едва ощутимое колебание. Как будто сам Северск принял мои слова. Или хотя бы согласился выслушать.

Едва я произнёс последнее слово клятвы, судья чуть склонила голову набок. Ее глаза едва заметно сверкнули. Она тихо, почти шепотом, но отчётливо произнесла:

— Услышано.

Слово отразилось от стен, прокатилось по залу ровным, глубоким эхом. Никто не пошевелился — будто все в этот момент слушали не её, а саму землю под ногами.

Осипов поднялся с кресла, выпрямился. Голос его прозвучал всё так же сухо, почти отстранённо, но без насмешки:

— Совет княжества Северского признаёт Николая Арсентьевича Медведева временным регентом до утверждения Империей нового Великого князя.

Члены Совета почти хором, но без особого воодушевления, повторили фразу — как данность, как часть ритуала, который необходимо соблюсти. Некоторые кивали, кто-то смотрел в мои глаза, другие прятали взгляды. Я же ни на кого специально не смотрел, а просто молча ждал, пока слова улягутся в зале.

Церемония завершилась.

Судья встала, поправила складки мантии. Жандарм, тот самый, что вначале показался мне зверем в человеческом обличье, коротко кивнул. Они вместе, не оглядываясь, покинули зал.

Я вернулся к креслу. К тому самому, что теперь, судя по всему, принадлежало мне. Сел медленно, стараясь не шуметь, не выдать дрожь в теле.

Глава Совета заговорил первым. Его голос звучал с напускной вежливостью, за которой угадывалось раздражение:

— Князь Медведев, мы рады приветствовать вас в этих стенах. Вы прибыли в непростое время. Ваш дядя, при всём уважении, оставил княжество в весьма… удручающем состоянии.

Он выдержал паузу, словно давая мне возможность осмыслить сказанное, а затем, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Как вы понимаете, основным источником пополнения местного бюджета является продажа всяческих… безделиц.

— Наша продукция считается лучшей в округе! — вдруг горячо перебил его мужчина с окладистой бородой. Его голос прозвучал резко, как удар молота по наковальне.

Осипов поморщился, но сдержался:

— К мастеровым-кузнецам нет никаких претензий, мастер Климов. Я признаю ваш вклад. Но при всём уважении, этого мало. Мы не можем строить стабильную экономику на ремесле и продаже амулетов в лавках. У нас отсутствуют крупные производства, переработка сырья, у нас… — он тяжело вздохнул, — даже система логистики устарела лет на пятьдесят.

— Каких безделиц? — спросил я, спокойно, но внятно, перебивая нарастающий спор. Хотелось ясности, без обходных формулировок.

Осипов чуть наклонился, словно обрадовался возможности развернуть тему:

— Круглый лес, налоги с кузнеческих мастеровых, отчисления гильдии купцов. Порт, который, как вы, наверное, уже знаете, дышит на ладан. Налоги с рыбацких деревень, а также охотничьи сборы — и есть те самые «безделицы», на которых пока держится бюджет княжества. Но, сами понимаете, этих денег едва хватает, чтобы покрыть базовые нужды: охрану границ, содержание дружины, инфраструктуру, субсидии поместным, дороги, просеки, мосты…

Он помолчал, словно давая словам осесть. Затем продолжил:

— А ведь мы даже не говорим о развитии. У нас богатейший край. Здесь есть леса, полезные ископаемые, чистая вода, земля. Компании из столицы уже выстроились в очередь, чтобы получить право на освоение этих территорий.

Я нахмурился:

— Почему мы не можем делать это сами?

Осипов развёл руками, голос его стал чуть мягче, почти снисходительным:

— Потому что на это нужен большой капитал, князь. Инвестиции, оборудование, обученные кадры. У нас нет своих крупных мануфактур и банков. Только хозяйственные артели и мастера. Никто из них не потянет разработку. Зато, — он кивнул в сторону массивного шкафа, — в Совете лежит целая папка с щедрыми предложениями от солидных домов. Новые дороги, рабочие места, налоги в казну. Город оживет. Люди перестанут уезжать. Княжество больше не будет числиться как «вымирающее региональное образование».

Он вновь помолчал, а потом добавил, уже с оттенком упрёка:

— Ваш дядя отказывался даже обсуждать это. Говорил, мол, «так не по-нашему». Но теперь… — он развёл руками, не договорив, но посыл был ясен.

Теперь слово оставалось за мной.

Я поднял руку, призывая Осипова не продолжать.

— Хорошо. Мы обязательно вернёмся к этому вопросу и рассмотрим его на голосовании. Но прежде я хочу увидеть полный отчёт о текущем состоянии дел. До последней копейки. Мне нужно понимать, чем живёт княжество, и с какими трудностями сталкиваются его жители. Без прикрас, без витиеватых формулировок. Только факты.

На несколько мгновений в зале повисла тишина. Осипов, не опуская взгляда, чуть поморщился — быстро, почти незаметно, но я всё же уловил эту реакцию. Видимо, рассчитывал, что молодой регент будет больше слушать, чем спрашивать.

Старосты и мастеровые переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то похожее на удивление, вперемежку с интересом. Кто-то из купцов тихо откашлялся.

— Это займёт какое-то время, мастер регент, — ровно, но с тугим нажимом произнёс Осипов. — Но ваша воля — закон. Мы соберём нужные данные. Вы получите отчёт.

Он слегка склонил голову, обозначая согласие. Я в ответ коротко кивнул, не добавляя ничего. Отчего-то я подумал, что старуха могла быть права — со мной не будет просто.

Глава 13. Княжеские заботы

Стало ясно, что заседание на этом должно закончиться. Все расслабились, стали переглядываться, обмениваться вежливыми улыбками. Но мне виделось, что выражение лиц некоторых членов Совета было таким, будто они сделали неудачную ставку и теперь пытаются быстро пересчитать шансы. И поэтому продолжал сидеть в кресле, чтобы оценить обстановку.

Осипов, глава Совета, собирал бумаги аккуратно, с таким видом, будто всё прошло строго так, как и задумывалось. Хотя я почти не сомневался, что план у него был совсем иным. Он не ожидал от меня ни рвения, ни твёрдости, и уж точно не рассчитывал, что Синод поддержит меня настолько однозначно. В какой-то момент даже показалось, что он хотел сделать из сегодняшней церемонии демонстрацию моей декоративности — временного регента на коротком поводке. Только вот все пошло совсем не так.

Слова Синода, их подтверждение права крови, которое давало мне власть, неожиданно изменили тон всей встречи. Несколько человек из Совета явно растерялись — кто-то даже взглянул на меня как-то по-новому: не то осторожностью, не то с лёгкой опаской. А уж визит той старухи… Это было нечто особенное.

Она появилась, как ветер. И ушла точно так же. Сказала ровно столько, чтобы зародить в голове одну мысль: «эта женщина знает больше, чем говорит». Только вот никто не спешил объяснять, кто она такая. Хотя, думаю, Морозов будет более словоохотлив.

С каждой минутой я всё больше понимал: в этой истории я не просто человек, оказавшийся не в то время и не в том месте. Я часть некого плана. Только вот чей он, этот план? И какую роль в нем отвели мне — игрока или фигуры, которую собираются убрать с доски при первом удобном случае? Этот вопрос пока оставался открытым.

Наконец Осипов негромко откашлялся, но с тем оттенком демонстративной усталости, который обычно используют, чтобы подчеркнуть: разговор затянулся.

— Прошу простить, мастер-регент, — произнёс он, выпрямляясь в кресле. — Но у Совета есть неотложные дела помимо заседаний. Поэтому…

Осипов говорил ровно, с вежливой миной. Всё в его тоне — и лёгкий кивок, и чуть приподнятые брови — намекало: у нас, мол, еще остались серьезные государственные дела, а все эти игры в новую власть можно оставить на потом. Я не сомневался — он хотел завершить всё на своих условиях.

Но я не дал ему договорить.

— Хорошо, — сказал я, опуская ладонь на подлокотник удобного кресла. — Тогда давайте на сегодня закончим. И назначим следующее заседание на…

Я сделал паузу, задержал взгляд на нём. В комнате повисло натянутое молчание. Несколько членов Совета заметно напряглись, кто-то чуть сдвинул бумажку, кто-то выпрямился. Осипов не заставил себя ждать.

— Вторник следующей недели, — с готовностью подсказал он, даже с лёгким намёком на расположенность. — В это же время, если для вас не слишком рано.

— В самый раз, — отозвался я чуть жёстче, чем собирался. — Не стоит считать, что столичная жизнь сделала из меня изнеженного аристократа, который спит до обеда.

В ответ он чуть приподнял уголки губ, изображая вежливость.

— Приятно это слышать, — произнёс глава Совета, опуская взгляд в бумаги. Тон был обтекаемый, почти нейтральный, но в нем слышался холод, как в воде лесного ручья.

Больше никто ничего не добавил. Люди молча начали подниматься из-за стола и направляться к выходу. И я вдруг понял — ни один из них пока не принял меня по-настоящему. Они просто пришли посмотреть. Прицениться. Может быть, дождаться, когда я признаю власть Совета и оступлюсь. Или пока ветер не переменится, и регента не заменят на другого, более удобного.

А ветер здесь, казалось, знал, когда дуть в спину, а когда в лицо.

— И я очень надеюсь, что вы лучше подготовитесь в следующий раз, — заключил я ровно, с лёгким намёком на разочарование, который не требовал особого слуха, чтобы быть услышанным.

Осипов на мгновение замер, как человек, которому только что подложили подушку, но внутри неожиданно оказался не мягкий пух, а кирпичная крошка.

— Что? — переспросил он, будто надеясь, что ослышался. Даже чуть привстал со своего кресла. Но уже в следующую секунду лицо его приобрело выражение благодушия — то самое, которым обычно прикрывают досаду и попытку быстро перевести разговор в более комфортное русло.

Только вот меня обмануть ему не удалось.

Осипову не хватало главного: выдержки. Той, которой Гаврила, например, владел в совершенстве. Мой старый домоправитель мог стоять с лицом выбеленной стены, даже если разгорался скандал вселенского масштаба. И даже если земля под ногами была готова вот-вот провалиться в Преисподнюю, на лице слуги не дрогнул бы ни один мускул. Лишь в уголке глаза что-то чуть темнеет — и ты уже понимаешь, что тебя мысленно внесли в список непозволительно шумных.

А Осипов… Осипов был хорош, но явно не из этой школы.

— К следующей встрече подготовьтесь лучше, — уже мягче, по-соседски посоветовал я. — Очевидно же: вы не рассчитывали на серьёзный разговор. И, как следствие, просто потратили моё время впустую.

Я чуть наклонился вперёд, будто собирался доверительно поделиться чем-то важным, и, не меняя тона, добавил:

— Понимаю, в провинции неспешность в ходу. Да и некоторая леность, пожалуй, считается добродетелью. Привычка, наверное. Но всё же от главы Совета я, увы, ожидал большего.

Он не шелохнулся. Только стиснул рукояти кресла, а одно его веко дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но я все же это заметил.

— Уж какой-никакой отчёт вы должны были приготовить, — продолжил я с вежливой, почти снисходительной улыбкой. — Хоть схематичный, хоть черновой. Хоть два слова, написанные на салфетке. Странно, что мне приходится это пояснять. Но… кому-то же надо!

Последовала пауза, во время которой можно было услышать, как шевелится пыль на краю стола. Справа кто-то кашлянул, словно случайно.

Я не торопясь откинулся в кресле, желая показать тем самым, что тема исчерпана. Но атмосфера в зале оставалась натянутой. Осипов молчал, но я видел, как он закипает. Не от возмущения — нет. От собственного просчёта. Глава Совета точно рассчитывал на другого регента. На другой темп разговора, и на другую его тональность. Но получил холодный отпор. И ничего не мог с этим сделать.

И вот тогда я понял: впервые за всё время он действительно меня услышал. Не просто выслушал, а именно услышал. И, быть может, даже увидел.

Я развёл руки в стороны — не театрально, а чуть устало, пытаясь этим донести простую мысль: брать лишнее на себя я не хочу, но, видимо, опять придётся. И всё это было сделано с крайне вежливой миной, с той самой, что у нас в семье использовалась в разговоре с особенно занудными знакомыми.

Осипов, похоже, собирался вставить ещё что-то, может, какое-то «пожелание плодотворного сотрудничества», но я не дал главе Совета опомниться. Резко встал из-за стола. Стул скрипнул в тишине, и звук показался громче, чем был на самом деле.

— Раз мы закончили на сегодня, то все могут быть свободны, — произнёс я тоном, которым мой отец в детстве объявлял конец семейным праздникам. После этой фразы даже торт не радовал. Всё внутри сжималось — и не от страха, а от безнадёжного понимания, что веселье кончилось. Надолго.

Последнее слово осталось за мной. И пусть оно прозвучало просто, но холод в нём был точен, как кромка стекла.

Но никто не двинулся. Ни один человек не потянулся к папке, не поправил бумаги, не вскочил с облегчением. Видимо, здесь по-прежнему действовал негласный порядок: зал покидает сначала князь. Потом все остальные, с разной степенью демонстративности.

Я на миг задержался, скорее для вида. Неспешно поправил ворот пиджака, провёл ладонью по волосам, проверяя, не встопорщились ли. Это была давняя привычка родом из тех времён, когда мать заставляла нас с Мариной быть «опрятными, как положено аристократам». Потом спокойно шагнул к дверям. Не слишком быстро, но и без показной важности. Просто как человек, который был здесь хозяином.

Спину мне сверлили взгляды. Тяжёлые, изучающие, разные. Кто-то смотрел с осторожностью. Кто-то — с холодным интересом. Но один взгляд буквально жёг. Прямо, без прикрас, откровенно. Враждебный, как непрошеный сквозняк в старом доме.

Но я не обернулся.

Возможно, я и правда не умею править. Не знаю, как говорить так, чтобы слышали все, и с горящим взором вести за собой людей. Но врагов… их я чувствовал безошибочно. С первого взгляда, с полуслова. Это было у меня в крови. Может быть, именно этой частью я и пошёл в покойного дядюшку. В его записях были слова о том, что он тоже редко ошибался в людях — особенно в тех, кто хотел ему навредить.

Наверное, именно это больше всего и бесило моего отца. Потому что я не стремился никому нравиться. Просто шел своей дорогой — той, на которой легко не будет. Но, по крайней мере, я по ней шёл сам.

***

Морозов ждал меня у дверей, будто надеялся, что я выйду оттуда несколько другим человеком, чем тем, каким вошёл.

— Как прошло первое заседание, мастер-регент? — спросил он с попыткой сохранить нейтралитет. Но голос его выдал — он явно нервничал.

— Неплохо, — отозвался я, направляясь к выходу. — Но это если в общем. А в частности… дела у Северска, мягко говоря, удручающие. И это понимаю даже я. Человек, который ещё недавно волновался, правильно ли он подписал дипломную работу.

Морозов чуть скривился.

— Вы про источники доходов для казны? — уточнил он, будто хотел убедиться, что худшее я уже увидел.

Я кивнул и толкнул дверь. За ней хлынул прохладный воздух — с запахом влажных досок и далёкого дымка. На крыльце было пусто. И очень тихо.

— Княжество не развивается, — не оборачиваясь произнес я. — Нет рабочих мест, инфраструктуры и перспектив. Как следствие, люди уходят. А те, кто остаются, либо уже махнули рукой, либо ждут чуда.

Сделал шаг вперёд, спустился на нижнюю ступень, задержал взгляд на голубом небе. Солнце казалось нарисованным среди белоснежных облаков.

— Можно, конечно, обратиться в канцелярию Императора. Попросить повышенное финансирование, расширение программ, инициатив, — продолжил я. — Только за всё это надо будет отчитываться. Под роспись, с цифрами и с результатами.

Морозов подошёл ближе, но не стал перебивать. Он слушал, а я вдруг почувствовал, что говорю не только для него. А скорее, чтобы самому уложить в голове: куда я, собственно, попал. И с чего теперь начинать этот ремонт рухнувшего дома.

— Мне кажется, — сказал я тише, — мы все здесь немного живём на честном слове. На памяти о том, что когда-то было лучше. И на вере, что все само собой не развалится. Только вот вера — штука тонкая. Если на неё долго опираться, она рассыплется в пыль.

Воевода не ответил сразу. Лишь вздохнул тяжело, как человек, который это уже и без того знал. И который ждал, когда я сам к этому дойду.

Морозов галантно открыл передо мной дверцу машины, слегка кивнув. Я молча сел в салон. Воевода обошёл авто, занял место водителя и завёл двигатель. Машина вздрогнула, как будто тоже просыпалась после долгой дремы.

— Это всё решаемо, князь, — произнёс воевода, глядя на дорогу. — Сейчас вам нужно решить ещё один вопрос. Тем же занимался ваш предшественник.

— Хорошо, — отозвался я коротко. Не потому, что не хотел говорить, просто уже начинал уставать от подвешенных фраз без конкретики. Каждый здесь, похоже, считал нужным дозировать информацию, как яд — каплями.

— Есть какие-то пожелания по поводу обустройства в поместье? — уточнил Морозов после небольшой паузы, немного сменив тон на более практичный.

— Мне нужен секретарь, — сказал я, не поднимая глаз. — Постоянно. Желательно, чтобы жил в поместье и был на связи всегда. Даже ночью. Особенно ночью.

На секунду воцарилась тишина. Я отметил про себя, что Морозов никак не прокомментировал слова про «особенно ночью», и это, в общем-то, насторожило сильнее, чем если бы он переспросил.

— И… — продолжил я, прикрыв глаза. — Надо нанять экономку. Не домоправителя, не управляющего, а именно экономку. Такую, которая умеет вести хозяйство, разруливать текущие вопросы и не теряется, когда дружина требует то каши, то спирта, то чистого белья. Чтобы не ко мне с этим шли, а к ней. А она — ко мне, если что-то серьёзное.

Воевода кивнул.

— Если можно, найдите такую, чтобы ничего не боялась, — продолжил я. — Ни привидений, ни дружины, ни меня.

— Это будет не так-то просто, — усмехнулся Морозов, но негромко, почти про себя. — Однако попробуем. У нас тут женщины стойкие, чем попало их не испугаешь.

— Ну вот и славно, — кивнул я. — Кстати, а где живут дружинники?

— Есть небольшая пристройка. Казарма. Готовят сами. Себя же обстирывают, беспокоятся о печи…

— Нужно, чтобы бытом они не занимались, — перебил я. — Я проверю условия их проживания, и потом об этом поговорим отдельно.

Морозов повернулся ко мне, будто не веря своим ушам, и вопросительно поднял бровь. Он походил сейчас на человека, привыкшего к предсказуемым ответам, но вдруг получивший что-то с подвохом.

— Зачем? — спросил он. Раздражения в его голосе не было, но он явно был сбит с толку. Словно хотел добавить: «Так ведь никто не делает!»

Я пожал плечами, глядя на дорогу, что неспешно петляла между домами.

— Потому что дружина по закону находится на попечении князя, — ответил я спокойно. — А значит, и забота о ней лежит на мне. Неплохо бы создать бойцам человеческие условия. Кровать, еда, место для отдыха. Нет, если вы против, конечно…

Я сделал вид, что говорю это в полушутку, но намеренно оставил паузу. Достаточно долгую, чтобы тот, кто слушает, успел напрячься. Морозов, правда, напрягаться особо не стал. Только усмехнулся уголком губ, поняв, что я поддел его — мягко, но с прицелом.

— Нет, что вы, — покачал головой он. — Не против. Просто… неожиданно как-то.

Я кивнул. Не потому, что хотел поддержать. Просто слишком хорошо понял эту «неожиданность». Видимо, тут не привыкли, чтобы о людях думали наперёд. Обычно это случалось, когда уже было поздно и кто-то заболел, или же ушёл насовсем.

Машина между тем петляла по узким кривоватым ухабистым улицам. На перекрёстках старые фонари склонялись друг к другу, похожие на заговорщиков.

Каждый думал о своём. Я — о том, во что вляпался и как теперь из этого лепить что-то рабочее. Морозов, наверное, пытался понять, кто я такой и с какой стати мне вздумалось делать всё не так, как было до меня. Может быть, он даже пытался прикинуть, сколько у меня продержится запал.

Я тоже этого не знал. Но пока он был — надо было что-то менять. Пусть и начну я с малого.

— Как вам Совет, князь? — нарушил тишину Морозов.

— Сложно сказать, — ответил я. — Большинство мне показалось ушлыми людьми, которые думают в первую очередь о себе. Ну, кроме мастеровых и старост. Но это первое мнение.

Воевода усмехнулся, но комментировать мои слова не стал.

— Хотя Осипов говорил про предложения промышленных организаций, — продолжил я. — Можно их рассмотреть.

Морозов покачал головой:

— Они не приживутся здесь, мастер. И по итогу мы будем должны много денег, которые эти промышленники у нас отсудят. Вы говорили про проекты, на которые выделит деньги Император…

Я усмехнулся:

— Это так не сработает, мастер Морозов. У крупных промышленников есть друзья, которые сидят очень высоко. Канцелярия не подпишет проекты, сославшись на частные инвестиции. Плюс большая часть налогов со столичных компаний уйдет в столицу. То есть, Петербург получит деньги без вложений. А если мы будем упираться и не пускать сюда столичные капиталы, нам будут создавать проблемы промышленники, а может быть, и государевы люди.

— Это для нас дело привычное, — спокойно произнес воевода. — И всегда мы решали их сами.

— Проблемы бывают разные, — ответил я. — А у моего предшественника наверняка были друзья в столице, которые помогали ему эти проблемы решать. Я таких, увы, завести не успел.

— Не переживайте, князь, — успокоил меня Владимир. — Поверьте, здесь есть куда более серьезные вопросы, чем промышленники.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Но вопрос с пополнением казны нужно решать. И делать это нужно срочно.

Морозов промолчал. Пейзаж за окном машины сменился. Малоэтажные дома пригорода мелькали все реже, а через несколько километров потянулся сплошной лесной массив.

— К слову об Осипове… Что он за человек? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. Без нажима. Будто между делом, хотя на самом деле каждое слово подбирал с осторожностью.

Морозов не ответил сразу, нарочно выдержал паузу. Словно проверял: действительно ли я хочу это знать или же спросил просто так, из вежливости.

— Он привык всё держать под своим контролем, — наконец произнёс воевода. — В Совете давно. Возглавляет его уже лет двадцать, если не больше. Считается в городе важной фигурой. К его слову прислушиваются. Хотя не всегда охотно.

— А кем его считал мой дядюшка? — прищурился я, не скрывая любопытства. Вопрос был с подвохом, и мы оба это знали.

Морозов бросил на меня короткий взгляд через зеркало заднего вида. И к моему удивлению, в нем скользнуло что-то вроде уважения — лёгкое, но отчётливое. Вероятно, я только что задал очень правильный вопрос.

— Не любил его старый князь, — сказал воевода после некоторой паузы. — Считал, что Осипов слишком ушлый. Всё пытался навязать Северску новый курс. Реформы, проекты, экономические обновления… Только вот всё это — с оглядкой на столицу. Под копирку, как у них. А князь считал, что нам такой путь не подходит.

— Нам… — повторил я почти шепотом. Это слово зацепилось внутри. Оторвалось от общего фона.

Я медленно повернул голову к окну. За стеклом проплывали беленые домики, невысокие заборы и стройные деревья.

«Нам». Интересная формулировка. Не «им», не «здесь», не «людям Северска», а именно «нам». Включая себя. Возможно, даже меня.

И всё же в этом «нам» чувствовалась какая-то хрупкость. Как будто Морозов сам не до конца был уверен, стоит ли меня в него вписывать. Или пока оставить за скобками — на всякий случай. Вдруг уеду. Не приживусь, или того хуже.

— Думаю, что неприязнь к этому человеку передалась мне по наследству вместе с титулом, — пробормотал я. — Да и сам я, похоже, не сумел произвести на Осипова должного впечатления.

Хотя, если быть совсем честным, то не особенно и старался. Иногда человеку хочется понравиться, иногда — быть понятым, а иногда достаточно, чтобы собеседник понял, что договориться не получится.

Морозов хмыкнул, и в этом звуке прозвучала почти тёплая нотка — как будто мы оба, пусть ненадолго, оказались в одной лодке.

— Неужто насыпали ему соли на хвост? — усмехнулся он, не отрывая глаз от дороги. — Ваш дядюшка, знаете ли, частенько выводил этого прохвоста из себя. У бедолаги аж глаз дёргался при одном виде князя!

Я чуть улыбнулся, невольно представив эту сцену: осанистый старый князь, холодный взгляд, ни одного лишнего слова — и Осипов, который пытается держать лицо, но не может справиться с собственным веком. Мелочь, но красноречивая.

— Приятно знать, что есть в роду преемственность, — пробормотал я, больше себе, чем Морозову. — Хоть в чём-то.

Машина чуть подпрыгнула на выбоине, и мы оба одновременно взглянули на дорогу, пытаясь не рассмеяться слишком уж явно. Напряжение спало. Не исчезло совсем, но все же дышать стало чуточку легче.

А про себя я подумал, что если уж Осипов и вправду дёргается при виде князей, то впереди нас ждёт весёлая история. С нервами, с недоговорённостями, с попытками расставить ловушки. Только вот я — не дядюшка. И правила, возможно, тоже немного изменились.

— А кто та старуха, которая заходила в зал? — мысль сама вынырнула из глубины памяти, с лёгким шорохом шерстяного плаща.

— Какая? — резко, похолодевшим тоном спросил Морозов. Так спрашивают, когда уже поняли, о ком речь, но очень надеются, что ошиблись.

— Она пришла сразу после синодников, — уточнил я. — Странная. С посохом, в плаще, как будто из вороньих перьев. Смотрела так, словно насквозь видит. Не производила впечатление буйной, если честно.

Машина чуть дёрнулась, и Морозов сжал руль чуть крепче.

— Она была в зале? — спросил он слишком громко. Откашлялся, будто пытался проглотить лишнее слово. Или страх.

Я нахмурился и повернулся к нему, уже чувствуя, что эта история не будет простой.

— Вы же стояли у входа, — напомнил я. — Не могли её не заметить. Она не из тех, кто сливается с интерьером.

Морозов смотрел вперёд, но взгляд был расфокусированным.

— Что она вытворила? — уточнил он. — Наверняка вела себя вызывающе? Может, даже грозила? Или прокляла? Она это любит!

— На удивление — нет, — пожал я плечами. — Мне она показалась вполне… адекватной. Спокойной. Даже вежливой. Да, странная. Да, говорила загадками. Но без криков и танцев с бубнами.

Морозов отреагировал так, словно я только что сообщил, будто из леса пришел медведь, который начал читать стихи.

— Ягиня? Адекватной? — почти поперхнулся воевода. — Да она даже когда спит, каверзу какую-нибудь вынашивает! Это у неё в крови. Не удивлюсь, если прямо сейчас где-нибудь на вашем затылке зреет проклятие средней тяжести. А вы говорите — «вежливая».

Он покачал головой и нервно провёл рукой по подбородку.

— Небось ещё и провоцировала? Она это умеет! То доброй прикинется, то немощной. А потом — бах, и кто-нибудь неделю с жабьим голосом ходит. Или кошмары. Или черепицу с крыши сдувает, когда что не по ней. Эта ведьма у нас на особом счету. С ней придется считаться.

— Нет, ну… — я чуть улыбнулся, — кошмаров пока не было. Хотя, может, они отложенные, с эффектом замедленного действия.

Морозов не засмеялся. Только вздохнул и глухо пробормотал:

— Надо будет съездить к ней.

Я посмотрел в окно. Лес на горизонте казался ближе, чем был. И мне внезапно подумалось, что старая женщина в чёрном плаще всё ещё не спеша идёт где-то рядом, по краю дороги, и внимательно слушает.

Машина мягко свернула с шоссе на просёлочную дорогу. Под колёсами захрустели мелкие камешки, и я по инерции приготовился к привычной тряске — той, что выбивает из позвоночника весь столичный гонор. Но, к моему удивлению, дорога оказалась вполне приличной. Не разбитая, не изрытая колеями, не из тех, где каждую лужу приходится преодолевать, как водную преграду в детской сказке.

— Смотрите-ка, — пробормотал я. — А я уже было собрался пугаться.

Местность вокруг была тихой. Поля с зеленой травой, частые деревья, пушные кусты. Вдали маячили ряды по-праздничному белых рубленых домов.

Машина остановилась у края одной из таких деревень. Морозов заглушил двигатель, и сразу стало слышно, как потрескивают ветки где-то в ближайшей чаще. Воевода повернулся ко мне.

— Прибыли, князь, — произнёс он. — Дальше придётся сменить транспорт.

В его голосе было что-то едва заметно торжественное, как у человека, который готовит сюрприз, но сам не до конца уверен, как вы на него отреагируете.

Он открыл дверь и вышел из авто. Я задержался на пару секунд, вздохнул и тоже покинул машину, прикрыв за собой дверцу.

Морозов уже шагал к ближайшим домам. Оглядываясь по сторонам, я последовал за ним.

У крайнего от дороги строения нас уже ждали. Мужчина лет пятидесяти стоял у ворот, прислонившись к столбу, с видом того, кто и рад гостям, но при этом не прочь, чтобы они задерживались не слишком долго. Как только мы подошли ближе, он улыбнулся — широко, по-сельски искренне — и вышел за калитку навстречу нам.

— Добрый день, мастер Морозов, — начал он, кивнув с уважением, а потом перевёл взгляд на меня. — А кто это с вами? Чай, кого-то путевого себе в подсобники нашли?

Морозов, не сбавляя шага, коротко представил:

— Это новый князь. Николай Арсентьевич Медведев.

— Регент, — поправил я его, спокойно.

Мужчина заморгал. Глаза его округлились так, будто он внезапно понял, что держал в руках не ветку, а спящую змею.

— Ох, мать… — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык. Спохватившись, он торопливо добавил: — Прощения прошу, мастер-князь. Я-то по скудоумию, подумал, что мастер Морозов нового помощника нанял. Чуть было большей глупости не ляпнул. Простите, ежели чего.

— Пустяки, — ответил я с лёгкой улыбкой

Ситуация напоминала старую комедию положений: одет я был по скромному, на князя не тянул, да и лицо у меня, по мнению сестры, «слишком мягкое для управленца». Возможно, если бы я стоял с табличкой «князь», и то бы сразу не признали.

Мужчина почесал затылок и улыбнулся снова — теперь с чуть большей теплотой.

— Ну, коли вы не обиделись, то добро пожаловать, мастер-регент. У нас здесь тихо, но… бывает по-разному. Не скучайте, в общем.

— Спасибо, — кивнул я. — Я как раз за этим и приехал. Чтобы посмотреть, как у вас бывает.

Он хмыкнул, а Морозов тихо фыркнул, будто мысленно зачёл мне плюс за ответ.

— Вы на дальнюю заимку? — уточнил мужчина, понизив голос. Можно было подумать, что речь идет не о конкретном месте, а о каком-то выдуманном направлении.

— Да, — подтвердил Морозов.

Хозяин дома не стал расспрашивать дальше, только кивнул чуть более серьёзно и отворил ворота, жестом приглашая:

— Проходите.

Мы ступили на подворье. Всё здесь было как-то по-настоящему: слегка перекошенный колодец, свежевыбеленные стены, на верёвке сушилось бельё, из окна пахло жареным луком и чем-то печёным — таким, что невольно захотелось задержаться здесь хоть на полчаса.

Мужчина повёл нас к одному из строений в дальнем углу. Там, видимо, и хранился обещанный «другой транспорт». Двор был большим, за ним явно ухаживали: сложенные дрова под навесом, ровные грядки у забора, следы от лап — кошачьих, собачьих и, кажется, чьих-то совсем уж странных.

— Если не торопитесь, то милости прошу отобедать, — предложил хозяин, бросив взгляд в сторону дома. — Жена как раз стол накрыла. Всё своё, с полей. Ни специй заморских, ни маргарина, честное слово, — он осенил себя священным знаком.

Голос у него был добрый, почти тёплый. Как у человека, который привык принимать гостей и искренне расстраивается, когда те отказываются.

— Спасибо, — вежливо, но с лёгкой грустью поблагодарил Морозов. — Времени у нас, к сожалению, нет.

— Ну, тогда на обратном пути, — не стал настаивать мужчина. Казалось, он надеется, что к обеду мы всё же успеем. Потом развернулся и направился к сараю, возле которого крутились двое мальчишек-подростков лет по двенадцать. Один с рогаткой, другой держал в руке самодельную удочку.

— Открывайте ворота! — прикрикнул хозяин.

Парнишки вздрогнули, будто их застали за каким-то важным бездельем, и тут же, позабыв игрушки, бросились к большим деревянным створкам. Те со скрипом распахнулись, и мальчишки торопливо юркнули внутрь.

Я невольно улыбнулся. В детстве я тоже бегал по двору с ощущением, что от скорости моей реакции зависит судьба целой империи.

— А вы как, князь, доберётесь-то? — с лёгкой тревогой спросил меня хозяин, покосившись в сторону сарая.

Я было открыл рот, чтобы заверить, что справлюсь, но Морозов опередил:

— Я проконтролирую.

Сказано было твёрдо, почти с профессиональным спокойствием, но мне показалось, что в этой фразе была не только забота. Там читалось что-то ещё, вроде: «И сам не уверен, но если что, ловить буду».

Глава 14 Хижина в лесу

Я кивнул и поежился от внезапного порыва прохладного ветра. Небо было чистым, но в самом воздухе оставалась лёгкая весенняя сырость, как будто погода ещё колебалась, не решаясь окончательно сдаться теплу.

Я обвёл взглядом двор. За невысоким деревянным забором простиралось большое ровное поле. Между тёмными бороздами уже показались первые ростки. Молодая зелень перекатывалась волнами от порывов ветра. И в этой дрожи, в мягком покачивании чудилось, что это дышит сама земля.

У самого забора сидели мужчина и мальчишка. Оба в простых рубахах, выцветших от солнца и вымазанных пылью. На головах были широкополые соломенные шляпы, тени от которых скрывали лица. Они сидели молча, явно отдыхая после долгой работы и вслушивались в то, как шумят растущие на поле побеги. Один жевал травинку, другой вертел в пальцах тонкий стебелёк. И казались они не просто крестьянами, а частью этого места.

Я почувствовал, как от них тянется сила. Не обычная, а такая, какую я ощущал от тех упырей, которые ночью атаковали поместье. Словно это были… не люди.

Заметив, что я смотрю на них, двое у забора обернулись. Старший прищурился, разглядывая меня с лёгким интересом, как человек, который не торопится делать выводы. Мальчишка тоже поднял голову, чуть наклонил её набок, желая получше меня рассмотреть. А потом старший неспешно прикоснулся пальцами к полям своей соломенной шляпы в приветственном жесте.

Морозов сдержанно склонил голову в ответ. Я почувствовал, как он незаметно шагнул вперёд, став между мной и этими двумя. И, немного подумав, я повторил его жест — тоже склонил голову.

— Здрав будь, — тихо, но тепло начал Морозов.

— И тебе многих лет, — негромко ответил старший. Голос у него был чуть хрипловатый, как после долгого молчания.

— Давно не виделись, Степан, — заметил Морозов

— У нас прописки нет, вот и стараемся на глаза не появляться, — хмыкнул молодой. В его голосе слышалась беззлобная насмешка. Он окинул меня цепким, чуть прищуренным взглядом, и я про себя отметил, что, глаза у него были ледяные, с прозрачно-голубым отливом. Цвета весеннего ручья, в котором еще плавают льдинки.

— Или нам и здесь не рады? — продолжил старший, и на этот раз его взгляд был обращён уже ко мне. Вопрос прозвучал вроде бы элементарно, но в нём чувствовалось что-то… весомое. Он не просто интересовался — он испытывал.

Я чуть выпрямился, стараясь не выдать ни смущения, ни растерянности, и ответил спокойно, вспоминая строчку из дядькиного дневника:

— Мы всем рады, кто живёт по совести и соседей не тиранит.

Уголки губ Морозова приподнялись в подобии улыбки. Похоже, он узнал цитату и остался доволен. А Степан, заметив его реакцию, хмыкнул точно так же. Потом шагнул чуть ближе, встал, опираясь на посох, и глухо произнес:

— Жаль, старик не застал приезда наследника. Сдаётся, тот бы одобрил мальца.

— Жаль, что он помер, — подал голос молодой, и лицо его посуровело, на нём отразилась настоящая грусть. Такая, какую редко увидишь у людей из города.

— Мне тоже жаль, — тихо отозвался Морозов. — Наш мир потерял хорошего человека.

— Для нас он был больше, чем просто человеком, — негромко поправил воеводу Степан.

На мгновение всё будто изменилось. Пространство подёрнулось тонкой, зыбкой рябью, словно воздух дрогнул, как вода от неосторожного движения. И сквозь привычные очертания мужчины и подростка в пыльной одежде проступило нечто иное.

Они стояли так же, как и прежде, но теперь я видел сухопарые силуэты, вытянутые, почти угловатые черты лиц, тусклые, но внимательные глаза. Волосы цвета старой соломы, казались жёсткими, спутанными, будто никогда не знали гребня. Рубахи были мешковатыми, потёртыми в нескольких местах, но аккуратно залатанными. Рукава были закатаны до локтей, обнажая серую, землистую кожу, высохшую на солнце и присыпанную дорожной пылью. Штаны были подвязаны простыми верёвками, а на ногах были лапти, как в сказках, или в старых иллюстрациях из книг о забытых временах.

Но несмотря на это, в них не чувствовалось угрозы. Только ощущение необъяснимой, нечеловеческой силы,

Я моргнул, и всё исчезло. Остались мужчина и мальчик, в пыльной одежде и простых соломенных шляпах.

— Приходите чаще, — сказал Морозов. Голос его прозвучал без напускной сердечности, но в этих словах слышалась теплая искренность.

Степан усмехнулся, будто отыгрывая старую шутку, которую понимали только они двое. И в этот миг в его глазах на секунду вспыхнули лукавые жёлтые огоньки. Как у человека, который знает больше, чем говорит.

— Благодарю за приглашение. От вас оно особенно ценное, мастер-воевода, — кивнув ответил мужчина. Мальчишка в точности повторил его жест.

Они развернулись одновременно и без спешки, не прощаясь, направились по полю. По какой-то причине интерес к разговору у них угас так же просто, как и возник.

А ветер, который минуту назад почти стих, вдруг усилился. Сухая пыль закружилась в воздухе, поднявшись тонким столбом и скрыв фигуры.

— Готово, мастер, — раздался у меня за спиной детский голос.

Я обернулся и на секунду растерялся. Передо мной стоял мальчишка, который сжимал в ладони поводья. А рядом с ним переминалась с ноги на ногу вороная лошадь с густой гривой и умными глазами.

— Настоящая рабочая лошадка, — произнес Морозов. — Такая, что и по болоту не спасует, и в сугроб не провалится.

— Вот, — мальчишка протянул мне поводья.

Я машинально взял и бросил взгляд на воеводу. Тот кивнул:

— Путь по лесу неблизкий. Этот транспорт надёжнее. Да и местные к нему привычнее.

Надёжность и привычка, видимо, были главными ориентирами в здешней жизни. Я усмехнулся и осторожно погладил лошадь по морде. Та дернула ухом, будто одобряя знакомство. И в целом казалась более приветливой, чем некоторые люди, которых я здесь успел встретить.

— Хотите, помогу? — с живостью предложил пацан и, не дожидаясь моего одобрения, придержал стремя.

— Спасибо, — кивнул я, внутренне надеясь, что зрителей в этом театре будет как можно меньше.

С его помощью я как-то втащил себя в седло. Лошадь фыркнула и сделала резкое движение вперёд. Меня качнуло так, что я всерьёз задумался, не вылететь ли с достоинством, пока не поздно. Уцепился за поводья, словно за спасательный круг.

Морозов сдержанно усмехнулся:

— Мне тоже было тяжело с непривычки.

— Вы, если хотите, приезжайте к нам, князь, — добавил хозяин дома, опершись на вилы и глядя снизу вверх. — Мы вас враз научим. Хоть с нуля, хоть с середины.

— Подумаю, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не так, как я сейчас сидел. — Но за приглашение благодарю.

— Седло простое, барин, — продолжил хозяин с добродушием знатока. — А подкладка мягкая, не выскользнете. Но помните: лошадь — зверь умный. Чует, кто сидит у неё на спине. Ежели приглянетесь, то понесёт аккуратно. Не понравитесь — в канаву свалит. С душой, но решительно.

Я кивнул, чуть поджав губы. Умный зверь, значит. Что же, вот теперь я точно чувствовал ответственность.

Воевода, уже сидевший в седле, направил коня к воротам. Я последовал за ним, чувствуя себя несколько менее живописно: держался, будто меня приковали к лошади цепями.

Уже у ворот обернулся. Поле за домом было пустым. Чистым, как вымытая доска. Ни следа от двух человек, которые всего несколько минут назад ушли прочь. Только молодая трава чуть покачивалась на ветру.

— Не держитесь за поводья, как за последнюю надежду, — сказал Морозов, как только мы выехали за ворота. Голос у него был будничный, почти добродушный. — Лошадь сама идёт. Ваша задача просто мягко направить ее туда, куда вам надо. Не боритесь с ней, она не против.

— Прямо как с людьми, — пробормотал я и попробовал применить совет на практике. Удивительно, но лошадь и впрямь отозвалась легко. Будто ждала, когда я перестану держать её за глотку.

— Прямо как с людьми, — повторил Морозов уже с явной усмешкой. — Сразу видно, что вы не из тех, кто вырос в седле.

Я не обиделся. Скорее даже согласился про себя. Моё «в седле» ограничивалось парой прогулок по вылизанным дорожкам в пригороде, под присмотром тренера, который больше беспокоился о правильной посадке, чем о душевной связи с животным.

Воевода тем временем свернул на узкую, едва заметную тропу, скрытую между молодыми соснами. Тронув лошадь, я последовал за ним.

— Аристократов учили, как держаться в седле, — сказал я, чтобы завести разговор. — Но у меня, видимо, с рождения какое-то странное недопонимание с лошадьми. Сразу не заладилось это дело. Возможно, они чуют во мне что-то подозрительное. Или просто сочувствуют.

Морозов усмехнулся едва заметно, не отвлекаясь от дороги.

— Всему этому можно научиться, — отозвался он с тем самым философским спокойствием, которым обычно утешают неудачников на первом уроке фехтования.

Я решил не углубляться в тему и сменил направление разговора:

— А кто эти… люди? — спросил я, нарочито неопределённо, но с интонацией, которая должна была подсказать, о ком именно идет речь.

— Обычные хуторяне, — ответил Морозов. — Большая семья. У них порядочный надел земли. Здесь вообще с землёй раздолье. Княжество её практически даром раздаёт тем, кто хочет работать. Только вот желающих немного.

Он говорил сдержанно, почти равнодушно, но я уловил в голосе нотку чего-то тоскливого. Будто за каждой фразой стояли десятки пустых дворов и заросших огородов, в которые так никто и не вернулся.

— Я не про них, — уточнил я. — А про того мужчину с мальчиком, которые у забора сидели. Они не просто так там оказались.

Морозов чуть замедлил шаг, будто отмерил в голове нужное расстояние для ответа.

— А, эти, — сказал он, почти буднично. — Это полевики.

Я удивлённо поднял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

— Они обычно стараются на глаза людям не попадаться, — добавил воевода. — Выходят в основном ночью, когда меньше риска, что кто-то их увидит или, хуже того, начнёт задавать вопросы. Но вас почуяли. Вот и пришли. Выразить почтение новому князю, так сказать.

— Почтение? — переспросил я, пытаясь понять, смеётся он надо мной или нет.

— Ну, как умеют, — пожал плечами Морозов. — Для них важен сам факт, что вы сюда приехали. Может быть, местные существа и дикие на вид, но иерархию уважают. Вот и сидели. Молча. Как положено. Пока мы первыми не заговорили.

— Полевики? — переспросил я, немного растерянно. Слово звучало знакомо, но уверенно сказать, кто это такие, я не мог.

— Старшие духи земли, — спокойно, как будто речь шла о почтальонах или старостах деревень, пояснил Морозов. — Они часто помогают земледельцам. Если, конечно, те сами к земле с уважением относятся. Работают добросовестно, дары оставляют. Таких полевики поддерживают. Когда работники ленивые, землю портят, берут без меры, не отдавая — тогда могут и позлобствовать. То урожай погибнет, то скот начнёт болеть. А если и после таких намёков человек не одумается…

Воевода пожал плечами и продолжил:

— Ну, бывает, и до смерти доходит. Без особой жестокости, просто по-своему.

Я молчал, переваривая услышанное, а в голове всё ещё вертелась та сцена у забора: тихо сидящие на границе между двором и полем два силуэта, ждущие, чтобы я их заметил.

— А эти… полевики. Откуда они берутся? — спросил я, пытаясь связать в голове их с чем-то понятным.

— По-разному, — ответил Морозов. — Эти двое, которых вы видели… когда-то были людьми. Старшего Лукой звали, а младшего — Сенькой. Жили здесь, дом поставили, хозяйство развели. Умерли, как все. Только вот не ушли на Ту сторону. Остались помогать своей семье.

В этих словах было что-то до боли простое. И в то же время — невозможное. Как если бы невидимый дед после смерти продолжал колоть в сарае дрова.

— А бывает, — продолжил Морозов, — что полевики приходят из чужих земель. Вот те к людям относятся с настороженностью, а то и с враждой. Считают, что человек только берёт, ничего не отдавая. И не любят, когда их не замечают. Или, наоборот, слишком часто обращают на них внимание.

— Вот оно что, — пробормотал я, глядя в сторону, туда, где между деревьями проглядывало поле.

И теперь мне казалось, что кто-то всё ещё сидит у забора. Просто чуть дальше. И ждёт, что я тоже что-то пойму.

Едва заметная тропа петляла между деревьями, то исчезая в густой траве, то снова показываясь. Лошади шли ровно. Видно было, что для них эта дорога знакомой. Я же изо всех сил старался не выдать, что в седле чувствую себя так же уверенно, как кот на плаву.

— Так куда мы, собственно, едем? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. — Какое дело может быть в лесу? Или это что-то вроде обряда посвящения, чтобы напугать городского?

— Сложно объяснить, когда вы здесь не росли и о местных правилах имеете весьма отдалённое представление, — терпеливо начал Морозов. — Но князь Северска должен разбирать споры не только между людьми. Между нечисти тоже бывают конфликты. И вот сегодня как раз такой случай.

Я посмотрел на него с лёгкой опаской. Судя по спокойствию его интонации, мы ехали не в игры играть и чай пить. Но я чувствовал: подвох будет. И он не заставил себя ждать.

— В этих лесах живут два леших, — продолжил воевода. — Один старый, местный. Второй — молодой, недавно к нам прибился. И между ними возник территориальный спор. Не поделили лес, если по-простому.

Он говорил спокойно, будто речь шла о споре за гараж между соседями. Только вот лешие, насколько я понял из записок старого князя, вежливостью особенно не славились.

— Такие дела, — добавил Морозов, — по обычаю должен решать князь. Вы, соответственно.

Я молчал. Секунды три. Может, четыре. А потом почувствовал, как у меня на затылке медленно приподнимаются волосы.

— Понятно, — выдавил я. — Семейные разборки у еловых бородачей.

Морозов усмехнулся, но ничего не сказал. Видимо, посчитал, что чувство юмора — это хорошая защита, даже если держится на честном слове.

Я глубоко вдохнул. Трава за тропой шевелилась, как будто лес уже знал, кто к нему идёт. И, честно говоря, мне это совсем не нравилось.

— И что я, простите, могу решить, когда в княжестве всего второй день? — вздохнул я. — Я тут ещё даже обжиться не успел и правил местных понять, а уже должен арбитраж вести между древними лесными сущностями?

Уголки губ воеводы чуть дёрнулись.

— Вам не нужно решать именно сегодня, — спокойно ответил он. — Просто выслушаете доводы сторон, проявите участие, кивнёте и скажете, что вам требуется подумать. Всё.

— Всё, — вздохнул я. — Ну конечно, всего-то и дел, что выслушать леших!

— Всё равно начинать когда-то нужно, — не слишком сочувственно, но по-доброму сказал Морозов. — Лучше уж с чего-то более… мягкого. Это не дело с жертвами, не исчезновение деревни, не порча на весь округ. Просто спор. Почти как у людей.

— Я бы лучше начал с инвентаризации кладовки, — буркнул я.

— Будьте спокойны, князь, — усмехнулся воевода. — Я рядом. Подскажу, если надо. А вы уж послушаете, подумаете и потом решите. Тем более, сегодня вашего ответа никто не ждёт. Они просто хотят быть услышанными.

Я чуть кивнул, глядя на тропинку. Лес становился гуще, ветви всё чаще касались плеча. Воздух пах свежей хвоей и влажной корой, и в этом всём было что-то… живое.

— Почему бы вам не разрешить спор? — осторожно уточнил я, хотя сам уже понимал, что эта слабая попытка сопротивления ни к чему не приведёт. Но попробовать всё же стоило.

— Потому что такие вопросы решает князь, — спокойно ответил Морозов. — Таков покон.

Сказано было без нажима, но с той твердостью, которую не проймёшь ни логикой, ни городскими уловками. Я вздохнул и, не сдаваясь окончательно, предложил:

— Я мог бы… ну, чисто теоретически… подписать доверенность. Делегировать. А сам бы посмотрел со стороны, как здесь у вас такие дела решаются. Так сказать, с безопасной дистанции.

Воевода усмехнулся и покачал головой.

— Такие бумажки здесь силы не имеют, князь, — сказал он. — Здесь всё по-другому. Только право крови. Местные это чувствуют. Бумаги они не признают.

Я нахмурился с лёгкой досадой. Чувствовал себя школьником, которого вытащили на сцену в день, когда он пришёл без сменки и выученной роли. А за кулисами стоит учитель с доброй улыбкой и говорит: «Ты просто будь собой, Коленька. Главное — почувствуй образ».

Вот только образ, похоже, должен быть княжеским. А я всё ещё разбирался в тонкостях этой роли. И никак не годился для премьеры.

— Доверьтесь чутью, — догадавшись о моих сомнениях, посоветовал Морозов. — Ваша суть сама проявится, когда надо.

Мы выехали на поляну, окружённую со всех сторон высокими, плотными деревьями. Тень от них ложилась на траву ровным кольцом, как будто кто-то нарочно очертил границу. В центре стояла кривобокая избушка с проваленной крышей и покосившимся крыльцом.

Вокруг не было ни души. Но стоило нам оказаться на этой полянке, как я ощутил, что мы здесь не одни. Я чувствовал на себе множество чужих взглядов, пристально за нами наблюдающих. И так показалось не только мне. Лошадь тревожно фыркнула, мотнула головой.

Морозов глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и полез во внутренний карман. Вынул фляжку, открутил крышку и сделал несколько больших глотков. Потом, не говоря ни слова, протянул её мне:

— Держите, князь.

— Что это? — спросил я, принимая фляжку. Осторожно понюхал. Жидкость пахла чем-то терпким, настоянным.

— Лекарство, — ответил он с лёгкой, почти невинной лукавинкой.

Я сделал один небольшой глоток, затем второй. И сразу поморщился. Вкус был… непривычный. Похоже на настойку полыни, в которую кто-то добавил сосновой коры. Горечь обожгла язык, и через пару секунд по венам прошла волна приятного жара. А в голове мигом прояснилось.

Тем временем Морозов уже спешился, привычно привязал коня к коновязи, вбитой между корнями сосны, и направился к дому. Спина у него была прямая, шаг — уверенный. Видно было, что он здесь не в первый раз.

Я задержался на пару мгновений, осмотрелся. Неожиданно, на глаза мне попался крупный желудь, спрятавшийся в траве. Он казался странным. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, я взял его и сунул в карман.

Морозов не торопил и не подгонял. Я поднялся за ним по старым, серым ступеням, и как только оказался на крыльце, покосившаяся дверь скрипнула и распахнулась сама собой. Нас явно ждали. Мы с Морозовым переглянулись и шагнули внутрь.

Глава 15 Спор

В доме пахло лесными травами, печной гарью и чем-то ещё… Кажется, мокрой после грозы землей. Единственная большая комната избушки была обставлена просто: побеленная русская печь, в центре — длинный, словно наспех сколоченный стол, и несколько колченогих стульев.

По обе стороны стола сидели два человека. А за их спинами стояли по несколько фигур. Они выжидательно замерли каждый повернувшись чуть в сторону, избегая встречаться взглядами друг с другом.

Мы вошли, и в комнате мигом воцарилась гнетущая тишина. Никто не встал, не поздоровался. А на нас уставились десяток неприязненных взглядов.

Морозов сделал шаг вперёд. Я напряженно последовал за ним.

Стоящие по правую руку бойцы были одеты в одинаковый лесной камуфляж и были похожи на лесников. Коротко стриженные волосы на головах, лица покрыты шрамами. Они стояли спокойно, цепко рассматривая нас. Руки каждый из них держал у пояса, где висели небольшие топорики.

По левую сторону гости были немного другими. Они были облачены в куртки, напоминающие одежду моей дружины.

На первый взгляд все они были обычными крепкими мужиками с тяжёлой жизнью за плечами. Но я видел больше. Точнее — чувствовал. Это были не люди. Существа, накинувшие людские личины. Однако среди них было двое, кто выбивался из этой честной компании.

Слева сидел безобидный на вид старик. Покрытое морщинами добродушное лицо, густые кустистые брови, длинная, нечесаная борода, из которой торчали соломинки и сухие еловые иглы. Даже одежда была простой, почти крестьянской, вся в тех же иголках. Казалось, он только что вышел из чащи и решил сразу сесть за стол.

Второй был полной его противоположностью. Молодой, крепкий, с широкими плечами. Тоже коротко стрижен, как и бойцы, стоящие за его спиной. Но в нем чувствовалось больше нетерпения, чем у остальных. Он смотрел не в стол, и не на Морозова. Он уставился на меня. Прямо, как-то уж слишком уверенно — будто проверял, выдержу ли я его взгляд, или сразу отведу глаза.

Хотя старик казался тёплым и усталым, а молодой — хищным и острым, обоих объединяло одно: это были лешие. Без сомнений. Старый — из тех, кто здесь укоренился века назад. И молодой — пришлый.

Я молча скользнул взглядом по их лицам. Вокруг сразу стало как-то тише. Словно я пришёл не на суд, а на совет. Вот только пока не знал, кто здесь попросит слова первым.

— Мир вам, — с уважением произнёс Морозов. — Меня вы все знаете. А это — новый князь Северска.

— Регент, — автоматически поправил я негромко, скорее по привычке, чем с упрёком.

Но Морозов сделал вид, что не услышал, и продолжил:

— Он прибыл познакомиться с вами и выслушать доводы сторон в вашем споре.

Молодой — тот самый, с острым взглядом — покосился на меня и недовольно поморщился. В его лице читалась та самая смесь из недоверия, раздражения и равнодушия, с которой иногда смотрят на чиновников: вроде бы и вежливо, но все же с лёгкой тенью презрения. Видимо, людей он особо не жаловал. И уж точно не считал меня кем-то, чьё слово может что-то решить.

Он не встал, не потянулся за рукопожатием. Однако ответил, стараясь говорить вежливо, и, судя по всему, давалось ему это с трудом:

— Рады знакомству, мастер Медведев. — Он чуть выделил мою фамилию, будто пробуя её на вкус. — Меня зовут Иволгин. А это мой клан.

Он обвёл рукой своих людей, тех самых коротко стриженых, в камуфляже, с цепкими глазами. Они слегка склонили головы. Не низко, не дружелюбно — просто обозначили приветствие. Как будто признали меня не потому, что захотели, а потому что так велит порядок.

Я сдержанно кивнул в ответ. И вдруг подумал, что в этих лесах даже поклоны звучат по-другому — не как знак покорности, а как тихое «мы тебя заметили». И пока ты держишься ровно — к тебе присматриваются, но не кусают. До поры до времени.

Затем Иволгин вынул из кармана что-то темное, величиной со спичечный коробок и положил на стол перед собой. Вещицей оказался костяной наконечник стрелы, покрытый трещинами. Леший с каким-то вызовом взглянул на своего сородича.

Старик, в отличие от молодого оппонента, поднялся. Медленно, с достоинством, но без показного величия. Как человек, который уважает не столько титул, сколько сам факт разговора. Склонил голову и, улыбнувшись чуть в сторону, произнёс:

— Меня Митричем кличут. А это мой клан.

Голос у него был тёплый, с хрипотцой. А в улыбке было что-то… человеческое. Наверное, та самая открытая доброта, за которой, впрочем, вполне может стоять целый век лесной хитрости. Затем старик снял с ремня небольшой ножичек и положил перед собой. И вопросительно взглянул на меня, словно ждал похожего жеста.

— Меня зовут Николай Арсентьевич. Добрый день, — ответил я с лёгким кивком, всё ещё пытаясь привыкнуть к мысли, что участвую не в деревенском сходе, а в собрании древних лесных существ.

Митрич фыркнул, покосился в сторону молодого.

— Да какой же он добрый, мастер, если нам вот с этими пришлось в одном доме собраться?

Интонация у него была не злая — скорее сварливая, какая бывает у старого соседа, который сто раз зарекался идти на собрание жильцов, но каждый раз приходил, потому что иначе никто не скажет то, что действительно важно.

— Прости, Митрич, — вмешался Морозов, разводя руками, как человек, который сто раз это уже объяснял, и, возможно, ещё столько же объяснит. — Такова уж процедура. Встреча, чтобы всё обсудить. Попытаться решить конфликт миром, без беды. А раз уж в город вы выбираться не любите…

Все собравшиеся за столом недовольно поморщились. Создавалось впечатление, что они услышали что-то очень для себя неприятное. И каждый из них по-своему выразил досаду: кто-то опустил глаза, кто-то сжал зубы, а стоявший напротив Митрича парень с острым взглядом и слишком прямой спиной откровенно скривился и даже, кажется, собрался сплюнуть на пол. Но, поймав мой цепкий взгляд, сдержался. Только неприязненно дернул щекой.

Митрич же, в отличие от остальных, словно вообще не заметил ни чужих реакций, ни недовольства. Просто улыбнулся, как человек, которому и так всё давно ясно. Неспешно он вынул из внутреннего кармана резную деревянную трубку. Тёмную, гладкую, с узором, в который, были вплетены ветки и звериные следы. Затем достал тряпичный кисет, вышитый толстыми нитками — неаккуратно, по-домашнему, но с любовью.

— Город — это бетонные и асфальтовые леса, — сказал он негромко, чуть прищурившись. — Они наполняют разум шумом. Шумом ненужных и пустых телепередач, радиовышек, чужих мыслей, что роятся в воздухе, как мошка в зной.

Он набивал трубку тщательно, как будто не просто табак клал, а собирал что-то важное, почти священное.

— Людей там много, — продолжал он, не поднимая головы. — И каждый хочет что-то знать. Но не для себя, а чтобы потом пересказать, приукрасить, разнести. И при этом щедро делятся своей отравой — пустыми разговорами, суетой, словами, за которыми ничего нет. Шумят, чтобы не слышать самих себя.

Он замолчал и поднёс трубку к губам. Ещё не зажёг, просто прикусил мундштук.

И я вдруг почувствовал, что за этими словами скрывается и усталость, и правда, и какая-то простая тоска по тишине. По той, которую в городе давно забыли.

— Обычаи и устремления мира людей займут всё жизненное пространство, — продолжил Морозов, глядя перед собой, и казалось, он видит не стену, и не лес за ней, а город, клокочущий у горизонта. — И тогда ты утратишь душу… станешь, как все.

Он закончил с лёгкой улыбкой — не с насмешкой, скорее с пониманием. Видимо, когда-то давно, он уже говорил кому-то эти слова. Или себе.

Митрич довольно кивнул — услышал именно то, что хотел. Не перебивал, не дополнял, просто молча раскуривал трубку. Послышался сухой треск табака, лёгкое шипение, и к серому дощатому потолку неторопливо поплыли сизые кольца дыма.

— Да вы присаживайтесь, князь, — сказал Митрич, кивнув на свободное место во главе стола. — В ногах, как говорится, правды нет.

Интонация у него была ровная, почти домашняя. Он напоминал сейчас деда, который рад, что гость наконец перестал топтаться у порога.

Я прошёл к столу, осторожно обошёл сидящих и устроился на скрипучем, немного расшатанном стуле. Он покачнулся, но выдержал. Почти сразу стало понятно, что этот стул видел многое — и тех, кто садился с лёгкостью, и тех, кто вставал тяжело.

На мгновенье я замешкался, а потом сунул руку в карман и вынул из него тот самый взятый из травы желудь. Ничего иного у меня с собой не оказалось. И я положил к двум другим вещам на стол свою находку. На секунду мне показалось, что пространство качнулось. Но почти сразу все встало на свои места.

Морозов тем временем шагнул вперёд, лишь на секунду задержался, проверяя, все ли собравшиеся готовы. И, убедившись, что внимания к нему достаточно, начал:

— Итак, господа, начнём переговоры.

Иволгин не отвёл глаз, когда прозвучали эти слова. Напрягся, чуя, должно быть, что решающий момент настал. Его взгляд стал острым. А потом он хищно усмехнулся.

— Пусть Митрич уступит нам кусок леса, и всё, — произнёс он. — Это будет честно.

Я выдержал паузу, чтобы не ответить слишком быстро. Но голос всё равно прозвучал чуть суше, чем хотелось бы:

— На каких основаниях?

Иволгин пожал плечами. Он явно был удивлен, что этот вопрос вообще возник.

— Клан растёт, — сказал он, всё тем же тоном, чуть насмешливым, чуть напористым. — А если растёт клан, должны расти и владения. Справедливо же, не правда ли, мастер?

Он говорил очень уверенно — видно было, что репетировал эту речь заранее. Но за словами чувствовалась плохо прикрытая угроза. Он не просил, не уговаривал, а пытался поставить меня перед фактом.

— Мы наблюдаем за своим участком уже давно. Добросовестно. Как завещали предки. Причем, присматриваем не только за лесом, но и за людьми, — продолжал он. — Чтобы не заблудились, не лезли, куда не надо. Лихой люд на нашей территории не озорует. Браконьеров нет. Тишина и порядок.

На лицах его соратников мелькала одобрительная тень, как будто их представитель говорил сейчас не только за себя, но за нечто большее, за их право быть здесь.

Я кивнул, показав, что услышал одну из сторон. А внутри понемногу нарастало напряжение. Словно где-то под полом натягивалась леска, которая вот-вот лопнет. Всё пока было внешне спокойно, но в самой сути этих уверенных слов сквозила молодая, напористая сила. И если не дать ответа… она может и не спросить в следующий раз.

— И куда браконьеры делись? — уточнил я ровно. Вопрос прозвучал почти буднично, но в нём звенел подтекст, и, судя по взгляду Морозова, он его тоже уловил.

Иволгин развёл руками — неторопливо, как человек, которому нечего скрывать, но и не особенно хочется объяснять.

— Разогнали, — просто сказал он и недобро усмехнулся.

— Прям-таки разогнали? — с лёгкой насмешкой уточнил Морозов, не отводя взгляда. — А если сводку по пропавшим людям поднять?

Я краем глаза заметил, как бойцы Иволгина чуть напряглись.

— Может, и пропадали, — сказал он. — Зверью лесному тоже жрать надобно. А людей в мире много. Уж простите за прямоту. Кто их считать будет? Да и кто знает, на каком участке леса они пропали? Может, их болотник прибрал к себе. А может, ещё кто. Тут каждый за своё отвечает. А поди теперь найди, где человек исчез… и кто не досмотрел.

Он не договорил, хотя этого было и не нужно. Намёк прозвучал достаточно ясно: не всё в этом лесу подчиняется порядку. А если что и случилось, то стоит винить не его.

Я перевёл взгляд на старика. Митрич недовольно поморщился, как будто кто-то только что бросил на чистый пол горсть грязи.

— Мой клан помогал Зубову, который жандармерию возглавляет, — продолжил Иволгин, по-прежнему глядя прямо на меня. Голос его оставался спокойным, но в нём проступала сталь, едва заметная, но жёсткая. Он говорил уверенно, как человек, которому нечего доказывать — только напомнить.

Я не успел спросить, что именно они делали, как заметил: при одном лишь упоминании имени начальника жандармов лицо Митрича помрачнело. Скривился он не резко, но отчётливо, видно было, что это имя само по себе было ему не особо приятно.

— Выставили вешки, — продолжал Иволгин. — Там, где залётные лихие люди своих жертв прикопали. Всё, что нужно, мы в жандармерию сдали. Через третьих лиц, как положено. Душегубов поймали, и не без нашей помощи. А вот мастер Митрич, — он нарочно выделил имя, с нажимом, — нарушил правила.

Последние слова он произнёс чуть громче, открыто бросая вызов. Его клан молчал, но каждый стоял напряжённо.

Митрич не заставил себя ждать. Он поднял голову, и в голосе у него не было ни дрожи, ни излишней злости. Только глухое, тяжёлое раздражение:

— Это он направил на мою территорию тех браконьеров из соседнего княжества, — сказал он громче обычного, — которые сюда забрались. Без спросу. Без уважения. Да ещё и с техникой, будто мы тут для них пустое место. А ведь знали, где граница проходит.

— И что они сделали? — уточнил я, не повышая голос.

Митрич немного помедлил. Видно было, что говорить не хотелось — не потому, что скрывал, а потому, что внутри всё ещё кипело возмущение. Но всё же он неохотно выдохнул:

— Часть леса вырубили. Без разбора. Повалили деревья и техникой утащили.

Он опустил взгляд, будто вновь перед глазами встал тот срезанный лес. Потом поднял голову и продолжил, уже чуть напряжённее:

— Я зверьё туда отправил. Чтобы шум устроили и пришлых разогнали. А потом и сам с ребятами вышел — по скрытым тропам, чтобы лишнего не поднимать. Только это время заняло. Пока добрались — уже поздно было. Поваленное не поднимешь.

В голосе его зазвучала горечь. Без показного театрального гнева. Просто усталость старого хранителя, которого обидели без причины.

— Только вот мануфактура, куда деревья увезли, — добавил он, — стоит аккурат на границе с землёй Иволгина. А там уже не мои владения. Так что догонять и отбирать — не моё право. И сам я правил не нарушал. Морозов не даст соврать.

Воевода со значением кивнул, подтверждая сказанное.

— Тогда позвольте вопрос, — вмешался я. — Правду ли говорит Митрич? Или всё же лукавит?

Иволгин посмотрел на меня, не отводя взгляда.

— Лукавит. Что я их подослал — это ещё доказать надо, — холодно бросил он. В голосе его не слышалось и тени волнения. Но в этой ровности чувствовалось напряжение, будто он сам себе повторял: «Держись».

Но в ту же секунду я заметил, как у Иволгина едва дернулся глаз. Неуловимо, мелким штрихом на лице, которое вдруг перестало быть безупречным.

Я кивнул:

— Мой воевода подтвердил слова Митрича, — произнёс я ровно, почти буднично, как если бы подводил итоги отчёта, а не удерживал равновесие в разговоре, где каждое слово было похоже на шаг по тонкому льду. — А ему я верю. Выходит, Митрич правил не нарушал. А вы…

Я сделал паузу, давая понять, что есть слово, которое весит больше, чем чьи-то амбиции. Парень, сидевший напротив, усмехнулся и, не отводя глаз, бросил:

— Может быть, Митрич просто стареет? Не успевает за всем уследить. Участок-то большой.

— Всё я могу, — глухо отозвался Митрич, насупившись. Говорил он негромко, но с таким плохо скрытым раздражением, что спорить с ним не хотелось.

Иволгин чуть повёл плечами, будто пожалел, что ввязался в личную пикировку, и перешёл к сути.

— В общем, князь, — сказал он, опираясь ладонями на стол, — мы хотим расширить владения. Мы растём. И было бы правильно дать нам чуть больше простора. А то ведь… как бы беды не случилось. Мы, конечно, и сами можем всё меж собой урегулировать. Как привыкли. Но… — он приподнял брови, — решили к вам обратиться. Решить по правилам, раз уж вы теперь здесь.

Он сказал это с лёгкой тенью насмешки, но без оскала. Словно бросал вызов не мне лично, а самой системе. Пробовал, так сказать, на прочность.

Я смотрел прямо на него. Не моргая, не опуская взгляда. Спокойно. Долго. И он первым отвёл глаза, как будто просто решил осмотреть комнату. Но я понял: выдержать эту паузу ему оказалось чуть труднее, чем он рассчитывал.

— Для того Империя и поставила князя в этих землях, — спокойно, но жёстко сказал Морозов, не дожидаясь моего ответа, — чтобы решать вопросы цивилизованно. А не «как привыкли». И представители высшей нечисти согласились с этим законом. Он здесь — власть. И по старому договору, заключённому ещё при вашем общем пращуре, именно князь должен разрешать споры по справедливости. Чтобы люди не страдали.

Я перевёл взгляд на Иволгина:

— Выходит, вы обвиняете Митрича в нарушении правил? И претендуете на часть его владений?

— Мы в своём праве! — резко выпалил он, даже не дав себе времени подумать. В голосе его скользнуло нетерпение.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого повернулся к Митричу. Старик сидел, скрестив руки, взгляд у него был колючий, как морозное утро.

— А вы не хотите отдавать Иволгину часть леса? — уточнил я, уже зная ответ, но всё же позволяя ему произнести его вслух.

— Это наш лес, — нахмурился Митрич. — Мой род живет на этой земле с тех самых пор, как дубы только пустились в рост. А этот… пришлый, пусть радуется, что ему хоть часть дали. Мы могли бы, как он сказал, «по-своему» решить. Но мы покон чтим. И раз уж ваш дед — мудрый был человек — упросил нас поделить границу, мы послушали. Приняли этот сорняк.

Он поднял голову, глядя прямо на меня, и в голосе его не было злобы. Только твёрдость.

— Я правлю этими лесами без малого почти пятьсот лет. И за это время здесь не случалось ничего дурного. Хотите — у окрестных синодников поспрашивайте, у жандармов, у тех, кто с разумом живёт. Они подтвердят. Пропавших без вести нет, утопцев не появлялось, задранных зверьём — единицы. Всё под присмотром. Всё по совести.

Я обернулся, переводя взгляд на воеводу. Он всё это время молчал, стоя у двери. Перехватив мой взгляд, воевода коротко кивнул, подтверждая слова лешего. И этим кивком как будто добавил им вес. Я же поджал губы, принимая их. И сразу, не давая паузе затянуться, раздалось насмешливое:

— Только охотники как мухи дохли!

Это вставил Иволгин, криво усмехаясь.

— По покону на них защита не распространяется, — вклинился в разговор Морозов, — Охотники действуют на свой страх и риск. Но, — он сделал акцент на этом «но», — в деревнях полно историй, как люди встречали в лесу зверье. И оно их не трогало, а просто проходило мимо. Потому что знало порядок.

Он обвёл взглядом собравшихся, и остановил его на Иволгине.

— А вот на вашей земле, мастер Иволгин, — продолжил воевода чуть тише, — люди пропадали. Не охотники. Не воры. Просто люди. Которые пошли за хворостом и не вернулись. Или дети, которые играли у края леса и не дошли до дома.

— Браконьеры, — процедил Иволгин. Его голос был жёстким, будто сам он себе повторял это слово как оправдание. Как щит. Словно эта короткая поправка могла перечеркнуть всё сказанное. И сделанное.

— Клан Митрича жил здесь задолго до нас. Ещё до того, как первый тракт прорубили, и до того, как карту этих мест нарисовали.

Он говорил, констатируя: «Да, старик упрям, но упрям не без причины».

— А вы, Иволгин… вы прибыли к нам недавно по обмену. Пусть даже с разрешением, с поконным подтверждением. Но это другое.

Он замолчал, и в тишине за его словами звенела простая мысль: кто здесь укоренился, а кто — только пускает корни.

— Допустим, — начал я. — Но мастер Митрич утверждает, что до этого случая ни разу не нарушал правил. И мой воевода это подтвердил. А вот вы…

— Вам почём знать? — резко уточнил Иволгин. — Вы правите княжеством без году неделя. Наверняка даже покона до конца не читали…

Я медленно повернулся к нему, встретился взглядом и больше ничего не сказал — просто смотрел. Долго. Молча. Холодно.

Пауза затянулась. Иволгин сначала держался, но потом, чуть заметно, моргнул. А следом сглотнул. Непроизвольно. И этого было достаточно.

Я заговорил тихо. Не шёпотом, но с размеренной тяжестью, где каждое слово важное.

— Я покон знаю, — произнёс я. — И принес клятву этой земле.

Иволгин замер. А я не давал ему отвести глаза и держал взглядом, как в замкнутом круге.

— А ещё я знаю одну простую вещь: прежде чем говорить, стоит думать.

Я сделал паузу, поднял палец вверх — не резко, а как бы между прочим, но с акцентом.

— Думать, что говоришь… — продолжил я. — И самое важное — кому говоришь.

Последние слова прозвучали спокойно, без угрозы. Но в них была та самая тонкая грань, за которой заканчиваются споры и начинаются последствия. Иволгин отвёл взгляд первым. А за его спиной кто-то из его клана шумно выдохнул, словно напряжение стало тяжёлым даже для них.

— И кому я говорю? — уточнил Иволгин с нарочитой ленцой.

Вызова в его вопросе не звучало, но это тоже была проверка.

Я медленно вдохнул и так же неспешно заговорил.

— Тому, кто этой ночью бился с тварями, с теми которых накануне кто-то неглубоко прикопал, — произнёс я и сжал кулак. А затем резко опустил его на стол. Не с размаху, не для эффекта, а чтобы обозначить вес своих слов.

— Кто-то беспечно позволил мертвечине остаться без присмотра. Или, что еще хуже, сделал это намеренно. И трупы переродились. Выбрались из могил и пошли в сторону ближайшего дома, где никто не ждал беды. И хорошо, что на их пути оказался княжеский дом. Или же так и было задумано?

Я чуть наклонился вперёд. Голос мой оставался спокойным, но слова стали острее.

— Я делаю вид, что не вижу в этом злого умысла. Пока. Не стану разбирать, кто виноват. Не потому, что не знаю покона. Не потому, что только приехал. А потому что хочу начать княжение с добра, а не с худа.

В избе воцарилась напряженная, тяжелая тишина. Даже дым из трубки Митрича застыл в воздухе, словно не решался подняться выше.

Никто не двигался. Все смотрели либо на стол, либо в сторону, ища, на что можно отвлечься. А я просто молчал и не спешил разряжать эту тишину.

Я знал, что такие паузы самые ценные. Именно в такие моменты человек начинает думать. А если повезёт, то и понимать.

— Но в следующий раз я уже не буду таким добрым, — сказал я, выверяя каждое слово, стараясь, чтобы они звучали, как удары по наковальне. — Я пойду по следам дикой нечисти. Найду виновных. А потом накажу.

Иволгин едва заметно вздрогнул. Это не был испуг, скорее, рефлекс: где-то глубоко в нём что-то уловило опасность, которую он ещё не до конца осознал. Он прищурился, словно хотел бросить колкую фразу, но слова застряли у него в горле.

— Накажешь, княже? — произнёс он с усмешкой, но голос его был уже не столь уверенным.

Я посмотрел на него холодно и спокойно.

— Не стоит недооценивать меня только потому, что я молод… и вырос в столице, — произнёс я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в тишину, нависшую над столом. — Кровь — не вода. И я потомок того, кто держал этот мир на плечах.

Я перевёл взгляд по кругу — на Митрича, на его клан, на молчащих спутников Иволгина. А затем вернулся к нему самому.

— Я хочу продолжить его путь. Я желаю хранить и мирить. Но… — я сделал паузу, и воздух будто стал плотнее, — если понадобится, то могу и снять со стены топор.

Где-то за пределами дома закричала птица. И этот звук раздался в тишине столь резко, что я едва не вздрогнул.

— Быть может, — добавил я, — я ещё не умею биться так, как должен. Но я обязательно научусь. Я на многое способен. И если у кого-то есть желание проверить…

Слова ушли вглубь — как вода в сухую землю. И теперь всё зависело не от того, что я скажу дальше, а от того, запомнят ли они это.

Иволгин вскочил из-за стола. Резко, как зверь. Он был спокоен ровно до того момента, пока его не задели за живое. Стул, на котором он сидел, с грохотом опрокинулся, ударившись о пол и покатившись в сторону. Звук этот выдал раздражение, которое уже не скрывалось.

Люди, что сидели рядом с ним, его клан, синхронно, как по команде положили ладони на рукояти висящих на поясе топориков. Не угрожающе, просто — на всякий случай. А этот случай, как чувствовалось в воздухе, начинал зреть.

Морозов не шелохнулся. Он имел вид человека, для которого все происходящее было частью старого спектакля, виденного уже не раз. Он смотрел не на оружие, а на людей. И ждал, кто первый из них сделает неосторожный шаг.

— Это можно расценивать как попытку давления? — спокойно уточнил он.

И в этот момент внутри меня развернулась пружина и освободилась спящая до того сила. Я не спешил. Медленно отодвинул стул, на котором сидел. Скрежет ножек по деревянному полу получился невыносимо резким, словно кто-то провёл гвоздем по стеклу. Звук разрезал воздух — коротко, жёстко, неприятно.

Все присутствующие невольно скривились. Лишь Иволгин стоял, сжав челюсть, и не отводя взгляда. А вот Митрич не поморщился, не вздрогнул — наоборот. Он смотрел на меня, как на человека, чьё поведение ему было знакомо и по-своему приятно. На лице у него мелькнула тёплая усмешка.

— Что у нас тут происходит? — спросил я, наигранно беспечно, почти лениво, скрестив руки на груди.

— Кто-то решил нарушить договор? — продолжил я, качнувшись с пятки на носок и обратно. — Или, может, кто-то решил проверить на прочность нового князя? — я сделал паузу и хрипло закончил: — Кто-то забыл покон?

Последняя фраза прозвучала негромко, но ударила точно в цель.

И в ту же секунду лежащий на столе небольшой ножичек Митрича, старый, потемневший, с рукояткой из рогатины наконечник стрелы Иволгина и мой желудь вдруг словно подпрыгнули сами по себе. Стол чуть дрогнул. Воздух в избе дернулся вместе с ними.

За окном промелькнула тень. Она скользнула вдоль стекла, едва заметно, но тяжело. Деревянные стены заскрипели. Глухо и протяжно, словно сама изба напряглась.

Иволгин замер. Мгновение — и он уже молча сел за стол, подтянув под себя рядом стоящий стул. Не глядя ни на меня, ни на своих людей. Его движения были чёткими, но в них не было вызова. Только понимание, что черта близка. И пока её не переступили, стоит отступить.

— Решение принимать князю, — спокойно сказал Морозов, делая вид, что ничего не заметил, что мир мгновение назад не сотрясался.

Я медленно выдохнул и опустил руки. Глухо произнес:

— Мне нужно всё обдумать. Такие дела не решаются с наскока.

Слова прозвучали просто, почти обыденно. Но тишина, которая легла после них, была тяжёлой, как свинец. Все сидели тихо.

Иволгин молча встал из-за стола, забрал наконечник стрелы и сунул его в карман. Ни взглядом, ни жестом он больше никого не удостоил. Просто вышел прочь. За ним, один за другим, без слов покинули дом и его люди. Их шаги по дощатому полу были глухими.

— Можно считать, переговоры окончены, — подытожил Морозов, глядя в сторону распахнутой двери. Его голос звучал спокойно, но глаза всё ещё следили за уходящими.

— Видимо, он недоволен, — пробормотал я.

— Так бывает, — отозвался Морозов.

— Спасибо, — произнёс Митрич, чуть кивнув мне. В его голосе была простая благодарность, без пышных фраз, но от неё стало как-то теплее.

— Но за соседом ты всё равно присмотри, — посоветовал Морозов, обратившись к старику уже мягче, почти по-домашнему. — Как бы он чего дурного не натворил. Если начнёт шкодить — сразу шли весточку. Без стеснений.

— Сделаю, мастер, — кивнул Митрич, пообещав это не только Морозову, но и самому лесу. Затем взял свой нож и повесил на пояс.

— Идёмте, князь, — сказал воевода, обернувшись ко мне.

Я встал, провёл ладонью по шершавой поверхности стола, забрал свой желудь, показавшийся почему-то горячим, и сказал:

— До свидания.

Говорил я не только тем, кто остался, но и дому. Потом шагнул за Морозовым — на свежий, прохладный воздух. Где пахло хвоей, землёй… и чем-то неразрешённым. Но уже понятным.