Медведев книга 7. Заговор

Глава 1 Семья

В высоком обществе брачные союзы не заключали по желанию. И уж тем более не по любви. Там вообще не особенно интересовались чувствами, если те не приносили выгоды. Люди соединяли фамилии, как складывают гербы на бумаге, и капиталы, как складывают цифры в отчётах. Всё было ровно, спокойно и предсказуемо. Без лишних эмоций, которые могли бы испортить тщательно выверенную картину.

Иногда, конечно, находился какой-нибудь дремучий романтик. Тот, кто вдруг решал, что ему дозволено больше, чем принято. Он объявлял о намерении взять в супруги девицу не своего круга — без громкой фамилии, без нужного воспитания, без тех самых условностей, на которых держалось всё это благополучие.

Говорил он при этом обычно вдохновенно. С жаром. С убеждённостью, достойной лучшего применения.

Но чаще всего подобная авантюра так и оставалась пустым намерением. Потому что вокруг такого смельчака довольно быстро находились люди, готовые напомнить ему, где он находится и кем является. Ему объясняли, мягко или не очень, что подобные поступки — не просто ошибка, а угроза устоям. Что впускать в высшее общество человека, не соответствующего его высоте, — это не романтика, а глупость. Немыслимая и потому недопустимая. И, как правило, на этом всё заканчивалось.

Романтик либо одумывался, либо его "одумывали". Причём так, что второго пояснения уже не требовалось.

А общество продолжало жить по своим правилам: ровно, размеренно и без лишних потрясений, которые могли бы напомнить, что за фасадом благородства скрываются самые обычные человеческие страхи.

Мои родители не были исключением из правил. Их союз выглядел безупречно с любой точки зрения, которую принято считать важной. Отец — влиятелен, обеспечен, с именем, которое открывает двери быстрее, чем любой ключ. Мама — из старой династии, с кровью, в которой переплелись ветви, ведущие к самому императорскому дому. Такой брак не обсуждают, его одобряют заранее. Его не ставят под сомнение, а гордятся.

Церемонию провели в одном из самых почитаемых храмов столицы. Всё было так, как и должно было быть. Достойно. Правильно. Почти торжественно холодно.

Но за этой безупречной ширмой скрывалось то, о чём обычно не говорят вслух. Настоящая любовь. Мама любила отца.

Это было не просто заметно, а очевидно для любого, кто хотя бы раз видел их вместе. Её чувства не нуждались в словах, они проявлялись в каждом жесте, в каждом взгляде, в той самой тихой заботе, которая не требует благодарности.

Стоило отцу оказаться рядом, как она чуть поворачивалась к нему, словно незаметно для самой себя, и смотрела на него с пронзительной нежностью. В этом взгляде не было ни сомнения, ни ожидания — только спокойная, уверенная привязанность.

Отец никогда не отвечал ей тем же. Он был слишком рациональным. Слишком собранным. Человеком, для которого чувства, по всей видимости, всегда шли после расчёта.

Мама, казалось, этого не замечала. Или не хотела замечать.

Она могла, словно невзначай, смахнуть несуществующую пылинку с его плеча. Поправить выбившуюся прядь волос у виска, делая это с той аккуратностью, с какой касаются чего-то дорогого. За завтраком она рассказывала ему новости ещё до того, как он открывал свежую газету, и делала это с лёгкой улыбкой, будто делилась чем-то важным именно для него.

Она умела радоваться даже самым простым вещам. И делала это искренне, без оглядки на то, как это выглядит со стороны.

Отец не демонстрировал к ней ни презрения, ни раздражения. Он принимал её заботу спокойно, без лишних слов. Иногда даже казалось, что в его взгляде мелькает нечто похожее на мягкость, но настолько быстро, что нельзя было быть уверенным, не показалось ли. Возможно, он просто не хотел её разочаровывать. А возможно ему действительно было приятно её общество.

Мне хотелось верить, что причина была именно в этом.

Мама также любила меня и сестру. Не той спокойной, отстранённой любовью, которую принято считать достаточной в нашем кругу, а живой, тёплой, почти упрямой. Она не перекладывала заботу на нянек, хотя могла бы. И, пожалуй, именно потому мы росли счастливыми.

Она играла с нами. Не делала вид, что играет, а действительно включалась, смеялась, придумывала какие-то свои нелепые сюжеты, в которых мы неизменно оказывались то путешественниками, то спасителями, то героями, которым обязательно всё удастся. И в этих играх не было ни капли снисходительности, а только искреннее участие.

По вечерам она читала нам сказки. Садилась рядом, поправляла складки на покрывале, перелистывала страницы медленно, будто сама наслаждалась каждой историей. Она читала разными голосами, иногда сбиваясь, иногда смеясь над собой, если перепутывала реплики, и от этого сказки становились ещё живее.

Я помню, как каждый вечер она заходила в мою спальню. Тихо, почти неслышно. Поправляла одеяло, будто я мог замёрзнуть, даже если в комнате было тепло. Проверяла, закрыта ли створка окна, и только потом, убедившись, что всё в порядке, наклонялась и касалась губами моего виска.

— Спи спокойно, — шептала она.

И в этом голосе было столько уверенности, что мир действительно казался безопасным. Она буквально светилась заботой и любовью.

Любовь матери не была чем-то показным. Скорее наоборот — в её внимании не было ни тени усилия, будто всё это происходило само собой.

Утром она будила нас сама. Не позволяя никому вмешиваться в этот маленький ритуал. Она садилась на край кровати, проводила рукой по моим волосам, иногда чуть щекотала за ухо, если я упрямо притворялся спящим.

— Княжич, просыпаться не изволим? — с лёгкой насмешкой спрашивала она.

Я открывал глаза, щурился от света, а она уже спокойно и мягко улыбалась, будто весь день впереди был чем-то хорошим и предсказуемым.

Марину она будила иначе. Сестра просыпалась легче, и мама просто открывала шторы, впуская в комнату утренний свет.

— Маришка, утро уже пришло, — говорила она тихо.

И сестра поднималась, потягиваясь, ещё сонная, но уже улыбаясь.

Учила читать нас тоже мама, не доверяя это дело никому.

Она усаживала нас рядом, раскладывала книги, терпеливо объясняла буквы, складывала их в слова, а слова в предложения. Не торопила, не раздражалась, даже когда я упрямо путал одни и те же буквы.

— Не спеши, — говорила она. — Слова любят, когда к ним относятся внимательно.

И я почему-то верил ей.

Учителя, которые приходили в дом, тоже проходили через неё. Мама настаивала на том, чтобы лично знакомиться с каждым. Она слушала, как они говорят, задавала вопросы, иногда совершенно неожиданные, и смотрела на них так внимательно, что даже самые уверенные люди начинали подбирать слова осторожнее.

— Дети не книги, — говорила она потом отцу. — Их нельзя просто заполнить знаниями.

И, несмотря на всю свою рациональность, отец не спорил.

Она проверяла, как проходят занятия, иногда сама садилась рядом, наблюдая за уроком, и учителя в такие моменты старались говорить чётче, объяснять понятнее, будто экзамен сдавали не мы, а они. И, пожалуй, так оно и было. Потому что для неё мы были не обязанностью. Мы были смыслом.

Когда мама заболела, мир вокруг нас словно начал тускнеть, будто кто-то незаметно гасил в нём свет, оставляя лишь бледное, почти бесцветное отражение прежней жизни. Это произошло не сразу, не одним резким ударом, а постепенно, день за днём, так что поначалу казалось — всё ещё можно вернуть, всё ещё можно дождаться, когда она выйдет из своей комнаты и снова наполнит дом привычным теплом.

Но этого не случилось.

Смех, который раньше звучал легко и свободно, исчез так же бесследно, как исчезает звук в глубине густого леса. По вечерам окна по-прежнему горели, но их свет уже не был живым — он стал холодным, служебным, как в местах, где люди существуют, но не живут. Вместо её звонкого голоса в доме звучали приглушённые разговоры лекарей, которые говорили вполголоса, словно боялись спугнуть то, что ещё оставалось хрупким и неустойчивым. По коридорам шуршали чужие шаги, осторожные, почти бесшумные, и от этого дом казался ещё более пустым.

Мы с Мариной быстро поняли, что беспокоить маму не стоит. Никто не объяснял нам этого прямо. Просто однажды стало ясно: туда, за закрытую дверь, лучше не заходить без необходимости. И даже говорить громче обычного не следует.

Марина приняла это первой. И почти сразу решила, что на этом ничего не закончится.

— Теперь я буду читать тебе сказки, — заявила она однажды вечером.

Сказала это так, будто брала на себя что-то важное и окончательное. Я кивнул. И делал вид, что у неё получается не хуже, чем у мамы.

Она читала старательно, иногда сбивалась, иногда путала слова, иногда теряла нить повествования, но упрямо продолжала, не позволяя себе остановиться. И я слушал, не перебивая, не поправляя, потому что понимал — это нужно не только мне. Это нужно нам обоим.

Сам же я пробирался к матери поздно ночью, когда в доме становилось особенно тихо. Когда даже шаги слуг звучали глухо и редко, а коридоры казались длиннее, чем днём. Я открывал дверь её спальни осторожно, почти неслышно, и подходил ближе, боясь разбудить её, но ещё больше я боялся увидеть пустую застеленную кроватью.

Я садился рядом и начинал рассказывать обо всём. О том, как прошёл день, что сказал учитель, как Марина спорила со мной из-за пустяка, как за столом уронили стакан и вода разлилась по скатерти. Я говорил тихо, спокойно, будто просто делился новостями, как она делала раньше. Потом наклонялся ближе и шептал ей на ухо:

— Спи спокойно.

Она не открывала глаз. Но на губах её появлялась слабая, едва заметная улыбка. Словно она слышала. Словно понимала. И этого было достаточно.

Отец в это время изменился. Он стал суровее и мрачнее. Даже больше, чем прежде.

Он почти не бывал дома. А если и появлялся, то ненадолго — проходил по коридорам быстрым шагом, не задерживаясь, не останавливаясь, будто дом стал для него местом, от которого он хотел держаться подальше. Но при этом он не наказывал нас, не срывался и не повышал голос. Не отыгрывался на нас за то, с чем сам не мог справиться. Он просто ушёл в работу с головой.

Так глубоко, что, казалось, всё остальное перестало для него существовать.

Он решал дела, встречался с людьми, отдавал распоряжения, держал под контролем всё, что можно было держать под контролем. Кроме самого важного. Иногда он смотрел на нас. Словно вспоминал, что мы здесь есть.

Но в этих взглядах не было той поддержки, которая была нам нужна. Не потому, что он не хотел. Скорее потому, что не знал, как её дать.

И потому в нашем доме стало тихо не только из-за болезни матери. А из-за того, что каждый из нас остался наедине со своей тишиной.

В один из дней отец, как всегда собранный и отстранённый, позвал нас в холл и коротко сообщил, что нам лучше провести время в саду. Он объяснил это тем, что в дом приезжает новый лекарь, и мы будем только мешать, если станем путаться под ногами. Сказано это было спокойно, без раздражения, но с той интонацией, которая не оставляет места для споров.

Я кивнул. И всё же, выходя из дома, невольно бросил взгляд на подъездную дорожку. Там уже стояла машина. Необычная, чужая для нашего привычного окружения. На её дверце я заметил символ жрецов — строгий, чёткий, слишком хорошо узнаваемый, чтобы можно было ошибиться. На мгновение мне стало не по себе, но я не сказал об этом ни слова. Спорить с отцом в тот момент казалось не просто бессмысленным, а неправильным.

Марина шла рядом, но уже тогда я чувствовал, как она напряжена. Едва мы оказались в саду, она остановилась, обернулась к дому и тихо произнесла:

— Мне это не нравится.

Я посмотрел на неё.

— Всё будет в порядке, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Нет… что-то не так, — прошептала она и сделала шаг в сторону дома, будто собиралась вернуться.

Мне пришлось остановить её. Я взял её за плечи, осторожно, но достаточно крепко, чтобы она не вырвалась.

— Марина, — произнёс я мягче, — это просто лекарь.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было то самое чувство, которому трудно найти объяснение, но невозможно не заметить.

— Я боюсь, — призналась она.

Я сжал её плечи чуть сильнее и сказал:

— Не нужно. Это всё пустое. Ты сама знаешь, как это бывает. Просто тревога.

Я говорил это ей. И в то же время себе самому. Потому что в глубине души уже понимал, что страх её не безоснователен, но признавать это означало лишиться последней опоры.

Мы остались в саду. Сидели в беседке, слушали ветер, который тихо шелестел листвой, и делали вид, что всё по-прежнему. Я пытался отвлечь её разговором, вспоминал какие-то мелочи, рассказывал о пустяках, которые ещё вчера казались важными, но слова звучали глухо, будто не находили отклика.

Время тянулось медленно. Слишком медленно. А потом дверь дома открылась. Я услышал шаги. Резкие, быстрые, непривычные.

Отец вышел в сад и направился к нам стремительным шагом, не оглядываясь, не замедляясь. Он шёл прямо, словно заранее знал, где мы находимся, и не собирался останавливаться ни на секунду. Я поднялся на ноги. Марина тоже вскочила, будто почувствовала то же, что и я. Отец подошёл к беседке и остановился напротив нас. И замер.

Он стоял неподвижно, словно не знал, что делать дальше. Его лицо оставалось таким же сдержанным, каким я привык его видеть, но в этом спокойствии появилась трещина, едва заметная, но оттого ещё более страшная.

Он не сказал ни слова. Но этого и не требовалось. Мы всё поняли. Марина коротко вскрикнула и этот звук будто разорвал тишину вокруг. Затем сестра рванула к дому. Мы с отцом одновременно бросились за ней.

Я не помню, кто из нас оказался быстрее, потому что в следующую секунду мы уже держали её — каждый со своей стороны. Она вырывалась, пыталась освободиться, звала маму, и в её голосе было столько отчаяния, что удерживать её становилось почти невозможно. Мы стояли напротив друг дурга, удерживая её вдвоём. И в какой-то момент наши взгляды встретились. Слишком взрослые для того мгновения.

— Всё будет хорошо, — отчеканил отец.

Голос его прозвучал ровно. Почти спокойно. Но я видел, что он сам не верил в свои слова.

После этого отец изменился. Не сразу и не так, чтобы это можно было заметить постороннему человеку, но в доме стало иначе ощущаться его присутствие. Он начал чаще появляться там, где раньше его почти не было, и прежде всего — рядом с Мариной. В его взгляде, в том, как он задерживался у дверей её комнаты, в том, как спрашивал о её самочувствии, пусть и сухо, без лишних слов, чувствовалось беспокойство, которое он больше не пытался скрывать.

Он словно вспомнил, что он отец. Не стал другим человеком, не превратился в заботливого и ласкового, каким была мама, и не начал говорить словами, к которым мы привыкли от неё. Его забота выражалась иначе — в строгих указаниях лекарям, в том, что он сам проверял, тепло ли в комнатах, в том, что распоряжался так, чтобы Марину не тревожили без необходимости. Иногда он просто стоял рядом, молча, будто этого было достаточно.

И, возможно, для неё этого и было достаточно.

Она тянулась к нему осторожно, словно пробуя, не исчезнет ли это внимание так же внезапно, как появилось. А он, не умея иначе, отвечал ей тем же: сдержанно, но уже не отстранённо. И в этом их молчаливом сближении было что-то правильное.

Но меня это не коснулось. Я не мог найти с ним общего языка. Мы разговаривали, конечно. Обсуждали дела, обменивались короткими фразами за столом, иногда даже задерживались в одном помещении дольше обычного. Но между нами всё равно оставалось расстояние. Оно было не физическое, а внутреннее, куда более устойчивое. С каждым годом оно только росло. Слова, которые могли бы что-то изменить, так и не были сказаны вовремя. А те, что произносились, оказывались слишком поверхностными, чтобы достучаться до сути. Я видел в нём человека, который всё ещё живёт по своим правилам, не позволяя себе слабости, а он, вероятно, видел во мне того, кто не спешит принимать эти правила.

Мы стояли по разные стороны. И не делали шаг навстречу. Возможно, потому что не знали, как это сделать. А возможно — потому что слишком долго обходились без этого шага.

И теперь мне оставалось только сожалеть о том, что мы так и не сумели преодолеть эту пропасть, не научились говорить друг с другом по-настоящему и, что куда важнее, так и не научились слышать.

Отец смотрел на меня долго и испытующе. Его взгляд был спокойным, как всегда, но в этой спокойствии чувствовалось едва уловимое напряжение.

Я не отвёл глаз. Стоял напротив него и вдруг поймал себя на мысли, что он, так же как и я, сейчас вспоминает. Не конкретный день, не отдельное слово или поступок, а всё сразу: ту длинную цепочку молчания, недосказанностей и упущенных возможностей, которая незаметно, шаг за шагом, превратилась в ту самую пропасть, через которую мы так и не научились переходить.

Мне показалось, что он тоже жалеет, что мы оба оказались слишком упрямы.

Слишком уверены в собственной правоте, слишком заняты тем, чтобы удержать себя, не уступить, не показать слабость. Мы жили рядом, говорили друг с другом, но каждый оставался на своей стороне, будто между нами проходила невидимая граница, которую нельзя было пересечь без потери чего-то важного. И никто из нас не решился на первый шаг.

- Ты изменился, - сказал отец наконец и растянул губы в сдержанной улыбке. – Неужели начал бриться?

Я невольно провел рукой по гладкому подбородку. И понял, что отец просто решил заставить меня ощутить себя неловко, напомнить, что я всего лишь вчерашний мальчишка. Вот только все изменилось и я стал другим. Потому я вернул отцу холодную усмешку и ответил:

- Я начал делать это несколько лет назад.

- Не замечал, - произнес он и пожал плечами. – Но это не так уж и важно. Мы собрались, чтобы поговорить о другом.

Глава 2 Переговоры

– Познакомься, - продолжил Арсентий. — Это Пётр Фёдорович Ларин, директор Императорского института Науки.

Гость улыбнулся. И я заметил, с каким трудом дался ему этот жест. Улыбка вышла вымученной, фальшивой, больше похожей на оскал.

– Очень приятно, наконец познакомиться лично, Николай Арсентьевич, — произнёс он с наигранной любезностью, внимательно изучая моё лицо. — Очень наслышан о вас. При вашем управлении Северск буквально ожил. Расцвел.

Я ответил на рукопожатие, которое вышло каким-то цепким. Как хватка хищника, который впился в добычу.

Передо мной был тот самый загадочный директор Императорского Института, который организовал экспедиции в труднодоступные уголки необъятной империи в поисках чего-то неизвестного. Человек, которого я хотел найти, сидел прямо передо мной. В гостиной дома моего отца.

— Взаимно, — сдержанно ответил я, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

На изящном столике между креслами стоял хрустальный графин с янтарным напитком и несколькими тонкими бокалами.

— Попробуешь? — Предложил отец, указывая на емкость. — Отличный напиток, тридцатилетняя выдержка…

— Нет, благодарю, — покачал головой я.

Ларин едва заметно приподнял одну седую бровь, внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Молча сделал неторопливый глоток из своего бокала, не сводя с меня изучающего взгляда.

В гостиной повисла гнетущая тишина, которую нарушало только потрескивание поленьев в камине. Ларин с плохо скрываемым, жадным любопытством наблюдал за нами обоими, и я заметил, как на его губах играет едва заметная усмешка.

— Ты сильно изменился, сын, — повторил отец, когда я устроился в кресле.

На это замечание я лишь развел руки:

— Всему виной работа на руководящей должности. Когда от тебя зависят судьбы многих, сложно оставаться столичным подростком, которому интересны только развлечения.

— Полагаю, так оно и есть, — прищурившись, согласился Арсентий. — Как там дела в твоём... княжестве?

Этот вопрос, заданный с лёгкой, едва уловимой насмешкой, заставил меня мгновенно напрячься:

— Всё хорошо, — просто ответил я и добавил. - Растем, крепнем. Верной дорогой идем в светлое будущее.

— Я слышал, вы развили бурную деятельность, как только заняли пост, - вклинился в разговор Ларин. - Восстановление порта, снятие нескольких человек с руководящих должностей…

– Людей с постов убрал не я. Всему виной их жадность, - ответил я. - И в результате ими заинтересовалась жандармерия. А из острога сложно руководить ведомством.

— Быстро решили вопрос с браконьерами, — продолжил гость, внимательно наблюдая за мной. — Я не осуждаю. Они как назойливая мошкара. Раздражают, мешают работать…

— Наверное, были какие-то инциденты, — признался я после паузы. — Мне о таком не докладывали. Это юрисдикция лесничих и жандармерии. Я слишком плохо знаю тамошние леса, чтобы гоняться по ним за теми, кто устраивает незаконный отлов зверей или рубку редких пород деревьев.

Ларин улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, кивнул и сделал еще один небольшой глоток:

– Но именно вы угрожали промышленникам… - начал было он, но я быстро его перебил:

– Если вы о том случае, когда пришлых браконьеров порвало дикое зверье, так в том нет моей вины. Я не несу ответственности за хищников. Лес на то и лес. И если волки захотели покушать, то кто же виноват, что трапезничать они надумали в лагерь незванных гостей?

Я взглянул на гостя, ожидая ответа.

– Никто, конечно - улыбнулся Ларин. - Впрочем, я вас и не обвинял. Я пытаюсь стать вашим другом, к чему проявлять агрессию?

– Пётр Фёдорович прав, - добавил отец. - Он гость в нашем доме, и просто хочет поддержать беседу. Зачем отвечать так резко?

— Тем более что леса Северска объявлены заповедными, - продолжил Ларин. - У вас же там водится редчайший, практически вымерший белый олень…

– И ваши работники присматривают за ним, - согласился я.

– Это хорошо. Подобные животные не должны пропасть от руки какого-нибудь сиволапого крестьянина, который позарится на редкую шкуру, - согласился гость. - Надеюсь, прибывшие из экологического ведомства сотрудники плотно работают с вашими… лесничими?

Он сделал паузу перед тем, как произнести слово “лесничие”. И мне показалось, что Петр Федорович прекрасно знает, кто занимает в Северске эти посты.

– Пока жалоб не возникало, - спокойно ответил я.

– Просто превосходно, — Ларин растянул губы в наигранной улыбке, но его глаза за золотыми стёклами очков жадно блеснули. - Потому что я давно не получал сведений от Романа Победовича. Который был назначен директором вашего заповедника. Просто у меня есть к нему важный разговор…

– Губов немного приболел, - ответил я. - У него что-то вроде акклиматизации.

– Понимаю, - кивнул Петр Федорович. - Ваше княжество не просто так называется Северским. Климат там более жесткий. Казалось бы, несколько часов езды от столицы, а словно другой мир.

Он покачал головой и продолжил, глядя на меня:

— Ваша находка чрезвычайно заинтересовала наш институт, Николай Арсентьевич. И мне бы хотелось организовать серьёзную научную экспедицию в ваши заповедные леса. Если вы не против, конечно.

Я с трудом сдержал усмешку. Сон с девушкой в белом потихоньку начинал сбываться. Потому что отец явно знал про это предложение. И теперь будет всячески уговаривать меня согласиться. Впрочем, если я откажусь, Ларин продавит это решение через Императорскую Канцелярию. И в лес они приедут уже без моего ведома. И тогда, вполне возможно, они ничего не найдут. Но по весне, вся "экспедиция" покажется из-под снега, и в княжество набегут репортеры. А название Северска будет на полосах всех газет.

Я покосился на отца, который невозмутимо потягивал напиток, но я заметил, как напряжены его пальцы. Глубоко вздохнул и ответил, тщательно подбирая слова:

— Боюсь, Пётр Фёдорович, сейчас не лучшее время для экспедиций. Скоро осень, дороги размоет. А людей для сопровождения ваших людей у меня пока нет. Будет очень прискорбно, если по весне жители окрестных деревень найдут вытаявшие из-под снега трупы, которые разорвало дикое зверье.

– Как тех браконьеров? - полюбопытствовал Ларин, пристально глядя на меня.

Я пожал плечами:

– Мало ли что может случиться?

— За остаток лета мы хотели провести хотя бы разведку на местности, — гость подался вперед, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — Небольшая опытных специалистов, которая осмотрится на местности и прикинет исследовательские маршруты. А весной, когда все подсохнет, мы сразу начнем работу.

— Леса там густые, - покачал головой я. - И если не знаешь местных троп, заблудиться там проще, чем чихнуть. А я не хочу отвечать за тех, кто пропадет там без вести. Подобные новости привлекают внимание прессы, которые растиражируют ее на первые полосы всех газет.

– У Института есть средства, - возразил Ларин. - Мы можем нанять опытных проводников…

Отец со звонким стуком поставил бокал на столик. Звук получился пронзительно-резким, почти оглушительным в мёртвой, напряжённой тишине гостиной.

— Николай, — произнёс он подчёркнуто ровно, но я услышал в голосе недовольство. — Пётр Фёдорович - очень уважаемый человек. Его исследования имеют огромную ценность для развития отечественной науки. Для престижа всей империи.

Я откинулся на спинку кресла и задумался. Если я начну упрямиться, Ларин все равно найдет способ проникнуть в лес. Через Императорскую Канцелярию, договорившись с нужными людьми или просто дав денег тем, кто может решить вопрос. А судя по тому, что Петр Федорович сидел в гостиной моего отца, этот человек привык добиваться всего, чего захочет. Люди такого масштаба всегда получают желаемое, А вот отказ в помощи этот тип запомнит. И если Ларин попадет в леса без моего ведома, я не смогу контролировать, куда именно они пойдут и что будут делать. А вот если назначить экспедиции проводника, которому я буду доверять…

Покосился на отца, который невозмутимо держал стакан, но в напряжённой позе чувствовалось: он ждёт моего решения. И очень надеется, что оно будет положительным.

— Хорошо, — медленно произнес я и заметил, как отец едва слышно выдохнул. — Но при определенных условиях.

— Разумеется, Николай Арсентьевич, - мгновенно ожил Ларин. - Мы готовы обсудить любые условия.

Я выпрямился в кресле:

— Северск место особенное, - начал я. - Леса там непроходимые. И для посторонних опасные. Так что вам понадобится опытный проводник. Иначе ваша экспедиция там сгинет. Проводников я вам предоставлю.

Ларин растянул губы в довольной улыбке:

— Это было бы просто превосходно, - произнес он.

— Группа должна быть небольшой, - продолжил я. - Чем больше людей, тем тяжелее следить, чтобы кто-то не заплутал.

– Тоже вполне приемлемо, - согласился Петр Федорович. - И даже логично.

— И группа должна во всем слушаться проводника, - закончил я. - Если кто-то начнет перечить и я об этом узнаю, вся группа вернется в город.

— Сурово, - покачал головой явно недовольный таким правилом гость.

— Это мои леса, Пётр Фёдорович, — ровно ответил я. — Северск — место особенное, — объяснил я. — Там свои порядки и обычаи. И я хорошо понял, что бывает, когда не слушают знающих людей. Очень не хочется, чтобы в прессу попали новости про гибель экспедиции Императорского Института.

— Мы же учёные, — возразил Ларин. — Нам нужна свобода исследований...

— На исследования это не повлияет, - перебил его я. - Северск - это приграничье. И если вы получите нужную вам свободу, то вполне сможете оказаться пойманными пограничниками при пересечении границы. Это в лучшем случае.

Отец кашлянул:

— Николай лучше знает свой край, Пётр Фёдорович, - произнес он.

Ларин недовольно покосился на него, помолчал, явно взвешивая все "за" и "против". Наконец, произнес:

— Хорошо. Ваши условия нас устраивают. Когда можем начать?

— Как будете готовы, - ответил я. - Только предупредите меня заранее.

— Что же, — Ларин поднялся с кресла. — Думаю, мы договорились. Я вышлю вам список участников экспедиции и время, когда мы прибудем. А пока разрешите откланяться, у меня еще много дел. До скорой встречи, Николай Арсентьевич. Уверен, наше сотрудничество будет плодотворным.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я.

Директор института поклонился нам обоим и вышел из гостиной. Дверь за ним тихо закрылась, оставив нас одних. В комнате повисла тишина

— Ты поступил правильно, — произнёс он после паузы.

— Я поступил так, как было нужно, — поправил я.

Арсентий усмехнулся и вернулся к креслу:

— Ты понимаешь, с кем имеешь дело? — спросил он, снова наполняя свой бокал.

— Влиятельный человек, связь при дворе, — пожал я плечами и добавил. — Наверное, раз смог придти к тебе домой и уговорить тебя устроить встречу.

— Пётр Фёдорович Ларин является одним из советников Великого князя Михаила Александровича по вопросам науки, — спокойно произнес отец. — У него есть доступ в очень высокие кабинеты империи. Он может получить практически любое разрешение, и это не будет стоить ему буквально ничего. Так что будь с ним предельно осторожен. Если он захочет добраться до чего-то в твоих лесах, то обязательно доберётся. Вопрос только в том, будет ли это с твоей помощью или без нее.

— Поэтому ты и решил устроить эту встречу, — догадался я.

— Именно, — кивнул отец. — Лучше контролируемое сотрудничество, чем открытый конфликт, который ты заведомо проиграешь.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая сказанное. Выходит, Ларин консультирует генерал-губернатора Петербурга. Уж не Великий ли князь стоит за всем этим?

В целом, встречей я остался доволен. Как тесен мир. Таинственный директор института, с которым я хотел найти встречу через Губова, сам явился с предложением. И пусть предложение было, мягко говоря, сомнительным, теперь я хотя бы знал, кто за этим стоит.

— Если Пётр Фёдорович решил организовать экспедицию, значит, он уже твердо уверен, что в Северске есть что-то действительно очень ценное, - глядя на меня, продолжил отец. - И он не остановится, пока не получит то, что ищет.

— Даже если это опасно? - уточнил я. - Говорю же: леса там густые…

— Такие люди не боятся риска, - усмехнулся отец. - Да и платят им очень хорошо. Ты знал, что Императорского Института есть целая частная дружина? Думаю, среди этих “ пары человек разведки” будет несколько опытных головорезов. Само собой, под видом ученых.

Я кивнул:

— Не сомневаюсь в этом. Спасибо за откровенность.

Мы посмотрели друг на друга.

— Марина, — вдруг произнёс князь. — Как она там?

Я удивленно нахмурил брови:

— Она разве не дома? - обеспокоенно уточнил я, глядя на Арсентия. - Я не видел ее с тех пор, как уехал отсюда.

Отец устало улыбнулся:

– Ты всегда очень паршиво врал, - ответил он. - К тому же, куда ей было еще ехать? Кроме семьи у нее никого нет. Столичные друзья не в счет. Они бы первыми выдали ее мне и выслали обратно.

Я только пожал плечами:

– Высокое общество, что с него взять?

Он замялся, а затем произнес:

— Я не буду давить на тебя. Просто хочу знать, что у нее все хорошо.

— Уточню у нее, если она приедет в Северск, - холодно ответил я. - Но подозреваю, что у Марины все хорошо. А теперь прошу меня простить. Мне пора. Спасибо за организованную встречу.

– Я думал, ты погостишь хотя бы день, - пробормотал отец, и в его голосе я уловил растерянность и какую-то странную грусть.

Но я покачал головой:

– Сейчас очень тяжелый период. Много работы. Но как только я все доделаю - обязательно приеду. И погощу несколько дней. Обещаю.

Князь замешкался. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Только кивнул, видимо, удовлетворившись моим ответом. Я же встал с кресла и направился к двери. На пороге обернулся:

— Спасибо за помощь.

Он едва заметно улыбнулся:

— Мы семья, Николай. Даже если ты об этом забыл.

Я кивнул и вышел на крыльцо. Морозов стоял у автомобиля, скрестив руки на груди и скучающе осматривая сад.

— Возвращаемся домой, мастер-князь? — спросил он, увидев меня.

— Да, — ответил я. Спустился по ступенькам и сел в авто.

Воевода занял место за рулем, завёл двигатель. Машина тронулась с места, выезжая за ворота, я обернулся. И заметил силуэт в окне гостиной. А затем машина выехала на дорогу, и особняк остался позади. Я откинулся на спинку сиденья и устало прикрыл глаза. Потер пальцами виски, отгоняя усталость и разгорающуюся головную боль.

— Что-то случилось? — не отрывая взгляда от дороги, спросил Морозов.

— В княжество скоро приедут гости, — коротко ответил я.

– Кто на этот раз?

— Учёные из Императорского Института.

– Того самого, про которого говорил Молчанов? - повернувшись ко мне, уточнил Владимир Васильевич, и я кивнул:

– Как оказалось, директор этого заведения очень влиятельный человек с хорошими связями. Так что или я бы согласился на их экспедицию, или они бы приехали без приглашения. И поди знай, что тогда бы случилось.

— И что теперь? - уточнил воевода, и в его голосе прозвучало беспокойство.

— У нас есть время подготовиться, — просто ответил я. — Найти для этой экспедиции проводников, поговорить с лешими, чтобы пришлые не нашли то, чего не надо, а если уж найдут...

Я не договорил. Просто пожал плечами, давая понять, что тогда ученым не суждено будет выбраться из Северских лесов. И воевода все прекрасно понял:

— В общем, назревает веселье, — мрачно констатировал он.

— Ещё какое, — согласился я. - Прибавьте газу, Владимир Васильевич, дорога пустая. А мне уже не терпится вернуться домой.

Морозов улыбнулся, вжал в пол педаль газа, и машина набрала скорость, унося нас прочь от столицы...

Глава 3 Дорога к ведьме

Мы уже подъезжали к знакомому повороту, откуда начиналась дорога через лес к особняку, когда из-за придорожных кустов на проезжую часть буквально вылетел взлохмаченный мужик. Он замахал руками так отчаянно, будто от этого зависела не только его судьба, но и, заодно, наша.

Морозов выругался глухо, сквозь зубы, и резко ударил по тормозам. Машину чуть повело, но он удержал её уверенно, остановив буквально в нескольких шагах от живого, выскочившего на дорогу препятствия.

— Вот же чахотка… — прошипел он, уже открывая дверь. — Тебе жить надоело, болезный?

Он выбрался наружу с тем выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Мужик тут же отшатнулся, но с дороги не ушёл. Только сдёрнул с головы кепку и начал мять её в руках, переминаясь с ноги на ногу.

— Не вели казнить, добрый человек, — затараторил он, стараясь говорить как можно почтительно. — Но тут такое случилось…

Я не стал отсиживаться в салоне и тоже вышел, закрыв за собой дверь. В воздухе пахло влажной землёй и листвой, и вся эта сцена на фоне спокойного леса выглядела ещё более нелепо.

— Что происходит? — осведомился я, с любопытством оглядывая взъерошенного селянина.

Он тут же перевёл взгляд на меня, и в глазах его мелькнуло облегчение.

— Княже… — выдохнул он, ещё ниже склоняя голову. — Не велите казнить…

— Не велит, — перебил его Морозов, бросив на меня короткий взгляд и снова сосредоточившись на мужике. — Ты чего выскочил-то?

Он оглянулся по сторонам с подозрением, словно ожидал, что из леса сейчас выскочит ещё с десяток таких же отчаянных селян.

— Так помощь нужна, — сообщил мужик с готовностью, будто это объясняло всё происходящее. — Меня Пахомом кличут.

Он сделал шаг ближе, но тут же остановился, заметив, как воевода чуть нахмурился.

— У меня лошадь свалилась в канаву, — продолжил он уже тише, но с явной тревогой. — И вытащить никак…

Морозов тяжело выдохнул.

— Ну конечно, — пробормотал он. — И именно на нашей дороге.

Я невольно усмехнулся.

— Пахом, говоришь? — уточнил я, глядя на него внимательнее.

— Так точно, княже, — кивнул он, сжимая кепку так, будто от этого зависел исход разговора.

— Далеко отсюда? — поинтересовался я.

— Да тут, за поворотом, — поспешил ответить он. — Недалеко совсем.

Я переглянулся с Морозовым. Тот закатил глаза, но спорить не стал. Зачем-то обошел машину и вынул что-то из багажника.

— Ладно, — буркнул он. — Сейчас разрешим твою беду.

Пахом облегчённо выдохнул, будто с него сняли тяжёлый груз.

— Показывай где, — перебил его воевода, не давая мужику окончательно запутаться в извинениях, и оглянулся на меня. — Вы бы обождали пока…

Я уже снимал пиджак, чтобы бросить его в салон.

— Я с вами, — ответил я спокойно.

Мужик тут же смутился ещё больше, будто только сейчас осознал, с кем имеет дело.

Он неловко покосился на Морозова и торопливо заговорил:

— Как можно… я ж не понял, что это князь…

Я усмехнулся.

— Помощь нужна? — уточнил я.

Он энергично закивал.

— Ага.

— Так веди куда надо, — велел Владимир Васильевич и, не дожидаясь дальнейших объяснений, зашагал вперёд.

Пахом поспешил за ним, всё ещё держа кепку в руках, будто не решаясь надеть её обратно. Я пошёл следом.

— Как лошадь упала? — спросил я, чтобы хоть немного прояснить ситуацию.

Мужик обернулся на ходу.

— Испугалась чего-то… — ответил он, сбиваясь. — Шарахнулась в сторону. Я в последний момент сумел с неё свалиться, а она…

Он махнул рукой вперёд, будто это должно было всё объяснить.

— …в канаву и полетела.

Мы вышли к обочине, где вдоль дороги тянулась глубокая канава, заросшая травой.

На дне, действительно, была лошадь. Она лежала на спине, тяжело дышала и слабо дёргала ногами в воздухе, словно всё ещё пыталась подняться, но силы уже почти оставили её. Тело её было напряжено, но в этом напряжении чувствовалась усталость, которая приходит после долгой и бесполезной борьбы.

Пахом остановился, стиснул кепку в руках и тихо выдохнул:

— Вот…

Морозов прищурился, оценивая положение.

— Долго она так? — спросил он коротко.

— Да уж… — замялся мужик. — Я как смог — сразу за помощью побежал. Она всё билась, билась…, а теперь уже и сил нет.

Я сделал шаг ближе к краю канавы, внимательно глядя на животное. Лошадь попыталась дернуться, когда мы подошли, но тут же снова обмякла, будто поняла, что это бесполезно.

— Спокойно, — негромко сказал я, сам не понимая, к кому обращаюсь — к ней или к Пахому.

Пахом тяжело вздохнул, глядя на беспомощно раскинувшееся в канаве животное, и покачал головой так, будто заранее сожалел о том, что сказать дальше.

— Лопата нужна, — произнёс он с тоской. — Я бы сходил домой, да как же оставить животину… тут ведь лес рядом. Мало ли кто выйдет.

Он понизил голос и добавил уже с явной тревогой:

— Волки ведь. Сожрут и не подавятся.

Я бросил на него короткий взгляд.

— А сам-то волков не боишься? — уточнил я.

Пахом тут же выпрямился, подбоченился, будто вопрос задел его за живое.

— А чего их бояться? — с вызовом ответил он. — Я ведь и палкой отбиться могу.

Морозов прищурился.

— Уверен? — спросил он с той самой интонацией, после которой обычно следует что-нибудь неприятное.

Пахом замялся на секунду. Потом кашлянул, почесал затылок и добавил уже куда менее уверенно:

— Ну… попытаться отпугнуть точно могу.

Он покосился в сторону леса и, понизив голос, продолжил:

— А ежели не поможет, то пока они будут в канаве лошадь доедать… я уж точно успею убёгнуть.

Я невольно усмехнулся и заметил:

— План, конечно, продуманный.

Морозов тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Я тем временем закатал рукава рубашки, глядя на канаву и прикидывая, как лучше подступиться к делу.

— И давно у нас волки из леса ходят? — спросил я, не отрывая взгляда от лошади.

— Не ходят, — поспешил ответить Пахом. — Но воют.

Он произнёс это с таким видом, будто это объясняло всё.

— Мы же слышим, — добавил он. — Особливо по ночам, когда ветер от лесу к селу тянет.

Я на мгновение замер. Слова его отозвались внутри неприятным холодком, хотя внешне я никак этого не показал. Мысли сами собой вернулись к тому самому, что стал перевёртышем близ болота. Я нахмурился. За всеми заботами, делами, встречами я совершенно упустил из виду его судьбу. А это было неправильно. В наших краях такие вещи не оставляют без внимания, потому что забытые проблемы имеют дурную привычку возвращаться в самый неподходящий момент.

Я бросил короткий взгляд в сторону леса. Там было тихо. И от этого тишина казалась не успокаивающей, а настораживающей.

— Ладно, — произнёс я наконец, возвращаясь к делу. — С волками потом разберёмся. Сначала лошадь вытащим.

Пахом почесал затылок, всё ещё поглядывая в сторону леса, словно ожидал, что из-за деревьев сейчас кто-нибудь выглянет.

— Может, это и не волки, конечно… — продолжил он неуверенно. — Мы ведь не совсем дремучие, понимаем, какие в Северске бывают чудеса.

Морозов усмехнулся.

— Понимаете? — протянул он, чуть прищурившись. — Это хорошо. Понимание — дело полезное.

Он окинул Пахома внимательным взглядом и вдруг спросил, будто между прочим:

— Куда направлялся?

Мужик замялся.

— На дальнюю заимку, — ответил он, но голос его прозвучал уже не так уверенно, как прежде.

И слишком поспешно отвел взгляд. Я это заметил. Морозов, разумеется, тоже.

— На дальнюю, значит… — протянул он, снимая куртку и не спеша отбрасывая её на траву. — И чего ты на ней забыл?

Пахом перемялся с ноги на ногу. Кепку в руках сжал так, что ткань жалобно скрипнула.

— Да я… просто…

Он замолчал. Слова явно не находились.

— Просто… — подхватил Морозов с ленивой усмешкой. — Просто… козлик маленького роста.

Он упёр кулаки в бока и спросил уже без улыбки:

— Признавайся. К ведьме болотной решил съездить?

Пахом вздрогнул. Так, будто его поймали на чем-то позорном. Он торопливо замотал головой, но слишком поспешно, чтобы это выглядело убедительно.

— Да нет… — пробормотал он. — С чего вы взяли…

— С того, что ты врёшь плохо, — спокойно заметил Морозов.

Я невольно усмехнулся, наблюдая за этой сценой.

— Пахом, — сказал я мягче, — ты уж лучше сразу скажи, чем собирался заниматься. А то выйдет, что мы тебе помогаем, а ты от нас полправды прячешь.

Мужик тяжело вздохнул. Плечи его опустились, будто он понял, что дальше отпираться бессмысленно.

— Да не то чтобы к ведьме… — пробормотал он, избегая смотреть нам в глаза. — Так… по делу одному.

Морозов хмыкнул.

— Конечно, по делу, — согласился он. — К ведьмам по пустякам не ездят.

Пахом наконец поднял взгляд.

— А что, нельзя? — спросил он почти обиженно. — Если помощь нужна?

Воевода посмотрел на меня. И в этом взгляде читался немой вопрос: ну что, будем ещё разбираться или сначала лошадь вытаскивать?

Я перевёл взгляд на канаву. Лошадь слабо дёрнула ногой, словно напоминая, что её положение от наших разговоров не меняется.

Пахом, сам того не замечая, прикусил край кепки, будто это могло помочь ему собраться с мыслями. Потом он спохватился, резко отдёрнул головной убор и смущённо уставился куда-то в сторону, словно надеялся, что мы не обратили внимания на его неловкость.

— Да я же… не по своей воле, — пробормотал он, густо покраснев. — Жинка заставила.

Я приподнял бровь.

— К ведьме пойти? — уточнил я, не скрывая лёгкого удивления.

Морозов скривился так, будто услышал нечто особенно неприятное.

— Живёт там одна, — произнёс он с явной неприязнью. — Я уж думал, к ней никто из Северских не ходит. А оказывается — ошибся.

Пахом почесал затылок, шумно выдохнул и, словно решившись, заговорил уже чуть увереннее:

— Я бы сам никогда к ней не направился. Да только…

Он замялся.

— Жинка заставила, — подсказал я, не удержавшись от усмешки.

— Она самая, — поспешно кивнул он. — Выдала мне котомку с гостинцем и заявила, что надобно добыть у болотной ведьмы травы заветной. Для…

Он снова замолчал, переступил с ноги на ногу и отвёл взгляд. Я терпеливо ждал. Морозов, напротив, уже начинал терять терпение.

— Ну? — коротко бросил он.

Пахом тяжело вздохнул и, наконец, выговорился:

— Она у меня баба видная. Красивая… и молодая.

Он сказал это с такой осторожной гордостью, что невольно хотелось улыбнуться.

— Почитай, на пятнадцать лет меня моложе.

Морозов присвистнул.

— Это ты отхватил, — заявил он с неподдельным изумлением. — Такая тебя замотает до гробовой доски.

Пахом тут же нахмурился.

— Не замотает, — буркнул он с обидой. — Она меня любит.

Он на секунду замолчал, будто собираясь с мыслями, и добавил уже тише:

— И я её тоже.

В голосе его не было ни сомнения, ни бравады. Просто спокойная, упрямая уверенность. Морозов спорить не стал.

— Но травы заветные всё же нужны, — заметил он с кривой усмешкой.

Пахом фыркнул, явно уже устав от намёков.

— Не для мужской силы, — буркнул он. — Для жены.

Он поднял на нас взгляд, в котором на этот раз не было ни смущения, ни страха. Только простая, почти отчаянная просьба быть понятым.

— Чтобы понесла, — добавил он тихо.

На мгновение разговор стих. Даже Морозов перестал усмехаться.

— А лекари чего? Не помогут? — спросил я, осторожно спускаясь в канаву и прикидывая, с какой стороны лучше подступиться, чтобы не сделать только хуже.

Земля под ногами была рыхлой, влажной, местами осыпалась, и приходилось двигаться аккуратно, чтобы не спугнуть и без того измотанное животное.

Пахом стоял наверху, переминаясь с ноги на ногу, и ответил не сразу.

— Лекари… — протянул он, и в голосе его прозвучала усталость, которая появляется, когда человек уже не раз пробовал и разочаровался. — Лекари столько требуют, что ни одна ведьма не возьмёт.

Он сплюнул в сторону, словно отгоняя неприятную мысль, и добавил уже тише:

— К тому же, ежели по совести говорить, то эти лекари ничем от болотной ведьмы не отличаются.

Он замялся на секунду, будто только сейчас понял, что сказал лишнее.

— Только тем, что знак Всевышнего носят.

Пахом осёкся. И сразу же опасливо покосился на меня, словно ожидал, что за такие слова последует как минимум выговор, а то и что-нибудь похуже.

Я выпрямился, стряхнул с ладоней землю и посмотрел на него спокойно.

— Много денег просят? — спросил я, не заостряя внимания на его сравнении.

Он заметно расслабился.

— Эх, княже… — выдохнул он. — Много — это не то слово.

Он провёл ладонью по лбу, будто стирая пот, хотя день был не таким уж жарким, и заговорил уже более уверенно:

— Вот раньше старый князь обещал, что сделает такую штуку…

Он на секунду задумался, морща лоб, пытаясь вспомнить нужное слово.

— Страховку, — наконец выговорил он. — Обязательное лекарское страхование.

Он произнёс это с осторожной гордостью, будто сам участвовал в этом замысле.

— И говорил, что с ним можно будет к лекарям обращаться без оплаты. Якобы из казны будет плата идти за каждого жителя.

Пахом тяжело вздохнул.

— Да не успел он всё это провернуть, — добавил он глухо. — Помер.

Он перекрестился, осенив себя знаком Всевышнего, и на мгновение опустил голову.

Я замер, глядя на землю у своих ног. Слова его задели сильнее, чем я ожидал. Потому что речь шла не просто о старом князе. Речь шла о человеке, которого я так и не смог узнать. И о том, что он собирался сделать., но не успел.

— Так после его кончины в лекарне новые цены поставили на все услуги, — продолжил Пахом, будто разговор сам потянул его дальше. — Особливо дорого стало зубы чинить.

Мы с Морозовым переглянулись и почти одновременно скривились.

Так синхронно, что со стороны это наверняка выглядело бы забавно, если бы тема не была столь болезненной. Каждый, судя по всему, вспомнил свой опыт в зубном целительстве, и от этих воспоминаний стало не по себе.

Пахом, заметив нашу реакцию, вдруг встрепенулся, будто испугался, что сказал лишнее.

— Но вы не подумайте, княже, — поспешно заговорил он, — никто не роптает. Это я так… лясы точу.

Он неловко усмехнулся и добавил уже тише:

— От переживаний за лошадку глупую.

— И за то, что гостинец потерял, — лениво подсказал Морозов, не упуская случая поддеть.

Пахом тут же вскинулся.

— Ничего я не потерял! — возразил он с неожиданной горячностью.

Он быстро снял с плеча котомку и показал её нам, словно предъявлял главное доказательство своей правоты.

— Вот она.

Я кивнул.

— И чего нынче берёт ведьма в оплату? — спросил я между прочим, продолжая осматривать канаву и прикидывать, как лучше освободить лошадь.

Пахом чуть оживился.

— Да как всегда, — ответил он, уже более уверенно. — Соль, нитки, перец горошком. Муки немного… и чаю пару пачек.

Он на секунду задумался, будто проверяя, не забыл ли чего, а потом добавил:

— Да пуговиц из перламутра моя Милка ей положила.

Я невольно приподнял бровь.

— Пуговиц? — переспросил я.

Пахом кивнул с серьёзным видом.

— Говорит, что в прошлый раз соседка была у старухи и видела, что у той на халате не хватало именно таких вот, перламутровых, — пояснил он. — Вот и решила мой Милка ее уважить. Много ли бабушке для счастья надо.

Он произнёс это с таким убеждением, будто в этом и заключался главный залог успеха.

Мы с Морозовым переглянулись.

Я едва заметно пожал плечами, давая понять, что в перламутровых пуговицах и ведьминых халатах смыслю примерно столько же, сколько в искусстве тонкой вышивки. Воевода тихо хмыкнул, но говорить ничего не стал. Вместо этого он сходил к машине и вскоре вернулся с небольшой складной лопатой, которую разложил на ходу, словно занимался этим не впервые. Он не спешил, но и не тянул, действовал спокойно и уверенно, будто подобные ситуации входили в его привычный распорядок. Опустившись на край канавы, он принялся осторожно подрезать плотные пласты земли, поддевая их так, чтобы не обрушить всё разом и не усугубить положение животного.

Я устроился чуть в стороне и, собрав в ладонях поток воздуха, начал оттаскивать рыхлую землю прочь, расчищая пространство. Воздух слушался легко, охотно, и вскоре рядом с канавой выросли аккуратные кучки, которые ещё недавно были плотным, тяжёлым склоном.

Пахом же, как и положено хозяину, участвовал в процессе по-своему.

Он ходил вдоль канавы, заложив руки за спину, то и дело останавливался, тяжело вздыхал и качал головой, словно именно сейчас решил окончательно разочароваться в собственной лошади.

— А ведь всегда смышлёная была, — сокрушённо бормотал он. — Ни разу так не подводила.

Он остановился, посмотрел на животное с укором и добавил:

— Но именно сегодня умудрилась…

Потом перевёл взгляд на нас и виновато развёл руками.

— И меня подвести. И воеводу вон заставила работать. И князя…

Мы с Морозовым переглянулись, пряча улыбки. Лошадь тем временем начинала приходить в себя. Она перестала лежать безвольно и теперь всё чаще дёргала ногами, пытаясь понять, что происходит вокруг. В её движениях появилась нервозность, которая с каждой минутой только усиливалась.

— Осторожнее, — предупредил я, не отрывая взгляда от животного. — Как бы не зашибла.

— Не зашибёт, — отмахнулся Морозов, даже не оборачиваясь.

И почти сразу же отскочил в сторону. Потому что лошадь вдруг резко изогнулась в образовавшейся пологой яме, словно в ней проснулась последняя воля к спасению, и, с усилием, срывая землю копытами, начала подниматься.

Пахом вскрикнул:

— Тихо, тихо, родимая!

Но лошадь уже не слушала. Она вывернулась, дернулась ещё раз и, наконец, встала на копыта, тяжело дыша и широко раздувая ноздри. Мы замерли на мгновение, наблюдая за ней. А потом Морозов, отряхивая руки, хмыкнул:

— Ну вот, сама справилась. А мы тут старались.

Пахом облегчённо выдохнул, и поспешил спуститься к лошади, приговаривая что-то тихое и успокаивающее. Я же невольно улыбнулся. Иногда и впрямь стоило лишь немного помочь — а дальше всё происходило само.

— Вот же коварная животина, — Морозов, проводя ладонью по лбу и смахивая выступившую испарину. — А с виду такая беспомощная была.

Он покосился на лошадь с тем выражением, будто только что был обманут самым бессовестным образом. Пахом же, напротив, словно и не замечал никакой коварности.

— Как и все бабы, — философски заметил он, подхватывая поднявшуюся лошадь под узцы.

Он говорил это без злобы, скорее со спокойным смирением, приходящим с опытом, и тут же сменил тон, будто обращаясь к кому-то куда более важному:

— Тихо-тихо… — заворковал он, гладя животное по морде. — Всё хорошо. Помогли нам с тобой. Выручили.

Лошадь тяжело дышала, но постепенно успокаивалась, прижимаясь к его руке, словно понимала, что опасность уже позади.

Морозов наблюдал за этим с лёгкой усмешкой.

— Теперь к ведьме? — уточнил он, будто проверяя, не передумает ли Пахом в последний момент.

Тот покачал головой.

— Домой, — ответил он и хмуро взглянул в сторону леса.

В его взгляде на этот раз не было ни бравады, ни упрямства. Только осторожность.

— Не зря нам дорогу закрыли, — добавил он уже тише. — Не надо нам туда сегодня.

Он перевёл взгляд на нас и, чуть понизив голос, признался:

— Я в приметы верю.

Затем, словно вспомнив о приличиях, поспешно добавил:

— А вам благодарствую, добрые люди.

Он поклонился так старательно, что кепка едва не упала в траву.

— Не держите зла, коли сказал чего лишнего, — продолжил он. — Я не от злобы…, а от простоты мог и ляпнуть.

Я махнул рукой.

— Всё хорошо, — ответил я спокойно. — Вы себя берегите. И лошадь.

— И жену, — добродушно добавил Морозов, не удержавшись.

Пахом улыбнулся. Тепло, почти по-мальчишески.

— Её особливо берегу, — сказал он.

Он аккуратно повёл лошадь рядом с собой, не пытаясь забраться в седло, будто чувствовал, что ей ещё нужно время прийти в себя. Животное шло послушно, прижимаясь к его плечу испачканным в измятой траве боком, и в этом простом движении было больше доверия, чем в любых словах.

Мы молча проводили их взглядом.

Пахом шагал неторопливо, чуть ссутулившись, но уже без прежней суеты, а лошадь держалась рядом с ним так близко, будто боялась отстать хотя бы на шаг.

И только когда они скрылись за поворотом, лес снова стал прежним — тихим, спокойным и, как всегда, чуть настороженным.

— Значит, лекари лютуют, — вздохнул я, выбираясь на дорогу и стряхивая с рукавов налипшую землю.

Морозов усмехнулся.

— А когда было иначе? — ответил он, поднимая с травы куртку и не спеша накидывая её на плечи. — Старый князь не раз пытался навести порядок. Да всё без толку.

Он на секунду замолчал, будто перебирая в памяти какие-то давние разговоры, и добавил уже спокойнее:

— Лекарей у нас немного. Потому и гнут цены, какие пожелают.

Я кивнул, не споря. В этом не было ни открытия, ни неожиданности.

— Разберёмся, — негромко пообещал я, больше себе, чем воеводе, и направился к машине.

Слова прозвучали спокойно, но я почувствовал, как внутри что-то отозвалось упрямством, которое не даёт оставить дело на полпути.

Я взялся за ручку двери и, уже открывая её, добавил:

— И с волками тоже не мешает разобраться. И с ведьмой.

Морозов тут же посуровел. Его усмешка исчезла так быстро, будто её и не было.

— Не стоит трогать эту бестию, — сказал он, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала не ирония, а настоящая настороженность.

Я обернулся.

— Мне казалось, что вы преодолели свои предрассудки, — заметил я, чуть склонив голову.

Он посмотрел на меня слишком внимательно для простой шутки.

— Не стоит забывать, — произнёс он медленно, — что каждая ведьма — прежде всего женщина.

Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть.

— И она может быть злой. И мстительной.

Он отвёл взгляд в сторону леса, где за деревьями уже начинала сгущаться тень.

— А значит, надо с ней держать ухо востро.

Я невольно усмехнулся. Но спорить не стал.

В конце концов, Морозов был куда опытнее меня в общении с женщинами. И с ведьмами тоже.

Глава 4 Дом, милый дом

Дорога петляла между высокими деревьями. Вечернее солнце пробивалось сквозь густую листву, бросая на капот пятнистые, постоянно меняющиеся блики света и тени.

Я откинулся на спинку сиденья, устало потёр переносицу, обдумывая услышанное от мужика. А затем произнес:

— Владимир Васильевич, старый князь правда хотел создать фонд для лечения всех жителей?

Воевода немного помолчал, а затем произнес:

— Лекарей у нас мало, вот они и задирают цены до небес. А кому услуги не по карману, те вынуждены к знахарям ходить. Или к ведьмам этим болотным, будь они неладны...

При упоминании ведьм, Морозов поморщился и осенил себя знаком Всевышнего. И заметив этот жест, я не сдержал улыбку:

— А Синод? Разве жрецы не должны выступать против такого, считая это ересью?

Воевода пожал плечами:

– А что Синод? Без хоть какого-нибудь лечения, половина княжества давно бы вымерла. Вот и приходится жрецам глаза закрывать на то, что люди обращаются ко всяким знахарям да колдунам.

Он немного помолчал, а потом добавил:

– А старый князь очень хотел это изменить.

– Как?

Морозов задумался:

— У него был какой-то проект по поводу обязательного страхования. Все жители платят часть денег в фонд, а когда им нужна помощь лекарей, они обращаются в лекарню, и организация это все оплачивает. Чтобы человек мог прийти к лекарю и не думать, хватит ли денег на лечение.

Я молча смотрел в окно. Идея и правда была интересной. Даже больше: она была необходима. Если создать такой фонд, можно решить сразу две проблемы: дать людям доступ к лекарской помощи, а заодно обуздать непомерные аппетиты синодников.

– А если случай сложный и взносы лечение не покроют? - уточнил я.

— Я особо в деталях не вникал. Да и старый князь проект до ума не довел. Не успел. А потом...

Он тяжело вздохнул и покачал головой:

– Потом было не до того.

— Нужно возродить этот проект, — пробормотал я, глядя в окно на проплывающие мимо деревья.

Морозов бросил на меня быстрый взгляд:

— Это большая работа, мастер-князь, - начал он. - Нужно будет выстроить целую систему: создать фонд, ведомство, которое за всем этим следить будет…

— Знаю, — заметил я. — Но начинать надо. Пахом говорил, мол, люди к ведьмам ходят, потому что денег на лекарей нет. Это неправильно.

— Святая правда, — признался воевода.

— Нужно найти проект усопшего князя, ознакомиться с ним, доработать, если будет необходимо. И вынести на обсуждение в Совет.

Морозов усмехнулся:

— Лекари взвоют. Им это невыгодно. Да и Синод будет против.

Я пожал плечами:

— Пусть повоют. Говорят, иногда это даже полезно. Волки вон - воют и довольны. Наверное.

Впереди показался свет фонарей, а затем из сумерек проступил силуэт поместья. И при его виде я не сдержал довольного вздоха:

– Приехали.

Машина остановилась у крыльца. Я потянулся, разминая затёкшие мышцы. Долгая дорога давала о себе знать.

— Спасибо, Владимир Васильевич, — поблагодарил я воеводу.

— Всегда пожалуйста, мастер-князь, — ответил Морозов. — Отдыхайте.

Открыл дверь и вышел из салона. Едва моя нога коснулась земли, как из-за угла дома со счастливым видом выскочил Аргумент и, виляя хвостом, бросился в мою сторону. Он словно большой щенок даже не пытался скрыть радости. Потом вспомнил, что он важный и взрослый и сбился с шага. Но все же не удержался и снова сорвался на бег.

– Доволен, что мы вернулись, - послышался за спиной голос воеводы.

Я с улыбкой присел, и пес, положив лапы на мои плечи, принялся облизывать лицо.

— Тихо, тихо, малыш, — рассмеялся я, пытаясь удержать равновесие под мощным натиском радостного зверея. — Я тоже по тебе очень скучал. Очень.

Аргумент довольно фыркнул и, наконец, опустился на все четыре лапы, но продолжал энергично вертеться вокруг меня, не позволяя спокойно пройти к дому.

— Хороший мальчик, — похвалил я, потрепав его за ушами. — Скучал?

Аргумент ткнулся мордой мне в ладонь.

– Целый день вас ждал, - послышался голос Лады. - Места себе не находил. Как только услышал звук машины, сразу сорвался вас встречать.

Пес заметил Морозова и с ворчанием бросился к нему. Я же поднялся на ноги:

– Приятно видеть, что кто-то тебя ждал, - с лёгкой иронией ответил я, глядя на девушку, которая неподвижно стояла в тени раскидистого дерева, небрежно прислонившись к шершавому стволу и скрестив на груди руки.

– Вас все ждали, Николай Арсентьевич, - ответила та. - Без вас здесь все пойдет прахом.

– Нового князя из столицы назначат и все, - отмахнулся я, но Лада покачала головой:

– Новый не сдюжит. И вы это прекрасно знаете. Никто, кроме вас здесь не удержится. Северск…

– Место особенное, - закончил я за нее. - Я уже понял. И по своей воле этот пост не покину. Это мой дом, и я хочу, чтобы он становился только лучше.

– Идем, Лада. Не будем отвлекать князя, - мягко произнес Морозов. - Как раз расскажешь, что здесь было, пока мы отсутствовали.

Воевода направился в сторону дома дружины. Лада последовала за ним. Завершал процессию Аргумент, который весело трусил по дорожке за людьми. Я же поднялся по ступенькам крыльца и вошел в гостиную.

У камина сидели Марина и Вера, которые что-то оживленно обсуждали. Но едва входная дверь за мной захлопнулась, обе замолчали и как по команде повернули головы в мою сторону. А мгновение спустя, Марина вскочила с кресла и бросилась ко мне.

Я нежно погладил ее по спине, чувствуя, как она вздрагивает. Мы неподвижно стояли несколько мгновений. А потом она медленно отстранилась и с тревогой взглянула на меня:

– Как съездил? Все хорошо?

— Нормально, - ответил я и добавил. - На удивление.

Сестра улыбнулась и снова уткнулась в мое плечо.

Вера тоже поднялась с кресла, одернула платье:

— Добро пожаловать домой, Николай Арсентьевич, - улыбнулась она. - Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?

— Терпимой, — ответил я.

Сестра с неохотой меня отпустила, и я сел в кресло. Уточнил:

– Что произошло, пока меня не было?

Вера открыла блокнот, принялась листать страницы:

— Завтра назначено официальное открытие порта, - произнесла она. - В десять утра.

– Кто заявлен на этом торжественном приеме?

– Мастеровые, - начала перечислять секретарь. - Гильдия купцов, пара чиновников из городских управ. И репортеры из местных газет.

Я кивнул:

– Куда же без них? Это важное событие, так что я буду.

— Я так и сообщила мастеру Климову, — с улыбкой ответила Вера, делая пометку в блокноте. — Еще я написала вам речь. Ну, не полностью, просто наброски.

– Спасибо, - устало произнес я. Откинулся на спинку кресла. Вытянул ноги и довольно вздохнул.

– Не буду вам мешать, - поспешно сказала секретарь, отчего-то смущенно покраснев. - Если что, я буду в вашем кабинете.

С этими словами она развернулась и вышла из гостиной. И едва она исчезла в коридоре, Марина обернулась ко мне:

— Ну, рассказывай же! Как там, дома? - живо начала она, и я заметил, как блестят ее глаза.

Я пожал плечами:

— Ничего не изменилось. Всё то же самое.

— А отец? — уточнила Марина. - Что он хотел?

Я помедлил мгновение, а затем произнес:

– Познакомить меня с человеком, которого я по счастливому совпадению искал.

Девушка с интересом склонила голову:

– С которым? - полюбопытствовала она.

— С директором Императорского института. Лариным.

Сестра кивнула:

— Очень влиятельный человек. Советник великого князя.

— Именно, — я. - Все-то ты знаешь.

Марина пожала плечами:

– Отец много упоминал про него.

Я удивленно поднял бровь:

– Что именно говорил?

– Что они давние друзья и сотрудничают, - ответила девушка. - А еще, что Ларин очень хороший человек, светило науки, и что сейчас таких мало.

– По тому, как директор института общался с отцом, так и не скажешь, - задумчиво протянул я. - Да и я никогда его не видел в нашем доме.

Сестра немного помолчала, словно раздумывая, стоит ли мне говорить. А затем вздохнула:

– Последнее время, у отца были какие-то проблемы, - начала она. - Я не знаю, что именно случилось, но что-то очень серьезное. А потом эти проблемы вдруг чудесным образом решились.

– И помог их решить Ларин, - усмехнулся я.

– Не знаю, - честно ответила Марина. - Но, скорее всего, так оно и было.

– Тогда понятно, почему он так настаивал на встрече, - вздохнул я. - Хитро.

Мы немного помолчали, а затем я произнес, глядя на горевший в камине огонь:

– Видимо, проблемы и правда были очень серьезные, раз он решил поставить все на мою кандидатуру.

Сестра замялась:

– Многие люди, с которыми работал отец, попали в острог, - ответила она.

Я невесело усмехнулся, но промолчал.

– Зачем Ларин искал с тобой встречи? - уточнила сестра, явно чтобы сменить тему разговора.

— Хочет организовать экспедицию в наши леса, - односложно ответил я.

– Зачем? - не поняла сестра.

– Изучать редких животных, - произнес я и добавил. - По документам.

— И ты согласился? — встревоженно спросила Марина.

— Пришлось, — со вздохом, произнес я. — Если бы я отказался, он всё равно добился бы своего через канцелярию. А так хотя бы могу контролировать процесс. Пусть и косвенно.

Я вкратце пересказал сестре о том, что удалось узнать в гостиной семейного особняка. Девушка слушала внимательно не перебивая. И я заметил, как бледнеет ее лицо, а и без того большие глаза округляются.

– Выходит… - начала она, как только я закончил.

– Редкие звери интересуют их в последнюю очередь, - мрачно договорил я за нее.

На несколько секунд в гостиной повисло молчание. Которое нарушила Марина.

— Отец... - начала она и замялась, подбирая слова. А затем повернулась ко мне и произнесла. - Он спрашивал обо мне?

Я кивнул:

— Спрашивал.

От этих слов сестра вжала голову в плечи, словно стараясь стать незаметной. Верный признак того, что она боится.

— И что ты ответил? - робко уточнила она.

— Сказал, что не видел тебя с тех пор, как уехал, — спокойно ответил я.

— Он поверил? - уточнила сестра.

Я усмехнулся:

— Нет. Сказал, что я всегда плохо врал.

От этих слов Марина побледнела ещё больше:

— Значит, он знает, что я здесь? - ахнула она и приложила ладони к лицу.

— Догадывается, — поправил я. — Но предпринимать ничего не будет. Просто хотел знать, что у тебя всё хорошо.

— И всё? — недоверчиво переспросила сестра.

— И всё, — подтвердил я. — Полагаю, что двери родного дома всегда открыты для тебя. Если захочешь вернуться.

Марина ничего не ответила. Просто отвернулась, задумчиво глядя за окно на сад.

— Не бойся. Он не тронет тебя. Обещаю.

Я мягко положил руку на ее плечо. Девушка вздрогнула, взглянула на меня. И я заметил, что тревога в ее глазах не исчезла.

– Просто верь мне, - произнес я. - Я не дам тебя в обиду. Обещаю.

На несколько мгновений она застыла, а затем кивнула и тихо произнесла:

– Хорошо. Я тебе верю.

Сестра встала с кресла:

– Я пойду отдохну. Сегодняшний день выдался… очень нервным.

– Понимаю, - согласился я, догадываясь о причинах этого самого волнения. - Спокойной ночи.

– Доброй ночи, - ответила Марина и направилась к лестнице. Я же какое-то время неподвижно сидел, глядя на пляшущий в камине огонь. А затем встал с кресла. Хотелось бы решить еще один вопрос до того, как я отправлюсь спать.

***

Из-под неплотно прикрытой двери кабинета пробивалась узкая полоса света. Я постучал в створку и дождавшись приглушенного “войдите”, открыл дверь и шагнул в кабинет.

Вера сидела за письменным столом, перед ней лежала открытая папка. Едва я вошел, она удивлённо вскинула брови:

— Николай Арсентьевич? Я думала, вы отдыхаете. До столицы путь неблизкий. А вы еще и решили сделать все одним днем…

— Хотелось поскорее вернуться домой, - ответил я, прикрывая за собой дверь. - Кстати, про дорогу. Я тут вспомнил одну очень забавную ситуацию. Когда мы уже подъезжали к дому…

Пересказал случившееся на дороге. И едва я закончил, девушка уточнила:

– Хотите поискать тот проект, который пытался разработать старый князь?

Кивнул и сел в кресло:

– Идея показалась мне очень интересной, - произнес я, откинувшись на спинку. - И полезной.

Секретарь нахмурилась:

– Решение нужно будет протащить через Совет, - начала она, но я ее перебил:

– С этим проблем не возникнет. Главное, найти старые документы и почитать, что там задумывалось. Может быть, что-то доработать.

— Они должны быть здесь, — ответила Вера, уже поднимаясь с места.

Секретарь подошла к массивному шкафу у дальней стены, открыла одну из створок и начала аккуратно перебирать разложенные папки.

— Старый князь собирал все несрочные идеи в этом шкафу, - не отрываясь от своего занятия, произнесла она. - И если проект не был заброшен… а... вот он.

Она бережно сняла с полки одну из папок, смахнула с нее пыль и вернулась к столу и положила ее передо мной. Я с интересом открыл ее.

Предчувствие меня не обмануло. И на бумаге проект действительно был интересным. Хоть и дорогостоящим. Целью было обеспечить всем жителям Северска, независимо от их материального положения, доступ к помощи целителей. Для этого в княжестве нужно было создать фонд, в который отчислялись бы деньги за каждого жителя. Я же невольно отметил, что если люди работают на княжество, Северск может добавлять в этот фонд какие-то суммы из бюджета. Чтобы у людей был дополнительный стимул вступать на государеву службу. А еще, к этому можно было подключить разные ведомства и фонды, которые бы делали пожертвования в обмен на какие-нибудь скидки и всякие благодарности от княжества.

Старый князь действительно продумал систему до мелочей. От размера взносов до организации контроля за расходами. Для малоимущих предусматривались льготы или полное освобождение от налогов. Созданный фонд же обеспечивал базовое лечение и необходимые снадобья. В случае сложности длительности лечения предусматривалось частичное или полное покрытие расходов из казны княжества.

– Интересно, почему проект не был реализован? - пробормотал я, читая документ.

Она грустно улыбнулась:

— Скорее всего, старый князь умер до того, как успел вынести его на обсуждение Совета. А после...

Она вздохнула. Немного помолчала, глядя в окно. А затем тихо произнесла:

– После было не до реформ.

Я только кивнул, глядя на документы. Проект был вполне реализуем. Если, конечно, правильно организовать сбор средств и жёстко контролировать расходы фонда.

— Нужно доработать его и представить на рассмотрение, - решительно произнес я и закрыл папку. - Не убирайте ее далеко. Скоро она нам пригодится.

– Когда? - уточнила секретарь, открывая блокнот и собираясь записывать

— После открытия порта, — ответил я и встал из-за стола. Направился к выходу. Уже у двери остановился. Обернулся. — Спасибо за помощь. Без вас я бы не справился.

Она улыбнулась:

— Это моя работа. И я очень рада, что вы продолжаете дело старого князя. Он бы вами гордился.

Эти слова неожиданно тронули меня. На душе потеплело, и я кивнул.

— Николай Арсентьевич, — окликнула меня Вера, когда я уже собирался выйти из кабинета.

Я обернулся, взглянул на девушку.

— Лекари будут против, — продолжила она. — И Синод тоже. Они постараются заблокировать проект.

— Знаю, — спокойно произнес я. — Пусть пытаются. Когда трудности нас пугали?

С улыбкой взглянул на Веру, ожидая ответа, и девушка кивнула:

— Я тоже почитаю документы и внесу правки. Может быть, вам понравится.

— Спасибо.

Вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь. Поднялся в комнату. Быстро принял ванну, привел себя в порядок после долгой дороги. На столе меня ждал нехитрый ужин от Никифора. Я быстро перекусил и выставил пустой поднос за дверь. А потом лег в кровать.

Усталость навалилась, как только я накрылся одеялом, но заснуть сразу не получилось. Слишком много всякого крутилось в голове. Экспедиция Ларина, лекарский фонд, завтрашнее открытие порта...

Но постепенно мысли начали путаться, сознание расплывалось. И последнее, о чем я подумал перед тем, как провалиться в глубокий, спокойный сон, было то, что я вернулся домой...

Глава 5 Утренние новости

Утро пробралось в комнату яркими лучами солнца так уверенно, будто имело на это полное право. Свет ложился на пол, скользил по стенам, цеплялся за край кровати и настойчиво подбирался к лицу, не оставляя ни малейшего шанса остаться в полудрёме.

Я точно помнил, что накануне плотно задернул шторы. Потому, открыв глаза, подозрительно прищурился, словно это утро решило сыграть со мной какую-то не самую честную игру.

— Доброе утро, князь, — вежливо поздоровался Никифор.

Я скосил взгляд. Домовой сидел на кресле у окна, закинув ногу на ногу. Поняв, что я проснулся, домовой аккуратно сложил очки в роговой оправе и спрятал их в карман жилета. На лице его застыло выражение спокойного довольства, будто он не просто вошёл в комнату, а успел уже прожить целое утро и остался им вполне удовлетворён.

— Как спалось? — участливо поинтересовался он.

Я медленно приподнялся на локте, всё ещё щурясь от света.

— Чем обязан такому пробуждению? — осведомился, не торопясь полностью просыпаться.

Домовой тем временем отложил на подоконник газету, которую, судя по всему, успел не только развернуть, но и внимательно изучить. Он повернулся ко мне с тем самым благостным выражением, которое всегда вызывало у меня лёгкое недоумение.

— А разве мне нужен повод, чтобы с вами поздороваться? — мягко ответил он.

Он произнёс это с такой искренней вежливостью, что заподозрить его в лукавстве было почти невозможно.

— Мы ведь не чужие друг другу, — продолжил он, чуть склонив голову. — Пусть и не родня, но всё же…

Он на секунду замолчал, будто подбирая слово, которое бы точно передало его мысль, а затем снова улыбнулся. Улыбка вышла немного неловкой.

Не потому, что была неискренней, а потому, что давалась ему с явным усилием. Никифор не был из тех, кто разбрасывается подобными проявлениями чувств, и каждая такая попытка выглядела почти как подвиг. Я невольно отметил это.

Обычно подобное выражение появлялось на его лице только в присутствии Мурзика, когда домовой позволял себе быть не просто хранителем порядка, а кем-то гораздо более живым. И потому сейчас его улыбка выглядела важной и весомой.

Будто за ней скрывалось нечто большее, чем простое утреннее приветствие.

— Что происходит? — спросил я прямо, не видя смысла ходить вокруг да около.

— А разве нужен повод… — начал Никифор, но тут же осёкся.

Он поймал мой скептический взгляд. И, что самое неприятное для него, терпеливый.

Домовой на мгновение замер, словно понял, что в этот раз отговорками не отделается, затем выпрямился, приосанился и даже насупился, будто собирался произнести нечто действительно важное. Он быстро обернулся к двери, проверяя, не стоит ли там кто-нибудь лишний, и я невольно отметил, как его ухо вытянулось чуть сильнее обычного и нервно дёрнулось.

Значит, разговор и впрямь не из рядовых.

— Итак, можешь начинать, — позволил я, спуская ноги на пол.

Стопы тут же утонули в мягких тапочках. Слишком теплых и уютных. Настолько, что я не удержался и довольно, почти блаженно выдохнул.

— М-м… — невольно вырвалось у меня.

И этот звук оказался куда красноречивее любых слов. Никифор мгновенно преобразился. На его лице появилась настоящая улыбка.

— Хороши тапки? — уточнил он, уже заранее зная ответ.

Он даже чуть подался вперёд, будто ожидал заслуженной похвалы, но, не дождавшись её вслух, всё равно продолжил, не скрывая довольства:

— Я старался. Шил.

Он произнёс это с тем спокойным достоинством мастера, который не нуждается в лишних словах, потому что результат говорит за него.

— Мне, конечно, не сложно, — добавил он, чуть смягчив тон. — Но стоит понимать, что я уже немолод.

Он вздохнул. Лёгко, но с намёком на ту самую тяжесть, о которой собирался сказать.

— Иногда мне тяжеловато бывает исполнять свои обязанности…

Я поднял на него взгляд и невинно уточнил:

— Вы собираетесь на пенсию?

Никифор замер. Потом медленно моргнул, будто не сразу поверил, что услышал именно это.

— Князь… — протянул он с выражением, в котором смешались упрёк и искреннее недоумение. — Вы сейчас серьёзно?

Я не удержался от лёгкой усмешки. Потому что в его взгляде было столько искреннего возмущения, что не поддеть его было бы почти невежливо.

Никифор встрепенулся, будто я неосторожным словом задел не просто его самолюбие, а что-то куда более важное. Он вперил в меня недовольный взгляд, в котором вспыхнуло живое возмущение, и тут же вскочил с места, едва не опрокинул стул.

— Какая пенсия? — возмутился он, даже не пытаясь сдержать эмоции. — Вы, княже, палку то не перегибайте.

Он шагнул ко мне ближе, приосанился и, кажется, даже стал чуть выше ростом, будто одним только видом хотел доказать свою состоятельность.

— Может, я и старый, но не бесполезный, — продолжил он с нажимом. — Да я в самом расцвете сил!

Он ткнул себя пальцем в грудь, словно ставил точку в этом утверждении.

— Да я, может, завтра-послезавтра жениться надумаю, — добавил он с вызовом. — И ещё домовят завести смогу. Десять, не меньше. А ещё…

— Я понял, — перебил я его, поднимая ладони в примирительном жесте. — Я понял, что ты не про пенсию пришёл говорить.

Но Никифор уже разошёлся.

— Ну какая пенсия? — продолжил он, не сбавляя оборотов. — Неужто я и впрямь выгляжу так скверно?

Он обвёл себя взглядом, словно проверяя, не упустил ли чего.

— Мне всего-то несколько сотен, — добавил он с таким видом, будто речь шла о сущем пустяке. — Да я ещё ого-го…

Он даже плечами повёл, демонстрируя бодрость.

— У меня и седины всего пучок. И даже морщин нет… почти, — уточнил он, чуть смягчив тон. — А те, что есть — всё от нервов.

Он сделал паузу. И с явным упрёком добавил:

— И, между прочим, нервы все от вас.

Я удивлённо вскинул брови.

— От меня?

— Ну не лично от вас, — поспешно отмахнулся он, но тут же пробормотал себе под нос: — Тоже мне, персона важная…

И, словно спохватившись, снова выпрямился и заговорил уже более уверенно:

— От человеков домашних. От всех вас столько хлопот.

Он тяжело вздохнул, будто в этом вздохе уместилась вся его долгая служба.

— Вот Вера вроде радовала тем, что хлопот не доставляла, — продолжил он, и в голосе его мелькнула тень прежнего удовлетворения. — А теперь и она…

Он замолчал. Я насторожился.

— Что не так с Верой Романовной? — спросил я, внимательно глядя на него.

Никифор посмотрел на меня с тем выражением, в котором сквозила какая-то почти философская усталость.

— А что с людьми может быть так? — парировал он, разводя руками. — Люди — они ведь… люди.

Он махнул рукой, словно этим жестом можно было объяснить всё и сразу.

— Но речь-то не о ней, — добавил он, чуть смягчившись. — Я ведь к вам и впрямь по делу пришёл.

Он покачал головой и с лёгким упрёком посмотрел на меня.

— А вы меня заболтали совсем, — продолжил он уже спокойнее, но с тем же недовольством. — Лишь бы лясы точить, да от важного отвлекать.

Я невольно усмехнулся. Потому что в этой его претензии было столько привычного, почти родного, что спорить с ней не хотелось.

— Ну так говори уже, — сказал я, устраиваясь удобнее и глядя на него внимательнее. — Что за дело?

Никифор вздохнул. И на этот раз уже не возмущённо, а собранно. Словно наконец вспомнил, зачем пришёл.

— Заболтали вы меня, Николай Арсеньтевич.

— Виноват, — произнёс я, разводя руки в стороны с самым что ни на есть добродушным видом, будто этим жестом можно было не только признать свою вину, но и заранее получить прощение.

Никифор фыркнул, но взгляд его заметно смягчился.

— Вот и старый князь такой же был, — внезапно выдал он, и в голосе его прозвучало нечто такое, чего я раньше почти не слышал.

Он чуть отвернулся, будто сам удивился собственной откровенности, и на мгновение его глаза блеснули влагой, которую он тут же попытался скрыть.

— Знал, как меня умилостивить, — добавил он уже тише. — Никогда не мог я на него долго серчать.

Он покачал головой, будто вспоминая что-то своё, и даже уголки губ его тронула слабая улыбка.

— Даже когда он бедокурил.

Я невольно усмехнулся, но вопросов задавать не стал.

Что именно могло считаться «бедокурством» в глазах домового, оставалось только догадываться. Возможно, недоеденный завтрак, оставленный без внимания чайник или забытая шапка — для Никифора такие вещи вполне могли быть поводом для серьёзного разговора. И, судя по всему, старый князь умел эти разговоры переживать без потерь.

Я же решил не углубляться в воспоминания.

— Так что за дело у тебя ко мне? — уточнил я, стараясь вернуть разговор в нужное русло и одновременно надеясь, что домовой наконец перейдёт к сути.

Никифор тяжело вздохнул.

— Важное, — сказал он, и в этом слове уже не было ни раздражения, ни упрёка.

Он снова покосился на дверь, словно проверяя, не стоит ли за ней кто-нибудь лишний, затем сделал шаг ко мне ближе и понизил голос.

— Тут такое дело…

Он наклонился чуть вперёд, почти доверительно, и продолжил уже совсем тихо:

— К девице из нашего дома кто-то повадился носить цветы.

— Чего? — опешил я, даже не сразу поняв, правильно ли расслышал.

Никифор недовольно поджал губы, будто моё удивление лишь подтверждало его худшие опасения.

— Вот и я считаю, что это глупость несусветная, — заявил он с убеждённостью человека, который уже успел всё обдумать и вынести окончательный вердикт. — Я бы понял, если бы носили грибы.

Он загнул палец, словно перечислял очевидные вещи.

— Или ягоды какие, — продолжил он. — На худой конец — травы для чая.

Он сделал паузу, давая вес каждому слову, и затем с явным отвращением добавил:

— Но цветы…

Старик скривился.

— Они совершенно бесполезные.

Я невольно усмехнулся, но тут же подавил это желание.

— Вы уверены, что кто-то именно носит цветы, а не бросил случайно сорванную травинку? — спросил я спокойно.

Домовой тут же приосанился.

— Я не страдаю от старческого слабоумия, — сурово объявил он и даже подбоченился, будто собирался отстаивать свою правоту до последнего. — Знаю, о чём говорю.

Он кивнул сам себе и продолжил уже более обстоятельно:

— Я нашёл цветочки на крыльце. Решил поначалу, что это наш Гаврила притащил из подлеска, — добавил он.

На лице его мелькнула тень недовольства.

— Он иногда как блаженный себя ведёт.

Никифор тяжело вздохнул и покачал головой, словно в этом одном вздохе выразил всё своё отношение к человеческой природе.

— Так ещё и к Ладушке неровно дышит, — продолжил он, понизив голос, будто делился особенно важным наблюдением. — И от этого ещё глупее становится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисходительность и лёгкое осуждение.

— Но с людьми по-другому не бывает.

Я чуть склонил голову, разглядывая его внимательнее.

— И ты уверен, что это не он? — уточнил я.

Никифор фыркнул.

— Был бы он — я бы уже давно всё выяснил, — ответил он с явной уверенностью. — Гаврила, при всей своей… одарённости, скрываться не умеет.

Никифор усмехнулся и пригладил волосы на затылке с той задумчивой неторопливостью, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор вдруг касался чего-то личного.

— Любовь каждого делает наивнее, — продолжил он, уже не глядя на меня, а будто куда-то внутрь себя. — Меня как-то угораздило одной домовушкой очароваться.

Он чуть качнул головой, словно до сих пор не мог понять, как это с ним произошло.

— И я ей подарил свой самый лучший веник.

Он произнёс это с такой серьёзностью, будто речь шла не о предмете, а о чём-то куда более значимом.

— Отнёс сам, — добавил он, — и своими руками вручил.

Никифор выпрямился, и в его голосе появилась та самая тёплая гордость мастера, который вспоминает удачную работу.

— Видели бы вы тот веник, княже…

Он даже слегка оживился.

— Жёлтый, с янтарными семенами проса, с колосочками…

Он прикрыл глаза на мгновение, будто снова держал в руках особенный веник.

— А пах он… как солнышко на весеннем пригорке.

Он тихо выдохнул.

— Я этот веник со всем сердцем ей подарил. А она… — он покачал головой и раздражённо дернул плечом. — Не оценила.

Он сжал губы, будто прогоняя старую обиду.

— Ни веник. Ни меня.

Я тихо усмехнулся.

— И напрасно, — сказал я вполголоса.

Никифор тут же кивнул, будто не сомневался в этом ни на секунду.

— Конечно напрасно, — тяжело вздохнул он. — Я бы никогда не обидел ту домовушку.

Он на мгновение задумался, и в его голосе появилась мягкость, которой прежде не было.

— Никогда бы дурного слова не сказал.

Он провёл ладонью по жилету, словно разглаживал несуществующую складку.

— Я бы её с Мурзиком познакомил…

На этом он замолчал. И повернулся к окну. Смотрел туда так, будто за стеклом могло вдруг появиться то самое далёкое воспоминание — живое, тёплое и, увы, уже не возвращаемое. Пауза затянулась. Я вздохнул и, не выдержав, вернул разговор к делу:

— Так что с цветами?

Мне, признаться, хотелось уже поскорее добраться до ванной, но интонация вышла достаточно ровной, чтобы не выдать этой мысли.

Никифор моргнул, будто вернулся издалека, и медленно повернул голову ко мне.

— Это не Гаврила их приносит, — спохватился Никифор, словно вдруг вспомнил, ради чего вообще затевал этот разговор, и в голос его вернулась прежняя бодрость.

Я посмотрел на него внимательнее.

— И как ты это понял?

Домовой тут же оживился, даже плечи расправил, будто собирался продемонстрировать образец безупречной логики.

— Я ему намекнул, что цветы надо в вазу ставить, — начал он, чуть прищурившись, словно снова видел перед собой ту сцену. — А он…

Никифор на мгновение замолчал, подбирая слова, и затем продолжил уже с оттенком искреннего недоумения:

— Он уставился на эту охапку, словно я ему ларец с сокровищами показал.

Он развёл руками.

— И как заохал… — добавил он. — Как принялся каждую травинку вынимать и на свет рассматривать.

Я невольно улыбнулся. Картина выходила весьма выразительная.

— Почему? — спросил я, хотя ответ, судя по всему, не был очевиден даже самому Никифору.

Тот фыркнул.

— А кто ж его знает? — хмыкнул он, слегка раздражённо. — Я в людях не так хорошо разбираюсь, как вы думаете.

Он покосился на меня, будто проверяя, не возражу ли я.

— Но сдаётся мне, — продолжил он уже спокойнее, — что если бы Дроздов сам этот букет собирал, то не стал бы им так восхищаться и разбирать.

Он кивнул, явно довольный своим выводом.

— Тут не поспоришь, — согласился я.

Никифор тут же нахмурился.

— Не надо со мной спорить, — заявил он с важностью и приподнял подбородок. — Меня слушать надо. И следовать мудрым советам.

Я усмехнулся, но возражать не стал.

— И что вы мне советуете? — спросил я, уже зная, что ответ у него готов.

Домовой шагнул ближе и понизил голос, будто речь шла о деле государственной важности.

— Надобно аккуратно выяснить, — произнёс он, — кому из девиц букеты носят.

Он сделал паузу и добавил с нажимом:

— Аккуратно.

— А разве есть варианты, кому цветы принесли? — уточнил я и в ту же секунду хлопнул себя по лбу, осознав, что вопрос вышел, мягко говоря, не самым продуманным.

Никифор посмотрел на меня с выражением, в котором смешались и удивление, и тихое разочарование.

— Вы ещё не проснулись, княже? — озабоченно осведомился он, криво усмехнувшись. — У нас в доме две дамы.

Он поднял палец, будто напоминал о чём-то очевидном.

— Две, — повторил он с нажимом.

Я невольно кивнул, признавая промах.

— Хотя… — добавил он вдруг, и в глазах его мелькнула знакомая лукавая искра. — Есть, конечно, вариант, что это вам кто-то принёс букет.

— Исключено, — решительно заявил я, уже направляясь в сторону ванной комнаты.

Никифор фыркнул за моей спиной.

— Отчего же? — не согласился он, не отставая ни на шаг. — У нас в Северске женщины прогрессивные.

Он произнёс это слово с особым выражением, будто до конца сам не верил в его уместность.

— Вполне могут начать вот так ухаживать за понравившимся мужчиной, — продолжил он, не скрывая лёгкого ехидства.

Я покачал головой.

— Глупости, — бросил я, открывая дверь.

Тёплый воздух ванной комнаты встретил меня с той самой утренней тишиной, в которой наконец можно было перевести дух. Я шагнул внутрь и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.

Но голос Никифора всё равно догнал меня, пусть и приглушённый:

— В Северске всё возможно!

В этих словах прозвучало столько уверенности, что спорить с ним даже мысленно не хотелось.

— Подумайте на досуге, как со всем этим быть, — весомо заключил он.

За дверью послышались его неторопливые, чуть шаркающие, но при этом удивительно уверенные удаляющиеся шаги.

Я же на мгновение замер, глядя на своё отражение. И, сам того не желая, поймал себя на мысли, что в словах домового, как это ни странно, было больше смысла, чем хотелось бы признавать.

Глава 6 Торжественное открытие

Через двадцать минут я стоял перед зеркалом, придирчиво оглядывая себя. На мне был строгий тёмно-синий костюм безупречного покроя, белоснежная рубашка с накрахмаленным воротничком, галстук в тон пиджака. Всё выглядело официально, но в то же время скромно, без малейшего налёта столичного пафоса и показной роскоши.

Довольно подмигнул собственному отражению и вышел из комнаты. Спустился в гостиную, остановился на лестнице, невольно залюбовавшись, как утреннее солнце заливает всё пространство, отражаясь бликами от начищенной до блеска мебели. Крохотные пылинки танцевали в косых лучах, создавая почти волшебную атмосферу.

У окна с книгой в руках сидела Вера. Девушка расположилась в кресле, погрузившись в чтение, а на ее губах играла мечтательная улыбка. Казалось, секретарь не замечала ничего вокруг. Но заметив меня, она подняла взгляд и мягко произнесла.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич.

— Доброе, — отозвался я, направляясь к столу, где уже стоял заварочный чайник, от которого шел аромат лесных трав.

— Как спалось? — уточнила девушка.

— Хорошо, — ответил я и сел в кресло. — Только пробуждение прошло несколько… необычно.

Она вопросительно посмотрела на меня, но я лишь покачал головой. Рассказывать о беседе с Никифором не хотелось.

— Сегодня открытие порта, — напомнила секретарь, явно поняв мой намек.

— Знаю, — пробормотал я. Взял со стола чайник и налил в чашку настоявшийся отвар.

— Волнуетесь?

Я сделал глоток из чашки и задумался:

— Скорее нет, чем да, — признался я после паузы. — Климов сделал отличную работу. Остается только красиво провести церемонию.

Девушка кивнула:

— Все уже готово. Я согласовала небольшой фуршет, чтобы дать ощущение праздника.

Я удивленно поднял бровь:

— Вот как?

— Люди должны понимать, что вы ратуете за княжество, — произнесла она. — Видеть, что вы не просто регент-временщик, который исполняет обязанности. А князь, который делает посильный вклад в будущее Северска.

— Они уже это поняли, — послышался за спиной голос Морозова. А через несколько мгновений воевода подошел к камину и сел на свободное место.

— За последние недели вы сделали больше, чем иные правители за годы, — продолжил он. — Создали образ князя-реформатора. А это именно то, что нужно было людям.

Я невольно усмехнулся:

— Князь-реформатор… — повторил я с лёгкой иронией и покачал головой. — Звучит слишком громко для того, кого совсем недавно прислали в княжество на временное правление. И кто понятия не имел, с чего нужно начинать.

— Зато сейчас имеете, — спокойно возразил Морозов. — И это главное. Не то, какими вы были до приезда сюда, а то, кем стали.

— Люди поддерживают перемены, — добавила Вера. — Видят, что вы прислушиваетесь к их нуждам, решаете проблемы. Восстановление порта только первый, но очень важный шаг.

Я задумчиво покрутил в ладонях чашку с горячим отваром, наблюдая, как поднимается легкий пар.

— Осталось только отрепетировать речь, — пробормотал я после паузы.

— Главное — говорить от сердца, — ответила секретарь.

— От сердца… — задумчиво повторил я.

— Вы умеете, — уверенно сказала она. — Я слышал, как вы разговаривали с людьми. Искренне, просто. Вот также ведите себя и сегодня.

— Люди очень остро чувствуют фальшь, — добавил Морозов. — Если будете честны с ними, они это оценят.

Я сделал глоток и кивнул. В словах воеводы была правда.

— Доброе утро, — послышался голос сестры.

Я обернулся. Марина спустилась по лестнице, и я невольно ею залюбовался. Девушка выглядела превосходно. Элегантное светло-голубое платье подчёркивало её хрупкую стройную фигуру, волосы были аккуратно уложены. И я поймал себя на мысли, что передо мной была совсем не та напуганная девушка, которая приехала в Северск несколько недель назад.

— Доброе, — отозвался я с улыбкой.

— Ну как я выгляжу? — с лёгким волнением спросила Марина.

— Прекрасно, — искренне ответил я.

Она облегчённо выдохнула и прошла к столу:

— Очень боялась переборщить с нарядом, — призналась она.

— Всё отлично, — заверил её я и растерянно уточнил. — А куда ты собираешься?

Марина устроилась в кресле напротив и налила себе отвара:

— Хочу поехать с тобой на открытие, — лукаво глядя на меня, произнесла она.

Я удивлённо посмотрел на сестру:

— Зачем?

— Я же теперь часть княжества. И желаю быть рядом с тобой. К тому же это официальное мероприятие. И я очень хочу посмотреть, как они здесь проходят.

— Ну, до столичных им далеко, — произнес воевода.

— А может быть, я и не хочу как в столичных, — просто ответила девушка. — Здесь есть свой, неповторимый колорит.

— Святая правда, — согласился я.

— Так ты возьмешь меня с собой? — уточнила Марина. — Зря я, что ли, все утро наряжалась?

— Буду только рад, — искренне ответил я. — Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом.

Она просияла, и на мгновение стала похожа на ту озорную девчонку из детства.

На пороге появился Никифор, в чистом фартуке и с полотенцем в руках.

— Завтрак готов, — торжественно объявил домовой. — Садитесь есть, пожалуйста.

Я усмехнулся:

— Отлично.

Никифор важно кивнул, развернулся и направился в столовую. Мы последовали за ним. Широкий дубовый стол был накрыт белоснежной скатертью, и на нем уже были расставлены блюда: свежая выпечка и запеченное с травами мясо. Едва мы заняли свои места, домовой начал расставлять тарелки, раскладывая на них ломти свежего хлеба, ещё тёплого, с хрустящей корочкой.

— Запеченая с овощами оленина, — пояснил Никифор, ставя передо мной тарелку. — Для завтрака плохо подходит, но поди знай, сколько вы в городе проторчите. Может, только к вечеру вернетесь. Будете там всякой дрянью питаться.

Я только кивнул и принялся за еду. Мясо оказалось нежным, сочным, с лёгким дымком. Хлеб хрустел под зубами, внутри оставаясь мягким. Овощи, несмотря на простоту приготовления, оказались вкусными. И мы прекратили разговоры, завтракая в молчании. Только когда тарелки опустели, я произнес:

— Великолепно.

Домовой, стоявший у стены, скрестив на груди руки, довольно кивнул:

— Не зря старался, — произнес он. — Приятно, когда еда по нраву.

Никифор подошел к столу и принялся собирать посуду. Морозов же покосился на висевшие на стене часы:

— Пора выдвигаться, мастер-князь, — произнес воевода, и я кивнул:

— Пора.

Морозов допил отвар, встал из-за стола и направился к выходу.

— Ни пуха, Николай Арсентьевич, — произнесла Вера.

— К черту, — ответил я и повернулся к Марине. — Едем?

Сестра кивнула, и мы вышли из столовой. Пересекли пустую гостиную и вышли на террасу.

На улице стояло на удивление теплое, погожее утро. Крыльцо было залито солнечным светом. У ступеней уже было припарковано авто, рядом с которым стоял Морозов.

— Готовы, Николай Арсентьевич? — уточнил он.

Я кивнул, спускаясь к авто. Марина поддерживала меня под локоть. И я заметил, как осторожно она старается ступать.

Все сели в машину. Морозов устроился за рулём, мы с сестрой расположились сзади. Воевода завел двигатель, и авто выехало с территории. Я уставился в окно, на проплывающие за стеклом деревья и думая о том, не попытается ли кто-нибудь сорвать торжественное открытие.

— Всё будет хорошо, — уверенно сказала сестра, положив ладонь на моё плечо. — Ты справишься.

Я кивнул:

— Очень на это надеюсь. А еще в то, что все обойдётся без происшествий.

Воевода взглянул на меня в зеркало заднего вида:

— Охрана усилена, — заверил он. — Мои бойцы и люди Молчанова проверили всю территорию ещё вчера вечером. Сегодня с утра дежурят по периметру. А с воды за портом присматривают люди от Ильи. Так что происшествий быть не должно.

— Отлично, — ответил я. — Надеюсь, так оно и будет.

***

Авто пересекло мост и поехало вдоль набережной, и я невольно заметил, как она изменилась. У воды развевались флаги, между фонарей были протянуты нити разноцветных гирлянд, которые покачивались на легком ветру.

Наконец, впереди показались ворота порта, над которыми был растянут баннер «С верой в лучшее настоящее и счастливое будущее». У створок уже собралось немало людей. На открытие пришли целыми семьями: отцы в простых, но чистых рубахах, матери в скромных платьях. Любопытные детишки вертелись, заглядывали во все стороны, показывали друг другу корабли у причалов, на развевающиеся флаги.

Здесь были и пожилые люди, пришедшие увидеть это событие. Старик в выцветшей чиновничьей форме с орденами на груди стоял, выпрямившись, опираясь на трость и глядя на порт с такой гордостью, словно это была его личная победа. Рядом с ним — сгорбленная старушка в платке, что-то шепчущая под нос и осеняющая себя священным знаком Всевышнего.

Были здесь и мастеровые, в рабочих куртках и комбинезонах, с мозолистыми руками и усталыми, но довольными лицами. Они переговаривались между собой вполголоса, то и дело оглядываясь на изменившийся порт. Женщины с корзинами, зашедшие по пути с рынка. То тут, то там, в толпе мелькала форма жандармов, которые следили за порядком.

Репортеры сбились у самого входа, жадно оглядывая всё вокруг в поисках интересных деталей. Один из них, долговязый парень в очках, уже что-то торопливо записывал, другой, постарше беседовал с кем-то из мастеровых, видимо, собирая материал для статьи.

Все они стояли, ожидая начала выступления. И на всех совершенно разных лицах читалось одно: надежда на то, что жизнь действительно может измениться к лучшему.

— Народу собралось много, — с удивлением заметил Морозов, останавливая машину на парковке.

— Это хорошо, — задумчиво ответил я. — Значит, люди действительно заинтересованы. Им не всё равно.

Марина тихо, почти шёпотом добавила:

— Они верят в перемены. И в тебя, братец.

Я промолчал, но внутри разлилось какое-то теплое, щемящее чувство. Эти люди действительно верили в меня. В перемены. И я не должен был их подвести.

— Тогда идем, — произнес я и открыл дверь авто. Вышел из салона, пристально осматривая толпу. Мастера Климова я заметил почти сразу. Глава гильдии мастеровых беседовал о чем-то с мужчинами в дорогих костюмах, явно купцами. Но заметив нас, он развернулся и поспешил в нашу сторону.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — произнес Климов, поравнявшись с нами.— Всё готово к началу.

— Вижу, — ответил я. — Вы проделали огромную работу. Город вам благодарен. Да что город: все княжество.

— Служу Северску и князю, — ответил мужчина. — Прошу вас, пора начинать.

Он направился в сторону толпы, я последовал за ним. Люди послушно расступились, пропуская нас к воротам, у которых уже был собран деревянный помост и трибуна. Судя по всему, ее поставили здесь совсем недавно, потому как аромат стружки был ощутим.

За трибуной было установлено знамя с вышитым гербом княжества.

А чуть дальше, за закрытыми воротами, перевязанными лентой, возвышались обновлённые складские здания с белоснежными стенами, и новые причалы.

Я остановился у подножия, положив руку на гладкие перила, теплые от солнца, приятные на ощупь. Пахло свежим деревом и водой. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри разливается волнение. Все эти люди смотрели на меня с надеждой и ожиданием.

Марина едва заметно коснулась моей руки:

— Ты справишься, — шепнула она. — Я верю в тебя.

Я кивнул и шагнул к трибуне. И едва я вышел на помост, разговоры резко стихли, и все взгляды обращались ко мне. Защелкали камеры, сохраняя момент для истории.

Сверху открылся потрясающий вид. Бескрайнее море людей, все эти лица, полные надежды. А за спиной, на фоне ясного синего неба, красовался обновленный порт, ставший символом перемен.

Ветер трепал флаги, шевелил полы моего пиджака. Я чувствовал себя частью чего-то большего — не просто человеком, произносящим речь, а глашатаем, который должен сообщить о скорых переменах.

Я сделал глубокий вдох и начал:

— Добрый день, уважаемые мастера! Сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить знаменательное событие для нас и всего княжества. Мы открываем торговый порт, который позволит Северску выйти на новый уровень развития.

Сделал паузу, оглядывая собравшихся.

— Этот результат совместных действий всех. Мастеровых, которые трудились здесь не покладая рук, купеческой гильдии, которая помогла княжеству… И особую благодарность я хотел бы выразить мастерку Климову, чья энергия и выдающиеся организаторские способности сделали этот проект реальностью.

Раздались аплодисменты. Климов смущённо кивнул и опустил взгляд. Видимо, похвала пришлась ему по душе.

— Новый порт открывает для нас возможности, — продолжил я и обвел взглядом купцов, стоящих в первых рядах.

— И я очень надеюсь, что Северск станет одним из крупнейших торговых центров региона.

Послышались аплодисменты. Я дождался, пока они закончатся, и произнес:

— А теперь прошу пройти на территорию порта. Северск решил организовать небольшое угощение, благо с погодой нам сегодня повезло. Мы хотим, чтобы вы разделили это событие. Потому что проделанная работа — это успех для всего княжества.

Я спустился с трибуны, взял из рук улыбающегося Климова ножницы и перерезал ленту. Послышались щелчки фотоаппаратов, а площадь перед воротами снова разразилась аплодисментами. Створки за спиной открылись, пропуская горожан внутрь, где были установлены столы с закусками. Над водой кружили птицы, которых не подпускали к угощениям мастера-природники. Это были необходимые меры безопасности. Не хватало, чтобы во время праздника голодная чайка вырвала бы кому-нибудь клок волос. Или натворила дел похуже. Довольно вздохнул: официальная часть была окончена. Оставалась только конференция. И репортеры уже спешили ко мне:

— Мастер-князь, скажите, сколько судов смогут принимать порты одновременно? — выкрикнул один из них, поравнявшись со мной.

— А какие товары намерены вывозить в первую очередь? — торопливо спросил из толпы второй.

Конференция продлилась час. Вопросы сыпались один за другим. Я отвечал терпеливо, подробно, стараясь дать максимально полную информацию. Наконец, под давлением жандармов, репортеры отступили. И я с облегчением вздохнул, утирая выступившую на лбу испарину.

— Отличная речь, братец, — послышался за спиной голос Марины. — Прямо за душу берет.

Я обернулся. Сестра стояла в паре шагов от меня, на ее лице играла довольная улыбка.

— Ты справился, — продолжила она, подходя ко мне.

Я благодарно улыбнулся:

— Спасибо. Хотя, признаться, волновался изрядно.

— Этого не было заметно, — заверила Марина. — Выглядел уверенным и спокойным. Настоящим князем.

К нам подошёл Морозов, на лице воеводы читалось явное одобрение:

— Люди довольны, мастер-князь, — произнес он.

— Это главное, — едва слышно произнес я.

— Ты рад? — тихо спросила Марина.

Я на мгновение задумался. А затем честно ответил:

— Да. Это действительно важный шаг. Но это только начало большого пути. Впереди еще много проектов, которые я хочу реализовать, чтобы улучшить жизнь людей.

Толпа постепенно рассредоточивалась на территории порта. У столов с угощениями уже выстроилась очередь. Люди брали пироги, наливали медовуху, оживлённо переговаривались. Атмосфера была праздничной, легкой. И среди гостей я вдруг заметил знакомую фигуру.

Глава фонда Завета стоял в стороне от царившей у столов суеты, и, сложив руки за спиной, с любопытством, наблюдал за происходящим. Заметив мой взгляд, он слегка улыбнулся и кивнул, словно в знак приветствия.

— Подожди, — пробормотал я, обращаясь к сестре. — Мне нужно кое-что обсудить. Это очень важно.

Марина кивнула:

— Понимаю. Пока посмотрю, как тут все сделали.

Она направилась к воротам, я же шагнул в сторону Молчанова…

Глава 7 Праздник

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — начал директор фонда, едва мы поравнялись, и голос его прозвучал с лёгкой тенью удовлетворения, которую редко удаётся скрыть даже самым сдержанным людям. — Примите мои поздравления с открытием порта.

Я принял протянутую ладонь. Рукопожатие у него было холодным, но крепким, уверенным, без лишней демонстрации силы.

— Благодарю, мастер Молчанов, — ответил я, задержав на нём взгляд чуть дольше обычного. — Признаться, не ожидал увидеть вас здесь.

Гость слегка приподнял бровь, и в этом движении было больше искреннего удивления, чем попытки сыграть его.

— Почему? — уточнил он спокойно.

Я пожал плечами.

— Думал, вы ведёте затворнический образ жизни.

Молчанов улыбнулся. Не широко, но достаточно, чтобы показать кончики клыков.

— Не мог же я пропустить такое знаковое событие, — произнёс он, обводя взглядом пространство порта.

Я кивнул, но удержаться от следующего замечания не смог.

— Мне казалось, что вы не переносите солнечного света, — предположил я, чуть склонив голову.

Он бросил на меня ироничный взгляд. Будто оценивал, насколько серьёзно я говорю. Затем покачал головой и всё же ответил:

— Мне казалось, что я уже говорил, что от солнца становлюсь немного… человечнее.

Он сделал паузу и добавил почти невозмутимо:

— Не в плане характера, конечно.

— Ну конечно, — кивнул я, не скрывая лёгкой усмешки.

Молчанов слегка скривился, будто сам факт пребывания под открытым небом доставлял ему определённое неудобство.

— Солнце мне неприятно, — признал он. — Оно слишком слепит… печёт.

Он прищурился, бросив короткий взгляд вверх, и тут же отвёл глаза.

— Не представляю, как мои собратья живут в южных городах, — продолжил он задумчиво. — Там светило куда более агрессивное.

Я чуть повёл плечом.

— Может, они там не живут, — предположил я.

Директор фонда снова внимательно посмотрел на меня. И почти сразу покачал головой.

— Они там обитают, — произнёс он уверенно, словно речь шла о факте не подлежащем сомнению.

Он даже кивнул, усиливая сказанное.

— Уж поверьте. Я это точно знаю. Но сам я доволен, что обосновался здесь, — добавил он, смягчив тон. — Тут и воздух чище…

Он на секунду замолчал. И продолжил уже осторожнее:

— …и пища…

Слово повисло в воздухе. Молчанов чуть отвёл взгляд, будто сам понял, что сказал больше, чем собирался, и на этот раз не стал развивать мысль дальше.

И я не стал продолжать. Потому что иногда недосказанность говорит куда больше, чем самые подробные объяснения.

Мы на мгновение замолчали.

Тишина между нами вышла не неловкой, а скорее внимательной, как это бывает, когда оба собеседника заняты своими мыслями и не спешат нарушать их словами. Молчанов чуть подался вперёд и задумчиво рассматривал людей, собравшихся у стола с закусками. Там было шумно, оживлённо, кто-то смеялся, кто-то спорил, и вся эта человеческая суета выглядела особенно яркой на фоне его спокойствия.

Я проследил за его взглядом. И неожиданно поймал себя на мысли, что для него, представителя старшего народа, вся эта толпа могла выглядеть совсем иначе. Не как гости, не как жители города, а как нечто более приземлённое.

Закуска.

Мысль оказалась неприятной. Я невольно поморщился.

— Нет, — тихо сказал Молчанов, даже не поворачивая головы.

Я перевёл на него взгляд.

Он смотрел всё туда же, на людей, но теперь в его голосе звучала спокойная уверенность, будто он отвечал не столько мне, сколько моим мыслям.

— Мне нравятся человеки, — продолжил он.

Слово прозвучало мягко, почти доброжелательно.

— Есть в вас что-то… умилительное.

Он чуть склонил голову, словно пытаясь точнее подобрать определение, но, судя по всему, остался доволен именно этим.

Я едва заметно усмехнулся. Слово показалось мне странным.

Оно больше подходило бы к описанию детей, домашних питомцев или, в крайнем случае, чего-то беззащитного и трогательного. Но никак не к взрослым людям, которые сейчас спорили у стола, смеялись, ругались и жили своей привычной жизнью.

Я на секунду задумался, не стоит ли уточнить, что именно он вкладывает в это определение. Но передумал. Не хотелось разворачивать разговор в ту сторону, где ответы могли оказаться куда менее приятными, чем сами вопросы.

Потому я лишь кивнул. И позволил этой странной формулировке остаться без уточнений, как это иногда бывает с вещами, которые лучше не трогать лишний раз.

Гости оживлённо переговаривались, наполняя тарелки. Дети вертелись рядом, нетерпеливо тянули матерей за подолы. Кто-то из малышей уже успел измазаться вареньем и теперь счастливо улыбался, демонстрируя липкие щёки. Группа ребятишек носились между столами, играя в догонялки, визжали и хохотали. Родители изредка окликали особо разошедшихся, но делали это без особой строгости.

В толпе сновали репортеры, собирая материал для статьи. А следившие за порядком жандармы, стояли вдоль ограждения, но даже на их обычно строгих лицах читались легкие улыбки. Один из них, совсем молодой, явно с трудом сдерживался, чтобы не пуститься в пляс под весёлую музыку.

— Давно не видел в Северске такого искреннего веселья, — произнес Молчанов. — Люди действительно воспряли духом.

— Надеюсь, это только начало перемен, — ответил я, тоже глядя на празднующую толпу.

Молчанов задумчиво кивнул. Затем уточнил:

— Как поживает наш миссионер? Больше не желает нести в ряды нечисти свет и радость?

— Инга смогла его отвлечь, — ответил я. — Правда, теперь Роман Победович, кажется, увлекся ею.

Молчанов растянул губы в довольной улыбке:

— Вот и чудно, — довольно ответил он. — Любовь меняет людей. Отвлекает их от дурных мыслей. Именно это сейчас и нужно Губову, насколько я понимаю.

Я кивнул:

— Святая правда. Но не станет ли это проблемой?

— Человек всегда найдет на свою голову… что-нибудь, — мужчина неопределенно взмахнул рукой. — Но смею вас заверить, что Инга не станет играть с вашим гостем. Она хоть и молодая, но не глупая.

Я немного помолчал, пытаясь собраться перед разговором. Затем произнес:

— Недавно я встретился с человеком, которого мы искали. С директором Императорского Института.

Молчанов удивленно поднял бровь:

— Вот как? И что же он от вас хотел?

— Устроить экспедицию в Северские леса. С целью поиска новых видов животных.

Глава фонда кивнул:

— Благородная причина. И что же вы ответили?

Я пожал плечами:

— Согласился. И поэтому хотел с вами это обсудить.

Молчанов как-то странно посмотрел на меня.

— Слушаю, — произнес он, и я уловил в его голосе осторожность.

— Я хотел бы чтобы ваш фонд оказал Ларину посильную помощь, — продолжил я. — Дал надежных людей в проводники, охрану…

Дампир растянул губы в довольной улыбке:

— Мы можем даже проложить безопасные маршруты, — добавил он. — Чтобы ученых не съели дикие звери.

— Это было бы просто отлично, — согласился я.

Молчанов на мгновение задумался, а затем медленно произнес:

— Это просто восхитительно, Николай Арсентьевич. Хотя, все равно это будет сложно. Ларин уже наверняка понял, что вы хотите его контролировать.

Я пожал плечами:

— Значит, придется импровизировать. Все лучше, чем если бы Ларин прибыл в княжество без приглашения.

Молчанов кивнул, соглашаясь с моими словами. Несколько мгновений мы помолчали, наблюдая за продолжающимся весельем. Затем директор фонда обратился ко мне:

— Я свяжусь с вами через несколько дней, когда подготовлю людей.

— Договорились, — ответил я и глава фонда поклонился:

— Еще раз поздравляю с открытием порта. А теперь, если позволите, мне пора. У меня еще много дел.

— Конечно, — ответил я, пожимая протянутую ладонь. — Благодарю за помощь.

— Мы на одной стороне, Николай Арсентьевич, — просто произнес Молчанов

Он развернулся и неспешно направился к выходу, растворяясь в праздничной толпе.

Я остался стоять, обдумывая разговор.

— Братец? — послышался за спиной голос Марины.

Я вздрогнул и обернулся. Сестра стояла среди шагов и с любопытством разглядывала меня:

— О чем задумался?

— О будущем, — честно ответил я. — О том, что нас ждёт.

Марина взяла меня под руку:

— Всё будет хорошо, — улыбнулась она. — Ты со всем справишься.

— Надеюсь.

День уже перевалил за полдень. Праздник был в самом разгаре, люди веселились, но моя официальная часть закончилась. И я произнес:

— Может быть, поедем домой?

Сестра взглянула на меня и кивнула.

— Ты устроил прекрасный праздник. Даже столичным гуляниям до такого далеко.

Я невольно усмехнулся.

— Его устроил не я, а Вера, — ответил я спокойно. — За что ей огромное спасибо.

Марина кивнула, но взгляд её стал острее.

— Она умеет организовывать разные события, — согласилась она. — Но всё же странно, что сама она не захотела приехать.

Я нахмурился. Мысль показалась неприятной.

— Да? — коротко отозвался я.

— Тебе стоило пригласить её, — продолжила сестра с той самой хитрой усмешкой, которую я слишком хорошо знал.

Я чуть отвёл взгляд.

— Никто не запрещал Вере Романовне поехать с нами, — возразил я.

И тут же мысленно выругался. Потому что прекрасно понимал — не предложить напрямую и «не запрещать» это всё-таки разные вещи.

Марина закатила глаза и, не удержавшись, шутливо ткнула меня кулаком в плечо.

— Ты и впрямь ничего не понимаешь в женщинах, — заявила она с лёгкой досадой. — Соколова не обычная.

Она чуть склонила голову, будто приглядываясь ко мне заново.

— И мне кажется, что ты ей по душе.

Я отмахнулся, стараясь не придавать словам значения.

— Глупости, — произнёс я. — Вера — серьёзная и приличная девушка. Я не могу оскорбить её непристойностями.

Марина поморщилась.

— А кто говорит о таком? — возразила она. — Столица на тебе плохо сказалась.

Она бросила на меня быстрый, лукавый взгляд.

— Я, конечно, слышала о том, что ты вёл себя распутно…

— Никогда я не вёл себя так, — оборвал я её, но по выражению её лица сразу понял, что она добилась своего.

Марина едва заметно улыбнулась, довольная своей провокацией. И делала это с тем самым лёгким удовольствием, которое я помнил ещё с детства.

— Разве Вера тебе не по вкусу? — словно между прочим осведомилась она.

Я вздохнул и ответил уже спокойнее:

— Она на меня работает.

Я посмотрел на сестру прямо.

— Было бы неприлично позволить себе лишнее и смутить её.

Марина фыркнула.

— Никогда не замечала за тобой снобизма, — заявила она. — Ты как будто родом из прошлого века.

Я невольно усмехнулся.

— Возможно, — ответил я, пожав плечами. — Но, как показывает практика, старые правила не всегда самые плохие.

Она покачала головой, но спорить не стала.

— Послушай, — я потер переносицу, пытаясь подобрать слова так, чтобы они не звучали как оправдание, — найти девушку для отношений не так уж и сложно. С этим трудностей не возникнет, уверяю…

Марина тихо цокнула языком и склонила голову набок, глядя на меня с откровенным скепсисом.

— Какой ты самоуверенный, — протянула она.

Я сделал вид, что не заметил колкости.

— …а вот найти хорошего секретаря, которому можно доверить целое княжество, — продолжил я спокойно, — не так легко, как кажется.

Я на секунду замолчал, и добавил уже тише:

— Если я всё испорчу, то потеряю не только девушку, но и лучшую помощницу, которую смог найти.

Марина перестала улыбаться и посмотрела на меня внимательнее, словно только сейчас уловила, что я говорю всерьёз.

— К тому же, — продолжил я, — если верить Морозову, она не просто человек.

Сестра нахмурилась, и в её взгляде появилась настороженность.

— Что это значит?

Я чуть отвёл взгляд, но всё же ответил прямо:

— Он считает Веру ведьмой.

Марина замерла, будто не сразу поняла услышанное, а потом её глаза округлились.

— Серьёзно?

Я кивнул, сохраняя ту же ровность в голосе:

— Серьёзней некуда.

Она несколько мгновений молчала, разглядывая меня так, словно пыталась определить, шучу ли я или нет.

— И ты ему веришь? — спросила она.

Я пожал плечами, но почти сразу добавил, не давая этому жесту стать ответом:

— Не важно, верю ли я в это.

Я посмотрел на неё прямо, уже без улыбки.

— Но ты должна понимать, что оскорблённая девица опасна сама по себе, независимо от того, ведьма ли она.

Марина поджала губы, но не перебивала, и я продолжил:

— Не стоит забывать, что в руках Соколовой все мои дела.

Я сделал короткую паузу.

— И если я совершу ошибку…

— Так не совершай ошибку, — перебила она, насупившись.

В её голосе появилась обида, смешанная с тем самым упрямством, которое я знал с детства.

— Не ожидала от тебя малодушия, — добавила она. — Мне казалось, что ты смелее.

Я невольно усмехнулся, но не от насмешки, а скорее от того, насколько по-разному мы смотрели на одно и то же.

— Я стал осмотрительнее, — ответил я спокойно.

Мы направились к выходу, неспешно пробираясь сквозь празднующую толпу. Люди расступались, кто-то кланялся, кто-то благодарил за праздник. Я старался улыбаться, хотя мысли были заняты совсем другим.

Морозов ожидал нас у входа.

— Едем домой, мастер-князь? — уточнил воевода, едва только мы вашли с территории.

— Да, — сказал я. — Официальная часть завершена.

Мы направились к авто. Морозов открыл дверцу, пропуская нас с Мариной в салон. Воевода завел двигатель и автомобиль плавно тронулся с места.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

— Устал? — тихо спросила Марина.

— Очень, — призналась я, не открывая глаз.

Она взяла меня за руку:

— Отдохни немного. Скоро мы будем дома.

Я только кивнул:

— Поскорее бы.

***

Машина свернула на знакомую дорогу, ведущую к особняку. Впереди показались ворота поместья.

— Дома, — с облегчением произнесла Марина.

Авто остановилась у крыльца. Мы вышли из салона, и я подставил лицо теплому весеннему воздуху. Поднялись по ступеням крыльца и вошли в гостиную, где нас уже ожидала Вера.

— Как прошло открытие? — поинтересовалась она, как только мы вошли в помещение.

— Отлично, — ответил я, подходя к креслу. — Праздник удался. Спасибо вам за организацию фуршета.

Секретарь улыбнулась:

— Рада, что всё получилось.

— Спасибо, — я вытянул ноги к камину и довольно добавил. — Как же приятно вернуться домой после насыщенного дня.

— Я пойду отдохну, — сказала Марина. — День выдался долгим.

Я только кивнул. Сестра поднялась по лестнице на второй этаж, я же остался сидеть в кресле, глядя на огонь.

— Николай Арсентьевич…

Голос секретаря вырвал меня из раздумий. Я перевел на нее взгляд. Обеспокоенно уточнил:

— Что-то случилось?

Вера покачала головой:

— Нет.

Она замялась, словно подбирая слова, а затем произнесла:

— Просто я внесла кое-какие правки в проект лекарского фонда. Хотела вам показать. Но это, наверное, подождет.

Я покачал головой:

— Нет уж. Вам удалось меня заинтересовать.

Секретарь улыбнулась, подошла к столу и положила передо мной стопку листов Я склонился над ними, с интересом вникая в проект.

Она действительно проделала большую работу. Обновила все расчеты, добавила подробный план развития, расписала этапы создания фонда. Всё было продумано до мелочей.

— Впечатляет, — искренне признался я, откладывая бумаги. — Вы учли всё. И как у вас хватает времени чтобы все успевать?

Вера смущенно улыбнулась:

— Просто мне было интересно попробовать что-то новое.

— Вы прекрасно справились, — похвалил ее я.

— Спасибо, я старалась. Думаю, через неделю можно будет вносить на голосование в Совете.

— Отлично, — заметил я, снова перелистывая страницы.

— И еще… — добавила секретарь.

Я отложил документы и посмотрел на секретаря.

— Можно добавить в управляющий совет фонда жрецов Синода, — произнесла она. — Без права решающего голоса, но думаю это перетащит Синод на нашу сторону. А уже они смогут быстро убедить лекарей, что фонд это дело благое. — К тому же, коллективное управление снижает риск злоупотреблений.

— И повысит доверие, — добавила Вера. — Люди будут видеть, что фонд это общее дело.

Я на мгновение задумался, а затем протянул:

— Гениально. Просто, но гениально. К тому же, жрецы понимают в лекарском деле, а значит, их присутствие в совете фонда будет профильным. Осталось только решить, кто будет управлять фондом. Это должен быть человек, которому доверяют и простые люди, и власть. Но для начала, достаточно и того, что вы проделали. С остальным разберемся после того, как согласуем проект с Советом. Я доработаю ваши идеи и постараюсь подготовить окончательный вариант к концу недели. Спасибо вам. Вы очень хорошо потрудились.

Она смущённо зарделась:

— Это моя работа, Николай Арсентьевич.

— Нет, — возразил я. — Это больше, чем просто работа. Вы вкладываете душу. И это заметно.

Вера на мгновение растерялась, а потом тихо произнесла:

— Спасибо. Мне действительно важно, чтобы всё получилось.

Она собрала бумаги, аккуратно сложила их в папку.

— Тогда я пойду. Вам нужно отдохнуть после такого дня. Я оставлю проект на столе в вашем кабинете.

— Спасибо, — ответил я.

Вера вышла из гостиной, оставив меня одного. Я откинулся голову на спинку кресла и прикрыл глаза. Довольно улыбнулся. Лекарский фонд, порт, обычные дела княжества… Работы было много. Но это была правильная работа. Нужная.

— Николай Арсентьевич? — раздался тихий голос.

Я открыл глаза. На пороге стоял Никифор с подносом в руках.

— Принес вам чаю, — объяснил домовой. — После такого дня вам нужно прийти в себя.

Он поставил на столик поднос, на котором дымилась чашка с ароматным травяным чаем. Рядом стояла тарелочка с печеньем.

— Спасибо, Никифор, — искренне поблагодарил я и взял чашку.

Домовой кивнул:

— По вам видно, что день был хороший. Тяжелый, но хороший.

— Да, — признался я и сделал глоток. — Все удалось на славу. Спасибо Вере.

— Вам очень повезло с секретарем, — заметил домовой.

— Очень, — согласился я. — Умница, способная…

— И просто красавица, — закончил за меня Никифор. — Вы отдыхайте, сил вам ещё понадобится много. Впереди дел хватает.

Он направился к выходу, но у двери остановился и обернулся:

— И не переживайте так сильно, мастер-князь. Вы делаете всё правильно.

С этими словами он вышел из гостиной. Я же сделал еще один глоток, чувствуя, как горячий, ароматный отвар с травами и мёдом теплом разливается по телу, прогоняя остатки усталости.

Глава 8 Дела не ждут

Остаток дня прошел в обычных бытовых заботах. После ужина я ушел в кабинет. Сел в кресло, открыл папку с проектом лекарского фонда, и эта работа настолько меня увлекла, что в себя я пришел, только когда стрелки часов подошли к полуночи, а в кабинет заглянул Никифор и недовольным голосом сказал, что пора бы уже спать. В этом я был с ним согласен.

Потому с неохотой встал с кресла, чувствуя, как наваливается усталость от долгого, полного событий дня. Выключил свет, вышел из кабинета и поднялся в свою комнату, где быстро поужинал, разделся, умылся и лег в кровать. И едва голова коснулась подушки, как сон начал затягивать меня в свои объятия.

Проснулся же я от солнечного света, бьющего прямо в лицо. Приоткрыл глаза, поморщился и повернулся набок. Нащупал лежавший на прикроватном столике телефон, взглянул на экран. Понял, что времени было половина восьмого.

Потянулся, разминая затекшие за ночь мышцы, и сел на кровати. За приоткрытым окном щебетали птицы, а воздух в комнате был свежим.

С неохотой встал и направился в ванную, где быстро привел себя в порядок, и спустился в гостиную.

У камина с чашкой в руках сидела Вера. Она задумчиво смотрела в окно, время от времени отпивая из чашки настоявшийся отвар. И я невольно остановился на лестнице, любуясь девушкой.

Солнечные лучи падали на нее мягко, словно размывая лучами образ. В этом свете она казалась совсем другой. Не той собранной и деловитой Верой, что обычно сновала дома с обеспокоенным видом, а какой-то загадочной и далёкой. Волосы, которые она всегда собирала в строгий узел, теперь были распущены и падали тёмной волной на плечи, переливаясь в лучах утреннего солнца. А ее взгляд был устремлён куда-то за окно, мимо сада.

Почувствовав мой взгляд, девушка вздрогнула и быстро обернулась. И ее уютный образ мигом исчез, уступив место привычной деловой собранности:

— Доброе утро, мастер-князь, — с улыбкой произнесла секретарь. — Чай ещё горячий.

Она кивнула на столик, где стоял заварочный чайник.

— Доброе, — отозвался я и вошел в комнату. — Как спалось?

— Хорошо, спасибо, — улыбнулась она. — А вам?

— Прекрасно, — ответил я. - Волки не воют по ночам и от этого спится крепче.

Подошел к столу, сел в кресло и налил себе настоявшегося отвара. Сделал глоток и довольно откинулся на спинку. Вздохнул и прикрыл глаза. После вчерашнего дня, полного суеты, эта гостиная казалась островком спокойствия.

— Утром приехал курьер, - послышался голос секретаря. - Привёз для вас срочное письмо из столицы.

Спокойствие мигом рассеялось. И я поставил чашку на стол:

— От кого?

– Сейчас.

Секретарь встала с кресла, подошла к подоконнику, взяла конверт, нож для бумаг и вернулась ко мне:

– Вот.

Я принял его, повертел в руках. На обороте красовался герб с изображением раскрытой книги и земного шара. И надпись:

“Императорский институт науки”.

— Теперь понятно, — пробормотал я, разрезая конверт.

Вынул несколько листов с распечатанным текстом. Бегло пробежал взглядом по строчкам. Первым было обычное письмо, в котором директор Института благодарил меня за то, что я согласился принять экспедицию из столицы. Писать, как и говорить, Ларин умел. И делал это красиво и достаточно убедительно.

Вместо сухого короткого текста, который обычно пишет секретарь, письмо занимало целый лист. Ларин перечислял, к каким успехам приведет это, несомненно, взаимовыгодное сотрудничество, а также упоминал о помощи, который институт может оказать княжеству в качестве благодарности.

Я дочитал письмо, сложил пополам и бросил на стол. И взглянул на следующий лист, где нашел список участников предстоящей разведочной экспедиции. Всего было заявлено девять человек, и все они были исключительно учеными.

— Плохие новости? — осторожно спросила Вера.

Я поднял на нее взгляд:

— Пока не знаю. Мастер Ларин прислал список участников экспедиции.

– И много их приедет? - послышался за спиной голос Морозова.

Я обернулся, взглянул на стоявшего в дверях воеводу.

— Доброе утро, мастер-князь, — поздоровался он.

— Доброе, Владимир Васильевич, — ответил я, протягивая список Морозову. - Вот, сами посмотрите.

Морозов подошел ко мне, взял лист, пробежал взглядом по тексту. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как слегка сузились глаза.

— Немало для разведывательное научной экспедиции, - закончив чтение, ответил он. - Что думаете?

— Передать списки Молчанову, - произнес я после паузы. - Может быть, он сможет узнать хоть что-то про этих людей. Кто они, откуда, чем занимались раньше?

Морозов задумался, потирая подбородок:

– Кто он, откуда и что он за птица, - протянул он. - Но это можно узнать и без Молчанова. Зачем беспокоить уважаемого директора фонда по таким пустякам?

Я удивленно поднял бровь:

– Вы можете попытаться?

Воевода кивнул:

– Вы удивитесь, Николай Арсентьевич, но у меня есть знакомые за пределами княжества, - с улыбкой ответил он.

— Сколько времени это займет? - живо уточнил я.

Воевода пожал плечами:

– Несколько дней.

Я кивнул. Раз уж Морозов может узнать информацию про участников экспедиции, то Молчанова беспокоить и правда не о чем.

— Попробуйте, — попросил я.

Воевода сложил лист пополам и убрал его в карман.

— Займусь прямо сегодня, - произнес он.

— Спасибо, Владимир Васильевич, — поблагодарил я.

Мужчина кивнул, развернулся и вышел из гостиной, оставив меня наедине с Верой и мыслями о предстоящей экспедиции.

– Молчанова все равно нужно будет предупредить, - пробормотал я, вынимая из кармана телефон. - Он обещал помочь.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — послышался из динамика бодрый и веселый голос Молчанова после одного гудка. — Судя по всему, у вас появилась новая информация по теме нашего недавнего разговора?

— Именно, - ответил я. — Утром пришло письмо от директора Императорского института науки. Ларин прислал список участников.

В динамике повисло молчание.

– Быстро же у него получилось согласовать все, - ответил Молчанов после паузы. - И сколько же их?

— В заявке указаны девятеро. Все ученые, по крайней мере, официально.

— По крайней мере официально, — повторил собеседник, и в голосе его мне почудилась усмешка. — Разумная оговорка. Вы хотите, чтобы я проверил кто они и откуда?

— И что они за птицы, - машинально повторил я услышанную сегодня фразу. - Нет, это решил взять на себя Владимир Васильевич. Просто хотел предупредить вас о том, что пора готовиться к приезду гостей.

— Спасибо, что ввели меня в курс дела, Николай Арсентьевич. Если будут новости - звоните, - произнес Молчанов и завершил вызов.

Я положил телефон на стол и несколько секунд смотрел в окно, за которым слегка покачивались ветви деревьев. И в гостиной снова установилась тишина. Но уже не такая безмятежная, как несколько минут назад.

— О чём задумались? — негромко спросила Вера.

— О предстоящей экспедиции, — ответил я. — Мне думалось, что мастер Ларин наведается в гости через несколько недель. Пока он создаст заявку, пока отберет кандидатов, пока подпишет все необходимые бумаги…

– Бюрократическая машина может вращаться куда быстрее, если это выгодно, - ответила секретарь.

– Если это выгодно, - задумчиво повторил я. - Хорошая фраза. Очень подходит для сложившейся ситуации.

Вера поставила пустую чашку на блюдце.

— Что нужно подготовить к их приезду? — глядя на меня, деловито спросила она, и я невольно улыбнулся. От утренней задумчивости не осталось и следа, и теперь передо мной сидела уже привычная мне Вера.

Она открыла лежавший на столе блокнот, приготовившись записывать, но я покачал головой:

– Это возьмет на себя Молчанов.

Секретарь кивнула, и мне показалось, что вид у нее был чуточку разочарованным.

– Хорошо, - ответила она и закрыла блокнот. - Тогда прошу меня простить. Я займусь своими делами.

Она встала с кресла и направилась к выходу.

– Вчера я немного доработал проект лекарского фонда, - произнес я.

Секретарь остановилась в дверях. Обернулась:

– Я уже посмотрела его с утра, - ответила она. - У вас очень хорошо получилось, Николай Арсентьевич.

Она хотела сказать что-то еще, но осеклась. Потом повела плечами, развернулась и вышла из гостиной, оставив меня одного. Я сделал глоток отвара и снова откинулся было на спинку кресла. И разочарованно вздохнул: островок спокойствия, которой была гостиной несколько минут назад, испарился. А вместе с ним ушла расслабленность и умиротворения. Поэтому я вздохнул, встал с кресла и направился в кабинет.

***

Я вошел в помещение, сел за стол, придвинул папку и раскрыл её на том месте, где остановился. И снова погрузился в работу.

Отвлек меня негромкий, но настойчивый стук в дверь.

— Войдите, — не отрываясь от своего занятия, произнес я.

Створка открылась, и в комнату заглянул Никифор:

– Завтрак подан, Николай Арсентьевич, - произнес он.

Я улыбнулся, отложил карандаш, которым вносил правки, и размял затекшие плечи. Встал с кресла и ответил:

– Иду. Такое нельзя пропускать.

И направился вслед за домовым в столовую.

– Все работаете, работаете, - бурчал по дороге Никифор. - Так и слечь недолго. Вот, к примеру, старый князь…

При упоминании предшественника я мгновенно насторожился, и даже почти нагнал идущего впереди Никифора. Но домовой как-то резко осекся и замолчал.

— Что со старым князем? — спросил я после паузы.

Мой спутник не обернулся. Только чуть ускорил шаг.

— Ничего, — буркнул он. — Оговорился.

— Никифор, - позвал я.

Что-то в моём голосе заставило его остановиться. Домовой помолчал секунду, потом всё же обернулся. И я заметил, что собеседник понял, что сказал лишнего, и теперь мучительно соображает, как бы выйти из положения.

— Тоже любил работать допоздна, — произнёс он наконец. — И это ни к чему хорошему не привело.

– Почему? - продолжил настаивать я.

– Слег он, - хмуро ответил домовой. - Поэтому я всегда и говорю: отдыхать тоже иногда нужно.

В глазах старика блеснули слезы, которые тот быстро смахнул. Я с сомнением посмотрел на стоявшего передо мной Никифора:

– А чем он занимался? Ну, до того, как слечь.

– Много чем, - ответил домовой. - Тоже, как и вы, хотел много всего полезного внедрить. Работал день и ночь. И куда его это привело?

Некоторое время я молчал, обдумывая услышанное. Морозов упоминал, что мой предшественник хотел внедрить много всего полезного для княжества. Но этому помешала его внезапная болезнь.

– А ты думаешь, что он…

– Сам умер или помогли ему? - закончил за меня домовой. - Поди знай. Слухов среди старшего народа много ходит. Мастер Морозов знает про это поболее меня. Все-таки он начальник дружины и за безопасность князя отвечал.

В его словах мне показалась плохо скрытая ирония. Но я только кивнул, делая вид, что ее не заметил:

— Спасибо, Никифор.

Домовой нервно махнул рукой и двинулся дальше. Я пошёл следом в столовую, где все уже собрались за накрытым столом.

По центру возвышалась большая фарфоровая тарелка с кашей, от которой поднимался лёгкий парок и шёл густой, сладковатый запах топлёного молока. Рядом расположилась корзинка со свежеиспеченным хлебом, масленка с плотно уложенными кусочками сливочного масла и блюдо с сыром, нарезанным тонкими, почти прозрачными ломтиками.

Все, кроме Морозова, уже собрались за столом. Даже Губов, к моему удивлению, сидел в одном из кресел. Правда, вид у директора заповедника был все еще отсутствующим.

Заметив меня, Марина улыбнулась:

— Наконец-то, — произнесла она. — Никифор уже дважды порывался идти за тобой, братец.

— Один раз, — невозмутимо поправил домовой.

За столом тихо засмеялись. Я занял своё место, и Никифор начал раскладывать по тарелкам кашу. Все принялись завтракать, и за столом на короткое время воцарилась тишина. Марина намазывала масло на хлеб и о чём-то вполголоса переговаривалась с Верой. Боковым зрением я заметил, как сидевший рядом со мной Дроздов то и дело косится в мою сторону, явно не решаясь завязать разговор. Губов держал в руках чашку с чаем, но почти не пил — просто смотрел куда-то за окно.

— Роман Победович, — негромко обратился я к нему, — как вам спалось?

Директор заповедника вздрогнул, словно я вернул его из далёких мыслей, и посмотрел на меня.

— Вполне сносно, - ответил он. - Благодарю.

Губов немного помолчала, а затем произнес:

– А когда вы поедете в этот фонд?

Я удивленно поднял бровь:

– А зачем вам?

– Снова хочу увидеться с Ингой, - признался мужчина, и я увидел, как едва заметно покраснели его щеки, а выражение лица снова приняло мечтательный взгляд. - В прошлый раз наша встреча была слишком…спонтанной. И я так увлекся беседой, что совершенно забыл взять у нее контакт для связи.

Я кивнул, тщательно пытаясь скрыть улыбку:

– Понимаю. Но увы, в ближайшие пару дней в город я не собирался.

Губов чуть посмурнел:

– Может быть, мастер Молчанов знает ее контакты? - продолжал настаивать он. - Хотя он-то наверняка знает телефон своей подчиненной. Не могли бы вы…

– Это уже будет вторжением в личную жизнь, Роман Победович, - мягко произнесла Марина. - Одно дело, если бы девушка сама согласилась дать вам свой номер телефона и совсем другое пытаться вызнать его у ее начальства.

Директор заповедника на мгновение замер, а затем кивнул:

– Да, вы правы, - неохотно произнес он. - Это было бы… бестактно. Тем более, при первом звонке Инга может решить, что я какой-нибудь рекламный агент, который продвигает услуги всяких заведений. Или еще чего хуже - мошенник. И не возьмет трубку. Или сразу добавит мой номер в черный список.

– Святая правда, - согласилась сестра.

— Тогда как же быть? — растерянно произнёс Губов, переводя взгляд с Марины на меня.

Я некоторое время помолчал, обдумывая ситуацию. Затем произнес:

– Есть один способ.

Директор заповедника посмотрел на меня с такой надеждой, что я едва сдержал улыбку.

— Приехать в фонд самому, — сказал я. — По какому-нибудь делу.

Губов на секунду задумался.

— Но у меня нет никакого дела к фонду, — растерянно произнес он после паузы.

— Вы директор заповедника, - произнес я. - А фонд Завета вполне может заниматься помощью экологии. Я даже попрошу отвезти вас в город.

Губов уставился на меня с видом человека, которому только что открыли очевидную истину, до которой он почему-то не смог догадаться сам.

— Это... разумно, — медленно произнес Роман Победович. — Очень разумно.

Дроздов, молчавший всё это время, негромко хмыкнул и потянулся за хлебом. Это была, пожалуй, самая живая реакция с его стороны за всё время завтрака.

— Только заповедник спонсирует Институт Науки, - растерянно произнес Роман Победович.

Я хитро прищурился и ответил:

– Скоро в наш край прибудет экспедиция от мастера Ларина. И фонд Завета наверняка заинтересуется о сотрудничестве с ними. Вы же вроде бы работаете на Петра Федоровича?

Губов кивнул, и я продолжил:

– Можете устроить переговоры с мастером Молчановым по поводу предстоящей совместной работы. Фонд может предоставить проводников, профинансировать часть работ... По закону княжества, отказать им институт будет не в праве.

Губов кивнул и, наконец, сделал глоток отвара. Вид у него стал заметно бодрее:

– Отличная идея, Николай Арсентьевич, - одобрил он. - Спасибо вам. Хотя Петр Федорович ни о чем таком меня не просил, я все же проявлю инициативу.

– Не так давно я виделся с мастером Лариным, - ответил я. - И он очень переживал, что уже который день не может с вами связаться.

От этих слов Роман Победович слегка побледнел:

– Просто события последних дней… - сбивчиво начал он.

– Прекрасно понимаю вас, - заверил его я. - Поэтому я сказал ему, что у вас что-то вроде… акклиматизации. Но когда вы выздоровеете, то непременно свяжетесь с ним.

– Само собой, - кивнул Губов. - Он мой непосредственный руководитель. Правда, задач у меня пока немного…

– Вы можете возглавить предстоящую экспедицию, - предложил я. - Как директор местного заповедника. В лес вам идти, конечно, не стоит, для этого вы еще недостаточно восстановились. Но назначить преемника вместо себя, вы вполне можете. Например, Гаврилу Платоновича. Если он, конечно, согласится.

Я перевел взгляд на сидевшего рядом Дроздова, и тот, просияв, закивал:

- С радостью, - поспешно произнес он.

Роман Победович некоторое время молчал, пристально глядя на меня. Затем произнес:

– Отличная идея. Эти леса…

Он поспешно осекся и воровато осмотрелся по сторонам и тихо продолжил:

– Принадлежат Северску и его жителям, но я как директор заповедника, вполне могу руководить теми, кто работает на моем участке.

Мы с Мариной переглянулись, и я заметил, как сестра тщательно пытается скрыть улыбку. А сам же я подумал, что не такой этот Губов в конце-концов и пропащий, раз усвоил урок...

Глава 9 Дела прошлого

Завтрак закончился, и я вышел в гостиную. Сел в кресло, поставил чашку с горячим отваром на столик и довольно улыбнулся. Утреннее солнце косыми полосами лежало на ковре, в воздухе ещё витал запах свежего хлеба и травяного отвара.

— А это ты ловко придумал с начальником экспедиции, — послышался голос Марины.

— Ничего я не придумывал, — запротестовал я. — Оно само так вышло.

— Конечно, конечно, — произнесла девушка и подошла ко мне. — Мы тебе, конечно, верим.

Она села в кресло рядом и посмотрела на меня. И я заметил, как в её глазах пляшет лукавое веселье.

— Молодец, братец, — произнесла она, и в ее голосе послышалось уважение. — Правда. Никогда бы не подумала, что ты станешь… таким.

— Повзрослею? — уточнил я.

— Нет… — девушка замялась, подбирая слова. — Так загоришься идеей. Ты один против всех, но…

— Я не один, — оборвал я ее. — Со мной Северск. Так кого мне бояться?

Марина открыла было рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. Просто кивнула.

— Матушка была бы довольна тем, кем ты стал, — произнесла она тихо.

От этих слов на душе стало теплее. Я посмотрел на сестру. Взгляд девушки был устремлен куда-то сквозь горевший в камине огонь. Словно она пыталась заглянуть в прошлое.

— Думаешь? — спросил я.

— Уверена, — ответила Марина.

— Николай Арсентьевич.

Голос Морозова разорвал неловкую тишину, которая повисла в гостиной. Сестра вздрогнула, словно вырываясь из морока.

— Не буду вам мешать, — произнесла она, и я увидел, как на ее губах проступила едва заметная улыбка. — Пойду в библиотеку.

Она встала с кресла, поправила подол платья и направилась к выходу. Я же взял со стола чашку и сделал глоток.

— Мои… старые знакомые обещали помочь с информацией, — продолжил воевода.

Я кивнул, глядя на огонь.

Некоторое время мы молчали. А затем я произнес:

— Никифор обмолвился, что старый князь вел много проектов по улучшению княжества. До того, как… слег. Я хотел бы найти их. Вдруг там будет что-то интересное вроде лекарского фонда.

Воевода помолчал. Взял кочергу, поправил полено в камине:

— Что бы кто ни говорил, а прошлый князь и правда хотел сделать Северск лучше, — медленно произнес он. — В эти проекты меня не посвящали, да и не моего это ума было дело. Я человек маленький, и задачи у меня простые: за безопасностью следить, да дружину всем необходимым обеспечивать. Так, слышал кое-что краем уха.

— Расскажете?

— Была у него какая-то идея насчёт дорог, — произнёс воевода. — Которые через северные леса идут. Чтобы деревни не вырезало от города в распутицу. Говорил, что каждую весну люди там живут как будто сами по себе.

Воевода посмотрел на огонь:

— Еще что-то про восстановление школ в дальних деревнях. Он часто по княжеству с инспекциями ездил, смотрел, как люди живут. Вот и говорил, что школы там совсем плохие.

— Хорошие идеи, — произнёс я. — Простые и нужные людям.

— Там много всего было, — протянул Морозов. — Ваш предшественник понимал, что требуется людям. Да и не людям тоже. Только вот… не успел все до ума довести.

Я повернулся к сидевшему рядом воеводе и прямо уточнил:

— Не успел? Или помогли?

Владимир Васильевич пожал плечами:

— Старый князь с Зубовым приятелями были. И как только ваш предшественник отдал душу Высшему, начальник жандармерии целое расследование организовал. Все чуть ли не под лупой осмотрел. Да только не нашел ничего. А нюх у него будь здоров.

Я усмехнулся, оценив шутку про нюх оборотня. В приоткрытое окно потянуло прохладой, заставив нас с Морозовым поежиться.

— А вы с Зубовым не обсуждали детали его расследования? — уточнил я.

Воевода нахмурился:

— Один раз.

— И что он сказал?

— Что всё чисто. В дом никто не проникал. Хотя это и понятно, Никифор бы чужака сразу почуял. Лекарская экспертиза показала, что сердце не выдержало. Никаких ядов или скрытых плетений. Обычная смерть от переутомления. Ну и возрастные болячки, куда без них.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая услышанное. Выходит, если князю и помогли умереть, то сделали это очень осторожно. Так, что даже оборотень не смог найти никаких следов. Если только…

От внезапной мысли я едва рот не приоткрыл от удивления. Если только те, кто хотел избавиться от предшественника, не были в курсе о том, что пост начальника жандармерии занимает оборотень. Тогда они могли тщательно все спланировать, и только потом избавиться от князя. Чтобы посадить на его место несмышленого юнца, которого можно будет превратить в послушную марионетку.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну. Взглянул за стекло, на сад, где под порывами ветра качались ветви деревьев.

— Что интересного было за завтраком? — послышался за спиной голос Морозова. И по тону воеводы я понял, что тот уже знает все подробности.

— Удалось перетянуть Губова на свою сторону, — не оборачиваясь, ответил я. — И это было несложно.

— Вот что с людьми делает любовь, — протянул Морозов. — Только вот вроде Победовичу в лес соваться вроде как нельзя.

— Теперь Дроздов по рекомендации Губова может возглавить экспедицию.

— Это даже лучше, — согласился Владимир Васильевич. — Уж не знаю, как вам это удалось…

— Я просто предложил ему то, что ему самому было нужно. Возможность проявить себя с хорошей стороны.

— Не знал, что у нашего столичного гостя таковые есть, — ответил Морозов.

Воевода усмехнулся, покачал головой и продолжил:

— Подумать только, еще недавно этот гость из столицы хотел подмять под себя весь край. Козырял именем и положением в обществе. Потом он превратился в проповедника. А теперь готов помогать нам. И даже сам договорится с Молчановым о том, чтобы фонд сотрудничал с заповедником.

Я обернулся. Взглянул на сидевшего в кресле воеводу и уточнил:

— А откуда вы знаете про то, что Губов собрался в фонд?

— Сорока на хвосте принесла, — не моргнув глазом ответил воевода, и я заметил, как он тщательно пытается скрыть улыбку.

— Не Никифором зовут? — лукаво спросил я, убедившись, что Морозов прекрасно знал все подробности того, что произошло за завтраком, просто хотел услышать их от меня.

Воевода пожал плечами:

— Я не сдаю свои источники. Но не о Никифоре шла речь. А о нашем дорогом госте.

— Люди меняются, — произнёс я. — Особенно если их осторожно подтолкнуть на нужный путь. Главное, чтобы Дроздов справился. Задача, которую мы хотим ему поручить непростая. Не каждому по плечу.

Воевода немного помолчал, словно подбирая слова:

— Можете мне не верить, Николай Арсентьевич, — ответил он после паузы, — но Гаврила Платонович очень изменился с тех пор, как приехал. Дроздов уже далеко не тот напуганный мальчик, который стоял у ворот, не решаясь пройти мимо Аргумента. Как вы правильно заметили, люди меняются.

Беседу прервал телефон, который зазвонил в кармане Морозова. Воевода вынул аппарат, взглянул на экран, удивленно поднял бровь и произнес:

— Быстро. Прошу меня простить.

Он встал с кресла и торопливым шагом вышел из гостиной. Я же снова повернулся к окну. Пока все складывалось именно так, как нужно. Осталось только дождаться информации от знакомых Морозова, и…

— Мои знакомые вышли на связь раньше, чем ожидалось, — послышался за спиной голос воеводы.

Я обернулся, взглянул на стоявшего в дверях мужчину и с надеждой уточнил:

— Удалось что-то узнать?

— Из девятерых участников экспедиции трое не имеют никакого отношения к науке, — сказал воевода. — Вернее, имеют, но очень опосредованное. Бывшие военные, которые попали в Императорский Институт по квотам для дружинников. Подали документы несколько лет назад, прошли вне конкурса в экспедиционный корпус. Написали пару научных работ. Но большую часть времени проводили в экспедициях по всей Империи.

— Уже интересно, — пробормотал я, хотя, признаться, и ожидал чего-то подобного.

— Дальше будет интереснее, — заверил меня Морозов. Воевода прошел к столу, сел в кресло и продолжил. — Еще двое других числятся консультантами института. Про них информации нет никакой. Совсем. Словно они просто объявились в Империи из ниоткуда.

— А остальные?

— Среди них действительно есть учёные, — ответил Морозов. — Геолог, два биолога, картограф.

— Теперь мы хотя бы понимаем, с чем имеем дело, — пробормотал я. — Спасибо, Владимир Васильевич.

— Служу князю и Северску, — с улыбкой ответил тот.

— За это я вас безмерно ценю, — произнес я и направился в сторону кабинета. — А теперь прошу меня простить. Очень уж хочется найти хоть какие-то наброски по проектам моего предшественника. Если Губов попросит отвезти его в фонд…

— Я обязательно попрошу кого-нибудь доставить его до города, — ответил за меня воевода. — Можете не переживать, мастер-князь.

***

Я вошёл в кабинет и остановился на пороге, оглядывая помещение. Солнечный свет проникал сквозь высокие окна, освещая массивный, заваленный бумагами и папками письменный стол. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, набитые томами в кожаных переплётах. Где-то среди этого богатства должны были храниться записи моего предшественника.

Я подошёл к столу, провёл рукой по его отполированной поверхности. Пробормотал вполголоса, словно обращаясь к призраку прошлого хозяина этого кабинета.

— Где бы ты хранил свои проекты?

Обошёл стол и присел в кресло, которое скрипнуло под моим весом, будто приветствуя нового хозяина. Или напоминая о старом.

— Николай Арсентьевич?

Голос Веры вырвал меня из раздумий. И я перевел взгляд на девушку, которая растерянно стояла в дверях.

— Простите, что помешала, — пробормотала она. — Не хотела отвлекать вас.

— Ничего, — мягко улыбнулся я и уточнил. — Вы, случайно, не находили… наброски вроде тех, про лекарский фонд?

Девушка задумалась. А затем подошла к шкафу, достала одну из папок и протянула мне:

— Вот тут, может быть, — неуверенно произнесла она. — У старого князя был целый архив, но я не успела в нем разобраться.

— Спасибо, — поблагодарил я и с интересом открыл папку. Но не нашел в бумагах ничего даже отдаленно похожего на то, о чем говорил Морозов. Передо мной был план по укреплению границ от браконьеров и контрабандистов. И решил князь этот вопрос привлечением к делу Ильи и леших, которые согласились помочь. О том, каким образом оказывалась эта помощь, я старался не думать. Поэтому отложил папку, встал с кресла и подошел к стеллажу. Принялся с интересом перебирать документы, в надежде найти искомое. И мне действительно удалось найти часть проектов. Например, про дороги. И проработан он был до мелочей. Мой предшественник явно объездил всё княжество и составил подробную картину. Указал конкретные решения: какие участки укрепить гравием, где проложить настилы через болотистые места, построить мосты.

Такие проекты я сразу откладывал на стол, и к концу моей инспекции, на столешнице лежал десяток папок. Предшественник не просто мечтал о переменах. Он готовился их воплощать. Причём основательно.

И чем больше я читал эти записи, тем отчётливее понимал: все эти проекты требовали много времени. А князь внезапно слег, не успев довести до конца ни одну из задумок.

Я задумчиво посмотрел на скопившиеся на столе папки.

— Вы ищете что-то конкретное? — уточнила Вера, которая все это время за мной наблюдала.

Я обернулся к секретарю и задумчиво произнес:

— Пытаюсь лучше понять предшественника. Все эти проекты очень полезны. И ни один он не успел реализовать до конца.

Девушка слегка наклонила голову, рассматривая разложенные папки. Пробившийся сквозь стекло солнечный луч осветил её лицо, и я заметил, как девушка сосредоточенно прикусила нижнюю губу, размышляя.

— Может быть, хотел всё довести до совершенства? — неуверенно предположила она после паузы.

— Возможно, — согласился я. — Но мне кажется, здесь чего-то не хватает.

«Чего-то, что и свело его в могилу», — хотел было добавить я, но промолчал.

— Эти папки — всё, что вы нашли? — уточнил я, обращаясь к стоявшей рядом девушке.

— Пока да, — ответила секретарь. — Но архив большой. Я ещё не всё просмотрела. Пыталась разобраться с текущими делами, а это оставить на потом.

Она обвела взглядом стеллажи, заставленные папками и томами.

— Думаю, что таких заметок было куда больше, — произнёс я, задумчиво проведя ладонью по одной из папок. — И должно быть что-то очень важное, первостепенное, ради чего старый князь отложил эти проекты.

— Может, их убрали? — предположила Вера. — Например, когда наводили в кабинете порядок. Может, стоит спросить у Никифора? Он наверняка знает, где князь мог хранить важные бумаги.

Я поморщился: после сегодняшнего разговора с Никифором мне показалось, что домовой не очень хочет посвящать меня во все дела предшественника. Но девушка была права: без его помощи, мы будем искать здесь документы целую вечность. И в результате можем ничего не найти.

— Разумная мысль, — согласился я. Встал с кресла и вышел из кабинета в поисках домового.

Я направился к двери, но на пороге обернулся. Взглянул на залитый солнцем стол, на стеллажи с книгами, на папки с неосуществлёнными мечтами. Комната выглядела почти уютно. Вот только я уже знал: эта внешняя безмятежность обманчива. Здесь хранились секреты. И мне предстояло их раскрыть.

Вышел в коридор. Где-то вдали, на кухне, слышался приглушенный звон посуды. И я направился в сторону источника звука.

Домовой хлопотал возле печи, помешивая что-то в большом чугунном котле. Помещение, наполнял запах тушеного с травами мяса.

— Никифор, — позвал я.

От моего голоса домовой вздрогнул, едва не выронив половник. Обернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, чего не ожидал увидеть. Страх.

Не просто удивление или раздражение от того, что его потревожили и отвлекли от своего занятия. Именно страх, который промелькнул и тут же исчез, спрятавшись за привычной маской добродушия.

— Николай Арсентьевич, — пробормотал он, торопливо вытирая руки о фартук. — Вы меня напугали. Так увлекся процессом готовки, что не слышал, как вы вошли. Очень уж люблю я, знаете ли, это дело.

— Простите, — ответил я, наблюдая за ним. — Не хотел пугать.

Никифор отвернулся к печи, но я заметил, как напряглись его плечи. Он явно ждал, что я скажу дальше. И боялся этого.

— Мне нужна ваша помощь, — произнёс я, стараясь говорить мягко, без нажима. — По поводу документов старого князя. Вы ведь знаете этот дом лучше всех. Где он мог хранить важные бумаги?

Домовой замер с занесенным половником. А на кухне на несколько долгих мгновений повисла тишина.

Потом Никифор медленно опустил половник обратно в котёл. Повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым, но в глазах всё ещё плескался тот самый страх.

— Что вам нужно, Николай Арсентьевич? — спросил он глухо.

И я понял: сейчас решается нечто важное. Домовой выбирает, довериться мне или продолжить молчать. И от этого выбора может зависеть очень многое…

Глава 10 Разговоры по душам

Таким домового я ещё не видел, и это оказалось куда более тревожным, чем могло показаться на первый взгляд. Никифор всегда был собранным, уверенным, порой ворчливым, но в этом его поведении всегда ощущались сила и порядок. Теперь же в его движениях, в том, как он на мгновение замер, словно потеряв нить собственных мыслей, проступила растерянность, чуждая ему и потому особенно заметная.

Эту реакцию домового казалось, почувствовал даже дом. Словно между ними существовала невидимая, но прочная связь, которую не разорвать ни временем, ни расстоянием. Печная труба глухо загудела, будто в ней проснулся ветер, хотя снаружи стояла тихая, почти безветренная погода. Окно жалобно застонало, рама дрогнула и с сухим, неприятным хрустом распахнулась, впуская в комнату резкий поток прохладного воздуха.

Я невольно вздрогнул. Всё это произошло слишком быстро и слишком согласованно, чтобы списать на случайность.

Никифор нахмурился. На этот раз уже по-настоящему, без привычной напускной строгости. Он резко тряхнул головой, словно отгоняя от себя ненужные мысли, и коротким, почти нетерпеливым взмахом руки заставил створку захлопнуться. Рама послушно встала на место, стекло тихо звякнуло, и в комнате вновь воцарилась привычная тишина, но уже не такая спокойная, как прежде.

Домовой на секунду задержался у окна, словно проверяя, всё ли в порядке, а затем, будто решив, что достаточно проявил слабость, вернулся к печи.

Он поднял крышку котелка и деловито заглянул внутрь, возвращая себе вид хозяина, для которого нет ничего важнее порядка в доме. Движения его снова стали точными и уверенными, но я уже знал, что видел то, что он предпочёл бы скрыть.

— Дела у меня, князь, — буркнул Никифор, не оборачиваясь и делая вид, что полностью поглощён содержимым котелка. — Шли бы вы по своим и мне не мешали. А то, не ровен час, еда подгорит. А у меня такого уже почитай лет сто не бывало.

Он произнёс это с такой обидой, будто сама возможность подобного была личным оскорблением, нанесённым ему безо всякой причины.

Я, не торопясь уходить, опёрся плечом о буфет и сложил на груди руки, давая понять, что на этот раз отступать не намерен. Поза вышла вполне мирной, но упрямство в ней читалось без труда, и, судя по тому, как домовой едва заметно повёл плечом, он это понял.

Никифор бросил на меня короткий, испытующий взгляд, в котором мелькнуло недовольство.

— Или вы решили помочь мне? — буркнул он, будто заранее не веря в положительный ответ.

— Могу, — с готовностью отозвался я.

Я даже чуть оттолкнулся от буфета, словно собирался перейти от слов к делу.

— Может, картошку почистить надо? — предложил я, оглядывая кухню, — или нашинковать ее.

И, не дожидаясь разрешения, принялся закатывать рукава рубашки с тем самым видом, с каким человек берётся за работу, к которой не имеет ни малейшего отношения, но искренне уверен, что справится.

Никифор медленно повернулся ко мне. И на лице его отразилось не просто удивление. Это было настоящее, неподдельное потрясение.

Он уставился на меня так, словно я только что предложил не помощь на кухне, а нечто куда более разрушительное для привычного уклада его жизни.

В его взгляде отчётливо проступило священное негодование, смешанное с ужасом перед возможными последствиями. Будто он уже представлял, как я, не имея ни малейшего представления о порядке, переворачиваю всё вверх дном, нарушаю выверенную систему и, чего доброго, действительно довожу дело до того самого подгоревшего блюда, о котором он только что говорил с таким негодованием. И, судя по выражению его лица, подобного он допустить не мог.

— Шинкуют капусту, — воскликнул Никифор с таким видом, будто только что поймал меня на вопиющем нарушении основ мироздания.

Я выдержал паузу и с самым невинным выражением лица уточнил:

— А картошку нет?

— Нарезают её, — буркнул он и, словно предвидя развитие событий, тут же потянулся к столу, взял нож и без лишних церемоний спрятал его в ящик.

Сделал он это быстро и решительно, будто убирал из моего поля зрения не кухонную утварь, а потенциальную угрозу.

— И вам лучше её не трогать, — добавил он уже с явной настороженностью.

Я чуть приподнял бровь.

— Это ещё почему?

Никифор посмотрел на меня так, словно сам удивлялся, как я не понимаю столь простых вещей.

— Не хватало ещё, чтобы вы порезались, — мрачно заявил он.

Он на секунду замолчал, а затем, будто развивая мысль до логического конца, добавил:

— Как я потом объясню Морозову, что сам князь тут кухарить удумал? На моей территории?

Он сделал акцент на последних словах, словно напоминая, кто в этом доме отвечает за порядок.

Я не удержался и едва заметно улыбнулся.

— Неужто ты думаешь, что не сдюжу? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало откровенное веселье.

Никифор отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Думаю, что не хочу этого проверять, — ответил он с категоричностью, которая не оставляла места для споров.

Он повернулся ко мне, внимательно всматриваясь, и в его взгляде мелькнула обреченность.

— Вы ведь не отстанете, Николай Арсентьевич?

Я чуть склонил голову, не скрывая улыбки. Потому что ответ был очевиден нам обоим.

— Так и есть, — кивнул я, не скрывая спокойной уверенности. — Ещё и Победовича сюда приведу. Будем вместе с ним…

Я не договорил. Потому что Никифор возмутился так искренне и резко, что продолжать стало попросту неуместно.

— Оставьте этого болезного в покое, — отрезал он, всплеснув руками.

И, словно этого было недостаточно, неожиданно осенил себя каким-то мудрёным знаком. Движение вышло быстрым, привычным, и на мгновение мне показалось, что я уже видел нечто подобное — у Феоктиста, когда тот с особым усердием поминал Всевышнего. От этого сравнения стало даже немного неловко, но я не подал виду.

Домовой тем временем нахмурился. Я выпрямился, отбросив прежнюю лёгкость.

— Мне правда надо знать, над чем работал старый князь, — сказал я уже серьёзнее.

Я развёл руки в стороны, не столько в жесте оправдания, сколько показывая, что не пытаюсь ни хитрить, ни обходить стороной то, что меня волнует.

Никифор насупился и поджал губы.

— Зачем оно вам надо? Старый князь вечно в облаках витал, — продолжил он, отводя взгляд в сторону, будто вспоминая что-то своё. — Всё думал о том, как сделать здесь жизнь лучше.

Он произнёс это со странной смесью уважения и лёгкого раздражения, которая появляется, когда вспоминаешь о человеке, к которому не можешь относиться равнодушно.

Я молча слушал. Потому что в этих словах было больше, чем просто воспоминание. В них звучало предупреждение. И, возможно, сомнение в том, что я смогу пойти дальше, чем тот, кто был до меня.

— И что ему мешало? — с самым невинным видом осведомился я.

Я ожидал привычной реакции: фырканья, недовольства, может быть, даже очередной ворчливой тирады о том, как люди вечно лезут туда, где им не место. Но Никифор повёл себя иначе. Он словно сразу сдался.

Плечи его опустились, взгляд потускнел, и без лишних слов он вернулся к окну. Рама скрипнула, когда он распахнул её настежь, впуская в комнату стылый воздух. Холод тут же коснулся кожи, пробежал по полу, зашевелил лёгкие занавески.

Я не торопил собеседника. Стоял на месте и ждал, понимая, что если он не захочет говорить, то никакими вопросами его не заставить. Домовые упрямы и каждое слово для них имеет вес, который не принято растрачивать попусту.

Потому я просто ждал. И, в конце концов, он заговорил.

— Он успел многое, — раздался глухой голос Никифора.

Он не обернулся. Смотрел куда-то в окно, будто там, за стеклом, находились ответы, которых он сам до конца не понимал.

— Поначалу, как и вы, княже, он поднимал княжество, - продолжил он.

В словах ощущалась память о том времени, когда всё ещё казалось возможным.

— Скидывал с постов наглых хапуг, — продолжил он. — Занимался ремонтом дорог, внедрял всякие реформы…

Последнее слово он произнёс с явным неудовольствием, поморщив нос, будто даже сейчас не был до конца согласен с тем, что это вообще стоило делать.

Я чуть усмехнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Никифор тем временем замолчал на секунду, словно собираясь с мыслями, и затем добавил уже тише:

— Но каждый раз, когда он делал что-то полезное…

Он не договорил сразу. Словно сам не хотел произносить то, что следовало дальше.

— …случалось что-то дурное.

Он сказал это почти шёпотом. И в этом шёпоте было больше тревоги, чем в любых громких словах. Я невольно нахмурился. Потому что в наших краях подобные совпадения редко бывали случайными.

— О чём речь? — насторожился я, чувствуя, как в голосе домового появляется та тяжесть, которую он обычно старался не показывать.

Никифор не ответил сразу. Он провёл ладонью по лицу, будто собирался с мыслями, и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

— За всё надо платить…

Слова прозвучали так, словно он произнёс их не в первый раз и не для меня, а для себя, вспоминая то, что уже давно не давало ему покоя. Затем он повернул ко мне голову, и голос его стал громче, твёрже, будто он решился наконец сказать всё до конца:

— После каждой победы старый князь получал удар от судьбы.

Я нахмурился, но не перебил.

— Это могло быть что угодно, — продолжил Никифор, глядя на меня внимательно. — То руку повредит.

Он усмехнулся криво, без радости.

— Причём не на скачке каком, а на ровной дорожке где и споткнуться-то негде.

Он чуть отвёл взгляд, вспоминая.

— То на болоте заплутает и двое суток выбраться не может. Хотя вышел всего-то на полчаса воздухом подышать.

Я невольно сжал пальцы. Картина выходила слишком нелепой, чтобы быть случайной.

— Разве такое бывает? — тихо уточнил я.

Никифор кивнул.

— Такое было.

Он потер лоб, будто прогоняя тяжёлые воспоминания. Казалось, что каждое слово давалось ему с усилием:

— Помню, как он однажды решил проверить дорогу к северной переправе. Только-только там всё в порядок привели, мост укрепили, настил заменили. Он сам поехал посмотреть, без дружины, без лишнего шума.

Никифор на мгновение замолчал.

— И пропал.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Лошадь привели на третий день, — пояснил он. — Седло пустое, поводья порваны. А самого князя искали всем миром.

Он вздохнул.

— Нашли его у старого оврага, в стороне от дороги. Повредил ногу, да так, что ходить потом долго не мог. И ведь место это он знал, как свои пять пальцев. И леший не смог его отыскать. Словно и ему глаза кто-то прикрыл.

Я молчал. Потому что возразить было нечего.

— И так каждый раз, — продолжил домовой, чуть понизив голос. — Стоит ему что-то наладить, кому-то помочь, порядок навести — жди беды.

Он посмотрел в окно, где утренний свет уже стал мягче, но от этого не теплее.

— Порой ваш предшественник по полгода не мог разгрести свои проблемы, чтобы снова заняться делами княжества.

Он тяжело выдохнул.

— Чего стоила болезнь его супружницы…

На этом он замолчал. В этой паузе было столько невысказанного, что я даже не сразу решился задавать следующий вопрос. Потому что уже понимал — ответ мне вряд ли понравится.

Старик горько вздохнул и медленно покачал головой, словно от этого движения воспоминания могли стать менее тяжёлыми, но, судя по тому, как он сжал губы, легче ему не стало.

— Что с ней было? — не сумел сдержать я своего болезненного любопытства, хотя уже чувствовал, что ответ не принесёт облегчения.

Никифор помолчал, глядя куда-то мимо меня, и только потом заговорил, не сразу, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины памяти.

— Занемогла она, — произнёс он тихо. — Как говорили целители — от тоски.

Он усмехнулся безрадостно и покачал головой, явно не принимая такого объяснения.

— Вот только не была она малохольной, — добавил он уже твёрже. — Княгиня всегда поддерживала супруга, помогала ему во всём и ратовала за судьбу наших земель.

Голос его стал мягче, будто он на мгновение снова увидел женщину перед собой.

— С ней в этом доме было светло и радостно, — продолжил он, и в этих словах прозвучала простая, искренняя теплота. — Она умела так улыбнуться, что даже самые угрюмые из нас начинали думать, что всё ещё можно исправить.

Он замолчал на секунду.

— Но в какой-то момент… — добавил он, и фраза оборвалась, словно дальше начиналось то, что не хотелось произносить вслух.

Я нахмурился.

— Она впала в депрессию? — осторожно предположил я, подбирая слово, которое казалось наиболее подходящим.

Никифор тут же насупился.

— Я в ваших этих современных словах не разбираюсь, — буркнул он с лёгким раздражением. — Тоска её накрыла чёрная.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то тревожное, почти суеверное.

— Так в народе называют эту хворобу, — добавил он.

Я задумался на мгновение. Слишком уж знакомо это звучало.

— Прямо как потом самого старого князя? — уточнил я, не отводя взгляда.

Никифор вздрогнул едва заметно. И не ответил сразу.

Он снова отвернулся к окну, словно там, за стеклом, было проще спрятаться от этого вопроса, чем здесь, в тёплой кухне, где каждое слово оставалось между нами. И в этом молчании я понял, что попал ближе к истине, чем он хотел бы признавать.

— Навроде, — не стал спорить Никифор, но в голосе его прозвучала осторожность, с которой говорят о вещах, до конца не понятых и потому особенно тревожных. — Только у неё всё было хуже.

Он тяжело вздохнул, будто вновь проживал те дни.

— Болезнь супружницы здорово на князе отразилась, — продолжил он уже тише. — Он тогда ни о чём другом думать не мог, всё подле неё сидел.

Я представил это: человека, привыкшего держать в руках целое княжество, вдруг лишённого возможности что-либо исправить.

— Дела откладывал, встречи отменял, — добавил домовой, словно читая мои мысли. — И не потому, что не хотел, а потому, что не мог.

Он провёл ладонью по подоконнику, медленно, задумчиво.

— А когда её не стало…

Никифор замолчал. И в этой паузе было больше, чем в любых словах.

— Князь посмурнел, почернел, — наконец продолжил он. — Часто стал молчать и ни на кого не глядеть.

Домовой покачал головой.

— Сидел часами в кабинете или на веранде, будто ждал чего-то, что уже не вернётся.

Он на секунду прикрыл глаза, словно отгоняя тяжёлое воспоминание.

— Мне боязно было, что он умом тронется, — признался он тихо. — Потому как тоска эта, она ведь не отпускает просто так.

Я слушал, не перебивая. Потому что в этих словах чувствовалась не просто память, а пережитый страх.

— Он однажды собрался уезжать, — добавил Никифор после короткой паузы.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Вещи приказал собрать, бумаги принялся в порядок приводить. Велел сжечь все, что посчитал лишним, — продолжил домовой, не глядя на меня. — Сказал, что не может больше здесь оставаться.

Он усмехнулся криво.

— Мол, всё здесь напоминает, - Никифор перевёл взгляд на меня. — И знаете, княже, он ведь мог уехать.

Он произнёс это спокойно, но в голосе его чувствовалась тяжесть.

— Никто бы его не удержал.

Я нахмурился.

— И что его остановило?

Домовой чуть помедлил, а затем ответил без всякой важности, словно говорил о чём-то обыденном:

— Я.

Он пожал плечами.

— Пришёл к нему ночью, когда он уже всё решил.

В голосе его не было ни гордости, ни желания приукрасить случившееся.

— Сел рядом и сказал, чтобы он взял себя в руки, — продолжил он. — Что не для того он столько сделал, чтобы всё бросить.

Он на мгновение замолчал, а потом добавил чуть тише:

— Сказал, что если он уйдёт, то дом опустеет. Не стены, а именно дом.

Я невольно задержал дыхание.

— Он долго молчал, — сказал Никифор. — А потом остался.

Он выпрямился, словно сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний.

— Пришёл в себя, — добавил он уже ровнее. — Хотя больше никогда не был прежним.

Я кивнул. Потому что понимал — такие вещи не проходят бесследно. Они просто становятся частью человека. И иногда именно они удерживают его на месте, когда всё остальное уже потеряло смысл.

Никифор замолчал. Тишина на этот раз вышла иной, не просто задумчивой, а тяжёлой, словно в ней оставалось что-то недосказанное, что он не сразу решался выпустить наружу. Он стоял у окна и смотрел в одну точку, не замечая ни меня, ни комнаты, будто перед глазами у него было совсем другое время.

— А может… — начал он глухо, почти неразличимо, и голос его прозвучал так, словно он говорил не со мной, а с собой, — может, лучше бы он тогда уехал.

Я не перебивал.

— Быть может, и жив бы сейчас был, — добавил домовой, и в этих словах не было ни уверенности, ни попытки убедить, только тихая, упрямая тоска, с которой не спорят.

Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирая с него что-то невидимое, и тяжело выдохнул.

— Я ведь его удержал, — продолжил он с тоской. — Сказал, чтобы остался. Чтобы не бросал дом… землю…

Он запнулся, будто слова застряли в горле.

— А может, не имел права, — добавил он почти шёпотом.

В этот момент он показался мне не тем самым строгим и ворчливым хранителем дома, каким я привык его видеть, а просто старым, уставшим существом, которое однажды приняло решение и до сих пор не знает, было ли оно правильным.

Я шагнул было ближе, но остановился.

Никифор тем временем выпрямился, тряхнул головой, будто отгоняя лишние мысли, и наконец посмотрел на меня.

— Хотя… — сказал он уже иначе, мягче. — Если бы старый князь сам того не желал, никто бы его не удержал.

В голосе его появилась теплота. Не показная, а тихая и живая, как воспоминание, к которому возвращаются не раз и не два.

— Он не из тех был, кого можно заставить, — продолжил домовой, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Упрямый был… да и добрый.

Он на мгновение улыбнулся, словно увидел перед собой того самого человека — живого, уверенного, со своей тяжестью и своей силой.

— Остался он не потому, что я его уговорил, — добавил Никифор. — А потому что сам так решил.

Он отвёл взгляд, но теперь уже не прятался от воспоминаний, а будто бережно держал их.

— И правильно сделал, — тихо произнёс он. — Иначе это уже был бы не он.

В этих словах звучала та самая простая правда, с которой не спорят, потому что она не требует доказательств. И в этой правде было куда больше света, чем в его прежней тоске.

— После этих испытаний он снова занимался делами? — спросил я.

Никифор печально кивнул:

— Конечно. Чего у вашей породы не отнять, так это упрямства.

Он покосился на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто почти укоризненное.

— Вы тоже такой, — добавил он. — Упёртый.

Я пожал плечами, принимая это без споров.

— Что выросло — то выросло, — ответил я с лёгкой усмешкой, не пытаясь ни оправдаться, ни возразить.

Никифор поджал губы. Он отвернулся от меня и снова уставился куда-то поверх верхушек деревьев, будто там, вдали, было проще собрать мысли и не смотреть в лицо тому, что его тревожило.

— Вот этого я и опасаюсь, — произнёс он после короткой паузы.

Голос его стал тише, но от этого не менее серьёзным.

— Мне ужасно не хочется, чтобы и вы попали под это колесо.

Я молчал. Потому что впервые за всё время разговора в его тоне прозвучало не ворчание, не привычная строгость и даже не воспоминание, а самая настоящая забота. И от этого стало немного не по себе. Потому что забота Никифора стоила дорого.

— Чего ты опасаешься? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без нажима, хотя в груди уже зародилось то самое неприятное чувство, которое появляется, когда ответ заранее кажется тяжёлым.

Никифор не сразу повернулся ко мне. Он ещё несколько мгновений смотрел в сторону леса, будто там, за верхушками деревьев, пряталось всё то, о чём он собирался говорить, и только потом заговорил.

— Старый князь на моих глазах угасал, — произнёс он, и голос его дрогнул, едва заметно, но от этого не менее ощутимо.

Он вздохнул, тяжело и протяжно, словно с этим выдохом выходила из него часть той давней боли, которую он так и не смог отпустить.

— Постепенно, не сразу, — продолжил он, — но он стал осторожнее.

Домовой чуть повернул голову, и я увидел, как в его взгляде мелькнула тьма.

— Перестал смело бросаться делать задуманное, — добавил он, и в этих словах прозвучала не только констатация, но и сожаление о том, что было утрачено. — Принялся всё перепроверять и сомневаться.

Он невольно усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной.

— Иногда менял решения, — сказал он, — чтобы потом вернуться к первоначальному.

Никифор покачал головой.

— Он стал неуверенным в себе.

Я нахмурился.

— Из-за болезни? — спросил я, вспоминая его слова о княгине и той чёрной тоске, которая коснулась их обоих.

Домовой тут же покачал головой.

— Из-за опыта, — поправил он меня.

Он произнёс это слово с таким выражением, будто сам не любил его за то, что за ним стояло.

— Уж больно горьким был у него этот самый опыт, — добавил он тише.

Он снова отвернулся к окну, но на этот раз не прятался, а словно искал там подтверждение своим словам.

— Князь потерял много всего в Северске, — продолжил он медленно. — Не только людей…

Он не стал перечислять. И, возможно, это было к лучшему.

— Но продолжал любить этот край всей душой, — закончил он.

В голосе его прозвучала тихая, упрямая уверенность. Та самая, которая не нуждается в доказательствах. Я молча кивнул. Потому что понимал — именно в этом и заключалась главная беда: иногда любовь к месту удерживает человека там, где разум давно советует уйти. И именно эта любовь не даёт ему отступить, даже когда цена становится слишком высокой.

Глава 11 Скрытые тайны

— А что в итоге заставило его снова взяться за дела княжества? — спросил я, внимательно наблюдая за домовым.

Никифор задумался. Провёл ладонью по отполированному подоконнику, словно смахивая с него несуществующие пылинки. Свет из окна падал на него, выхватывая из полумрака глубокие морщины и усталые, словно запавшие глаза.

— Время, — произнес он после паузы. — Время и понимание, что если не он, то кто?

Домовой повернулся ко мне, и в его мелькнула та самая старая боль, которую Никифор даже не пытался скрыть.

— Знаете, Николай Арсентьевич, — продолжил он тише, — старый князь однажды сказал мне, что не может простить себе одного. Того, что из-за его слабости люди страдали. Пока он горевал и замыкался в себе, княжество приходило в упадок. И это точило его изнутри сильнее любой болезни. Вот тогда ваш предшественник и решил, что пора снова браться за дело.

— И что из этого вышло? — спросил я, хотя уже догадывался, каким будет ответ.

Никифор вздрогнул и отвернулся. Плечи его напряглись, и на мгновение мне показалось, что он сейчас развернётся и уйдёт, так не ответив. Но он остался стоять у окна.

— Ничего не вышло, — глухо произнёс собеседник. — Ничего он не успел.

В этих словах была такая тоска, что у меня что-то сжалось в груди. В комнате повисла напряженная тишина. Но я чувствовал: сегодня Никифор поделился со мной тем, что долгое время держал в себе. И не рассказывал этого никому.

— Так ты знаешь, где хранятся старые проекты? — мягко уточнил я.

— Вы уверены, что хотите это знать? — спросил он хрипло. — Прокляты они все. Не будет от них счастья ни вам, ни княжеству.

— Уверен, — ответил я твёрдо. — А даже если и прокляты, их можно снять.

Домовой вздохнул, словно принимая неизбежное:

— Тогда пойдёмте, — сказал он.

Собеседник направился к выходу из кухни, и я пошел следом, чувствуя, как в груди растекается интересное чувство. Предвкушение, которое смешивалось с тревогой. Что бы Никифор ни собирался мне показать, это было нечто серьезное. Настолько, что даже домовой, видевший за свою долгую жизнь всякое, откровенно побаивался этого.

Мы прошли по коридору. Никифор молчал всю дорогу, только изредка оглядываясь на меня, как бы проверяя, не передумал ли я. Но я продолжал идти за ним, не сбавляя шаг. Наконец, мы вышли в гостиную, домовой подошел к стеллажу. На мгновение остановился, рассматривая расставленные на полках вещи:

— Заботишься о них, заботишься, — пробурчал он. — Предупреждаешь, что не к добру это все, а им как об гуся горох.

Услышав эту фразу, я не удержался от улыбки:

— Как с гуся вода, — поправил я Никифора. — А об стенку горох.

— Смысл не меняется, — строго ответил домовой. — Да где оно… а, вот.

Никифор дотронулся до какой-то статуэтки, и стеллаж плавно отъехал в сторону, открывая темный провал, из которого потянуло холодом.

— Не знал, что у нас в доме есть тайная комната, — пробормотал я, глядя в темноту проема.

— В доме есть много чего, о чем не знает даже ваш воевода, — ответил домовой и шагнул внутрь. — И вещи, которые туда упрятали, хранятся там не просто так.

Я последовал за провожатым.

За стеллажом обнаружился узкий, освещённый тусклым светом коридор. От стен тянуло холодом, от которого я невольно поежился. И даже воздух здесь, казалось, был другим: спёртым и тяжелым.

Через десяток шагов мы вошли в маленькую комнату без окон, посреди которой стоял массивный стол, а вдоль стен расположились заставленные папками и коробками металлические стеллажи.

— Вот, — просто сказал Никифор, останавливаясь на пороге. — То, что вы искали.

Я шагнул в помещение и сразу ощутил, что кожу начало покалывать, будто воздух здесь был наэлектризован. Подошёл к одному из стеллажей, принялся рассматривать корешки. Все папки были тщательно подписаны, пронумерованы, систематизированы.

— Часть документов сюда еще старый князь принес, — послышался от входа голос домового. — Но то, что в коробках свалено, я уже после смерти сюда снес. От греха подальше.

Я вынул одну из папок, открыл ее и принялся читать. Это был проект восстановления трудовых центров княжества. В крупных поселках предлагалось открыть предприятия, которые дадут рабочие места, а также сделать налоговые льготы, чтобы привлечь мастеровых и промышленников. Но всему помешали пожары в окрестных поселках.

В следующей папке был проект строительства моста через реку. Он был начат весной и заморожен этим же летом, после обрушения берега и гибели двух рабочих.

— Интересные совпадения, — пробормотал я.

— В Северске совпадения бывают редко, — буркнул домовой. — Да еще в таких количествах.

Никифор кивнул в сторону заставленных папками стеллажей.

— Но если бы князь остановился, княжество пришло бы в упадок, — ответил я и провёл пальцами по шероховатым картонным корешкам. Уточнил:

— А те проекты, которые я нашёл в кабинете?

— Это те, что он приготовил перед смертью. Надеялся, что если будет продуманнее, то получится обмануть судьбу.

Я взял из одного папок наугад, открыл ее. Внутри был детальный план реконструкции больниц дальних деревень. Внизу от руки стояла приписка «отложить до лучших времен».

Закрыл крышку, поставил ее обратно. Повернулся к домовому, который так и не переступил порог комнаты. Уточнил:

— Почему ты раньше не сказал мне про эти проекты?

— Надеялся, что теперь будет по-другому, — вздохнул тот. — Только вы такой же, как он. С самого начала развили бурную деятельность.

Домовой вздохнул и покачал головой:

— Видимо, правы были старшие. Все предопределено.

— Мы сами куем свою судьбу, — возразил я. — Мне удалось открыть порт, и пока ничего не произошло. И эти проекты тоже можно будет воплотить в жизнь.

— Упрямый вы, — пробормотал домовой.

Немного помолчал, а затем добавил:

— Хотя может быть, у вас все и выйдет. У вас есть Морозов, Вера, сестра ваша. Лешие и даже Илья. А у старого князя были только я. Не хотел он никого втягивать в эти дела. Словно боялся, что с теми, кто будет замешан, беда произойдет.

Домовой окинул взглядом помещение:

— Работы тут много. На годы вперед.

Я усмехнулся.

— Значит, будет чем заняться. Помоги мне перенести всё это в кабинет. Я хочу изучить эти наработки в более… комфортной обстановке.

Домовой нахмурился, покачал головой:

— Только сами потом не жалуйтесь на результаты этих изучений, — проворчал он и шагнул в комнату.

— Не буду, — пообещал я.

Никифор вздохнул, поднял перед собой ладонь. И стоявшие на стеллажах коробки дрогнули.

Я невольно отступил на шаг, наблюдая за тем, как папки и коробки, подчиняясь невидимой силе, выстроились аккуратными рядами и поплыли к дверному проёму, будто вереница призрачных носильщиков тащила груз наверх. Зрелище было завораживающим и жутковатым одновременно.

— Впечатляет, — не удержался я от комментария.

— Это ещё что, — фыркнул в ответ Никифор. — Вот с мебелью такой трюк провернуть сложно. Или с набитыми всяким полезным барахлом сундуками. Там действительно сноровка нужна. А тут маленькие коробки.

Мы вышли из тайной комнаты и направились к кабинету. Дом, казалось, тоже отреагировал на происходящее. Половицы поскрипывали чуть громче обычного, где-то наверху громко хлопнула дверь, хотя сквозняка не было.

— Что-то с домом? — уточнил я, осматриваясь по сторонам.

— Он не особенно этому рад, — не оборачиваясь, коротко ответил идущий впереди Никифор.

Я нахмурился.

— Почему?

Домовой помедлил с ответом. Мы вошли в кабинет. Мой провожатый махнул рукой, и парящие коробки послушно начали занимать свои места. И я с удивлением отметил, что документы сами выстраивались, сохраняя какую-то систематизацию.

— Эти бумаги… — начал домовой, подбирая слова, — связаны с болью, которую испытывал ваш предшественник. Эмоции словно впитались в стены. Вот особняку и больно от того, что вы откопали давно похороненное и теперь хотите воскресить. Как-то чудище, которое один ученый электричеством оживил.

Я промолчал, понимая, что это эмоции не особняка, а его смотрителя, который боялся, что история повторится, и я пойду дорогой старого князя к такому же финалу. Просто не хотел этого говорить.

— Ладно, пойду я, — произнес Никифор. — Обед сам себя не приготовит.

С этими словами он развернулся и направился к выходу из кабинета, оставив меня одного.

Я подошёл к окну, оперся ладонями на подоконник, чувствуя под пальцами теплое от солнца полированное дерево, и взглянул в сад.

Солнце уже поднялось высоко, заливая всё вокруг ярким, почти белым светом, от которого хотелось прищуриться. Деревья бросали короткие тени на ухоженные дорожки. Птицы щебетали в кронах, перелетая с ветки на ветку. Порывы легкого ветра колыхали листву.

Развернулся, прошел вдоль выстроившихся коробок с папками. В каждой из них был проект, который мог бы изменить жизнь людей к лучшему. И трагедия, которая прервала это благое намерение.

Взял одну из коробок. В носу засвербило от пыли, и я с трудом сдержался, чтобы не чихнуть. Поставил ее на стол и сел в кресло. Вытащил стопку папок и принялся перебирать их. И чем больше я вникал в запланированные князем изменения, тем яснее понимал, почему все объекты города находились в запущенном состоянии. Потому что каждый раз после начала реализации случалось что-то страшное.

Я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.

— Ну, получилось же с портом, — пробормотал я. — И ничего не произошло. Вроде. Может быть, это был рок старого князя?

От этой мысли на душе стало немного легче. И тревога слегка отступила, хотя и не исчезла совсем.

— О чем вы, Николай Арсентьевич? — послышалось от двери.

От голоса секретаря, который разнесся в тишине кабинета, я вздрогнул и перевел взгляд на стоявшую в дверях девушку.

— Об этом.

Обвел рукой коробки. И Вера удивленно подняла бровь:

— Откуда это все появилось? — уточнила она, осматривая скопившееся в кабинете.

— Никифор подсказал, где искать архив моего предшественника, — ответил я. — Но проектов там оказалось чуть больше, чем мы думали.

— Это мягко сказано, — протянула девушка, осматривая коробки. Нахмурилась, и ее взгляд снова стал сосредоточенным.

— Вам помочь перебрать их? — уточнила она, и я кивнул:

— Был бы вам очень признателен.

— Бросьте, Николай Арсентьевич, — махнула рукой Вера. — Мне и самой интересно. Судя по всему, князь планировал много всего.

— Очень много, — подтвердил я, вынимая из коробки одну из папок, ощущая под пальцами шероховатость старого, потёртого картона.

Вера подошла поближе, и я уловил легкий аромат ее духов. Мне вдруг подумалось, что дом пропитался этим парфюмом, который казался почти родным. Соколова взяла одну из папок со стола, открыла ее и начала листать документы. Я наблюдал за тем, как постепенно менялось выражение моего лица: брови чуть приподнялись, губы сжались в тонкую линию. Потом глаза расширились от удивления, и она невольно придвинулась поближе к окну, чтобы лучше видеть мелкий почерк:

— Ведь всё здесь продумано до мелочей, — не отрываясь от своего занятия, едва слышно пробормотала она. — Если все эти проекты проработаны также, князь потратил на это много времени.

Она положила папку на стол и задумчиво произнесла:

— Странно, что он не реализовал это. Все ведь уже готово к исполнению.

Я пожал плечами, стараясь сделать это как можно более безразлично. Мне пока не хотелось посвящать Веру в странную закономерность между проектами и несчастными случаями.

— Может быть, не смог согласовать их с Советом. Или на это, как всегда, не хватило денег в казне.

Вера недоверчиво качнула головой, а потом повернулась ко мне:

— С чего начём? — деловито уточнила, явно прикидывая в уме план работы.

— Нужно разобрать всё по категориям, — предложил я, указывая на коробки. — Так будет проще понять масштаб.

— Разумно, — согласилась секретарь, и мы принялись за работу.

За окном щебетали птицы, ветер изредка покачивал занавески, донося снаружи аромат цветущего сада. Но внутри кабинета все равно пахло пылью и старой бумагой. Пылинки плясали в воздухе, отсвечивая в солнечных лучах. На столе же образовались аккуратные стопки, которые постоянно росли. И чем больше мы разбирали, тем яснее становилось: мой руководитель хотел полностью изменить Северск. Сделать его лучше, современнее, богаче. Превратить свою вотчину в образцовое княжество. Но не для того, чтобы кому-то что-то доказать, а чтобы народу жилось легче.

— Жаль, что он не успел все это реализовать, — словно прочитав мои мысли, произнесла секретарь.

— Теперь эти проекты могу довести до ума я. И воплотить их в жизнь.

Вера подняла на меня взгляд и неуверенно улыбнулась:

— Думаю, старый князь был бы рад, — сказала она тихо. — Знать, что его труд не пропал даром.

Я только кивнул, и мы продолжили работу.

Все было разобрано через несколько часов Вера отставила в сторону последнюю пустую коробку, взглянула на стол, на котором высились стопки папок:

— Впечатляет, — произнесла она.

Она устало провела ладонью по лицу, оставив на щеке тонкую полоску пыли, и откинула прядь волос, выбившуюся из аккуратной причёски, и теперь липнущую ко лбу.

— Ещё бы, — признался я и взглянул на часы. — А сейчас пора на обед. Никифор наверняка уже накрыл на стол и будет ворчать, если мы опоздаем.

— Но… — запротестовала было девушка, глядя на документы. И в ее взгляде я заметил жадное любопытство исследователя, который, наконец, нашел новую отрасль, которую предстоит изучить.

— Займемся проверкой всего этого после обеда, — заверил ее я.

Вера помолчала несколько мгновений. Затем с явной неохотой кивнула:

— Хорошо. Идемте.

Мы вышли в коридор и закрыли за собой дверь кабинета. Из столовой уже и правда слышался голос Марины, которая что-то с интересом рассказывала.

У дверей мы почти столкнулись с Никифором, который выходил из столовой. Заметив нас, домовой остановился, посмотрел на секретаря, и перевел на меня полный упрека взгляд. Но комментировать не стал. Вместо этого с усталой улыбкой произнес:

— Вы вовремя. Стол уже накрыт, я как раз шел вас звать. Прошу.

Он жестом пригласил нас войти. Мы переглянулись. Вера едва заметно улыбнулась, и я почувствовал, как от этого в груди чаще забилось сердце. И мы шагнули в столовую.

Стол и правда уже был накрыт. В центре высилась большая супница, из которой поднимался легкий парок с запахами мяса и трав. Рядом расположилась корзинка со свежеиспечённым хлебом и масленка с аккуратно нарезанными кусочками сливочного масла.

За столом уже собрались почти все. Не хватало только Морозова и Губова.

— А где Владимир Васильевич? — уточнил я, занимая свое место.

— Повез в город нашего столичного гостя, будь он неладен, — буркнул домовой, и в его голосе послышалось плохо скрытое раздражение.

— Сам? — удивился я.

— У Победовича какое-то срочное дело нашлось. Такое, что аж до обеда обождать не мог. Вот и уговорил воеводу его отвезти.

Боковым зрением я заметил, как Марина бросила на меня лукавый взгляд, и довольно улыбнулся:

— Вот что делает с людьми любовь, — пробормотал я.

Сестра фыркнула, прикрывая рот за салфеткой. Дроздов смущенно покашлял. Даже Вера едва заметно улыбнулась.

— Любовь не любовь, а то что обед пропустил сам виноват, — ответил Никифор, расставляя тарелки с налитым супом. — Вот и пусть питается в городе поганью всякой. Я слышал, там на каждом углу странные ларьки, где булки с мясом собирают и подают. Такая бездушная еда ему как раз под стать. А здесь все готовилось с любовью. Вы только попробуйте. Ешьте, пока горячее.

Домовой поставил передо мной тарелку, от которой исходил изумительный аромат. Я кивнул в знак благодарности, взял ложку и принялся за суп.

Глава 12 Важные беседы

Гаврила время от времени поглядывал в окно, словно ждал условленного знака или привычного силуэта. Делал он это осторожно, без лишней суеты, но взгляд его всякий раз задерживался чуть дольше, чем требовалось. И мне невольно подумалось, что выискивал глазами он именно Ладу. Уж больно характерным казалось это ожидание. Тихое, упрямое, почти мальчишеское.

Наш новый лесничий, похоже, увлекся дружинницей всерьез и без оглядки на здравый смысл. Каждые утро и вечер он отправлялся на тренировку с такой решимостью, будто собирался не просто подтянуть форму, а лично выиграть войну с собственной неловкостью. И кто знает, что в этом было главным — желание соответствовать должности или стремление произвести впечатление на двоедушницу. Впрочем, одно другому вовсе не мешало. Наоборот, иногда именно сердечные дела лучше всяких приказов заставляют человека вставать пораньше, работать усерднее и держать спину ровно, даже когда ноги уже откровенно просят пощады.

Но, что примечательно, выглядел он вовсе не измученным и не подавленным. Ни тяжёлых вздохов, ни мрачных складок у глаз, ни особенного выражения лица, какое бывает у человека, который переоценил свои силы и теперь с тоской расплачивается за собственное усердие. Напротив, в походке его появилась уверенность, а в глазах спокойная собранность. Словно он нашёл для себя цель, которая стоила и ранних подъёмов, и синяков, и насмешек со стороны более опытных дружинников. А это, как ни крути, уже половина успеха.

Поэтому я не видел причин затевать со столичным гостем серьёзный разговор или, упаси Высший, читать ему наставления о благоразумии и служебной дисциплине. В жизни и без того хватает людей, готовых объяснить, как надо жить правильно. И редко находится тот, кто просто даёт человеку возможность самому набить пару шишек и сделать выводы без лишнего шума. Тем более, что даже Морозов, который обычно замечал всё и всех, на этот раз предпочёл не вмешиваться. А уж если воевода молчит и наблюдает со стороны, значит ситуация, по его разумению, находится в пределах допустимого и не требует срочного спасения. И, признаться честно, его спокойствие действовало на меня куда убедительнее любых слов.

— Как вы устроились, Гаврила Платонович? — внезапно спросила Вера Романовна участливым голосом.

Вопрос прозвучал неожиданно, словно камешек, брошенный в тихую воду. Гаврила сглотнул, чуть дернул кадыком и отчего-то покосился на меня, будто искал поддержки или хотя бы подтверждения, что отвечать следует спокойно и без лишних подробностей. Взгляд его задержался всего на секунду, но в этой короткой паузе промелькнуло смущение человека, которого застали врасплох самым безобидным вопросом.

— Все в порядке, — ответил он после короткого замешательства.

Сказано было уверенно, но как-то слишком быстро, словно он заранее приготовил этот ответ на случай возможных расспросов и теперь поспешил воспользоваться заготовкой, не вникая в тонкости разговора. Вид у него при этом стал чуть напряжённым, будто он ожидал, что на этом всё не закончится и за первым вопросом неизбежно последует второй.

Так оно, собственно, и случилось.

— Отчего же вы не зорюете? — невинно осведомилась Марина.

Она произнесла это спокойно, почти задумчиво, словно не пыталась поймать человека на слове. Но я сразу догадался, что девушки между собой уже успели обменяться взглядами и, по всей видимости, решили выяснить правду до конца. Причём сделать это без нажима, без упрёков, исключительно с женской терпеливой настойчивостью, от которой редко удаётся уклониться. Я невольно подумал, что Морозов был прав: каждая женщина немного ведьма.

— Что? — переспросил Гаврила, заметно покраснев.

Щёки его налились румянцем так быстро, будто кто-то подбросил в печь лишнее полено. Он растерянно моргнул, явно не ожидая подобного вопроса, и на мгновение выглядел человеком, которого поймали за занятием, вполне безобидным, но всё же требующим объяснений.

Марина чуть наклонила голову, глядя на него без насмешки.

— Вы каждое утро уходите до рассвета, — пояснила она. — Я это заметила, потому что ваша комната напротив, и мне хорошо слышно, как скрипит дверь.

Она сказала это буднично, почти по-домашнему, словно речь шла не о тайне, а о простой бытовой привычке, которую невозможно скрыть в старом доме, где каждая доска знает характер жильца и откликается на шаги.

— Скрипит? — всполошился домовой так резко, будто его не просто окликнули, а дернули за рукав. Он тут же появился в столовой, словно стоял за дверью и только ждал повода вмешаться. — Когда это в доме что-то скрипело?

Сказано было с таким возмущением, словно речь шла не о старой двери, а о подрыве семейной чести. Никифор стоял посреди комнаты, расправив плечи и глядя на нас с неподдельным негодованием хозяина, которому намекнули на беспорядок в собственном доме.

— Ну, может и не скрипит, — тут же примирительно проворковала сестра, заметив, как быстро закипает наш хранитель. — Но я слышу, как открывается дверь. Может, это сквозняк…

Она сказала это мягко, почти ласково, словно гладила рассерженного кота, который уже выгнул спину и готов был зашипеть.

— Что? — пуще прежнего возмутился Никифор и даже сделал шаг вперёд, будто собирался лично проверить каждый угол. — У меня отродясь не бывало сквозняков.

Он произнес это с такой уверенностью, словно лично заключил договор с ветром и строго-настрого запретил ему появляться в доме без приглашения. Лицо его стало серьёзным, брови сошлись на переносице, а взгляд метнулся к окнам, к двери, к потолку — как у человека, который пытается найти виновника происшествия и уже заранее готов устроить ему разнос.

— Если открыть окно, то будет тянуть, — миролюбиво предположила Вера. Она явно пыталась разрядить обстановку и вернуть разговор в безопасное русло.

— Ну, тут не поспоришь, — домовой почесал затылок, чуть смягчившись, хотя выражение лица у него всё ещё оставалось настороженным. Потом он резко повернулся к смущённому Гавриле и, прищурившись, спросил: — Вы зачем окно распахиваете? Там же казарма. На что там смотреть?

Вопрос прозвучал с хозяйской заботой, с какой старший по дому интересуется, зачем молодой человек открыл ворота настежь в морозную ночь. Гаврила стал пунцовым, будто его облили горячим чаем, и потупился, не зная, куда девать глаза. Вид у него был такой, словно он вдруг оказался учеником, которого спросили о проступке перед всем классом.

— Я тоже открываю, — вступился я за гостя, стараясь говорить спокойно и без нажима. — Потому как к утру хочется свежести.

Мне не хотелось, чтобы разговор превратился в допрос, тем более по такому пустяковому поводу.

— Никогда вы этого не делаете, — фыркнул домовой с уверенным видом, каким говорят люди, знающие чужие привычки лучше самих хозяев. И тут же добавил, чуть приподняв подбородок: — Это я вам открываю по утрам раму.

Он произнес это с гордостью, словно сообщил о важной заслуге, о которой до сих пор скромно молчал.

— Разве? — я сделал удивлённое лицо, словно только сейчас понял, кто именно проветривает мою спальню. — Так это вы птицу запустили не так давно?

Никифор замер. Он стоял неподвижно, будто олень в свете фар, застигнутый на месте неожиданным вопросом. На мгновение в его глазах мелькнуло растерянное выражение, а потом он всплеснул руками и воскликнул с явным раздражением:

— Заболтали вы меня совсем. У меня ведь пирог подгорит. С яблоками, между прочим.

С этими словами он стремительно развернулся и выскочил из столовой так поспешно, будто вспомнил о деле государственной важности. Шаги его быстро стихли в коридоре.

Все присутствующие невольно перевели взгляды на пирог с яблоками, который уже стоял посреди стола и источал такой тёплый, домашний аромат сдобы.

— Казармы, значит, — медовым голосом протянула сестра. — А вы времени даром не теряете, Гаврила Платонович.

Слова её прозвучали почти ласково. Она улыбалась спокойно, без насмешки, однако взгляд её был внимательный, цепкий, словно она уже всё поняла и теперь лишь аккуратно подводила собеседника к признанию, чтобы тот не чувствовал себя загнанным в угол.

— О чем вы? — буркнул парень, стараясь говорить уверенно, но голос его прозвучал глухо и чуть раздражённо, как у человека, которого застали на полпути между оправданием и смущением.

Он отвёл взгляд в сторону, будто в комнате внезапно стало слишком жарко. Руки его на мгновение замерли, потом неловко сжались, и стало ясно, что разговор этот доставляет ему больше беспокойства, чем он готов был показать.

— Мы все понимаем, — продолжила Марина с легкой улыбкой, не меняя тона и не торопясь.

— Понимаете? — уточнил Дроздов и смахнул со лба выступившую испарину, стараясь сохранить достоинство.

Он явно пытался угадать, к чему ведёт разговор и не скрывается ли за этими словами какой-нибудь подвох. Но в голосе Марины было столько спокойствия, что сердиться на неё было попросту невозможно.

— Вы решили привести себя в форму, — с лёгкостью продолжила она, будто говорила о самой естественной вещи на свете. — Готовитесь к долгим переходам по лесу.

— Это очень мудро с вашей стороны, — поддержала подругу Вера, кивнув одобрительно.

— Ну… так и есть, — промямлил парень, окончательно растерявшись под этим спокойным, доброжелательным вниманием.

Он опустил глаза, чуть пожал плечами и неловко выдохнул, будто признался в чём-то очевидном, но всё равно немного смущающем. Впрочем, в его лице уже не было прежнего напряжения — скорее тихое облегчение человека, которого поняли правильно и не стали расспрашивать дальше.

— Вот только вы должны понимать, что своим видом вы можете смутить девушку, — произнесла Марина без укоризны.

— Какую? — опешил Гаврила, растерянно моргнув.

Он явно не сразу понял, к чему ведёт разговор. В его голосе прозвучало искреннее удивление человека, который искал подвох там, где его не было, и потому на мгновение оказался совершенно безоружным перед простой житейской логикой.

— Любую, — усмехнулась Соколова и тут же, не меняя спокойного выражения лица, строго продолжила: — в дружине есть девицы.

— Там все тренируются по утрам, — с долей вызова заявил гость, выпрямившись и словно собравшись с духом. — И в дружине равенство. Там не разделяют на дамское и мужское.

Сказано было уверенно, даже немного упрямо, как человек, который решил отстоять своё мнение и показать, что не привык уступать без аргументов. В его голосе появилась твёрдость, а еще желание доказать свою правоту, и одновременно не выглядеть глупо.

— Но ведь вы не в дружине, — напомнила Вера. — И не приносили присягу.

После этих слов она выразительно взглянула на меня, и в этом взгляде было больше смысла, чем в длинной речи. Я сразу понял, что разговор подошёл к той самой точке, где требуется моё слово.

В её глазах читалась просьба вмешаться. И я догадался, что мне предоставилась редкая возможность получить преданность Дроздова без долгих уговоров и лишних обещаний. Такие моменты не случаются часто, и упускать их было бы непростительной роскошью.

— Стоит принести клятву верности Северску, если вы намерены остаться здесь, — словно между прочим произнес я, не повышая голоса и не придавая словам излишней торжественности.

Я сказал это спокойно, буднично, как человек, который предлагает разумный шаг, а не выдвигает ультиматум. В моём тоне не было давления, только уверенность в том, что решение это очевидное и справедливое.

— Северску и князю, — так же беспечно добавила Соколова.

Она произнесла это легко, почти невесомо, и тем самым дополнила фразу, не придавая ей особого значения.

На мгновение в её глазах отразился солнечный блик. Свет скользнул по зрачкам, и мне вдруг померещилось, что они вытянулись, стали узкими, почти кошачьими. Видение было коротким, едва уловимым, словно игра света на стекле. В следующую секунду мираж исчез, и передо мной вновь стояла знакомая Вера Романовна.

— Конечно я принесу, — закивал Дроздов.

— В дом ничего не приносить без моего согласия, — донёсся до нас голос домового из столовой.

В голосе Никифора звучала привычная хозяйская настороженность, словно он уже заранее подозревал, что в дом могут занести что-нибудь сомнительное — хоть новую привычку, хоть еще одну проклятую печную заслонку.

Мы не сговариваясь засмеялись, и этот смех вышел лёгким, тёплым, беззлобным. Он словно разогнал напряжение, которое ещё витало в комнате, и воздух сразу стал светлее.

Гаврила уже не краснел, как прежде, и держался увереннее, но всё равно время от времени поглядывал в окно. В ее взгляде читалось ожидание, тихое и настойчивое, как у человека, который надеется увидеть знакомую фигуру и каждый раз немного разочаровывается, когда двор остаётся пустым.

— У вас ведь серьёзные намерения? — спросил я спокойно.

Вопрос этот был не про службу и не про порядок, а про внутренний выбор — тот самый, который нельзя навязать приказом.

— Что… да… Конечно, — на одном дыхании заявил гость.

Он ответил быстро, даже слишком быстро, словно боялся, что промедление будет расценено как слабость.

— Северск не прощает сомнений, — неожиданно глухо произнесла Марина.

Голос её прозвучал тихо, но весомо, и в этот момент она показалась немного старше своих лет.

— Я твёрдо решил остаться здесь, — нахмурился Гаврила, и на лице его проступила серьёзность. — Эти места для меня — ожившая мечта. И дело не только…

Он запнулся, словно наткнулся на собственные мысли и на мгновение растерял слова. Потом резко вскинул голову, будто отбрасывая сомнения, и с вызовом произнёс:

— Не только в том, что я намерен ухаживать за Ладой. Она особенная девушка, и я хочу завоевать её сердце. Но даже если она мне откажет… — голос его дрогнул, едва заметно, — я останусь в Северске.

Сказано это было искренне, без притворства, и в этих словах чувствовалась решимость, которая не нуждается в громких обещаниях. Он говорил как человек, уже сделавший выбор и готовый принять последствия, какими бы они ни оказались.

— Вот и славно, — я наклонился к нему и хлопнул по плечу, не сильно, но по-дружески. — А что до «откажет», мне кажется, что вы напрасно об этом переживаете.

Сказал я это спокойно, с лёгкой улыбкой, чтобы поддержать его и дать понять, что страхи его вполне понятны, но вовсе не обязательны.

— Пережёвывать надо старательно, чтобы не подавиться, — выдал появившийся в дверях домовой.

Он стоял на пороге с видом человека, который случайно оказался свидетелем разговора, хотя было совершенно ясно, что слышал он каждое произнесённое здесь слово. В голосе его звучала привычная хозяйская мудрость, поданная в форме короткой, колючей, но по-своему заботливой шутки.

Я не сомневался, что Никифор давно прислушивался к нашей беседе и потому решил разрядить обстановку, пока разговор не стал слишком серьёзным. И это действительно было к месту.

На полу метнулась тень — быстрая, юркая. И уже через секунду на стол запрыгнул Мурзик.

Он поднялся на задние лапки, тряхнул ховстом и по-хозяйски оглядел тарелки и чашки, внимательно, обстоятельно, будто проводил утреннюю ревизию имущества. Нос его чуть подрагивал, усы дрогнули, а глаза скользили по столу с таким деловым выражением, что на мгновение можно было подумать — перед нами не бельчонок, а строгий распорядитель кухни, проверяющий, всё ли приготовлено как следует.

Осмотр занял у него всего пару секунд, но выглядел он при этом так серьёзно, словно решал вопрос государственной важности. А потом, не теряя времени на лишние церемонии, Мурзик ловко оттолкнулся лапками и одним точным прыжком оказался на плече у Веры.

Сел он там уверенно, словно занял своё законное место и не собирался его уступать. Хвост его плавно лег на плечо девушки.

Вера Романовна даже не удивилась. Она тотчас отломила кусочек выпечки и протянула питомцу.

Мурзик принял угощение с достоинством, словно получил заслуженную награду за безупречную службу. Он осторожно взял лакомство лапками, поднёс к мордочке и довольно прищурился. В этот момент Вера ласково почесала его за ушком.

Пушистый манипулятор заметно расслабился, вытянулся, прикрыл глаза и на мгновение стал похож на существо, которому в этом мире всё удалось — и заботу получить, и угощение заслужить, и внимание к себе привлечь.

А потом он покосился на меня. Он смотрел на меня так, словно получил приз, о котором я мог только мечтать, и теперь наслаждался своим триумфом без лишней скромности.

И мне показалось, что он при этом ещё и усмехнулся — совершенно по-человечески, с той самой хитрой, довольной улыбкой, которая бывает у существ, точно знающих цену своему обаянию.

Глава 13 Рабочие будни

Дальнейшая беседа прошла в непринужденной обстановке. Я же слушал вполуха, время от времени вставляя разрозненные реплики. Мысли всё время возвращались к стопкам папок, которые остались в кабинете. И такие эмоции терзали не только меня. Я заметил, как Вера весь обед сидела с отстраненным видом, словно ее мысли были где-то далеко. И я даже знал, где.

— Братец, ты нас слушаешь? — окликнула меня Марина, привлекая внимание к себе.

— Прости, задумался, — признался я.

Сестра внимательно посмотрела на меня и обеспокоенно уточнила:

— Что-то случилось? Опять плохие новости?

— Всё в порядке, — поспешно заверил ее я. — Просто много работы.

В глазах девушки читалось, что она не верит моим словам. Но спорить не стала. Только бросила осторожный взгляд на Веру и вернулась к горячему, которое подал домовой.

Гаврила был доволен, что никто больше не расспрашивает его о делах. Он приободрился и наверняка считал, что никто не замечает его интерес к происходящему за окном.

Наконец снаружи мелькнула фигура девушки в короткой куртке и Дроздов мгновенно вскочил на ноги.

— Вам пора? — с серьезным видом спросил я.

— Да. Дела, знаете ли, — отозвался парень и направился к выходу.

— Погоди, — приказал домовой и нагнал парня у порога, чтобы вручить ему крупный кусок пирога, обернутый в бумагу. — Негоже недоедать, — проворчал Никифор, пряча в уголках губ улыбку.

Дроздов поблагодарил за угощение и выскочил прочь.

— Эх, молодежь, — пробормотал домовой, задумчиво потирая подбородок. — Когда-то и я был таким.

— Как-то не верится, — произнес я едва слышно.

— Не верится, что я был глупым? — хитро сощурился Никифор и тут же продолжил, — Это факт. Я всегда был смекалистым. И обед не пропускал. Никифор принялся собирать со стола опустевшую посуду. Марина доела пирог и отодвинула от себя тарелку.

— С такими трапезами я наверняка стану походить на шарик, — заявила она, но не выглядела при этом недовольной.

— Уж не намекаете ли вы, что я готовлю вредную пищу? — словно между прочим осведомился Никифор.

— Как можно? — искренне удивилась девушка. — Я только здесь поняла, как вкусно можно есть дома. У нас в столице таких яств я никогда не пробовала.

— Это понятно, — важно кивнул домовой и добавил, — вам надобно гулять опосля кушаний. Лекари советуют делать круги в пару верст…

— Это зверские лекари такое советуют, — усмехнулась Вера Романовна.

— Вы считаете, что человеку такое помешает? — недоуменно пожал плечами домовой. — Ходить полезно.

— Только с сопровождением, — вставил я и продолжил, когда сестра нахмурилась, — Чтобы не попасть на зубок медведю.

-Чтобы я успела сбежать, пока зверь будет доедать моего сопровождающего? — усмехнулась Марина и отмахнулась от меня. — Не беспокойся. Я помню, что ты велел не выходить за пределы поместья.

— Глупости, — проворчал домовой. — Уж на опушку то выйти можно. Лешие в обиду не дадут.

У меня на этот счет было свое мнение, но вступать в очередную дискуссию не хотелось. И потому я лишь покачал головой.

Марина вздохнула и встала из-за стола.

— Попробую сделать круг по двору, — заявила она и направилась прочь.

— Смотри не умотайся, — бросил я ей вслед.

— Молодежь, — вновь вздохнул домовой и направился на кухню.

Затем столовую покинули и мы с Верой. Мы не сговариваясь направились в кабинет. И чем ближе мы подходили к заветной двери, тем ярче разгорался азарт в глазах секретаря.

— С чего начём? — спросила Вера, едва только мы вошли в помещение.

— С расстановки приоритетов, — ответил я. — Из всего этого нужно выбрать то, чем следует заняться в первую очередь. И определить, что может подождать.

— Разумно, — согласилась секретарь. И работа, которую мы начали до обеда, продолжилась.

— Знаете, Николай Арсентьевич, — произнесла Вера спустя время, — чем больше я смотрю на эти проекты, тем больше понимаю, каким продуманным был подход вашего предшественника. Он выстраивал целую систему. Смотрите.

Она указала на лист, на котором были выписаны проекты и продолжила:

— Сперва дороги, чтобы обеспечить связь между поселениями. Потом медицина и образование. Затем поддержка ремесленников и торговли. Налоговые послабления для создания новых предприятий, торговых гильдий, развития речного судоходства. Одно вытекает из другого.

Я подошёл ближе, глядя на неё через плечо. Девушка была права. Проекты не были разрозненными. Они складывались в единый принцип развития княжества. Словно князь начинал работу с нуля.

— Он думал на годы вперед, — пробормотал я, разглядывая записи. — Создал фундамент, на котором можно было построить дальше. И благодаря ему у нас есть готовая основа, чтобы постепенно, шаг за шагом все это реализовать.

Вера кивнула. Мы на мгновенье встретились с ней взглядами. И я невольно подумал, что глаза у нее удивительные. Захотелось ей об этом сказать. Я даже открыл было рот, чтобы это сделать. Но тут же подумал, что выставлю себя полным дураком. Или того хуже — покажусь ей повесой.

Соколова будто прочла мои мысли. Она покраснела и отвернулась. Я вернулся в свое кресло, и мы продолжили разбирать проекты. Это занятие заняло у нас остаток дня и вечер. Даже ужинать пришлось в кабинете. Благо, что Никифор не возражал. Он уже привык, что секретарь трапезничала тут и потому деловито сдвинул документы, чтобы поставить на стол поднос с тарелками.

— Делу время, а покушать счас, — заявил он и скрестил на груди руки.

Мы с Верой не спорили и быстро принялись за еду. Затем вернулись к работе.

Через окно я видел, как к дому подъехала машина воеводы. Он вышел из салона и направился к казармам, не оглядываясь на Романа Победовича, который с блаженной улыбкой пошел за ним следом. Он что-то рассказывал, размахивая руками. Оставалось надеяться, что он не придет сюда, чтобы поведать о поездке.

Как только когда стрелки часов подобрались к полуночи, мы наконец закончили сортировку. Я откинулся на спинку кресла, потирая глаза, в которые словно насыпали песка. Спина затекла от долгого сидения, в голове шумело. Но вместе с усталостью я ощущал какую-то легкость, какая бывает только после того, как ты наконец выполнил очень важную и нужную задачу.

Вера сидела напротив. Волосы секретаря растрепались, выбившись из аккуратной причёски. На пальцах остались следы чернил. Но глаза ее всё ещё горели.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — произнес я, глядя на лежавшие перед нами исписанные листы.

— Впечатляющая работа, — заметила Вера, оглядывая результаты нашего труда. — Теперь хотя бы понятно, с чего начать.

Я только кивнул. Теперь, передо мной была полная картина того, что предполагал мой предшественник.

— Спасибо вам, — искренне поблагодарил я. — Без вашей помощи я бы ещё неделю разбирался с этим архивом.

Вера слегка кивнула, а потом тихо произнесла:

— Думаю, старый князь был бы рад, что его труды не пропали даром.

И от этих слов я вдруг почувствовал странную связь с человеком, которого никогда не знал. Мы с ним оказались на удивление похожими. Потому что оба хотели сделать Северск лучше. Только у него не получилось довести задуманное до конца. А у меня получится. Должно получиться.

— Идите отдыхать, — произнес я, обращаясь к Вере. — Уже поздно.

Секретарь потянулась, поднялась с кресла, поправила платье и направилась к выходу. Уже в дверях остановилась, обернулась и произнесла:

— Спокойной ночи, Николай Арсентьевич.

Девушка вышла из кабинета, оставив меня одного. В комнате внезапно стало темнее. Словно лампа стала источать меньше света. Я поежился, вновь подумав, что быть может Вера и впрямь не совсем обычный человек. В конце концов, она родилась и росла в Северске.

Некоторое время я неподвижно сидел в кресле, глядя на исписанные листы. Затем встал из-за стола, размял затёкшие ноги. Подошёл к окну. Снаружи опустилась ночь. Звёзды мерцали на небе, да тонкий серп месяца висел над верхушками деревьев. Сад внизу утонул в тени. Я устало улыбнулся, радуясь проделанной работе. Мысленно поблагодарил старого князя. Именно он задумал вектор развития, мне оставалось только идти заданным курсом.

А затем вышел из кабинета. Поднялся на второй этаж, вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Наскоро разделся и лег в кровать. Уставился в потолок. Сон не шел. В голове назойливо звучали слова Никифора о несчастьях, которые преследовали каждый проект. И о том, что в Северске совпадения случаются редко.

Я старательно пытался гнать от себя эту мысль. После открытия порта ничего страшного не случилось. Значит, либо это действительно была просто невезучесть, либо что-то изменилось. У меня есть команда. Люди, которые помогают. Морозов, Вера, Марина, Молчанов, Зубов, Альбина Васильевна. Даже Никифор, хоть и ворчит.

А у старого князя был только домовой. Может быть, в этом и разница.

Я повернулся на бок, закрыл глаза. Усталость постепенно начала брать это. Мысли становились всё более расплывчатыми, туманными.

Завтра нужно поговорить с Морозовым. Мудрый воевода подскажет, с чего начать. Составим план работ. А там… А там видно будет.

С этими размышлениями я провалился в глубокий сон.

Проснулся я до того, как прозвенел будильник. Открыл глаза, некоторое время неподвижно лежал в кровати, не желая вставать. Затем потянулся и взял лежавший на прикроватной тумбочке телефон. Взглянул на экран. Половина восьмого.

Поднялся с кровати, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Подошёл к окну, распахнул створки, впуская в комнату свежий воздух, с которым в комнату ворвался запах скошенной травы. Она здесь росла на удивление быстро.

Наскоро привел себя в порядок, оделся, взглянул на себя в зеркало. И убедившись, что все в порядке, вышел из комнаты.

В гостиной меня уже ждал Морозов. Воевода сидел в кресле у камина с чашкой чая в руках. Вид у него был как всегда свежий и бодрый, словно он встал несколько часов назад. Заметив меня, мужчина кивнул:

— Доброе утро, мастер-князь, — произнес он и сделал глоток отвара.

— Доброе, Владимир Васильевич, — ответил я и подошел с свободному креслу. — Как вчера съездили в город?

Морозов усмехнулся и покачал головой.

— Скажем так, я не пожалел, что повез Губова на встречу с Молчановым лично, — ответил он. — Просто не решился отправлять его с кем-то другим. Потому как не был уверен, что он не сбежит в лес, чтобы проверить какую-нибудь теорию о старшем народе.

— Думаете, что такое возможно? — нахмурился я.

— Теперь, полагаю, у него другое увлечение.

— И как это проявляется? — с любопытством уточнил я.

— Он ведет себя как влюблённый идиот, — с усмешкой ответил Морозов. — Всю дорога говорил только о Инге. О том, какая она прекрасная, умная, добрая. Поведал мне, как она лучезарно улыбается, как смеется. Я уже к концу поездки знал о девушке больше, чем хотел.

— Интересные разговоры, учитывая, что он знает ее всего ничего, — заметил я.

— Зато в своей голове он уже нарисовал идеальную картину, — произнес Морозов и сделал глоток отвара. — В которой он счастливо живет с этой прекрасной, умной и доброй и у них пятеро детей.

Воевода помолчал, глядя на огонь, а затем вдруг глухо добавила:

— Хотя, союзы людей и сирен в принципе возможны. И они даже будут удачными.

— Знаете примеры? — полюбопытствовал я и Морозов кивнул:

— Мой сын, — глухо ответил он. — Он встретил сирену и нашел с ней счастье.

Судя по лицу собеседника, эта тема была для него болезненной, и я поспешил сменить тему:

— А что было дальше? С Губовым?

Воевода вздохнул:

— Дальше мы приехали в фонд, — произнес он, возвращаясь к воспоминаниям о вчерашнем. — Губов попросил остановить на площади, где всяким торгуют и заявил, что хочет купить самые красивые цветы, которые найдет. Спросил меня, как он выглядит. Ну я посмотрел на него и ответил, что для Северска вполне неплохо. Только цветок посоветовал другой купить. Который в горшке растет. Мухоловку, к примеру.

— Зачем? — не понял я.

— Сирены — дети природы, хоть и хищные. И мертвые цветы не шибко жалуют. Ну, Победович и купил.

Я покачал головой:

— И где только нашел…

— Это как раз несложно, — отмахнулся воевода. — В Северске часто мухоловок продают, чтобы те насекомых в домах отлавливали. Их еще природники усиливают, чтобы они лучше приманивали всякое летающее. Особенно комаров, их по лету в городе тучи. И гнуса всякого кусающегося.

— Вот оно что, — пробормотал я. — Экологичное истребление насекомых.

— Пошли мы в фонд. А Инга нас в холле уже встречала. Победович при ее виде как-то сразу растерялся, точно гимназист. Подошел к ней, вручил цветок, что-то промямлил. А щеки у него при этом красные такие…

Воевода закатил глаза и довольно произнес:

— Это нужно было видеть, мастер-князь.

Я усмехнулся и кивнул:

— Надеюсь, Инга приняла цветок, — пробормотал я.

— Не то слово, — ответил Морозов. — Она прямо растаяла. И взглянула на Губова уже другими глазами. Словно всю жизнь о таком цветке мечтала.

Я только кивнул, не став спрашивать, откуда у воеводы такая осведомленность о том, что любят сирены. Не хотел, чтобы он вновь мрачнел, вспоминая о сыне.

— В общем удалось ему наладить шаткую связь, — заключил воевода. — Она даже сама ему свой номер телефона дала. Он ей всю дорогу обратно сообщения писал. И вид у него при этом был до того счастливый…

— Никогда бы не подумал. что Губову удастся растопить сердце сирены, — пробормотал я.

Воевода пожал плечами и сделал глоток отвара.

— Всякое бывает, — просто ответил он. — Даже такое. Только вот…

Он замялся. словно подбирая слова, а затем продолжил:

— Тяжело ему дальше придется. Инга рожденная в Северске и никогда отсюда не уедет. А Победович — житель столичный. И от нашего провинциального города на него хандра нападет.

— Вы слишком далеко побежали, Владимир Васильевич, — улыбнулся я. — Надо решать проблемы по мере их поступления. А пока пусть наслаждается счастьем.

— Ваша правда, — согласился Морозов.

— А сама встреча как прошла? — уточнил я.

— Да нормально. После встречи с Ингой, Губов был на подъеме и быстро договорился с Молчановым по поводу любой посильной помощи экспедиции. Я был даже удивлен, какая деловая хватка проснулась в этом человеке.

Воевода вдруг повернулся ко мне и уточнил:

— Но что мы все о Губове. Как ваш день прошел?

— Я нашел архив моего предшественника, — ответил я. — Не без помощи Никифора. И там оказалось много интересных проектов.

— Старый князь был большим сторонником перемен, — ответил воевода. — Как и вы, Николай Арсентьевич.

— Поэтому я и хотел обсудить с вами проекты, которые он хотел начать, — просто ответил я. — Чтобы довести их до ума и сделать Северск лучше.

— После завтрака обсудите, — послышался от дверей голос Никифора. — А сейчас пора трапезничать. Пока гости прожорливые все без вас не съели.

— Ты бы потише о таком говорил, — покачал головой Морозов. — А не то услышат наши гости и начнут отрабатывать харчи.

— А пусть начнут, — домовой скрестил на груди руки. — Гаврила мышей выпроводил из кладовой. Вера лечит Мурзика от чаезависимости. Марина Арсеньтевна… — Никифор неожиданно тепло улыбнулся, — перебрала в библиотеке все книги по алфавиту, а еще взялась перебрать мои запасы трав и кореньев. А вот Победович…

Тут домовой призадумался и посмурнел.

— Не надо мне от него помощи. Он немного убогенький, хоть и ученый. Еще влезет куда-нибудь и сломает.

— К примеру — веник, — словно между прочим предположил я.

— Не дай Боги, — просипел домовой и сотворил перед собой защитный знак, похожий на жреческий.

Мы с Владимиром Васильевичем переглянулись, а затем воевода допил отвар и встал с кресла:

— Пора завтракать, — произнес он. — Дела могут и немного подождать.

С этими словами, он направился в сторону столовой. Я последовал за ним.