Медведев книга 6. Противостояние

Глава 1 Лесная прогулка

Я в очередной раз чертыхнулся с тем отчаянием, которое обычно приходит к человеку, который слишком поздно понял, что его уговорили на глупость. Если бы кто-то со стороны услышал мои мысли, он бы решил, что я участвую в спасательной операции, а не плетусь по лесу с рюкзаком, который тянет плечи к земле.

Морозов шагал рядом с такой довольной улыбкой, будто не устроил вылазку, а вел меня знакомиться с лучшими видами родного края. А самым главным было то, что рюкзак за его плечами сидел так легко, будто был набит не снаряжением, а пухом. Впрочем, зная воеводу, я вполне допускал, что он действительно не ощущал тяжести.

— Долго ещё? — просипел я, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. Капли пота выступали мгновенно, как будто лес специально нагнетал духоту вокруг одного конкретного князя.

— Совсем немного осталось, — бодро отрапортовал Владимир Васильевич. И бодрость его была той самой, которая особенно раздражает у людей, не уставших вообще.

— За той елью будет поворот, и там до старого домика рукой подать, — продолжил он.

Я уныло посмотрел на ель. Она выглядела так, будто намеренно отодвинулась подальше. Впрочем, Морозов уверенно шагнул вперёд, и мне пришлось направится следом, мысленно напоминая себе, что я же сам согласился отправиться сюда.

Мне всё больше хотелось кинуть во Владимира чем-нибудь тяжёлым, желательно массивным и мягким одновременно, чтобы не нанести вреда, но при этом отвести душу. Всё потому, что эту его оптимистичную фразу про «рукой подать» я слышал уже в третий раз. Каждый раз он говорил это с тем же уверенным выражением лица, будто он искренне полагал, что нужная ель и поворот за ней появится вот-вот.

Но тропа только тянулась вперёд, становясь всё более однообразной, а нужный дом будто растворялся где-то в бесконечной череде елей и кустов, ни разу даже не намекнув на своё существование.

— Вы уверены, что обязательно было идти через лес? — спросил я, в который раз чувствуя, как лямки рюкзака впиваются в плечи. — И никак нельзя было туда подъехать?

Владимир Васильевич усмехнулся так, словно давно ждал этого вопроса. В его улыбке было что-то подозрительно довольное, как у человека, который заранее знает, что собеседник не обрадуется ответу.

— Мы не смогли бы проехать туда, куда нам следует попасть, — уверенно сообщил он, чуть замедлив шаг, будто давал мне насладиться этой мыслью.

Я мысленно выругался, но не сказал ни слова.

— К тому же, — продолжил воевода с непробиваемым спокойствием, — когда бы мы ещё так славно прогулялись?

Я обречённо взглянул на его спину, прямую, гордую, абсолютно невозмутимую, и понял, что «славной прогулкой» это считает один-единственный человек из нас двоих. И, к сожалению, он сейчас шёл впереди и задавал темп.

— Славно? — возмутился я так громко, что лес, кажется, на мгновение притих. И тут же едва не рухнул, споткнувшись о кочку, которая возникла передо мной с такой внезапностью, будто была подговорена лично Морозовым.

Воевода, конечно же, оказался рядом в ту же секунду. Словно заранее знал, где именно я свалюсь. Он легко ухватил меня за плечо, удерживая на ногах так, будто я был не взрослым мужчиной, а плохо воспитанным подростком.

— Осторожнее, княже, — произнёс он с едва заметной усмешкой. — А то познакомитесь с северской землицей особенно близко. И отмыть грязь получится только в ручье. А он студёный.

— Вы бы могли подогреть воду, — буркнул я, выпрямляясь и демонстративно стряхивая пылинки с рукава.

— Мог бы, — согласился Владимир Васильевич. А потом, уже себе под нос, добавил таким тоном, будто комментировал погоду: — Но не уверен, что стал бы это делать.

— Я всё слышал, — фыркнул я, покосившись на него исподлобья.

— Не сомневаюсь, — ответил воевода, будто ему это даже льстило.

Он обогнал меня, шагнув так уверенно и легко, словно шёл по паркету в бальном зале, а не по северскому лесу. Уже отдаляясь, он бросил через плечо:

— Не отставайте, Николай Арсеньевич. Шагайте бодрее, пока комарьё не проснулось. А то идти будет не так приятно.

Я только вздохнул и поспешил за ним, осознавая с горечью, что если это прогулка, то я искренне боюсь увидеть, что воевода называет испытанием.

— Мне и сейчас неприятно, — выдохнул я негромко, больше для порядка, чем в надежде на сочувствие.

Однако мое признание растворилось в воздухе. Лада, идущая следом, ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает. Она двигалась так легко, что казалось, будто не касается земли вовсе. Каждое её движение было плавным, отточенным, словно она не шла по лесной тропе, а исполняла старинный танец, известный только северским дружинницам.

И я, как ни старался быть суровым князем, невольно любовался этой походкой каждый раз, когда поворачивал голову. В ней было что-то завораживающее: простота, уверенность, красота без фальши.

За Ладой шагал Гаврила. Лицо парня было напряжено, а уши чуть покраснели. Парень изо всех сил старался не пялиться на красивую девушку, но этот его героизм выглядел так трогательно, что я едва удерживал улыбку. Стоило Ладе чуть замедлить шаг или поправить ремень сумки — Гаврила моментально начинал задыхаться, будто воздух вокруг внезапно становился гуще.

Морозов заметил всё сразу. У него, кажется, глаз на такие вещи был наметан лучше любого разведчика. Он выразительно посмотрел на дружинницу, давая понять, что неплохо бы пожалеть столичного гостя и, быть может, ненадолго занять место в конце группы. Но Лада только лукаво, по-девичьи уверенно ухмыльнулась. И конечно же не согласилась замыкать наш строй.

Тем самым она с чистой совестью вынудила бедного Гаврилу шагать прямо за ней и, волей-неволей, смотреть ей в спину всю дорогу.

Парень покорно терпел и старательно притворялся, что ему всё равно, что перед ним ступает красивая девица. Но красные уши выдавали его хуже любого признания.

И я поймал себя на мысли, что если уж эта прогулка кому-то и доставляет удовольствие, то Ладе определённо.

— Долго ещё? — глухо спросил Дроздов. В голосе его звучала такая тоска, будто он уже внутренне попрощался с надеждой когда-нибудь добраться до цели.

— Избушка старой колдуньи находится где-то у подножья горы, — спокойно сообщила Лада.

— Где-то? — оживился парень, словно в этом слове услышал шанс на спасение или, наоборот, понимание, что судьба его окончательно оставила.

— На то она и колдовская, — пояснила девушка с ленивой улыбкой, — что не обязательно будет стоять там, где её видели в последний раз.

Она бросила через плечо хитрый взгляд, быстрый, почти незаметный, но Гаврила уловил его мгновенно и снова стыдливо потупился. Уши его вспыхнули таким румянцем, будто парень стоит у костра, а не шагает по лесу.

Я усмехнулся, отметив про себя, что бедняга окончательно попал под чары дружинницы, хотя Лада и не старалась казаться соблазнительной. Никаких притворных жестов, томных вздохов или игривых взглядов. Лишь уверенная походка, лёгкая улыбка и природное северское спокойствие.

Но смотрелась она и вправду ладно. И Гаврила был уже потерян. И Лада, похоже, знала об этом лучше всех.

Воевода скрылся за указанной елью, растворившись в её тени так легко, словно лес сам уступал ему дорогу. И почти сразу откуда-то оттуда выкрикнул уверенным и чуть насмешливым голосом:

— Не отставайте! Тут тропа может вильнуть, и вы меня потом не нагоните!

Эхо прокатилось между стволов, как предупреждение и как поддразнивание одновременно.

— Что он имеет в виду? — спросил Дроздов, настороженно переводя взгляд с ели на меня, будто ожидал, что ответ будет утешающим.

Но Лада беззаботно отмахнулась, шагнув вперёд:

— Тропа к колдовской избе тоже может менять своё направление.

Произнесла она это так буднично, словно рассказывала о парадной, в котором лампочка на площадке периодически перегорает.

Гаврила наверняка решил, что его разыгрывают. По лицу проскользнуло то самое выражение человека, который колеблется между: «вы шутите?» и «а вдруг нет?».

Но парень оказался воспитанным. Не возмущался и не выказывал недовольства. Он лишь шумно выдохнул, будто пытаясь выдуть из себя последние остатки здравого столичного мышления, и поправил лямки рюкзака.

И с обречённой решимостью пошёл дальше.

Стоило признать: Гаврила держался стойко с самого начала пути. Ни единой жалобы, ни вздоха, ни попытки списать усталость на столичную тонкую душевную организацию. Он, наоборот, умудрялся вести себя так, будто хотел доказать всем нам, и в первую очередь себе, что поход по северским лесам для него дело привычное, почти родное.

Он даже попытался забрать у Лады её рюкзак, заявив с серьёзностью настоящего защитника, что девушке незачем таскать тяжести в обществе мужчин. Лада сначала хохотнула, но рюкзак не отдала. Однако по тому, как она потом смотрела на Гаврилу краем глаза, я понял, что его забота пришлась ей по душе. Пусть она и притворялась, что всё это пустяк.

Солнце тем временем поднялось довольно высоко, рассыпав тёплый свет между деревьями. Воздух становился тяжёлым и жарким, рубашка липла к спине, а каждый шаг давался чуть тяжелее предыдущего. Поэтому, когда мы, наконец, вошли под густую тень старой ели, все почти одновременно выдохнули с облегчением. Тень словно окутала нас прохладой, спрятав от назойливого солнца.

Воевода ждал под толстой веткой, прислонившись к стволу так уверенно, будто был здесь хозяином. И выглядел он при этом раздражающе бодрым. Ни капли усталости, ни намёка на то, что только что преодолел тот же путь, что и мы. Казалось, будто его вообще сюда телепортировало лёгким северским бризом.

Если бы я был уверен, что он не увернётся, то кинул в него старую шишку. Или даже две.

— Изба рядом. Я это отсюда чую, — сообщил Морозов с таким воодушевлением, будто говорил о долгожданном ужине, а не о жилище старой колдуньи.

— Чуете? — неверяще переспросил Гаврила и на всякий случай втянул воздух носом. — Дымом несёт?

Он огляделся так серьёзно, что я бы не удивился, припади он к земле и попробуй выслеживать печь по запаху.

— Этот дом давно заброшен, — напомнил я. — В нём не может топиться печь.

Лада выпрямилась, словно хищная птица, уловившая шорох добычи, и с готовностью сообщила:

— Но его всё равно можно учуять. Он и впрямь рядом.

Сказала она это спокойно, уверенно, будто речь шла о большом, хорошо знакомом доме, который просто скрыт за поворотом.

Лада не стала ничего объяснять, а легко шагнула в сторону от тропы, будто её там и не было вовсе.

— За ней, — коротко велел Морозов. — Осторожно, но быстро.

Тон у него был такой, что спорить никто бы и не подумал.

Мы двинулись следом, стараясь не отставать. Под ногами пружинил мох, корни цеплялись за подошвы, ветви мягко касались плеч. Чувствовалось, что мы идём уже не по обычной тропе, а по той самой, которую видят только те, кому позволено.

Лада двигалась уверенно, почти скользя между деревьями, и вскоре лес начал меняться. Тени сгущались, становились плотнее, воздух делался прохладнее, как будто мы шагали в другое время, а не просто вглубь чащи.

И вдруг после очередного поворота, девушка остановилась.

Перед нами стояла изба. Старая, словно выросшая из самой земли.

Бревна, из которых она была сложена, покрылись толстым слоем мха. Крыша оказалась настоящим лугом. На ней густо росла трава: длинная, шелковистая, прядущаяся в порывах ветра. Между стеблями тянулись цветы: мелкие белые, огненно-рыжие, синие, как утреннее небо. Казалось, что вся эта красота выросла сама, без чьей-либо помощи, и давно решила, что дом теперь её, а не того, кто когда-то в нём жил.

Изба будто слегка осела в землю, как старик, уставший сидеть прямо. Маленькие, кривоватые окна были затянуты паутиной, но в них не чувствовалось запустения. Скорее молчаливое ожидание.

Земля вокруг казалась мягкой, покрытой иглами и листьями. Тишина стояла такая плотная, что ощущалось, что даже лес задержал дыхание.

Я невольно остановился рядом с Ладой, всматриваясь в этот странный дом, который одновременно и пугал, и притягивал.

Он выглядел так, будто мог исчезнуть в любую секунду. Морозов некоторое время молча рассматривал избушку, словно проверял, не решит ли она в последний момент перелезть на другое место. Затем коротко кивнул Ладе:

— Лада, войдёшь туда и проверишь печь.

Она уже сделала шаг вперёд, но не успела ударить по земле каблуком, как Гаврила взвился, будто его ужалили:

— Ни в коем случае! Это слишком опасно!

Мы одновременно повернулись к нему. Парень стоял с таким видом, будто собирался грудью прикрыть весь дом. Щёки пылали, глаза блестели — настоящая смесь благородного порыва и паники.

— Опасно? — приподняла бровь Лада, в голосе которой прозвучало невольное удивление. — Для меня?

— Ну… да! — выдохнул Дроздов и, кажется, сам испугался собственных слов. Но отступать уже было поздно.

Прежде чем кто-либо успел его одёрнуть, он решительно подошёл к узкому оконцу, с трудом просунул туда плечи и, издав звук, похожий на скрип дверцы шкафа, полез внутрь.

— Гаврила… — только и успел произнести я. Но парень уже исчез в темноте дома, оставив нас гадать, сумеет ли он выбраться обратно.

Морозов хмыкнул и прислонился к стволу соседней ели, наблюдая за окном так внимательно, будто ждал отчёта от опытного разведчика.

— А парень-то неплохой, — произнёс он негромко. — Характер есть. Не изнеженный столичный житель, как некоторые думают.

Я слегка покосился на него, понимая, к кому именно он сейчас обращается, но промолчал.

Воевода продолжил, уже чуть мягче:

— Вполне может здесь прижиться. Видно же: не трус, голова светлая, руки на месте. А там, глядишь… и семью создаст.

При этих словах Лада фыркнула так выразительно, что листья на ближайшем кусте едва не дрогнули.

— Семью? — переспросила она. — Одна прогулка по лесу — ещё не показатель. Он просто… старается.

— И что же в этом плохого? — усмехнулся воевода.

— Ничего, — признала Лада, но отмахнулась. — Только вряд ли кто-нибудь из местных девушек согласится строить семью со столичным.

— Почему? — удивился я.

Лада вскинула подбородок, как будто это была очевидная истина:

— Потому что рядом есть северские парни. Крепкие, надёжные, свои. А столичному тут… сложно. Другие у нас ритмы жизни, иные привычки.

Она произнесла это спокойно, без злобы. Морозов тихо хмыкнул, но спорить не стал.

Мы все трое замолчали, слушая, как внутри избы что-то поскрипывает. Оставалось надеяться, что это просто Гаврила, а не бывшая хозяйка решила поприветствовать гостей.

Парень, наконец, высунулся из оконца. Он был лохматый, запылённый, но чрезвычайно довольный собой. Волосы торчали в разные стороны, на щеке виднелась полоска паутины, зато глаза блестели победоносно.

— Печь развалилась! — сообщил он громко, будто докладывал об успешном завершении военной операции. — Но заслонка на месте! Сейчас… я её достану!

Он уже начал протискиваться обратно внутрь, явно собираясь устроить там разбор завалов.

— Сейчас этот чудила всё испортит, — мрачно заявила Лада и решительно направилась к окну.

— Эм… ты куда? — не удержался я.

— Спасать имущество, — бросила она через плечо. — И Гаврилу, если понадобиться. Он нам может еще пригодиться.

И пока мы моргали, Лада уже повторяла подвиг Дроздова: ухватилась за раму, подтянулась и исчезла внутри с ловкостью кошки.

Морозов проводил её взглядом и тихо заметил:

— Никогда не видел в ней такой сердечности.

Он чуть приподнял бровь и добавил, уже с намёком:

— Может, семья у нашего Гаврилы будет не со столичной барышней…, а с северской дружинницей.

Я задумался на секунду и вынужден был признать, что идея не лишена смысла. Пара у них могла быть боевая, пусть и неожиданная.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — пробормотал я. — Но скажите лучше: зачем нам эта заслонка? Что в ней такого?

Морозов чуть повернулся ко мне, глядя серьёзно, но с огоньком в глазах — тем, который обычно появляется у него перед длинным объяснением или неприятной правдой.

— О, — сказал он. — Это одновременно и интересно и глупо.

Морозов отряхнул с плеча хвою, оглянулся на избушку и негромко произнёс, будто продолжая мысль, давно терзавшую его самого:

— В этом доме когда-то жила колдунья.

— Ведьма? — уточнил я.

— Колдунья, — строго поправил меня Морозов. — Это две большие разницы.

Я приподнял бровь, приглашая его объяснять дальше.

Он кивнул, будто этого и ждал:

— Ведьма связана с людьми. Им мстит, их соблазняет, от них питается. А колдунья — нет. Она никогда не делала ничего для людей. Жила в лесу, отдельно от всех. Не помогала никому, не вредила никому. Просто существовала.

Он ткнул пальцем в сторону избы:

— Всё, что у неё было от человеческого мира это заслонка. Кусок печи, который напоминал ей, что она когда-то жила среди людей. А потом она заперлась здесь окончательно.

Я нахмурился.

— И каменному народу зачем-то понадобилась эта заслонка?

Воевода шумно выдохнул, глядя куда-то в сторону, будто и сам не верил в произносимое:

— Да что с них взять — с дикарей. Они в мире старшего народа — жуткие провинциалы. Хотят они эту заслонку, и всё тут. Упрямые, как стая баранов. Сказали: «принесите и будем говорить с князем».

Он развёл руки, показывая, насколько бессмысленно это обсуждать.

— И вы решили не спорить? — уточнил я.

— А кто их знает, что им взбрело в голову, — фыркнул Морозов. — Захотели заслонку — значит, пойдём и достанем. Лучше уж исполнить их причуды, чем потом год объяснять им, что князь не обязан бегать по лесу в поисках хлама.

Меня, однако, занимал другой вопрос.

— Хорошо…, но почему сами каменные жители не могут забрать её? Если им так нужна, то пусть войдут, найдут и возьмут.

Воевода усмехнулся уголком губ, как делал всегда, когда я задавал глупый вопрос.

— Не могут, княже. Именно не могут.

— Почему?

— Потому что эта изба и впрямь прячется.

Он сделал паузу и произнёс со значением:

— От старшего народа.

Мне стало немного холоднее, чем позволяла погода.

— А кто же может её найти? — спросил я осторожно.

Морозов повернулся ко мне и развёл руками:

— Люди. Только люди. Мы для неё не опасны. Бесполезные, слабые, непредсказуемые…, но всё-таки — свои.

Теперь я понял, почему Лада ни разу за всю прогулку не проявила свою вторую натуру.

Морозов хмыкнул:

— Вот и приходится нам таскаться по лесу. Пока горный народ сидит где-то на камнях и ждёт, когда же князь, наконец, принесёт им железку от печи.

Глава 2 Привал

Гаврила нёс печную заслонку так бережно, будто держал в руках не кусок ржавого железа, а самую настоящую древнюю реликвию. Он прижимал её к груди аккуратно, с почти благоговейным выражением лица. И шагал так сосредоточенно, словно боялся, что если оступится, то предмет обидится и перестанет выполнять свои магические обязанности.

Я то и дело украдкой поглядывал на парня, стараясь скрыть улыбку. Вид у Гаврилы был на редкость живописный. Обычно торчащие в разные стороны волосы теперь были щедро украшены паутиной, будто он только что подружился с семейством пауков. На щеке разошлось пятно сажи: тёмное, широкое, и подозрительно напоминающее отпечаток девичьих пальцев.

Я перевёл взгляд на Ладу. Она шла впереди нашей процессии с независимым видом, будто не спасала недавно Гаврилу от его собственных подвигов. Плечи девушки были ровными, подбородок вздернут. Она отбросила тугую косу на спину, и та ритмично покачивалась в такт её уверенным шагам, будто маятник часов.

Иногда Лада бросала короткий оценивающий взгляд через плечо. Не на меня, не на Морозова, а на Гаврилу, который, заметив её внимание, тут же ещё крепче прижимал заслонку и распрямлял спину.

Смотрелось это довольно трогательно. И я подумал, что если кто-то в нашем отряде сейчас действительно чувствовал себя героем северских легенд, то это был именно Гаврила Платонович с заслонкой в руках и перемазанными сажей щеками.

Морозов замыкал нашу процессию, чем изрядно меня нервировал. Его шаги были спокойными, ровными, без единой нотки усталости, и это раздражало сильнее всего.

Из-за него мне приходилось держать темп. Стоило чуть замедлить шаг, и я уже чувствовал затылком его внимательный взгляд. За ним таилось предвкушение неизбежного комментария вроде: «Княже, вы же в самом расцвете сил… постарайтесь не выглядеть как старый чиновник после обеда».

Я предпочитал не давать воеводе такого удовольствия, поэтому шагал быстро, уверенно, изображая, что прогулка по лесу — это моё обычное развлечение.

Хотя на самом деле…

Этим утром воевода явился в гостиную подобно внезапной буре. Встал передо мной, сложив руки за спиной, и торжественным тоном объявил:

— Настало время для тренировок.

По своей доверчивости и глупости я кивнул. Почему-то подумал, что речь идёт о чём-то вполне безобидном: упражнениях, может быть стрельбе по мишеням или даже работе с амулетами.

Но, как выяснилось, я поддался на коварную уловку.

Воевода, разумеется, имел в виду не тренировки на площадке за особняком, не занятия на террасе и уж точно не спокойный разбор тактики. Он имел в виду поход. В лес. На поиски колдовской избушки, которая, судя по всему, жила по собственным правилам и была куда непредсказуемее любого противника.

И теперь я тащился по корягам и тропам, глядя на спину Лады, на упрямо ступающего Гаврилу и чувствуя за собой Морозова, который и без слов успевал мной командовать.

Вот такие, оказывается, у нас «тренировки».

— Устали, княже? — с преувеличенным беспокойством осведомился Морозов, изображая на лице тревогу, которой явно не испытывал.

— Нет, — коротко ответил я, стараясь при этом не сбить дыхание и не показать, что лёгкие уже давно подают сигналы бедствия.

— А то можно и привал устроить, — невинно добавил он.

Я бросил на мужчину быстрый взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: воевода, ничуть не утруждаясь скрывать удовольствие, щурится и улыбается.

— Откуда в вас столько сил? — не выдержал я. — Вы же… уже немолодой.

— Говорите прямо, — ухмыльнулся он, даже не пытаясь скрыть сарказма. — Это вы сейчас считаете меня старым. А когда доберётесь до моего возраста, то решите, что у вас всё ещё впереди.

Он сказал это так уверенно, будто у него действительно есть собственная договорённость с годами. Те, видимо, давно уже смирились с тем, что Морозов растягивает их на своё усмотрение. И не стареет, и не становится слабым.

А я в этот момент понял одну простую вещь: если бы я прямо здесь рухнул под ель, раскинув руки и объявив себя павшим героем северского похода, воевода лишь одобрительно кивнул бы и сказал: «Ну вот, княже, теперь и тренировка удалась».

— Не думаю, что вы старый, — возразил я, стараясь говорить не сквозь зубы. — Просто… вы слишком энергичный для своих лет.

— Это потому что я умный, — легко признался Морозов, даже не задумавшись.

— И скромный, — фыркнул я.

— Естественно, — невозмутимо кивнул он. — Скромность — моё второе имя.

Я едва удержался, чтобы не усмехнуться, но воевода продолжил уже тоном наставника, который решил, что сейчас самое подходящее время для лекции:

— Чтобы было много энергии, надо не лениться. Вот вы, Николай Арсентьевич, уже не первую неделю в Северске. Почти прижились, можно сказать. Но при этом по утрам спите, как убитый, и не тренируетесь.

— Никифор говорит, что зоревать — это хорошо, — заметил я, подтягивая лямку рюкзака, который, кажется, решил, что теперь должен весить как половина особняка.

Воевода сжал губы, но в его глазах мелькнула искра смеха.

— Никифор не человек, — напомнил он. — Его работа дом охранять, а не людей в порядок приводить.

— Он заботится обо мне, — пробормотал я, стараясь не звучать как школьник, оправдывающийся за пропущенную зарядку.

— Никифор не человек, княже, — сообщил воевода с абсолютно серьёзным видом. — Он и через двести лет останется таким же бодрым, как сегодня. И будет учить очередного князя, как себя надо вести.

— Сколько ему лет? — спросил я, скорее чтобы отвлечься от ноющего плеча, чем из реального любопытства.

— Кто же знает? — Морозов отмахнулся от крупного шмеля, который решил, что мы оказались на его тропинке и теперь обязаны платить за проход мёдом или уважением. — Помню, он как-то обмолвился, что скоро ему стукнет сотня.

— Сотня? — переспросил я.

— Но не уточнил, какая она по счёту, — добавил воевода, и уголок его губ дрогнул. — А спрашивать о таком мне показалось бестактным.

— Какой же вы вежливый, — отозвался я, покосившись на него.

— Что есть, то есть, — не стал спорить мужчина.

И вдруг, усилив голос так, что даже птицы в ветвях встрепенулись, рявкнул:

— Привал!

Я вздрогнул сильнее, чем от утреннего холода.

— Принимаем вправо! Там будет поляна.

В его команде было столько бодрой решительности, что у меня даже на мгновение проснулась надежда: может, на этой «поляне» будет что-то вроде кресел, горячего чая и мягкого ковра.

Конечно же, надежда была глупой. Но усталость делает человека удивительно наивным.

Лада тут же свернула в указанную сторону. Она сделала это резво, уверенно, так, будто сама эта «поляна» давно ждала именно её. Девушка даже не удосужилась оглянуться на Гаврилу. Он резко притормозил и завертел головой, как потерянный утёнок.

— А где тут поляна? — спросил парень с искренним недоумением

— Ну ты ещё спроси, где тут «право», — буркнула девушка и скрылась за пышным кустом с узкими листочками и маленькими зелёными ягодками, поблёскивающими на солнце.

Парень замер на месте, явно пытаясь определить, куда направилась Лада.

— Ступайте за ней, — сказал я и, заметив, как Дроздов прижал заслонку к груди, добавил более мягко: — Вам не тяжело?

— Не такая уж она и тяжелая, — гордо заявил Гаврила, держась так, будто выполнял почётную службу на параде. — Ну и… Лада сказала, что нести её должен тот, кто снял с печи. Иначе другие руки её осквернят.

Я застыл на секунду, потом медленно повернул голову к Морозову.

Воевода стоял чуть позади и едва слышно прыснул в кулак. А я вдруг всё понял: Лада просто подшутила над беднягой, решив проверить, насколько он ей доверяет.

Но Гаврила принял всё за чистую монету. Теперь, ведомый священным долгом, он нес заслонку с серьёзностью героя былины, что три дня и три ночи бился с чудищем и за победу заполучил волшебный трофей.

— Ну что ж… — тихо сказал Морозов, успокаиваясь и украдкой утирая уголки глаз. — Миссия важная. Не каждому по силам.

Поляна обнаружилась точно там, где скрылась Лада. Стоило нам шагнуть за кусты, как пространство неожиданно раскрылось: небольшая, но ровная площадка, окружённая высокими стволами, будто лес расступился.

В центре поляны виднелся правильный круг, выложенный из овальных серых камней. Внутри чернели угли. Они были старые, почти побелевшие от времени, но всё ещё сохранявшие отпечаток костра, который когда-то горел здесь горячо и долго.

— Иволгин разрешает палить огонь только в таких местах, — пояснил Морозов, сгружая свой рюкзак на траву так, будто тот весил всего пару перышек.

Я последовал его примеру, с облегчением стянув собственную ношу и повёл плечами, разминая затёкшие мышцы.

— Далековато мы забрались, — произнёс я, оглядываясь на высокие ели вокруг. — Иволгин точно не будет против нашего визита?

Не успел воевода ответить, как подал голос Гаврила:

— Он на редкость приятный человек! Очень порядочный. Знаете, мне хотелось бы поработать с ним. Уверен, что он много мог бы показать в лесу.

Мы с Морозовым не сговариваясь одновременно повернулись в сторону парня.

— Вы поосторожнее с ним, — произнёс Владимир Васильевич, скрестив руки на груди. — Иволгин вовсе не добрый сосед.

Гаврила моргнул несколько раз, явно пытаясь понять, шутит ли собеседник.

— Но… он показался таким… приветливым, — осторожно возразил парень.

Морозов хмыкнул так выразительно, что птицы в ветвях перестали чирикать.

— Эм…, но он же… улыбался, — добавил Гаврила.

— Волк тоже улыбается, — отозвался Морозов и добавил. - Когда он сытый.

Я невольно усмехнулся.

— Да бросьте, — улыбнулся Гаврила, осторожно присаживаясь на пятки и ставя заслонку рядом с небольшим пнём так бережно, словно укладывал ребёнка спать. — Наговариваете вы на мастера Иволгина. Знаете, он мне показался серьёзным и основательным. И про вас он отзывался хорошо.

— Вы обсуждали с ним нас? — насторожился я, чуть подаваясь вперёд.

Гаврила, похоже, не заметил перемены в моём голосе и беззаботно отмахнулся:

— Ну, не конкретно вас, — протянул он. — Просто… разговор зашёл. Иволгин спросил, как я устроился в доме. Всем ли доволен.

— И что же вы ему ответили? — тихо уточнил воевода.

— Что всё хорошо! — с готовностью отчеканил Гаврила. — И что вы, Владимир Васильевич, человек строгий, но справедливый…

— Тут не поспоришь, — пробормотал Морозов себе под нос.

Дроздов продолжал всё с той же наивной откровенностью:

— А потом мне показалось, что он хотел предложить мне переехать куда-нибудь, где можно жить отдельно. Быть может, в поселок в лесу.

Тишина опустилась настолько плотная, что слышно было, как в ветвях над нами шуршит белка. Я медленно повернулся к Морозову. У нас обоих на лицах отразилось одно и то же выражение: «Всевышний, Гврила понравился злому лешему»

— Посёлок в лесу… — протянул Морозов, медленно и отчётливо. — Это он вам так сказал?

— Ну да, — искренне кивнул Гаврила. — Сказал, что мне нужно место поспокойнее. И что в доме князя слишком много суеты.

Впервые за всю дорогу мне стало не по себе. Не из-за леса, не из-за избушки, не из-за колдуньи. А из-за того, что не самый добрый леший проявил интерес к самому наивному члену нашей компании.

— В лес переселяться пока не нужно, — медленно произнёс я.

— Главное, чтобы этот поселок был не в гнезде у болота, — буркнул Морозов, косясь на меня так выразительно, что я едва удержал вздох.

— А что там за гнездо? — тотчас оживился Гаврила, распрямляясь так резко, что заслонка звякнула о пень.

Воевода открыл рот, явно намереваясь сказать что-то мрачное и поучительное, но прежде чем он успел выдать подробности, прямо у меня за спиной послышалось строгое:

— Нечего вам там делать.

Я вздрогнул. Лада появилась совершенно беззвучно, будто выросла из тени. Она держала в руках охапку хвороста и, не глядя ни на кого, уверенно сгрузила ветки в центр каменного круга.

— Болото не место для людей, — добавила она, бросив на Дроздова быстрый оценочный взгляд. — Особенно для тех, кто слишком много спрашивает.

Гаврила тут же смолк, втянув голову в плечи.

— Сейчас чайку заварим, — мечтательно пробормотал Морозов, будто разговор только что не коснулся потенциально смертельных локаций.

Он потер ладони.

На его пальцах мелькнули маленькие, яркие искры, словно кто-то встряхнул горсть звёздной пыли. Хворост вспыхнул послушно и мягко, без треска, будто пламя пришло по первому зову.

— Вы мастер огня! — восторженно ахнул Гаврила, словно только что увидел не разведённый костёр, а восход солнца. — Я слышал, это очень сложная стихия. И не каждому покоряется.

— Есть такое, — скромно отозвался воевода, будто речь шла не о магии, а о привычке отлично жарить картошку.

— Говорят… — продолжил Гаврила, раззадорившись собственным вопросом, — что те, кто владеют огнём и пользуются им так запросто… пережигают свою энергию и не живут долго…

Он осёкся на полуслове, словно кто-то одним движением перерезал нить его болтовни. Густо покраснел и покосился на Ладу.

Та демонстративно отвернулась, сложив руки на груди, но я ясно увидел, как уголки её губ поползли вверх. Очевидно, что она ждала, что Морозов сейчас оформит парню строгую отповедь за бестактность.

Но воевода лишь тихо усмехнулся.

— В любом деле надо знать меру, — сказал он спокойно, будто проводил урок у костра. — Когда я только учился, первое, чему меня наставник вбил в голову: силу надо тратить осторожно.

Гаврила слушал его так внимательно, как будто воевода рассказывал секрет бессмертия.

— Вначале сложно понять, каким резервом ты обладаешь, — продолжил Морозов. — И самое главное: нельзя выжигать его полностью.

Он покачал пальцем, глядя на Гаврилу поверх огня:

— Всегда надо оставлять немного. Всегда. Не выбирать досуха.

Огонь в каменном круге отразился в его глазах. Он был тёплый, живой, и при этом абсолютно подконтрольный.

Лада фыркнула.

— Вот поэтому воевода у нас жил, жив и будет жить, — проворчала она вполголоса.

— А вот поэтому, — поправил её воевода, — я могу водить вас по лесу с утра пораньше. И не только простых смертных, но и немного ленивого князя.

— Я всё слышу, — буркнул я.

— На то и расчёт, — довольно произнёс Морозов.

И костёр треснул, будто смеясь вместе с ним.

— И вы всегда так делали? — с искренним любопытством спросил Гаврила, наклоняясь вперёд так, будто боялся упустить хоть слово.

— Мне повезло с учителями, — невозмутимо ответил Морозов. — Они были суровыми и не давали спуску, несмотря на моё происхождение.

Я вскинул бровь.

— И что это значит? — спросил я между прочим, но на самом деле очень хотел знать ответ.

Воевода потер место чуть пониже спины, будто внезапно вспомнил, что память у тела иногда куда крепче, чем у головы.

— Меня секли розгами, если я не усваивал уроки, — сообщил он буднично, словно говорил о погоде. — А иногда и крапивой. Чтобы запомнить наверняка. Это помогало помнить об ошибках и не повторять одну и ту же слишком часто.

Гаврила широко распахнул глаза, будто услышал что-то невероятное.

— Меня никогда не били… — почти шёпотом признался он. — В моей семье воспитание было мягким.

Морозов, к удивлению улыбнулся. Голос его стал спокойным, почти тёплым:

— С вашей силой иначе нельзя. Вы ведь не боевой мастер.

— Моя сила созидательная, — тихо сказал Дроздов и чуть расправил плечи. Видимо, ему самому хотелось в это верить. — Но от этого она не менее нужная.

И снова, как будто случайно, он посмотрел на Ладу. С тем самым затаенным восторгом, который обычно испытывают щенки, увидев впервые пушистую кошку.

Лада притворилась, что ничего не заметила, но я успел уловить, как ее щеки слегка покраснели. Я отвернулся к костру, чтобы скрыть улыбку.

— Может ваша сила, даже важнее, чем у кого бы то ни было, — раздался вкрадчивый голос, от которого у меня по спине пробежал холодок.

Мы все разом обернулись, словно кто-то щёлкнул кнутом у самого уха.

На поляну вышел Иволгин собственной персоной. Не возник, а именно вышел, будто давно шёл по этой тропе и только подгадывал момент, чтобы эффектнее всего появиться. Он двигался неспешно, вразвалочку, как хозяин леса, которому ничто не может помешать.

По пути леший снял с головы кепку, лишь на мгновение позволил мне увидеть острые кончики ушей. Они чуть дрогнули, будто поймали далекий шорох, а потом мягко сгладились, став похожими на человеческие.

— Здравы будьте, — коротко отозвался Морозов.

— И вы не хворайте, — отозвался леший, склоняя голову чуть меньше, чем требовал бы человеческий этикет. Его цепкий взгляд мгновенно обвёл нашу компанию: меня, Ладу, костёр, заслонку, Гаврилу.

— Как вы услышали наш разговор? — искренне ошеломлённый спросил он.

Иволгин улыбнулся. Не добродушно, не хищно, а скорее устало.

— Ветер, — негромко произнёс он.

Лада едва заметно напряглась, но я уловил: леший её тревожил. Она качнулась в сторону Дроздова.

Иволгин склонил голову набок, разглядывая девушку, и растянул губы в улыбке, в которой не было ни капли человеческой мягкости. А затем, будто ничего не произошло, плавно вернулся к прежней теме:

— Ваша сила не просто созидает, — произнёс он, глядя прямо на Гаврилу. — Она пробуждает.

Голос у него был странный, бархатный, тянущийся, как старый мёд, но в нём слышался гул корней и холодный шёпот листвы.

— У людей сила природника ценится не так, как мощь бойца, — продолжил леший. — А как по мне… сжигать и ломать проще, чем хранить жизнь.

Гаврила смутился, покраснел до корней волос и улыбнулся.

— А мы тут заслонку добыли! — сообщил он с искренней радостью. — Из колдовского домика! Вы представляете, поговаривают, что дом этот не каждый может найти!

Лада тихо, но очень выразительно выдохнула. Морозов уткнулся взглядом в землю, будто заметил редкий цветок. Я же мысленно приложил ладонь ко лбу.

Иволгин не моргнул. Только уголок его рта чуть приподнялся и наружу показался кончик острого клыка.

— Представляю, — протянул он негромко. — Очень хорошо представляю.

Он сделал мягкий, бесшумный шаг, приближаясь к Дроздову.

— Этот дом не даётся каждому, — продолжил леший. — Он открывается лишь людям. Тем, кто знает тепло обычного очага.

Леший, еще миг назад стоявший у края поляны, лениво поигрывающий кепкой, в следующую секунду уже оказался рядом с Гаврилой. Он двигался так быстро, что никто из нас не успел вдохнуть. Даже Лада. Хотя она рванулась вперёд рефлекторно, встав плечом рядом Дроздовым и вся подобралась, готовая врезать лешему локтем в висок, если тот дернётся не в ту сторону.

Иволгин этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он присел на пятки перед заслонкой, почти по-кошачьи, наклонив голову.

— Неужели вы её взяли, — протянул он, и голос его стал тягучим, низким, как густой мёд.

Леший провёл пальцем по металлическому краю заслонки. И я заметил, как ноготь вытянулся, превратившись в острый коготь, и на мгновение под ним мелькнула искра. Будто металл отозвался на прикосновение.

— И зачем вы решили её… добыть? — спросил леший, оборачиваясь уже ко мне.

Я пожал плечами:

— Каменный народец так пожелал. Уж не знаю, зачем она им.

— Дикари, что с них взять, — фыркнул Иволгин и на секунду улыбнулся по-человечески. — Бесполезная вещица.

Он снова коснулся края.

— Но при этом удивительная.

— Это как? — бесхитростно спросил Гаврила.

Леший слегка повернул голову к нему:

— Колдунья даже не касалась её. Потому что эта штука ослабляла её.

— Ослабляла? — переспросил Дроздов, ошарашенно моргая.

— Колдунья отвернулась от всего человеческого, — объяснил Иволгин. — Но отказаться от заслонки, от единственного, что забрала из своего дома в людской деревни, она не смогла.

Он задержал пальцы на металле, будто что-то вспоминая.

— У всех нас есть свои слабости, — тихо добавил он.

На этих словах леший поднял взгляд прямо на меня. Глаза его вспыхнули золотистым, почти хищным светом. И на секунду лицо лешего стало мрачным как туча перед грозой. И от его вида по спине пробежал ледяной холодок.

— Вы не возражаете, что мы забрали эту заслонку? — спросил я.

— Она мне не принадлежала. И раз далась к вам в руки, то так тому и быть, — ответил он просто и поднялся на ноги одним гибким движением.

Дорогие читатели. Не жалейте лайков, комментариев и ваших эмоций.

Мы пишем для вас с удовольствием.

За награду любого номинала дарим чибика на удачу в гостевую книгу)

Глава 3 Разговоры у костра

Гаврила, до этого увлечённый своим «трофеем», наконец уловил, что в воздухе запахло чем-то куда серьёзнее костра. Он осторожно покосился на Ладу, которая стояла, вытянувшись в струнку: лечи напряженные, подбородок упрямо поднят, ладони чуть сжаты, а взгляд тяжёлый, почти звериный. Она не моргала, уставившись на лешего. Казалось, ещё секунда и она нападет.

Иволгин делал вид, что этого не замечает. Или действительно не замечал, что, пожалуй, было ещё тревожнее. Он изучал заслонку, как старый библиотекарь редкую книгу, и ничто вокруг не привлекало его внимания.

Морозов откашлялся, и его голос прозвучал значительно мягче, чем обычно:

— Мы должны были спросить разрешения на проход в лесу…

— Должны были, — спокойно перебил его Иволгин, даже не подняв головы.

Он недобро усмехнулся, и у костра от его усмешки будто стало холоднее.

— Но если уж говорить откровенно, — продолжил леший, постукивая пальцем по подбородку, — то я бы не стал возражать против ваших поисков. Потому что был бы уверен, что дом вам не покажется. И заслонка так и останется в его стенах.

— А если бы знали иное? Если бы поняли, что мы найдем ее и заберем? — брякнул Гаврила, как всегда, не вовремя, с тем самым наивным любопытством, которое поставило нас всех в неловкое положение.

Лада тихо пробормотала что-то о глупых столичных гостях. А Иволгин поднял на Дроздова взгляд. Улыбка у него осталась, но стала острой, как лезвие бритвы.

— То запросил бы свою цену, — спокойно ответил он и вновь посмотрел прямо на меня.

Не просто глянул, а уставился, будто ждал, когда я, наконец, пойму то, что он не собирался произносить вслух. И в этот миг мне впервые пришло в голову, что леший ожидает чего-то от меня. Чего-то, что, возможно, касается не заслонки и не избушки.

Я прочистил горло, решив перевести разговор в иное русло.

— Как поживает тот парень… — я специально запнулся, бросив предупреждающий взгляд на Гаврилу. — Тот, которого мы нашли у болота? С шапкой?

Навряд ли стоило обсуждать подробности при Дроздове, который уже едва держался от тысячи новых вопросов. Но сменить тему показалось мне хорошей идеей.

— С ним всё как надо, — уклончиво ответил Иволгин.А затем, глянув на Дроздова, хитро приподнял бровь и уточнил:

— А разве ваш новый приятель не знает всех особенностей Северска?

Гаврила испуганно заморгал. Лада напряглась, будто готовилась пнуть его, если тот вздумает что-то снова ляпнуть.

— Вы обо мне? — неуверенно переспросил Дроздов, переступив с ноги на ногу, словно земля под ним внезапно стала горячей.

Лада отреагировала, прежде чем кто-либо успел моргнуть. Она крепко ухватила его за руку, так, будто боялась, что он ещё что-нибудь спросит, и потащила к костру. Парень смешался, чуть покраснел, но сопротивляться не стал. Лада усадила его так, чтобы он оказался к нам спиной. Девушка принялась оттирать с его щеки пятно сажи своим платком, тихо пеняя на то, что Гаврила выглядит не особенно опрятно. Дроздов оробел настолько, что даже не стал возражать против отповеди дружинницы.

Я воспользовался моментом и шагнул к Иволгину. По мере приближения воздух будто густел, как бывает возле большого старого дерева, в тени которого прохладно даже в жаркий полдень. И понизив голос, произнес:

— Он знает не обо всём. Мы не хотим шокировать гостя.

Леший медленно скрестил руки на груди. Движение простое, но в его исполнении казалось каким-то древним жестом, который сохранялся веками.

— Вы считаете его гостем? — негромко осведомился он, и в голосе его не было ни насмешки, ни удивления. Скорее лёгкий интерес, будто он изучал моё отношение к парню.

— А кем же ещё? — осторожно уточнил я.

Иволгин чуть приподнял подбородок, щурясь на костёр, словно пытаясь рассмотреть что-то в языках пламени. Затем заговорил медленнее, чем прежде:

— Я видел многих, кто приезжал в наши края. Тех, кто желал остаться надолго. И тех, кто собирался проехать мимо, задержавшись всего на день-другой.

Он обвёл взглядом поляну.

— И мне сдаётся, — продолжил леший, — что этот парень здесь надолго.

Я непроизвольно посмотрел на Гаврилу. Он сидел у костра, неловко улыбаясь Ладе, которая уже привычно ворчала на него за что-то второстепенное. Обычный, смешной, немного растрёпанный столичный парень… которого, по словам лешего, Северск принял как своего.

— Уверены? — тихо спросил я, хотя ответ, кажется, уже знал. — Он ведь человек, — напомнил я, глядя на лешего внимательнее, чем стоило. — Неужели вам по нраву кто-то из нашего народа?

Иволгин хмыкнул так кисло, будто откусил неспелую ягоду.

— Из всех зол надо выбирать меньшее, — отозвался он небрежно. — Я ведь понимаю, что без людей нам не обойтись.

Собеседник повёл плечом, словно отбрасывая лишние слова.

— Вы везде пролезете, — продолжил леший, глядя куда-то сквозь стволы деревьев, будто видел там что-то важное. — Всюду сунете свои любопытные носы, даже туда, где вам нечего делать.

Я хотел возразить, но он поднял палец, призывая меня к тишине.

— И если уж оставлять здесь кого-то из вашей породы, — завершил леший, — то пусть это будет… такой как он.

Иволгин едва заметно кивнул в сторону Гаврилы.

Тот сидел у костра с кружкой в руках и так увлечённо рассказывал Ладе про удивительные свойства лесных трав, что у него даже уши порозовели от старания.

— Вот это растение… видите прожилки? — вдохновенно объяснял он. — Если положить лист в кипяток на десять секунд, вкус получится совсем другой, чем если оставить его в кипящей воде на минуту.

— Угу, — отозвалась Лада, которая делала вид, что слушает, но сама краем глаза отслеживала каждое наше движение. По выражению лица было видно, что если леший шагнёт слишком близко, она оставит Гаврилу с его ботанической лекцией и появится рядом с нами в одно мгновение.

Сцена выглядела почти домашней. Именно этот контраст заставлял меня поёжиться.

Я тихо спросил:

— И что же делает его меньшим злом?

Леший приподнял бровь и ответил так буднично, будто комментировал погоду:

— Он честный. Не испорчен. И, главное…

Он на секунду задумался, выбирая слово.

— Дроздов слушает. Не каждый человек умеет слушать лес. Не каждый хочет слышать. А он хочет. И это редкость.

Я перевёл взгляд на Дроздова: растрёпанного, взволнованного, искреннего до нелепости. И осознал, что Иволгин не льстит.

— Вы предложили ему поселиться в лесу, — негромко напомнил я.

— Да, иногда я бываю гостеприимным, — легко отозвался Иволгин и пожал плечами, будто речь шла о приглашении на чай, а не о переезде во владения существа, которое редко терпит рядом людей.

— К людям? — уточнил я, не скрывая недоверия.

Иволгин тут же изобразил возмущение, причём настолько убедительное, что на секунду можно было в него поверить. Он даже приподнял брови, чуть развёл руками, будто обращался к небесам:

— Николай Арсентьевич, неужели вы считаете меня таким нетерпимым к людям?

Я лишь скрестил руки и прищурился.

Он прекрасно понимал, что я не куплюсь. И что за моей вежливой улыбкой не сомнение, а твёрдое знание того, кто он есть. Слишком много я слышал о нём от Морозова. Слишком многое видел в глазах Митрича, когда речь заходила о молодом лешем.

Тем временем воевода, делая вид, что слушает Дроздова, незаметно отошёл подальше. Но его плечи были напряжены, словно он превратился в сжатую пружину, готовую распрямиться при первом неверном движении лешего.

Леший же продолжал смотреть на меня, слегка улыбаясь, но не зло, а скорее насмешливо.

— Ну же, княже, — протянул он. — Неужели вы думаете, что я предлагаю убежище каждому встречному? Может быть, я просто решил проявить доброту.

Эта фраза удивила не только меня. Она произвела впечатление на всех собравшихся на поляне. Кроме Гаврилы. Мне показалось, что Морозов даже рот приоткрыл от удивления.

—Вы? К человеку?

Он кивнул.

— Бывает, — отозвался спокойно. — Но редко.

И в этих двух словах прозвучала вся древняя логика старшего народа: если лес кого-то выбрал, то спорить бессмысленно.

— К чему эти игры? — спросил я и тоже сложил руки на груди, почти машинально копируя позу лешего. — Мы оба знаем, что вы презираете людей. Или даже… ненавидите.

Иволгин слегка приподнял брови, будто мои слова его не задели, но развеселили.

— Если уж говорить о ненависти, — протянул он ровно, без тени смущения, — то вы, регент, сами держите при себе помощника, который всю прежнюю жизнь ненавидел таких, как я. Истреблял. И делал это безжалостно.

Его взгляд метнулся в сторону Морозова и потемнел.

Мир вокруг замер. На мгновение Иволгин перестал быть похожим на человека: лицо вытянулось, скулы заострились, под кожей проступили угловатые кости, как у хищного зверя, готового к прыжку. В глазах блеснул тусклый болотный свет, не имеющий ничего общего с человеческими эмоциями.

Это длилось меньше секунды. Но я успел увидеть достаточно, чтобы по коже пробежал холод. И чтобы во мне проснулось почти детское желание попятиться. К счастью, метаморфозу с лешим заметил только я.

Морозов, занятый наблюдением за полянкой, повернулся к нам как раз в тот момент, когда леший вновь принял привычный облик человека. Он опять казался молодым мужчиной с кривой усмешкой на губах.

— Морозов, — продолжил Иволгин уже почти весело, — прожил жизнь охотника. Он видел в нас угрозу. Только угрозу и ничего кроме. У таких, как он, выбор был прост: либо убить, либо самому не вернуться. И по-другому он не умел.

Воевода услышал своё имя и вскинул голову. Иволгин продолжил, не меняя тона:

— Вы ошибаетесь насчёт ненависти, мастер-регент. Людей я не люблю. Это правда. Но ненависть… это чувство слишком человеческое. Не имею привычки тратить на него силы.

Он чуть повернул голову в сторону костра, где Лада пыталась добавить к кружку какую-то травинку. Гаврила не позволял ей этого с упрямством, которого никто от него не ждал.

— Но иногда, — добавил леший тише, — в ваших краях появляются те, ради кого стоит сделать исключение.

Мне вдруг показалось, что сейчас он говорил вовсе не о Гавриле.

— Морозов истреблял нечисть? — неверяще уточнил я.

— У него руки по локоть в крови старшего народа, — процедил Иволгин, и в голосе его не было ни осуждения, ни злобы. Только усталая, хмурая констатация факта. — Мне ли этого не знать.

Он тряхнул головой, словно избавляясь от лишних мыслей или воспоминаний, и взгляд его на миг стал тяжелее, чем ствол вековой ели.

— Но что вам мои слова, Николай Арсентьевич? — продолжил он. — Спросите воеводу обо всём сами. Узнайте о его прошло. Быть может вы начнёте понимать меня лучше.

Я прищурился:

— Вам бы хотелось, чтобы я понимал вас?

Леший на мгновение опустил голову, словно решая, стоит ли говорить дальше. Потом резко выдохну. В этом звуке послышалась какая-то человеческая тяжесть, которой я от него никак не ожидал.

— Я совершил ошибку, — признал он глухим голосом. — Решил, что вы такой же, как и многие до вас. Что вы тут временно. Гость, которого переждёшь, и он уедет, забыв лес, живность, наши договоры и наши беды.

Леший криво усмехнулся.

— И потому решил, что вас можно не принимать в расчёт.

На секунду показалось, что эти слова даются ему труднее, чем любое заклинание. Он не отводил взгляд, но в глазах у него мелькнуло что-то почти человеческое.

— Но я ошибался, — добавил Иволгин тихо. — И ошибка эта мне не по душе.

Я секунду помолчал, внимательно глядя на него и понимая, что передо мной сейчас не надменный хранитель леса и не хищная тень, что скользит между деревьями. А удивительное существо, которое впервые за долгое время признало: его расчёты оказались неверны.

— Редко кто может осознавать свои ошибки, — мягко сказал я, стараясь хоть немного растопить лёд между нами.

— Лешие — редкие представители старшего народа, — пробормотал он с неожиданной горечью.

В этот момент лицо его странно исказилось, словно от боли, оставив лёгкую тень в волшебных глазах.

— Я хочу научиться жить в мире, — признался он так, будто вырывал эти слова из себя. — Но это сложно, когда всю жизнь приходилось биться за будущее леса. За своё место в нём. За право не исчезнуть. Вам этого не понять, Николай Арсентьевич.

В голосе прозвучала усталость, от которой на сердце потяжелело.

— Я попробую, — внезапно пообещал я, и сам удивился тому, как уверенно прозвучали мои слова. — Ради нашей общей земли.

Леший посмотрел на меня в упор, будто видел впервые. На секунду он показался мне почти человеком, если забыть о странной золотой глубине его взгляда.

— Митрич выбрал правильную тактику, — усмехнулся Иволгин, хотя усмешка вышла натянутой, будто доставляла ему страдание. — Решил помогать вам. У него терпения больше.

— Он говорит, что всё дело в возрасте, — я пожал плечами, пытаясь разрядить обстановку хотя бы шуткой.

Иволгин тихо фыркнул. И в этот миг я понял: если между человеком и лешим и возможен мир, то начинается он именно с таких трудных и честных разговоров.

— Всё куда сложнее, — тихо произнёс Иволгин и подался ко мне ближе, словно расстояние между нами могло исказить смысл сказанного.

Я не отшатнулся, оставшись на месте с превеликим трудом. Голос лешего стал почти шёпотом, но в нем звучали годы боли.

— Митрич не потерял всю семью от людских рук. А моих близких вырезали, словно диких животных. Жестоко и безжалостно. Такое не забыть. И не простить.

Слова ударили неожиданно, как ледяная вода по вискам. Я выдохнул и попытался подобрать ответ, который не прозвучал бы оскорбительно пустым.

— Мне жаль… — начал я, но замолк, наткнувшись на острый, почти режущий взгляд диких глаз.

— Конечно, — выдохнул леший, и уголки губ его разъехались в горькой усмешке. — Конечно, — повторил он едва слышно, будто смакуя бессмысленность утешений.

Между нами повисла тишина, в которой шум ветра в кронах деревьев звучал неприлично громким. Мне нечего было сказать. И в то же время не хотелось молчать. Но внезапно Иволгин резко повернул голову в сторону чащи и застыл.

— Пора мне, — бросил он ровным, почти бытовым тоном, будто только что не делился откровением о гибели всех своих близких. — В следующий раз, если надумаете зайти в мой лес за каким-нибудь артефактом, то попросите разрешения.

Он приподнял бровь, и в голосе мелькнула знакомая насмешка:

— А то у меня тут волки гуляют. Их приходится от вас отгонять. Мы же не хотим, чтобы князя покусали.

Я собирался ответить, но Иволгин уже отвернулся. Он направился прочь с поляны, ни с кем не прощаясь.

И в тот же миг деревья перед ним расступились, образуя узкую тропу. Когда леший скрылся между стволами, ветви сомкнулись за его спиной мягко, словно занавес.

— А он ушёл? — удивлённо протянул Гаврила, вертя головой.

— Ну не вечно же ему тут с нами беседовать, — буркнул воевода. Он нахмурился и перевёл взгляд на меня. — Всё хорошо, княже?

— Можно и так сказать, — ответил я, чувствуя, как голос чуть дрогнул. Я подошёл ближе к огню, надеясь, что тепло поможет вернуть ясность в голове.

Холод подкрался ко мне незаметно. Лада протянула мне кружку с горячим настоем.

— Благодарю, — сказал я, принимая посуду обеими руками, чтобы спрятать дрожь.

— Там зверобой продырявленный, — сообщил Гаврила с таким выражением, будто объявлял о добавлении редчайшего ингредиента.

— Ага, — кивнул я, сделав вид, что понимаю всю глубину его ботанического восторга.

Воевода подошёл ближе и понизил голос, чтобы нас никто больше не услышал:

— Он что-то потребовал за нашу вылазку?

Вопрос был правильный и своевременный, но оттого тяжелый.

— Нет, — ответил я также тихо.

Но подумал, что лучше бы потребовал. Потому что доброта лешего не была бесплатной. Теперь мне придётся спросить у Морозова о его прошлом. О том, о чём он никогда сам не говорил. И я не был готов к такому разговору.

Глава 4 Хорошие новости

Морозов, словно прочитав мои мысли, отвернулся и начал гасить костёр, методично засыпая угли землёй. Мужчина вполне мог убрать огонь своей силой, но отчего-то предпочел другой способ. Движения его были размеренными, спокойными, но я заметил, как напряжены широкие плечи.

— Пора возвращаться, — не глядя на нас, тихо произнес воевода. — Дорога до дома неблизкая.

Гаврила поспешно поднялся, бережно прижимая заслонку к груди. Лада молча собрала кружки и остатки припасов, с привычной сноровкой упаковала все в рюкзак.

Я допил настой, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки того холода, что поселился внутри после разговора с лешим. Отдал кружку Ладе и тихо поблагодарил ее за заботу. Девушка смущенно кивнула в ответ.

— Готовы? — спросил Морозов, оглядывая нашу компанию.

— Готовы, — подтвердил я.

Мы двинулись обратно по тропе, которая лишь отдаленно напоминала ту, по которой мы шли к избе колдуньи. И обратный путь показался мне длиннее. Ноги гудели, рюкзак тянул вниз, а солнце поднялось уже высоко и припекало затылок. Морозов снова замыкал процессию, и я чувствовал его взгляд между лопаток.

Но я упрямо шёл дальше, не сбавляя темпа. Потому что воевода прав: нужно начинать тренироваться. Здесь, в Северске, князь не может быть слабым. Не имеет право отсиживаться в кабинете, пока другие делают работу.

Лада шла впереди всё так же уверенно. Гаврила ступал за ней, таща тяжелую заслонку. Он несколько раз спотыкался о корни, но так и не уронил свою ношу.

Когда мы, наконец, вышли на опушку, я почувствовал облегчение. Мы были почти дома.

– Не отставайте, Николай Арсентьевич, - не оборачиваясь, произнес Морозов, словно прочитав мои мысли. - Мы почти добрались.

– Хвала небесам, - пробормотал я не сдержавшись.

Воевода усмехнулся и ускорил шаг.

- Мне показалось, или обратно мы идем дольше? – на всякий случай уточнил я.

- Не показалось. Путь к дому вышел длиннее. Все дело в…

- ... Северских особенностях, - подал голос Дроздов. – Кажется, я начинаю понимать, что в этих местах обычные законы не работают.

- Если бы вы начали что-то понимать, то не стали бы говорить при Иволгине,- проворчала Лада.

- А что я сделал не так? – простодушно осведомился парень и бросил на меня вопросительный взгляд.

Я лишь пожал плечами, решив не вмешиваться в воспитательную беседу дружинницы и столичного гостя. Что-то мне подсказывало: девушка затеяла этот разговор неспроста.

- Все было не так, - сурово припечатала Лада, внезапно остановившись.

Дроздов едва не врезался в нее и застыл, буквально уткнувшись носом в девичий лоб. Дружинница запрокинула голову, прищурилась и уточнила:

- Как ты выживал до сегодняшнего дня?

В ее голосе появилось странное эхо, которого Гаврила не заметил.

- Лада, - тихо, но строго сказал воевода. – Держи себя в руках.

Девушка резко развернулась и пошла по тропе дальше. Гаврила еще секунду постоял на месте, потом, наконец, выдохнул и зашагал вперед. Я заметил, что кончики его ушей покраснели.

- Он ей понравился, - сообщил мне Морозов, подходя ближе. – Потому и злиться. Того и гляди начнет крапивой хлестать.

- Странные в Северске обычаи, - хмыкнул я и заставил себя продолжить переставлять ноги.

Лес закончился внезапно, когда мне уже хотелось сесть под ближайшим деревом и объявить новый привал. Но завидев дом, я ощутил прилив сил.

Мы пересекли поляну и вошли на территорию особняка. Поднялись на террасу и остановились у двери, как раз в тот момент, когда створка открылась, и на пороге появился Никифор.

Домовой скрестил на груди руки, смерил нас долгим взглядом, словно пытаясь убедиться, что с нами все нормально, а затем удовлетворенно произнес:

— Живые, здоровые. Это радует.

— Добрый день, Никифор, — устало произнес я.

— Такой он и есть, самый что ни есть добрый, мастер-князь, — кивнул домовой и участливо уточнил. — Вымотались небось с непривычки-то?

В его тоне слышалась тщательно скрытая ирония, но я сделал вид, что ее не заметил:

— Немного.

— Нашли-таки избушку? - глядя на заслонку в руках Гаврилы, поинтересовался домовой.

— Нашли, — подтвердил Морозов. — И даже вернулись без особых происшествий.

- Так были происшествия? – насторожился старик.

- Иволгин был, - вздохнул я.

- Однажды он вырастет и станет хорошим, - усмехнулся Никифор и добавил, - или нет. Но надежда всегда остается.

- Добрый ты, - фыркнул воевода.

Домовой кивнул:

— Пойду-ка на стол накрывать, - довольно заключил домовой. - Небось, шатаясь по лесу, по лесу аппетит-то нагуляли.

Он развернулся и скрылся в доме. Мы вошли в прохладную гостиную. Я с облегчением сгрузил рюкзак на пол и спросил:

— Где моя сестра?

— Марина Арсентьевна в библиотеке, — не оборачиваясь, ответил Никифор. — Читает. Велела не беспокоить, пока не закончит главу.

Гаврила хотел было поставить заслонку у стены, но был остановлен грозным окликом:

- Чего это ты удумал?

- Что? – не понял парень.

— Это что такое?

— Заслонка печная, — не услышав подвоха в голосе домового, пояснил Дроздов. — Из колдовской избы. Каменному народцу нужна.

– Сам вижу. И эту погань я в доме не потерплю.

– Почему… погань? - удивленно промямлил Дроздов.

– Проклятая она, - со знанием дела объявил домовой. – На заднем дворе ей самое место. Чай не украдут.

– А если… - начал было Гаврила, но Никифор его перебил:

– А если ее и сподобиться кто-то утащить, то Аргумент этому случиться не даст.

Гаврила кивнул. Подхватил заслонку и отправился в сторону террасы. А потом вдруг замер и обернулся:

- А ничего, что я ее трогал? Если она проклята…

Он настороженно посмотрел на меня, а потом на воеводу.

- Для дома она скверная, - с неожиданным терпением пояснил Никифор. – Мне тут такого не надо. Людям она вреда не причиняет. Об этом не беспокойся. Ступай.

Парень с облегчением выдохнул и направился прочь.

Никифор же повернулся ко мне:

— Мастер-князь, вам бы отдохнуть перед обедом, - произнес он, и в этот раз голос звучал искренне. - Уж больно измотанным выглядите.

— Я в порядке, — возразил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал достаточно убедительно.

Никифор покачал головой:

— Ну-ну, — фыркнул он, многозначительно рассматривая меня.

Я взглянул на свою одежду и понял, что домовой прав. Куртка покрыта пылью, на рукавах налипли сухие листья, а о состоянии лица я даже думать не хотел.

— Пойду приведу себя в порядок, — согласился я.

- Правильно. В доме девицы и не стоит пугать их таким неприглядным видом. А не то от нас Вера Романовна сбежит.

- Не дождетесь, - проворчал Владимир Васильевич. – Она такое жалование себе выбила, что останется тут, пока княжеская казна не опустеет.

- Навсегда, стало быть, - философски заметил домовой и направился в сторону кухни.

Я же поднялся по лестнице в свою комнату. Какое-то время постоял в тишине, прикрыв глаза. Хотелось прямо в этот момент упасть в постель и не вставать до самого вечера. Но я слишком хорошо понимал, что даже если домовой не поднимет меня на ноги, то это сделает сестрица. Она наверняка захочет узнать из первых уст о нашей прогулке.

Потому я привел себя в порядок в ванной комнате. Затем переоделся в приличный костюм и посмотрелся в зеркало. Устало улыбнулся и вышел из комнаты.

Вера ждала меня в гостиной. Она сидела в кресле, подобрав под себя ноги и задумчиво глядя в окно. Но заметив, что я вошел в помещение, девушка оторвалась от своего занятия и взглянула на меня:

– Вы стали звездой прессы, - улыбнулась она.

Удивленно посмотрел на девушку. Вместо ответа секретарь взяла лежавшую на столе газету и протянула ее мне:

– Вот. Новость на первой полосе.

Я удивленно поднял бровь:

– Но…

– Да, мастер-князь, - кивнула Вера. - Ваша слава выходит за пределы княжества.

Я покачал головой. Газета была столичная. Да, не из основных изданий, но тем не менее, она не была бульварной и часто продавалась на набережных и центральных улицах.

– “Как князь Северска за две недели победил бедность, безработицу и решил вопросы с жильем”, - прочитал я заголовок. Задумчиво потер ладонью подбородок. – Действительно, «как…»

Открыл нужную страницу и принялся с интересом читать статью:

– Мастер-регент Северского княжества был назначен на должность управленца совсем недавно, но успел отличиться целым рядом нововведений. После вступления в должность Николай Арсентьевич сменил руководство части ведомств…

Я оторвался от чтения и с удивлением взглянул на сидевшую в кресле Веру:

– Но это же неправда? Руководство я сменил только в работных домах, остальные сами подали в отставку…

– Читайте дальше, Николай Арсентьевич, - мягко посоветовала Вера.

Я покачал головой, но продолжил:

– Также регент взялся за восстановление порта, который числится на балансе княжества. Но недавний проект был по-настоящему инновационным. Николай Арсентьевич выпустил местный указ, согласно которому, все нуждающиеся в улучшении жилищных условий, могут подать заявку в фонд “Завета”. Князь уверил, что все нуждающиеся получат заветные квадратные метры.

Я прервался, откашлялся, взял стоявший на столе заварочный чайник и налил напитка в пустую чашку. Сделал глоток, прочищая горло, и продолжил:

– Заявление было слишком громким, привлекающим внимание. И наш репортер решил посетить княжество, чтобы узнать, так ли все на самом деле.

Дальше шло описание того, как репортер прибыл в Северск, описывая его “сонным, провинциальным городом, который живет по своим законам”. Это я читал скорее тезисно, пока не подошел к главному:

– Ага, вот. Для получения данных репортер обратился в фонд Завета и поговорил с мастером Молчановым, который подтвердил информацию и даже показал договоры социального найма, согласно которым, новоселы получают квартиры. Число семей, которые получат жилье в ближайшие сроки, исчисляется сотнями. Многие все еще стоят в очереди, но как заверил нас мастер Молчанов, со дня на день получат договоры и ключи. Таким образом, молодой регент, который даже не вступил в должность, смог справиться с задачей, которую не могли решить более крупные соседи. Северское княжество является первым княжеством в Империи, которое в ближайшее время решит проблемы с бездомными и малоимущими семьями…

Я оторвался от чтения, свернул газету и положил ее на стол. Сел в кресло и откинулся на спинку. Взглянул в огонь в камине и сделал глоток отвара. Уточнил:

– Это единственная новость?

– Звонил мастер Климов, Николай Арсентьевич, - произнесла Вера после паузы

– Вот как? Что-то срочное?

Девушка покачала головой:

– Просто просил передать, что порт будет сдан раньше срока, - произнесла она.

– Это действительно хорошая новость, - согласился я.

– Бригады работали в три смены, - добавила Вера. - Так что…

Я только кивнул:

– Выходит, порт успеет поработать до окончания сезона навигации.

Потерев переносицу, я пытался представить, как на такие новости может отреагировать мой отец. Отчего-то мысль о нем заставила меня напрячься. Стоит позвонить ему и поговорить. По крайней мере, надо осторожно выяснить, что он думает о том, что я могу остаться в Северске.

– О чем размышляете? - живо уточнила Вера.

Я решил, что говорить о своих сомнениях не надо. И потому ответил после паузы:

– Стоит ли брать для восстановления другие объекты на балансе княжества, или попытаться начать что-то новое.

– Например?

Я вкратце рассказал секретарю проект рыбных ферм. Девушка слушала внимательно не перебивая.

– Интересная задумка, - произнесла она, когда я закончил. - Если рыбы будут редких и дорогих пород, продукция будет пользоваться спросом даже в столице.

Я кивнул:

– Но для старта нужны будут деньги. Или инвесторы. А кроме фонда Завета или Платонова никто денег под эту идею не даст. И оформить финансирование коммерческих ферм через фонд будет проблематично.

Вера кивнула. Открыла было рот, чтобы ответить, но разговор прервала Марина, которая вошла в гостиную с книгой в руках. Заметив нас, она остановилась, мягко улыбнулась:

— Братец вернулся. Как прогулка? Удалась?

— Вроде, - односложно ответил я.

— Нашли то, что искали? - уточнила девушка.

Я кивнул. Марина не стала углубляться в подробности, заметив мое мрачное настроение. Вместо этого она ловко поменяла тему:

— Кстати, я закончила читать книгу о местной флоре. Очень познавательно. Оказывается, многие растения здесь обладают целебными свойствами…

— Ты не поверишь, но Гаврила тоже этим интересуется, — заметил я. — Весь обратный путь он рассказывал Ладе про здешние травы.

Сестра улыбнулась:

— Он кажется милым парнем. Немного наивным, но искренним.

— Слишком искренним, — буркнул я. - Думаю, он здесь приживется.

Разговор прервал появившийся в дверях Никифор:

— Обед готов, — объявил старик. — Прошу к столу.

Дважды просить никого не пришлось. Мы поднялись и прошли в столовую, где за столом уже сидели Морозов и Гаврила:

— Мастер-князь, - начал парень, как только мы вошли в помещение. - Я...

Я только махнул рукой, давая понять, что любую тему можно обсудить и после еды. Прошел к столу, сел в кресло. Марина и Вера тоже заняли свободные места.

Никифор начал разносить тарелки с дымящимся супом, от которых исходил аромат грибов и каких-то трав. И мы приступили за еду. Никифор же встал в дверях, с довольным видом наблюдая, как мы с аппетитом трапезничаем:

– Как вам? - уточнил он, когда тарелки опустели.

– Очень вкусно, - ответил я, отодвигая посуду, и домовой кивнул, принимая похвалу:

– Вот и чудно. Тогда сейчас подам второе.

Никифор быстро собрал пустые тарелки и скрылся на кухне. Через несколько минут он вернулся с большим блюдом, на котором дымилось жаркое с овощами.

– А вот теперь это попробуйте, - начал он, раскладывая еду по тарелкам.

– Кстати, братец, - начала Марина. - Тебе уже сообщили, что ты настоящая звезда?

Она с интересом посмотрела на меня, ожидая ответа. Я пожал плечами:

– Если ты про ту статью, то да. Я ее прочитал.

– И как тебе? - с интересом уточнила девушка. - Гордишься собой? Ты ведь действительно сделал много хорошего…

— Не всем нравится, когда кого-то ставят в пример, — вмешался Морозов, не отрываясь от своей тарелки. — Особенно когда в пример ставят молодого регента из провинции.

— Владимир Васильевич прав, — согласился я. — Сейчас найдутся те, кому эта статья придётся не по нраву. И они постараются найти в моей работе изъяны.

Вера задумчиво покрутила вилку в руках:

— Но ведь изъянов нет? - уточнила она.

— Всегда можно что-то найти, если очень хочется, — заметил воевода. — Или выдумать, если найти ничего не получится.

– Давайте есть, пока горячее, - мягко предложил я.

Некоторое время за столом царило молчание, все были заняты едой. А после жаркого мы ещё немного посидели за столом, обсуждая статью. Разговор постепенно перешёл на более лёгкие темы. Гаврила, воодушевившись, начал описывать растения, которые видел в лесу:

— А знаете, — произнёс он, увлёкшись, — есть одна трава, которая встречается только возле старых дубов. Мастер Митрич говорил, что она помогает при...

Он осёкся, обвел сидящих за столом девушек, а затем резко покраснел и замолчал.

— Помогает от чего? — глядя на красного как рак Дроздова, с любопытством спросила Марина.

— От усталости, — быстро закончил Гаврила, явно что-то недоговаривая.

Морозов прыснул в кулак. Я предпочёл не уточнять подробности, но по румянцу на щеках Дроздова было понятно, что речь шла о каких-то деликатных свойствах растения.

Но постепенно усталость давала о себе знать. Первая половина дня выдалась очень насыщенной, и теперь, после плотного обеда, я понял, как сильно измотала меня лесная прогулка. Поэтому встал из-за стола и произнес:

– Прошу меня простить. Я хотел бы немного отдохнуть.

– Понимаю, - кивнул Морозов, старательно пряча хитрую улыбку. - День выдался очень тяжелым.

- Мы поговорим позже, - пообещала сестра.

Я кивнул и вышел прочь.

Глава 5 Легенды каменного народа

Я проснулся от едва слышного стука в дверь. Открыл глаза, не сразу понимая, где нахожусь. Солнце клонилось к закату, значит, проспал я несколько часов.

— Да? — отозвался я и с трудом сел в кровати, опустив стопы на прохладный пол.

Дверь приоткрылась, и в проём заглянул Никифор. Вид у домового был донельзя настороженный:

— Мастер-князь, вы уж не обессудьте, что я вас побеспокоил. Но вроде уже и темнеть начинает. И в это время не стоит почивать. Потому как голова потом становится тяжелой, а мысли все больше дурные посещают…

— Ясно, — отмахнулся я, с удивлением обнаруживая у кровати теплые тапочки.

Они были сделаны из мягкого войлока, с тонкой вышивкой по краю, гибкой подошвой из толстой кожи. Стелька внутри оказалась мягкой и приятно теплой.

— Это твоя работа? — спросил я.

— Вы о чем, Николай Арсентьевич? — осведомился Никифор и быстро прошел в комнату.

Увидев, что я примерил обновку, старик расцвел.

— Я так и знал, что угадаю с размером. У вас стопа чуть больше, чем у старого князя. Но глаз у меня наметан. Да и посмотрел на циферки, которые на обувке вашей написаны изнутри.

Я поднялся, сделал пару шагов и признал, что тапочки на редкость уютные.

— Спасибо. От души, — искренне поблагодарил я домового. — Теперь по утрам будет приятнее вставать.

— А вам холодно было? — уточнил Никифор с невинным выражением на лице. — Сказали бы раньше, и я бы вас обеспечил тапочками сразу же. Мне несложно.

Я покачал головой, зная точно, что такой подарок Никифор бы мне ни за что не сделал несколько недель назад. А теперь, по мнению старика, я заслужил обновку.

— Спасибо, — повторил я и усмехнулся. — Значит разбудить меня ты решил только потому, что в Северске не принято спать в сумерках?

— Нет, конечно. Стал бы я вас по такому пустяку… — Никифор осекся и нахмурился, — заболтали вы меня, отвлекли. А ведь к вам гости пожаловали.

— Кто?

— Посланец от каменного народца, — просто ответил домовой. — Пришли за той заслонкой проклятой.

В словах собеседника чувствовалось облегчение. Словно Никифор не хотел держать вещицу колдуньи дольше, чем это необходимо. С меня же фраза про гостей мигом согнала остатки сна. Я быстро скинул с себя домашние штаны и принялся облачаться в приличную одежду. Домовой не стал меня смущать вниманием и привел в порядок разворошенную кровать.

Мне предстало поистине завораживающее зрелище: домовой взмахнул руками, словно дирижёр, и одеяло вознеслось в воздух. Простыня расправилась на матрасе, подушки запрыгали, принимая первоначальную форму. Одеяло мягко опустилось на постель, а затем скомканное у спинки кровати покрывало развернулось и заняло свое место.

Даже моего таланта мастера ветра не хватило бы для такой слаженной работы. У Никифора все получилось естественно и без усилий. Вещи будто ожили и замерли, когда домовой закончил работу. Она, к слову, заняла у него всего несколько секунд.

— Это потрясающе, — выдохнул я.

— Ась? — встрепенулся Никифор и на всякий случай оглянулся.

— То, что вы делаете…- продолжил я.

— Ох, я привык при старом хозяине не прятаться, — смутился домовой. — Обычно у нас не принято вот так… напоказ…

— Прости, я не должен был пялиться, — я развел руки в стороны.

— И то верно, — фыркнул Никифор и прищурился, — Поправьте ворот пиджака. А то он торчит. И волосы надобно пригладить. Негоже вам выглядеть как воробей после дождя.

Я быстро последовал советам домашнего духа и остался доволен отражением в зеркале.

— Хоть сейчас на прием к самому Императору, — прокомментировал Никифор, и я улыбнулся:

— Тогда идем.

Мы спустились в гостиную, где нас уже ждали Морозов и Лада. Компанию им составили два невысоких человека. Они сидели в креслах у камина, а на столе рядом стоял заварочный чайник и четыре чашки. Гости общались с воеводой, но я видел настороженность в их глазах. Судя по всему, каменный народ не привык доверять людям.

Гости были одеты в простую цветастую одежду из грубой ткани. На ногах носили сапоги с широкими голенищами. Они показались широкоплечими, коренастыми, с коротко стриженными густыми волосами. Единственным, что выдавало в гостях нелюдей, были глаза. Тёмные и глубокие, как колодцы.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

Они обернулись, отставили чашки и поднялись с кресел. Молча поклонились. Очень низко, почти до земли.

— Здравы будьте, княже, — хриплым голосом произнес один из гостей. — Обычно мы не заходим в человечьи дома. Но у вас все по покону. И хозяин милостливый… — он коротко кивнул Никифору, который тут же приосанился, — и помощник евойный сытый.

Бельчонок, о котором шла речь, лениво потянулся на спинке кресла. Он хитро посматривал на чашки с недопитым чаем, которые гости оставили на столике. Но Лада тотчас догадалась о намерениях питомца и ловко перевернула посуду.

— Мы соблюдаем законы края, — сказал я, надеясь, что подобного ответа от меня ждут.

Мои слова пришлись гостям по душе. Они обменялись взглядами

— Потому мы и решили, что с вами можно иметь дело, — пробасил второй гость. — Со старым князем у нас не особо гладко все складывалось. Хотя он был недурным человеком. Но не вышло у нас понимания.

— Спасибо, что дали нам шанс все исправить.

— Это для всех будет только на пользу, — гость посмотрел на меня черными глазами, и мне показалось, что в глубине его зрачков мелькнули огненные искры.

— Мы пришли забрать то, что вы нам обещали, — глухо проговорил гость постарше и переступил с ноги на ногу. Доска под ним скрипнула, словно мужчина весил куда больше, чем казался.

— Конечно, — кивнул я. — Нужная вещица ждет вас снаружи. Прошу за мной.

Я направился к выходу на задний двор. Гости зашагали следом.

Всю дорогу до террасы я молчал. Гости, которые шли в полуметре от меня, судя по всему, тоже не были особенно разговорчивыми.

Я вышел наружу, осмотрел двор и сразу заметил заслонку, которая лежала на скамейке. Неподалеку маячил Аргумент. Завидев нас, пес коротко гавкнул. Затем он неуверенно завиляв хвостом. Пес словно понимал, что вещь очень ценная, и что ее нужно охранять. И теперь, когда за ней пришли, он всем своим видом говорил: «Вот, хозяин, я тут присматривал, работал.»

Я улыбнулся и спустился по ступеням. Подошел к защитнику и потрепал его по холке:

— Спасибо, без тебя ее наверняка бы украли. Ты большой молодец.

— Украли? — послышался за спиной удивленный голос одного из представителей каменного народа. — Почему тогда вы не назначили для нашей святыни охрану?

Я обернулся. Гости стояли в нескольких метрах от меня, удивленно переглядываясь. И судя по их виду, я понял, что они приняли похвалу пса за чистую монету.

— Ну… защита была, — начал было объяснять я, и в этот момент заметил на лице одного из гостей довольную и очень лукавую улыбку:

— Не переживайте, князь, мы понимаем ваше трепетное отношение к животным, — пояснил один из гостей. — Вы думаете, что они вас понимают…

Аргумент недовольно покосился на говорившего, прижал уши к голове и негромко зарычал.

— Видимо, они и правда понимают, — ответил я, оценив реакцию пса. — И ваши слова ему неприятны.

Гости снова переглянулись. И в этот раз на их лицах застыла растерянность и непонимание. Итеперь уже победно улыбнулся я.

— Держите. Как договаривались.

Я взял с лавки заслонку и протянул ее гостям. Один из пришлых робко шагнул ко мне, бережно взял ее и прижал заслонку к груди. На его лице скользнуло что-то похожее на облегчение.

— Мы перед вами в долгу, мастер-князь, — торжественно произнес он. — Клянемся корнями гор.

Я кивнул. Потому что уже знал легенду про то, что каменный народ верит в то, что у гор раньше были корни. Пока один из богов не взял их, чтобы сковать цепь и посадить на нее огромного волка, который должен уничтожить все живое. И пока цепь его держит, мир находится в равновесии. Так что клятва была очень высокой. По меркам старшего народа.

— Рад был помочь, — ответил я.

Он покачал головой:

— Это не просто помощь. Вы вернули то, что хранит память. Память о нашей сестре.

Я замер. Сестре?

— Та, что стала колдуньей, — тихо пояснил второй гость. И мне показалось, что он заговорил впервые с тех пор, как я с ними поздоровался. — Она была дочерью одного из кланов каменного народа. Ушла к людям когда-то и забрала с собой эту вещицу. Заслонка — это последнее, что осталось от её былой жизни.

Он немного помолчал, смотря куда-то в сторону деревьев. А затем продолжил:

— Уходя в леса, она забрала эту вещь из человеческого дома. В ней все еще таится огонь наших предков. Для нас эта залонка — часть нашего наследия. Но мы не могли забрать её сами. Дом не пускал нас. Но вы сумели ее добыть. И мы вам благодарны за это.

— Почему ваша сестра вас покинула? Почему ушла к людям? — не удержался я от вопроса.

Лица гостей помрачнели. Тот, что казался мне моложе, ответил:

— Потому что её сердце забрал человек. Слабый, смертный. У нас не принято выбирать себе в пару людей. Потому что мы слишком разные. Но она решила стать ведьмой, чтобы продлить век любимого человека. У нее были знания о травничестве и мастерстве создания эликсиров нашего народа. Но наши снадобья не могут помогать людям. Так завещано поконом. И она разделила с ним свои годы. Они жили долго. Намного дольше, чем положено людям. Однако обмануть судьбу не смогли. Ее супруг почил. Наша сестрица могла обратиться к нам. Восстановить связь с горами и вернуть себе молодость. Но предпочла остаться в том доме, где была счастлива. Там она стала смертной.

В его словах звучала печаль.

— Она мертва? — спросил я.

— Давно, — ответил мужчина, что держал заслонку. — Теперь мы можем похоронить её как надо. С памятью о том, кем она была. До того, как любовь, а потом и боль потери изменила её.

Они снова поклонились:

— Долг наш перед тобой, князь Северска. Просить можешь. Камень ответит.

— Если понадобится помощь, — медленно произнёс я, — я обращусь к вам. Но сейчас… сейчас просто рад был помочь.

Тот, что держал заслонку, понимающе кивнул:

— Мудрые слова. Камень помнит тех, кто мудр.

Они молча склонили головы передо мной. Потом развернулись и направились к калитке.

— Вы мудро поступили, княже, — послышался за спиной голос воеводы, когда гости вышли за ограду, и их силуэты поглотил сумрак. — Не стали требовать платы сразу. Теперь у вас появились союзники. Из тех представителей старшего народа, с которыми не мог договориться прежний князь. Каменный народ долгов не забывает. Они из тех, кто долго помнит.

Я обернулся. Воевода стоял у ступеней террасы, внимательно глядя на меня. И мне показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то вроде гордости за меня.

— Я просто сделал то, что считал правильно, — ответил я.

— Вот именно, — улыбнулся Морозов. — Потому и растёте вы, княже. Потому и принимает вас край.

— А эта история, которую они мне рассказали… — начал я, понимая, что воевода, скорее всего, все слышал.

— Иногда такое случается, — кивнул Морозов. — Редко, но бывает. Каменный народ создан кем-то из старых богов. По легенде их вырезали из камня и вдохнули в них жизнь. Поэтому они и живут сотни лет. А людской век короток.

— Вот оно что, — пробормотал я.

— Идемте в дом, — ответил я и направился к террасе. Аргумент вильнул хвостом и куда-то побежал. Видимо, решил, что его обязанности по охране заслонки выполнены, и теперь можно заняться своими делами.

Я поднялся на террасу. Морозов с улыбкой открыл передо мной дверь, и я вошел в дом. В гостиной у камина уже сидела Марина с книгой, а Вера что-то записывала в блокноте. Гаврила раскладывал на столике свежие травинки, принесенные из леса, и выглядел донельзя серьезным. Но все подняли головы, когда мы вошли.

— Ну что, отдали то, за чем приходили гости? — живо поинтересовалась секретарь.

— Отдал, — кивнул я, устраиваясь в кресле. — Кажется, они остались довольны.

Вера кивнула:

— Это хорошо. Такие союзники всегда пригодятся. Мама когда-то рассказывала про каменный народ. Говорила, что если им приглянуться, то найдешь лучших союзников. А уж раз им не понравишься, но хоть из кожи вон вылезешь, а ничего от их не получишь.

— Ежели не злоупотреблять их доверием, то можно найти поддержку на многие годы, — добавил Морозов, присаживаясь напротив. — Они помнят как добро, так и зло. И если их обмануть, они могут стать очень опасными врагами.

— Не собираюсь я их обманывать, — ответил я. — У меня и так достаточно забот.

Марина улыбнулась:

— Что можно получить от каменных людей? Булыжники?

— Они могут открыть шахты и замуровать их. Могут запереть пути в свои пределы и никого не выпустить с узких троп. Могут повернуть горные реки. Обрушить камни с высоких склонов. А еще они владеют самоцветами и рудами, что скрыты в глубине гор и земли.

Гаврила часто заморгал, наверняка пытаясь понять, не шутит ли воевода. Мне подумалось, что рано или поздно он все узнает о Северске. И торопить этот процесс не стоит.

— А где Роман Победович? Что-то давно его не видно, — осведомился я.

— Он отправился в казарму к дружинникам, — удивил меня Морозов.

— Мне казалось, что Губов у себя в комнате, — рассеянно отозвался Дроздов и добавил, — А что он делает у дружинников? Там же… — парень запнулся и покраснел, очевидно, решив, что начальник пытается познакомиться с Ладой.

Вдруг парень быстро сгреб все травы со стола и рассовал их по карманам. Затем поднялся на ноги и решительно направился к выходу.

— Мне надо пройтись, — заявил он и вышел.

— Потеряли мы Дроздова, — хмыкнул воевода и добавил, — мне стоило ему сказать, что наш Победович захотел потренироваться на свежем воздухе. А ребята его уверили, что колоть дрова для бани — куда лучше любой тренировки.

— Тут есть баня? — оживилась Марина.

— Наш столичный гость рубит дрова? — с недоверием спросил я.

— У него не особенно хорошо выходило, когда я его видел в последний раз. Но Роман настроен серьезно. Он хочет доказать самому себе, что на что-то способен.

— А что с Гаврилой? — уточнила Вера Романовна. — Почему мы его потеряли?

— Кажется, его очаровала Лада, — пояснил я. — При встрече с Иволгиным сегодня она оберегала нашего гостя. Так что, вполне возможно, симпатия взаимна.

— Вы виделись с тем мрачным человеком? — осведомилась Марина и зябко повела плечами.

— Он не человек, — напомнил Владимир Васильевич и бросил на меня напряженный взгляд.

Я помнил, что должен поговорить с ним о том, что узнал от лешего. Но не был готов к беседе прямо сейчас.

Разговор прервал Никифор, который вошел в гостиную с подносом в руках:

— Забрали? — коротко поинтересовался он. Я кивнул, и домовой расплылся в довольной улыбке:

— Вот и чудно. От этой вещицы за версту несло чужой силой. Тут такому не место.

— Мы уже это поняли, — усмехнулся Морозов.

— А я вам тут отвара принес, — добродушно продолжил домовой. — На лесных травах. Самое оно для вечера.

Он поставил поднос на столик, разлил напиток по чашкам.

— Спасибо, Никифор, — поблагодарил я и взял и сделал глоток.

Домовой сгреб в охапку притаившегося у кресла бельчонка и направился прочь из комнаты. Зверек возмущенно запищал.

— Сейчас мы тебе заморского чаю заварим, — пообещал старик.

Малыш сразу же успокоился и заурчал, словно котенок.

— Этот напиток ему не вреден? — запоздало спохватился я.

— Если употреблять немного и нечасто, то даже полезен. Мурзик становится немного бодрее, но не дуреет, — ответил Никифор и скрылся из виду.

Марина мечтательно произнесла:

— День определенно прожит не зря.

Я взглянул на нее:

— С чего такие выводы?

— Да хотя бы с того, что нам подали этот отвар, — улыбнулась сестра. — Каменный народ получил то, чего хотел. Ты смог заручиться их поддержкой. А скоро еще будет ужин…

Последнюю фразу она произнесла, прикрыв глаза.

— И то верно, — согласился я.

— Николай Арсентьевич, завтра у вас встреча в порту… — робко произнесла Вера.

— Да, я помню, — ответил я и сделал глоток отвара.

Глава 6 Хозяин леса

Вскоре мы уже расположились за обеденным столом. И я быстро отметил, что сегодня Никифор просто превзошел самого себя, хотя, казалось, будто лучше готовить не смог бы никто. В центре стола стояло большое блюдо с речной рыбой. Золотистая хрустящая корочка покрывала нежное белое мясо. Каждая рыбина была целой, украшенной веточками свежего укропа и тонкими ломтиками лимона.

Рядом с главным блюдом ужина стояли другие. Большая миска с отварным картофелем, посыпанным мелко нарубленной зеленью. Деревянная доска с нарезанным свежим хлебом, от которого исходил тёплый, домашний аромат. Небольшая пиала со сметаной, настолько густой, что в нее, казалось, можно было воткнуть ложку. И ещё одна, с каким-то белым соусом, который, судя по запаху, был приготовлен на основе чеснока и трав.

— Вот, — с довольной улыбкой похвастался домовой, раскладывая рыбу по тарелкам. — Свеженькая. Пробуйте, пока горячая.

— Откуда такая роскошь? — удивился Морозов. — Неужто кто-то из дружинников ходил на рыбалку?

— Это вам Илья велел передать, — не отрываясь от своего занятия, сообщил Никифор. — Ох и забавная же вышла история, скажу я вам. В общем, пока вас не было, приходил от водяного паренек, а с ним была девица. Высокая такая, глазастая. Красивая…

При упоминании спутницы неизвестного мне паренька он поднял мечтательный взор к потолку и вздохнул.

— А дальше что было? — поторопил домового воевода.

— А? — Никифор перевел на Морозова непонимающий взгляд.

— Седина в бороду, бес в ребро, — вздохнул Владимир. — Дальше то, что было?

— А, да. Ну, пришли они, а наш Губов в это время как раз сидел на террасе, в себя приходил.

Воевода покачал головой:

— Больно долго наш столичный гость в себя приходит, — произнес он.

— Девица та зыркнула на него и подмигнула, — с довольной улыбкой продолжил домовой. — И от этого наш гость сделался красный, точно вареный рак. Не думаю, что в столице он встречал сирен. Но почуял, что девица не так проста. Поспешно встал с кресла и смылся в дом. Не оборачивался даже.

— Вот оно что, — усмехнулся я. — Значит, Роман Победович продолжает знакомство с настоящим Северском и его жителями.

— Если он и впрямь для баньки дрова рубит, то, может, и на кухне мне поможет, — невинно заметил домовой.

— Ты уж с ним не лютуй, — усмехнулся воевода. — А не то сломается наш Губов. А нам потом из столицы нового выпишут. И его дре… перевоспитывай.

— Он крепкий, — махнул рукой старик. — На нем пахать можно. А от простого труда еще никто не ломался.

Из-под жилетки Никифора выглянула рыжая мордочка. Мурзик обвел нашу компанию хищным взглядом. Потом медленно скрылся в своем убежище, оставив снаружи лишь ушки с подрагивающими кисточками.

— Да вы ешьте, пока горячее, — напомнил домовой, и мы приступили к ужину.

За едой, чтобы скоротать время, Морозов начал в красках рассказывать о том, как мы разыскали избу колдуньи, а потом добыли заслонку. С его слов выходило, что я проявил недюжинную выдержку и показал удаль молодецкую. Если верить воеводе, то именно я шагал первым и вел за собой остальных, как подобает истинному князю. Я слушал эту историю с интересом, старательно пряча улыбку, замечая, как Марина то и дело косится на меня с недоверием. Очевидно, сестра быстро смекнула, что Владимир Васильевич немного приукрашивает историю. Тем более, Гаврилы и Лады в столовой не было, так что поправить фантазии рассказчика было некому. Я же внезапно поймал взгляд Веры Романовны. Она тотчас его отвела в сторону, но я успел заметить в нем что-то похожее на уважение. И от этого на душе отчего-то сделалось теплее.

— И когда на поляну вышел Иволгин… — меж тем вдохновенно продолжил воевода, — то наш Николай Арсентьевич кулаки в бока упер и говорит: «А мы то как раз вас и поджидали».

— Что-то я не припомню, что я так лешего встретил, — не сдержавшись от такого откровенного вранья, произнес я.

— А как его зовут по имени? — внезапно спросила Марина.

— Кого? — не понял я.

— Иволгина, — с готовностью уточнила сестра.

Мы с Морозовым переглянулись. Я не мог помнить, чтобы молодой леший называл свое имя. Потому просто пожал плечами.

— И я не знаю, — сообщил мужчина. — Он никогда при мне не упоминал, как его зовут. А у старшего народа не принято такое спрашивать, если сами не говорят. Для них имя — это нечто священное. Они решат, достоин ли собеседник, чтобы называть ему свое имя.

— Разве это не странно? — нахмурилась Марина. — Вы общаетесь с человеком и не знаете, как его зовут…

— Он не человек, — почти автоматически поправил ее воевода, отодвигая пустую тарелку. — Вы продолжаете мерить старший народ человеческими мерами. Делать это не просто наивно. А очень опасно. Поверьте, у нас с ними разные законы и понятия.

— Странно это, — упрямо повторила девушка.

— Не вздумайте спросить его об этом при случае, — подала голос Вера Романовна.

— Почему? — удивилась сестра и поспешно добавила, — Я не собиралась этого делать, но мне любопытно, отчего это запрещено?

— У старшего народа принято за все платить, — с готовностью пояснил Морозов. — И если вы попросите ответить на подобный вопрос, то задолжаете лешему. А уж он долг потом потребует, можете не сомневаться.

— И что я буду должна? — сестра откинула со лба непослушную прядь волос.

Воевода пожал плечами:

— Кто знает, что может ему понадобиться? Или какая шалость будет у него на уме? В легендах представители старшего народа могли потребовать в уплату долга что угодно, — внезапно посуровел воевода. — Некоторые просили дать воды. И после этого в хозяйстве пересыхали колодцы, а от засухи гибли урожаи. Другие просили дать молока, и стадо коров могло полечь за одну ночь. А порой требовали даже первенца…

— Всевышний сохрани, — прошептала девушка, осенила себя защитным знаком и испуганно взглянула на меня. — Неужели это правда?

— В книгах, которые оставил в кабинете старый князь, много чего не написано, — послышался голос из темноты коридора.

Мы оглянулись. В коридоре, чуть подальше от светильника, скрестив руки на груди, стоял Никифор. В темноте его глаза странным образом отбрасывали желтоватые блики. Заметив, что мы обратили на него внимание, домовой прислонился к стене и заговорил:

— В давние времена между нами и людьми не было мира. Каждый хотел забрать себе землю, стать хозяином. Вот только мы вскоре поняли, что без людей наша сила слабеет. А у людей все реже рождаются талантливые дети. Есть целые деревни, в которых не водится ни одного огневика или природника. Люди не владеют силой, когда рядом нет кого-то из старшего народа. И если исчезнет один вид, то рано или поздно выродиться второй. Хотя сдается мне, что люди вполне могут жить и без магии.

— Могут, — вздохнул Морозов. — Есть место, где силы нет вовсе. Мне довелось в таком пожить. Было очень… необычно.

Сестра с недоверием посмотрела на воеводу.

— Странно представить такое, — улыбнулась она, но вышло у нее немного нервно. Словно она догадывалась, что собеседник не врет. Просто не хотела в это верить.

— Не надо его представлять, — Никифор вышел из тени, тотчас перестав казаться загадочным. — Живите в нашем общем. И будет нам всем счастье.

— К слову о счастье… — глядя в окно, задумчиво произнесла Вера Романовна. — Кажется, наш Гаврила решил, наконец, показать своему начальнику, кто из них на самом деле главный.

Я тотчас метнулся к окну и не поверил своим глазам. В саду происходило настоящее представление. Губов бегал кругами, то и дело затравленно озираясь и что-то бормоча. А за ним с дубинкой наперевес бежал Дроздов. К моему удивлению, Губов даже не пытался отбиваться, держа в руках что-то вроде полена и прикрывая им голову.

— Вот и вечерняя тренировка подоспела, — хохотнул Морозов, откладывая салфетку. — Силовая, безо всяких способностей. Берите пример с гостей, Николай Арсентьевич.

Я покачал головой:

— Уж не знаю, какая муха укусила Гаврилу, но это стоит пресечь.

— Да зачем, — беспечно махнул рукой домовой, который тоже с интересом наблюдал за происходящим. — От избиения простым поленом еще никто не ломался и не умирал…

Я покосился на Никифора. Тот только пожал плечами и поспешно добавил с самым невинным видом:

— Ну, я о таких случаях точно не слыхал.

— Не убьет, но может приложить дубьем по голове, и Губов дураком останется, — заключил Морозов.

— Будто он сейчас шибко умный, — едва слышно пробормотал домовой, но спорить не стал.

Мы с воеводой поспешно покинули кухню, вышли на террасу. Как раз в тот момент, когда Дроздову удалось загнать Романа Победовича в угол. Бежать начальнику заповедника было некуда. Оставалось только медленно пятиться от наступающего на него юного натуралиста.

— Гаврила… прекрати… это уже не смешно! — тяжело дыша, произнес он.

— А я и не смеюсь, — сурово заявил Дроздов и замахнулся дубиной.

Я осознал, что сейчас он опустит оружие на голову бедняги и точно сломает ему кость. А может, даже повредит мозг. Потому я поспешно активировал плетение, и внезапный порыв ветра вырвал из рук Гаврилы дубину и отнес ее далеко к ограде. К моему удивлению, парень не растерялся и сломал с ближайшего куста веточку, которая мгновенно стала расти в его светящихся от напитываемой силы ладонях.

— В руках природника и ветка — очень грозное оружие, — покачал головой Морозов. — Сильные они люди. Недооценивает их Императорская армия. Какая решимость!

В это время Губов воспользовался заминкой и неожиданно бросился на Дроздова, замахнувшись поленом.

— Да я тебя! — грозно начал он.

Но на помощь Гавриле пришел Аргумент, который подскочил к гостям и громко залаял. Это возымело эффект. Роман бросил оружие, сменил направление и рванул в сторону леса.

— А вот это уже и впрямь не смешно, — нахмурился Морозов.

Он торопливо спустился по ступеням , чтобы догнать беглеца, но в этот момент мимо нас метнулась невысокая фигура. В несколько широких прыжков Лада догнала Романа рядом с оградой и ловко сбила его с ног.

— Обязательно было ронять гостя об землю? — уточнил воевода, но я заметил, что Морозов с трудом сдерживает смех. — Вдруг он бы в лягушку превратился?

— Что? — тяжело прохрипел гость.

— Ничего, мастер Губов, — произнес воевода, пожходя ближе и подавая руку, чтобы помочь Роману встать. — Вы в норме?

— Какая уж тут норма? — взвился тот, глядя на нас. — Что за ужас тут творится?

Он ухватился за протянутую ладонь и поднялся на ноги. Вышло у него это с трудом.

— Вы пропустили ужин и потому злитесь, — предположила Соколова, которая благоразумно стояла за нашими спинами. — Вся злоба от голода.

— Гаврила на меня напал! — заявил Губов, отряхивая одежду от налипшей травы. — И как действующий князь Северска, вы должны меня защитить.

— А с чего вдруг это он на вас напал? — удивился я.

— Пусть расскажет! — внезапно запальчиво воскликнул Дроздов. Парень уже растерял боевой настрой и сейчас просто стоял, опустив большую палку. — Пусть сам говорит, за что я его гонял. И продолжу это делать, если не образумится.

— Я просто сказал, что начальник в Северских лесах именно я, — заявил Роман Победович и покосился в сторону моей сестры.

Марина порыва не оценила. Просто вздохнула и покачала головой. И от этого жеста Губов слегка растерялся:

— Но это же правда, — продолжил он. — И здесь не на что обижаться. Заповедный лес под моей полной властью, соответствующий указ о назначении уже подписан в Императорской канцелярии, так что…

Монолог хозяина леса прервал жуткий вой, который донесся со стороны опушки. Такой страшный, что у меня волосы на затылке приподнялись, а кровь в жилах, казалось, начала медленнее течь. От этого резкого, полного злобы звука, Губов затравленно заозирался в поисках возможной угрозы, и скачками понесся в сторону дома и через несколько секунд уже стоял на ступенях крыльца.

— Что это… было? — глядя на нас, испуганно просипел он, и я не сдержался от довольной усмешки. Потому что сейчас Роман Победович не выглядел как хозяин этих земель.

Он был похож на испуганного мальчишку, которого запугали сказками, что если тот не будет спать, то его украдет Бабайка, который сидит под кроватью. И сейчас, мальчишка, который не хотел спать, услышал этого самого Бабайку. Лицо Романа Победовича было бледным, как простыня, а губы дрожали.

— Это, мастер Губов, лес, который находится под вашей властью, — без страха в голосе произнесла Марина. — Указ уже подписан в Императорской канцелярии.

Она криво усмехнулась, неспешно направилась к порогу и, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Вы бы не кидались бездумно такими словами, Роман Победович. А то, не ровен час, придется отвечать за сказанное. В Северске так принято.

— Что? — заикаясь, пробормотал мужчина.

Марина остановилась, посмотрела на бледного хозяина леса и вдруг показалась мне незнакомой и очень взрослой:

— Здесь принято отвечать за произнесенное, — пояснила она, открыла дверь и скрылась в особняке.

Хозяин леса кивнул и последовал за сестрой.

— Это кто-то из подопечных мастера Зубова, — сообщил мне Морозов, как только Роман Победович ушел. — Припугнули столичного, чтобы не сбежал в лес ночью. А то еще заблудится и будет плутать в трех соснах, громко воя и пугая обитателей.

— Или наоборот, привлекая, — с хищной улыбкой добавила Лада. — А заступаться за этого… ни Митрич ни тем более Иволгин не станут.

— Хорошо, если так, — согласился я. — Но лучше усильте охрану.

— Не извольте беспокоиться. Все сделаем как надо, — бодро отрапортовал воевода и зашагал к дому, где жили бойцы. Лада последовала за ним.

Мимо меня, направляясь в сторону дома, прошел Гаврила. Парень затормозил у двери, обернулся и произнес.

— Спасибо, что остановили меня, мастер-князь. Я был готов его зашибить.

— За то, что он назвал себя главным? — усмехнулся я.

Дроздов рассеянно пригладил растрепанные волосы. Сейчас, когда боевой запал прошел, он снова выглядел наивным растерянным мальчишкой, который еще недавно прибыл в Северск как взрослый, инкогнито, и плутал по городу. А затем, сдался, приехал в мой особняк и стоял у калитки, боясь сидевшего напротив Аргумента. Впрочем, присмотревшись к Гавриле, я быстро понял, что ошибаюсь. В Дроздове что-то изменилось. Что-то неуловимое, но при этом очень важное.

— Я становлюсь здесь другим, — словно прочитав мои мысли, признался парень. — Более смелым, что ли. Не ведаю, нравится ли мне это. Уж очень тяжелый процесс.

— Это взросление, — с улыбкой ответил я. — И понимание, что мир не так прост, как пишут в столичных книжках. И вы правы, Гаврила Платонович. Процесс это нелегкий.

— Наверное, — не стал спорить парень. — Но возвращаться к прошлому себе я уже решительно не хочу. Новый «я» нравится мне куда больше.

— Быть посему, — заключил я и добавил, — Но помириться с Губовым все же надо. А не то сбежит наш хозяин местного леса в столицу и пришлют на его место кого-то нового, более строптивого. Придется начинать воспитательный процесс с самого начала.

Дроздов кивнул:

— Столько времени будет потрачено понапрасну.

— Вы начинаете меня понимать, — подтвердил я.

Парень улыбнулся и вошел в дом. Я последовал за ним. Вошел в гостиную и, коротко попрощавшись со всеми, направился к себе. Решил, что пусть они сами разбираются в своих взаимоотношениях. А я слишком устал для всего этого. Сейчас мне нужна была постель и крепкий сон. Потому что завтра предстоял тяжелый день.

Я поднялся по лестнице, вошел в свою комнату, снял пиджак и повесил его на спинку кресла. Быстро привел себя в порядок, улегся в кровать и почти сразу провалился в сон без сновидений. Лишь где-то на краю сознания, перед тем, как заснуть, мне снова послышался вой неведомого зверя…

Глава 7 Прием работы

Проснулся я от яркого солнечного света, бьющего через открытое окно. Видимо, я вчера очень устал и забыл закрыть створку. С неохотой открыл глаза, не сразу сообразив, который час. Судя по положению солнца, времени было уже много. Я потянулся, разминая ноющие после вчерашней лесной прогулки мышцы. Некоторое время просто лежал, слушая, как щебечут за окном птицы. Где-то вдали слышался мерный стук топора. Видимо, кто-то из дружинников, или сам воевода, рубил дрова.

Состояние блаженной полудрёмы прервал тихий, но настойчивый стук в дверь. Голос Веры донесся из-за створки. Он был вежливый, но с легкой ноткой беспокойства:

— Николай Арсентьевич, звонил мастер Климов. Хотел уточнить, когда вы прибудете на приемку работ.

Я вздохнул, нащупал лежавший на прикроватном столике телефон. Взглянул на экран, на котором и правда высвечивалось несколько пропущенных звонков.

— Иду, — отозвался я, стараясь, чтобы голос прозвучал бодрее, чем я себя чувствовал.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги. Я же потер ладонями лицо, отгоняя остатки сна, с неохотой встал с кровати. Стопы словно сами нашли уютные тапочки. Я подошёл к окну, оперся о подоконник и посмотрел в сад, где носился растрепанный Аргумент. Пёс гонялся за большой желтой бабочкой, подпрыгивая, когда та взлетала чуть выше его морды. Картина была до той мирной и беззаботной, что я невольно улыбнулся, любуясь этим зрелищем.

— Вот уж у кого никаких хлопот, — пробормотал я, закрыл раму, направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Оделся и вышел из комнаты. Спустился в гостиную, где меня уже ждали Вера и Марина.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась сестра, заметив меня. — Ну как, выспался?

— Доброе, — кивнул я и прошел к креслу. Осмотрел гостиную и с интересом уточнил. — А где остальные?

Марина взяла со стола заварочный чайник, налила настоявшийся отвар в чашку и протянула ее мне. По комнате поплыл аромат трав.

— Гаврила в библиотеке, — охотно пояснила сестра. — А Губов…

Она замялась и покосилась на меня.

— Что с ним? — настороженно спросил я, принимая из ее ладоней чашку и чувствуя нарастающую в груди тревогу. Неужели дружинники не уследили, и Роман Победович и правда сбежал ночью в город по лесной дороге? Впрочем, тревога быстро сменилась раздражением. Потому что отвечать за скудоумного перед комиссией высоких гостей из столицы мне очень не хотелось.

— Уехал в город, — вмешалась Вера. — Рано утром. Сказал Никифору, что у него появились какие-то срочные дела.

Я нахмурился. После вчерашнего инцидента это выглядело подозрительно.

— Не сбежал ли он, случайно? — пробормотал я.

— Вряд ли, — попыталась успокоить меня Марина, хотя в ее голосе слышалась неуверенность. — Все его вещи остались в комнате. Никифор проверил. Да и Морозов сказал, что если Губов решит сбежать, то дальше города не уедет.

— Так и есть, — послышался за спиной голос воеводы. — Северск — это место волшебное. Если он не хочет выпустить кого-то, то не выпустит. В этом можете не сомневаться.

Я обернулся. Морозов стоял в дверном проёме, опершись о косяк, скрестив руки на груди. Выглядел он, как всегда, бодрым и собранным, словно мы не гуляли вчера по лесу добрую половину дня.

Я кивнул. Сделал глоток, чувствуя, как по телу растекается тепло:

— Значит, просто по важным вопросам.

— Мастер Климов просил… — робко напомнила секретарь.

— Да, позвоните ему и скажите, что я выезжаю, — ответил я.

Девушка кивнула, встала с кресла и направилась к выходу, вынимая из кармана телефон. Я же откинулся на спинку кресла.

— Едем в город? — уточнил воевода.

— Да, — рассеянно произнес я. — Пора принимать работу порта.

— Ответственное мероприятие, — согласился Морозов. — Пропускать такое не стоит.

— На которое можно пригласить купцов и крупных грузоперевозчиков, — добавила сестра. — Чтобы они видели новые перспективы.

Я сделал глоток и задумался, понимая, что Марина права. Купцы вложили немало денег на первых этапах стройки. Нужно показать, оправдались ли их инвестиции.

— Хорошая идея, — согласился я после паузы. — И, наверное, это даже можно организовать…

— И думаю, это будет даже не очень сложно, — подтвердила вернувшаяся в комнату Вера, которая слышала нас разговор. — Я позвоню главе купеческой гильдии. Вряд ли они откажут князю в вежливой просьбе.

— Тогда действуйте, — распорядился я.

Вера кивнула и направилась в сторону кабинета, на ходу листая блокнот, видимо, в поисках нужных номеров. Я же уточнил у стоявшего рядом Морозова:

— Можете подать машину, Владимир Васильевич?

Воевода молча кивнул и вышел из гостиной. Мне показалось, что он потер поясницу, словно она в него ныла. Но тут же отогнал от себя эту мысль. Морозов казался мне крепким и неподдающимся хворям. Однако, все же напомнил себн про обещание Альбине уговорить Владимира Васильевича обратиться к массажисту.

— Спасибо за идею, сестрица, — произнес я после паузы. — Про приглашение купцов и перевозчиков.

— Мне было несложно, — улыбнулась девушка. — Но ты обращайся, если потребуется помощь.

На подоконник забрался Мурзик. Он не таился, словно его не беспокоил аромат чая и позвякивающие чашки. Зверёк вытянулся, поскреб коготками по оконной раме и широко зевнул.

- Вот кому в Северске живётся хорошо, - пробормотал я и покачал головой.

- Никифор рассказывал, что у Мурзика тяжелая судьба, - негромко поделилась со мной сестра.

- Да? - удивился я.

- Он слишком отличается от своих сородичей. Они не приняли малыша в семью. И он оказался брошенным. Его случайно заметил дворовой. Изловил и принес на крыльцо. Так он оказался у Никифора.

- Повезло, значит, - протянул я, заметив как бельчонок метнул на меня острый взгляд, добавил, - нам повезло, что Мурзик попал к нам в дом.

Бельчонок прищурился, словно раздумывая верить ли ему в мою лесть или оскорбиться. А потом он громко чихнул и все пушистые сомнения, видимо, расстаяли. Питомец свернулся в клубок и спрятал нос в пышном хвосте.

— Дома хорошо, — проговорил я, допил чай, перевернул чашку и встал с кресла. — А теперь мне нужно ехать по делам.

— Понимаю. Большая власть — это большая ответственность, — серьезно ответила Марина, но я заметил, как в ее глазах пляшут лукавые искорки.

— Не делай глупостей! — строго произнес я и направился к выходу.

— Даже и не думала, — послышался мне в спину голос сестры.

У двери я остановился. Обернулся и уточнил:

— Тебе не скучно в Северске?

Марина удивленно подняла брови:

— С чего ты взял, что мне должно быть здесь скучно?

— Ну, столичная барышня, которая привыкла к посещению салонов и закрытых элитных клубов… — начал я.

Девушка рассмеялась:

— Может быть, мне все это приелось? — склонив голову, лукаво уточнила она. — И только здесь я узнала настоящую жизнь. Без притворства и масок высокого общества. Спасибо папеньке, что…

Она резко замолчала и поспешно отвернулась, глядя в окно. И я увидел, как резко напряглись ее плечи.

— За что? — уточнил я.

— За то, что благодаря ему я приехала сюда, — не оборачиваясь, тихо ответила девушка.

Она явно темнила. И я хотел было уточнить, как в этом замешан отец, но в этот момент в гостиную вошла Вера:

— Я договорилась с гильдиями, Николай Арсентьевич, — ответила она. — И согласовала их визит с Климовым.

Я вздохнул и бросил взгляд на Марину, которая сидела, отвернувшись к окну. Хорошее утреннее настроение сестры улетучилось, словно его и не было. И я запоздало пожалел, что начал лезть ей в душу. Поэтому уточнил у Веры:

— Как отреагировали купцы?

— Очень обрадовались, — ответила секретарь. — Сказали, что придут на проверку работ почти в полном составе.

— Еще бы, — хмыкнул я. — Видимо, они решили лично посмотреть, куда ушли их инвестиции. Надеюсь, мастер Климов меня не подведет. Спасибо, Вера Романовна.

Я вышел из особняка. Остановился на террасе, вдыхая свежий воздух и бросая взгляд в сад, залитый мягким светом утреннего солнца.

Машина была уже припаркована у ступеней, воевода стоял, прислонившись к капоту и скрестив руки на груди:

— Только хотел идти звать вас, Николай Арсентьевич, — произнес он и открыл дверь, приглашая меня сесть.

— Спасибо, — ответил я, усаживаясь в салон.

Морозов занял место за рулем, завёл двигатель, и машина плавно тронулась, выезжая с территории особняка.

— Как думаете, Климов справился с работой? — спросил я, глядя в окно на проплывающий мимо лес.

— Справился, — уверенно ответил воевода. — Мастер он толковый. Один из лучших в Северске. И люди у него все как на подбор отличные. Ответственные и трудолюбивые. Климов сам из таких, и других людей возле себя не терпит. Так что я более чем уверен, что порт вышел отличным.

— Очень на это надеюсь, — кивнул я. — Потому что если восстановленный порт не понравится гильдии купцов…

Я не договорил, но Морозов и без слов понял, к чему я клоню:

— Все будет хорошо, Николай Арсентьевич, — подбодрил меня он. — Купцы не пожалеют, что вложили деньги в это предприятие.

Я молча смотрел в окно, думая о том, как все пройдет. В голове мелькнула было мысль, что мои недоброжелатели могут попытаться сорвать открытие. Но я поспешно отогнал эту мысль, переключившись на другую. Зачем Губов поехал в город? Нужно будет уточнить у Молчанова. Может быть, он что-то знает? Наверняка знает. Старый глава фонда владеет хотя бы общей информацией.

— Прибыли, Николай Арсентьевич.

Голос воеводы вырвал меня из раздумий.

— А? — не понял я.

— Приехали, — с улыбкой повторил Морозов.

Я взглянул в окно, за которым высился выкрашенный в черный цвет кованый забор с декоративными завитками. Над воротами красовалась свежевыкрашенная надпись: «Северский Речной Порт».

На парковке уже стоял десяток машин. Чуть в стороне стояло несколько человек в костюмах. Видимо, репортеры местных газет, которых уведомили об открытии. А у ворот, переминаясь с ноги на ногу, уже ожидали представители гильдии купцов, которые переговаривались о чем-то вполголоса, то и дело косясь в сторону нового забора.

— Да, — растерянно ответил я и открыл дверь машины, понимая, что мысль про Губова увлекла меня настолько, что я даже не заметил, как мы приехали к порту.

Я вышел из авто. Свежий речной ветер ударил в лицо. И репортеры, едва завидев меня, тут же последовали в мою сторону. Но их опередил Климов, который ловко оттеснил представителей прессы:

— Николай Арсентьевич, добро пожаловать! — улыбнулся он, протягивая руку.

— Здравствуйте, мастер Климов, — ответил я, пожимая ладонь. — Рад видеть вас.

— Пройдёмте, мастер-князь покажу, что мы сделали, — предложил глава гильдии мастеровых.

Он направился к воротам. Я последовал за ним, боковым зрением отметив, что купцы и представители перевозчиков и репортеры направились за нами. Климов навалился на створки, распахивая ворота.

— Прошу, — торжественно произнес он, сделав приглашающий жест. Я вошел на территорию. И то, что я увидел, превзошло мои ожидания.

Старый порт полностью преобразился, словно его отстроили с нуля. Вместо руин, которые я совсем недавно осматривал, моему взгляду открылись новые причалы из прочного, укрепленного металлом и выкрашенного дерева. Широкие погрузочные площадки с местами для рабочих-воздушников. Несколько больших складов с добротными покатыми крышами.

— Вот основной причал, — Климов показал на длинную деревянную конструкцию, уходящую в реку. — Может принять одновременно три средних судна или одно крупное.

— Впечатляет, — признался я. — Дерево укреплено?

— Обижаете, — глядя на меня, ответил глава гильдии мастеровых. — Пропитано антикоррозийным составом, а поверх наложены все необходимые плетения.

Я услышал, как за спиной одобрительно переговариваются купцы. И довольно подметил, что порт им, скорее всего, нравится.

— Отлично, — подытожил я.

Глава гильдии мастеровых улыбнулся, видимо, ему была приятна моя похвала:

— Там у нас склады, — продолжил он, указывая в сторону, где раньше стояли кособокие сараи, готовые вот-вот обрушиться. — Мы не стали сносить старые постройки. Просто перебрали их, укрепили, перестелили полы и расширили площадь. Перекрыли крыши. Теперь здесь есть три больших помещения. А рядом со складами, административная часть. Офис начальника порта, комната для переговоров и дом отдыха рабочих.

— Отличная работа, мастер Климов, — искренне похвалил я. — Вы и ваша команда создали настоящее чудо.

— Спасибо, Николай Арсентьевич, — улыбнулся глава гильдии мастеровых. — Для нас это честь. Как видите, работы закончены, всё готово.

— Хорошо, — ответил я, пожимая протянутую ладонь.

На этом мы попрощались. Я направился к воротам, воевода молча последовал за мной словно тень.

— Николай Арсентьевич, вы можете ответить на пару вопросов? — послышался за спиной голос одного из репортеров.

— Не сейчас, — не оборачиваясь, ответил я. — Позже я проведу в управе встречу с прессой. Все подробности можете уточнить у моего секретаря.

Кто-то из репортеров хотел спросить еще кое-что, но воевода решительно пресек этот порыв:

— Сказано же: все вопросы в управе, — сурово отрезал он. И спорить с воеводой никто не стал.

— Николай Арсентьевич.

Знакомый голос послышался за спиной, когда мы с Морозовым вышли на парковку. Я остановился. Обернулся. В паре шагов от меня стояло несколько представителей гильдии купцов. Заметив, что я обратил на них внимание, один из них направился в мою сторону:

— Мастер Климов очень постарался, — начал он, поравнявшись со мной. — Мы… впечатлены.

— Рад, что ваши капиталовложения оправдались, — с улыбкой ответил я.

— Можете не сомневаться, — подтвердил мужчина. — Мы не пожалели, что вложили деньги в этот проект. И я очень надеюсь, что это только начало нашего долгого сотрудничества, Николай Арсентьевич.

— До встречи, — попрощался я.

— До встречи, — ответил представитель купцов и направился к своим коллегам. Мы же с воеводой сели в машину.

— Ну, как вам проделанная мастером Климовым работа? — уточнил Морозов, заводя двигатель.

— На самом высоком уровне, — откинувшись на спинку сиденья, ответил я. — Признаться, не думал, что артели мастера Климова смогут возродить те заросшие густым бурьяном руины, которые были здесь совсем недавно.

Воевода пожал плечами:

— Они старались не только ради получаемых денег, — просто ответил он. — Они старались и ради княжества. Все понимают, что порт — это первый шаг к переменам. За ним последуют и остальные.

— Последуют, — заверил я. — Если княжество найдет на все это деньги. — Северск растёт, — улыбнулся воевода.

— Растёт, — кивнул я, глядя на высившийся за забором новый порт. — И это только начало…

Глава 8 Лечение

В кармане неожиданно зазвонил телефон. Звук был таким резким и неуместным в тесном салоне машины, что я невольно вздрогнул. Морозов покосился на меня, но промолчал. Я же вынул аппарат, взглянул на экран. Удивленно поднял бровь: на дисплее высвечивался номер Управы. Отчего-то мне показалось, что это было не к добру. Дрогнувшим пальцем нажал на кнопку, принимая вызов, и осторожно произнес:

— У аппарата.

— Николай Арсентьевич, вас беспокоит ваш секретарь, — мурлыкающим, почти бархатным голосом произнесла Альбина Васильевна.

Ее тон обволакивал, словно теплый мёд, растекаясь по ушам и усыпляя волю. Но меня было не обмануть. Я прекрасно знал, что это чувство ложное, а за показной мягкостью тщательно скрывается железная воля. — Не хотела вас отвлекать от дел насущных и заботах о благе княжества… — продолжила женщина.

— Вы всегда вовремя, — быстро заверил я. — Можете в этом даже не сомневаться.

— Какой же вы все-таки славный, — умиленно протянула она, и я почти видел, как она довольно улыбается в трубку, даже прикрывая глаза от удовольствия. — Помните, о чём мы договаривались? Ну про помощь нашему общему знакомцу.

Я машинально кивнул, словно она могла это видеть.

— Да, конечно.

— Вот и замечательно, — голос секретаря мигом сменился на деловой, но при этом остался каким-то ласково-решительным. — Нам очень повезло. Потому что как раз сегодня у массажиста освобождается место для нового клиента. Так что можно будет записаться на курс. Я точно знаю, что вы в городе, так что сможете прямо сейчас заехать к специалисту.

Голос Альбины звучал так, будто она сидела рядом со мной, держа в руках ежедневник.

— Вышлите координаты, — решительно произнёс я.

— Говорю же, славный у нас князь, — довольно пропела она и тут же завершила вызов.

Телефон погас, и на черном экране я отчетливо увидел отражение своего бледного лица. Я же некоторое время сидел, откинувшись на спинку и сжимая телефон в ладони. И вдруг поймал себя на одной простой мысли: даже лешие настораживают меня меньше, чем уверенная, спокойная и непоколебимая забота Альбины Васильевны. И от этого мне отчего-то стало не по себе. Я даже поежился.

Телефон коротко пискнул, оповещая о пришедшем сообщении. Мельком взглянул на экран и спрятал устройство в карман. Повернулся к водителю:

— Нам надо заехать в одно местечко.

— Куда? — мигом насторожился Морозов.

Я продиктовал название улицы и номер дома. Воевода вскинул бровь так высоко, словно услышал не адрес, а приказ развернуть машину и на всей скорости мчать к границе княжества.

— А зачем нам в лекарню? — подозрительно уточнил он.

— Надо, — вздохнул я с обречённостью человека, у которого не осталось выбора.

— Вы заболели? — тут же озабоченно спросил Морозов, цепко оглядывая меня. — Что у вас? Горло? Голова? Температура? Озноб?

— Со мной все нормально, — поспешно заверил я, выдержав драматическую паузу. — Помните, мы как-то говорили о вашей спине?

Эта фраза воеводу почему-то не успокоила. Наоборот, он, казалось, напрягся еще сильнее. Я заметил, как сжимающие руль пальцы побелели от напряжения. Челюсти сжались.

— И было бы хорошо, — продолжил я максимально вкрадчиво, — не откладывать планы в долгий ящик. Давайте запишем вас на сеансы массажа. Чем раньше начнем лечение, тем быстрее получим результат. Запускать такое нельзя.

— Сейчас совсем не время для этого, — нахмурился Владимир Васильевич, будто я предложил ему отправиться на хирургический стол.

— Самое время, — возразил я. — Иначе потом может быть поздно.

— У меня слишком много дел, — упрямо выдохнул воевода. — А массаж… это…

— Очень полезно, — подсказал я.

— Все это не вовремя, — буркнул он, но двигатель все же завел. И машина плавно тронулась с места. Свернула в сторону нужной улицы, а лицо воеводы приняло выражение человека, которому предстоит пережить самое серьёзное испытание за всю карьеру.

Я с трудом скрыл довольную улыбку, радуясь маленькой победе. Но все же решил проявить настойчивость. Ждать повторного звонка от Альбины Васильевны мне очень не хотелось. Она, конечно, вела себя тактично и приветливо, словно заботливая и любящая тетушка, но я отлично понимал: обидеться эта женщина могла быстро, глубоко и надолго. А проверять предел терпения ведьмы, пусть даже городской, образованной и хорошо воспитанной, мне совершенно не хотелось.

— Могу ли я поинтересоваться, откуда вы взяли контакты мастера? — вдруг спросил Морозов. Он повернулся и подозрительно прищурившись посмотрел на меня, явно ожидая ответа.

Я изобразил тяжёлый, слегка драматический вздох, будто разговор давался мне невероятно сложно.

— Понимаю, что вы не в самых тёплых отношениях с Верой Романовной… — начал я уклончиво, как будто собирался раскрыть государственную тайну.

Воевода нахмурился ещё больше.

— Но… — продолжил я, низко опустив голос и слегка потупив взгляд, чтобы создать интригу, — нам всё равно нужно было найти специалиста, который приведет вашу спину в порядок.

Владимир Васильевич уже собирался что-то буркнуть, но вдруг замер. И я заметил, как его лицо резко просветлело, преображаясь. Воевода даже расправил плечи.

— А-а, — протянул Владимир Васильевич, и в его голосе я услышал явное облегчение. — Так это… она подсобила и нашла контакт мастера.

Уголки его губ чуть дрогнули, и я с трудом удержался, чтобы не улыбнуться в ответ. Мне вдруг подумалось: если так пойдёт дальше, то совсем скоро воевода перестанет коситься на Веру Романовну с едва скрываемым подозрением, с которым он смотрел на неё каждый раз, когда та проходила мимо. Возможно, даже станет относиться к ней теплее. Да, ненамного, но великое начинается с малого.

Я мотнул головой, понимая, что в своих мыслях я слишком далеко побежал. Сейчас основной задачей оставалось одно: довезти упрямого мужчину до массажиста живым и ни в коем случе не позволить ему сбежать по дороге.

— Ну, Соколова плохого не посоветует, — уверенно заявил Морозов.

— С каких пор вы ей доверяете? — удивился я, честно не ожидая от него подобного вывода.

Воевода фыркнул.

— Иногда я могу казаться простым человеком, который говорит то, что думает, но таким я был не всегда, — охотно пояснил он. — И уж тем более, я никогда не был дураком, Николай Арсентьевич. Дураки в моем прошлом ремесле долго не жили.

Я только кивнул, а Владимир Васильевич продолжил:

— Я прекрасно вижу, что девица старается и работает честно. Да и Никифор не стал бы её хвалить, будь Вера дурным человеком. Домового в его владениях не обмануть. Задумай она что-то против домашних, то он бы моментально злодейку раскусил. И жизни в доме бы ей не дал. Никифор в этом деле мастер. Уж вам-то не знать.

Он лукаво взглянул на меня, и я кивнул. Уточнил:

— Значит, вы уже считаете Веру Романовну полезной и неопасной? Даже несмотря на то, что продолжаете называть её ведьмой?

— Она и есть ведьма, это ее природа. Ее не изменить, — отмахнулся мужчина, будто бы я усомнился в чём-то очевидном. Но тут же добавил, нехотя смягчаясь. — Но ей выгодно, чтобы я был здоров.

— Это почему же? — спросил я, выдержав паузу.

Морозов покосился на меня, будто удивлялся, что я могу быть настолько несмышленым и не понимать очевидных вещей:

— Тогда я смогу исполнять свой долг: защищать вас и княжество, — пояснил он твёрдо, почти сухо. — Вы ведь понимаете, что я вожу вас по делам не потому, что мне больше нечем заняться.

— Может, вы просто любите водить машину, — с хитрой улыбкой предположил я.

— Было бы неплохо, — хмыкнул воевода. — И отчасти это правда. Я люблю сидеть за рулем. Но пока я не могу никому доверить вашу охрану. Потому что…

Владимир Васильевич замолчал. Пальцы крепче сжали руль.

— Потому что очень за вас беспокоюсь, — всё же произнес он после паузы. — А сейчас особенно опасное время.

Воевода бросил на меня быстрый, тёмный взгляд. И тут же отвернулся, будто сказал лишнее.

— Из-за того, что недавно случилось в порту? — уточнил я.

— И из-за этого тоже, — глядя на дорогу, уклончиво ответил он.

Я смотрел на его профиль, на напряжённую линию челюсти, и понимал: под суровой бронёй воеводы было куда больше человеческого участия, чем он готов был признать даже самому себе.

— И раз надо спину поправить, то я не стану возражать, — вполголоса произнёс Морозов, словно признавался в чем-то глубоко личном. Он шумно выдохнул и, понизив тон ещё сильнее, нехотя добавил: — Спина у меня и правда побаливает. Иногда. На погоду. Или после тренировки. Да и по ночам, бывает, ноет. А если сплю неудобно, то все утро могу мучиться.

Это признание явно далось ему тяжело. Потому что воевода тут же отвернулся к окну, будто рассматривал какой-то невероятно красивый пейзаж, хотя мы просто ехали по тихой улочке.

Я промолчал, чтобы не спугнуть этот редкий порыв честности.

***

Лекарня располагалась за длинным арочным мостом, тянувшимся над неспешной серой рекой. И когда машина подкатилась ближе, я смог ее как следует рассмотреть. Это было старое, но крепкое здание из широких бледно-жёлтых кирпичей. Оно стояло особняком от остальных: длинный, вытянутый корпус, крыша с крутым скатом, выкрашенная тёмной зеленью, чуть выгоревшей от солнца. Узкие окна, со стеклами, в отражении которых едва заметно покачивались отблески реки.

За высоким, кованым забором лекарни был разбит сад, в котором густо росли старые яблони: раскидистые, мощные, с крутыми ветвями, способными выдержать и ребёнка, и взрослого. Между деревьями тянулись петляющие мягкими изгибами дорожки из белого декоративного камня, по которым неспешно прогуливались люди в полосатых пижамах: кто-то опирался на трость, кто-то держал за локоть спутника, а кто-то, наоборот, бодро шагал, будто и не находился под надзором лекарей.

— Не самое приятное место, — проворчал Морозов, паркуясь на небольшой площадке между ещё двумя машинами перед входом в лекарню.

По голосу ясно было: он уже заранее настроил себя на боль, унижение и всё самое страшное, что может таиться в учреждении с запахом хвои и ментоловой мази.

Мы выбрались из салона. Воевода демонстративно расправил плечи, потянулся, будто желая доказать всем свидетелям, а главное — самому себе, что со спиной у него всё прекрасно, что он, вообще-то, гора мышц и уверенности.

Но стоило ему выгнуть спину чуть больше обычного, как он резко дернулся, скривился и выдохнул сквозь зубы:

— Тьфу ты…

— Болит? — осторожно спросил я.

— Нет, — прошипел он, будто я наступил ему на чувство собственного достоинства. — Просто… ветер неудачный. И место проклятое. И… — он вдруг прищурился и будто настороженно вынюхал воздух. А затем тихо произнес. — Не по нашу ли душу это…

От его слов повеяло угрозой. Я обернулся. И сразу понял, что имел в виду Морозов.

С крыльца лекарни неспешно спускалась женщина. Настолько дюжая, что даже само слово «дюжая» робко попятилось бы перед её габаритами. Высокая, широкоплечая, с руками как стволы молодых берёз, и сильными, узловатыми пальцами. Шла она уверенно, размеренно, будто каждый шаг был приговором слабым поясницам города. И казалось, даже земля слегка подрагивала от ее мощной поступи.

Лицо у дамы было словно высечено из камня: резкие линии, крепкие скулы, прямой подбородок. Но яркие синие глаза выдавали в ней человека, а не гранитное изваяние. Она бегло осмотрелась, а затем направилась прямо к нам.

— Ой, матушки… — едва слышно выдохнул Морозов, и я с удивлением заметил в его голосе страх, который воевода даже не пытался скрывать. — Только не она… Кто угодно, только не она…

— Вы её знаете? — спросил я.

— Нет, но я уже её боюсь, — честно ответил он. — А это, между прочим, много чего значит.

Я удивленно покосился на стоявшего рядом воеводу. Слышать такое от человека, который на моих глазах рубился с голодными упырями, было как минимум странно.

— Мастер-князь! — воскликнула женщина, едва приблизившись, и её голос прокатился по двору, будто кто-то хлопнул по медному барабану. Затем взгляд её перескочил на Морозова — прямой, уверенный, мгновенно оценивающий. — А это мой подопечный, Владимир Васильевич? Я угадала?

Воевода едва заметно дёрнулся, будто его ткнули пальцем в незаживлённый синяк, и кивнул. Причём к моему глубокому удивлению, это движение вышло таким виновато-смиренным, что я впервые в жизни увидел Морозова человеком, который явно не контролирует ситуацию.

— Все так, — со вздохом подтвердил он.

— Вы мастер массажа? — спросил я. И тут же, будто оправдываясь за собственный вопрос, поспешно добавил: — Вера Романовна дала вам отличные рекомендации. Уверяла, что вы одна из лучших специалистов в Северске и окрестностях.

Женщина неожиданно смутилась. Потупила взгляд, а по её щекам разлился настоящий румянец, отчего строгое лицо вдруг приобрело почти девичью мягкость. Выглядело это очень трогательно.

— Меня зовут Тамара, — произнесла она и чуть улыбнулась. — Просто Тамара. Без отчества.

Она протянула мне руку, и рукопожатие оказалось таким крепким, что в его силе чувствовалась не только выучка, но и природа, которой обычный человек похвастаться бы не мог.

А затем она резко ухватила ладонь Морозова. И тряхнула ее так, что воевода не выдержал и коротко, удивлённо крякнул, будто его внезапно подняли на метр в воздух.

— Вы… не человек, — пораженно выдохнул он, всё ещё пытаясь вернуть руке привычную подвижность.

— Человек, — совершенно спокойно, даже с лёгкой гордостью заявила Тамара и поспешно добавила. — Наполовину. И уверяю вас, это не мешает мне быть настоящим специалистом в своем деле. Сотни хороших отзывов не дадут соврать, Владимир Васильевич.

С этими словами, она развернулась к лекарне и широким, уверенным жестом показала вперёд:

— Ступайте за мной. Мой кабинет на первом этаже. Так что далеко идти не придется.

Морозов бросил на меня взгляд, полный тихого отчаяния и скрытой мольбы о спасении. Но я лишь подбодрил его едва заметным кивком и сделал шаг, следуя за Тамарой. Мне казалось, если бы я задержался ещё на секунду, воевода попросту сбежал бы с территории лекарни. А затем и из княжества.

— Кабинет у меня небольшой, но удобный. Там и посмотрим, с чем придётся работать, — не оборачиваясь, пробасила Тамара, поднимаясь по ступеням. — Оценим, так сказать, масштаб проблемы.

— С кем, — хмуро поправил её воевода.

Владимир Васильевич машинально оттянул тесный воротник рубашки, как будто тот внезапно стал на размер меньше и начал его душить. По тому, как он это сделал, я понял: нервы у мужчины натянуты, как струна.

Тамара между тем уверенно шагала впереди, не сбавляя темпа и даже не оглядываясь. Казалось, ей и в голову не приходило, что кто-то может передумать и трусливо сбежать.

Я наклонил голову к Морозову и тихо спросил, едва шевеля губами:

— Вы готовы, Владимир Васильевич?

— Очень в этом не уверен, — без тени привычной усмешки отозвался воевода.

Выглядел он так, будто идет не в кабинет массажиста, а на ристалище с голыми руками.

— Но если откажусь, то потом пожалею, — добавил он уже совсем серьезно, будто этим решением подписывал приговор собственной гордости. — Так что идемте, Николай Арсентьевич. И будь что будет.

Я тихо выдохнул, стараясь, чтобы никто не заметил моего облегчения. Только сейчас я понял, что все это время в глубине души беспокоился о том, что смогу провалить поручение Альбины Васильевны. И отчего-то её возможное разочарование почему-то казалось мне куда страшнее любого нагоняя от Морозова.

— Ну и славно, — довольно прошептал я себе под нос и расправил плечи, догоняя Тамару…

Глава 9 Сеанс

Вслед за Тамарой мы вошли в здание лекарни. В холле пахло травами, которые часто добавляли во всякие отвары и эликсиры, хвоей и чем-то еще тягучим и горьким. Тамара прошла мимо стойки регистратуры, свернула в широкий коридор со светлыми стенами.

Под ногами поскрипывал старый, но начищенный до блеска паркет. По обе стороны тянулись двери с табличками, на которых были указаны фамилии лекарей, вдоль стен стояли деревянные скамейки. На них терпеливо ждали в своей очереди молчаливые люди. Никто не пытался заглянуть в кабинеты или пройти «просто спросить». Видимо, не хотели раздражать целителей и мешать процессу лечения.

Тамара уверенно шла впереди нас. Морозов шагал рядом со мной. И он был напряжен, словно ему предстоял самый страшный в его жизни бой с неведомым чудищем.

Мне подумалось, что мужчина не привык показывать слабость. Тем более перед работодателем. Уж не знаю, кем он был в прежней жизни, до того как прибыл в княжество, но воевода производил впечатление человека, который не привык жаловаться. Такие люди многие годы не замечают недугов, не обращают внимания на хвори, а потом падают как подкошенные. Невольно я подумал, что мой отец регулярно проверяет состояние здоровья у лучших столичных лекарей. И лишь сейчас я стал понимать, что он правильно поступает.

Наконец, наша провожатая остановилась у двери в конце коридора. Толкнула створку и сделала приглашающий жест:

— Прошу, — произнесла она и криво усмехнулась, заметив бледное лицо воеводы. — Проходите и вы, князь. Чтобы ваш подопечный не сбежал.

— Спасибо, — поблагодарил ее я и переступил порог, отметив, что на табличке было указано «Тамара Григорьевна Каменева». Значит, отчество у нее всё-таки есть. Просто по какой-то причине, она не хочет его упоминать.

Кабинет оказался действительно маленьким, но уютным. В углу комнаты стоял небольшой письменный стол и пара кресел. Неподалеку расположился шкаф со стеклянными дверцами, за которыми ровными рядами стояли папки. Посередине помещения был массажный стол, покрытый чистой, белой простыней. У стены расположились полки, на которых высились стопки сложенных полотенец и халатов. Рядом был отгороженный ширмой угол. Единственное окно выходило в сад, на подоконнике стояли горшки с цветами и небольшая оцинкованная лейка для полива.

— Присаживайтесь, — Тамара указала на стоявшее у стены кресло. — Сейчас мы заполним карточку, Владимир Васильевич. А потом вы пройдете за ширму, где переоденетесь.

Морозов перестал дышать. Я видел, как его кадык дёрнулся:

— Прямо… сейчас? — хрипло спросил он, глядя на Тамару большими глазами.

— А когда же ещё? — удивилась хозяйка кабинета. — Я не кусаюсь. Ну, почти.

На последней фразе она лукаво улыбнулась, и воевода вздрогнул:

— Тем более, сегодня будет только осмотр, — успокоила его Тамара. — А сеанс уже проведем, если успеем. У меня слишком плотная запись.

Воевода бросил на меня последний, полный отчаяния взгляд. Но я лишь проговорил:

— Чем быстрее вы начнете терапию, тем проще будет восстановиться.

— Николай Арсентьевич прав, — подтвердила хозяйка кабинета.

Воевода тяжело вздохнул, как будто прощался с жизнью, и походкой приговоренного к казни направился к столу.

Тамара быстро взяла картонную папку, вынула из верхнего ящика чистый бланк и принялась заполнять данные.

— Полный возраст… Травмы… Заболевания… Операции…

На все вопросы Морозов отвечал уверенно и четко. Я сидел тихо, боясь спугнуть своего помощника и помешать процессу. Оказалось, что травм у него было много. Воевода перечислил сотрясения, переломы, разрывы связок, порезы и даже укусы. Оставалось лишь догадываться, где он собрал такой букет ранений. Я вновь вспомнил слова лешего и решил, что стоит поговорить с воеводой как можно быстрее. Потому как мне очень не хотелось накручивать себя и думать о нем скверно. Мне ну никак не верилось, что Владимир Васильевич, который приручил Аргумента, искал для Мурзика редкий чай и терпеливо учил меня жить в Северске, мог быть лютым душегубом.

— Вы женаты? — буднично уточнила Тамара.

— Что? — опешил воевода.

— В отношениях? — без доли смущения поинтересовалась хозяйка кабинета.

— А это вам зачем знать? — подозрительно осведомился Морозов.

— Чтобы понять, насколько вы активны, — уверенно заявила лекарка.

Но отчего-то мне показалось, что она интересуется этим аспектом жизни воеводы не для лечения. Была вероятность, что она выпытывала информацию для Альбины Васильевны. В очередной раз я порадовался, что не признался Владимиру Васильевичу, кто на самом деле договорился о сеансах массажа для него.

— Я не в отношениях, — глухо произнес Морозов и добавил прежде, чем Тамара продолжила допрос, — Проблем по мужской части нет.

Женщина вскинула бровь, и воевода добавил:

— Все в порядке.

— Это хорошо, — ответила она и затем довольно заключила, — Ну, а теперь идите переодеваться.

Морозов послушно встал с кресла и направился к ширме. Тамара между тем деловито мыла руки, а затем достала из шкафа какие-то бутылочки с маслом.

— Давно у него проблемы со спиной? — не оборачиваясь, негромко спросила она.

— Не знаю, — честно произнес я. — Он не жаловался.

— Типично, — хмыкнула Тамара. — Мужчины всегда терпят до последнего. А потом удивляются, почему так плохо. Запомните, Николай Арсентьевич, спину надо беречь. И после любой травмы обращаться к лекарю за диагностикой.

Из-за ширмы донеслось шуршание ткани. А через секунду, Морозов появился перед нами в расстегнутой рубашке. Я заметил, что выглядел он крайне некомфортно. Было видно, что плечи воеводы были напряжены, а лицо было каменным.

— Ложитесь, — коротко скомандовала Тамара, указывая на массажный стол

Воевода подошёл к кушетке и неловко улёгся лицом вниз, пристроив голову в специальное отверстие. Я увидел его спину, густо покрытую шрамами. Тамара подошла, внимательно осмотрела позвоночник, словно и не замечала отметин. Затем потерла ладони, и я почувствовал разгоняемую силу. Тамара хлопнула в ладоши, и над лежащим на кушетке телом Морозова появился астральный двойник. Призрачная копия воеводы медленно поднималась над столом, словно дым, постепенно принимая форму. Она была полупрозрачной, светящейся бледно-голубым светом. Проекция сохраняла даже старые шрамы, которые глубоко врезались в мышцы, оставляя вокруг потемневший ореол. Я заметил, как сплетаются жилы. Были видны круги кровообращения. Отдельным кругом шло силовое поле воеводы. И при его виде Тамара удивленно подняла бровь:

— Никогда с таким не сталкивалась, — честно призналась она.

Я был с ней согласен. Потому что каналы, по которым текла сила воеводы, были расширены до уровня легенды, высшего ранга во владении энергией. Но главное, что бросалось в глаза, были темные, почти чёрные пятна, которые накладывались на энергетические каналы. Их было очень много. Они пульсировали, как будто живые, концентрируясь в нескольких местах особенно плотно. Самое большое тёмное образование располагалось в районе поясницы.

— Вот оно, — удовлетворенно произнесла Тамара, обходя стол и рассматривая астральное тело со всех сторон. — Видите эти темные участки? Старые, незалеченные травмы. А вот здесь, — добавила она, указывая пояснице, — совсем плохо. Энергия почти не проходит. Удивительно, как он вообще передвигался.

Тамара протянула руки к двойнику. Ее ладонь окутало бледно-голубое свечение. Когда пальцы коснулись одного из тёмных пятен на астральной спине, оно вздрогнуло, забурлило.

— Застарелая травма, — прокомментировала Тамара, водя руками вокруг пятна, но не касаясь его. — Ей лет пять, не меньше. Он упал на спину, ударился обо что-то твёрдое. И просто перенес боль на ногах. Энергия застопорилась, образовала блок.

— Он слышит нас? — уточнил я, указывая на лежащего на кушетке воеводу.

Тамара покачала головой:

— Я погрузила его в транс, — ответила она. — Чтобы не мешал. К тому же работа с такими пятнами достаточно… болезненная. Настолько, что даже ваш отлитый из стали не показывающий боли друг может не выдержать.

Она провела ладонью чуть выше, и я отчетливо увидел, как от ее рук к темному пятну потянулась тонкая светящаяся нить. Клякса дрогнула, медленно рассасываясь по краям, становясь чуть светлее.

— Почти поддаётся, — стиснув зубы, произнесла Тамара. — Но вот этот, в пояснице…

Она нахмурилась, глядя на самое большое темное образование.

— Придется поработать, — заключила Тамара. — Это не просто травма. Здесь и перенапряжение, и хроническая усталость, и подавленные эмоции. Всё смешалось в одном тугом узле.

Она осторожно коснулась пальцами поясницы астрального двойника. Тёмное пятно резко сжалось, от него пошли холодные, тяжёлые, наполненные болью волны.

— Вы хорошо его знаете, мастер-князь? — повернувшись ко мне, внезапно уточнила Тамара.

— Не так хорошо, как следовало бы, — честно признался я. — И о своей жизни он особо рассказывать не любит.

— Это видно, — ответила женщина, продолжая разминать астральную проекцию. — Шрамы в душе всегда глубже, чем на теле. И они тоже отражаются здесь. Блокируют энергию, образуют застои.

— Все беды от нервов, — протянул я, вспомнив, как это говорила мать, и Тамара кивнула, подтверждая мои слова.

Она снова хлопнула в ладоши. Астральный двойник вздрогнул и начал медленно опускаться назад, сливаясь с физическим телом. Светящиеся контуры растворились в воздухе, оставив лишь легкое свечение, которое быстро угасло.

Морозов на столе шевелился, словно выходя из транса.

— Всё, — объявила Тамара. — Диагностика завершена. Теперь я знаю, с чем работать.

Она подошла к шкафу и достала бутылочку с маслом.

— Сейчас проведём первый сеанс, — сказала она, возвращаясь к столу. — Будет не особенно приятно, предупреждаю сразу. Но это необходимо. Нужно начать разбивать эти застои.

— Ничего другого от женщины ждать не приходится, — проворчал воевода, но было понятно, что он пытается шутить.

Я смотрел, как Тамара наливает масло на руку, растирает его. Запахло хвоей и терпкими травами.

— Вы работаете и с физическим телом, и с астральным одновременно? — спросил я.

— Именно, — объяснила Тамара. — Поэтому и массаж у меня… можно сказать, волшебный.

Она положила руки на спину Морозова и начала медленно, методично разминать мышцы. Я увидел, как от ее ладоней исходит слабое свечение силы, которую она направляла в заблокированные участки.

Владимир Васильевич вцепился руками в края стола с такой силой, что костяшки побелели. Он не издал ни звука, но было видно: ему приходится нелегко.

— Больно? — не отрываясь от процесса, уточнила Тамара.

— Терпимо, — с трудом процедил он сквозь зубы.

— Вот только не надо мне врать, — спокойно заметила Тамара. — И притворяться тоже. Это не пойдет нам на пользу. У вас здесь всё зажато. Давно это произошло?

— Не понимаю, о чем вы, — послышался с кушетки приглушенный голос воеводы.

Хозяйка кабинета нахмурилась:

— Владимир Васильевич, — строго произнесла она. — Если хотите, чтобы я помогла, отвечайте на вопросы честно.

— Года два, — признался воевода. — Может, три. Не помню точно.

Тамара покачала головой:

— И вы всё это время терпели?

— Это было… нормально, — упрямо повторил Морозов.

— Мужчины… — пробормотала женщина. — Сейчас будет особенно скверно. Так что…

— Терплю, — стиснув зубы, ответил воевода.

Тамара работала молча, комплексно. Ее сильные пальцы находили каждый узел, каждое место и методично, безжалостно разминали. Морозов стоически молчал, но я видел, как напряжено его тело. А еще я слышал, как он иногда выдыхает сквозь зубы. Я понимал, что гордость не позволяла воеводе показывать, насколько ему худо. Для него это было сродни признанию слабости.

— Глубоко дышите, — велела Тамара. — От задержки дыхания будет только хуже.

Воевода послушно выдохнул раз. Еще раз…

— Вот так-то лучше, — мягко произнесла Тамара, явно удовлетворенная результатом. — Продолжаем.

Спустя сорок минут, хозяйка кабинета взглянула на висевшие на стене часы. Сняла с края кушетки полотенце и вытерла руки:

— На сегодня хватит, — заявила она и строго добавила. — Но вам нужен полный курс. Минимум десять сеансов. Я назначу вам следующий день приема.

Морозов медленно, осторожно поднялся со стола. Лицо его было бледным, на лбу выступала испарина. Но когда он выпрямился, я заметил: плечи воеводы стали чуть более расслабленными.

— Как ощущения? — спросила Тамара.

— Болит, — честно признался Морозов. — Но… по-другому. Легче как-то. Или мне это только кажется.

— Так и должно быть, — заверила его женщина. — Сегодня будет болеть сильнее обычного. Это нормально. К вечеру станет лучше. А завтра вы почувствуете разницу.

Морозов отвернулся и направился к ширме одеваться. Тамара же повернулась ко мне.

— Спасибо вам, — поблагодарил я женщину. Та устало улыбнулась:

— Вам спасибо, что привезли его. Ещё немного, и было бы совсем плохо. Со спиной не шутят.

— Я понимаю, — ответил я и полез в карман за бумажником. — Спасибо, что вы не проговорились о том, кто попросил за него.

Тамара улыбнулась так, как могут только женщины — снисходительно и ласково. А потом тихо сказала:

— Меня предупредили, о чем распространяться не стоит.

— Сколько мы вам должны?

Женщина назвала сумму, и я с удивлением отметил, что она оказалась вполне разумной. Даже небольшой для человека, сеансы у которого были расписано по часам. Вынул бумажник, отсчитал несколько купюр и протянул женщине.

— Здесь много, — удивленно произнесла та, глядя на купюры в моей руке.

— Считайте это компенсацией за вредность, — с улыбкой, мягко произнес я. — Берите.

— Я…

— Прошу вас, — настойчиво заявил я.

Тамара немного поколебалась, но все же взяла деньги и убрала в ящик стола.

Морозов тем временем уже вышел из-за ширмы. И я заметил: двигался он не так скованно, как раньше.

— Через день будут сеансы, — напомнила Тамара. — Пропускать не стоит. Потому как за каждый пропуск придется добавлять два новых посещения.

— Понимаю. Приду, — заверил воевода.

Мы попрощались и вышли из кабинета. Прошли по коридору и вышли на улицу. Спустились с крыльца и направились к припаркованному авто.

— Ну как? — спросил я, когда мы сели в машину.

Морозов немного помолчал. Завел двигатель и откинулся на спинку сиденья, словно прислушиваясь к своим ощущениям:

— Уже отмечаю разницу, — ответил Владимир после паузы. — Не знаю, как она это делает, но работает.

— Значит, не зря ездили, — удовлетворенно заметил я.

— Не зря, — согласился воевода и впервые весь день слегка улыбнулась. — Спасибо, что настояли на посещении.

— Это Вера Романовна постаралась, — напомнил я.

— Да, — с неохотой признал Морозов. — Ей тоже спасибо. Мне поначалу подумалось, что эта Тамара меня сломает как спичку. Она ведь явно не человек. Должны были это понять.

— Понял, когда вы прямо сказали ей, — напомнил я.

— Просто вырвалось, — смутился мужчина и осторожно повел плечами. — Никогда бы не поверил, что окажусь в таком месте по собственной воле.

— Это ведь не страшно — заботиться о себе, — произнес я как можно беззаботнее. — Вы в ответе за меня, за княжество и за дружину. А себя игнорируете.

— Я же не девка красная, — вздохнул воевода и покачал головой, — Но пропускать сеансы не стану. Раз уж решился, то пройду курс.

— Вот и славно.

— Домой? — деловито уточнил Морозов, и я кивнул.

Машина тронулась с места. Мы въехали обратно в город, и я почувствовал: что-то изменилось. Морозов стал чуть мягче, более открытым. А отношение к Вере, похоже, действительно стало меняться. Того и гляди однажды воевода и к Альбине смягчится. Я вдруг представил, что может произойти, если эти двое дадут друг другу шанс на общее будущее, и покосился на сидящего рядом мужчину. Быть может, за него уже все решили…

Глава 10 Провожатый

Я сидел, глядя в боковое окно. День явно складывался удачно: порт осмотрен и почти готов к открытию, купцы впечатлены, воевода наконец-то получил помощь. Осталось разобраться с делами в управе и можно было…

Телефон в кармане снова зазвонил, отвлекая меня от размышлений. Я вынул аппарат, взглянул на экран. Молчанов. Отчего-то от этого звонка, по спине пробежал холодок, а волосы на затылке приподнялись. В Северске стоило доверять интуиции. И она сейчас буквально кричала о том, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Мне отчаянно захотелось выключить телефон, а еще лучше отбросить его подальше. Но собрав волю в кулак, я принял вызов.

— У аппарата, — осторожно произнес я.

— Николай Арсентьевич, — послышался из динамика голос главы фонда Завета. — У вас есть время заехать к нам? Вы нужны здесь.

Сердце пропустило удар. Морозов, словно почувствовав мою встревоженность, бросил на меня быстрый взгляд.

— Что-то случилось? — осторожно уточнил я.

— Губов случился, — коротко и хмуро ответил Молчанов. — Этот столичный гость, который поселился в вашем доме. В общем, сложно все это объяснить по телефону. Лучше приезжайте. И мы все обсудим.

— Скоро буду, — решительно произнёс я и Молчанов завершил вызов. Я же какое-то время сидел, глядя на погасший экран телефона. Морозов уже разворачивал машину, даже не спрашивая куда. Он всё понял по моему лицу.

— Неужто Губов? — спросил воевода, резко прибавляя скорость.

Я кивнул.

— Не к добру это, — пробормотал Морозов, лавируя между машинами. — Совсем не к добру. С утра он попросил дружинника подбросить его до города. Тот как раз собирался за припасами. Я не стал возражать. Уж лучше пусть его отвезут, чем этот гость столичный решит тащиться через лес на своих двоих.

— С него станется, — согласился я.

— Неужто он в городе натворил чего? — нахмурился Морозов и тут же добавил, словно размышляя вслух, — Тогда бы Альбина Васильевна наверняка обо всем уже прознала и сообщила бы вам. Но она не звонила…

Я рассеянно кивнул, не спеша признаваться, что на самом деле ведьма мне звонила. Но про Губова не сказала ни слова. Значит, он не успел накуролесить в городе. Или набедокурил, но сделал это не перед людьми.

Я молчал, глядя в окно и думая о том, что натворил новоявленный директор заповедника. И чем это может грозить мне и порядку в Северске.

Машина резко затормозила у знакомого серого здания фонда Завета. Мы с воеводой вышли из салона и торопливо направились к входу. Морозов потянул на себя дверь, и мы оказались в холле, где нас уже ждал молодой провожатый. Заметив нас, он облегчённо выдохнул:

— Добрый день, мастер-князь! — произнес парень, коротко кланяясь. — Мастер Молчанов уже ждет вас в кабинете.

Я кивнул. Быстрым шагом пересек холл, поднялся на второй этаж, остановился у нужной двери. На несколько секунд замер, не решаясь войти, затем глубоко вздохнул, отгоняя мандраж, постучал в створку, распахнул ее и перешагнул порог. И замер на входе.

Молчанов сидел за своим столом. Как всегда собранный и серьезный. А напротив него…

Сперва я принял сидевшего в кабинете за бездомного, до того плохо он выглядел. И лишь всмотревшись в человека, я с трудом признал в оборванце Романа Победовича.

Мужчина выглядел ужасно. Лицо было бледным, глаза покрасневшими. Одежда была перепачкана и сильно изорвана в нескольких местах, на рукаве зияла прореха. Волосы растрёпаны, на щеке красовалась свежая садина. Он сжимал в пальцах чашку с отваром, и я заметил, как сильно трясутся ладони Губова.

— Что… произошло? — оторопело уточнил я у Молчанова.

Вместо ответа глава фонда жестом пригласил меня подойти. Я медленно приблизился к свободному креслу, не отрывая взгляда от Романа Победовича. Тот, казалось, даже не заметил моего присутствия. Он уставился в стену остекленевшим взглядом и шевелил губами. Морозов остался стоять у двери, скрестив руки на груди.

— Что случилось? — осторожно произнёс я, усаживаясь на край кресла. — Роан Победович?

Услышав свое имя, Губов испуганно вздрогнул. Поднял на меня взгляд, и я четко увидел в его глазах настоящий, неподдельный страх. Тот самый животный ужас, который бывает у человека, столкнувшегося с чем-то, что полностью разрушило его картину мира.

— Я… я не знал, — начал он сипло, словно горло пересохло. — Я, правда, даже подумать не мог, что так нельзя. Я просто… я же директор заповедника, я имею право… Мне документы подписали в канцелярии… И назначили сверху… в столице…

Голос его сорвался. Он судорожно сглотнул, торопливо сделал глоток из чашки, в которой, как мне показалось, был мощный успокаивающий отвар. Руки дрожали так сильно, что часть напитка пролилась на колени. Губов, кажется, даже не заметил этого.

— Что именно произошло? — строго спросил Молчанов. — Вы хотели, чтобы здесь присутствовал князь. И Николай Арсентьевич прибыл, отложив все свои дела. Давайте, рассказывайте.

Губов торопливо кивнул, а потом также быстро покачал головой, словно не веря собственным воспоминаниям:

— Утром я отправился в город, чтобы получить карту местных лесов. Меня довез дружинник. Конечно, мне стоило посоветоваться с вами, князь. Или с воеводой. Но… Но мне пора начинать работать. Вступать в свои обязанности. У меня же есть власть, документы из столицы…

Он замолк на полуслове, сжимая чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Боковым зрением я заметил, как Молчанов закатил глаза и покачал головой. И я прекрасно его понимал. Скорее всего, Роман Победович все-таки решил доказать всем, что он чего-то стоит. А обращаться за помощью к тем, кто еще вчера над ним насмехался, ему не позволила гордость. Мы недооценили характер гостя.

— И что было дальше? — медовым голосом уточнил хозяин фонда.

— Карты я не нашел, — ответил после паузы Роман Победович. — Вернее, нашел, но все они были старыми. Я вышел из картографического ведомства в полном отчаянии… И тут ко мне подошел человек и предложил помощь.

Я переглянулся с Морозовым. Воевода нахмурился, но промолчал.

— Он сказал будто слышал, что я ищу карты, и предложил провести меня по лесу. Обмолвился, что знает округу как свои четыре пальца.

— Пять, — поправил его я, но Роман Победович покачал головой:

— У него оказалось по четыре пальца на обеих руках. Я сразу подметил. Мне подумалось, что это несчастный случай или травма какая-то. В конце концов, это ведь совсем неважно. Пусть даже он был бы хромым или косым. Какая разница? Одет был обычно, непримечательно, вот я и решил, что это кто-то из местных желает подзаработать. Даже обрадовался. Подумал, что мне очень повезло получить помощь, не обращаясь… — Губов густо покраснел и закончил фразу, — к вам.

Начальник заповедника снова сделал глоток отвара, руки всё так же тряслись.

— В общем, он усадил меня в свою машину, и мы поехали за город, — срывающимся голосом продолжил Губов.

Воевода покачал головой и уточнил, глядя на Романа Победовича:

— Родители не учили вас не разговаривать с незнакомцами?

Губов опустил голову:

— Так Северск городок тихий. Ни убийств, ни ограблений, — сбивчиво начал он. — Я просто хотел сделать свою работу. Осмотреть территорию, составить план управления. У меня же обязанности… Я не пустое место… у меня имя, документы…

— Документы здесь не работают, — отрезал воевода. — Как и ваше имя.

— Теперь я это понял, — едва слышно пробормотал Губов.

— Что было дальше? — уточнил я. — Куда он вас привёз?

Роман Победович поднял на меня красные глаза:

— Поначалу к лесу. Дорога там протискивалась между деревьев. И мне все время казалось, что она буквально раздвигала стволы и кусты. Но я подумал, что это у меня разыгралось воображение. Я ведь недавно отравился. Вы же помните…

— Помним, — кивнул я, ободряя гостя. — Что случилось потом?

— Мы заехали в чащу, где от деревьев не видно неба. А затем он остановил машину и сказал, что дальше надо идти пешком. Выбора у меня, сами понимаете, не было. Обратную дорогу я бы ни в жизнь не осилил. К тому же…

Он осекся, взглянул на меня и продолжил:

— Стоило мне оглянуться, как дороги… вроде как и не стало. Мне тогда это показалось странным, но этот человек…

Начальник заповедника запнулся и закусил губу. Он стал совершенно потерянным, словно вновь очутился в чаще.

— Провожатый все еще казался мне человеком, — почти шепотом сообщил Роман Победович. — Когда я на него смотрел, то видел обычное лицо. А когда отводил взгляд, то боковым зрением замечал замечал…

Он вновь замолчал и вжал голову в плечи. Мне вдруг захотелось ободрить его, быть может, положить руку на плечо. Но Молчанов, вероятно, прочитав мои мысли, качнул головой, давая мне понять, что не стоит этого делать.

— Он казался выше, тоньше… И на его голове…

Губов рвано задышал, прикрыл веки и сделался совершенно бледным.

— Что произошло дальше? — мягко спросил я, прекрасно понимая: гость готов сорваться в истерику.

— Он повел меня по тропе. А вокруг был только лес. Огромный, темный, тихий. И этот человек… не человек…

— Напал на вас? — спросил Морозов.

— Нет, — покачал головой Губов. — Просто… улыбнулся. И произнес: «Добро пожаловать, хозяин леса».

Повисла тишина. Я видел, как Роман Победович замер в кресле, стараясь стать меньше и словно переживая этот момент.

— Что случилось после? — тихо спросил я.

— Мне захотелось вернуться. Я даже попытался сделать это. Но тропы позади не было. Совсем. Она заканчивалась прямо у моих ног. Стоило мне ступить в траву, как я упал, запнувшись о муравейник. Хотя я уверен, что его там не было. Я ведь прошел по этому месту пару секунд назад.

— Продолжайте, — негромко велел воевода.

— У него была такая жуткая улыбка. Когда растягиваются губы, а глаза остаются холодными. Люди так не умеют. Я тогда подумал о том, что совершил ошибку. Что не стоило ехать с ним в лес. Не надо было…

Губов внезапно содрогнулся всем телом и керамика в его пальцах едва слышно хрустнула.

— Не стоит думать об этом сейчас, — предложил я. — Вы не могли предотвратить эту встречу.

— Не мог, — повторил за мной Роман Победович и тряхнул головой. — Или мог…

— Куда он вас привел? — уточнил Молчанов, который уже наверняка прочел мысли гостя.

— Мы вышли к реке, на берегу которой стояла избушка, — продолжил Губов. — Знаете, такая странная, сложенная из бревен. Я подобные видел только в детских книжках… — глаза Романа затуманились, и он продолжил неожиданно ровным голосом, — Река казалась почти неподвижной. А через нее перекинулся мост. Противоположный берег тонул в тумане. Густом, как молоко. Очень неприятное место. Холодное, мрачное. Вроде на небе сияло солнце, но оно вовсе не грело. Так светят ночные фонари вдоль дорог: в одну точку. А вокруг темнота…

Роман Победович замолчал и вновь сделал глоток из многострадальной кружки. Мы же с Морозовым обеспокоенно переглянулись.

— Мой провожатый остановился, обвел ладонью окрестности и произнес: «Принимай владения». И… усмехнулся. Недобро так. Я бы даже сказал хищно. Мне никогда не доводилось испытывать этого странного ощущения. Мне стало так страшно… так…

Губов зажмурился и продолжил говорить, судорожно втягивая в себя воздух между фразами:

— А потом, за деревьями появились фигуры… Много фигур… Я не сумасшедший, Николай Арсентьевич, но…

Гость раскачивался в кресле, а потом замер и замолчал, словно подбирая слова. Спустя несколько мгновений он продолжил:

— Я сначала принял их за людей. Решил, что в этом месте деревушка и ее обитатели вышли поглазеть на столичного… Но я быстро осознал свою ошибку. Мне почудилось, что какие-то из них были почти людьми, другие совсем не похожи. Высокие, низкие, искривлённые. Некоторые полупрозрачные. Но каждый жуткий. Они стояли кругом и смотрели на меня. Пристально.

— Что-то говорили? — уточнил Морозов, и Губов покачал головой:

— Нет, Просто смотрели. Молча. И это было страшнее любых слов. Уж лучше бы они…

Роман Победовчи поежился и хрипло продолжил:

— И тут я окончательно понял, что дело плохо.

— Да неужели, — воевода потер переносицу.

— Я помнил, что дороги позади нет. Но все же развернулся и попытался бежать. А корни деревьев словно ожили. Один корень обвился вокруг моих ног. Я упал. Ударился головой. Потом кричал, пытался подняться, царапал землю руками. Порвал одежду об ветки.

Я чувствовал, как мурашки пробежали по спине. Молчанов барабанил пальцами по столу. И это был единственный признак, который выдавал, что дампир волнуется.

Губов опустил голову:

— А мой провожатый, подошел, наклонился ко мне и произнес: «Ты объявил себя хозяином того, что тебе не принадлежит. Что существовало задолго до твоего рождения и продолжит жить после твоей смерти, даже этого не заметив».

Роман Победович открыл глаза, посмотрел на меня в упор. В его зрачках отразилась тьма, с которой он столкнулся:

— Я извинялся. Искренне. Потому что я не собирался быть хозяином… этого.

— Понимаю, — кивнул я.

Губов резко встрепенулся и заявил:

— Меня направили сюда, чтобы управлять заповедником. И доказать, что этих треклятых оленей в этих лесах на самом деле нет. А если есть, то оформить редких животных как нуждающихся в разведении в специализированном питомнике близ Петербурга.

Морозов помрачнел, но я бросил на него предостерегающий взгляд, говорящий, что сейчас не время для упреков.

Директор лесов же не заметил угрозы и горячо продолжил:

— Я просил отпустить меня. Даже не просил, а умолял. Всевышний свидетель, что я был искренен. Я правда хотел оттуда уйти и не возвращаться никогда.

Губов едва не рыдал. Он шмыгнул носом и неожиданно признался:

— Ведь я не хотел сюда приезжать. Не хотел владеть этими лесами. Мне было по душе в уютном кабинете в столице. Нравилось ходить в салоны, посещать театры и собрания. Там меня уважают. Там никто не тащит меня в лес, не гоняет по двору дубиной. Не сомневается в том, что я важный. Что меня надо уважать и со мной нужно считаться. А в этом месте…

— Все хорошо. Вы больше не в том лесу, — вкрадчиво заявил Молчанов, и Роман замер.

Потом несколько раз моргнул и воровато огляделся, словно ожидал, что вокруг него в этой комнате находятся чудовища. Немного успокоился, поняв, что кроме нас здесь больше никого нет, и выдохнул:

— Я обещал никогда не приходить в лес, не называя себя хозяином. Я…

Голос сорвался, и Роман Победович продолжил заметно тише.

— Я был готов на всё. Лишь бы они меня отпустили.

— И он отпустил? — уточнил Молчанов.

Губов пожал плечами:

— Этот… нечеловек просто исчез, словно и не было его. Стоящие вокруг тоже пропали, растаяли как туман. А корни отпустили меня. Я тотчас вскочил на ноги. Побежал, не разбирая пути. Всю мне казалось, что меня преследуют. Какие-то тени движутся между деревьями, следят за мной. Это чувство прошло, когда дорогу мне перебежала лисица. Рыжая такая, обычная с виду лисица. Она буквально бросилась мне под ноги. И я вдруг осознал, что стою посреди дороги. И увидел указатель, на котором была цифра…

Я покосился на Молчанова, и тот кивнул:

— Его подобрали мои люди, которые патрулировали границу леса. Вид у вашего подопечного был совершенно безумным.

Губов поставил на стол пустую чашку и обречённо посмотрел на меня. Я же откинулся на спинку кресла, пытаясь переварить услышанное. Видимо, Роман Победович утомил не только меня, но и Митрича. Или Иволгина. А может, еще кого-то обитающего в чаще. Кто-то сильный и опасный решил проучить недалекого городского. Он завел его в глубь леса, в заповедное, запретное для смертных место. Но этим едва не свел Губова с ума. А еще, Роман Победович пообещал старшему народу больше не ходить в лес. И это было скверно. Очень скверно. Потому, что если Губов нарушит обещание, из леса он может уже не вернуться. Так что придется решать вопрос с новым директором заповедника…

Глава 11 Размышления

Я вздохнул и потер ладонями лицо, чувствуя, как голову медленно и неумолимо стискивает обруч напряжения. День, который так хорошо начинался, теперь так же стремительно портился.

— Мастер Молчанов, вы можете отправить Романа Победовича в мой особняк? — обратился я к главе фонда. — У меня еще есть дела в городе.

Морозов резко взглянул на меня, и в его глазах я на секунду прочитал удивление. Воевода даже слегка приподнял брови. Но спорить или спрашивать ни о чем не стал.

Молчанов с готовностью кивнул. Снял трубку с рычагов стоявшего на столе телефона и принялся набирать номер. Я же повернулся к сидевшему в кресле Губову. И от моего взгляда самопровозглашеннный хозяин заповедника съежился, словно стараясь стать меньше. Бледные пальцы Романа Победовича судорожно сжали подлокотники кресла. И я заметил, как на лбу мужчины выступила испарина.

— А вы, Роман Победович, сразу по прибытии запретесь в комнате и даже высовываться оттуда не будете, — строго начал я, подчеркивая каждое слово. — И уж тем более не будете проявлять самодеятельность и даже подходить к ограде. Чтобы даже не смотрели в сторону леса. Вы все поняли?

При упоминании леса Губов испуганно вздрогнул, будто его ударило током. Сглотнул и поспешно закивал, словно заводная игрушка:

— Да, мастер-князь, — срывающимся голосом, торопливо пробормотал он. — Клянусь всем святым. Даже близко к лесу не подойду.

При упоминании клятвы, Морозов не сдержал разочарованного вздоха. Он даже сокрушенно покачал головой, и в этом движении читалось красноречивое: «Безнадёжен». Видимо, происшествие в лесу ничему не научило столичного гостя. И самое досадное, что он и впрямь не понимал, что каждое слово здесь имеет вес, что каждое обещание - значимое. Я и сам совсем недавно не осознавал вес обещаний, которые в Северске были на вес золота. Одному Всевышнему известно, как мне повезло не ляпнуть что-то недопустимое в неположенном месте.

Я просто кивнул, явно не желая продолжать диалог с Романов Победовичем:

— Вот и чудно.

Молчанов тем временем положил трубку на рычаги. А через несколько мгновений в кабинет вошёл мужчина в чёрном костюме. Он остановился у входа, взглянул на Молчанова и, вопросительно подняв бровь, кивнул в сторону Губова.

— Будьте любезны, отвезите дорогого столичного гостя в особняк нашего князя, — мягко попросил хозяин кабинета. - И даже если дорогу преградит дерево или медведь - не вздумайте объехать преграду через лес. Понятно?

— Так точно, — ответил мужчина и взглянул на директора заповедника. — Едемте, мастер. Машина уже ждёт у крыльца.

Директор заповедника с трудом поднялся из кресла. Ноги тряслись, то и дело подкашиваясь. Видимо, он еще не до конца отошел от пережитого шока. И даже успокаивающие отвары ему не помогли. Водитель любезно взял его под локоть, помогая сохранять равновесие.

— Идёмте, — мягко, почти по-отечески произнес он. — Довезу вас быстро и с комфортом. Оглянуться не успеете, как уже будете дома.

— Через лес? — уточнил Губов шепотом.

— Нет, что вы? — мягко произнес мужчина. — Через какой лес? Зачем нам портить машину и трепать себе нервы? Есть дорога короче. И я вам ее покажу. Она светлая, прямая и ведет прямиком во владения князя. Вам не о чем беспокоиться. Пойдемте.

Роман Победович кивнул и поплелся к двери. Они вышли из кабинета, и в помещении повисла тишина. Молчанов откинулся на спинку кресла, скрестив на груди руки. Морозов стоял у двери, хмурый и напряжённый.

— Приношу извинения за нашего гостя, — начал я. — Он недавно в городе, еще не освоился. Глупец думает, что его происхождение дает ему неприкосновенность. И уверен, что может безнаказанно болтать все, что придет в голову.

Глава фонда встал, подошёл к окну. Заложил руки за спиной и посмотрел на город.

- Стоило предупредить его об опасностях, которые подстерегают здесь людей, - произнес он негромко, будто обращаясь к самому себе. - Глупые тут не живут долго. Обычно их тел даже не находят. Ему повезло вырваться из леса. Вероятно его просто пожалели. Быть может он и впрямь был искренен в своем раскаянии и потому смог выжить.

- Его клятвы приняли, - вынужден был признать я.

— Я переживаю за все это не меньше вашего, Николай Арсентьевич, — не оборачиваясь, ответил Молчанов, и я услышал в его голосе легкую усталость. — Но боюсь, с этим директором заповедника уже все ясно. Лес больше его не примет. И дорога туда для него навсегда заказана.Стоит ему сунуться в лес и нам даже не придется беспокоится о погребении глупца - он просто исчезнет. — Что-нибудь придумаем, — ответил я и встал с кресла. — Еще раз спасибо за помощь.

— Служу князю и Северску, — был мне ответ.

Мы с воеводой покинули кабинет, не дождавшись пока его хозяин повернется к нам. Он продолжал смотреть в окно с задумчивым видом.

***

— Интересно, кто это мог быть? — задумчиво пробормотал я, когда мы с Морозовым вышли на широкое, каменное крыльцо. — Кто мог его так напугать? Митрич? Иволгин?

Воевода покачал головой:

— Скорее всего, ни тот ни другой. Митрич не стал бы так жестоко пугать. Он мудр и терпелив. А Иволгин…

Владимир немного помолчал, а затем продолжил.

— Иволгин просто убил бы его. Не стал бы устраивать спектакль с избушкой и Калиновым мостом. Да и лешие это не весь старший народ. Скорее всего, кто-то из них просто решил проучить самонадеянного столичного. Показать, кто здесь настоящий хозяин. И это… очень плохой знак. Старший народ старается не вмешиваться в дела людей.

Я кивнул:

— Но Губов вывел из равновесия даже их. Словами о том, что он хозяин леса.

Мы спустились по ступеням крыльца и подошли к авто.

— Осталось понять, что делать дальше, — произнес я, открывая дверь машины.

— Тут как раз все не очень сложно, — ответил Морозов. — Роман Победович уйдет в отставку и передаст полномочия Дроздову. А Гаврила уже давно нашел общий язык с обоими лешими. Да и как здесь все устроено понимает. А чего не понимает - чует нутром. Такое качество натуры в Северске очень помогает. С Дроздовым проблем не будет.

Я покачал головой и сел в салон:

— Так не получится. Даже если нынешний хозяин заповедника подаст в отставку и назначит исполняющего обязанности, Императорский Институт может отправить в Северский заповедник нового директора.

— И этот новый будет таким же недалеким, как Губов, — пробормотал Морозов, заводя двигатель.

— Если не хуже, — подтвердил я. - Есть вероятность, что прибудет кто-то еще более дерзкий. Не приведи Всевышний, он погибнет и мы получим разбирательство. В котором начнут выяснять причины отставки Губова. Хорошо, если решат, что он просто тронулся умом. А вот если станут подозревать нас в инсценировки похищения и угроз в лесу... Воевода задумчиво побарабанил пальцами по рулю:

— Тогда можно сделать Романа Победовича марионеткой, — ответил он после паузы. — Которая будет послушно выполнять то, что вы говорите. Или что велит Дроздов.

— Директор заповедника, который боится леса как огня, — усмехнулся я. — Это даже звучит абсурдно.

Воевода пожал плечами:

— Приходится работать с тем, что есть, — просто ответил он.

— Это тоже может не получиться, — произнес я. — Роман Победович четко сказал, что его назначили сюда с одной целью. И если эта цель достигнута не будет, все вернется к плану с новым назначенцем.

Воевода покачал головой:

— Как оказалось, очень уж лакомый кусочек, этот Северский лес.

— И мне все больше начинает казаться, что лес здесь ни при чем, — откинувшись на спинку сиденья, пробормотал я. — Слишком уж много заморочек.

Владимир Васильевич повернулся ко мне.

— Лесов по Империи в достатке, — продолжил я. — Но я не помню, чтобы для их получения вкладывали столько сил и средств.

Морозов задумчиво потер ладонью подбородок:

— Выходит, кому-то нужно то, что спрятано в этих лесах? — спросил он после паузы.

— Это только предположение, — ответил я и Морозов кивнул уточняя:

— Какие дела еще остались в городе?

— Никаких, — удивленно произнес я. — С чего вы взяли…

Я осекся, вспомнив, что предупредил Молчанова, что у меня еще есть дела в Северске. Усмехнулся и признался:

— Просто хотел поехать домой не в компании Романа Победовича. Обсуждать при нем его дальнейшую судьбу мне показалось… неправильным.

— Хитро, — ответил Морозов. — Выходит, домой?

Я кивнул, и машина плавно выехала на дорогу. Некоторое время, в салоне царило молчание. А затем, я уточнил:

— Вы говорили про Калинов мост, которым напугали Губова. Это какой-то знак?

— Так и есть, — не отрывая взгляда от дороги, буркнул Морозов. — В легендах Калинов мост — это граница между нашим миром и… другим. Если Романа Победовича привели туда…

По спине пробежали мурашки, а волосы на затылке приподнялись. Я вспомнил бледное лицо Губова, его дрожащие руки, животный ужас в глазах.

Я уставился в боковое окно, рассматривая проплывающий за стеклом город.

— Неудивительно, что он в таком состоянии, — пробормотал после паузы. — Любой бы сломался.

— Не любой, — возразил Морозов. — Есть люди покрепче. Но Губов…

Воевода сокрушенно покачал головой и продолжил:

— Он слабый, гордый, самоуверенный. И считает, что ему все должны по рождению. Худшее сочетание. Такие быстро ломаются.

— Как думаете, он сможет оправится от подобного потрясения? — спросил я.

Морозов пожал плечами:

— Время покажет. Но я бы на вашем месте не надеялся, что он быстро придёт в себя. Такие встряски не проходят бесследно. Губов будет вздрагивать от каждого шороха, бояться теней. Лес… лес теперь для него долго будет хуже любого кошмара. Впрочем, сам в этом и виноват. Будет ему ценный жизненный урок.

— Который хозяин заповедника может не понять, — вздохнул я, вспомнив предыдущий «жизненный урок» с грибами.

— Тогда третий станет и последним, — пожал плечами воевода. — Старший народ не любит глупцов. И Северск таких ошибок не прощает.

Я замолчал, снова глядя в окно. Потому что понимал, что воевода прав. И спорить было бессмысленно.

***

Машина въехала на территорию, остановилась у крыльца особняка. На террасе нас уже ждал Никифор. Он сидел в плетеном кресле, скрестив руки на груди. Из-под полы его жилетки выглянула рыжая мордочка Мурзика. Питомец явно дремал, но услышав звук приближающегося двигателя, проснулся. Некоторое время он осоловело смотрел на нас, а затем зевнул и снова спрятался.

Домовой поднялся на ноги и вежливо произнес:

— Ваш гость уже прибыл с полчаса назад. Не извольте беспокоиться: я его накормил, дал успокаивающего отвара. Сейчас, он наверное, спит и видит десятый сон.

— Спасибо, Никифор, — поблагодарил я. — Как он?

— Бледный, как простынка, трясётся, глаза испуганные, взгляд бегающий. Постоянно озирается, как будто ждёт, что сейчас из-за угла на него кто-то выскочит. — Никифор выразительно помолчал, а потом добавил. — В общем, что-то страшное с бедолагой приключилось, это уж точно. К ведьме не ходи. И сдается мне, что дело в том, что вчерася он глупостей наговорил.

Домовой сокрушенно затряс головой, то и дело косясь в мою сторону. И в его взгляде я заметил искорки неподдельного интереса. Было видно, что он сгорает от желания узнать подробности.

— Что же с ним могло произойти такого, — продолжал вздыхать Никифор, явно подначивая меня на откровенность. — Ума не приложу…

Я решил не мучать старика и вкратце пересказал ему историю, услышанную в кабинете Молчанова. Морозов стоял рядом, прислонившись к перилам террасы, и угрюмо кивал в такт моему рассказу. Домовой слушал с интересом, не перебивая. Только когда я закончил, со вздохом произнес:

— Ой дурак! Ничему его жизнь не учит. Сдать бы его по-хорошему в дом скудоумия. Он явно опасен для себя. Сегодня в лес с незнакомцем поехал, завтра с моста в реку свалится… И хорошо, если собою русалку не покалечит. С него станется. А нам потом перед водяным ответ держать.

Я усмехнулся:

— Боюсь, если он в лекарне окажется, то доведет до истерики и лекарей и пациентов. Но ты на всякий случай за ним присмотри. Чтобы он опять в лес не ушел. А то мало ли, что взбредёт ему в голову, когда он в себя придёт и решит, что всё привиделось.

— Ну съедят его и ладно, — махнул рукой домовой. — Немного столица потеряет. А княжество так и вообще такой потери не заметит. Чиновником больше, чиновником меньше…

— Пока он лучший из предложенных вариантов, — ответил я, и эта информация, кажется, Никифора чуточку расстроила.

— Вот уж не думал, что доживу до такого времён, когда лучшим вариантом для заповедника станет человек, который от собственных теней шарахается, — пробормотал он. — Ладно, буду следить. Если попытается сбежать, свяжу и в подпол закрою, чтобы там посидел и остыл.

Я взглянул на домового, пытаясь понять, шутит ли он или говорит серьезно, но решил не уточнять. Никифор же развернулся и направился в особняк, едва слышно бормоча что-то себе под нос.

— Пойду предупрежу дружинников, чтобы больше не выпускали Губова с территории, — произнес Морозов.

— Хорошая мысль, — согласился я. — И пусть кто-нибудь дежурит возле дома. На всякий случай.

Воевода развернулся и направился к казарме. Я же осмотрел темнеющий за оградой лес. На мгновенье мне показалось, что между ветвями кустов мелькнул рыжий мех.

- Спасибо, что помогла сохранить ему жизнь, - тихо произнес я, уверенный, что меня услышат. А потом вошел в особняк.

В гостиной сидели Марина и Вера. Девушки о чем-то вполголоса беседовали, но увидев меня, сестра поднялась:

— Губов опять что-то натворил?

— Натворил, — не стал спорить я. Подошел к камину и сел в кресло. — И попал в неприятную ситуацию.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила Марина. — И как это может отразиться на тебе?

Я тяжело вздохнул откинувшись на спинку кресла и глядя на огонь. Пламя весело потрескивало, бросая на стену танцующие тени.

— Долгая история.

— Мы никуда не торопимся, — мягко ответила Марина, присаживаясь на край своего кресла. — Рассказывай.

Вера тоже отложила блокнот, пристально и в ожидании глядя на меня. Она явно хотела расспросить меня о том, как прошел осмотр порта, но история про Губова интересовала секретаря куда сильнее.

И я пересказал историю. Марина слушала, и я заметил, как во время рассказа ее лицо меняет цвет. К концу повествования она прижала ладонь к губам, а ее глаза расширились от ужаса.

— Здорово же у вас оставляют послания, — произнесла она, когда я замолчал. — Бедный человек. Наверное, ему было очень страшно.

В голосе сестры я с удивлением уловил искренность. Ей и правда было жаль Губова.

— И судя по его состоянию, это был самый страшный опыт в его жизни.

Вера задумчиво забарабанила пальцами по подлокотнику кресла:

— Старший народ запретил директору заповедника входить в лес… — протянула она, но я покачал головой:

— Губов сам поклялся. Никто от него этого не требовал.

Повисла напряжённая тишина. Марина нервно теребила край платья. Вера хмурилась.

— Ну, ты сам думал, как от него избавиться, — произнесла сестра после паузы.

— Так, чтобы получить человека, с которым можно сработаться, — ответил я. — И Дроздов подошел бы идеально. Но раз Губов был назначен в чьих-то интересах…

Беседу прервал появившийся в дверях Никифор с подносом, на котором стояли чашки с горячим отваром и тарелка со свежим печеньем.

— Пейте, — произнес, ставя поднос на столик. — После такого дня нужно успокоить нервы.

— Спасибо, Никифор, — поблагодарил я.

Я взял чашку, сделал глоток. Тёплый напиток с травами мягко растекался по телу, прогоняя усталость и тревогу.

Домовой кивнул и покинул комнату. Я же сделал еще глоток и протянул ноги к огню.

— Нужно решать проблему не бесконечной сменой директоров, — продолжил я. — И как-то убедить заинтересованных в местных лесах отступиться от своей затеи…

Глава 12 Разговоры о важном

Гаврила вошёл в столовую с таким видом, будто его ждала плаха. Он робко кивнул сидящим за столом, но даже не попытался улыбнуться, а сразу опустился на край стула. Осторожно, словно присел на холодный камень.

У него был такой виноватый вид, что мне невольно стало его жаль.

— Что случилось? — спросил я нахмурившись.

Парень шумно втянул воздух, будто собирался нырнуть под воду.

— Губов… — выдохнул он так, словно одно имя уже само по себе было оправданием.

Он закусил губу, взгляд спрятал в стол, руки сжал.

— Вы видели, как он вернулся? — уточнил я, и Гаврила судорожно кивнул.

По его выражению стало ясно: да, видел. И ему это зрелище явно не давало покоя.

— Он попал в неприятности, — начал я, осторожно, подбирая слова.

Но Гаврила поднял голову быстрее, чем я ожидал.

— Я слышал, что вы говорили Никифору, — перебил он взволнованно.

А потом, словно оправдываясь перед судом всей Империи, поспешно добавил:

— Я был в своей комнате. Но окно было открыто… и потому…

Парень спрятал глаза, покраснел и явно готовился, что его сейчас отругают.

— Я не нарочно подслушивал, — признался он. — Правда.

Я посмотрел на него внимательнее и оценил дрогнувшие пальцы, прикушенную губу, виноватую сутулость.

Он выглядел не как человек, который вылавливал сплетни, а как мальчишка, который случайно наступил на клумбу с цветами и теперь отчаянно ждёт приговора.

— Всё в порядке, — мягко сказал я, стараясь вложить в голос как можно больше спокойствия. Вид у Гаврилы был такой, будто он вот-вот попросит у всех прощения и уйдёт в ссылку по собственной инициативе.

— Ничего не в порядке, — вскинул он на меня взгляд, полный боли. — Это моя вина. Я виноват…

— В чём же? — искренне удивился я.

Парень замер, будто собирался признаться в страшнейшем преступлении.

— Он сказал про хозяина леса… а мне надо было смолчать. Или на худой конец тихонько согласиться, — проговорил он. — Но я…, но я привлёк внимание к его глупой фразе этих…

Он осёкся, оглянулся по сторонам, будто даже стены могли его услышать, и сухим шёпотом закончил:

— Старших людей.

Я моргнул.

— Народа, — автоматически поправил я. — Старшего народа.

И только потом осознал, насколько странно выглядит разговор.

— Вы понимаете, о чём речь? — осторожно спросил я.

Гаврила опустил плечи, но в глазах его уже не было растерянности. Он выглядел человеком, который внезапно увидел мир без прикрас.

— Я… думаю, да, — прошептал Дроздов. — Я природник. Иногда я чувствую… больше, чем положено.

И в этот миг я увидел в нем не наивного натуралиста, а человека, которому Северск принялся приоткрывать свой настоящий лик.

— Поначалу я не поверил, — начал Гаврила, беспомощно пожимая плечами. Казалось, он сам до конца не понимал, как втянулся в такую реальность. — Вера Романовна дала мне несколько книг. И Марина Арсентьевна… — он робко скользнул взглядом по девушкам, словно боялся обидеть их одним неловким словом. — Я подумал, что все эти истории — просто сказки. Местный фольклор. Ну… может, слишком подробно описанный, но всё же сказки.

Он вздохнул, собирая мысли.

— А потом я заметил у вашего бельчонка крылья, — тихо произнёс Дроздов. — Совсем маленькие, но… крылья. И у Никифора… э… таланты, которыми не владеют даже одарённые люди. Митрич тоже… ну… не человек. Он мне с самого начала таковым показался.

Парень снова посмотрел на меня, будто ждал подтверждения домыслов или уверения, что он всё же ошибся. А потом продолжил:

— А потом, когда мы пошли за той самой заслонкой…

— Вы заметили особенности Лады? — беспечно спросила Марина, как будто речь шла о новой причёске, а не о природе двоедушницы.

— И она тоже? — поразился Дроздов, и лицо его моментально потеряло краски.

Он резко вскочил на ноги, будто его толкнуло невидимое плечо, и нервно прошёлся вдоль окна.

Марина чуть приподнялась со своего места, порываясь подойти к Дроздову, успокоить или хотя бы сказать пару тёплых слов. Но я тихо поднял руку в спокойном, уверенном, не требующий объяснений жесте.

Сестра остановилась, нехотя, но подчинилась. Она отвернулась от меня, но я успел заметить настороженность в ее глазах.

Гаврила стоял у окна, упершись ладонями в подоконник, и смотрел куда-то в темнеющий двор. Словно пытался собрать в голове два мира. Тот, что он знал раньше, и тот, в который угодил теперь.

— Вам с Ладой надо будет всё выяснить без подсказок, — осторожно сказал я, стараясь подбирать слова так, чтобы они не ранили. — Поверьте, она не чудовище. Но у неё есть свои особенности.

— Не чудовище… — повторил Гаврила, и в голосе его прозвучало что-то, чего я от него не ожидал: обида, горечь и взрослая твёрдость.

Он резко повернулся ко мне, и в глазах его мелькнули искры.

— Конечно, Лада не чудовище, — сказал он уже твёрже. — Как и Мурзик. Как Никифор и все остальные.

Гаврила шагнул от окна, сжав руки в кулаки в попытке удержать в себе слишком много чувств.

— Неужели вы считаете меня настолько дремучим? — спросил он, и голос чуть дрогнул от напряжения. — Полагаете, что я не осознаю, что вокруг меня живут чудеса? Настоящие!

Он тряхнул головой и продолжил с отчаянной искренностью:

— Чудеса, о которых я читал в детстве. — Дроздов провёл ладонью по лицу, будто пытаясь собраться. — Да я мечтал когда-то, чтобы хотя бы одним глазком… хоть раз… увидеть что-то такое!

Я кивнул, давая понять, что понимаю его.

— Я всегда хотел оказаться рядом с волшебством, — тихо сказал Гаврила. — Не знать о нём из книг. Не угадывать по намёкам. Быть рядом. Хоть немного.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вновь полыхнул огонь.

— И вот оно здесь, — шепнул он. — И я… я не хочу выглядеть идиотом, который всего боится. Я хочу остаться здесь.

Речь Гаврилы прервал мягкий топот маленьких лапок. На спинку ближайшего стула взобрался Мурзик. Он сделал это с тем достоинством, на которое способны лишь существа, уверенные в собственной исключительности.

Зверек остановился, выпрямился, как миниатюрный король, и величественно расправил крылья. Те самые, которые он обычно прятал настолько тщательно, что иной раз можно было усомниться, видел ли их кто-нибудь вообще. Сейчас же бельчонок раскрыл их полностью. Крылья явились перед нами нежные, полупрозрачные, с легким перламутровым оттенком, словно сотканные из утреннего тумана и солнечных бликов.

Я поймал себя на том, что невольно затаил дыхание.

— Разве он не прекрасен… — впечатлился Гаврила.

Парень стоял с заведёнными за спину руками, будто специально убирал их подальше, чтобы случайно не потянуться потрогать пушистое чудо. На лице его читалось восхищение, почти восторг и нерешительность.

— Как можно даже подумать назвать его чудовищем… — добавил он тихо, будто боялся спугнуть момент.

Мурзик повернул голову ко мне и возмущённо уставился в упор. В его взгляде ясно читалось: «Князь, как ты мог?»

Я едва удержался, чтобы не поднять руки в примирительном жесте перед существом ростом в ладонь.

Бельчонок взмахнул крылышками, демонстрируя, и если кто-то тут чудовище, то уж точно не он.

— Всё, что относится к северской флоре и фауне, — потрясающе, — вдохновенно продолжил Гаврила, и в голосе его прозвучала искренность, которая не подделать. — И мне бы хотелось стать частью этого мира. Стать тем, кто будет хранить его, беречь и…

Он не успел закончить.

Мурзик, до того сидевший на спинке стула, вдруг тихо застрекотал. Этот звук был похож на сердитое воркование и довольный треск одновременно. Маленький волшебный комочек прыгнул прямо на плечо Гаврилы, мягко приземлившись, словно перышко.

Бельчонок деловито сложил крылья, как и полагалось приличному существу, и принялся чистить свою шерстку с таким важным видом, будто проверял парадный мундир перед выходом к императору.

Парень неподвижно застыл, даже дышать стал тише, боясь спугнуть чудо у себя на плече.

— Вы ему нравитесь, — мягко пояснил Никифор, появившись из тени коридора так тихо, словно вырос там из воздуха. — Сразу понравились. А Мурзик никогда не ошибается. Он сердцем чует.

Я лишь покосился на домового и мысленно хмыкнул:

«Чует он, у кого можно стребовать ещё капельку чая. Или две.»

Но вслух, разумеется, ничего не сказал, не хватало ещё портить торжественный момент.

Мурзик же, будто подтверждая слова домового, перестал умываться, посмотрел на Гаврилу снизу вверх, слегка дотронулся лапкой до его щеки и многозначительно фыркнул.

Похоже, одобрение маленького крылатого самодура было получено.

— Вы напрасно думаете, что виноваты в неприятностях вашего начальника, — продолжил домовой обстоятельностью, которая была ему свойственна. Он говорил неторопливо, веско, будто каждое слово ставил на полку. — То, что он по скудоумию своему ляпнул, сорвалось по ветру и донеслось ровно до тех ушей, до которых и должно было дойти. И будь вы рядом, да ещё поддержи вы его, то непременно понесли бы наказание вместе с ним. В Северске так заведено: глупость имеет свои последствия.

Он покачал головой, глядя строго, но при этом как-то по-доброму, по-стариковски.

— А вы поступили, как и положено порядочному человеку. Поверьте, таких у нас, — он вздохнул, — не так много, как хотелось бы. И каждый из них у старшего народа на особом счету. Таким тут живётся хорошо. Не легко, — старик усмехнулся, блеснув глазами, — этого не ждите. Но плохо вам точно не будет.

Я кивнул, раздумывая над его словами, а Никифор, переведя дух, продолжил с прежней степенностью:

— Что же до вашего Губова, то напрасно вы на нём крест ставите. Он хоть и балбес, но всё же не злобный. Я за ним наблюдал. Видел, как он окошко отворил, чтобы залетевшую бабочку наружу выпустить. Может, для вас это ерунда, а для меня знак. Знак, что не всё для него потеряно.

Домовой почесал переносицу, затем тряхнул головой:

— Пусть в лес ему ход заказан. И, скорее всего, навсегда. Но в Северске много других мест, где ваш Победович может приложить свою руку.

— И дурную голову, — добавил я.

Никифор весело фыркнул:

— И ее тоже. Нам такие иногда нужны, чтобы потом другим было наглядно видно, как делать не надо. Но вы за него не бойтесь. Жив останется. А там, глядишь, и ум прибавится. В городе у нас такое случалось.

— Главное, чтобы не натворил чего похуже, — скривился я, чувствуя, как поднимается беспокойство за Губова.

— У него ещё есть много возможностей накликать на себя беду, — не стал спорить домовой. — Но у каждого из нас свой путь. Ежели бы Губов не совершил ошибки, всё могло пойти по-иному. А теперь всё будет так, как должно.

В комнате повисла тишина. Все присутствующие внимательно посмотрели на старика, словно пытались разгадать скрытый смысл его слов. Казалось, ещё мгновение, и кто-то непременно задаст вопрос. Но Никифор вдруг всплеснул руками.

— Совсем вы меня заболтали! — укоризненно воскликнул он, поднимая брови. — А ведь у нас ужин стынет. Хорошо хоть, что таиться не приходится. Всё равно здесь все свои.

С этими словами он крутанулся вокруг себя так стремительно, что половицы под ногами скрипнули. Воздух дрогнул, и на столе в тот же миг оказались блюда: дымящаяся похлёбка в глиняной миске, румяные пирожки, запечённое мясо с травами, и даже маленькая корзинка с горячими булочками, укрытыми чистым полотенцем.

Запах распространился мгновенно: густой, домашний, тёплый. От него внутри у каждого стало светлее, спокойнее.

Даже я, привыкший жить бок о бок с удивительным существом, непроизвольно раскрыл рот.

Гаврила замер словно статуя, глядя на явившийся ужин широко распахнутыми глазами.

— Вы… — просипел он хриплым, почти сорванным голосом и осёкся, так и не найдя слов.

— Я, — весомо подтвердил домовой, словно представлялся перед высочайшей комиссией. После чего развернулся и неторопливо направился прочь, сохраняя вид главнокомандующего, который только что совершил стратегически важный манёвр.

Дверь мягко скрипнула за его спиной.

— Что тут у вас происходит? — раздалось от порога, и в столовую вошёл воевода.

— Я всё знаю, — с облегчением улыбнулся Гаврила, будто появление Морозова означало, что теперь можно дышать свободнее.

— Сомневаюсь, — по-доброму ухмыльнулся воевода. — Никто не знает всего.

— Я про северские чудеса, — пояснил парень и осторожно сел за стол, следя, чтобы случайно не задеть Мурзика, который в этот момент усердно приглаживал хвост.

Владимир Васильевич, в отличие от гостей, вовсе не стал восторженно разглядывать крылатого бельчонка. Он, как человек бывалый, привыкший к разнообразию местной живности, лишь щёлкнул пальцами, привлекая внимание Мурзика. Тот замер, обернулся, уши его ожили, дрогнули.

— А что я принёс для пушистого красавца? — заговорщически протянул воевода и сунул ладонь в карман.

Мурзик откликнулся мгновенно. Так быстро, что даже воздух будто не успел отреагировать. Он взвился на плечо воеводы и ловко спустился по его руке, словно по знакомой дороге, и тут же сунул мордочку в карман.

Раздалось радостное звонкое стрекотание, будто бельчонок объявил, что мир вновь обрёл смысл. Через секунду он вытащил наружу крупный, блестящий, будто специально отполированный орех. Бельчонок буквально засветился от счастья. А потом стремглав рванул прочь со своей добычей.

Морозов довольно присел за стол и, бросив взгляд в сторону, где исчез хвостатый охотник за орехами, усмехнулся:

— Как ребёнок перед праздником. Только праздник у него каждый день. Он ведь и не знает, что орех мускатный, — негромко засмеялся Морозов, откидываясь на спинку стула.

— Но… — возмутилась Марина, округлив глаза. — Он же не сможет его съесть!

— Он всё равно его есть не станет, — легко отмахнулся воевода, будто речь шла о давно решённом вопросе. — Он у нас сытый, но запасливый. Я этот орех ему уже раз сто дарю. Потом Никифор находит его заначку то в старой шапке, то в мешочке с травами, и отдаёт мне обратно.

Марина нахмурилась, губы тронула почти детская обида:

— Это несправедливо.

Владимир Васильевич заговорил терпеливо и мягко:

— В ином случае каждый уголок тут был бы забит гостинцами для белки. Он наклонился вперёд, сложив руки на столе. — Вы не представляете, насколько быстро Мурзик превращает дом в склад. Вот чуть только начнёшь его баловать и всё: зёрнышко здесь, орех там, сухофрукт под подушкой у князя. Никифор потом неделю ворчит и ходит с веником.

Марина рассмеялась, хотя всё ещё пыталась удержать на лице выражение уязвлённой справедливости.

— Так что, — продолжил Морозов, — тут и пушистый доволен, и домовой. Он развёл руками. — Баланс в природе. Северский. Налаженный годами.

И в эту минуту даже я понял: у воеводы свой особый талант не только к защите и управлению людьми, но и к тонкой науке сосуществования с существами, у которых крылья, восемь тайников и характер, куда сложнее человеческого.

Мне вдруг пришла неожиданная мысль: может, и не стоит выспрашивать его о прошлом. Есть вещи, которые человек носит в себе так долго, что они становятся частью кожи, как те шрамы, что украшали торс воеводы под рубашкой, или как та редкая свинцовая тяжесть, что порой проступала в его взгляде, когда он застывал, будто слушал эхо событий из давних времён.

Каждый имеет право на свои тайны. На воспоминания, которым не нужно искать места в настоящем. На боль, которую не хотят испытывать вновь. И, возможно, я не должен вытаскивать наружу то, что Морозов однажды решил оставить за порогом своей жизни.

Слова Иволгина всё ещё жгли меня изнутри. И делали это медленно, упрямо, как уголёк, затерявшийся среди золы. Но я подумал, что, пожалуй, пусть они перегорят во мне сами, станут пеплом, который ветер раскидает в стороны. Лучше уж я так и не узнаю правды, чем невольно отниму у воеводы то хрупкое равновесие, которое он сумел обрести.

Я оставлю его прошлое при нём. А себе оставлю то, что есть сейчас — спокойствие рядом с ним, уверенность в его силе и ощущение, что мир вокруг нас держится крепче, когда он рядом.

Глава 13 Туманный гость

Ужин прошёл за неспешной беседой, в которую я сознательно не вмешивался. Просто сидел чуть в стороне, позволяя разговору течь своим чередом, и с интересом слушал, как воевода рассказывает свои байки. Он делал это с серьёзным видом и едва заметной усмешкой в уголках губ. Девушки отвечали ему иронично, но без злобы. В этих перепалках не чувствовалось соперничества.

Я предпочёл молчать. Не потому, что мне было нечего сказать, а потому что иногда полезнее слушать. Гаврила, словно угадав моё настроение, последовал моему примеру и тоже не вмешивался в разговор. Он сидел спокойно, внимательно наблюдая за каждым, будто старался запомнить интонации, жесты, порядок слов. Несколько раз я ловил на себе его взгляд: открытый, сосредоточенный, без тени прежней растерянности. Он не отводил глаз, как в первые дни, и в этом было что-то новое, уверенное. Словно бы учился у меня, как следует себя вести. И невольно подумал о том, как быстро Дроздов изменился с момента своего первого появления в Северске. Тогда в нём было больше тревоги, чем понимания, больше поспешности, чем осмысленности. Теперь же в нем проявлялась собранность и желание быть частью происходящего. Оставалось лишь удивляться тому, как быстро этот город меняет людей.

И, размышляя об этом, я поймал себя на мысли, что, вероятно, и сам стал здесь другим. Просто не понял, когда именно это произошло. Возможно, изменения приходят не шумно, а тихо. Сначала едва заметно, а потом вдруг понимаешь, что мир вокруг уже не тот, что был раньше. И ты в нем стал совсем другим.

Ужин вышел вкусным. Никифор в очередной раз доказал, что превзойти его в кулинарных талантах попросту невозможно. Всё было приготовлено со вкусом, который не измеряется ни рецептами, ни количеством специй. Похлёбка согревала изнутри, пироги исчезали быстрее, чем успевали остыть, а в столовой витал уют, рожденный не только от тепла очага, но и от заботливых рук.

Наевшись до отвала и чувствуя приятную тяжесть в теле, я взял чашку с отваром и, не спеша, направился к двери, ведущей на задний двор. В столовой по-прежнему звучали голоса, лёгкий смех и размеренная речь воеводы, но никто не обратил внимания на моё тихое отступление. Даже Мурзик, который обычно зорко следил за каждым напитком в открытой посуде, на этот раз не удостоил меня вниманием. Видимо, вечер уже принёс ему всё необходимое для счастья: орех был спрятан, как ему самому казалось надежно, а Никифор заварил для пушистого особенного заморского чая. Наверно от такой заботы зверек ощущал себя важным и совсем взрослым.

Я вышел на террасу, полной грудью вдохнул прохладный воздух. В плетёном кресле, стоявшем у стены, кто-то оставил клетчатый плед, аккуратно переброшенный через подлокотник. Я устроился поудобнее, укутал плечи и откинулся на спинку, позволяя себе впервые за день не думать о делах.

За оградой темнел лес. Между стволами деревьев медленно растекался вечерний туман. Он двигался плавно, словно вода, извиваясь, покачиваясь, обволакивая корни и низкие ветви. Казалось, будто сам лес глубоко и спокойно дышит.

Это зрелище умиротворяло. Вечерняя тишина не была пустой, в ней чувствовалось движение, скрытая жизнь без тревоги. Туман постепенно добрался до двора и расползся по траве, мягко укрывая её серебристой дымкой, пока не подступил к самому дому. И в этом медленном, тихом наступлении не было ни угрозы, ни тайны, а только размеренность, с которой день уступает место ночи.

— Мне казалось, что столичные жители не умеют видеть красоту в природе.

Незнакомый голос послышался в тишине как удар грома. Так резко и неожиданно, что я невольно вздрогнул.

Голос прозвучал тихо, но так, будто коснулся не слуха, а самой кожи. Я медленно повернул голову и только тогда заметил, что в тени куста, неподалёку от крыльца, стоит гость. Он будто вырос из сумерек: слишком неподвижный и спокойный для случайного прохожего.

Мужчина шагнул вперёд, выходя в свет, который лился из окна столовой. Тёплый жёлтый свет коснулся его лица, позволив рассмотреть черты. И я сразу узнал его. Это был наш сосед-рыбак, который спустился по реке, чтобы поговорить. Платонов.

Он выглядел безупречно: строгий костюм, ни складки лишней, ни пылинки, гладкие волосы, аккуратно зачёсанные назад. Но в его облике чувствовалось что-то неудловимо скользкое. Кожа казалась чуть влажной, словно отражала свет иначе, чем у обычных людей. В глазах пряталась глубина, слишком тёмная для спокойного вечера. В них не было тепла, лишь холодная прозрачность, как у глубокой реки перед паводком.

— Вас сюда не приглашали, — не поднимаясь с кресла, тихо произнес я.

Платонов склонил голову с интересом глядя на меня, и в этом движении было что-то противоестественное. Будто большая хищная птица оценивает расстояние до добычи. Он не улыбался, но уголки его губ едва заметно дрогнули.

Воздух вокруг него ощущался иначе. Вечерний туман, что ещё минуту назад казался мирным и мягким, вдруг стал плотнее, тяжелее. Я отчётливо почувствовал сырость, словно рядом открыли дверь в затопленный подвал. Где-то в глубине сада тихо заскрипели ветви, и даже трава будто поникла.

Платонов не двигался, но напряжение медленно растекалось между нами. Его присутствие не было громким или агрессивным, но в нём чувствовалась скрытая сила, терпеливая и коварная.

Я не отводил от гостя взгляда. Вечерний туман теперь казался продолжением его воли.

— Мне помнится, что вы предложили пройти в особняк и поговорить за чашкой чая, — произнёс гость и развёл руками, словно напоминая о чём-то вполне невинном. — Я ведь ничего не путаю?

Он с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа. Голос его был мягким, почти участливым, но в нем ощущалась скрытая насмешка. Он говорил так, будто речь шла о забытом по недоразумению дома светском приглашении.

— Это было разовое предложение, — сухо ответил я, отставляя — Оно было действительно в момент нашей первой встречи.

Платонов растянул губы, показывая ровные зубы. Улыбка выглядела добродушной, почти располагающей, но на его лице при этом не появилось ни тени тепла.

— Вам стоило уточнить это в тот вечер, — заметил он с лёгким укором, как человек, которого лишили обещанного гостеприимства.

Он произнёс это спокойно, но я заметил, как его взгляд на долю секунды соскользнул в сторону двора. Он осматривался осторожно, почти незаметно, проверяя не столько меня, сколько пространство вокруг. Молочное марево тумана колыхалось рядом, подбираясь к террасе, будто живое. Оно обвивало ступени, скользило вдоль перил, медленно сгущаясь у самых ног гостя.

И тогда стало ясно: он вновь пришёл по воде. Только теперь не через реку и не через ручей, а используя туман. Тот самый, что недавно казался безобидным украшением вечера, теперь выглядел продолжением его силы. Воздух наполнился влажной прохладой, и я отчётливо ощутил глубокий запах сырости.

Платонов стоял неподвижно, но туман вокруг него едва заметно двигался, словно откликался на каждое его дыхание. В этом было больше угрозы, чем в открытом нападении. Он не спешил, не повышал голоса, не делал резких жестов. Но вечер утратил прежнюю безмятежность.

— Вы ведь пришли не за чаем, — предположил я, с видимым спокойствием, хотя в груди уже сжималось неприятное предчувствие.

— Да, я не особенно уважаю этот напиток, — не стал спорить мужчина и едва заметно повёл рукой, словно отмахнулся от чего-то несущественного.

Туман тотчас отозвался. Он скользнул вперёд, стелющимся движением расползся по ступеням, поднялся выше, позволяя гостю приблизиться к крыльцу без единого шага по сухой земле. Казалось, он шёл не по доскам, а по собственной стихии.

— Я посетил вас, потому что не дождался ответа, — продолжил Платонов, останавливаясь чуть ближе, чем следовало бы для вежливого разговора с посторонним человеком.

— Не припомню, чтобы обещал вам его, — возразил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он склонил голову, будто прислушиваясь не к моим словам, а к чему-то глубинному, скрытому под ними.

— Мы договорились о том, что вы рассмотрите моё предложение.

— Договора не было, — спокойно уточнил я. — Если мне не изменяет память, я сказал вам, что допускаю возможность рассмотреть ваше предложение.

Платонов чуть прищурился. Его лицо оставалось невозмутимым, но голос стал твёрже.

— Это прозвучало обещанием.

— Вам так показалось, — ответил я и в ту же секунду заметил, как туман мягко поднимается на доски террасы.

Он двигался беззвучно, но настойчиво, словно стремился занять пространство между нами. От него веяло холодом, который не был вечерним: он шёл из глубины, из тёмной воды, где нет отражения звёзд и не слышно человеческого дыхания. Терраса, ещё минуту назад тёплая и спокойная, стала казаться узкой полосой суши посреди медленно прибывающей стихии.

— Моим предложением не стоит пренебрегать… — начал Платонов, и в его голосе скользнуло нечто опасное, завораживающее.

Эти слова прозвучали почти ласково, но в них чувствовалось давление: не грубое, не явное, а медленное, настойчивое. На одно короткое мгновение я позволил себе замереть, словно прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. А затем вскинул руку и призвал ветер.

Он откликнулся мгновенно. Поток воздуха прошёлся по террасе, растрепал мне волосы, зашуршал по доскам, раздвигая туман и разбивая его плотность. Ветер был живым, тёплым, и в его движении чувствовалась сила, противоположная холодной влаге, что стелилась под ногами.

Платонов не дрогнул. Его лицо осталось спокойным, но в глазах на долю секунды полыхнула густая, непрозрачная, будто из колодца тьма. Гость замер и едва заметно качнулся назад, словно почувствовал границу, к которой подошёл слишком близко.

— Мы с вами можем стать добрыми друзьями, — мягко проговорил он, возвращая голосу прежнюю плавность и стараясь казаться безобидным.

— Вы не с того начали, уважаемый сосед, — ответил я и сдержанно улыбнулся. — Можно сделать вид, что вы случайно заглянули на огонёк. Что вовсе не собирались напугать меня…

— Упаси меня небо… — пробормотал мужчина и сделал вид, что осеняет себя священным знаком.

Если бы я не смотрел на него в упор, то, возможно, не заметил бы странности. Его движение вышло ломаным, неестественным, будто он воспроизводил жест по памяти, но не до конца понимал его смысла. И знак Платонов вывел совсем не тот, которому каждого жителя империи учили с самого детства. Линии сошлись неправильно, рука задержалась не там, где должна была, и это несоответствие выглядело особенно резким на фоне его показной учтивости.

Платонов понял, что я за ним наблюдаю. Рука его медленно опустилась. На губах растянулась неприятная, жутковатая ухмылка, в которой не было ни добродушия, ни притворной вежливости. Он пожал плечами, словно признавая, что игра раскрыта, и туман вокруг него вновь чуть плотнее сомкнулся, дыша холодом у самых ступеней террасы.

— У вас не очень складно получается притворяться человеком, — заявил я, глядя на него прямо, без тени улыбки.

Платонов едва заметно повёл плечом, будто стряхивая с себя лишние слова.

— Я даже не старался, — отмахнулся он спокойно. — Но разве это имеет значение? Я наслышан о том, что вы ладите с нечистью. И подумал, что мы сможем найти общий язык.

Он произнёс это мягко, почти доверительно, но в его интонации не было ни просьбы, ни сомнения. Скорее расчёт. Ветер ещё гулял по террасе, разгоняя туман, но холод не отступал окончательно, словно сама сырость упрямо держалась рядом с ним.

— Может, и найдём, — ответил я, медленно поднимаясь на ноги. Доски под ступнями негромко скрипнули, и этот звук прозвучал особенно отчётливо в наступившей тишине. — Но в следующий раз не стоит подкрадываться ко мне в темноте. И пытаться использовать на мне свой талант.

Платонов приподнял бровь.

— У нас это называется даром, — поправил он, и в голосе его появилась едва заметная издевка.

Мой упрёк его нисколько не смутил. Напротив, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на веселье, словно вся сцена доставляла ему искреннее удовольствие. Он стоял уверенно, будто был гостем по праву, а не тем, кто явился без приглашения. И это спокойствие, эта непоколебимая уверенность в себе настораживали сильнее любого открытого вызова.

— Обычно люди не замечают воздействия, — произнёс Платонов спокойно, без тени раскаяния. — Я просто обязан был попытаться узнать, насколько вы особенный, Николай Арсеньевич. Понять — настоящий ли передо мной князь.

Он говорил это без насмешки, без вызова, но в его словах чувствовалась холодная деловитость. Так рассуждают не о человеке, а о силе, с которой предстоит считаться.

— Узнали? — холодно осведомился я, не сводя с него взгляда. — Поняли?

Платонов выдержал паузу. Его лицо осталось неподвижным, лишь глаза стали внимательнее.

— Можно сказать, что я принял к сведению, что с вами не стоит играть по тем правилам, которые применимы к обычным людям.

Ответ прозвучал ровно, почти уважительно. Но в нём не было уступки, а лишь корректировка стратегии.

Я сделал шаг вперёд, позволяя ветру окончательно вытеснить остатки тумана с досок террасы.

— Я отзываю своё приглашение, — строго продолжил я. — И не хочу вас более здесь видеть. Если вы решите наведаться, дайте знать заранее и дождитесь согласия на встречу.

Слова легли между нами твёрдо как камень, который не сдвинешь одним жестом.

— Как скажете, князь, — мужчина чуть скривился, и эта гримаса на миг исказила его аккуратные черты. Он осмотрел двор так, будто только сейчас заметил, что стоит на чужой территории, под чужой защитой. — Я всё же надеюсь, что вы прислушаетесь к голосу разума. И примете решение относительно нашего сотрудничества.

Он поднял на меня взгляд, в котором вновь блеснула холодная и притягательная глубина.

— Я могу стать вам другом. Не стоит отвергать моё предложение.

Туман вокруг него начал медленно редеть, но сырость всё ещё держалась в воздухе, напоминая о том, что гость пришёл не просто поговорить, а обозначить своё присутствие.

— Я сам решу, что делать.

Платонов прищурился, будто собирался продолжить и чуть подался вперёд.

— Просто знайте, что…

— Сам решу, — перебил я его уже твёрже и сделал шаг в его сторону. Повторил. — Сам. Решу.

Слова прозвучали без крика, но в них не осталось места для сомнений. Я чувствовал, как ветер держится рядом, как доски под ногами остаются сухими, несмотря на сырость, что ещё витала в воздухе. Между нами повисла короткая пауза, тяжёлая и плотная.

— Конечно, — кивнул Платонов.

Он произнёс это спокойно, почти покорно, но взгляд его скользнул куда-то в сторону густых кустов за дальней оградой, словно он отмечал пути отхода или прислушивался к чему-то, что было слышно лишь ему одному. Затем гость повернулся, не добавив ни слова, и направился прочь не прощаясь.

Туман мягко сомкнулся за его спиной, обвивая фигуру и растворяя её в серой дымке. Он двигался плавно, без спешки, и вскоре очертания его стали расплываться, пока не исчезли вовсе.

Я остался стоять на террасе и дождался, когда тишина окончательно вернётся во двор. Только тогда активировал плетение и взмахом руки разогнал клочья тумана, что всё ещё покачивались над травой. Ветер прошёлся по двору, очистил пространство, унося с собой остатки холодной влаги, и воздух вновь стал обычным — вечерним, спокойным.

Я уже собирался вернуться в дом, когда на гравийной дорожке послышался лёгкий, быстрый шорох. Из глубины сада, почти бесшумно, во двор забежала лисица. Рыжая, стройная, с хвостом пышным и аккуратно опущенным к земле, она двигалась легко, будто скользила по воздуху.

Добежав до середины дорожки, она остановилась и села. Лапы сложила аккуратно, голову чуть наклонила и посмотрела прямо на меня.

Я замер, не делая резких движений. Вечерний воздух вдруг показался чище, легче. Сырость, оставшаяся после ухода Платонова, рассеялась окончательно. Даже туман за оградой стал прозрачнее, будто отступил дальше в лес.

Лисица не шевелилась. Она просто смотрела, словно проверяя, всё ли в порядке. Я поймал себя на том, что внутри медленно разжимается напряжение, которое я не замечал до этой минуты. Грудь стала дышать свободнее, плечи опустились сами собой.

Странное ощущение накрыло меня: словно вместе с этой лисой во двор вернулась удача. Уверенная, как тёплый свет в окне. Будто мир, который только что качнулся на грани, вновь встал ровно.

Лисица моргнула, поднялась, сделала несколько неторопливых шагов по дорожке и, не оборачиваясь, исчезла в тени кустов. И когда её рыжий хвост скрылся за живой изгородью, я уже знал: вечер завершился так, как должен был.

Глава 14 Откровения

За спиной скрипнула дверь, а затем послышались знакомые с детства легкие шаги:

— Тоже решила погулять перед сном? — не оборачиваясь уточнил я.

Марина подошла ко мне. В полутьме она выглядела неуверенно. Задержалась на мгновение, словно собиралась с духом, а затем резко выдохнула и подошла ближе.

— Ты тяготишься нашим обществом? — спросила она, стараясь говорить легко, но напряжение в плечах выдавало беспокойство сестры.

— Не думал, что кто-то заметил моё отсутствие, — ответил я спокойно. — Просто захотелось подышать свежим воздухом.

— Понимаю, — она подошла к перилам и облокотилась на них, слегка наклонившись вперёд.

В её движении чувствовалась осторожность. Она заняла позицию рядом, но не слишком близко, оставляя мне пространство, если я на самом деле хотел побыть один. Ветер тронул край подола ее платья, и Марина машинально придержала ткань, всё так же глядя вперёд. Казалось, будто что-то важное должно было появиться между деревьями, если просто подождать.

Она неспешно осмотрела темнеющий лес, затем задержала взгляд на верхушках яблонь в саду. Потом медленно повернулась ко мне и набрала в грудь воздух, очевидно собираясь сказать что-то весомое.

— Думаешь, Губов справится со свалившимся на него испытанием?

Я развел руки в стороны, чувствуя, как вечерний воздух ложится на ладони прохладой.

— У него есть все шансы сдаться и убраться восвояси. Северск не терпит слабости, ты наверняка уже это поняла.

— Допустим, — сдержанно кивнула Марина. — Но если он сбежит, то новый претендент на должность директора может оказаться ещё хуже. Он может связаться с Советом, выступать против всех твоих начинаний.

Я тихо усмехнулся, глядя, как внизу у ступеней крыльца ветер колышет траву.

— Странно, что мы вынуждены выбирать между не самыми достойными кандидатами.

— Не надо никого выбирать, — вдруг сказала Марина, будто решение уже давно ждало момента быть озвученным. — Стоит поддержать Романа Победовича и убедить его остаться в княжестве. Он уже знает, с чем столкнулся. Понял, в каком мире живёт. И сумеет принять законы Северска.

— Ты так считаешь? — я прищурился, всматриваясь в её лицо.

Она кивнула неторопливо, словно про себя расставляя невидимые акценты.

— Губов не дурак. Пусть и кажется не самым смекалистым. Если мы сможем посулить ему помощь и защиту, то он останется. И станет поддерживать твои начинания. Роман будет номинальным директором — ему вполне хватит этой должности для отчетности в столицу. А Гаврил будет заботиться об этих лесах как настоящий хо…

Марина осеклась и оглянулась на молчаливый, тёмный лес. Будто проверяла, не услышал ли кто лишнего. Лишь после выдержанной паузы закончила спокойнее:

— …управленец. Дроздов создан для того, чтобы беречь лес. Ты это знаешь.

— И не только я, — вынужден был признать я. — Иволгин тоже принял нашего натуралиста.

— Ты думаешь, что это он завёз Губова в то жуткое место? — тихо спросила Марина и едва заметно поёжилась, будто холод коснулся ее обнаженной кожи. — Неужели он может быть настолько жесток?

— Молодой леший не отличается добротой к людям, — спокойно ответил я. — Но почему-то я уверен: такого бы он не сделал. Если б хотел проучить — пришёл бы сюда сам и навешал дураку оплеух.

Марина нахмурилась.

— Значит, в лесу есть ещё кто-то такой же сильный? — предположила она уже тише, но голос её стал настороженным.

— Тут повсюду волшебство, — сказал я, выбирая слова аккуратно. — И кроме нечисти, описанной в дневниках старого князя и его предшественником, здесь обитают силы куда страшнее и опаснее. О них не пишут, их не зовут по имени. И недооценивать их — это самая большая ошибка, какую можно допустить в Северске.

Она на несколько секунд замолчала, смотря в сторону леса, будто в тёмных кронах можно было разглядеть что-то, что не желает быть увиденным. В её взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой: страх за чужую жестокость сменился беспокойством перед тем, что скрывается глубже.

Я взял плед со спинки кресла и набросил его на плечи Марине. Она не возражала, лишь слегка поправила край ткани, стараясь скрыть, что её руки немного дрожат. И взгляд всё так же упрямо уходил от меня в сторону.

— Значит, ты уверена, что Роман не уедет в столицу? Даже после всего, что с ним произошло? — спросил я, хотя сам не до конца верил в такую стойкость Победовича.

— Мне думается, что он воспользуется шансом остаться, — Марина кивнула.

Некоторое время мы молчали. Вечер сгущался вокруг, воздух становился плотнее, и казалось, что все не озвученные мысли тоже собираются рядом в тени под крышей.

— Ты тоже не хочешь домой, верно? — мягко уточнил я.

Слова едва сорвались с губ, как сестра окаменела. Как будто я коснулся чего-то, о чем она сама боялась думать. Плечи её напряглись, пальцы крепче вцепились в край пледа.

— Я не спрашивал тебя ни о чём, — продолжил я осторожно, — потому что хотел, чтобы ты сама решила, когда надо открыться.

— Мне нечего открывать, — она попыталась улыбнуться, но вышло у нее скверно.

— Точно? — я сделал шаг ближе и собрался взять её за руку, но Марина ловко увернулась, будто это прикосновение могло вытащить наружу то, что она всеми силами удерживала внутри. Пальцы её дрогнули, и она нервно пригладила волосы.

— Милая, я ведь тебе не враг. — Я говорил тихо. — Ты можешь рассказать мне обо всём.

— Не о чем… — раздражённо отмахнулась она, как всегда, когда не хотела показывать, насколько уязвима. — Не понимаю, о чём ты.

Я выдохнул и опустил взгляд на перила, чувствуя, как между нами натянулась тонкая, почти невидимая струна, которую легко порвать неосторожным словом.

— Я не звонил отцу, — тихо сообщил я.

Марина вздрогнула так, будто её ударили в грудь. Сестра бросила на меня быстрый, испуганный взгляд. и гулко сглотнула, будто в горле у неё вдруг образовался комок, мешающий дышать.

— Но ты и так это знаешь, — продолжил я тихо. — Знаешь, что мы с ним не так близки, чтобы общаться. И, сдаётся мне, ты приехала сюда не для того, чтобы отдохнуть. Ты здесь прячешься. Верно?

Марина резко мотнула головой, как делают не для того, чтобы отрицать, а чтобы убедить самого себя, что собеседник ошибается. Она отступила от меня на шаг и прошлась вдоль перил. Будто искала в движении слова, которых никак не могла подобрать.

Ветер тронул её волосы, выдернул прядь из-за уха, но она не заметила этого. Остановилась, постояла секунду, а потом обернулась. Её потемневший взгляд полоснул меня как нож. И в нем было так много боли, что я невольно отшатнулся.

— Ты никогда не сможешь меня понять, — выдохнула сестра охрипшим голосом.

— Но позволь мне попробовать, — спокойно возразил я.

Она на мгновение застыла, будто размышляя, стоит ли дальше говорить, или лучше снова закрыться.

— Ты считаешь, что у тебя с папенькой не самые тёплые отношения, — произнесла она медленно. — Наверняка уверен, что у меня с ним всё хорошо?

Она вопросительно вскинула бровь, но эта бравада держалась на честном слове.

— Признаюсь, я и вправду так считаю, — признал я искренне. — Я ошибаюсь, верно?

Марина устало, без тени веселья усмехнулась и покачала головой. Казалось, что она услышалa не мой вопрос, а ответ, который давно боялась произнести вслух.

— Ему нелегко любить тебя, Коля, — сказала Марина негромко. — Потому что ты слишком похож на него самого. Быть может, ты не замечал этого, но вы во многом поступаете одинаково. И то, как ты сегодня остановил меня, когда я хотела пожалеть Гаврилу…

— Так было нужно, — тихо пояснил я.

Она качнула головой, словно это «нужно» только подтвердило её вывод.

— И ты знаешь, как надо и как не надо поступать, — горько добавила Марина. — Прямо как наш папенька. Он тоже уверен, что всегда прав. И чужое мнение его не особенно волнует.

Я не стал отвечать. Чувствовал: любое неверное слово и она закроется, как дверь при сквозняке. Поэтому просто ждал, когда она продолжит или уйдет.

Марина обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри тепло. Плед мягко сдвинулся у неё на плечах, но она не заметила. Просто стояла неподвижно, прислушиваясь к себе. Но все же заговорила.

— Мне всегда казалось, что меня он любит не меньше. Может, даже чуть больше, чем тебя, — её голос стал тише, задумчивей. — Потому что я похожа на маму. И еще я не доставляла ему неприятностей.

Она едва заметно безрадостно усмехнулась.

— По сравнению с тобой я была удобным ребёнком. Папенька даже гордился моими успехами. Когда я получила стипендию. И после моего первого официального выхода в свет.

Марина опустила глаза, будто воспоминания были для неё тяжелей, чем она хотела признать. И в этот момент она выглядела не как взрослая девушка, уверенная в себе, а как девочка, которая много лет старалась заслужить любовь и вдруг обнаружила, что платила за неё слишком высокую цену.

Она упрямо отводила взгляд, будто сама боялась увидеть в моих глазах осуждение за произнесённое. И в эту минуту Марина была не той, кого я привык видеть рядом много лет. Передо мной стояла почти незнакомка — растерянная и хрупкая.

— Мне казалось, что он достаточно прогрессивный, — произнесла она негромко, словно проверяла, не сорвётся ли голос. — Даже несмотря на его взгляды и вкусы… я была уверена, что он не станет относиться ко мне так…

Сестра запнулась. Губы дрогнули.

— …относиться ко мне как к вещи. Будто я вовсе не человек.

— О чём ты? — я похолодел, чувствуя, как за ребрами сжимается тугой узел, как сердце начинает учащенно биться.

Марина плотнее запахнула на груди плед, будто это могло защитить её от воспоминаний.

— Накануне моего приезда он вызвал меня к себе, — заговорила она ровно, но дрожащие пальцы выдавали напряжение. — Разговор завел сухо, будто говорил о чём-то незначительном. Сначала… как бы между делом спросил, говорили ли мы с тобой в последнее время. И знаю ли я, как у тебя дела.

Она коротко, почти беззвучно хмыкнула.

— Конечно, я понимала, что вы не общаетесь. Но всё равно… было неприятно осознавать, что он даже не пытался поддержать тебя на новом месте.

Её голос стал тише, мягче, как будто каждое слово резало изнутри.

— В тот момент я впервые подумала, что он вовсе не интересуется нами так, как мы привыкли считать. Не видит в нас живых людей. Только удобство. Статус. Функции.

Марина дрогнула от неприглядной правды, наконец вырвавшейся наружу.

Мне на мгновение показалось, что только Марина могла беспокоиться о другом человеке, когда неприятности случились с ней самой. Эта её черта: думать обо всех, кроме себя вдруг кольнула меня сильнее любых слов. Но я удержался от желания подойти ближе и обнять её. Она ещё не договорила, и я боялся перебить, разрушить хрупкое равновесие, на котором держалась её откровенность.

— Я сказала правду, — продолжила она, глядя куда-то в сторону, будто там, в темноте сада, было легче прятать боль. — Что мы просто обменивались впечатлениями, но ничем конкретным ты со мной не делился. Еще я отчего-то слукавила и упомянула, что твой медвежий угол делает тебя хмурым и неразговорчивым. Он, как обычно, попытался сделать вид, что его всё это не особенно интересует. Хотя я заметила разочарование на его лице.

Она сжала пальцы в кулак, плед чуть сморщился у неё на плечах.

— А потом он сказал, что мне стоит готовиться к переезду.

— Что? — вырвалось у меня прежде чем я успел сдержаться.

Марина откашлялась, будто подавилась осколком стекла. Но потом все же сдавленно продолжила:

— Отец решил заключить выгодный союз со своим давним знакомым. И я должна стать залогом его намерений.

— Не говори мне, что отец решил выдать тебя замуж, — просипел я, чувствуя, как в груди поднимается ледяная злость.

— Он сделал это, — шёпотом подтвердила Марина. — Он… продал меня. Пообещал отдать человеку, словно я зонт или…

Голос её сорвался. Плечи опустились.

— Мерзавец, — выдохнул я.

— Я пыталась поговорить с ним, — горячо уверила она. — Надеялась, что смогу убедить передумать. Что он опомнится и не станет заставлять меня…

Представив, как сестра отчаянно надеялась заставить отца изменить его решение, я едва сдержался, чтобы не выругаться. Конечно, он не стал прислушиваться к ее словам. Даже на секунду не принял ее возражения всерьез. Словно въявь, я увидел в своем воображении, как отец сидит за рабочим столом, сложив на груди руки, как смотрит на всполошенную новостями Марину и в его глазах нет ничего кроме холода и скуки. И, быть может, разочарования, которым он награждал каждую нашу попытку проявить характер.

— Я не верила, что он способен на такую жестокость, — продолжила сестра. — Сказала, что мама бы ни за что не согласилась бы с таким решением. Она бы не позволила… — девушка задохнулась от возмущения и боли, но все же едва слышно закончила, — она никогда бы не позволила так поступить со мной.

Я больше не думал ни о границах, ни о её нежелании показывать слабость. Шагнул к ней, преодолевая собственную ярость и бесполезные попытки быть осторожным.

Сгрёб её в охапку и прижал к себе. Сделал это крепко, без оглядки, так, чтобы она наконец перестала стоять одна против всего мира.

Марина сначала застыла, будто не верила, что имеет право на эту поддержку. А потом тихо, почти неслышно выдохнула, и я понял, что поступил правильно.

Затем пальцы её судорожно сжали мои плечи, крепко, почти болезненно, как хватаются за спасительный край. Она уткнулась лицом мне в грудь, и в тёплой ткани пледа её тихий, сдавленный всхлип разорвал тишину так пронзительно, что у меня внутри всё сжалось.

Она заплакала. Негромко, не отчаянно, а так, как плачут те, кто слишком долго держался. Это были слёзы, которые не показывают никому, пока не остаётся сил их прятать.

— Я решилась приехать к тебе. Была уверена, что папенька не подумает искать меня здесь. Он уверен, что в такую глухомань я не отправлюсь. К тому же я купила билет на поезд в далекий южный город. И перед отъездом отдала его на вокзале какой-то женщине вместе со своим старым удостоверением.

— Ты умница, — пробормотал я.

Я был рад только тому, что сейчас отца не было рядом. Потому что именно сейчас я хотел его ударить. И не был уверен, что смог бы остановиться. Отец был хорошим бойцом, но в нем не было и грамма моего негодования. Он мог поступать со мной, как считал нужным. Всевышний свидетель, что я не раз заслужил наказание и порицание за свое поведение. Но Марина в нашей семье была светом, той, кто всегда находил правильные слова, когда было больно, поддерживала в самые горькие моменты. Отец решил, что она может стать разменной монетой в его делах, что ее можно выгодно продать…

Перед глазами колыхнулась белая пелена. Я зажмурился, ощутив, что еще мгновенье и вокруг нас закружится смерч. Сила внутри меня бушевала и намеревалась вырваться наружу. Несколько раз выдохнув, я сумел усмирить талант, и мир снова обрел краски.

— Я не позволю ему так поступить с тобой, — произнёс я, осторожно коснувшись её макушки губами, как когда-то в детстве, когда нужно было успокоить её после ночных страхов.

Марина сжалась в моих руках, но не отстранилась. И это было важнее любых слов.

Где-то в лесу поднялся ветер: мягкий, прохладный, с запахом хвои. Ветви елей шептались между собой так, будто подтверждали мои слова. А в глубине леса протянулось глухое уханье совы, спокойное и размеренное, словно эта земля следила за нами и принимала наши страхи в свои тёмные кроны.

Я задержал взгляд на саде, на темнеющих яблонях, на неровной линии леса, и вдруг понял, с какой лёгкостью и уверенностью думаю об этом месте. Как будто оно стало частью меня. Не временным убежищем, а чем-то настоящим, крепким, удерживающим, когда ветер внутри слишком силён.

Я знал, что это правда. Этот край примет её так же, как принял меня. И никто, даже отец, не сможет отнять у неё то, что она выбрала сама.

— Здесь ты в безопасности, — сказал я тихо, но твёрдо, прижимая Марину чуть ближе.