Медведев книга 4. Перемирие

Глава 1 Утренние "Русалки"

Солнце ещё пряталось за горизонтом и, судя по всему, вовсе не торопилось появляться. Ранний с ночным привкусом ветерок вился между высокой травой и кустами и норовил забраться под воротник, в рукава и под полы куртки, словно проверял на прочность мою стойкость и глупость. Стойкость я пока сохранял. А вот глупость подтвердил, потому что не послушал Никифора и не надел свитер. А ведь он почти умолял: «Возьми, Николай Арсентьевич, вы у нас хрупкий, городского воспитания…» А я что? Куртку хватанул и ушёл, как герой из старой книги.

Рядом со мной в траве сидел совершенно невозмутимый Морозов. С таким философским отстраненным видом, будто отдыхал в термальной ванн, а не под северным ветром. Воевода неспешно лузгал семечки, доставая их из кармана куртки, и глядел в точку, где когда-нибудь должно было появиться солнце. Из-под воротника выглядывал аккуратный край тёмно-серого вязаного полотна. Шарф или свитер было не разобрать. Явно, тёплый, добротный и, судя по всему, с любовью связанный. Может, сам себе вязал, кто его знает.

— Я смотрю, вы подготовились к утру, — пробормотал я ёжась.

Воевода не ответил. Только пересыпал семечки в другую ладонь и не глядя протянул их мне.

— Благодарю, — вздохнул я, — но боюсь, зубы у меня не столь выносливые.

— Это привычка, — усмехнулся он. — Как только холодно, то рука сама тянется к семечкам. Греют, между прочим, лучше некоторых напитков.

Я скосил взгляд на его воротник.

— А шарфик кто вязал? Неужели вы сами?

— Не надейтесь, — фыркнул Морозов. — Это мне бабка из Вишнёвки связала. Сказала: «Носите, Владимир Васильевич, а не то я на вас порчу наведу, чтоб горло ломило». Так что выбора у меня не было.

Я хмыкнул. Ветер снова попытался пробраться под куртку, и я сильнее запахнул её, отчаянно сожалея о своей наивности.

— Всё-таки стоило послушаться Никифора, — буркнул я. — Он ведь явно знал, что к чему.

— Он знает, — кивнул воевода. — Так что его советы вы принимайте всерьез.

Семечка щёлкнула у него на зубах, и он вновь уставился в сторону горизонта, где всё ещё царил предрассветный сумрак. А я зябко поёжился и подумал, что если утро началось с шутки про порчу, то день, может оказаться не таким уж плохим.

Мы сидели за небольшой кочкой, устроив наблюдательный пункт. Позади текла река и несколько дружинников в куртках и высоких резиновых сапогах сидели на берегу вокруг небольшого костерка. От него несло чем-то жареных и вкусным. И горячим.

— Вы же вроде владеете стихией ветра, — тихо заметил Владимир, когда я в очередной раз клацнул зубами.

— Д-д-да, — выдавил я, с трудом разжимая челюсти.

— Так что вам мешает создать вокруг себя кокон, чтобы стылый воздух под одежу не проникал? — уточнил он, не скрывая усмешки. Видно было, что воевода давно ждал шанса задать этот вопрос. А теперь, когда я подрагивал, словно берёзовый лист в октябре, момент настал.

Я вскинул на него немного растерянный взгляд.

— Мне никогда не приходило в голову, что так можно, — признался я, растирая между собой ладони.

Стихия, как всегда, отозвалась послушно. Я сосредоточился и призвал тонкую струйку ветра, чтобы она, по идее, вращалась вокруг меня, создавая защиту от холода. Всё по логике: движение — это трение, трение — это тепло. Только вот ветер своенравный. Стоило ему обвиться вокруг меня, как я тут же почувствовал, будто меня завернули в прохладный проточный душ. Куртка, казавшаяся относительно тёплой, моментально вымерзла.

Я стиснул зубы, увеличил скорость циркуляции в надежде, что теперь-то уж точно согреет. И сразу ощутил, как остатки тепла испарились, будто их выдуло из-под одежды. Ветер начал проникать даже туда, где, казалось, воздух не водился вообще. Нос заледенел, пальцы закоченели, уши зачесались от холода.

С тихим, но выразительным звуком я стряхнул стихию с пальцев, будто сгонял с них надоедливую мошкару. А потом медленно, с чувством, уставился на воеводу. Тот смотрел на меня спокойно, в глазах ленивый интерес, будто он наблюдал не за страданиями князя, а за котёнком, который впервые встретился с зеркалом.

— Вы знали, что так будет? — спросил я хрипло.

— Ну… — невинно протянул воевода, не пытаясь скрыть веселья в голосе, — если бы знал, не стал бы вам подсказывать. Мне ж тоже не хочется, чтобы вы здесь отморозили себе всё самое ценное.

Он сделал паузу и добавил:

— Теперь буду знать, что это не работает. Может, плед возьмёте? На котором я сижу. Накинете себе на плечи?

— У вас есть плед? — я оживился так, будто он предложил мне корону. — А вы сами не замёрзнете?

— У меня их два, — совершенно спокойно сообщил Морозов, будто речь шла не о самом ценном ресурсе в этот прохладный утренний час, а о запасной ложке.

— Что? — я едва не вскрикнул, но вовремя сдержался, чтобы не привлечь внимания дружинников поодаль. — И вы молчали?

— А вы не спрашивали, — резонно пожал плечами он и протянул мне плед, сложенный в аккуратный, почти выставочный квадрат. Тёплый, плотный, пахнущий сухими травами и каким-то непередаваемым уютом.

Я взял его с благодарностью, но выразительно покачал головой.

— Ну, вы и тип, Владимир Васильевич.

— Спасибо, Николай Арсентьевич, — с невозмутимым видом отозвался воевода и даже кивнул. — Знаете, я достаточно легко могу создать под своей одеждой кокон из силы пламени. И не спалить при этом ткань.

Он произнес это так буднично, будто речь шла о способности спать с закрытыми глазами.

— Скажу я вам, — продолжил он, лениво вытряхивая горстку семечек в ладонь, — не с первого раза у меня это получилось. Бывало я сжигал на себе одежду. В один особенно запоминающийся момент пришлось, как живой факел, бежать через весь квартал до ближайшей лавки с одеждой. Занавески на входе сгорели, и владелец потом долго охал, оттирая сажу с окон.

Я представил эту сцену и невольно хмыкнул. А потом нахмурился.

— Вы не предложили мне плед, — сурово отметил я, не давая себя отвлечь его праздными разговорами.

— Так и есть, — без зазрения совести кивнул воевода и протянул мне раскрытую ладонь, на которой поблескивали маслом жареные подсолнечные семечки. — Может все же отведаете?

— Нет, — из вредности отказался я, хотя от лакомства веяло почти домашней теплотой.

— И не говорите потом, что я вам ничего не предлагаю, — проворчал Морозов, прищурившись так, что на лице его проступила откровенно лукавая усмешка. Вид у него был довольный, как у кота, который стащил пирожок и теперь притворяется, что просто мимо проходил.

Я вздохнул и закутался в плед поплотнее.

— И зачем мы сюда приперлись? — недовольно буркнул я, оглядывая округу. — Тем более в такую темень. Можно же было и днем всё рассмотреть. С комфортом. В тепле.

— Потому что именно утром, с первыми лучами, здесь видели тех самых танцующих девиц, — миролюбиво пояснил воевода и щелкнул очередной семечкой.

— Почти голых и босых, — скептически протянул я. — Ну и кто в здравом уме станет бегать по ледяной траве в чём мать родила?

— А кто вам сказал, что они в здравом уме? — флегматично уточнил Морозов. — Может, вовсе и не люди были. Или не до конца люди. Или только по пятницам.

— Не до конца люди — это вы сейчас про старший народ?

— А про кого ж еще, — философски подытожил он, почесав подбородок. — В Северске у многих найдётся нечто странное. У кого хвост прячется. У кого клыки вырастают. У кого характер…

— …невыносимый, — договорил я, многозначительно глядя на него.

— И это тоже, — с невозмутимым видом согласился воевода. — Я человек добрый, могу при случае кого-то спасти или выдать подзатыльников.

— Или плед, — буркнул я. — Но только если заранее попросить.

— Чай горячий будете? Или мне остатки выливать? — словно между делом поинтересовался Владимир.

— А у вас есть чай? — спросил я с таким изумлением, что сам себе показался шокированным столичным юнцом.

— Ну, естественно, — пожал плечами Морозов. — Никифор же говорил, что собрал для нас с вами провизию. Чтобы мы в засаде не отощали. Сказал, дословно: «Нечисть — нечистью, а ранний завтрак по расписанию».

— И почему я об этом не знаю? — теперь я окончательно вышел из себя. — Меня, между прочим, можно было поставить в известность! Я, как-никак, князь.

— Может, потому, что вы невнимательный? — предположил мужчина с лицом пророка, которому давно всё понятно. — Или, быть может, потому, что вы все надеялись на авось. А вот кто реалист, тот перед поездкой в рюкзак всё нужное положил.

С этими словами он без особой торжественности достал откуда-то из-за пазухи узкий термос, открутил крышку и налил в неё обжигающий паром напиток. Над кружкой заклубился аромат трав, сдобренный медом и чем-то терпким, совсем чуть-чуть отдающим лавандой.

Я решил, что разбираться со своими претензиями и ущемлённым княжеским достоинством буду позже. Взял у него посудину, поднёс к губам и осторожно отпил. Напиток оказался не просто горячим — он был безупречно заварен: ни капли горечи, только тепло, глубина аромата и успокаивающее послевкусие.

— Лучше, чем дома, — пробормотал я.

— Не наговаривайте на Никифора, — с достоинством ответил Морозов, — это он настоял. Вот и сварганил вам чай с мёдом, да с душицей. Там и шиповник, кстати, есть. От тревожных мыслей.

— А если у меня не мысли тревожные, а окружение? — спросил я с прищуром, глядя прямо на него.

Воевода выдержал паузу, глотнул из своей фляги и спокойно произнёс:

— Тогда двойная доза не повредит.

— Ватрушку? — вежливо предложил Морозов, вытаскивая из заплечного рюкзака аккуратно свернутый бумажный свёрток.

Я молча вырвал у него добычу, развернул слоёную бумагу и принялся есть. Горячая, с творогом, чуть сладковатая, с хрустящей корочкой. Признаться честно, вкус был такой, что впору было откусить палец.

— На природе всегда аппетит хороший, — миролюбиво заметил воевода, устроившись поудобнее на втором пледе. — Особенно когда ждешь танец полуобнаженных девиц.

— Мы здесь почти три часа, — буркнул я отмахиваясь. — Я уже успел замёрзнуть, потом отогреться, потом снова замёрзнуть…

— …затем прогуляться до реки и обратно, потом добежать до леска, вернуться, — с невозмутимым видом продолжил за меня Морозов. — И ведь так ловко у вас всё получается. Любо-дорого посмотреть. А то ведь вы ни одной тренировки не провели с тех пор, как в Северск перебрались. Я уж начал переживать. Думаю; князь застоится, форму потеряет, от нечисти убежать не сможет, не то что сражаться. А тут, глядите, сам без понуканий марш-броски устраивает.

— Вы издеваетесь? — уточнил я на всякий случай, но не прекращая жевать. Всё же ватрушка была первосортная, даже для таких словесных изысков.

— Я? — удивился воевода и широко развёл руками. — Да вы что! Это я с восхищением. С гордостью. Вот бы всем руководителям такую прыть, как у вас. Пищу принимаете с полезными нагрузками.

— Владимир Васильевич…

— Молчу, молчу, — он поднял руки, будто сдаётся. — Только скажите, если будете ещё ватрушку. У меня тут есть с маком, а одна с брусникой. Но последнюю я бы сам съел. Она для настроения полезная. Особенно после бессонной ночи с князем на рассветной росе.

Я фыркнул, но брусничную всё же оставил ему. Хоть кому-то из нас должно быть сегодня сладко.

— Вы издеваетесь, — резюмировал я.

— Да как можно, — вскинул брови Морозов, делая вид, что глубоко оскорблён моим недоверием. — Конфетку не желаете?

Он выудил из кармана леденец на палочке в форме птички. Алый, с чуть потекшим крылом, точно пролежал в кармане не первый день. Воевода протянул угощение с самым добродушным видом.

Я раздражённо мотнул головой.

— Нет, — буркнул я. — Спасибо. Обойдусь.

— Ну как хотите, — пожал плечами воевода и сам запихал конфету в рот, как ни в чём не бывало. — Это, между прочим, символ детства. И доброты. А вы, князь, всё на взводе. Вам бы отдохнуть…

Он хрустнул. Так звонко, что я замер в недоумении. Потом прищурился, зажевал что-то с усилием, и вдруг выплюнул на траву обглоданную деревянную палочку.

— Щепка крепкая попалась, — резюмировал он с видом знатока. — Похоже, старая партия. Надо попросить у Никифора свежие конфеты.

Я только покачал головой.

— Вы очень предусмотрительный, Владимир Васильевич.

— Годы, — невозмутимо пояснил он. — И многочисленный опыт походов.

Морозов вдруг замолчал на полуслове. Замер, а затем резко поднял руку, призывая меня к тишине. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, теперь словно заострилось: взгляд стал внимательным и острым.

Я сразу насторожился, вскинул голову, принялся озираться. Тропа вокруг была пуста. Ни звука, кроме лёгкого шелеста ветра в далеких кронах деревьев.

Солнце еще не показалось, но его первые лучи уже золотили края облаков, мягко растекаясь по небу. Всё вокруг будто затаило дыхание в ожидании чего-то.

И вот, прямо перед нами воздух задрожал. Сначала это было похоже на игру света, как бывает, когда смотришь сквозь жар над костром. А потом дрожь сложилась в очертания. Из утреннего тумана, словно из тончайшего стекла, появились женские фигуры. Изящные, почти невесомые.

Я не сразу понял, что именно вижу. Они не шли и не плыли, а скорее, двигались в каком-то чудном танце. Девушки были полупрозрачными, будто сотканные из самой зари. В их волосах мерцали капли росы, и казалось, что каждая из них — это крошечная звезда, случайно оставшаяся на земле. Одежды, если это можно было так назвать, струились по воздуху, больше напоминая шелковые ленты, подхваченные невидимым ветром. На ногах ни обуви, ни следа от пыли.

Они закружились в полной тишине. Я не слышал музыки, но чувствовал её каждой клеткой. Сердце било ритм, совпадающий с их движением.

Я сидел, не в силах ни выдохнуть, ни отвести взгляд. Мозг судорожно пытался найти объяснение: иллюзия, игра света, массовый гипноз, что угодно, но только не то, что происходит на самом деле.

Морозов рядом тоже застыл. Рука, которой он ещё секунду назад отмерял семечки, повисла в воздухе. На его лице застыло выражение человека, который видел многое, но к такому никто не готов.

— Вижу, не только я забыл слова молитвы, — выдохнул он, наконец, чуть осипшим голосом.

Я лишь кивнул. Эти создания казались не из нашего мира, и всё же их присутствие зачаровывало.

Туман клубился вокруг, солнце медленно поднималось, и с каждым лучом их силуэты становились чуть прозрачнее. Будто вместе с уходящей ночью растворялись и девицы.

— Русалки? — прошептал я, не узнавая собственного голоса.

— Точно нет, — ответил Морозов тихо, не отводя взгляда.

Он не успел договорить. Одна из дев повернула голову, и мне показалось, что её глаза на миг встретились с моими. В них не было угрозы. Только нежность и лёгкая печаль, как в утреннем небе.

А потом возникла вспышка света, мягкая, беззвучная. И всё исчезло. Лишь ветер прошелестел в кронах, словно закрыл за ними дверь.

Мы стояли молча около минуты.

— Вы это видели? — наконец спросил я.

— Видел, — хрипло ответил воевода.

Морозов первым пришёл в себя. Он шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть остатки сна, а потом резко выпрямился и позвал дружинников.

— Эй! Ко мне! — его голос прозвучал глухо, но властно.

Из-за кустов один за другим вышли люди. На их лицах читалась усталость, растерянность и старание не показаться глупыми перед командиром.

— Видели? — коротко спросил Морозов, обводя их внимательным взглядом.

Первым отозвался парень с веснушками, тот, что дежурил у берега: — Так точно, видели, Владимир Васильевич. Девицы… ну, как сказать… красивые, будто не из мира нашего. Закружились… и нету.

— И я видел, — поспешно добавил другой. — Сначала подумал, показалось. А потом смотрю: и в самом деле, будто танцуют. Тихо так, словно ветер сам за них поёт.

Оба выглядели неловко, словно признались в чём-то неприличном. Ещё один дружинник откашлялся, теребя ремень: — Они какие-то ненастоящие.

А вот те, кто сидел в засаде у кромки леса, переглянулись и хмуро покачали головами. — Мы ничего не видели, Владимир Васильевич. Ни движения, ни света.

Морозов почесал затылок, явно обдумывая услышанное. Ветер тронул его волосы, и на мгновение он замер, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, едва уловимому.

— Ладно, — протянул он наконец.

Он оглядел луг. Я тоже осмотрелся. Трава переливалась золотом от первых солнечных лучей, будто действительно недавно здесь кружился чей-то хоровод. А может, и мерещится после долгой ночи.

— Прочесать луг, — распорядился воевода. — От этой точки до оврага.

— Что мы ищем? — спросил я, чувствуя, как сердце всё ещё стучит чуть быстрее, чем нужно.

Морозов посмотрел на меня и слегка усмехнулся.

— Скажу если найдем, — произнёс он и зашагал осторожно, будто боялся спугнуть то, что и без того почти растаяло в утреннем воздухе.

Дружинники растянулись цепочкой по лугу, аккуратно, с привычной сноровкой прочёсывая траву шаг за шагом. Утро уже вступало в свои права: солнце пробивалось сквозь туман, подсвечивая росу на стеблях, и, казалось, будто всё вокруг искрится мелкими осколками стекла.

Мы с Морозовым шли следом, не вмешиваясь, но наблюдая пристально.

— Ну что, княже, — хмыкнул он, — если это и правда были русалки, то одна из них вас заметила. Теперь держитесь — как поймает, как защекочет…

Я не успел ответить, из-за небольшого пригорка донёсся возглас: — Владимир Васильевич! Здесь… камень какой-то!

Мы подошли. В траве, словно небрежно брошенный, лежал округлый серый валун, с гладкой отполированной поверхностью. На первый взгляд — обычный, таких на лугах полно. Но стоило солнцу блеснуть под нужным углом, как по камню пробежала мягкая волна света, и перед нами вновь вспыхнули призрачные силуэты. Те самые девы — стройные, прозрачные, в развевающихся лентах — закружились в танце, как и прежде, только в уменьшеной версии.

— Вот тебе и русалки, — пробормотал Морозов, опускаясь на пятки. — Камень-память. Старый, редкий…, но штука дорогущая. Работает, как линза. Записывает изображение, а потом показывает, когда луч падает под нужным углом.

Он тронул камень пальцем, и видение тут же исчезло, будто его и не было.

Я невольно выдохнул. Всё объяснилось. Без магии, без чудес. Просто старое устройство. Казалось бы, я должен был радоваться. Но почему-то вместо облегчения внутри осталось какое-то досадное разочарование.

Морозов заметил выражение моего лица и тихо засмеялся: — А ведь вы, княже, расстроились! Надеялись, что к вам сама природа с приветствием явилась, а оказалось — просто кто-то кино снял на камне.

— Может, и так, — признался я. — Но признаюсь честно, видение было… красивее объяснения.

— Ха! — фыркнул воевода. — На мой век и без иллюзий девиц хватает. А эти хоть и красивые, да холодные — попробуй обними, простудишься.

Он выпрямился и оглядел дружинников, которые теперь столпились вокруг находки. — Скорее всего, — продолжил Морозов, — кто-то из местных умников это установил. Чтобы рыбаки сюда не совались. Жёны, узнав про «русалок», на это место ни одного мужика больше не пустят.

— И рыбное место достанется только ему, — догадался я.

— Точно. — Воевода довольно кивнул. — Хитро придумано. Вот кто-то и купил себе покой на годы вперёд. Пока остальные боятся нечисти, он ловит щуку под носом у всех.

— А линзу?

— Конфискуем, — без тени сомнения сказал Морозов. — Уж больно хорошая вещица, пусть теперь хранится при Управе. И выясним, кто из ближайшего села в город ездил недавно. Не каждый такую покупку потянет.

Он уже повернулся к дружинникам и добавил с ленивым юмором: — А заодно гляньте, кто у нас снасти новые прикупил и щеголяет свежими сапогами. Гарантирую тот и есть наш «приручитель русалок».

Я усмехнулся. — Северск — город изобретательных людей. Одни записывают на камни дев, другие верят, что они настоящие.

— Ну, — протянул Морозов, поднимая находку и оборачиваясь ко мне, — кто во что вкладывает душу. Одни в мечты, другие в улов.

И, подмигнув, добавил: — А вы, княже, лучше всё же не разочаровывайтесь. Пусть в следующий раз и вправду явится кто-то, ради кого стоило мёрзнуть на этом ветру. Только желательно, чтобы у этого «кого-то» не было хвоста.

Глава 2 Шаг за шагом

Туман уже почти рассеялся, и луг выглядел так, будто ничего особенного здесь никогда и не происходило. Лишь трава была примята и воздух ещё хранил странный, свежий запах, как после грозы.

Я вдохнул глубоко, чувствуя, как возвращается тепло, как солнце, наконец, добралось до нас, пробираясь сквозь влажный прохладный воздух. Где-то вдали запел жаворонок, и весь этот мир снова стал обыкновенным, земным.

— Ну что, князь, едем домой? — уточнил Морозов, — Или хотите ещё посидеть, вдруг танцоры вернутся на бис?

— Достаточно, — сказал я, открывая пассажирскую дверь. — Спектакль был весьма убедительный.

Воевода занял место за рулем и завел двигатель. Машина мягко тронулась. Вскоре, утренний луг остался далеко позади. Дорога запетляла между полей, залитых солнцем. Трава колыхалась под ветром, и от бликов на лобовом стекле я невольно прищурил глаза. В салоне стоял запах чая и трав, которым, казалось, пропиталось всё вокруг.

Некоторое время между нами царило молчание. Которое по традиции нарушил воевода:

— О чём задумались? — не отводя взгляда от дороги, уточнил он.

— О «Бастионе», — ответил я. — Прием заявок скоро закончится, и если они не больше не предпримут никаких шагов, то зачем было начинать эту возню?

Воевода повернулся ко мне и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в это время в кармане моего пиджака зазвонил телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Климова. В груди кольнуло чувство чего-то нехорошего. И я нажал на кнопку, принимая вызов:

— У аппарата.

— Доброе утро, мастер Медведев, — послышался в динамике голос главы мастеровых.

— Я уже начинаю сомневаться, что оно доброе, — хмуро произнес я и уточнил. — Что-то случилось?

— В канцелярии начали регистрировать заявки на «приземление» от артелей. Из списка, которые вы привозили, — сказал мастеровой.

— А вот и ответный ход, — пробормотал я. — Какой максимальный период для рассмотрения заявок?

— Две недели.

— Вот и отлично, — довольно заключил я. — Значит, эти самые две недели все эти заявки должны пролежать в канцелярии. Дальше у «Бастиона» будет три дня на подачу жалобы, а потом суд. Но до суда, думаю, дело не дойдет. Потому что к тому времени срок приема уже закончится.

— Хорошо, Николай Арсентьевич, — весело ответил мастеровой.

— Если это все…

— Все, мастер-князь, — заверил меня Климов и добавил. — Пока все.

— Если будет что-то еще — держите меня в курсе, — попросил я.

— Обязательно, — ответил собеседник, и я завершил вызов. Убрал телефон в карман пиджака, откинулся на спинку сиденья и задумчиво посмотрел в окно.

— Что-то случилось? — уточнил Морозов.

— «Бастион» зашевелился, — ответил я.

— Долго они, — фыркнул воевода, и я кивнул:

— Они сильно затянули время регистрации, и теперь, скорее всего, не успеют на участие в конкурсе. Либо начальство не согласовало действия с юристами, либо это тоже часть их плана.

Морозов только пожал плечами. Телефон в кармане снова зазвонил.

— Ни минуты покоя, — пробормотал я, вынимая аппарат. Взглянул на экран и не смог удержаться от улыбки. На дисплее высвечивался номер Соколовой.

— Слушаю вас, Вера Романовна

— Николай Арсентьевич, к вам приходили лесники из угодий мастера Дубова, — начала секретарь. — Лесничий просит вас о встрече.

— Хорошо, — растерянно ответил я. — Они не сказали, зачем хозяин меня искал?

— Сейчас…

Девушка замялась, и я услышал, как она торопливо листает страницы ежедневника.

— А, вот. Мастер Дубов велел передать дословно. Он сказал, что сделал то, о чем вы просили. В лесу отыскался какой-то зверь, на которого вы охотились.

— Отлично, — довольно протянул я. — Спасибо за информацию, Вера Романовна.

Я завершил вызов и повернулся к Морозову:

— Хорошие новости. Митрич сделал все, что я просил. Скоро в леса можно будет вызывать представителей лесной и экологической службы. Если все пойдет по плану, «Бастион» скоро уедет домой. И больше никогда не будет мозолить нам глаза.

Я замолчал, глядя в окно на проплывающие мимо деревья, а потом добавил уже тише:

— Хотя на их место придут другие.

— Как придут, так и уйдут, — философски ответил Морозов.

Мы оба улыбнулись, и тишина в салоне снова стала мягкой. За окнами мелькал лес, солнце золотило верхушки сосен, и казалось, что утро, наконец, стало по-настоящему живым.

Впереди за поворотом, уже маячила дорога к поместью. Я почувствовал, как скопившееся внутри напряжение постепенно отпускает. Может, потому, что день начался с холода и закончится теплом. А может быть из-за хороших новостей. Или потому что Северск снова показал себя таким, каким он есть: странным, живым, упрямым.

У въезда на территорию поместья машина замедлила ход. Сквозь просвет между липами виднелась крыша дома, над трубой поднимался дымок. Похоже, Никифор каким-то образом почуял наше скорое возвращение и разжег камин. Всё вокруг дышало покоем, как будто мир за воротами оставался в своей сутолоке, а здесь время шло медленнее.

Морозов остановил машину у крыльца, заглушил двигатель.

— Ну вот, вернулись, — сказал он, глядя на дом.

Я только усмехнулся, открыл дверь и вышел из машины. На крыльце нас уже ждал Аргумент. Заметив нас, пес настороженно вскинул уши, завилял хвостом, будто проверяя, не привезли за собой неприятности. И лишь убедившись, что все в порядке, подбежал к нам. Я потрепал его по загривку, поднялся по ступеням крыльца и вошел в гостиную.

В камине уже разгорался огонь. На подоконнике дремал Мурзик, но заметив нас, он поднял голову и лениво прищурил один глаз. А затем быстро перевел взгляд на столик у камина, на котором уже стоял накрытый крышкой поднос.

— И чай к нашему возвращению уже готов, — довольно отметил Морозов, подходя к камину. Я направился следом. Снял пиджак, повесил его на спинку кресла и на секунду прислонился к стене, чувствуя, как в теле, наконец, оседает усталость.

— Присаживайтесь, мастер Медведев, — произнес Морозов. Воевода уже снял крышку с подноса и разливал по чашкам настоявшийся отвар. — Дело сделано, можно и передохнуть.

— Покой нам только снится, — ответил я, усаживаясь в свободное кресло.

— Ну, Митрич может немного и подождать, — философски ответил воевода, передавая мне чашку.

Я с благодарностью взял ее, откинулся на спинку кресла, сделал глоток, глядя, как в камине горит огонь. Пламя в очаге трещало ровно, будто отмеряло минуты покоя, которых всегда не хватало. Я согрел ладони о фарфор, чувствуя, как пар от настоя обволакивает лицо мягким теплом. Напиток был, как всегда: пряным, с еле уловимыми нотами зверобоя и медовой мяты.

Мурзик, как всегда, появился без лишнего шума, словно вырастая из воздуха. Осторожно запрыгнул на спинку моего кресла. Он сделал с тем изяществом, какое бывает только у существ, уверенных в своей безнаказанности. Несколько секунд он сидел там, словно размышляя, стоит ли спускаться ближе, а потом лениво, будто нехотя, перебрался на моё плечо.

Глубоко вздохнул, с тем самым надрывом, каким вздыхают старые актёры перед важной сценой. Уткнулся носом мне в шею, замурчал тихо, почти по-кошачьи, и снова выдохнул. Я почувствовал щекотку от его тёплого дыхания и невольно усмехнулся.

— Ну вот, опять работаешь жилеткой, — пробормотал я и протянул руку к тарелке с печеньем. Отломил кусочек, поднёс ближе к его мордочке.

Мурзик издал возмущённый звонкий, обиженный писк. Лапками упёрся мне в ворот, демонстративно отвернулся. Всё его поведение вопило: «Я вовсе не собирался попрошайничать!»

Но стоило мне отставить руку, как он украдкой скосил взгляд на угощение. Печенье его больше не интересовало, потому что взгляд переместился на мою чашку. Там ещё поднимался пар, и на мгновение мне показалось, что в беличьих глазах отражается не просто любопытство, а почти философская жажда заварки и сахара.

Он посмотрел на меня прямо не мигая. Маленькие лапки замерли, хвост опустился вниз, как знамя перед решающей атакой.

— Даже не думай, — предупредил я. — Это чай.

В ответ Мурзик продолжал смотреть, не отводя взгляда. Прямо в глаза. Так упорно и осмысленно, будто собирался не пить мой чай, а убедить меня в необходимости этого.

— Нет. Только печенье, — тихо сказал я, стараясь быть твёрдо, но в голосе всё равно прозвучала нотка извинения.

Мурзик коротко и сердито фыркнул, так как умеют только те, кто считает себя обиженным без вины. Его пушистый хвост дрогнул и тут же принял воинственное положение. Бельчонок спрыгнул с моего плеча на пол, приземлившись с грацией, которой позавидовал бы любой акробат.

Он демонстративно потряс хвостом: мол, «запомню, неблагодарный человек», и уже направился прочь, но посередине комнаты остановился, как будто что-то вспомнил. Резко развернулся и вновь подошёл ко мне, решительно, словно возвращался за честно заработанным.

Ловким прыжком взобрался на мои колени, уселся, скрестив лапки, и вытянул одну вперёд, требовательно. Взгляд у него был пронзительный, решительный и бесстыдно уверенный в победе.

— Упрямец, — пробормотал я, но всё же отломил кусочек печенья и вложил в крохотную ладонь.

Мурзик удовлетворённо пискнул, крепко зажал добычу, будто опасался, что я передумаю, и, не теряя достоинства, спрыгнул обратно на пол. Потом важно, почти торжественно направился к окну, забрался на подоконник и устроился там, как король, вернувший себе трон.

Он откусил крошку, жуя неторопливо, с видом существа, которому снова удалось восстановить справедливость. Луч утреннего света лег на его рыжую шерсть, и мне показалось, что в этот момент Мурзик был доволен не только печеньем, но и самим миром.

— Всё-таки бывают дни, когда кажется, будто всё встает на свои места, — тихо сказал я и поспешно добавил. — Ну, или вроде бы начинает вставать на свои места.

Морозов усмехнулся, не отрывая взгляда от огня:

— Осторожнее с такими мыслями, князь. Обычно после этой фразы мир вспоминает, что вы ему кое-что должны.

Некоторое время мы молчали. Огонь отражался в его глазах — глубоких, внимательных, будто видящих сквозь привычный мир. Он выглядел усталым, но по-своему довольным.

Мы, не спеша, допили чай, а затем я вздохнул и встал с кресла.

— Пора, — произнес я и направился к выходу. Уже у двери снял с вешалки куртку из грубой ткани. Обул высокие ботинки и вышел из дома.

Я спустился по ступеням и направился к калитке. Откуда-то из-за угла здания выбежал Аргумент и не торопясь потрусил за мной. Я только усмехнулся, открыл створку и шагнул на тропу.

— Понравилось гулять со мной по лесу? — не оборачиваясь, уточнил я, обращаясь к псу. Ответом мне был короткий лай.

Деревья встретили нас тишиной. Воздух пах хвойной смолой и прелыми листьями. Лес за оградой был тих, но этот покой чувствовался натянутым. Тропа вела между старых елей. Где-то слева глухо ухнул филин, и Аргумент насторожил уши, но не зарычал.

Лес жил неспешно. Лучи солнца просачивались сквозь густые ветви и дробились на тонкие золотые полосы. Я шёл, не спеша, стараясь не думать о делах. Вдыхал свежий воздух и смотрел по сторонам.

Аргумент время от времени останавливался, поднимал морду, втягивая воздух, потом снова шёл рядом, не издавая ни звука. Лишь хвост его мерно двигался из стороны в сторону.

Когда мы дошли до старого каменного мостика через ручей, я остановился. Прозрачная, холодная вода отражала верхушки деревьев и моё собственное лицо, чуть расплывшееся в течение.

Я на мгновение прикрыл глаза, вслушиваясь в ровный шум ручья. А затем, шагнул на мост. Быстро пересек его и остановился, оглядываясь по сторонам. Обычно, лесовики Митрича встречали меня почти у опушки. А тут мне пришлось прогуляться.

Из-за деревьев донёсся треск ветки. Словно кто-то деликатный намеренно пытался предупредить, что подходит. Аргумент вдруг поднял морду, насторожился, потом коротко гавкнул и посмотрел на меня так, будто хотел убедиться, что я тоже всё услышал. Я лишь кивнул, шагнул вперёд и вслушался. Лес затаился. Даже птицы умолкли в напряженном ожидании. Потом между елей, возникла знакомая фигура. А через мгновение на тропинке показался Митрич. В руке, леший держал свою неизменную трубку.

— Здравы будьте, князь, — поприветствовал он меня, выпуская к небу струю дыма.

— И вам того же, — ответил я. — Я поговорил с Иволгиным.

Старик просто кивнул, давая понять, что уже все знает:

— Спасибо, Николай Арсентьевич, — произнес он. — Вы уберегли нас всех от непоправимой ошибки.

Я только пожал плечами, словно говоря: работа у меня такая.

— Идемте, — произнес он и двинулся вдоль тропы, жестом приглашая следовать за ним.

— Обычно ваши подопечные встречают меня раньше, — начал я, поравнявшись с лешим.

— Вам нужно было прогуляться, чтобы привести голову в порядок, — ответил тот. — В последнее время вы много работаете, Николай Арсентьевич. Вам нужно было отдохнуть. А что может быть лучше, чем прогулка утром по лесу? Тихо, спокойно, воздух свежий, птички поют…

— Ваша правда, — решил не спорить я.

Митрич только усмехнулся, но не стал продолжать разговор. Я же не настаивал. И некоторое время мы шли молча, пока впереди не появилась небольшая поляна.

— Здесь, — тихо произнес Митрич и указал в траву. — Видите?

Я присмотрелся. И быстро заметил, что среди мха виднелись следы. Чёткие, глубокие, будто кто-то прошёл здесь совсем недавно. Следы были крупные, округлые, и в каждом отпечатке блестела вода.

— Что за зверь? — уточнил я с тайным восторгом.

Вместо ответа Митрич указал рукой на деревья. И я проследил за его жестом.

На противоположной стороне поляны стоял, пощипывая мох, большой олень. Его силуэт был мягко очерчен светом, будто был соткан из утреннего сияния. Вокруг него воздух чуть дрожал, как над камнями у костра, и в этом свете мох под копытами сверкал сотнями маленьких искр.

Массивные рога зверя были похожи на сплетённые ветви древнего дуба, и казалось, что они сияют изнутри.

— Вот он… — прошептал старик. — Северный серебристый олень. Зверь, которого предки почитали за лесного хранителя.

Я стоял рядом, не в силах вымолвить ни слова. Даже дыхание казалось лишним. Вся тишина леса будто замерла, вслушиваясь в этот миг. Он повернул голову, и наши взгляды встретились.

Глаза зверя были глубокими, янтарными. В них не было ни страха, ни любопытства. Только мудрость. И усталость.

— Он видит вас, князь, — негромко сказал Митрич.

— Думаете, это знак? — спросил я вполголоса.

Леший не ответил. Олень сделал один шаг. На миг мне показалось, что вокруг него чуть дрогнул воздух, будто весь лес, от самой земли до верхушек сосен, вдохнул вместе с ним. Потом зверь медленно повернулся, шагнул в сторону густой чащи и почти беззвучно растворился в утреннем свете.

Мы замолчали. Ветер прошёл по верхушкам сосен, донёс лёгкий запах сырой земли и хвои, а затем вдруг резко стих, и откуда-то из глубины леса прозвучал низкий протяжный звук, будто кто-то провёл ладонью по струнам огромной арфы. Потом снова наступила звенящая тишина. Аргумент что-то учуял и коротко зарычал, но я погладил его по шее, и он быстро успокоился.

— Надеюсь, этот экземпляр подойдет для ваших ученых, — довольно произнес Митрич, и я кивнул:

— Я тоже. Спасибо за то, что решили мне помочь.

— Одно дело делаем, — ответил леший и направился прочь с поляны. Я последовал за ним. А через несколько минут, мы уже стояли на опушке леса, где за деревьями виднелось поместье.

— До встречи, Николай Арсентьевич, — попрощался Митрич, и не дожидаясь ответа, шагнул с тропы, растворившись между деревьями. Я стоял, чувствуя под ногами влажную землю и тёплое дыхание Аргумента, который застыл рядом со мной. Потом выдохнул и сказал вслух, будто самому себе:

— Кажется, ещё один узел развязался. Дело за малым.

Аргумент тихо тявкнул, словно соглашаясь. Мы направились к дому, и с каждым шагом воздух становился теплее, мягче. За спиной шуршала листва, словно кто-то там, в глубине, наблюдал, как мы уходим.

Глава 3 Назначения

Мы вышли из леса. Аргумент, не торопясь, шел впереди, мерно переставляя лапы, изредка оборачиваясь и проверяя, не отстал ли я. Его шерсть отсвечивала на солнце бронзой, и в утренних бликах пес казался не просто собакой, а словно духом самого леса, который согласился проводить человека до границы своих владений.

Трава под ногами была мокрой от росы, прилипала к обуви. Солнце уже поднялось, лучи били сквозь ветви, освещая траву так, что она переливалась мягким янтарным светом. Мы отошли далеко от леса, и вскоре ноздри уловили запах дыма, который шел от поместья. Почуяв это, Аргумент оживился и перешел на легкий бег.

Я подошел к ограде, открыл калитку, пересек двор. Под ногами хрустела гравийная дорожка. Воздух здесь был чуть теплее и пах домашним хлебом, сухими травами и дымом горящего камина.

И едва мы оказались на территории, Аргумент быстро обо мне забыл, словно выполнил важную миссию. Поэтому пес обогнул особняк и исчез, отправившись по своим делам. Я же поднялся по ступеням крыльца, положил ладонь на холодную дверную ручку и на миг задержался на пороге, обернулся, взглянул на застывшую вдалеке опушку леса. Понимал, что отчего-то ищу глазами рыжий хвост, которого там не оказалось. Но сейчас я уже не думал, что это дурной знак. В конце концов у каждого перевертыша есть свои личные дела.

— До встречи, — едва слышно произнес я и вошёл в дом, прикрыв за собой дверь. В гостиной стояла тишина, нарушаемая только ровным потрескиванием дров в камине.

Морозов по-прежнему сидел в кресле с чашкой чая в руках. Он неподвижно смотрел на огонь, задумавшись о чем-то своем. Пламя отбрасывало на его лицо мягкие тени. Услышав шаги, он поднял взгляд, чуть приподнял бровь.

— Как прошёл визит к лешему? — спросил Владимир.

— Отлично, — ответил я и прошел к столу. — Митрич где-то раздобыл редкого оленя. Этот вид находится на грани вымирания. Так что осталось только вызвать комиссию из экологического ведомства, чтобы те все подтвердили.

Воевода понимающе кивнул и усмехнулся:

— Ну вот и чудно.

— Правда, теперь скорее всего, нам придется ехать в город, — произнес я, и Морозов равнодушно кивнул:

— Дела есть дела.

Он допил чай, перевернул чашку и поставил ее на стол, под злое стрекотание Мурзика, который очевидно надеялся, что ему что-нибудь достанется немного запретного лакомства. Впрочем, воевода никак не отреагировал на недовольство питомца, откинувшись на спинку кресла и продолжая смотреть на огонь. Так что бельчонок быстро успокоился. Снова улегся на подоконнике и свернулся в клубочек.

— Только ехать надо будет после того, как поедим, мастер-князь, — произнес Морозов. — Никифор уже предупредил, что еда почти готова, и кто обед пропустит, может домой не возвращаться. Он так и сказал, что старался и готовил не для того, чтобы все на столе остывало.

Я улыбнулся:

— Хорошо. Тогда пойду поищу Веру Романовну, чтобы она назначила мне встречу с Костомаровым.

Морозов только кивнул, продолжая смотреть на огонь. Я же направился в сторону кабинета в поисках секретаря.

Я не ошибся. Вера и правда была в кабинете. Она сидела за столом спиной к выходу, но едва хлопнула дверь, девушка мигом обернулась и посмотрела на меня:

— Добрый день, Вера Романовна, — начал я.

— Добрый, — ответила секретарь. — Вы уже побывали у Митрича?

Я кивнул:

— Теперь мне нужно организовать встречу с главой экологического ведомства. Желательно как можно быстрее.

— Я позвоню ему, уточню у него расписание и сообщу вам, — тут же произнесла секретарь, вынимая из кармана телефон.

— Но сперва обед, — послышался из коридора недовольный голос Никифора. — Все уже на столе стоит, вас ждет.

Мы с девушкой переглянулись, и Вера смущенно улыбнулась.

— Не будем обижать главного в доме, — мягко произнес я.

— Вот и не надо, — тут же добавил домовой, который явно подслушивал наш разговор. — Стараешься тут, готовишь…

— Идемте, — мягко сказал я, обращаясь к девушке. И мы вышли из кабинета.

***

В столовой стоял запах тушёного мяса, печёных овощей и свежего хлеба. На дубовом столе уже всё было расставлено: глиняная супница с густым бульоном, миска с картофелем и укропом, румяный каравай, который только достали из печи, лежал на резной деревянной доске. Пар от блюд поднимался лёгкими струйками и делал воздух почти прозрачным.

Никифор уже сидел за столом, неторопливо разливая по тарелкам густой настой. На другом конце стола расположился воевода. Заметив нас, Морозов поднял взгляд, и с улыбкой произнес:

— Как раз вовремя. Никифор уже грозился начать трапезу без вас.

Домовой недовольно покосился на сидевшего за столом Владимира, но промолчал.

— Значит, нам повезло, — улыбнулся я, отодвигая стул и помогая Вере сесть.

— Никифор сегодня очень постарался, — продолжил Морозов, пока домовой накладывал мне порцию тушеного мяса. — Говорит, готовил мясо на можжевеловых ветках. Чтобы, цитирую, «небо во рту пело».

— Все, хватит болтать, — оборвал нас домовой. — Пора есть.

Я отрезал кусочек лежавшего на тарелке мяса, отправил его в рот. Аромат был тонкий, терпкий, с лёгким дымком.

— И правда поёт, — признал я.

Мы ели не спеша. Ветер едва колыхал шторы. Свет ровно играл в отражении серебряных приборов, и в этих бликах было что-то успокаивающее. Словно мир, на мгновение, действительно стал простым и понятным.

Телефон в кармане зазвонил как раз в тот момент, когда я закончил обед, и допивал заваренный Никифором отвар. Вера и домовой к этому времени покинули столовую. Секретарь сказала, что ей еще нужно организовать встречу с экологами, домовой же просто собрал со стола посуду и не попрощавшись ушел. Я вытащил аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Феоктиста. Удивленно нахмурился, но принял вызов.

— У аппарата.

— Мир дому вашему, — послышался в динамике голос старшего жреца. — Звоню, чтобы сообщить, что договор аренды уже подписан. А совет Синода проголосовал за создание нового подконтрольного Синоду и жандармерии ведомства. Так что все готово, Николай Арсентьевич.

Я замер, чувствуя, как внутри всё на миг стихло.

— Вот как… Благодарю.

— Главой нового ведомства будет назначен мастер Зубов. А его заместителем представитель Синода, жрец Руднев.

— Прекрасно.

— Финансирование утверждено, полномочия распределены между ведомствами. С завтрашнего дня начнет формироваться штат сотрудников, — продолжил Феоктист. — И мы рассчитываем на ваше содействие при его наборе, мастер-князь. Вернее, помощи вашего воеводы. И дружины.

— Разумеется, — ответил я. — До встречи.

— До встречи, Николай Арсентьевич, — произнес жрец и быстро завершил вызов, видимо опасаясь, что я вновь стану поминать Всевышнего и ему придется творить перед собой чудные знаки.

Я убрал телефон в карман. Задумчиво посмотрел в окно.

— Судя по вашему лицу, новости хорошие, — заметил Морозов, и я кивнул.

— Более чем. Синод проголосовал за восстановление службы благочестия. Зубов будет назначен его главой.

— Хорошее название, — одобрил воевода. — Красивое. Да и начальник нового ведомства подобран идеально. Только один вопрос: не будет ли препятствовать всему этому Совет?

Он посмотрел на меня, ожидая ответа, но я покачал головой:

— У Синода есть независимый от княжества бюджет. Осипов не может запретить старшему жрецу тратить деньги по своему усмотрению.

Морозов коротко кивнул.

— Тогда все хорошо.

— Николай Арсентьевич…

Голос секретаря за спиной заставил меня обернуться. Вера стояла в дверях, и заметив, что я обратил на нее внимание, произнесла:

— Я договорилась о встрече с мастером Костомаровым. Он примет вас у себя в любое удобное для вас время.

— Отлично, — довольно произнес я. — Тогда пора ехать в город, Владимир Васильевич.

Воевода кивнул и встал из-за стола:

— Пойду подгоню машину.

Он вышел из комнаты. Я же еще некоторое время посидел за столом, допивая отвар. Перевернул блюдце под негодующий взгляд Мурзика, а затем тоже встал и направился к выходу.

***

Когда я вышел из дома, машина уже была подогнана к крыльцу. Морозов стоял у открытой пассажирской двери и трепал по холке довольного Аргумента.

Я улыбнулся, некоторое время наблюдая за этой картиной. Затем спустился с крыльца и подошел к авто. Сео в салон. Морозов закрыл за мной дверь, обошел машины, устроился на водительском сиденье и завел двигатель.

Мы выехали за ворота поместья, и пейзаж сразу раскрылся во всей северской красоте. Дорога тянулась между высоких деревьев. Воздух был прозрачен, солнце светило мягко, будто не спеша разогреться всерьёз. Я чуть приоткрыл окно. Ворвавшийся в салон ветер пах землёй. Некоторое время я просто сидел, откинувшись на спинку и смотрел на дорогу. Свет и тень мелькали на стекле, как кадры из старой плёнки. Колёса машины мерно шуршали по гравию, и этот ритм будто убаюкивал.

— С каждым разом дорога словно становится короче, — заметил воевода.

— Не дорога, Владимир Васильевич, — ответил я, глядя в окно. — Просто мы уже привыкли к частым поездкам в город.

Воевода хмыкнул, но не стал комментировать. Вместо этого уточнил:

— Едем в экологическое ведомство?

Я покачал головой:

— Сначала заедем в жандармерию. Нужно поговорить с Зубовым и обсудить его новое назначение.

Морозов кивнул, и остаток дороги мы ехали молча. Рыжего меха в кустах я так и не увидел.

Вскоре мы добрались до города. Машина мягко вошла в поворот, и на мгновение весь город открылся перед нами: Каменные дома с потемневшими фасадами, вывески лавок, запах свежего хлеба и горячего кофе, редкие крики уличных торговцев, блестящие крыши, дымящие трубы, река, переливающаяся на солнце. А вдали, над всем этим, возвышались сверкающие шпили Высокого Перевеса.

Морозов свернул на знакомую улицу, остановил машину у здания жандармерии. Заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Прибыли, князь, — произнес он.

— Спасибо.

Я открыл дверь и вышел из салона. Двор здания жандармерии был пуст. Только на скамье рядом с урной лежал толстый полосатый кот и с тоской смотрел на прыгающих неподалеку воробьев. Я поднялся по ступеням крыльца, потянул на себя тяжелую створку и вошел в здание.

В холле пахло бумагой и табаком. Сидевший в дежурной части жандарм, заметив меня, поспешно нажал кнопку, пропуская меня в помещение. Я прошел к окошку и с улыбкой уточнил:

— Добрый день. Мастер Зубов у себя?

Дежурный кивнул и собирался уже объяснить, как пройти в кабинет начальника жандармерии, но я просто махнул рукой:

— Спасибо. Я знаю, куда идти.

Поднялся по широкой лестнице, свернул в нужный коридор. Остановился у приоткрытой двери с табличкой, на которой были написаны фамилия и инициалы Зубова. Постучал в створку и дождавшись «войдите», шагнул в помещение.

Начальник жандармерии сидел за заваленным бумагами столом и увлеченно читал что-то, перелистывая страницы лежавшей перед ним папки. Но заметив меня, он тут же оставил свое занятие. Выпрямился, расправил плечи и взглянул на меня настороженно:

— Добрый день, мастер Медведев, — начал он. — Случилось чего?

Я покачал головой и подошел к столу:

— Просто хотел сказать, что синодники подписали приказ о создании ведомства по контролю за… старшим народом. Здание уже арендовано. И новой службе очень нужен мудрый начальник, который мог бы ее возглавить.

Зубов замер, потом медленно кивнул. В глазах мелькнул тот самый огонь, что бывает у человека, который дождался своего часа. А через мгновение на губах начальника жандармерии проступила искренняя, радостная улыбка:

— Спасибо, что добились этого, — отрывисто произнес он. — Это и правда нужно для Северска.

— Понимаю. Для того все и задумывалось. Так что начинайте передавать дела преемнику и переводитесь в новое ведомство.

Зубов кивнул и произнес.

— Служу Северску и князю.

— Вам нужно будет обсудить все подробности со старшим жрецом, — продолжил я.

Он только усмехнулся:

— Это уже мелочи, мастер Медведев.

— Тогда до встречи в новом ведомстве, мастер Зубов, — произнес я, протягивая начальнику жандармов руку. Хозяин кабинета встал на ноги, пожал мою ладонь, и я невольно отметил, что рукопожатие вышло неожиданно крепким. А затем развернулся и направился прочь из кабинета.

— Мастер Медведев.

Голос начальника жандармерии прозвучал, когда я уже подошел к двери. Остановился, обернулся, глядя на сидевшего за столом Зубова.

— Признаться, когда вы только прибыли, я не особо верил в перемены, — начал хозяин кабинета после недолгой паузы. — Думал, вы обычный молодой и избалованный аристократ, который прибыл из столицы, чтобы занять удобное кресло. И в лучшем случае вы будете не вредить княжеству, полностью отдав управление Совету. А в худшем…

Зубов на мгновение замер, а затем продолжил:

— В худшем, не ведая, что творите, пойдете на поводу у промышленников. Но теперь я вижу, что вы и правда прибыли для того, чтобы не отдать княжество пришлым. Это дорогого стоит, Николай Арсентьевич.

Во взгляде Зубова читалось явное уважение. И от этого на душе почему-то стало тепло.

— Спасибо, — тихо ответил я и вышел за дверь.

***

Когда я вышел на улицу, воздух уже пах приближающимся дождём. Морозов стоял у машины, прислонившись к дверце, и смотрел в небо, где между набежавших облаков пробивался тонкий луч солнца.

— Как Зубов принял новое назначение? — поинтересовался он, едва я подошел к авто.

— На удивление очень бодро, — ответил я, открыл дверь и сел в салон. Морозов расположился на сиденье за рулем и завел двигатель.

— Теперь едем к мастеру Костомарову? — уточнил он.

Я посмотрел на улицу, где редкие капли дождя уже ложились на стекло, и ответил:

— Да.

Морозов хмыкнул. Машина плавно тронулась, выезжая на дорогу, и сразу стало слышно, как мелкий дождь тихо, нерешительно, стучит по крыше машины. Воздух был влажный, с ароматом грозы и мокрой мостовой Город словно застыл на миг, между солнечным утром и надвигающимся ливнем.

Морозов щёлкнул рычажком, включая дворники. Те лениво заскользили по стеклу, оставляя прозрачные дорожки. На стекле отражались тусклые силуэты домов и редкие прохожие, спешащие укрыться от непогоды. Я посмотрел на дорогу, где в лужах отражались вывески лавок. Машина свернула с узкой улицы на центральный проспект.

Город жил даже под дождём: под навесами стояли торговцы, запах жареных орехов и кофе проникал в салон через приоткрытое окно и смешивался с влажным воздухом. По тротуарам кто-то спешил, кто-то останавливался, прикрывая голову газетой. Мы проехали мимо старой ратуши, где у лестницы стояли двое стражников, спрятав головы под капюшонами плащей. Дождь усилился. Капли барабанили по крыше, стекали по капоту. Морозов включил обогрев, и в салоне стало тепло. Дорога пошла на спуск, за поворотом показалось здание ведомства. Серое, с колоннами, чуть потемневшее от времени, но всё ещё величественное. На мокрых ступенях отражались огни. Морозов затормозил у крыльца, повернулся ко мне и произнес:

— Погода у нас капризная. За несколько минут может измениться. Надо вам куртку с собой брать. Или пальто приобрести.

— Плащ, — предложил я.

— Не солидно, — возразил воевода. — Вы ж не рыбак какой.

— Зато не промокну. И свитер надо добавить к гардеробу. Пусть я буду не модным князем, но зато здоровым.

— Правильно мыслите, Николай Арсентьевич.

Я кивнул, глядя на серые стены. А затем произнес, открывая дверь и вдыхая влажный воздух:

— Спасибо. Подождите меня в авто.

Морозов кивнул, и я вышел из машины. Дождь окончательно перешёл в уверенный, редкий, но тяжёлый. Воздух стал плотнее, насыщеннее, пах чем-то железным и живым. Я поднял воротник пиджака и шагнул к зданию ведомства.

Глава 4 Новые идеи

Здание экологического ведомства встретило меня тишиной. Только у доски, где, судя по всему, висел список выездных проверок, стояли, переговариваясь о чем-то вполголоса, два человека в синих сюртуках ведомства.

Я успел сделать пару шагов, прежде чем кто-то окликнул меня.

— Мастер Медведев? — послышался вежливый, но взволнованный голос.

Я обернулся и увидел распорядителя ведомства, худощавого мужчину в немного потертом сюртуке, с аккуратной бородкой. В руках работник держал потрепанный блокнот. И как только я обернулся, он тут же расправил плечи, поспешно поклонился и заговорил с уважением, в котором сквозила лёгкая нервозность: — Рад приветствовать вас, Николай Арсентьевич, — сказал распорядитель, слегка поклонившись. — Прошу, проходите. Мастер Костомаров уже ждет вас.

Он развернулся и направился к лестнице второго этажа. Я последовал за ним до середины левого крыла. Распорядитель остановился у нужной створки, трижды стукнул, дождавшись приглушенного «Войдите», распахнул передо мной дверь.

— Спасибо, — поблагодарил я и переступил порог.

Кабинет Костомарова был просторный и по-своему уютный. Напротив входа расположился заваленный бумагами дубовый стол, вдоль стен стояли высокие, до потолка, шкафы, за стеклянными дверцами которых выстроились ровные ряды папок. А на полу лежал местами вытертый и выгоревший ковер. Наверняка когда-то он был украшением этой комнаты, а сейчас лишь напоминал о хороших временах.

Сам хозяин кабинета сидел за столом, делая какие-то пометки в толстой книге. Но едва дверь за мной закрылась, хозяин кабинета отложил карандаш и встал с кресла:

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — начал он.

— Добрый, — ответил я, подходя к столу. — Я прибыл с приятной новостью. Лесники мастера Дубова заметили в окрестностях Северска редкого северного оленя.

Костомаров застыл, удивленно глядя на меня:

— Северного оленя? — осторожно переспросил он после паузы. — Серебристого? Вы уверены? У нас таких животных никогда не было. Ареал их обитания проходит чуть севернее.

Я пожал плечами:

— Может быть, мигрировал откуда-то. Но как я понял выглядит он вполне здоровым и упитанным.

Костомаров задумался, затем снял очки и протер стекла платком.

— Странно. Но эту информацию обязательно стоит проверить, — воодушевленно начал он. — Я направлю на территорию мастера Дубова специальную комиссию. Если ваша информация подтвердится…

Глава экологического ведомства не договорил. Вышел из-за стола и возбужденно заходил по комнате.

— Это же настоящая редкость, — забормотал он. — На территории Империи едва ли найдется два десятка этих особей…

— То есть, в Северске можно будет организовать заповедник? — спокойно уточнил я.

Костомаров, который мерил шагами комнату, остановился и рассеянно взглянул на меня:

— Что? — произнес он. — А, да. Заповедник. Если информация о северном олене подтвердится, мы направим в столицу отчет. Это же редчайший случай, мастер Медведев.

— Я могу вам помочь, — ответил я. — Например, проводить вас вместе с мастером Дубовым к месту, где видели оленя. А то лес в тех краях густой, сами люди из комиссии вряд ли даже следы оленя найти смогут.

Костомаров кивнул, чуть расслабившись.

— Благодарю, Николай Арсентьевич. Это сильно упростит дело.

Он улыбнулся, и в этой улыбке сквозила не чиновничья вежливость, а настоящее уважение.

— Спасибо, мастер Костомаров, — довольно ответил я. — Когда соберете комиссию — сообщите моему секретарю.

— Непременно Николай Арсентьевич, — отозвался глава экологического ведомства. — Пожалуй, я займусь сбором комиссии прямо сейчас.

Он снял трубку со стоявшего на столе стационарного телефона и торопливо принялся нажимать на пожелтевшие от времени кнопки. Я же кивнул и направился к выходу.

***

Я вышел из здания ведомства, на секунду остановился на крыльце. Дождь уже стих, оставив после себя влажный блеск мостового камня и едва заметный аромат мокрой земли. В лужах отражалось серое небо и немногочисленные, прогуливающиеся с зонтами, прохожие. Редкие капли ещё падали с крыш, собираясь в блестящие нити. Я спустился по ступеням крыльца, подошел к авто и сел в салон. Морозов был на водительском сиденье, задумчиво барабанил пальцами по рулю и наблюдал, как капли ещё медленно скатываются по лобовому стеклу.

— Мастер Костомаров назначил комиссию для проверки данных про оленя, — начал я.

— И когда их ждать? — уточнил воевода.

— Судя по тому, как Николай Ефимович заинтересовался этим оленем, не удивлюсь, если они прибудут уже сегодня.

— Замечательно, — произнес Морозов, а затем повернулся ко мне и с интересом уточнил. — Но мы ведь прибыли в город не только ради Костомарова?

Я кивнул:

— Хотелось бы еще поговорить с водяным. Посмотреть, как он устроился на новом месте, а заодно кое-что обсудить.

Воевода кивнул, завел двигатель. Машина плавно тронулась, выехала на дорогу. Город за окном сиял умытый дождем.

Спустя пару кварталов, мы проехали мимо того самого здания старого архива. И я с удивлением отметил, что перед строением уже суетились рабочие в серых комбинезонах. Они возились у стен, перекрашивая облупившийся фасад. Лепнина оживала под свежей краской, окна блестели от дождя. А рядом с крыльцом лежали свежие доски, брус и несколько паллетов, на которых был сложен кирпич. Часть рабочих таскала в бывший архив мешки из подогнанной к ступеням машины. В углу у здания уже были аккуратно сложены старые деревянные рамы.

Морозов сбавил скорость, и я, опустив стекло, вдохнул этот густой, немного едкий запах ремонта. Один из рабочих, заметив наш автомобиль, поднял голову и, сняв фуражку, уважительно кивнул, приветствуя нас. И я отметил, что его ладони были в белой пыли.

— Похоже, Синод не теряет времени даром, — довольно пробормотал Морозов, глядя на работы. — Не успели подписать договор аренды, а уже вовсю ремонт делают.

— Одной проблемой стало меньше, — произнёс я тихо. — Осталось решить остальные.

Морозов только усмехнулся и выдал:

— И тут же найдутся новые, уж поверьте мне, княже.

Машина свернула на узкую улицу, ведущую к Портовому району.

***

Дороги были пустыми, так что до здания рыбнадзора мы доехали быстро. Морозов остановился напротив арки, заглушил двигатель, повернулся и посмотрел на меня.

— Надеюсь, Илья на месте, — пробормотал я, открыл дверь и вышел из машины. Шагнул в арку, и моему взору предстала очень интересная картина.

У забора, рядом с бочками старого конфиската, сидел худой мужчина в промокшей одежде, который был замотан в рваную рыболовную сеть и имел крайне напуганный вид. А над ним нависал Илья. Высокий, в зеленой штормовке с закатанными до локтей рукавами, и внимательным взглядом, в котором теплилась какая-то необъяснимая, и оттого страшная сила.

— Я еще раз спрашиваю: откуда ты приплыл? — жестко уточнял он, глядя на мужика. — Откуда сети взял? Кто покупает рыбу?

Пленник дрожал, но упорно молчал. Илья тяжело вздохнул, и мне показалось, что собравшаяся на крышке одной из бочек лужа дождевой воды едва заметно задрожала, словно чувствуя злость водяного.

— Ну что же, — спокойно произнёс Илья. — Молчи, коли хочешь. Но помни: если не расскажешь ты — придется спросить у воды, в которой ты безобразничал. Перед этим, правда, я тебя в той реке утоплю.

Браконьер поднял на него глаза мутные, затравленные, будто у зверька, загнанного в угол. Губы дрогнули, он сглотнул:

— Права не имеете! Это не по закону.

Илья устало усмехнулся:

— Не имею, — подтвердил он. — Все верно. Так и ты рыбу на нересте сетями ловить права не имеешь. Так что придется обставить все, как несчастный случай. Что ты в сетях своих запутался и поэтому утоп. А я уже утопца и выловил.

Водяной говорил спокойно, словно бы подтверждая факт, что судьба у несчастного браконьера незавидна. А затем Илья ухватил мужика за ворот куртки и рывком поставил на ноги:

— Ну все, идем.

Браконьер задергался, пытаясь вырваться. Но водяной держал крепко. Зашагал к пристани, таща за собой насмерть перепуганного мужика.

— Не надо, — взмолился тот, когда под подошвами тяжелых ботинок водяного заскрипели доски настила. — Я все расскажу, только не топите.

Илья остановился, обернулся и вопросительно посмотрел на браконьера, явно ожидая продолжения.

— С Беломорья я, — затараторил тот. — Нас там пятеро было. Сети купил в порту, у людей каких-то не местных. Рыбу везли торговцам. Они платят. Хорошо платят…

Илья слушал молча, не перебивая, только нахмурился. Дождь снова начал моросить, и редкие капли, блестя, скатывались по его волосам. Он на миг прикрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то. А затем тяжело вздохнул и уточнил:

— Где искать этих купцов?

— В городе! На пристани! Они каждый вторник приходят. С баржи торгуют, — торопливо выпалил мужчина. — Только не трогайте, я всё сказал!

Илья медленно выдохнул. Сжал и разжал кулаки.

— Вот, видишь, — произнес он негромко. — А ведь можно было и без лишних разговоров. Только времени у меня сколько отнял.

Из здания рыбнадзора выскочил юноша, явно стажер, и Илья тут же его окликнул:

— Эй, пацан, позвони начальнику жандармерии Зубову. Браконьер во всем сознался и хочет, чтобы его судил самый гуманный суд в мире.

Илья же провёл рукой по лицу, будто стирая раздражение:

— Ну вот, поедешь в острог, потом может быть, на каторгу.

— Не надо каторгу, — пискнул мужик. — У меня семья и дети.

— И у рыбы той, которую ты сетями тягал, дети были, — спокойно парировал водяной. — Только вот тебя это не останавливало. Хотя в чем-то ты прав. Утопить бы тебя по справедливости. Чтобы тем же рыбам, которых ты ловить пытался, корм был.

Последние фразы водяной произнес с какой-то мечтательной интонацией. От которой мужик вздрогнул и как-то мелко затрясся. И, видимо, после этого каторга не казалась ему каким-то страшным наказанием.

Илья вдруг замер, словно почувствовав мой взгляд. Затем резко обернулся, и на его лице появилась лёгкая, усталая улыбка:

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — начал он. — Вы к руководителю?

Я покачал головой:

— Как раз нет. Вас собирался навестить. Узнать, как вам новая работа.

Илья коротко усмехнулся, опершись рукой о бочку:

— Чувствую себя как рыба в воде, — ответил он. — Спасибо, что помогли с устройством.

— Я вижу, — произнес я, глядя на пленника. Тот, съёжившись, сидел у забора и явно старался стать меньше.

— Этот решил половить форель сетями. Да не рассчитал: у нас нынче течения сильные.

Я только кивнул.

— А вообще, в последнее время развелось таких ловцов, как тины весной, — продолжил водяной, глядя на браконьера. — На протоках, в устьях. Не местные, все из Беломорья. О реке не думают. В глазах только жажда наживы. Придётся, наверное, поговорить с начальством, чтобы усилили патрули вдоль водоемов.

Я задумчиво потер ладонью подбородок. Сказанное Ильей напомнило мне слова Митрича о браконьерах, которые пробрались в его лес. И такое совпадение невольно натолкнуло меня на мысль, не одна ли компания кроется за всеми этими делами.

Илья хмыкнул и вдруг прямо спросил:

— Неужто вы пожаловали просто так, Николай Арсентьевич?

— Не совсем, — честно ответил я. — Можно вас на пару слов?

Водяной кивнул, и широким шагом пересек двор.

— Бежать тебе некуда, — предупредил он, проходя мимо пленника. — Только если в воду прыгнешь. Но там ты или утопнешь, или я тебя настигну. Хотя, скорее всего, первое.

По моему скромному мнению, сидевший у забора бедолага был так напуган, что даже не помышлял о побеге. Мужик затравленно взглянул на водяного, шумно сглотнул, словно пытался проглотить вставший в горле ком и быстро закивал, соглашаясь не убегать. Водяной довольно улыбнулся, потрепал пленника ладонью по голове, словно пса, и подошел ко мне:

— Итак, о чем вы хотели поговорить? — уточнил он.

— Мне пришла в голову одна идея, — осторожно начал я. — Открыть несколько рыбных ферм под контролем княжества.

Илья поднял бровь. — Ферм? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Чтобы разводить рыбу как домашний скот?

— Чтобы кормить людей, — поправил его я. — Чтобы контролировать промысел. Чтобы разводить рыбу для продажи в больших бассейнах. Хочу, чтобы все работало на княжество, а не на пришлых торговцев. Тогда и деньги на ремонт и расширение штата появятся. И ловить всяких ушлых, нечистых на руку скупщиков станет проще.

Илья приподнял бровь, потом задумчиво провёл ладонью по мокрой поверхности бочки, где под его пальцами дрожали тонкие круги. Потом посмотрел в сторону реки, где вяло колыхалась серая поверхность, покрытая редкими кругами дождевых капель.

— Вот уж не думал, что вы решите заняться рыбой, — произнес он.

— Не я, — ответил я. — Княжество.

Водяной повернулся ко мне, и в глазах его мелькнул знакомый блеск, похожий на солнечный отсвет на воде.

— Серьёзное дело, — наконец произнёс он. — Но, пожалуй, стоящее. Если ради княжества.

Илья согласился так быстро, что от удивления я приоткрыл рот. И заметив мою реакцию, водяной усмехнулся:

— Реке от этого убытка никакого. А что до промысла в специальных озерах, так люди выращивают коров и свиней на забой. Я даже готов вам помочь и дать мальков. Каких скажете. А мои девочки за рыбой присмотрят. Они умеют следить, чтобы вода не застаивалась.

Я слегка улыбнулся.

— Благодарю, мастер Илья. Это даже больше, чем я ожидал.

— Да было бы за что, — отмахнулся водяной и протянул влажную, прохладную ладонь. И я ответил на крепкое рукопожатие, словно скрепляя сделку.

Ветер принес запах мокрого песка и глины. Где-то за зданием журчала труба, в которой тонкой струёй стекала дождевая вода. Илья на мгновение поднял взгляд к небу, где между туч мелькнуло бледное солнце. И водяной усмехнулся. А затем повернулся ко мне:

— Составьте список рыб, которые вам нужны, Николай Арсентьевич, — продолжил он. — И пришлите мне.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил я водяного. Тот только развел руками, словно извиняясь:

— Если это все — прошу меня простить. Мне еще надо составить протоколы задержания и допроса этого субъекта, — произнес он и кивнул в сторону браконьера. — А потом дальше ловить ему подобных. Забот полон рот. Кто ж знал, что эту работка окажется такой интересной.

— Не буду вас отвлекать, — ответил я.

Мы коротко кивнули друг другу. Я направился обратно к арке, чувствуя за спиной его спокойный, внимательный взгляд.

Морозов уже сидел за рулём. Я открыл дверь и тяжело опустился в кресло, чувствуя, как тёплый воздух из обогрева вновь возвращает уют дороги.

— Ну что? — спросил сидевший за рулем воевода. — Как водяной? Освоился?

— Вполне, — ответил я. — Сказал, что чувствует себя на новой работе как рыба в воде. И ему даже нравится.

Морозов рассмеялся:

— Раз так сказал, то значит и впрямь доволен., — произнес он.

— И даже обещал помочь с рыбхозяйствами, — добавил я. — Причем согласился на удивление быстро.

— Раз водяной спорить не стал, то значит, что вы ему понравились, — заключил воевода. — Обычно Илья вредный, а тут…

Морозов покачал головой и продолжил:

— Значит, день всё же не зря.

Я смотрел в окно на реку, которая тянулась вдоль улицы. Тяжёлая, полная, с редкими бликами солнца на воде. Ветер поднимал на ее поверхности рябь и казалось, будто она дышит.

— Не зря, — тихо сказал я. — Совсем не зря.

— Куда дальше, князь? — уточнил воевода, заводя двигатель. — Домой.

— Да, — ответил я и довольно откинулся на спинку сиденья. — Чует мое сердце, что скоро нужно будет водить по лесам Митрича комиссию.

Морозов кивнул и завёл двигатель. Машина плавно тронулась, фары скользнули по мокрой мостовой. В зеркале заднего вида медленно уплывал двор с серыми стенами и блестящей от дождя рекой. И где-то внутри было странное чувство: будто всё, наконец, становится на свои места. Но ненадолго, как затишье перед предстоящей грозой.

Глава 5 Разговоры

Машина катилась ровно. Я смотрел в окно, за которым проплывали тёмные ели, редкие поляны, серые облака, словно застрявшие между верхушками деревьев. Только странное ощущение не отпускало: будто что-то вот-вот должно было произойти, но не произошло. А еще, я с удивлением отметил, что вновь не увидел лисы. Ни на обочине, ни между кустов, ни на повороте, где она обычно появлялась, мелькнув рыжим отблеском и исчезнув за деревьями.

Конечно, это могло ничего не значить. Вдруг это и впрямь был обычный зверь, который вполне мог отправиться по своим лисиным делам. Но я понимал, что в Северске всё имело значение. И я уже знал, что случайности здесь редко оказывались случайными.

Я перевёл взгляд на воеводу. Он спокойно сидел и чуть прищурившись, смотрел на дорогу.

— А вы заметили, что пропала лиса? — уточнил я.

Морозов повернулся ко мне и нахмурившись, уточнил:

— Какая лиса?

Голос его прозвучал ровно, но с тем оттенком, в котором едва заметно слышалось тревожное: «Вот только этого нам не хватало».

Я не сразу ответил. Просто не мог подобрать слова. И сам не знал, что именно хотел услышать в ответ: подтверждение, что он тоже замечал её, или, наоборот, уверение, что всё это мне только показалось.

Машина между тем плавно миновала небольшой мост, и тёмная вода под ним блеснула коротким холодным светом. Я тяжело вздохнул, понимая, что теперь разговора всё равно не избежать.

— Ну… — я немного смутился, чувствуя, как неловко звучит то, что собирался сказать. Но, раз уж начал, останавливаться было поздно. — С самого первого дня я видел здесь лису. Каждый раз, когда мы уезжали, и когда возвращались. Всегда где-то рядом появлялась лиса, которая перебегала дорогу, останавливалась, глядя на нас, и скрывалась в лесу.

Я говорил спокойно, стараясь не придавать словам никакого скрытого смысла, хотя внутри всё же чувствовалось лёгкое волнение. Морозов слушал, не перебивая, лишь изредка поворачиваясь ко мне и кивая.

— А однажды, — продолжил я, чуть понизив голос, — я видел её… в человеческой форме.

Воевода слегка повёл бровью, но виду не подал. Будто речь шла о чём-то обыденном, вроде пробравшейся в сад соседской собаки.

— Лису? — уточнил он с привычным спокойствием, словно проверял, правильно ли расслышал.

— Да, — подтвердил я. — Она стояла в траве у ограды. Сначала была зверем. Я отвёл взгляд, буквально на секунду, и… — я запнулся, не зная, как закончить, — через мгновение на ее месте стояла девушка.

Владимир молчал. Руки его по-прежнему лежали на руле, но пальцы чуть сильнее сжали обод. Он выглядел всё так же спокойно, но по глазам я понял, что воевода насторожился.

— Лиса? — почему-то снова переспросил он, чуть растягивая слово.

Я кивнул, чувствуя, что с каждым разом звучит это всё нелепее.

— Лиса, — повторил я. — Рыжая, с пушистым хвостом. Только теперь я не уверен, что она была обычной.

Морозов хмыкнул, но не ответил. Машина ехала по дороге, а я никак не мог отделаться от ощущения, будто с каждым его вопросом мой рассказ становился не менее странным. Напротив, словно приобретал какую-то пугающую правдоподобность.

— И она обернулась… — начал было воевода после паузы.

— Да я о том и говорю, — нахмурился я, чувствуя, как тон воеводы начинает меня раздражать. — Обернулась в девушку. Самую настоящую, в сарафане.

Морозов кивнул, не выказывая ни удивления, ни сомнения. Ну, или стараясь не показывать.

— И как вы поняли, что это та самая лиса? — спокойно спросил он, выворачивая руль. Машина плавно свернула к воротам, колёса захрустели по гравию, и через мгновение мы уже въезжали во двор.

— Заметил хвост, — нехотя признался я, чувствуя, как щеки заливает жар. — Только не подумайте, что я заглядывал под сарафан незнакомой девушке, — поспешно добавил я, бросив на него косой взгляд. — Просто… он мелькнул. Из-под подола. Совсем немного, кончик. Рыжий, с белым мехом. Но я его узнал.

Воевода молчал, но я видел, как у него дрогнули губы. И непонятно было: то ли он сдерживал усмешку, то ли что-то прикидывал в уме.

— А ещё… — продолжил я, опустив голос, — глаза у неё были… такие, что не перепутаешь. Рыжие, как у зверя, но не хищные. Смотрела прямо, спокойно, будто знала меня. И от этого стало… странно. Не страшно, нет, а именно странно.

Морозов не ответил. Только выдохнул и тихо сказал больше себе, чем мне

— Значит, перевёртыш появился перед вами в виде девушки в сарафане…

В его голосе не было насмешки, но что-то в интонации всё же задело.

— Владимир Васильевич, вы меня удивляете, — внезапно вспыхнул я. — Зачем всё время меня переспрашиваете? Вы ведь слышите, что я сказал.

Воевода не сразу ответил, как будто давая мне время выговориться. Но мне больше нечего было сказать.

— Вы уж простите меня, княже, — произнёс он слишком вежливо, почти официально, и в этой подчеркнутой учтивости чувствовалась усталость.

Он заглушил двигатель, и тишина тут же обрушилась, густая, тягучая. Где-то за домом коротко взвизгнула коса, которую то ли точили, то ли косили высокую траву. Хотя это было странно, учитывая недавний дождь. Звук пронзительно резанул воздух и стих. В следующее мгновение в боковое стекло с тяжелым гулом ударился толстый, ленивый шмель. Он сердито прожужжал, словно высказал всё, что думает о людях, которые прячутся за чудными прозрачными преградами и мешают порядочным насекомым, и улетел по своим делам.

Морозов повернулся ко мне, насколько позволяла теснота водительского сиденья. Его взгляд стал внимательным, цепким. Он не говорил ни слова, просто смотрел. Будто не пытался уловить ложь, а проверял, не сошёл ли я с ума.

Я вдруг почувствовал, как лёгкий холод прошёл по спине. Вдруг понял, что впервые за всё время вижу воеводу по-настоящему серьёзным. Не раздражённым или ироничным, а именно сосредоточенным. Как человек, который понимает: если всё сказанное — правда, то дело совсем нешуточное.

— Были бы вы подростком, — медленно проговорил Морозов, всё ещё не сводя с меня взгляда, — я бы решил, что вы просто придумали себе эту встречу.

— И почему же? — спросил я, чувствуя, как раздражение борется с любопытством.

Воевода задумчиво почесал подбородок, словно подбирал слова, потом ответил спокойно, без насмешки:

— Дело в том, что перевёртыши не меняют облик в одно мгновение, как в сказках. Это не волшебный трюк, а долгий, мучительный и… довольно неприглядный процесс. Кости ломает, кожа тянется, тело выворачивает. Это боль, княже, настоящая, звериная.

Он замолчал, бросил короткий взгляд в окно, где на ветру качались травы, и добавил:

— Опытные перевёртыши никогда не делают этого при посторонних. В момент оборота они беззащитны, а беззащитность для хищника подобна смерти. Ни один из них не допустит, чтобы кто-то видел его в уязвимом состоянии. Особенно человек.

Я перевёл дух, глядя в сторону двора. Ветер шевелил листву, и где-то глухо хлопнула дверь, будто подтверждая его слова. Всё это звучало слишком убедительно. И всё же…

— Ну, может, у этой лисы всё иначе, — возразил я, не понимая, к чему он клонит.

Морозов усмехнулся, но без веселья. Уголки губ чуть дрогнули, и взгляд стал холоднее.

— В Северске, — сказал он негромко, — такие вот «иначе”редко бывают добрым знаком.

Воевода ненадолго замолчал, откинувшись на спинку кресла и глядя в лобовое стекло. А затем продолжил:

— Ко всему прочему, перевёртыши при обороте не обретают одежду. Как я уже говорил, это не волшебное превращение с дымом и фанфарами, как в сказках. Когда они переходят из человека в зверя, одежда рвётся, остаётся на земле клочьями или болтается на них, как тряпьё. А при обратном переходе, — он кивнул в мою сторону, — никакой сарафан на теле сам собой не появляется.

Я растерянно моргнул и пробормотал:

— Но… я ведь видел. Точно видел.

Морозов чуть вздохнул, словно объяснял очевидное, с ипокойно произнес.

— Даже если это была очень застенчивая лиса-перевёртыш, она бы перетекла из зверя в человека, будучи абсолютно обнажённой. Такой уж закон природы. Иначе не бывает.

Я на миг замер, чувствуя, как мысли путаются, а слова не слушаются. Всё, что я видел тем вечером, казалось теперь странным, будто нарочно подстроенным, но… ведь я не мог всё это выдумать.

— Тогда я не понимаю, — сказал я наконец и развёл руки в стороны, будто сдаваясь.

Воевода глухо хмыкнул, посмотрел на меня с усталым выражением, в котором смешались и сочувствие, и лёгкое раздражение.

— Вот и не пытайтесь пока понимать, княже. Здесь, знаете ли, бывает полезнее не лезть с логикой туда, где ей места нет.

— Как скажете, — выдохнул я.

— Но я не понимаю, — продолжил Морозов, чуть нахмурившись, — как вы вообще могли увидеть подобное существо. Потому как, насколько мне известно, лис-перевёртышей не бывает. По крайней мере, в наших местах точно.

— Вы уверены? — насторожился я, не то, чтобы сомневаясь в его знании дела. Скорее, цепляясь за надежду, что он скажет: «Ну, может, один случай был».

— Совершенно точно, — кивнул воевода, не оставив и тени сомнения. — Волки — да, бывают. Медведи тоже случались. Кошки встречаются. Но лиса… нет. Ни разу о таком не слышал в наших краях.

Я молчал, глядя, как лёгкий ветер колышет траву за окном машины. В памяти тут же всплыла та картинка: белая шерсть на кончике рыжего хвоста, настороженный взгляд.

— Не привиделось же мне, — растерянно пробормотал я, но воевода только пожал плечами. А мне вдруг вспомнился один важный момент и я поспешно выпалил:

— Дружинник, который проводил обход в тот вечер, уверял, что тоже замечал лису.

Морозов медленно повернул ко мне голову, прищурился.

— В виде девицы? — уточнил он с лёгкой усмешкой, но взгляд оставался серьёзным.

Я мотнул головой:

— Нет. Речь шла про обычную. Вроде.

Воевода постучал пальцами по рулю, будто отбивая невидимый ритм, и хмыкнул:

— Ну что ж… тогда всё куда интереснее, чем я думал. Обычные звери редко появляются в одном и том же месте без причины. Особенно если рядом живут десяток дружинников.

Я молчал, понимая, что стоило рассказать обо всем Морозову сразу.

— Она пыталась с вами заговорить? — спокойно, но с тем самым вниманием, от которого хотелось поёжиться, спросил Владимир.

— Нет, — ответил я после короткой паузы. — Молчала. Только смотрела.

Я на мгновение запнулся, прикусил язык. Не знал, стоит ли рассказывать дальше. Всё это звучало глупо. почти по-детски. И всё же Морозов ждал.

— Потом… — начал я, но осёкся.

Воевода чуть повернул голову, не отводя взгляда. В его голосе не было ни нажима, ни подозрения, только мягкость:

— Продолжайте, Николай Арсентьевич, — попросил он. — Даже если вам кажется, что это пустяки. В Северске, знаете ли, пустяков не бывает. Скажите, что произошло.

Я вздохнул, вперил взгляд на руки, которые зачем-то сжал в кулаки. И тихо произнес:

— Я поначалу решил, что это просто зверь. Ну, лиса как лиса. Сидела у скамейки, настороженная, но не пугливая. Я подумал, что, может быть, она голодная.

Морозов кивнул не перебивая.

— В кармане куртки, — продолжил я, — той, которую я снял с крючка у выхода их дома, нашёлся кусочек печенья. Остался с прошлого года, кажется, не иначе, до того он был сухой. Я положил его на скамейку рядом и сказал, что это, мол, угощение для неё.

— Так и сказали? — уточнил воевода.

— Да, — кивнул я. — Вслух. Просто… не знаю зачем. Наверное, чтобы не показалось, будто я кидаю.

Я усмехнулся, но без веселья.

— Глупость, конечно. Но она, кажется, поняла. Смотрела так внимательно, будто и правда ждала.

Морозов чуть заметно улыбнулся краешком губ, но глаза его оставались серьёзными.

— В Северске, — тихо произнёс он, — глупость и вежливость часто одно и то же, княже. Только первое опаснее второго.

— Это я уже понял.

— И что случилось с этим печеньем? — тихо уточнил Морозов, глядя прямо перед собой, будто боялся спугнуть мое воспоминание.

— Когда я обернулся на шаги дружинника, — начал я, стараясь говорить ровно, — гостья исчезла. Просто враз ее не стало. И печенье это тоже пропало. Я даже не успел понять, как всё произошло.

Слова прозвучали тише, чем я хотел. Я сам услышал, как в них дрогнула неуверенность. Но ведь всё было именно так. Никаких теней, никаких видений, а просто факт: она была, а потом нет.

Морозов молчал несколько секунд, затем тяжело выдохнул и потер пальцами лоб, словно пытаясь уложить услышанное по полочкам.

— То есть, угощение она приняла, — произнёс он глухо. — Вот как…

Я кивнул, хотя он, кажется, и не ждал подтверждения. В груди нарастало странная смесь смущения и тревоги.

— Но она там точно была, — добавил я. — Мне не померещилось. Я видел её ясно, и лису, и девушку…

Воевода поднял взгляд. В его глазах не было ни тени сомнения, а только усталое понимание.

— Верю, княже, — сказал он спокойно. — Верю, что так всё и было.

Он чуть откинулся на спинку сиденья, провёл рукой по подбородку и добавил уже тише, почти себе под нос:

— В Северске привидеться может многое, но то, что оставляет за собой пустую скамейку и исчезнувшее печенье… уж точно не из мира снов.

— Я что-то не так сделал? — спросил я, чувствуя себя неловко, будто гимназист, которого застали за чем-то недозволенным.

Морозов покосился на меня, прищурился, но в голосе его не было ни укора, ни насмешки. В нем слышалось лишь спокойствие, в котором всегда пряталась тень усталого знания.

— Вы поступили правильно, — сказал он. — Любой представитель высшего народа опасен по умолчанию. Но угостить его всегда хорошая идея.

Он задумчиво вздохнул будто вспоминая, сколько раз сам делал то же самое, а потом добавил:

— Это по сути, договор. Вы ему что-то даёте, и он вам тоже что-то должен дать. Вот только никогда заранее не знаешь, что именно получишь взамен.

Я нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное.

— Договор? Из-за куска печенья?

Воевода хмыкнул.

— Не в печенье дело, княже. Для высшего народа важнее не само подношение, а намерение. А теперь вот и думай: что она вам даст взамен, эта самая лиса. И кто она вообще такая. Как давно обитает рядом с княжеским домом. Для чего она тут. И… что нам с этим всем теперь делать.

Он говорил негромко, но каждое слово ложилось точно, как камень в воду. Словно уходило в глубину, оставляя за собой круги.

— Я был уверен, что она перевёртыш, — смущённо признался я, потупив взгляд.

Морозов чуть усмехнулся уголком губ, будто хотел сказать «вы не первый».

— В Северске, — заметил он тихо, — уверенность это самая обманчивая вещь на свете. Особенно когда дело касается тех, кто ходит между мирами.

— Между мирами? — нахмурился я.

— Всё в порядке, — криво усмехнулся воевода, словно пытался меня успокоить. — Вам не о чем переживать.

Он сделал короткую паузу, глянул на меня из-под бровей и добавил уже тише:

— Только если надумаете прогуляться, то зовите с собой пройтись Аргумента. Он у нас на редкость смышленый пес.

Я поднял взгляд и не сразу понял, шутит он или говорит вполне серьёзно. Морозов между тем хлопнул ладонью по рулю и заключил:

— И давайте-ка, княже, начинать тренироваться. Хотя бы пару раз в неделю.

Я моргнул, не сразу сообразив, как разговор о загадочной лисе вдруг свернул в сторону физической активности.

— Чтобы дать при встрече отпор нечисти? — уточнил я, открывая дверь машины.

— Чтобы сбежать при случае, — хмыкнул Морозов. — Думаю, так шансов выжить у вас будет больше.

Я фыркнул, стараясь не выдать, что его слова меня задели.

— Вы меня недооцениваете, Владимир Васильевич, — сказал я, выходя из салона.

— Я вас ценю, — возразил он, тоже выбираясь наружу. — Просто предпочитаю, чтобы князья, с которыми я работаю, не геройствовали раньше времени.

Он хлопнул дверцей, поднял воротник и направился к дому, не оглядываясь. А я стоял у машины, смотря ему вслед, и думал, что, пожалуй, впервые не понял: он сейчас шутил… или давал очень серьёзный совет.

Глава 6 Чудо рядом

Я вошёл в гостиную, остановился в дверях. Сквозь приоткрытые шторы в комнату пробивался солнечный свет, который ложился на стол золотистыми полосами. В камине догорали дрова, в воздухе висел тёплый запах чая и можжевелового дыма. У окна стояла Вера с блокнотом в руках. Но едва я переступил порог, девушка обернулась и с легкой улыбкой произнесла:

— Звонил мастер Костомаров. Просил передать, что предварительная комиссия уже сформирована. Они готовы выехать в любое время.

— Отлично. Спасибо, Вера Романовна.

Девушка кивнула и вернулась к записям. Я же поднялся по лестнице на второй этаж, достал из внутреннего кармана телефон и нашел в списке контактов номер Костомарова. Трубку взяли почти сразу, словно глава экологического ведомства ждал моего звонка:

— Комиссия уже сформирована, Николай Арсентьевич, — послышался из динамика бодрый голос. — Инспекторы готовы выезжать.

— Прекрасно, — ответил я. — Пусть комиссия прибудет прямо ко мне, в поместье. Отсюда уже отправимся во владения мастера Дубова. Так будет быстрее и безопаснее. И у меня получиться все проконтролировать лично. Не хотелось бы, чтобы что-то пошло не так.

— Как скажете, князь. Говорят, мастер-лесничий не очень жалует людей. Так что думаю, это разумно.

— Тогда жду вас, — сказал я и завершил вызов. Положил телефон на стол и подошел к шкафу. Быстро переоделся для прогулки по лесу. Взглянул на себя в зеркало, поправил ворот и вышел из комнаты.

Гостиная была пуста. Я, не спеша, подошёл к столику, опустился в кресло и налил в чашку настоявшегося отвара. Горячая жидкость согрела ладони, а мягкий запах мяты и зверобоя будто вычистил из головы шум мыслей.

Рядом с задумчивым видом прошелся Мурзик. Остановился рядом со мной и словно нехотя запрыгнул на подлокотник кресла. Безразлично посмотрел на чашку в моих руках и перевел взгляд на окно.

Снаружи шелестел в кронах ветер. Сквозь стекло виднелся мокрый, блестящий после дождя двор. Где-то вдалеке, послышался лай Аргумента, и всё это вместе создавало ощущение жизни, которая течёт своим размеренным чередом.

Я откинулся на спинку кресла и сделал глоток. Довольно прикрыл глаза, чувствуя, как по телу медленно разливается тепло. Взглянул в огонь, думая о том, как подать идею про создание рыбных ферм Осипову. Потому что для того, чтобы фермы работали на княжество, финансирование должен был утвердить Совет. А средства выделить бюджет. Можно было, конечно, провернуть все через фонд, который получал бы прибыль через пожертвования, но…

Я забылся и не заметил, как бельчонок осторожно перебрался на мое колено и вытянулся в сторону напитка, который мерно остывал.

— Даже и не думай, — произнес я немного охрипшим голосом и прикрыл ладонью чашку.

Мурзик уставился на меня умоляющим взглядом и даже лапки сложил в молитвенном жесте. Весь его вид говорил о том, что малыш ужасно страдает и нуждается в капельке чая.

— Тебе это вредно, — назидательно заявил я и наклонился, чтобы вщять со стола разрешенное лакомство для питомца.

Но он фыркнул и сам забрался на стол. Взял с блюда печеный румяный пирожок и направился прочь, волоча сдобу под пузиком. Я был настолько впечатлен его поступком, что не решился препятствовать воровству еды.

От наблюдения меня отвлекли чьи-то тихие шаги, и я повернулся. Из коридора вышла Вера, с неизменным блокнотом в руках.

— Сообщите, пожалуйста, Осипову, что я хочу созвать Совет, — попросил я. — Чтобы обсудить вопросы по развитию княжества и пополнению бюджета Северска.

Секретарь кивнула, сделала пометку в блокноте и вышла, оставив за собой лёгкий запах трав и цветов. Я снова остался в гостиной один. Взглянул на огонь, сделал глоток отвара и довольно улыбнулся. Если получится убедить Совет проголосовать за создание рыбных ферм…

— К вам прибыли гости, Николай Арсентьевич, — послышался за спиной голос воеводы. — Во главе с мастером Костомаровым.

— Быстро, — оценил я, поставил чашку на стол и поднялся:

— Они… — начал было Морозов.

— Хотят прогуляться по владениям Митрича, — обернувшись, произнес я. — А я их провожу.

Владимир покачал головой, но промолчал. Я же поправил воротник куртки и пошел к выходу. Открыл дверь и вышел на крыльцо, вдохнув свежий, влажный воздух.

Во дворе уже была припаркована черная машина с номерами государевой службы Империи. Рядом с авто стоял Костомаров в компании высокого, худощавого мужчины, с прямой спиной и лицом, будто высеченным из камня. Куртка на нем сидела безупречно, а воротник был застёгнут до последней пуговицы. Светлые волосы коротко острижены, чуть тронуты сединой у висков. Третий же член комиссии, молодая женщина, лет тридцати, напротив, казалась воплощением живого любопытства. С глазами цвета янтарного мёда и внимательным, умным лицом, на котором не было ни чиновничьей холодности, ни страха. Лишь живое восхищение и научный азарт. И я с удивлением отметил, что на инспекторах не было привычных серых сюртуков государевых слуг. Они были одеты так, как одеваются люди, привыкшие работать в поле. На всех троих были темно-зеленые брезентовые куртки с множеством карманов, и плотные брюки болотного цвета, которые были заправлены в высокие ботинки. Через плечо у каждого инспектора была переброшена полевая сумка, похожая те, которые носят курьеры почтовой службы. А на шее девушки висел фотоаппарат.

Боковым зрением я заметил Аргумента, который сидел рядом с углом особняка и, склонив голову, с интересом наблюдал за гостями. А неподалеку ото пса, за деревьями стояло несколько дружинников, которые оживленно что-то обсуждали, время от времени бросая косые взгляды на гостей.

— Добро пожаловать, господа, — произнёс я, спускаясь с крыльца. — Может быть, сперва пройдем в дом и отобедаем?

Костомаров улыбаясь покачал головой.

— Благодарим, князь, — произнес он, доставая из сумки термос. — Но время дорого. Мы должны все выяснить и доложить о результатах столичным коллегам. Это важно. От нас ждут предварительное подтверждение.

— Как угодно, — ответил я. — Следуйте за мной.

Я направился по мощеной дорожке, обходя особняк. И едва поравнялся с углом здания, Аргумент поднялся на лапы. Комиссия шла в нескольких шагах от меня, оживленно переговариваясь. Я старался не вслушиваться в их разговор, но обрывки фраз всё равно долетали до слуха.

— Судя по той информации, что мне удалось найти, зверь, должно быть, крупный, — взволнованно шепнула женщина, — и с густым серебристым мехом… если это правда, то мы столкнулись с феноменом миграции!

— Феномен миграции? — скептически хмыкнул высокий мужчина. — Скорее, просто байки. Олени не переходят через водораздел. Это обычное совпадение.

— Возможно, — согласилась с ним девушка. — Но и байки иногда оказываются правдой. Вот, помнится, в Петропавловской губернии…

Мы вышли за ограду поместья, и перед нами открылась тропа, уходящая в лес. Прошли к опушке и пересекли границу, шагнув под высокие кроны. В воздухе стоял запах свежей хвои и мокрых листьев, и чего-то еще. Тропа уходила вглубь. Солнце пробивалось сквозь кроны тонкими лучами, от которых трава казалась серебристой.

Тропа расширилась, и из-за ближайших елей донёсся хруст ветки. Тихий, но отчётливый. Между стволами показалась знакомая фигура. Митрич вышел из леса, как будто вырос из тени. В неизменной соломенной шляпе и с трубкой в руке:

— Здравы будьте, господа, — произнёс он, слегка кивая.

Костомаров улыбаясь шагнул вперёд:

— Добрый день, мастер Дубов, — начал я. — Мы прибыли по очень важному поручению княжества. Проверить тот слух, что у вас на территории появился северный олень.

Митрич несколько секунд молча стоял, рассматривая комиссию. И мне показалось, что его глаза, серые и внимательные, сразу отметили каждого. А затем леший прищурился, затянулся дымом и спокойно произнес, выпуская изо рта сизые кольца:

— Видели такого. Лесники его сторожат, чтоб никто не спугнул, и всякие хулиганы до него не добрались.

Слова лешего вызвали лёгкое волнение в комиссии. Женщина сделала шаг, глядя на Митрича так, словно перед ней стоял живой источник древнего знания. Инспектор, напротив, скрестил руки на груди, всем своим видом выражая недоверие.

Я едва заметно улыбнулся.

— Вы сможете показать, где заметили зверя в последний раз?

— Отчего же не показать, — ответил леший. — Идите за мной. Только тише ступайте, шуметь не вздумайте. Он очень пуглив.

Митрич свернул с дороги и скрылся за деревьями. Мы поспешили за ним. Тропа вилась между соснами, где-то над нами зашуршала когтями по стволу белка, торопясь спрятаться от любопытных людских глаз. Воздух стал свежее, прохладнее. Подошвы ботинок утопали в покрывале изо мха. Тропа сужалась, корни переплетались под ногами, и приходилось смотреть, куда ступаешь. Митрич шёл впереди уверенно, не глядя под ноги. Комиссия шла следом, стараясь не отставать.

Лес вокруг постепенно редел. Стволы становились тоньше, меж ветвей всё чаще пробивались лучи солнца. Воздух становился свежее. И вдруг сквозь шорох листвы донёсся мягкий, журчащий звук. Сначала едва уловимый, но с каждым шагом он был всё отчётливее.

— Ручей, — не оборачиваясь, негромко сказал Митрич.

Мы прошли ещё несколько шагов, и тропа вывела на небольшую низину. Земля под ногами стала влажной. Меж двух холмов серебристой лентой тек чистый, прозрачный ручей с каменным дном. От глади воды отражалось солнце.

— Тише, — сказал Митрич, подняв ладонь. — Мы пришли.

Аргумент остановился рядом, насторожив уши. Его морда была обращена вперёд

— Вон он, — тихо сказал леший, указывая на противоположную сторону ручья. — Глядите.

На другом берегу, в полосе утреннего света неподвижно стоял олень. Сначала его можно было принять за мираж. Но постепенно очертания стали явственнее: высокий силуэт, тонкая шея, сильные плечи. Шерсть отливала серебром, будто каждый волос был тончайшей нитью инея, уцелевшей после зимы. Словно зверь сам излучал внутренний свет.

Олень стоял неподвижно, опустив морду к воде, дрожавшей от его дыхания, и каждая рябь, расходясь по гладкой поверхности.

Члены комиссии пораженно застыли. Женщина приложила руку к губам, едва сдерживая восторг. Её глаза блестели, как у ребёнка, который впервые увидел чудо. Затем схватила фотоаппарат, и я заметил, как дрожат ее руки. Она сделала несколько снимков, чтобы приобщить их к отчету. Даже мужчина, который относился к слухам про оленя весьма скептически, стоял, не шевелясь, и смотрел на зверя во все глаза, не решаясь моргнуть. Только его губы беззвучно что-то шептали.

Костомаров сделал шаг вперёд, но Митрич положил ему ладонь на плечо:

— Осторожнее, мастер, — предостерег он. — А то спугнете.

Глава экологического ведомства только кивнул, не сводя взгляда с застывшего на берегу ручья зверя.

— Невероятно… — прошептал он. — Настоящий северный серебристый олень. Здесь, в наших краях!

— Это же… невозможно, — пробормотал мужчина, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Девушка быстро достала из сумки планшет, торопливо что-то записывая. И в этот момент олень поднял голову и пристально, не двигаясь, взглянул на нас. А затем шагнул в сторону леса, растворяясь за деревьями. На поляне воцарилась тишина. Даже ветер замер. Только ручей тихо звенел, словно напоминая, что всё происходящее не сон. Я взглянул на Митрича. Тот набивал трубку, делая это с таким спокойствием, будто видел подобное каждое утро.

— Что мастера, — негромко произнёс он, и его голос прозвучал спокойно, почти буднично, — убедились?

Костомаров глубоко выдохнул и обернулся ко мне. На лице его отразилась какая-то детская радость, смешанная с благоговением.

— Это… это бесценно, — сказал он негромко. — Я не верил, Николай Арсентьевич. Но теперь… теперь никаких сомнений нет.

Женщина-инспектор с трудом скрывала волнение, торопливо продолжая составлять протокол:

— Он ведь даже не испугался нас… — дрожащим голосом добавила она. — Просто смотрел. Как будто понимал.

— Понимал, — тихо подтвердил Митрич, выдыхая сизый дым. — Они всё всегда понимают. И этот красавец людьми не пуганый.

Высокий мужчина, наконец, пришёл в себя. Он выпрямился, кашлянул, стараясь вернуть голосу холодную чиновничью невозмутимость:

— Комиссия зафиксирует факт. Осталось оформить отчёт и направить в столицу. И тогда сюда направят уже столичного контролера, чтобы он убедился в наших словах. Он должен будет зафиксировать…

Костомаров кивнул, но я уловил в его взгляде то, что не имело отношения к бюрократии. В этот момент он был не чиновником. Передо мной стоял человек, который впервые за долгие годы увидел настоящее чудо.

— Мастер Костомаров, — тихо произнёс я, когда члены комиссии немного отступили, оживленно обсуждая увиденное событие. — Если вы теперь уверены, значит, можно будет создать на территории княжества заповедник?

Он повернулся ко мне, задумчиво потёр подбородок. Затем медленно кивнул

— С таким подтверждением — без всяких сомнений. Сегодня же отправлю отчёт в столицу. И думаю, что Столичная Императорская Академия подпишет постановление без промедления. Северский заповедник… — он сделал паузу, словно пробуя название на вкус. — Звучит гордо.

Я оглянулся к разговаривающим членам комиссии, на лицах которых застыла смесь восторга, растерянности и неуверенности, словно каждый из них только что увидел не просто редкого зверя, а саму душу этого края. А затем произнес, обращаясь к главе экологического ведомства.

— Тогда благодарю вас за помощь

— Благодарить нужно вас, мастер-князь, — ответил собеседник. — Без вашего участия, думаю, все это просто списали бы на слухи. А потом, в лес наведались бы браконьеры. Которые выследили бы оленя и…

Он не договорил, но мне показалось, что в голосе Костомарова прозвучал ужас. Словно браконьеры уже выследили увиденного нами зверя. Боковым зрением я заметил, как стоявший чуть поодаль Митрич скривился при упоминании браконьеров. Видимо, у лешего было другое мнение по поводу тех, кто пришел бы в этот лес без спроса.

Мы ещё немного постояли у ручья. Над поляной кружились полупрозрачные бабочки, отражаясь в поверхности воды. На лицах членов комиссии всё ещё читалось волнение, которое до сих пор не прошло. Девушка перепрыгнула через водную преграду и восторженно уже фотографировала землю. Чтобы, наверное, приобщить к отчету отпечатки копыт.

— Что же, — подвел итог Костомаров, когда девушка с фотоаппаратом вернулась на нашу сторону ручья. — Думаю, на сегодня этого достаточно. Мы подготовим отчёт и завтра передадим вам копию, Николай Арсентьевич. А второй экземпляр отправим в столицу.

— Хорошо, — ответил я. — Мастер Дубов, не проводите нас к границе вашей вотчины?

— Охотно, — быстро согласился леший. Он вытряс пепел из трубки и неспешно убрал ее в карман. А затем развернулся и направился прочь от ручья.

Мы последовали за ним. Лес, как будто довольный исходом, принял нас мягко. Ветви шевелились над головой, а шаги по мху звучали тише, чем прежде. Аргумент шёл рядом, время от времени посматривая на меня.

На выходе с полянки я сбавил шаг и оглянулся. Ручей блестел в просвете между деревьями, и на миг мне показалось, что на том берегу, в глубине леса всё ещё мерцает серебристая тень.

Может быть, это был просто, играющие на воде блики света. А может, взгляд какого-то неведомого лесного хранителя, который убедился, что мы не зря пришли. Но я вдруг четко понял, что с этого момента Северск изменится. И пусть не сразу, но в правильную сторону. И дышать стало легче.

Глава 7 Внеочередное заседание

Митрич вел нас каким-то новым путем, по узкой тропе, едва заметной в высокой траве. Где-то в кронах пролетала птица, а ветви ели лениво шевелились, провожая нас взглядами белок. Леший шагал впереди с той лёгкой неторопливостью, какая бывает у старых людей, уверенных, что спешка только мешает. Аргумент спокойно шел рядом со мной, иногда подставляя голову под руку и прося погладить. Я машинально потрепал его между ушами. Пес тихо довольно фыркннул, мотнул мордой и снова пошёл рядом, ступая бесшумно, как тень.

Я обернулся. Комиссия шла чуть позади. Девушка-инспектор о чём-то тихо спорила с Костомаровым. Мужчина-скептик шёл немного поодаль, задумчивый, почти угрюмый. Но на его лице больше не было той сухой уверенности, что я видел до похода в лес. Он будто сам пытался осознать, что всё это вовсе не плод рассказов или миф, а реальность. Мы шли ещё немного, пока тропа не вывела нас на знакомую опушку. Солнце уже клонилось к закату, небо становилось медовым, и сквозь редкие ветви пробивались последние отблески света. Трава переливалась мягким золотом. Где-то неподалёку хрипло каркали вороны.

Митрич остановился. Его длинная тень легла на высокую траву:

— Дальше вы сами, — сказал он спокойно, поворачиваясь к нам.

Костомаров шагнул вперёд, склонил голову, и в этом движении не было ни капли показной вежливости. Только искреннее почтение.

— От лица всего ведомства выражаем вам благодарность, мастер Дубов. И, думаю, не только ведомства.

Мужчина, который относился к историям про оленя с откровенным скепсисом, вдруг шагнул вперед.

— Признаться, я считал всё это сказками. Простите, мастер Дубов.

Я уловил лёгкий смешок женщины и невольную улыбку самого Костомарова. Леший усмехнулся, не спеша вынул из кармана трубку:

— Да чего уж там, — спокойно ответил он. — Сомнение вовсе не грех. Грех это глаза закрывать, когда истина где-то рядом.

Старик кивнул мне, задержав взгляд чуть дольше, чем нужно, будто что-то хотел сказать, но в последний момент передумал. Потом просто повернулся и шагнул обратно в чащу. Через секунду от него остался только колыхнувшийся куст папоротника и тихий хруст веток. Лес молчал. Лишь ветер прошелестел по верхушкам елей. Воздух был тёплый, но в нём уже чувствовалась вечерняя свежесть. Где-то вдали перекликались перепела, и над опушкой летали мелкие мошки, сверкавшие на солнце, будто крошечные искры.

- Говорили, что он очень конфликтный человек, - негромко поделилась своими мыслями девушка – А оказалось, что Дубин отличный добрый дедушка.

- Не думаю, что ему бы понравилась такая оценка, - возразил Костомаров и добавил, чуть понизив голос, - Мой предшественник работал с ним и отзывался о лесничем с опаской.

- Скорее всего в молодости мастер Дубов был другим, как это часто бывает, - пожала плечами девушка. – Его характер мог измениться.

- По словам моего наставника, Дубов всегда был стариком, - пробормотал Костомаров, затем выпрямился, глубоко вдохнул и произнёс с тихим благоговением,— Спасибо вам, Николай Арсентьевич. Сегодня вы показали нам настоящее чудо.

Я только улыбнулся:

– Скорее, это заслуга мастера Дубова, - просто ответил я. - Идемте.

– Да, конечно, - кивнул Костомаров.

Мы двинулись к дороге. Двор поместья уже был залит тёплым вечерним светом, на ступенях играли блики от окон, а из трубы над крышей тянулся лёгкий дымок. Скорее всего, Никифор, как всегда, чувствовал наше возвращение заранее.

— Может, всё же зайдёте на чай? — предложил я, когда мы подошли к воротам. — После такого тяжелого дня не повредит немного отдохнуть перед обратной дорогой.

— Благодарим, князь, с легкой улыбкой покачал головой Костомаров. - Но нам еще нужно как можно быстрее составить отчет, приложить к нему фотофиксацию, и отправить в Столичную Императорскую Академию.

— Как угодно, — ответил я. — Тогда счастливого пути.

– Спасибо, - поклонился глава экологического ведомства. - До встречи, мастер-князь.

Мы пожали руки. Женщина улыбнулась, мужчина коротко кивнул, будто в знак извинения за прежнее недоверие. Гости сели в авто, послышался шум мотора, вспыхнули фары. Колёса мягко зашуршали по гравию, оставив после себя в воздухе тонкий шлейф пыли.

Я стоял, глядя, как автомобиль медленно едет к воротам и скрывается за липовой аллеей. И на душе появилось редкое ощущение завершенности.

Позади хлопнула дверь. И по тяжелым уверенным шагам за спиной я сразу узнал Морозова.

— Митрич показал им оленя, - не оборачиваясь произнес я подходившему ко мне воеводе. - Они были очень впечатлены.

— Я не сомневался.

Он поравнялся со мной, немного помолчал, а затем добавил:

– Наверное, они едва не прыгали от счастья?

Воевода повернулся ко мне, ожидая ответа, и я усмехнулся:

— Вы даже представить себе не можете, насколько вы близки к истине.

— Ну и славно, — довольно подытожил Морозов. — Тогда идемте на поздний обед. Ну или ранний ужин. Тут как посмотреть. Без вас Никифор не накрывал на стол.

- Мне казалось, что я ему не особенно нравлюсь, - удивился я.

- Наверняка не нравитесь, - согласился со мной воевода. – Ему мало кто нравится. Мурзик вот, к примеру, у него в фаворе. Веру Романовну он уважает. Я сам видел, как он нес в ее комнату стопку розовых полотенец. А я даже не догадывался, что у него такие есть.

- Розовые? – усмехнулся я. – Уверены, что он не в мою комнату их отнес?

- Навряд ли, - отмахнулся Морозов. – Уж больно хорошими они мне показались. Такие пушистые только даме подойдут…

Воевода замер, покосился на меня и криво усмехнулся:

- Но, может, и впрямь вам подсунул. Вы проверьте. Никифор может так пошутить. Но вы уж на него не серчайте. Старику надо как-то развлекаться. В свое время он и со старым князем так шутил. Тот вспоминал, что в самом начале его правления домовой ужасно себя вел – постоянно открывал окно в его покоях, подсыпал в кровать пшено…

- Он мне семечки на подоконник стал сыпать, чтобы птиц привлечь, - тихо сообщил я.

- Но крыс в комнату не пускал, - резонно заметил Владимир Васильевич. – А значит, смягчился характером. Вашего предшественника он не так жалел.

- А я думал, что они дружили.

- Это уже потом, когда Никифор понял, что князь - хороший человек, - ухмыльнулся воевода. – Нет, конечно, он не называл его хорошим. И вряд ли хоть когда-то скажет подобное человеку. Но заботился, кормил вовремя, чай подавал без напоминаний. Даже носки вязал, в которых князь потом по дому ходил.

- Я бы тоже был не прочь, - хмыкнул я. – Тут полы по утрам очень стылые.

- До носков вам надо еще дорасти, - покачал головой Морозов. – Рано еще вам на них рассчитывать.

Я повернулся. Солнце уже почти поравнялось с верхушками леса. Морозов стоял рядом, глядя на меня. И я кивнул. Произнес, меняя тему:

– Идемте на ужин

Мы поднялись по ступеням крыльца. Воевода открыл дверь, и мы вошли в гостиную, где нас встретила Вера:

— Николай Арсентьевич, Осипов согласен на внеочередное собрание Совета, - начала она. - Готов устроить собрание уже сегодня.

Скорее всего, мастер-старший советник решил, что я собираюсь обсуждать инвестиции столичных мануфактур. Я представил вытянутое от разочарования лицо Осипова, когда тот узнает про истинную причину досрочного сбора, и не сдержался от довольной улыбки:

— Прекрасно. Назначьте встречу через три часа. Мы как раз успеем отобедать. Ну, или отужинать, тут как посмотреть.

- Не поздновато будет? – уточнил Морозов.

- В самый раз, - отмахнулся я. – Испортим главе Совета настроение перед сном.

Вера улыбнулась, оценив шутку, и вышла из гостиной. Я же направился в столовую, где на столе уже дымился густой суп, рядом стояли миски с картофелем, ломтями жареного мяса на кости, и нарезанным хлебом. В воздухе витал аромат можжевельника и печёного теста. На подоконнике дремал Мурзик. И мне показалось, что зверь даже не обратил на меня никакого внимания.

Я прошел к столу, сел на свободное место, отрезал кусочек мяса, поддел его на вилку и отправил в рот. Довольно зажмурился: оно было мягкое, ароматное, с лёгким вкусом дыма и можжевельника. И впервые за день почувствовал настоящий покой.

– Как вам, князь? - послышался голос воеводы.

– Как всегда бесподобно, - ответил я.

— Это всё Никифор. Говорит, готовил по особому случаю.

В столовую вошла Вера. Секретарь кивнула мне, давая понять, что встреча с Осиповым на сегодня назначена, и села за стол.

Мы ели в молчании, под потрескивание дров. Когда суп и мясо подошли к концу, в гостиную вошел Никифор. Домовой ловко убрал со стола тарелки, и поставил перед нами заварочный чайник и блюдо со свежеиспеченным пирогом.

— Попробуйте, князь, — сообщил домовой, разливая чай по чашкам. — Пирог сегодня с брусникой. Аромат, небось, чувствуете?

От выпечки в самом деле исходил густой, терпко-сладкий запах с лёгкой кислинкой и еле уловимым оттенком хвои.

– Сам поди ягодки собирал? - откинувшись на спинку кресла, уточнил Морозов.

Никифор посмотрел на воеводу, и в его взгляде читалось явное осуждение:

– А может и я, - сварливо отозвался он после паузы. - Что от этого он хуже стал бы?

Домовой ловко снял фартук, что-то пробормотал себе под нос и исчез в коридоре. Я взял вилку, отломил кусочек и попробовал. Пирог оказался тёплым, нежным, с сочной, чуть терпкой начинкой, а сладость теста только подчёркивала вкус ягод. Вера с лёгкой улыбкой положила себе ломоть:

— Вкус детства, — сказала она негромко после пробы и пояснила. — Моя мама пекла такие. Только сверху посыпала сахарной пудрой.

Я уже приготовился к тому, что воевода съязвит, но, к моему удивлению, Морозов кивнул. А потом сказал:

- Моя супруга когда-то тоже пекла пироги. Мне казалось, что с этим справится кухарка. А потом понял, что у нее они получались куда лучше, чем у самого талантливого повара.

Мне удалось сохранить спокойное лицо, хотя я был знатно удивлен, узнав, что у воеводы была супруга. Вера обменялась со мной коротким взглядом, который дал понять, что она тоже не знала об этой страницы биографии Морозова. Однако продолжать тему он не стал. И никто не посмел спросить его о жене или пирогах, которые она готовила.

За окном начинали сгущаться сумерки. Я сделал глоток ароматного отвара с лёгким дымным привкусом. Кажется, Никифор добавил туда сушёные листья брусники. В какой-то момент я заметил, как Мурзик осторожно встал на подоконнике, ловко спустился на пол и через несколько мгновений оказался у моих ног. Встал на задние лапки, прося угощения. Я отломил кусочек пирога и дал бельчонку, который шустро схватил его и вернулся на подоконник, где принялся осторожно поедать лакомство.

Морозов взглянул висевшие на стене часы, встал из-за стола и тихо сказал:

— Скоро надо будет выезжать. Я подгоню машину.

Я кивнул, и воевода направился к выходу. Я же допил отвар и, на мгновение задержавшись в кресле, взглянул в окно, на сад.

Когда я вышел на крыльцо, солнце уже почти село. У ворот ровно горел фонарь, освещая двор тёплым золотистым светом. Где-то вдалеке ухнул филин.

Авто уже было подогнано к крыльцу. И едва я вышел, Морозов открыл дверцу, приглашая меня сесть. Металлический корпус блеснул в отблеске лампы.

Я спустился по ступеням крыльца, занял своё место и откинулся на спинку сиденья. Воевода закрыл дверь, обошел авто и сел за руль. Завел двигатель, и машина мягко тронулась.

Дорога к городу петляла между тёмных полей. Фары выхватывали из сумерек отдельные деревья, редкие столбы, мокрые от росы камни. Небо было низкое, тяжёлое, затянутое облаками.

Вскоре показались огни Северска, который уже погрузился в мягкий полумрак. Прохожие спешили к домам, на углах пекари закрывали лавки, гремели ставни, гудел трамвай. Город жил своим медленным, уверенным ритмом. В окнах домов отражались уличные фонари, а по мостовой лениво двигались редкие автомобили. Город выглядел строгим, хотя и немного усталым.

Мы проехали мимо собора и свернули к центру, где на площади, возвышалось здание Совета. Из-под крыши капала вода, и этот тихий, размеренный звук словно подчеркивал торжественность момента.

Морозов заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Ну что, князь, прибыли, - пробормотал он и уточнил. - Готовы?

– Вполне, - с улыбкой ответил я.

Воевода коротко кивнул, и я вышел из машины. Поднялся по ступеням и остановился у массивных дверей, из-за которых доносились глухие, неразборчивые голоса. А затем глубоко вздохнул и потянул на себя дубовую створку. Шагнул в холл. Посмотрел на часы: до встречи оставалось еще десять минут. Но судя по пустому помещении, все уже были в сборе и ждали меня в зале. И едва дверь за мной захлопнулась, как мне навстречу вышел мастер-распорядитель, сухощавый мужчина в сером сюртуке.

— Совет в сборе, Николай Арсентьевич, - склонив голову, начал он. - Вас уже ждут.

— Тогда не будем воровать их время, — сказал я.

Мастер-распорядитель кивнул, развернулся и направился к залу заседаний. Я последовал за ним. Провожатый остановился у створок и толкнул их, приглашая меня войти. Двери распахнулись с лёгким скрипом, я кивнул сопровождающему меня старику и шагнул внутрь. Тяжёлые двери закрылись за мной с мягким гулом.

Под высоким потолком растекался свет люстр. Члены Совета сидели за длинным столом, и едва я вошел, все взоры обратились ко мне. И я заметил настороженные взгляды купцов и мастеровых. Видимо, Осипов уже посвятил всех в вопросы, которые я хотел обсудить.

Я прошёл к своему месту, не торопясь, и, садясь, тихо произнёс:

— Добрый вечер, мастера, благодарю за то, что нашли время собраться. Сегодня поговорим о будущем Северска. А именно, о пополнении бюджета княжества.

Осипов довольно прищурился:

— Рассмотрение проектов столичных мануфактурщиков, мастер-князь?

Я улыбнулся:

– Нет, это может подождать.

— Но о каких пополнениях тогда вы хотели поговорить? - удивленно поднял бровь Осипов. - Неужто о повышении налогов на промыслы, артельную деятельность и торговлю?

Эта фраза мгновенно вызвала шум. Мастеровые и купцы недовольно, тревожно зашептались, косясь на меня в ожидании ответа. Я поднял руку, призывая к тишине:

— Повышение налогов - это не выход. Я предлагаю иной путь. Открыть в княжестве несколько рыбных ферм, подконтрольных княжеской казне. Они смогут обеспечить рабочие места и пусть небольшой, но постоянный доход. Управлять ими будет назначенный Советом мастер-управляющий.

Осипов скривился:

— Постройка и обустройство рыбных ферм возложит на нас большие расходы. Где вы возьмёте средства, мастер-князь?

Он взглянул на меня, ожидая ответа.

— Это дельное предложение, - произнес за меня кто-то из купцов. - Рыба нынче в цене. А если откроется порт и получится наладить логистику.

Остальные купцы довольно зашумели, поддерживая его слова.

— А строительство обеспечит работу артелям, — добавил я, и мастеровые переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то задумался. И я понял, что мои слова упали в плодородную почву.

Осипов окинул взглядом зал, а затем повернулся ко мне.

– Мы можем проголосовать, - начал я, заметив в его взгляде немой вопрос.

– Половина членов Совета прямо заинтересованы в этих фермах, - процедил мастер-советник. - И вы прекрасно это знаете.

Я только пожал плечами и ответил:

– Половине Совета нельзя объявить отвод. Это слишком большое количество для того, чтобы решение было законным. А в промысле, думаю, заинтересовано все княжество. Это дополнительные рабочие места и прямые доходы прямо в казну. Пусть небольшие, но доходы, которые не заставляют нас ни от кого зависеть.

Некоторое время Осипов молчал, глядя на меня и словно что-то решая. А затем тихо произнес:

— Совет возьмёт паузу, чтобы обдумать ваше предложение.

Я кивнул, чувствуя, как внутри рождается тихое удовлетворение.

— Конечно.

Я поднял взгляд на окна, где за стеклами, над Северском уже зажигались первые звёзды. И я подумал, что, пожалуй, этот день стоил того, чтобы прожить его от начала до конца. А затем обвел собравшихся за столом и устало произнес:

– А теперь давайте обсудим другие вопросы. Если они у вас, конечно, имеются.

Глава 8 Разговоры по душам

— Вы абсолютно правильно сделали, что подняли тему бюджета, Николай Арсентьевич, — медовым голосом начал Осипов, открывая лежащую перед ним папку.

За время нашей беседы он держал на ней ладонь, словно подпитываясь от нее силой. Вероятно, документы в ней были для него важны.

— Раз уж речь зашла о расходах из казны, давайте обсудим некоторые пункты, — продолжил глава Совета. — Например, выделение средств на ремонт старого здания жандармерии, который откладывается уже несколько лет.

Осипов поднял на меня взгляд, ожидая ответа. И я почувствовал, как все, кто собрался в зале, ждут, что я скажу.

— Вопрос действительно важный, — согласился я. — Мне довелось заезжать к мастеру Зубову, и здание действительно требует ремонта.

Осипов довольно улыбнулся.

— Но насколько я знаю, жандармерия сейчас ведет дела о расхищении императорских средств, — продолжил я. — За которые обвиняемым грозит конфискация. Так что, скорее всего, жандармерия в ближайшем времени пополнит казну.

Улыбка на лице Осипова поблекла:

— В Империи работают принципы гуманизма, Николай Арсентьевич, — сухо ответил он. — И признать виновным человека может только суд.

Я кивнул и снисходительно пояснил:

— Возможно, вы не знаете о моем образовании. Оно у меня юридическое. И потому я прекрасно понимаю, как это работает. И в курсе, что окончательное решение будет принимать суд. Но если бы жандармам не удалось найти неопровержимые доказательства, Параскева уже была выпущена из острога. К тому же она была бы восстановлена в должности, не так ли? А если мастер Зубов уже передал дело в суд, значит, жандармам удалось что-то найти?

Углы губ Осипова опустились:

— Вы правы, мастер Медведев, — согласился он и перевел взгляд на бумаги, лежащие перед ним. — Тогда давайте перейдем к другим, не менее важным вопросам. Например, ремонту здания рыбнадзора…

После обсуждения ремонта здания рыбнадзора, Осипов перешел к обновлению дорожного полотна. Каждый из таких вопросов вызывал бурные обсуждения. Я же сидел, откинувшись на спинку кресла, и внимательно наблюдал за тем, что творилось за столом. Время от времени боковым зрением я замечал, что Осипов то и дело косится на меня. Словно пытаясь понять мою реакцию на статьи многочисленных и важных расходов из казны. Но я был спокоен. И очень надеялся, что Осипова это раздражало.

Пока мы заседали, вечер незаметно перешёл в ночь. Люстры под потолком мерцали теплым светом, а тени от кресел, казалось, вытягивались, словно даже они устали слушать бесконечные речи.

— В княжестве давно не было таких расходов, — наконец заявил глава Совета и с раздражением захлопнул папку. — Так мы рискуем пойти по миру. Все траты у нас принято обсуждать…

— Именно этим мы и занимаемся, — негромко ответил я. — Обсуждаем. И я готов к диалогу.

Осипов замолчал, глядя на меня. Я же произнес:

— Если это все, благодарю всех за участие, мастера. На сегодня, думаю, достаточно. Хотел бы выразить отдельную благодарность мастеру-советнику за то, что он смог созвать Совет так экстренно.

Сидевшие за столом устало переглянулись, но никто не возразил. Я заметил, как несколько дворян облегченно выдохнули, радуясь, что все закончилось. Осипов же не двинулся с места, лишь провёл ручкой в лежавшем перед ним блокноте, и, не поднимая глаз, произнес:

— Благодарим, князь. Заседание было весьма… продуктивным.

Я кивнул, встал из-за стола и направился к выходу. Шаги гулко отдавались по мраморному полу. Под потолком мерцала старая люстра, сквозь витражи в окна пробивался тусклый свет фонарей с площади. На душе отчего-то было спокойно, словно решение о создании рыбных ферм уже было принято.

— Николай Арсентьевич.

Знакомый голос застал меня, когда я подходил к двери. Я остановился, обернулся. Осипов стоял позади и был привычно собранный. На его лице не было ни раздражения, ни показной приветливости. Только то самое холодное выражение человека, который решил обсудить что-то очень важное.

— Понимаю, что время позднее. Но у вас найдётся несколько минут для приватного разговора? — спросил он.

— Разумеется, — ответил я.

— Тогда давайте побеседуем в моем кабинете, — произнес мастер-советник.

С этими словами он развернулся и направился вглубь холла. Я последовал за ним.

***

Коридор второго этажа, где находился кабинет Осипова, был освещен лишь редкими лампами, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом.

Мастер-советник остановился у нужной двери, толкнул створку, обернулся ко мне и произнес:

— Прошу.

— Спасибо.

Я вошел в просторную приемную, отметив, что кресло за столом секретаря пустовало.

— Мой помощник уволился, — заметив мой взгляд, произнес Осипов. — Впрочем, вы и так это знаете.

— Знаю, — ответил я без выражения.

— Не ожидал от Альбины такого предательства. Мне казалось, что она предана Северску…

— Совет — это не все княжество, — жестко прервал я рассуждения хозяина кабинета. — Ваша помощница решила продолжить служить интересам края в другом месте. Или вы считаете, что она предала вас лично?

— Нет, — быстро ответил Осипов, но было заметно, что его задели мои слова.

— Я не считаю вас врагом и не хочу, чтобы вы видели во мне противника. И не ищите ничего личного в уходе Альбины Васильевны. Я попросил ее помочь в поиске помощника в Управе. При этом вовсе не надеялся на то, что она решила сменить место работы. Но вышло так…

— Признаться, жаль, что так вышло, — Осипов махнул рукой. — Она незаменимый специалист. И на этом месте приносила пользу всему Совету. Но раз она посчитала, что уйти будет лучше — так тому и быть. Просто для это ее решение стало полной неожиданностью. Мы работали бок о бок много лет.

— Может быть, на новом месте ей будет лучше, — ответил я, и мастер-советник кивнул:

— Путь будет как будет. Но сейчас я временно без секретаря. Я только объявил конкурс на замещение вакантной должности.

— Непростое и долгое дело, — согласился я.

— Вы правы.

— Быть может, стоит узнать у Альбины о том, кого она могла бы посоветовать на свое место? — мягко уточнил я.

Мужчина замялся, пото покраснел и оттянул ворот рубашки, словно тот его душил. Я предположил, что он не особенно хорошо отреагировал на новость об уходе секретаря. И вероятнее всего, не сдержал эмоций в присутствии своей помощницы. Иначе она обязательно помогла бы ему с заменой. На секунду мне стало жаль этого человека. А потом я вспомнил, с кем имею дело, и отбросил сантименты.

Осипов остановился у двери, которая вела в кабинет, и толкнул створку.

— Прошу.

Я шагнул следом за ним в просторное помещение с высокими окнами и толстыми шторами. На столе лежала стопка не очень аккуратно разложенных бумаг, которые недавно перебирали в явной спешке. А еще я заметил на подоконнике вазу, в которой стояла засохшая сосновая ветка.

Я спокойно прошел к окну, за которым колыхались тени. Осипов остановился у стола, открыл одну из папок, потом захлопнул, постучал пальцем по обложке и, не садясь в кресло, заговорил:

— Признаюсь, Николай Арсентьевич, я не до конца понимаю ваши намерения. Зачем вы пытаетесь возродить старые предприятия, которые уже отжили свое. Хотите восстановить производство, открыть эти… как вы их назвали…

Его голос звучал ровно, даже медово, но за показным спокойствием чувствовалось хорошо скрываемое раздражение. Мастер-советник замялся, словно подбирая слова. Но я не торопился ему помогать, осознавая, что он ведет свою игру. Мужчина не дождался подсказки и продолжил:

— Эти ваши… рыбные фермы, которые потребуют на старте очень много расходов. Вы хоть представляете, насколько это затратное предприятие?

— Но потом они будут приносить прибыль, — резонно заметил я.

— Может и будут. У нас здесь северный край, мастер-регент. Лето немного короче, чем в столице. Есть огромная вероятность, что вся эта затея прогорит. Рыба капризная и может всплыть кверху брюхом. Погода подведет, бригадиры запьют, работники окажутся негодными. Да много чего может случиться…

— Если так рассуждать, то любое дело начинать не стоит, — усмехнулся я, бросив на мужчину взгляд через плечо. — Вы так не считаете?

— Сейчас другие времена, мастер Медведев. Есть иные способы выбраться из финансовой ямы.

— Дайте угадаю: вы имеете в виду предложения из столицы, — осведомился я без тени улыбки. И Осипов кивнул:

— У нас есть желающие помочь краю. Промышленники готовы вложить средства в княжество, причём без особых условий. Они сами пополнят бюджет Северска.

Я взглянул на тёмную улицу, где свет фонаря дрожал в ночной влаге. А затем спокойно ответил

— Они не пополнят бюджет, а купят. А вместе с ним приобретут весь Северск. И вас. И меня. Кому как не вам это знать.

Я обернулся, взглянул на Осипова. И заметил, как тот поморщился:

— Это называется сотрудничество, — холодно заметил он.

— Это называется зависимость, — тихо поправил его я. — Северск должен идти своим путём. У нас достаточно ресурсов, да и земли здесь богатые. Иначе эти люди и столицы не тянули сюда свои руки. Нужно только повернуть дела в правильное русло, и нам не понадобятся помощники, которые своим финансированием свяжут нам руки.

Осипов медленно покачал головой:

— Громкие и очень красивые слова, Николай Арсентьевич. Но реальность куда печальнее. Бюджет не выдержит даже одного стартового проекта. Мы еле сводим концы с концами. У нас нет резервов, чтобы содержать даже половину того, что вы задумали.

— Если Совет проголосует, — ответил я, — мы сможем начать с малого. Пусть в пробном формате. Главное — просто показать людям, что княжество может работать само по себе.

Осипов молча подошёл к столику, взял тяжелый графин и задумчиво посмотрел на его резные грани. Мне отчего-то показалось, что он размышляет, не стукнуть ли меня этим самым графином по голове. Но мужчина вздохнул, налил себе воды, сделал глоток, и какое-то время вертел стакан в руке, рассматривая тонкий ободок.

— Вы слишком молоды, Николай Арсеньтевич.

— Говорят, это временно, — отозвался я и пожал плечами. — Так что однажды я тоже стану старше.

— Дело не в годах, — Осипов качнул головой, а потом взглянул на меня исподлобья. — Вы получили эту должность не за заслуги.

— По закону, — весомо добавил я, — И я не просил об этом месте. Это мое наследие. То, что досталось мне по праву крови. Это подтвердил Синод, и в Совете вы приняли мою клятву.

— Будь вы немного мудрее, то смогли бы смотреть чуть дальше, — продолжил Осипов, словно не слыша меня. — Понять, что не со всем нужно бороться. Что есть вещи и события, которые следует принять. Согласиться, прикрыть на что-то глаза и жить станет легче. Проще.

— Надеюсь, что когда я дорасту до подобной мудрости, то буду на пенсии, — сухо отозвался я.

— Полагаете, что раз я устал биться о стену, то я стал бесполезен? — спросил глава Совета негромко, но в его голосе послышалась сталь.

— Мне сложно судить об этом, — я пожал плечами. — Мой отец как-то сказал, что лучший контролер — это совесть. Именно она даст вам правильный ответ.

— Совесть? — уточнил мужчина отрывисто, а потом залпом осушил стакан с водой. — Мастер-регент, вы думаете, что я поступаю не по совести?

— Важнее, что вы сами об этом думаете, — парировал я и прикинул, что от летящего в голову пустого стакана будет сложнее увернуться.

— Я много лет служил княжеству. Так и не обзавелся семьей. Потому как всю жизнь посвящал тому, что считал своим призванием. Не помню, когда спокойно спал, когда отдыхал. Из Северска не выезжал уже лет… — он прикрыл веки и иронично продолжил, — больше, чем вы живете на свете. Я делал все, чтобы этот край процветал. Но все шло как шло. Когда я строил мост — его точили бобры. Когда мы прокладывали дорогу — река меняла русло, и все шло насмарку. Я просто хочу, чтобы хоть раз все получилось как надо. Чтобы кто-то взял на себя затраты и трудности. И последствия.

— Вы говорите о своей службе в прошедшем времени, — резюмировал я. — Быть может, вам стоит взять небольшой отпуск и немного отдохнуть. Мой воевода говорил, что здесь можно организовать прекрасную рыбалку. Как вы относитесь к подобным развлечениям?

Осипов неспешно вернул стакан на столик. Потом тряхнул головой, словно отгоняя плохие мысли.

— Хорошо, — наконец сказал он и сменил тему разговора. — Через неделю мы вернёмся к вопросу этих ваших рыбных ферм. Сейчас у Совета множество других, более важных дел.

Я уловил в его голосе раздражение и усталость, но кивнул:

— Как скажете, мастер-советник.

Осипов посмотрел на меня взглядом человека, которому ответ не понравился, но возразить ему нечем.

— Если это все, прошу меня простить, — произнёс я.

— Конечно, — сухо сказал Осипов. — Благодарю за уделенное время.

Я направился к двери. Уже у выхода остановился, обернулся и произнес:

— Надеюсь, я смогу вас убедить, что Северск — это княжество со своей историей. И оно должно расти и развиваться, а не сидеть на дотациях.

С этими словами я развернулся и вышел из кабинета.

***

Я оказался в тихом коридоре. Лампы были уже потушены, и только с улицы сквозь витраж, пробивался мягкий свет фонаря.

Спустился по ступеням на первый этаж, пересек пустой холл и вышел из здания. Остановился на крыльце, чувствуя на лице слабые дуновения прохладного весеннего ветра.

Машина стояла рядом со зданием. Внутри в тёплом свете приборной панели, виднелся силуэт Морозова, который сидел, откинувшись на спинку сиденья и, задумчиво барабаня пальцами по рулю, смотрел в лобовое стекло.

— Ну что, князь? — спросил он, когда я сел в салон. — Как прошло заседание?

— Похоже, Осипову очень неплохо заплатили, — ответил я. — Или пообещали что-то серьёзное, если он протолкнёт чужие интересы. Видимо, столичные промышленники не скупятся, когда хотят подмять под себя город.

Воевода хмыкнул и посмотрел на окна Совета, где ещё горел тусклый свет, и протянул:

— Охотно верится. Осипов никогда мне не нравился. Слишком уж он скользкий.

Я пожал плечами и откинулся на спинку кресла:

— Другие редко занимают главные посты в руководстве княжества. Посмотрим, как он запоёт, когда поймёт, что Северск не продаётся.

Морозов повернулся ко мне, и я заметил в его взгляде уважение:

— Хорошие слова, — произнес он. — Правильные. Куда дальше? Домой?

Я кивнул. Морозов завёл двигатель, и машина мягко тронулась, зашуршав колесами по влажной мостовой. Я же сидел и смотрел, как город за окном тянулся лентами улиц и светящимися вывесками. И мне показалось, что Северск словно дремал, готовясь к завтрашнему дню.

***

Когда машина свернула в ворота поместья, ночь окончательно вступила в свои права. Подворье освещалось редкими фонарями, а в окнах дома горел тёплый свет. Из трубы поднимался тонкий дымок.

Морозов остановился у крыльца, заглушил двигатель и обернулся ко мне.

— Прибыли, мастер, — произнес он. — Ну и долгим же выдался день.

— Это точно, — ответил я и вышел из машины. Под подошвами ботинок хрустнул гравий. В небе, между ветвей лип, мерцала тонкая луна. Из темноты за углом здания донёсся тихий лай Аргумента. А через мгновение пес выскочил на дорожку и замер, глядя на нас. Зевнул и потянулся, и неторопливо затрусил в нашу сторону.

— Всё спокойно? — спросил я у пса, когда тот поравнялся со мной.

Он тихо фыркнул и махнул хвостом, будто подтверждая. Я улыбнулся и потрепал его по холке.

— Отдыхайте, князь, — послышался за спиной голос воеводы. — Пойду поговорю с дружинниками.

Он направился по дорожке в сторону дома дружины, и пес последовал за ним. Я же поднялся по ступеням крыльца, открыл дверь и вошел в гостиную. В комнате горел камин. Пламя мягко колебалось, отбрасывая тени по стенам. Подошёл в помещение и тяжело опустился. Прикрыл глаза, чувствуя, как усталость медленно отступает. И просто слушал, как трещат поленья. А за окном ветер напевал свою вечную песню, убаюкивая меня.

Глава 9 Выходной

Пламя в камине давно догорело, оставив лишь покрытые золой тлеющие угли, от которых шёл ровный, красноватый свет. В гостиной стояла тишина. Я же сидел в кресле, откинувшись на спинку и чувствуя, как на меня волной накатывает усталость. Веки отяжелели, мысли текли лениво. За окнами шелестел ночной ветер, и где-то далеко протяжно выл пёс.

Сон подкрался незаметно. Мысли медленно растаяли, словно растворяясь в треске остывающих дров, и всё вокруг стало тихим. Голова опустилась на грудь. И я задремал…

— Николай Арсентьевич.

Я почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. Голос был мягкий, но настойчивый, и я с неохотой открыл глаза. Надо мной стояла Вера. Догорающие в камине угли бросали на ее лицо золотистые отсветы.

— Кажется, я задремал, — смущенно произнес я.

Секретарь кивнула:

— Уже поздно. А день выдался тяжелым.

Я взглянул на висевшие на стене часы, стрелки которых перевалили за полночь. За окнами уже начинала редеть тьма.

— Ваша правда, — согласился я вставая. — Спасибо, Вера Романовна. Спокойной ночи.

— Добрых снов, Николай Арсентьевич, — ответила она, чуть поклонившись.

Я поднялся по лестнице. Деревянные ступени под ногами поскрипывали, воздух наверху был прохладен, пах свежим постельным бельём и чем-то. Вошел в комнату, остановился у окна, глядя во двор. Луна за стеклом низко висела, затуманенная облаками, и весь мир, казалось, был словно проявлен на старой, черно-белой фотографии.

Я разделся, тяжело опустился на кровать, чувствуя, как усталость накрывает волной. Последней мыслью было, что завтра впервые за долгое время можно будет не думать о Совете. Наверное…

***

Я проснулся от света, который пробивался в комнату сквозь неплотно сомкнутые шторы. В лучах танцевали пылинки. Где-то за окном кричала какая-то птица.

Некоторое время, я неподвижно лежал на кровати. Торопиться было некуда, особо важных дел у меня на сегодня запланировано не было. Затем вздохнул. До ставшего уже привычным звонка утреннего будильника было еще полчаса.

Я с неохотой сел на кровати, поднялся и направился в ванную, где привел себя в порядок. Холодная вода быстро смыла с меня остатки сна, и в комнату я вернулся бодрым, свежим, и готовым к новым свершениям. Оделся и вышел из помещения. Спустился по лестнице в гостиную, где почти столкнулся с Верой.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — с улыбкой сказала она. — Вы как раз вовремя. Никифор уже приготовил завтрак.

— Благодарю, Вера Романовна, — ответил я.

— Идемте в столовую, — мягко произнесла секретарь.

Она развернулась и направилась в нужное крыло. Я последовал за ней.

В столовой пахло травяным отваром и свежим хлебом, и от этого аромата сразу стало уютно. На столе уже стояла посыпанная мелконарезанной зеленью яичница с ломтиками помидоров, тонко нарезанный хлеб, и пирог. Очевидно, Никифор опять испек свой фирменный, с ягодами.

Морозов уже сидел за столом. И едва я сел в кресло, воевода подвинул мне чашку:

— Доброе утро, князь, — произнес он.

— Утро доброе, — ответил я. — Удивительно, как вы всегда успеваете раньше меня.

Воевода усмехнулся:

— Привычка, Николай Арсентьевич.

Я промолчал. Положил себе на тарелку кусок яичницы, попробовал и довольно прикрыл глаза:

— Как всегда, выше всяких похвал, — произнес я, благодаря домового. Ответом мне было лишь одобрительное «ага, ага», словно Никифор не поверил моим словам.

Мы ели молча, не торопясь, наслаждаясь царящим в комнате утренним покоем. Сквозь высокие окна в комнату падал солнечный свет, ложась на стол ровными, тёплыми полосами. Из кухни доносился негромкий звон посуды и бормотание Никифора. И лишь когда тарелки опустели, в дверях появился домовой, который забрал посуду и поставил на стол блюдо с печеньем.

— Благодарим, — сказал я. — Как всегда, прекрасно.

Никифор важно кивнул, явно довольный моей похвалой, и исчез за дверью.

— Какие планы на сегодня? — спросил Морозов, откинувшись на спинку стула.

Я поднял взгляд на воеводу. Тот пил отвар, держа чашку в ладонях, и, как всегда, был собранным и спокойным. Задумчиво потер подбородок. Все важные дела были сделаны или перенесены, так что…

— Никаких, — растерянно ответил я. — Вроде.

Морозов кивнул и усмехнулся:

— Даже как-то непривычно, когда с утра не надо никуда торопиться. Не так ли, мастер-князь?

— Так, — согласился я и повернулся к сидевшей рядом Вере Романовне. — Никто не звонил вчера вечером или сегодня утром?

— Никто, — спокойно ответила она.

Морозов довольно фыркнул, наливая себе ещё отвара.

— Вот и прекрасно. Значит, сегодня можно устроить выходной.

Я не возражал. После последней недели даже редкие минуты покоя в молчании за завтраком, показались мне роскошью. Откинулся на спинку стула, сделал глоток горячего отвара, в котором чувствовался привкус зверобоя и лесных трав. Уточнил, глядя на воеводу:

— Ну что, Владимир Васильевич. Как же проводятся выходные в Северске?

Морозов на мгновение задумался, глядя в окно, потом прищурился.

— Можно было бы прогуляться по лесу, — предложил он. — Воздух там сегодня особенный, свежий.

Я покачал головой.

— За последние дни я достаточно по нему нагулялся. Думаю, даже Митрич устал видеть мою физиономию.

Морозов усмехнулся, поставил чашку и откинулся в кресле.

— Тогда… есть другой вариант, — заговорщически произнес он.

Я поднял бровь.

— Какой именно?

— Секрет, — сказал воевода с самым невинным видом. Взглянул на часы, встал из-за стола и произнес:

— Я подгоню машину. А вы пока собирайтесь. И желательно, наденьте практичную одежду, как для визита к Митричу.

Я только кивнул. Воевода вышел из комнаты, оставив нас с секретарем допивать чай.

— Не жалеете, что вернулись? — начал я, чтобы завязать разговор.

Девушка покачала головой:

— Где еще доведется поработать секретарем у самого князя? — глядя на меня, с улыбкой произнесла она и поспешно добавила. — На такие должности сложно попасть.

— Признаться, вам не повезло с тем, что сейчас очень много работы, — согласился я. — Но…

— Зато она интересная, — возразила Вера. — Иначе мне бы пришлось делать пометки, когда и какое мероприятие или салонный вечер князь должен посетить. А еще мне, возможно, пришлось бы сопровождать князя на такие мероприятия.

— А вы не сильно любите званые вечера? — поинтересовался я, и девушка пожала плечами:

— Признаться, я не большой ходок по таким мероприятиям, — честно ответила она. — В Северске, где я росла, очень закрытое высокое общество, куда я не входила. А в столице…

Девушка замялась, а затем отставила чашку и встала из-за стола:

— Прошу меня простить. Мне пора. У меня еще много работы.

— Да, я тоже иду, — ответил я, допил отвар, поставил на стол пустую чашку и встал с кресла.

Мы покинули комнату в молчании. Уже в гостиной, я остановился у лестницы и попросил:

— Если кто-то позвонит — сразу сообщите.

— Разумеется, — чуть улыбнувшись, ответила Вера и направилась в мой кабинет. Я же поднялся на второй этаж, вошел в комнату и быстро переоделся. Взглянул на себя в зеркало и довольно улыбнулся: лёгкая куртка из плотной ткани и широкие штаны с множеством карманов.

— Ну посмотрим, что вы задумали, Владимир Васильевич, — пробормотал я себе под нос и вышел из комнаты.

***

На дворе стояло ясное утро. Воздух был свежим, пах росой и цветами. К крыльцу уже был подогнан чёрный внедорожник, который идеально подходил для поездки по лесу. Воевода стоял, прислонившись к капоту и скрестив руки на груди:

— Готовы? — уточнил он, едва я вышел на крыльцо.

Я кивнул, спустился по ступеням и сел в салон. Воевода завел двигатель, и машина плавно выехала за ворота. Колёса мягко шуршали по гравию, дорога уходила в лес, а солнце уже поднималось, пробиваясь сквозь кроны. Лучи ложились на лобовое стекло, и воздух внутри салона наполнялся золотым светом и запахом хвои.

— Так всё-таки куда мы едем? — спросил я, глядя в окно.

— Туда, где хорошо, — ответил Морозов. — Тихо. И спокойно.

Я усмехнулся, но спрашивать дальше не стал. Просто откинулся на спинку кресла и смотрел, как петляет между сосен черное полотно шоссе.

Машина свернула с трассы, и какое-то время мы ехали по бездорожью. Свет пробивался сквозь ветви, ложился на дорогу живыми бликами. По обочинам рос высокий папоротник, и мне показалось, будто он склоняется вслед проезжающему автомобилю. Сквозь приоткрытое окно было слышно, как птицы перекликаются в кронах, а где-то вдали шумел гул ручья. Эта дорога вывела нас к поместью с резными наличниками и низким крыльцом. За кованым забором рос большой, ухоженный сад. Даже сквозь прутья ограды я видел, что клумбы и живая изгородь были аккуратно подстрижены, а трава скошена.

Воевода заглушил двигатель у ограды поместья, обернулся ко мне и произнес:

— Здесь машину придется оставить.

Я кивнул, открыл дверь и вышел из салона. С холма, где расположилось поместье, виднелась небольшая деревушка в два десятка аккуратных домиков с крутыми крышами, из труб которых шел дымок. За изгородями виднелись садики, в которых росли сирень и черемуха. Вдали слышался приглушенный лай собак.

Морозов открыл багажник и достал оттуда два вместительных рюкзака.

— Вот, держите, — произнес воевода, протягивая мне один из них

— Что там? — спросил я, принимая рюкзак, который на удивление оказался не тяжелым.

— Сюрприз, — загадочно ответил воевода, забросил свой походный мешок за спину и направился к поместью, где у ворот уже стоял широкоплечий крепкий седой мужчина лет пятидесяти, с загорелым лицом и ясными глазами. Хозяин поместья держал под уздцы двух лошадей, которые были уже оседланы. Едва мы подошли, он склонил голову и произнес.

— Здравы будьте, мастер-князь. Владимир Васильевич, — с мягкой улыбкой произнес дядька, когда воевода поравнялся с ним.

— Благодарю, мастер Ефимов, — ответил мой спутник, принимая поводья. — Садитесь, Николай Арсентьевич.

Я с трудом забрался в седло. И в этот раз у меня это вышло без посторонней помощи. И едва я оказался на лошади, та фыркнула, переступая копытами. Морозов же, который уже к этому времени сидел в седле, наоборот, с уважением кивнул:

— Готовы, князь? — уточнил воевода, разворачивая лошадь. — Тогда в путь.

Владимир направил животное в сторону одной из троп, что вела в лес. Я последовал за ним.

***

Лес встретил нас тишиной и запахом хвои. Ветер качал вершины скрипящих сосен. Под копытами хрустели ветки. Где-то высоко над нами пролетела синица, и звуки словно стали чище, звонче. Ветер приносил запах речной влаги, смешанный с ароматом черемухи.

Мы ехали неторопливо, и с каждым шагом мир вокруг становился светлее. Наконец, между стволов показалась заблестевшая гладь воды. А еще через несколько мгновений, лес разошёлся, открывая перед нами берег. Река блестела под солнцем, едва заметный ветерок устраивал рябь на глади. У самой воды стоял небольшой, покосившийся от времени домик с коновязью и старой лавкой у стены.

Морозов спешился:

— Приехали, — произнес он, снимая с лошади сбрую. Он ловко стреножил животное, чтобы то, не ушло далеко

Я последовал его примеру. Воевода снял свой рюкзак, достал из него две небольшие удочки, одну протянул мне.

— Ловили когда-нибудь рыбу? — уточнил он.

— Нет, — признался я. — Не доводилось

— Тогда самое время учиться. — довольно произнес Владимир и кивнул на реку. — Смотрите. Внутри есть небольшой заряженный артефакт, который уменьшает ее. Но если сделать так…

Морозов быстро разобрал удочку, и я последовал его примеру. Довольно улыбнулся, когда у меня это получилось самостоятельно. Мы присели у воды. Река звенела, как струна, солнце играло бликами на поверхности. Легким, уверенным движением, Морозов насадил на крючок наживку. Я последовал его примеру. И мы закинули удочки. Владимир сел, прищурившись и глядя на поплавок. Я разместился рядом. Покосился на воеводу и открыл было рот, чтобы что-то уточнить, но с удивлением понял, что не хочу нарушать словами тишину. Поэтому просто сидел и смотрел, как на воде пляшут солнечные блики, и слушая, как где-то рядом стрекочут кузнечики, да вдалеке квакают лягушки. А в душе расплывалось какое-то странное спокойствие. Умиротворение. Словно я познал гармонию.

Минут через десять поплавок дрогнул, быстро ушёл в сторону, точно кто-то, набравшись смелости, и резко, с силой дернул за леску. И я замер, явно не понимая, что делать.

— Тяните! — сдержанно скомандовал Морозов.

Сердце у меня тут же забилось чаще. Я крепче сжал рукоять удочки, чувствуя, как леска дрожит в пальцах. Под водой кто-то дёрнул с такой силой, что чуть не вырвал удочку из рук. — Потише, — сказал воевода. — Не рвите, держите натяжение… ведите в сторону.

Я, послушно следуя его указаниям, поднял кончик удилища, осторожно подматывая леску. Рыба рванулась снова, и на воде взметнулась дуга серебристых брызг. В солнечном свете они сверкнули, словно крошечные осколки стекла, и упали обратно, растаяв в ряби.

Я впервые в жизни ощущал это странное сочетание силы и хрупкости — под пальцами дрожала тонкая леска, на другой стороне которой билась живая, упрямая жизнь.

— Не отпускайте. Наклоните удочку и медленно ведите к берегу, — тихо посоветовал Морозов, и я послушал его совет.

Рыба снова пошла вглубь, резко дёрнулась, и я почувствовал, как ладони прилипли к рукояти. Под ногами хлюпнула прибрежная глина. Я сделал шаг назад, тянул плавно, чувствуя, как сопротивление постепенно слабеет. Серебристая рыба вылетела из воды. Солнце скользнуло по влажной чешуе, и моя добыча засверкала чистым, зеркальным серебром. Она извивалась в воздухе, и на миг показалось, будто поймал не существо, а кусочек света.

Брызги попали на рукава, солнце заиграло в каплях. Я намотал леску, снял добычу с крючка. Стоял, держа пойманную живность в руках, и чувствовал, как от кончиков пальцев до самой груди поднимается волна живого, простого восторга. Рыба билась, прохладная и сильная, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему, искренне, как не улыбался уже давно. Вода у берега вздрогнула, кольца ряби побежали по гладкой поверхности. Воздух наполнился запахом сырой травы и реки.

Морозов рассмеялся. Тихо, от души, с тем редким смехом, что появляется только у людей, умеющих радоваться чужому успеху.

— Поздравляю, князь, — сказал он. — Ваш первый улов. Вы быстро учитесь, Николай Арсентьевич.

В руке воевода держал котелок с плоским дном. Морозов шагнул к реке, зачерпнул воды, и поставил посуду на землю:

— Кидайте ее сюда. И снова насаживайте приманку.

Я сделал все в точности так, как сказал Морозов. И закинул удочку. Некоторое время, мы сидели молча. А затем я все-таки произнес:

— Здесь хорошо. Так тихо, спокойно. Будет даже обидно, если кто-нибудь позвонит и всё испортит.

Морозов усмехнулся:

— Могут, конечно, попытаться, — не оборачиваясь, ответил он. — Только вряд ли дозвонятся.

Я нахмурился, вынул из кармана куртки телефон. Взглянул на экран и усмехнулся: сеть здесь не брала. Воевода довольно улыбнулся, заметив мою реакцию:

— Иногда, Николай Арсентьевич, лучший способ отдохнуть — это позволить миру пожить без тебя. Один день княжество справится и без вас.

Я убрал телефон и посмотрел на воду и на солнце, что отражалось в её глади. Река текла спокойно, отражая голубое небо и сосны на другом берегу. Ветер колыхал листья, где-то хлопала цапля. Всё вокруг было таким простым, настоящим, будто сам мир на миг решил остановиться. И впервые за долгое время я почувствовал, как из груди уходит тяжесть, накопленная за все эти дни.

— Спасибо, Владимир Васильевич, — сказал я тихо. — Вы были правы.

Морозов едва слышно рассмеялся, глядя на реку:

— Вот и славно, князь. А теперь — давайте побудем в тишине. А то всю рыбу болтовней распугаем.

И мы замолчали. Просто сидели и смотрели на воду. Только река пела свою вечную песню, а ветер подхватывал её, унося туда, где не было ни Совета, ни дел, ни звонков. А где-то над головой крикнула улетающая прочь цапля.

Глава 10 Возвращение домой

Мы просидели на берегу реки почти весь день. Вода перед нами блестела, отражая стремящееся к горизонту тусклое солнце. Мы не спешили собираться, наслаждаясь спокойствием, которое здесь царило. И за все это время, я и Морозов едва ли перекинулись десятком слов. Лишь когда солнце начало клониться к закату, отбрасывая на реку золотистые блики, воевода поднялся, неторопливо потянулся и направился в сторону леса. Вскоре он вернулся с целой охапкой хвороста и развел костер. Огненные языки быстро поднялись в вечернее небо, наполняя воздух лёгким запахом дыма.

Морозов достал из рюкзака котелок, зачерпнул в реке воды и поставил посудину на огонь. Я расслабленно откинулся назад, наблюдая за тем, как на поверхности воды загораются последние солнечные блики. Всё было тихо, настолько, что я слышал, как шумит в котле и как далёкая птица зовёт кого-то в чаще.

Когда вода закипела, Морозов достал из внутреннего кармана старый тканевый кисет. Бережно развязал тесемки, взял щепоть тёмных трав и насыпал их в посудину. Пар сразу сгустился, наполнив воздух ароматом шиповника и чего-то свежего, похожего на мяту.

Воевода помешал настой, потом разлил по кружкам.

— Попробуйте, Николай Арсентьевич, — произнес он, протягивая одну из кружек мне.

— Благодарю.

Я взял кружку, сделал глоток. Вкус отвара был удивительно тёплым раскрывался мягкостью, насыщенным, чуть горьковатым и оставляя медовое послевкусие. И только спустя мгновение я уловил дымный, слегка землистый аромат, будто от трав, выросших на сухих склонах гор, обогреваемых солнцем.

— Ну как вам? — послышался голос воеводы.

— Отлично, — ответил я, наслаждаясь теплотой, которая распространялась по телу, давая лёгкое, почти физическое чувство умиротворения. — Это какой-то особенный сбор?

— И особенное место, — ответил Морозов с лёгкой улыбкой. — Такого сбора вы не попробуете нигде. Это мой семейный рецепт.

— Вы как-то обмолвились, что были женаты, — осторожно уточнил я.

— Было дело, — согласился воевода, и глаза его затуманились. — Кажется, что это было в другой жизни. И если подумать, то так и есть. Я тогда был другим человеком.

— Не думал, что вы любите изменения. Полагаю, что не встречал более консервативного человека.

— Вы мало кого встречали, — усмехнулся Морозов. — Молодость вам не позволяет иметь много опыта. Но это пройдет.

— У вас как раз опыта хватает, — кивнул я.

— И воспоминаний, которые я предпочел бы не иметь, — задумчиво протянул мужчина и всмотрелся в облака, которые бежали в сторону солнца. — Когда-то у меня была семья. Жена, сыновья.

Я прикусил язык, чтобы не спросить собеседника о детях. Он же какое-то время молчал, а потом продолжил глухим голосом:

— Жены своей я не ценил. Так вышло, что наш брак был договорным. Вам ли не знать, как это бывает.

Я знал. И потому лишь кивнул, давая понять, что понимаю, о чем речь. Мои родители тоже не питали друг к другу трепетных чувств.

— Что не помешало супруге сделать нашу жизнь вполне сносной. Она умела поддержать, когда это было нужно. Была добра к домашним, любила детей…

На последнем слове голос Владимира дрогнул. Он запустил в волосы пальцы, словно пытался стряхнуть эти воспоминания. Я замер, боясь испортить время откровений. Где-то неподалеку застрекотал кузнечик, и низко пролетела пара стрижей.

— Никогда не женитесь, если девица вам не по сердцу, — вдруг сказал воевода. — Ничего хорошего из этого не выйдет. Мало того, что вы отберете шанс у вас двоих встретить своего, того самого человека. Так еще и дети… Они должны рождаться и расти в любви. Лучшее, что может сделать отец для своих детей — это любить их мать. Потому как дочери ищут себе мужчин по образу отца, а сыновья повторяют его путь.

— Считаете, что это обязательное условие? — нахмурился я, не желая сравнивать себя со своим отцом.

— Вовсе не обязательное, — покачал головой Морозов. — Но мне стоило выбрать себе другую супругу. А не жениться на той, которую любил мой брат. Он бы смог сделать ее счастливой. И сам бы стал…

— Вы не были с ним близки?

— Между нами все было сложно, — он пожал плечами. — Мне всегда хотелось доказать, что я достоин быть первым. Что я сильнее, могущественнее…

Он замолчал и бросил на меня потемневший взгляд.

— Жену я потерял, так и не поняв, что она была лучшей парой, о которой можно было мечтать. С возрастом я не обрел мудрость. Когда мои дети стали взрослыми, я все еще продолжал жаждать власти и быть главным. Но судьба дала мне шанс начать все заново. И я им воспользовался.

Он сунул между зубами травинку и какое-то время просто молчал.

Я кивнул и, не торопясь, сделал ещё один глоток. Время стало растягиваться, и я позволил себе раствориться в этом моменте. Просто смотрел на огонь, слушая, как трещат ветки в костре и как журчит река. И вдруг поймал себя на мысли, что не хочу никуда уходить.

— Не всем так везет, как мне, — заговорил Морозов, когда я уже не ждал продолжения. — Большинство платит за свои грехи. А мне удалось найти себя, обрести место, где могу быть собой. Тут теперь мой дом и родина, которую я искренне люблю. Разве можно мечтать о чем-то еще?

— Звучит так, словно вам далеко за сотню перевалило, — хмыкнул я. — Мне казалось, что вы не такой уж старый.

— Когда кажется — осеняйте себя охранным знаком, — назидательно посоветовал воевода.

— Раз вы еще не такой уж и древний, то может все же рискнете и попробуйте найти себе пару?

— Да кому я глянусь, княже? Я ведь уже привык жить по-простому: хоромами не обзавелся, злата не накопил, привычки у меня солдатские. Такого завидного жениха любая умная женщина станет обходить по широкой дуге. Только дурная согласится на такую партию. А дурная, уж простите, мне совсем ни к чему. Она ведь мне весь мозг выклюет.

Я улыбнулся, представляя такой яркий образ, и покачал головой.

— Вы себя недооцениваете, Владимир Васильевич. Я наслышан, что в городе вами интересуются дамы.

— Бросьте, — отмахнулся мужчина со смешком. — Какие там могут быть интересующиеся? Разве только кикиморы запечные или мавки колодезные. Но и те и другие мне ни к чему.

— Значит, есть список тех, кто «к чему»? — хитро сощурился я. — Стоит рассмотреть кандидатуры. Говорят, что мужчины в браке живут дольше.

— Так говорят только бабки на лавках, — хохотнул Морозов. — А вы часто видите стариков на тех же самых лавках?

Я покачал головой.

— Вот то-то же.

Где-то неподалеку в воде кто-то плеснулся, а потом до нас донесся тихий смех, который вполне мог оказаться иллюзией. От реки потянуло легкой прохладой. Из леса донеслось уханье совы.

— Вы лучше о себе позаботьтесь, Николай Арсентьевич, — сощурился воевода.

— Рановато мне, — отмахнулся я.

— Что б вы знали, княже: русалки очень любят молодых свободных парней. У них нюх на таких как вы. Как и у ведьм, — он на секунду скривился, — Глазом моргнуть не успеете, как начнут к порогу ходить всякие невесты из старшего народа и из проклятых. Помяните мое слово — будут вас искушать, слово заветное выманивать.

— Какое? — осведомился я.

— Заветное, — повторил воевода и поднял указательный палец вверх. — Заполучит от вас какая-нибудь проныра обещание быть рядом всегда. И потом будете до гробовой доски сохнуть по ней. А меня, между прочим, рядом может не оказаться, чтобы вас спасти.

— А куда вы денетесь? — с показным ужасом спросил я.

— Все бы вам смеяться, — проворчал Морозов, но в глазах его плясали искорки смеха. — Вспомните потом о моих словах, только поздно будет.

Не торопясь, мы допили сбор. Когда костер уже начал затухать, Морозов повернулся ко мне и произнес:

— Пора возвращаться, Николай Арсентьевич.

Я кивнул и поднялся с земли. Подхватил рюкзак, накинул его на плечо и шагнул в сторону привязанных лошадей. Не без труда забрался в седло и направил лошадь следом за воеводой. Уже у леса я обернулся, в последний раз взглянул на реку. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в ярко-красные тона. Свет уходящего дня играл на поверхности воды, превращая её в розовое зеркало. Рядом с темными камышами расходились круги, словно там кто-то притаился. Быть может лягушки, которые тотчас, как я о них подумал, принялись квакать. Эта картина была передо мной лишь миг, а затем, лошадь, что следовала за Морозовым, вошла под кроны деревьев, скрыв от меня картину заката над рекой.

***

Путь в поместье занял не так много времени, но в сумерках всё казалось иным. Небо темнело, и на нем начали появляться первые звезды, рассыпая по темному небосводу свои огоньки.

Иногда Морозов что-то напевал себе под нос. Низко, протяжно, переходя на шёпот, и звук его голоса будто растворялся в ветре, превращаясь в часть этой дороги.

Мы выехали из леса, и перед нами открылась полоса дороги, освещенная лишь тусклым светом, проникающим сквозь кроны деревьев. Небо уже совсем потемнело, и на горизонте горел узкий, тонкий шов заката. Словно последняя искра уходящего дня. Впереди проступали очертания поместья. Воздух наполнился вечерней прохладой, от травы тянуло влагой.

Мы приблизились к воротам, у которых с горящим фонарем в руке уже дежурил тот самый мужчина, что давал нам утром лошадей.

— Как улов, мастера? — с улыбкой спросил он, едва мы подъехали к нему

— Достойный, — ответил Морозов, спрыгивая с седла и передавая мужчине поводья. — Но не в добыче дело.

Ефимов рассмеялся и, покосившись на нас, предложил:

— Может, останетесь на ужин? У меня как раз уха поспела. По старому, Северскому рецепту. С дымком, как положено.

Он взглянул на меня, но я вежливо покачал головой:

— Благодарю, мастер Ефимов, но не сегодня.

Он понимающе кивнул, и в его взгляде мелькнуло уважение. Морозов тем временем забрал у меня рюкзак, подошел к машине и убрал их в багажник.

— До встречи, мастер, — попрощался я с хозяином поместья и направился к авто.

— До встречи, Николай Арсентьевич, — ответил мужчина. — Да хранит вас Всевышний.

С этими словами он развернулся, открыл ворота и исчез на подворье. Я же направился к машине. Распахнул дверь, уселся на сиденье, и сидевший за рулем воевода завел двигатель, Машина плавно тронулась с места. Я же откинулся на спинку и глядя, как за окном тянулись сумеречные поля, над которыми поднимался лёгкий туман. Фары мягко резали темноту, отражаясь в редких лужах. А на душе было спокойно, как давно не бывало. Никаких мыслей, ни забот, только мерный рокот двигателя и шелест шин.

Дорога домой была быстрой, но к тому времени, как мы въехали на территорию поместья, небо потемнело окончательно. Над крышей особняка стояла огромная, ясная луна, свет от которой падал на дорожку и ступени, отчего камень казался серебряным.

Машина остановилась у крыльца, воевода заглушил двигатель, и я на секунду задержал дыхание, чувствуя, как в тишине ночи звуки словно становятся глуше. Только в саду стрекотали сверчки.

— День удался, — произнес Владимир после паузы.

— Удался, — согласился я.

Воевода коротко усмехнулся и выбрался наружу. Я последовал его примеру, вдохнул свежий воздух. Небо было чистым, звёзды мерцали особенно ярко. Словно кто-то щедро рассыпал по нему светлую пыль. Морозов открыл багажник, аккуратно вынул оттуда рюкзаки, хлопнул крышкой и обошёл машину.

У крыльца нас уже ждал Аргумент — пес важно сидел на ступеньках, словно караульный у ворот дворца. Увидев нас, он приподнялся, вильнул хвостом, но не стал подходить. Только посмотрел, будто проверяя: всё ли в порядке.

— Спасибо за день, Владимир Васильевич, — произнес вдруг я. — Он был… нужным.

Морозов коротко кивнул:

— Иногда полезно ничего не делать, мастер-князь. А после такого отдыха и спится крепче. Да и дурные сны не тревожат.

С этими словами он подхватил рюкзаки и направился к дому дружины. Я же поднялся по ступеням крыльца. Открыл дверь и шагнул в гостиную, в которой царила мягкая полутьма, которая скрадывала предметы, оставляя лишь очертания.

А в следующую секунду в кармане коротко завибрировал телефон, уведомляя о пришедших сообщениях. Я вынул аппарат, и экран ярко вспыхнул, осветив комнату. Несколько сообщений, что до меня упорно пытались дозвониться, но так и не смогли. И все они были от сестры.

Я нахмурился, убрал телефон в карман, поднялся на второй этаж и вошел в свою комнату. Быстро разделся и толкнул дверь ванной. Открутил сразу оба крана, и некоторое время просто сидел, глядя, как емкость заполняется водой. А затем забрался внутрь, откинул голову на край ванны и с облегчением вздохнул. По телу расплылось тепло, будто смывая остатки усталости. Несколько мгновений я просто лежал, ни о чем не думая, а затем взял телефон, нашел в списке контактов нужный номер и нажал на вызов.

Ответа долго не было. И я уже хотел было сбросить звонок, как в динамике прозвучал голос Марины:

— Ну Наконец-то! Куда ты пропал?

В тоне сестры звучал упрек, за которым я уловил тщательно скрываемое беспокойство.

— Просто был на рыбалке, — спокойно ответил я. — Связь здесь плохо берет. Особенно за городом.

В динамике послышался вздох облегчения:

— Слава Всевышнему. Я уж начала волноваться. Думала, что-то случилось.

— Всё в порядке, — заверил я девушку. — Просто я решил устроить себе выходной. Хоть раз за всё это время.

— Понимаю, — сказала она мягче и живо поинтересовалась. — Как рыбалка?

— Замечательно, — прикрыв глаза, довольно ответил я. — Лес, река, тишина и спокойствие. Такого умиротворения я никогда не испытывал в столице. Полная гармония и единение с природой.

— Дичаешь, братец, — хмыкнула Марина. — Тянешься к истокам.

— Это и правда очень расслабляет, — возразил я.

— Верю, — вздохнула сестра, и я нахмурился. Слишком уж хорошо я ее знал. И теперь прекрасно понимал, что девушка либо что-то скрывает, либо не решается поднять нужную ей тему. Поэтому осторожно уточнил, стараясь перевести тему в другое русло:

— Как дела дома?

— Всё спокойно, — протянула Марина. — Вроде только отец…

Она замялась, но по ее тону я понял, что попал в точку. Поэтому выждал паузу, а затем уточнил:

— Что с ним?

— Он в последнее время сам не свой. Ругается на всех, раздражается по пустякам.

— Странно, — сказал я нахмурившись. — Может, что-то случилось на службе? Или он просто устал. Передай ему, что…

— Я поняла, чтобы он съездил на рыбалку, — перебила меня сестра. — Обязательно передам.

Она немного помолчала, а затем добавила:

— Рада, что у тебя все хорошо. Звони почаще.

— Постараюсь, — ответил я.

Мы поговорили ещё несколько минут обо всем подряд, чтобы закончить беседу на позитивной ноте. А затем Марина завершила вызов. Я положил телефон на край ванной и ещё какое-то время лежал, глядя в потолок. Вода остывала, но мне не хотелось шевелиться. Мысли текли лениво. Я вспоминал столицу, с ее салонами, приемами, клубами и закрытыми вечеринками. О жизни, которая казалась теперь далёким, серым сном. И с удивлением понял, что не скучаю по всему этому. Совсем. Ни по городу, ни по людям, ни по тому чувству, что там называли жизнью. Здесь, в Северске, всё было другим. Настоящим.

Я выбрался из ванны, обернулся полотенцем и прошёл в комнату. Открыл окно и выглянул наружу. В полумраке сада тихо звенели сверчки, а в небе висела крупная, холодная луна. Я сел в кресло у окна, наблюдая, как в саду колышутся ветви, и как тени деревьев ложатся на дорожку. Ветер доносил до меня запах цветов. Некоторое время я неподвижно сидел, наблюдая за всем этим, а затем встал, прошел к кровати и лег, чувствуя, как накатывает сонливая усталость. И перед тем как провалиться в темноту, я подумал, что, может быть, счастье — это просто умение просто помолчать, глядя, как течёт вода.

Глава 11 Визит инкогнито

Неожиданный выходной, проведенный на рыбалке, дал свои плоды, и проснулся я до того, как рассвело. Воздух в комнате был свежим. Луч солнца уже пробивался сквозь край ткани, рисуя на полу узкую золотистую полоску. Комната наполнялась мягким серебристым светом, и в этом утреннем полумраке всё казалось особенно спокойным. Где-то за окном, в саду, перекликались птицы. На первом этаже глухо скрипнула доска пола, потом что-то стукнуло. Возможно, Никифор уже возился на кухне.

Я потянулся, чувствуя, как приятно после сна откликаются на движения мышцы. Словно за последние дни тело наконец-то вспомнило, что такое покой. Некоторое время просто лежал, наслаждаясь тишиной. Затем с неохотой поднялся с кровати и прошёл в ванную, где быстро привел себя в порядок и оделся. А затем покинул комнату и спустился на первый этаж.

Гостиная встретила меня тишиной и полумраком. Камин был потушен, но от стен словно всё ещё исходило едва заметное тепло. На столе лежала аккуратно сложенная газета. Ни Морозова, ни Веры видно не было, и от этого пространство показалось странно большим и непривычно пустым.

Я подошёл к окну, выглянул в сад. За стеклом уже бледнело небо, утро вступало в свои права.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула, и в проёме появился Никифор. В руках домовой держал поднос, на котором стояли чайник, чашка и блюдце с печеньем.

— Доброе утро, мастер-князь, — произнес он и прошел к столу. — Признаться, не ожидал, что вы вскочите ни свет ни заря. Или у вас окно распахнулось?

Его голос, как всегда, звучал немного ворчливо, но мне в нём почувствовалась забота.

— И тебе доброе утро, Никифор, — ответил я с улыбкой. — Окно оказалось закрытым. Но признаться, утро непривычное. В доме как-то… пусто.

Домовой поставил всё на стол и, выпрямившись, важно произнёс:

— Вера ещё спит, — сказал он. — Но ее понять можно, в ее комнате обычно допоздна свет горит. Наверное, работает. А где Владимир Васильевич-то мне неведомо. Я ему не сторож.

Я кивнул и довольно улыбнулся. Сел в кресло, взял чайник, налил в чашку янтарный, густой отвар, пахнущий мёдом и чем-то хвойным. Сделал глоток. Откинулся на спинку, чувствуя, как в груди расплывается тепло.

— Спасибо, Никифор, — произнёс я. — Отвар вышел просто отличным.

— На здоровье, мастер-князь, — ответил домовой, покосился на остывший камин и пробурчал под нос:

— Что-то холодом тянет… не дело, ой не дело.

Никифор подошел к очагу, присел на корточки и снял кочергой защитную решётку. Внутри остался только слой пепла да пара углей, едва заметно бликующих красным. Домовой задумчиво хмыкнул, потом щёлкнул пальцами, и откуда-то из воздуха, словно из самого запаха древесины, появилась охапка тонких лучин. Никифор ловко разложил щепу крест-накрест, бросил сверху пару поленьев. Затем достал из кармана какую-то старую, потемневшую коробочку. Щёлкнул крышкой.

Пламя вспыхнуло почти беззвучно. Сначала робкое, тонкое, как язычок свечи, разгораясь с лёгким потрескиванием. Домовой пододвинул поленья к центру, поправил их кочергой и отступил на шаг, любуясь делом рук своих. А затем довольно кивнул. Огонь, словно повинуясь его команде, разгорелся. В пламени заиграли золотые блики, на стенах заплясали живые тени, будто в комнату вернулась жизнь. Запах свежего дыма и смолы потянулся вверх, смешавшись с ароматом травяного отвара. Воздух сразу стал тёплым, уютным

— Так-то лучше, — удовлетворённо сказал Никифор, вытирая ладони о передник.

Он ещё немного постоял, убедившись, что поленья занялись как следует, потом вернул решётку на место и с довольным видом обернулся ко мне:

— Вот теперь другое дело. Гостиную не узнать. Словно засияла.

Я улыбнулся. Никифор был прав: в каминном свете всё вокруг будто ожило: книги на полке, старые фотографии в рамках, даже пыль в лучах раннего солнца плясала мягче.

Никифор кивнул сам себе, словно получив молчаливое одобрение, и с тихим шорохом вышел из комнаты, оставив меня одного.

В гостиной повисла мягкая тишина, нарушаемая только редким скрипом половиц и шелестом ветра за окнами. Я отставил чашку и посмотрел на стол. Вздохнул, но без раздражения, осознавая, что отдых закончился, и впереди меня ждет работа. Но пока еще можно позволить себе ещё пару минут этой утренней тишины.

Я снова сделал глоток, чувствуя, как солнце медленно поднимается за окном, и подумал, что день обещает быть долгим, но, пожалуй, добрым.

Мир окончательно проснулся: по дорожке в саду, уже пробежал с утренней проверкой Аргумент, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать влажную траву. Солнце золотило верхушки деревьев. Где-то вдали прокричала синица, и от этого звука я невольно улыбнулся, не торопясь допивая чай и глядя, как горят поленья в камине.

Из кухни доносился тихий перестук посуды. Наверное, Никифор готовил завтрак. Сквозь приоткрытое окно в комнату влетел тёплый ветерок, и вместе с ним принесло запах сада: влажный, живой, тянущий на улицу. И я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствую усталости перед началом нового дня.

Мелькнул рыжий мех, и из-за занавески выскочил Мурзик. Он встрепенулся, быстро пригладил пушистый хвост. Расчесал лапками кисточки на ушах и повернулся ко мне. Смотрел на меня испытующе, словно проверял, достаточно ли я умен, чтобы оценить появившуюся передо мной красоту.

— Сегодня ты особенно хорош, — сказал я, отчего-то уверенный, что бельчонок понимает мои слова.

Он застрекотал и в один прыжок оказался на столе, в опасной близости от чайника. Бельчонок принял самый что ни есть невинный вид, словно его не интересовало содержимое посудины. Однако влажный нос предательски дрогнул, когда поймал аромат трав и ягод. Зверек зажмурился и вздохнул с таким затаенным восторгом, что мне стало даже неловко оттого, что я не даю ему желаемое. Он на это и рассчитывал. Покосился на меня глазами бусинками. В них было столько боли, что любой, у кого есть сердце, ощутил бы потребность помочь несчастному. Но я точно помнил, что говорил Морозов и домовой. И не собирался поддаваться на провокацию пушистого питомца. Он прищурился и презрительно фыркнул. Потом повесил голову и угрюмо принялся выбирать из тарелки печенье. Одно из них демонстративно сломал, попробовал на зуб и отбросил в сторону. Печенье упало на пол. Я покачал головой. Встал на ноги, чтобы поднять еду. И тут произошло невообразимое. Мурзик, до того стоявший у блюда совершенно неподвижно, вдруг рванул с места и почти тут же оказался на моем плече, в следующее мгновенье, он спустился по рукаву пиджака и успел сунуть мордочку в чашку. Подобного вероломства от бельчонка я не ожидал, но автоматически ухватил его за загривок и поднял в воздух. Малыш запищал, отчаянно выворачиваясь и норовя меня укусить. Я быстро перевернул чашку на блюдце и ухватил салфетку, чтобы завернуть в нее взбунтовавшегося питомца.

На пороге послышались знакомые тяжелые шаги. А через мгновение, дверь открылась:

— Доброе утро, мастер-князь.

В голосе воеводы послышалось удивление.

— Доброе, — не оборачиваясь, ответил я.

— Не ожидал увидеть вас на ногах в такую рань, — продолжил Морозов, подходя к столу.

— Никифор сказал мне то же самое несколько минут назад, — произнес я, повернулся к нему, чуть улыбнувшись. — Видимо, организм решил, что достаточно отдыхал. А вы уже успели совершить утренний обход?

Морозов подошёл ближе и увидел наконец мою борьбу с Мурзиком.

— Пытался добраться до чая? — спросил он с усмешкой.

— Кажется, успел лизнуть с самого донышка чашки, — сообщил я растерянно.

— Если бы так было, то он бы вам уже палец грыз, — возразил воевода, забирая у меня бельчонка. — Этот воин способен нанести максимальный вред противнику, когда попробует чай. А сейчас он в порядке.

Мурзик замер в руках Владимира, вздохнул с особым трагизмом. Мужчина усадил его на сгиб локтя и заговорил с неожиданной мягкостью:

— Малыш, ты ведь знаешь, что тебе нельзя этой гадости. Ты от нее становишься сам не свой. Никифор потом ужасно переживает, думает, что у тебя сердечко не выдержит…

Питомец закатил глаза, всем видом давая понять, что сам он так не считает.

— Давай договоримся, я добуду тебе того цветочного чая, который в прошлый раз привозил азиатский торговец?

Бельчонок оживился и тотчас закивал головой.

— Только ты уж не серчай. И не донимай князя. Он ведь у нас из столицы и ужасно тебя боится. Вдруг ненароком повредит твой мех.

Мурзик бросил на меня недовольный взгляд, спрыгнул на пол, подхватил обороненное ранее печенье и двинулся к своему любимому подоконнику.

Воевода подошел к камину и на секунду подставил руки к пламени, будто просто наслаждаясь теплом.

— Он у нас с характером. Хорошо, что вы успели не дать ему отведать чай. Иначе он бы тут все разнес, — ответил он.

— А вы чего так рано на ногах? — уточнил я.

— Да и Аргумент с утра лаем разбудил. Видимо, псу стало скучно, вот он и решил, что пора немного прогуляться в компании человека.

Мы оба рассмеялись. Морозов вернулся к столу, налил себе отвара и сделал глоток. На лице у него появилась лёгкая, довольная улыбка:

— Вот за это Никифору надо поставить памятник, — произнес он, кивнув на чайник.

— Уж не знаю, что домовой добавляет в сборы, но они выходят на редкость удачными, — согласился я, разливая напиток по чашкам.

Некоторое время мы просто молчали, отпивая отвар и глядя на огонь. А затем Морозов произнес:

— Какие планы на сегодня, мастер-князь?

Я посмотрел в окно. Снаружи сад окончательно проснулся: солнечные лучи пробивались сквозь листву, воробьи ссорились за ветку, а Аргумент, улёгшись у калитки, следил за каждым шорохом.

— Ну, если не стряслось ничего срочного, пора думать о завершении конкурса, — ответил я. — Осталась неделя. Нужно формировать список для голосования.

Воевода поставил чашку на стол и неторопливо выпрямился. Свет из окна ложился на его плечи и отчётливо вычерчивая усталые складки у глаз. Он выглядел спокойно, но я знал: стоит лишь дать повод, и эта внешняя невозмутимость сменится стальной собранностью.

— Доброе утро, — мастера, — послышался за спиной голос Веры. Я обернулся. Секретарь стояла в дверях. На ней было светлое платье, поверх которого красовался короткий жакет. Волосы девушки были аккуратно уложены в замысловатую прическу, и это намекало на то, что она проснулась уже давно.

— Доброе, — ответил я. — Как спалось?

Она чуть улыбнулась:

— Хорошо.

Я кивнул и сделал глоток отвара. Морозов тяжело вздохнул, поднимаясь с кресла:

— Ладно, прошу меня простить, у меня еще остались кое-какие дела.

С этими словами он направился к выходу.

— Но вы же вернетесь к завтраку? — уточнил я.

Воевода остановился у двери, обернулся и произнес:

— Само собой, мастер-князь. Как я могу его пропустить.

Он открыл дверь и вышел из дома. Вера подошла к столу:

— Вчера звонили главы артелей, которые подали заявки на конкурс. Они просят сдвинуть срок голосования, потому что…

— Комиссия мастеровых не успевает зарегистрировать артели в Снежинске, — перебил ее я. — Сначала затягивают подачу, а потом требуют ускорения. Классика.

Вера подошла к окну, приоткрыла створку, остановилась на свету. Я посмотрел на неё. В отражении стекла её лицо выглядело чуть мягче, чем обычно, почти задумчивым. Сделал последний глоток остывшего отвара, вновь перевернул чашку на блюдце и посмотрел в окно.

— Что им ответить? — не оборачиваясь, уточнила секретарь.

— Подождите с ответом, — попросил ее я. — Если позвонят снова, скажите, что князь отбыл по важным делам.

Вера кивнула:

— Хорошо. А, да. И еще. Звонил мастер Костомаров, глава экологического ведомства. Отчитался, что письмо в столицу уже направлено. Копия протокола доставлена курьером в вашу управу. И…

Разговор прервал зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором отображался незнакомый номер. Нажал кнопку приема вызова:

— У аппарата.

— Доброе утро, мастер-князь, — послышался в динамике мужской голос. — Очень надеюсь, что я не потревожил вас таким утренним звонком.

Мне показалось, что голос собеседника звучал чересчур возбужденно. Словно человек только что узнал очень важную новость, и теперь срочно хотел ею поделиться. И от этого внутри зашевелился неприятный ледяной ком.

— Нет, что вы, — отмахнулся я. — Вы…

— Простите, Николай Арсентьевич, где мои манеры, — перебил меня собеседник. — Вас беспокоит Иван Ефимович Костомаров. Начальник экологического ведомства. Ваш номер мне дала секретарь, Альбина Васильевна. Но предупредила, чтобы я звонил вам только в крайнем случае.

— Слушаю вас, — осторожно начал я.

— Мы направили в столицу письмо по поводу редкого оленя, — перешел к сути Костомаров. — И уже вчера вечером позвонил мне один старый друг из столицы. Мы вместе учились.

— И что же он вам поведал? — вежливо перебил я собеседника, стараясь вернуть разговор в нужное русло.

— В общем, он сказал мне под строгим секретом, что Северск едет ревизор от экологического фонда Империи, — сбивчиво произнес Иван Ефимович. — Он будет наблюдать за оленем в естественной среде обитания.

— Это как-то может помешать нам оформить лесные угодья под заповедник? — осведомился я.

— Нет, что вы, — поспешно заверил меня собеседник. — Наоборот, представитель составит отчет и ускорит процесс.

— Это хорошо, — довольно заключил я. — Как только он прибудет в княжество, отправьте его в мое поместье. Я проведу ему экскурсию. Если, конечно, не появятся более срочные дела.

— Хорошо, Николай Арсентьевич, — ответил Костомаров. — Простите, что потревожил вас…

— Нет, это и правда очень важная информация, — заверил я собеседника. — Вы правильно сделали, что позвонили мне.

Собеседник на том конце провода вздохнул с облегчением.

— Благодарю, мастер-князь. Тогда я буду держать вас в курсе.

— А как зовут нашего гостя? — осторожно полюбопытствовал я.

— Не сказали, — растерянно ответил глава экологического ведомства. — Возможно, имя и время прибытия будут храниться втайне. Чтобы проверка стала внезапной.

Я едва сдержал вздох разочарования. В столице любили «внезапные» проверки, о который на местах все были в курсе. Но если этот человек полезет в лес к Митричу или еще чего хуже Иволгину…

— Благодарю вас за оперативность, — произнес я. — Держите меня в курсе.

— Будет сделано, Николай Арсентьевич, — отрапортовал Костомаров, и я завершил вызов. Положил телефон на стол, взглянул в окно. На мгновение тишина в гостиной показалась особенно плотной, будто даже огонь в камине приглушил треск, вслушиваясь в разговор.

— Что-то случилось? — осторожно уточнила Вера.

Я обернулся.

— Пока еще ничего, — произнёс я. — Из столицы к нам направили ревизора от фонда. Видимо, заинтересовались нашим северным оленем.

— Ревизора? — нахмурившись, переспросила секретарь. — Неожиданно.

— Именно поэтому меня это и тревожит, — признался я. — Впрочем, если верить Костомарову, всё под контролем. Во всяком случае, пока.

Из кухни донёсся запах свежего хлеба и знакомое ворчание Никифора. Значит, завтрак, скорее всего, был почти готов. Я откинулся в кресле, ощущая, как утро окончательно наполняется привычной деловитостью. Покой прошедшего дня уходил, уступая место работе и новым испытаниям.

— Проблема в том, что ревизор должен прибыть инкогнито. И если он пойдет в одиночку блуждать по нашим лесам…

Вера не ответила. Но судя по ее побледневшему лицу я догадался, что она смекнула, к чему я клоню.

— Съест его какой-нибудь голодный волк, а нам потом объясняйся перед комиссией, куда пропал важный гость из столицы, — заключил я. — И это при условии, что этот ревизор не играет на стороне «Бастиона».

— И… что делать? — растерянно уточнила Вера.

— Для начала позавтракать, — с улыбкой ответил я. — А затем посоветоваться с Владимиром Васильевичем. Идите в столовую, я скоро подойду.

Вера кивнула и вышла, оставив за собой лёгкий аромат лаванды. Я же остался сидеть в кресле, глядя, как солнечные лучи за окном ложатся на сад, и подумал, что покой в этом доме — понятие временное. Но, пожалуй, именно поэтому жить здесь и было интересно.

Глава 12 Важные беседы

Я поднялся из кресла и, прихватив чашку с остатками чая, и вместе с Верой направился в сторону столовой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь неплотно сомкнутые занавески, ложились на пол длинными светлыми полосами. Из кухни доносился аромат свежеиспечённого хлеба и пряных трав.

В столовой нас уже ждал Никифор в безупречно чистом, белом переднике. И я с удивлением отметил, что обычно взлохмаченные волосы домового, сегодня были аккуратно зачесаны. На столе дымился чайник, стояли корзина с булочками и блюдо с посыпанным зеленью омлетом. Возле подоконника, растянувшись, как король, грелся Мурзик, всем своим видом демонстрируя, что прошлые недоразумения с чаем он считает улаженными.

— Прошу, мастер-князь, завтрак подан, — объявил Никифор, кивнув с тем выражением лица, каким обычно объявляют о начале заседаний в Совете.

Я усмехнулся:

— Благодарю, Никифор, — ответил я, занимая место во главе стола. — Пахнет великолепно.

Домовой кивнул, но по его довольному виду было заметно, что он польщен моей похвалой.

Вера заняла место по левую сторону от меня, аккуратно сложив руки на коленях. Я поднял взгляд, и на миг наши глаза встретились. Вера была спокойной, но в её глазах теплилась тень тревоги. Скорее всего, девушка переживала за прибытие ревизора. И я хотел было сказать, что-нибудь успокаивающее, но в этот момент, в коридоре раздались тяжёлые шаги, и в дверях появился Морозов. Воевода выглядел собранным, но, кажется, уже успел пробежаться по территории: ворот рубахи был расстёгнут, а на сапогах прилипла пыль дорожки.

— Доброе утро, — произнёс Никифор, протягивая воеводе чашку с отваром.

Морозов принял чашку, благодарно кивнул домовому.

— Кажется, нам так и не довелось побеседовать утром, — начала Вера, как только Морозов сел в кресло. — Едва я вошла в гостиную, как вы сослались на срочные дела.

— Ничего необычного, — буркнул Морозов, не поднимая взгляда от чашки. По его интонации было ясно, что он и рад бы казаться безразличным, но утреннее появление Веры, похоже, слегка выбило его из привычного равновесия.

Девушка, кажется, и не заметила грубоватого тона воеводы. Или сделала вид. Просто чуть выпрямилась, будто не собиралась позволять себе опуститься до ответных шпилек.

— Какие планы на сегодня Николай Арсентьевич? — поинтересовался Морозов, чтобы сменить тему.

Я сделал глоток отвара, ощутив его лёгкую горечь. А затем отставил чашку:

— Ждём ревизора из столицы.

— Вот как? Ну что же, в целом хорошая новость? — уточнил Владимир, и в уголках губ мелькнула лёгкая улыбка. — И кто он? Как выглядит? Из какого ведомства? Чтобы, заранее знать, кого встречаем.

Я развел руки:

— Известно только, что он должен прибыть из экологического ведомства. Скорее всего, в ближайшие дни. Возможно, даже сегодня. Остальное — тайна великая есть.

Воевода нахмурился:

— Инкогнито это нехорошо. Если ревизор полезет в лес Митрича, и кто-нибудь решит, что он очередной браконьер, дело может закончиться плохо. Особенно после недавнего случая.

Боковым зрением я заметил, как Вера слегка напряглась и странно покосилась на нас при упоминании браконьеров, но ни слова не сказала. Только поправила ложку на блюдце.

— Что будем делать? — прямо уточнил я, глядя на воеводу.

— После завтрака и разберемся, — равнодушно пожал плечами тот.

Я открыл было рот, чтобы напомнить, что тема разговора важная, но Морозов уже разрезал пышный омлет. И делал он это с таким поразительным спокойствием, что я только вздохнул. Мы замолчали, принявшись завтракать. В комнате стало тихо. От окна тянуло прохладой. Стоявший у двери Никифор, не выдержал тишины и кашлянул, привлекая внимание.

— Мастер-князь, может, добавить вам ещё отвара? — спросил он, уже наливая, не дожидаясь ответа.

— Спасибо, Никифор, — сказал я, принимая чашку. — Нам сегодня предстоит много работы.

Домовой кивнул, но что-то в его взгляде подсказало мне: он тоже чувствует, что день будет неспокойным.

Я доел омлет, ощущая, как нарастающее ощущение тревоги перекатывается внутри, будто тихая волна под кожей. Отставил в сторону пустую тарелку и произнес, обращаясь к Никифору:

— Благодарю. Завтрак, как всегда, бесподобен.

Я откинулся на спинку стула и потянулся к корзине за булочкой. Морозов отставил чашку и выпрямился, глядя куда-то поверх моей головы.

Вера молча наблюдала за ним, а потом осторожно спросила:

— Думаете, действительно появится в Северске сегодня?

Я посмотрел на неё поверх чашки.

— Возможно. Но столица редко делает что-то просто так. Если ревизор едет инкогнито, значит, у ведомства есть причина не доверять местному князю. Или…

Морозов тихо хмыкнул:

— Этот пришлый уже прикормлен «Бастионом», — закончил он за меня фразу. — И тогда его первая прогулка по лесу окажется и последней. А нам потом придется объясняться со столичными мастерами, куда делся их очень важный человек.

Я кивнул. Вера отвела взгляд, поправила бумажную салфетку:

— В таком случае, надеюсь, ревизор окажется умнее. И не станет связываться с промышленниками, — тихо произнесла она, а затем повернулась ко мне и добавила извиняющимся тоном. — Прошу меня простить, Николай Арсентьевич, у меня еще много дел. Я разбираю корреспонденцию покойного князя. В архиве оказалось полно писем, на которые никто не отвечал. Часть адресатов наверняка желают получить ответы.

— Конечно, Вера Романовна, — ответил я. — Если понадобится консультация — обращайтесь.

Секретарь встала из-за стола: спокойно, не спеша, будто и не собиралась придавать уходу особого значения. Легко провела рукой по подолу платья, выровняла складки и направилась к двери. Когда за ней закрылась створка, в комнате на мгновение стало тише. Никифор проводил её задумчивым взглядом, почесал за ухом и тяжело вздохнул. Потом, как будто вспомнив, что у него есть обязанности, собрал со стола пустые чашки и блюдца. Двигался он при этом медленно, с теми самыми нарочито громкими вздохами, какими обычно пользуются, когда очень хотят, чтобы их заметили.

— Говори уже, — предложил я, облокотившись на спинку кресла. — Вижу же, что у тебя ко мне разговор есть.

— Прямо уж разговор, — пробурчал Никифор с показной невинностью, будто только что решил, что и сам не понимает, о чём я говорю.

Он прошаркал к стулу, уселся напротив, сложил руки на столе, сцепив пальцы. Вид у домового был важный, почти официальный, как у человека, собирающегося озвучить решение суда.

— Это даже разговором назвать нельзя… — протянул он, покачав головой, — так, дружеская беседа.

Я молча приподнял бровь, дожидаясь продолжения. Домовой шумно выдохнул, поглядел в потолок, потом на меня и, наконец, решился: — Вот скажите, княже… хорошо ли вам живется в доме?

Я понял по его задумчивому лицу, что монолог только начинается, а значит, продлится до самого ужина, если не направить его в нужное русло. Поэтому, не дожидаясь, когда Никифор наберёт обороты, я осторожно перебил:

— Что-то случилось?

Домовой моргнул, посмотрел на меня с неподдельным удивлением, потом оглянулся через плечо, словно проверяя, не обращаюсь ли я, часом, к кому-то ещё.

— У кого? — искренне удивился он. — У вас что-то случилось?

Я открыл рот, но тут в разговор спокойно вмешался Морозов, похоже, прекрасно предугадывавший развитие этой сцены. — Никифор, князь спрашивает, что у тебя случилось, — пояснил он с лёгкой усмешкой, делая ударение на последнем слове.

Домовой нахмурился, почесал лоб и уставился на нас обоих, как на двух заговорщиков. — А что со мной может случиться? — произнёс он наконец, с искренним возмущением в голосе. — В моём-то доме?

Никифор развёл руками, как будто этим всё объяснял. — Я ж тут, можно сказать, при своём очаге, под крышей, которую сам держу. Князь цел, воевода пьёт чай, Вера Романовна, душа-девица, на ногах, Мурзик жив-здоров. Так что всё как обычно.

Он помолчал, почесал затылок и добавил, уже тише: — Ну, разве что… странности пошли. Но это ведь не «случилось», а так, погодка северская. То ли ветер не туда дует, то ли кто-то за домом шуршит, а вроде и не шуршит…

— Что ты хотел обсудить? — терпеливо, спокойно, без нажима продолжил спрашивать воевода, словно пытался разговорить ребёнка, упрямо уходящего от темы беседы.

Я был ему откровенно благодарен, потому что сам я точно бы не справился. С домовым надо было уметь разговаривать: мягко, но с уважением, не слишком настойчиво, иначе он просто замкнётся в себе и будет обиженно молчать до следующей недели.

Никифор снисходительно взглянул на Владимира, словно на ученика, которому в сотый раз доводится объяснять элементарное, и покачал головой: — О деле, конечно. Стал бы я просто так тратить время князя. Николай Арсентьевич у нас человек важный, занятый. И время у него на вес золота.

Домовой произнёс это с таким видом, будто лично следит за расходом каждой минуты моей жизни и намерен подать отчёт.

Мы с Морозовым переглянулись и синхронно промолчали. Оба понимали, что любое неосторожное слово — и Никифор уйдёт в обиженную оборону, где уже ничего не добиться.

Домовой помолчал немного, ожидая, что кто-то из нас всё-таки что-нибудь скажет. Когда понял, что этого не случится, тяжело вздохнул и повернулся к окну.

Снаружи пролетел большой шмель, ударившись о стекло с гулким «бум» и тут же возмущённо зажужжал, прежде чем улететь. Где-то во дворе залаял Аргумент. Поначалу глухо, потом громче, будто подтверждая, что дежурит исправно.

Никифор понаблюдал за всем этим, как человек, которому непременно нужно убедиться, что мир за окном всё ещё работает. — Тут такое дело, — начал домовой, понизив голос, будто собирался сообщить нечто исключительно важное. — В подполе, понимаете ли, мышей развелось.

Он вздохнул тяжело, с видом человека, на чьи плечи легла миссия спасения отечества, и добавил с горечью: — Раньше я с ними сам справлялся, без лишних хлопот. А нынче никак не выходит извести эту беду окаянную.

Он развёл руками, словно показывая масштаб бедствия.

— И чем я могу помочь? — машинально спросил я, прежде чем сообразил, что сказал глупость.

Морозов мгновенно отреагировал: пнул мой ботинок под столом — не сильно, но выразительно. Я поморщился, поняв намёк, но было поздно.

— Кому помочь? — с самым невинным видом уточнил домовой, глядя на меня прищуром, от которого не укрылось бы даже дыхание неосторожного слова.

— Как нам решить вопрос с мышами, — подчеркнул я, исправляясь, и постарался говорить так спокойно, будто именно это и хотел сказать с самого начала.

Никифор усмехнулся, дав понять, что прекрасно видит, как кто-то пытается выкрутиться, но решает великодушно не замечать очевидного. Он тяжело вздохнул, постучал пальцем по столу и кивнул: — Вот это уже другой разговор. Потому как дело общее. Дом у нас один, и если мыши распоясались, это не только моя забота.

Я краем глаза увидел, как Морозов сдерживает усмешку, пряча её в кружке с чаем, и подумал, что, похоже, этот разговор только начинается.

— Как вы это решить-то сможете, Николай Арсентьевич? — с неподдельным интересом осведомился Никифор, глядя на меня. — Не станете же вы, не дай Всевышний, в кладовой или в погребе между корзинами со снедью прятаться и пугать этих подлых грызунов?

Он сказал это с серьёзным видом, будто я действительно мог на такое решиться.

— Всё верно, — осторожно согласился я, стараясь не усмехнуться и не показать, насколько нелепым было это предложение.

После моих слов повисла тишина. Она была густой, вязкой, такой, когда уже чувствуешь, что разговор вот-вот примет странный оборот.

Воевода, не отрываясь от стола, незаметно толкнул меня ногой под колено. Мол, не суетись. Не перебивай. Пусть договорит. Я послушно промолчал.

Домовой тем временем покачал головой, будто собирался вынести важное решение. Потом шумно втянул воздух, поправил жилетку и с важным видом произнёс: — Нам нужен мышелов.

Он сказал это торжественно, почти с облегчением, словно произнёс имя героя, который спасёт наш дом от катастрофы.

Морозов тихо кашлянул, прикрывая рот ладонью, но я видел, как у него дёрнулись плечи.

Мурзик, сидевший на подоконнике, изумлённо повернул голову в сторону своего покровителя. Его глаза округлились, хвост едва заметно дёрнулся, а потом он, кажется, тихо икнул — от возмущения или страха, понять было трудно.

— Кот, верно? — уточнил я, собираясь внести ясность в эту странную затею.

— Не совсем, — протянул Никифор, поёрзал на своём месте и тяжело вздохнул, словно ему приходится объяснять очевидное недалекому человеку. — Точнее, совсем не кот. Не то, чтобы я котов не уважал. Уважаю, конечно. Любой домовой котов страсть как любит.

Он говорил с подчеркнутой серьёзностью, будто речь шла не о мышах, а о выборе союзников на дипломатическом приёме.

Мурзик, услышав упоминание «хищника», насторожился. Ушки прижались, хвост заметно подрагивал. Похоже, он быстро сообразил, что обсуждают появление кого-то, кто вполне способен покуситься на его неприкосновенность.

Не теряя времени, бельчонок ловко спрыгнул с подоконника, мягко приземлился на пол и, почти бесшумно, как опытный разведчик, забрался по ножке стула наверх. Через мгновение он уже устроился у Никифора на плече.

Домовой машинально подался в сторону, но не прогнал зверька. Мурзик, будто желая показать, что ничуть не обеспокоен, деловито принялся умываться. Лапками он тщательно пригладил шерсть за ушами, потом с особым старанием расчесал свой роскошный хвост, отчего тот стал похож на распушённое облако.

— Глядите, — буркнул Никифор, покосившись на него боком, — и не скажешь, что зверь домашний. Хитёр, как три ведьмы вместе. Чует, что речь о нём идёт и сразу прилащивается.

Я сдержал улыбку. Сцена была настолько обыденной для этого дома, что даже удивляться казалось лишним.

— Кот может сожрать нашего Мурзика, — понижая голос заговорщическим тоном сообщил Никифор, будто открыл нам древнюю, страшную тайну, известную лишь избранным. — Потому нам надо решить проблему с мышами…, но без кота.

Он обвёл нас глазами, выжидая реакцию. Вид у него был предельно серьёзный, как у полководца, обсуждающего план наступления.

— И… — начал было я, но не успел.

— Задача поставлена, — громко перебил воевода, с таким выражением, будто его назначили ответственным за спасение всего княжеского хозяйства. — А значит, мы её решим.

Я торопливо закивал, поддерживая тон и стараясь не встречаться глазами с Никифором. Любое неосторожное слово сейчас и нас ожидал бы новый, долгий, обстоятельный монолог ни о чем.

Домовой, кажется, остался доволен нашей поспешной покорностью. Его лицо просияло. Он кивнул, поправил на груди жилетку и, с чувством исполненного долга, погладил Мурзика по голове.

Бельчонок, однако, выглядел не столь уверенным. Он сидел на плече Никифора, поджимая лапки и бросая на меня и Морозова короткие, подозрительные взгляды. Казалось, он никак не мог решить, стоит ли верить, что новый союз против мышей не обернётся личной угрозой для него самого.

— Вот и ладно, — подвёл итог Никифор. — Всё у нас теперь по уму. Без котов. С миром и порядком.

Мурзик что-то коротко пропищал, словно напоминая своему покровителю, что разговор ещё не окончен.

— Не сомневайся, — негромко ответил Никифор, кивая ему с терпеливым выражением, каким родители обычно одаривают непослушных детей. — Я всё правильно донёс. Они, поверь, не глупые. И всё поняли.

Он сделал паузу, прищурился и добавил уже вполголоса, явно не для наших ушей: — А если не поняли… — тут он взялся собирать со стола посуду, аккуратно складывая чашки одна в другую, и, направляясь в сторону кухни, пробурчал, — …им же хуже будет.

Когда шаги его стихли в коридоре, в комнате повисла короткая, теплая тишина, прерываемая только лёгким звоном фарфора, где-то за стеной.

— Не умеет наш Никифор просить, — наконец сказал Морозов, глядя в окно, за которым солнце уже добралось до верхушек яблонь. — Тяжело ему это даётся.

Он повернулся ко мне, усмехнувшись чуть грустно: — Домовые народ на редкость независимый. Им сложно признаться в слабостях, даже если никто их за это не осудит.

Я откинулся на спинку кресла и тихо ответил: — Ну, так это же не слабость — просить о помощи, когда дело серьёзное.

— Возможно, — кивнул воевода. — Но для него это почти то же самое, что для воина признать поражение.

Он сделал глоток остывшего чая, поставил чашку и добавил, глядя куда-то в сторону двери, через которую недавно ушёл Никифор: — Однако ему всё равно тяжело говорить, что он с чем-то в доме не сладил. Такой уж у них характер. Они не терпят, когда в их владениях порядок нарушает кто-то другой. Даже если это мыши.

Я кивнул. И почему-то подумал, что, наверное, именно из таких упрямцев и держится этот дом — на тех, кто не умеет сдаваться, даже если весь мир идёт наперекосяк.

— И как мы поможем? — уточнил я, осторожно, потому что уже чувствовал подвох в голосе воеводы.

— Ещё не решил, — признался Морозов, задумчиво крутя в пальцах ложку. — Но размышлял о том, чтобы на какое-то время посадить Мурзика в клетку…

Он не успел договорить. Мы оба одновременно повернули головы к стулу, на котором минуту назад был Никифор.

На сиденье, притаившись, расположился Мурзик. Лапки прижаты к груди, ушки насторожены, а глаза были круглыми, огромными, полными ужаса и возмущения.

— Но мы так не поступим, — торопливо добавил Морозов, подняв руки ладонями вверх, будто хотел показать, что не держит при себе ни клетки, ни злого умысла.

— Конечно, не будем, — поспешно поддакнул я, кивая с самым искренним видом, какой только смог изобразить.

Бельчонок ещё секунду вглядывался в нас, будто решая, стоит ли верить. Потом коротко пискнул и сорвался с места.

Он метнулся вниз со стула, так ловко, что даже не издал ни звука при приземлении, и стремглав понёсся к двери. Только мелькнул рыжий хвост, потом уже из коридора донёсся глухой топот крошечных лапок, направляющихся в сторону кухни.

В кармане пиджака зажужжал телефон. Я вынул аппарат. И, признаться, этот утренний звонок заставил меня удивленно нахмуриться.

— Интересно, что ему надо, — пробормотал я, принимая вызов. — У аппарата.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — послышался знакомый, немного сиплый голос Молчанова. — Не хотел тревожить вас с утра, но сегодня в Северск прибыл какой-то странный тип. Знаете, такой, которые похож на проверяющего. Пока ведёт себя тихо: заселился в гостиницу, слоняется по городу, изображает туриста. Таскается по рынку, покупает пучки трав и вяленую рыбу. Но, как по мне, он не просто гуляет. И на ваш немой вопрос мой ответ вслух: у Фонда свои источники получения информации.

Последнюю фразу собеседник произнес с явной гордостью.

— Понял вас, благодарю, — сказал я, понизив голос. — Держите его в поле зрения.

— Разумеется, мастер-князь, — ответил Молчанов и завершил вызов.

Я положил телефон на стол, взглянул на Морозова.

— Важные утренние дела? — уточнил воевода.

— Нет, — ответил я. — Просто…

Но что «просто» я объяснить не успел. Потому что лежавший на столе аппарат снова зазвонил. И в этот раз на экране высветился номер начальника жандармерии.

— У аппарата, — произнёс я.

— Николай Арсентьевич, доброе утро, — бодро и без предисловий начал Зубов. — Только что мне на стол легли весьма интересные сведения, и я подумал, что вы должны быть в курсе: в город приехал проверяющий. Из какого-то столичного ведомства.

— Любопытно, — сказал я. — А откуда у вас эта информация, если даже мастер Костомаров её не подтвердил?

— У меня свои способы получения важных сведений, — таинственно ответил бывший начальник жандармерии. — Северск это очень маленький город. Здесь ничего не скроешь. Уж от меня точно.

— Спасибо, за бдительность, мастер Зубов.

— Служу Северску и князю, — отозвался собеседник. — Что с ним делать? Может задержать для порядка?

— Ну, вы еще предложите отправить его в работный дом, — усмехнулся я.

— А почему бы и нет? — в голосе Зубова послышалась ирония. — Хуже от этого еще никому не становилось. Труд облагораживает даже человека. А уж тем более столичному гостю это не помешает.

— Если вам несложно, то пусть за ним приглядывают, чтобы не влез, куда не следует.

— Вы про лес Иволгина? — прямо спросил собеседник.

Я кивнул, словно бывший глава жандармерии мог меня увидеть и сказал:

— Мы с вами понимаем, что гость может пострадать. А он нам нужен живой и здоровый.

— Уверены? — словно между прочим поинтересовался перевертыш и, не дождавшись ответа, продолжил, — Проследим, чтобы пришлый не вляпался в неприятности.

С этими словами Зубов завершил вызов.

Я же положил телефон на стол. Взял чашку с остывшим отваром и взглянул в окно, где солнце уже полностью взошло над садом. Лучи солнца медленно скользили по стене столовой, зажигая пыль золотом. Морозов, всё это время молчавший, и внимательно наблюдавший за мной, не выдержав, уточнил:

— Судя по выражению вашего лица, новости не из приятных?

— Смотря с какой стороны взглянуть, — ответил я, и сделал глоток. — Молчанов и Зубов уже оперативно вычислили нашего приезжего.

— Ну вот, проблема решена, — довольно заключил воевода.

— Я уж не знаю, как им это удалось, но…

Морозов усмехнулся:

— У Северска свои способы вычисления чужаков, Николай Арсентьевич, — произнёс он с тихой гордостью. Едем в город?

Я кивнул:

— Хотелось бы поговорить с ним до того, как он сунется во владения Митрича.

— Тогда я подгоню машину, — заключил воевода.

Я кивнул, сделал еще глоток отвара. Морозов неспешно встал с кресла и вышел из столовой, оставив меня в тишине.

В воздухе витал запах трав, дыма и тёплого хлеба. Где-то в коридоре шуршал Никифор, напевая себе под нос какую-то старую мелодию. И, глядя на тихую, безоблачную гладь неба за окном, мне вдруг показалось, что спокойствие скоро закончится.

Глава 13 Осведомитель

Когда я вышел на крыльцо, машина была уже подана. Но я все равно позволил себе пару секунд постоять на ступенях, вдыхая свежий воздух. Утро выдалось красивым. По-северски густым, вязким, будто сотканным из тумана, к которому словно бы примешивалось дыхание холодной земли.

Я спустился по ступеням, сел в салон и закрыл дверь. Морозов завел двигатель, и машина выехала с территории. Я же откинулся на спинку, глядя в окно. Воздух за стеклом казался почти осязаемым — серо-молочным, плотным, как шерстяное одеяло, которым накрыли всё вокруг. Деревья по обе стороны дороги тянулись к небу длинными, мокрыми стволами, и их вершины терялись в тумане. Казалось, будто мы едем не по дороге, а сквозь сон, где всё движется медленнее, чем в действительности. Колёса авто тихо шуршали по гравию, и редкие капли росы, падающие с ветвей, стучали по крыше, будто кто-то сверху отсчитывал время.

Туман за окном клубился между елей, как дыхание спящего зверя. Где-то далеко каркнула ворона, и звук этот прозвучал особенно отчётливо. Как напоминание, что за стеной белесой пелены жизнь всё-таки продолжается.

В этот раз лисы на дороге не оказалось. И всё же я с надеждой всматривался в кусты, ожидая заметить хоть мелькание рыжего хвоста. Крошечную вспышку цвета среди серо-зелёной тишины. Но лес хранил молчание. Ни одного движения, только лёгкий пар над землёй и редкий треск ветки под колёсами.

Сидевший за рулём воевода, молчал, но я заметил, как он пару раз покосился на меня, не меняя выражения лица. Мне показалось, Морозов, понял, о чём я думаю, и потому не торопился. Машина шла медленно, бережно, словно тоже что-то высматривала среди деревьев.

Лишь когда дорога, наконец, вывела нас из леса и под колёсами зашуршал мокрый асфальт, Морозов чуть сильнее нажал на педаль газа. Туман остался позади, и машина набрала скорость. Я ещё долго оборачивался, глядя на серую кромку леса, где, как мне всё казалось, что-то должно было шевельнуться. Но там по-прежнему царило молчание. Оно было плотное, северное, будто само небо не собиралось никому не раскрывать своих тайн.

— Может, лиса получила от вас печенье и решила, что вы прошли какое-то испытание, — предположил Морозов, лениво пожав плечами, будто говорил не о таинственной встрече, а о чём-то простом, вроде неудачной рыбалки.

— Вы-то сами в такое верите? — хмыкнул я, глядя на него с лёгким недоумением.

— У высшего народа всякое может быть нормальным, — невозмутимо ответил Владимир. — И такое тоже. Они ведь не по нашим меркам живут. У них всё просто и сложно одновременно. Захотят — обидятся, захотят — благословят. Никогда не угадаешь, где шутка, а где серьезное.

Воевода снова пожал плечами и повернул руль, выруливая на прямой участок дороги. За окном промелькнуло несколько стройных сосен, над ними по-прежнему тянулся туман, но уже редел, уступая место свету.

— Но вы всё же поспрашивайте у Митрича при случае, — добавил Морозов, чуть тише. — Кто она, откуда, и что она за птица.

— Лисица, которую ищет столица, — добавил я и, повернувшись к нему, поинтересовался. — Думаете, Митрич знает?

— Может, и не знает, — усмехнулся воевода, — но ведает. А это, поверьте, иногда куда больше.

Владимир потянулся к приборной панели и включил радио. Из динамика послышался негромкий треск, потом зазвучала какая-то старая мелодия. Морозов сделал звук чуть громче, чтобы не продолжать разговор. Я отвернулся к окну, глядя, как солнце понемногу пробивается сквозь остатки тумана, и думал, что, может, в этих северных краях действительно есть существа, для которых одно простое печенье значит гораздо больше, чем для нас целая жизнь.

На выбранной волне мелодия плавно стихла, словно растворилась в воздухе, и спустя мгновение послышался бодрый, с чуть заметным северным выговором голос диктора, который рассказывал о грядущей неделе, одном из тех праздников, что в Северске отмечают с особым размахом. В голосе зазвенели нотки приподнятого настроения: ожидаются народные гулянья, угощения, лодочные шествия по реке и, конечно же, ярмарка.

Я смотрел в окно на убегающую дорогу и слушал вполуха. Но слова диктора, сопровождаемые шорохом шин по влажному асфальту, ложились удивительно спокойно, будто всё происходящее вокруг соответствовало этому размеренному ритму северской жизни.

— На ярмарке, — продолжал ведущий, — ожидаются артисты из самой столицы. Среди приглашённых певица Таисия Рожнова, дуэт «Пятая набережная», а также инструментальный квартет «Лунный свет».

Я поймал себя на мысли, что мне ни одно из этих имён не знакомо. Возможно, они исполняли то, что я просто никогда не слышал. Или, как часто бывает с местными праздниками, их знали все, кроме приезжих.

Радиоведущий тем временем перешёл на другой тон, более деловой, и бодро объявил: — А спонсор выпуска — лавка пряностей «Три котла». Только сегодня, друзья, каждому покупателю щепоть новой специи в подарок. Попробуйте вкус, который согревает даже самую долгую зиму!

Где-то на заднем плане зазвенел колокольчик, потом короткий смех. Очевидно, это была вставка из рекламы. Морозов усмехнулся себе под нос, покосившись на приёмник: — Вот ведь, у кого фантазия кипит…

Я улыбнулся в ответ, но промолчал. Почему-то это спокойное северное утро с голосом из радио показалось особенно домашним, словно весь город готовился к чему-то по настоящему великому.

— Надо будет туда заглянуть, — вздохнул Владимир Васильевич, глядя в окно на пробегающие мимо поля. — Взять какой-нибудь специи, чтобы обмануть нашего Мурзика.

Я прищурился, не сразу поняв, что именно он имеет в виду. Воевода хлопнул ладонью по рулю, как человек с простым, но железобетонным планом: — Это элементарно. Намешать с водой и оставить на донышке чашки. Пусть порадуется.

Голос его был серьезным, без тени озорства, и в этом спокойствии звучала уверенность человека, который давно знает слабости домашних существ. И мне отчего-то представилась картина: Мурзик, нюхающий таинственную щепотку, мордочка, заострённая вниманием, и мгновение счастья, чистого, такого же простого, как и средство.

Я покачал головой, но спорить не стал. И правда: кого лишний раз учить мудрости, если тот, кто предлагает решение, видит проблему изнутри.

— Ладно, — ответил я тихо. — Сходим в лавку. Возьмём специи, может, ещё и чего-то полезного для дома прихватим.

Морозов кивнул, словно подтвердив то, чего и сам ожидал: иногда маленькая хитрость приносит больше пользы, чем сложные распорядки. И я почувствовал, как спокойствие утра, неспешное и тёплое, стало чуть теплее от мысли о пустячном удовольствии для маленького проказника.

До города мы добрались быстро. Утро уже вступило в свои права, и Северск встречал нас привычным спокойствием, в котором чувствовалась живая, домашняя суета. Солнце медленно поднималось над крышами, освещая кирпичные дома и узкие мостовые, где ещё держались следы ночной росы.

Воздух пах свежим хлебом и дымом от печей: в этот час местные булочные только открывались. У дверей стояли корзины с ещё тёплыми батонами, а продавщицы, закутанные в платки, протирали стёкла и приветливо махали знакомым прохожим. Мимо нас проехала тележка с бочонками мёда, за ней плёлся мальчишка с газетной сумкой через плечо. Разносчик новостей был не по погоде легко одетый.

Городок жил в своём тихом, размеренном, как дыхание спящего кота, ритме. Из-за углов пахло кофе, свежей выпечкой и чуть-чуть углём. Где-то звякнула открывающаяся дверь аптеки, и скрип колокольчика смешался с ранним гомоном.

Мы проехали мимо центральной площади, булыжная мостовая которой блестела от утреннего солнца, а над фонтаном поднимался лёгкий пар. Мальчишки с ранцами носились по кругу, как воробьи на свободе. Голуби, потревоженные их криками, с шумом взлетали и садились чуть поодаль, на кованые перила. В воздухе звенел смех. Он был чистый, звонкий, тот самый, который делает любое утро живым.

— Опять прогуливают, — усмехнулся Морозов, нажимая на клаксон.

Звук разнёсся по площади, и мальчишки почти одновременно вздрогнули, переглянулись и бросились врассыпную, теряясь между домами боковой улочки.

— Реакция отличная, — заметил я.

Морозов хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги. Машина мягко повернула за угол, мимо пекарни, где из распахнутого окна донёсся аромат сдобы и корицы. На подоконнике среди цветочных горшков дремал рыжий кот, поджав лапы и совсем не обращая внимания на гудки, смех и жизнь, что текла под его окном.

Всё вокруг казалось простым и правильным, как должно быть в утро, когда предстоит долгий, полный забот день.

Впереди, прямо у поворота, показался жандарм. Молодой, ладно скроенный парень в выцветшем кителе. Воротник не застегнут на последнюю пуговицу, фуражка чуть набекрень. Страж правопорядка стоял посреди улицы и, заметив нашу машину, поднял руку, давая знак остановиться.

Морозов плавно сбросил скорость и подвёл автомобиль к бордюру. Колёса хрустнули по камешкам, двигатель затих, пока воевода опускал стекло.

— Здравы будьте, — бодро козырнул парень. На лице его застыла та самая вежливая серьёзность, которая бывает у тех, кто только недавно получил звание и пока не успел устать от службы. — Зубов велел вам передать, что нужный вам человек шастает по улицам.

Морозов кивнул, взгляд его стал цепким. — Ясно, — произнёс он коротко. — И где его видели?

— Сначала зашёл в книжный, — жандарм явно радовался, что может доложить толком. — Спрашивал карты местности.

Воевода усмехнулся уголком рта. — Карты? Любопытно.

— Ему выдали старые схемы города, — продолжил парень. — Те самые, что ещё при императоре Павле составляли. В архиве еще в прошлом году нашли, от пыли отряхнули и вот, мол, держи, путник, разбирайся.

Он слегка пожал плечами, словно и сам понимал, что толку от таких карт немного. — А про леса спрашивал? — поинтересовался я, чуть подаваясь вперёд.

Жандарм, не раздумывая, кивнул:

— Было дело. Только торговец сказал, что таких карт у него отродясь не было. Мол, если и нужны лесные схемы, то дорога одна, в библиотеку.

— И он пошёл в библиотеку, — с лёгкой усмешкой предположил Морозов.

— Так точно, — подтвердил парень, глянув через плечо на улицу. Там как раз проходила женщина с корзиной пирогов, и он ей коротко кивнул, но тут же вернулся к разговору. — Прямо туда и направился, уверенной походкой. Видно, человек решительный.

— И что там с картами? — прищурившись, уточнил воевода.

Жандарм усмехнулся и качнул головой:

— А вот этого он не узнает.

— Почему? — не удержался от вопроса я.

— Потому что библиотека у нас закрыта на целый месяц, — объяснил парень, и в его голосе прозвучала смесь сожаления и лёгкого веселья. — Всё чин по чину: табличка на двери, печать на замке. Проверка фонда, как говорят.

Жандарм хмыкнул, словно сам не верил в такую странную проверку. И добавил, уже чуть тише:

— Так что ищет он, выходит, то, чего у нас пока нет.

Морозов и я переглянулись. В этой фразе было что-то большее, чем просто констатация факта. В Северске редко кто искал лесные карты из чистого любопытства.

— Это вы ловко придумали, — восхитился я, не скрывая одобрения. В голосе жандарма звучала такая гордость, будто он лично придумал этот ход.

— Пришлось попросить заведующую, — признался парень, понизив голос, словно только что выдал нам государственную тайну. — Сказали, чтобы на день-другой прикрыла двери. Объяснили, что дело срочное, важное, и это личная просьба… — он поднял палец к небу и выразительно посмотрел на нас, — самого Осипова.

— Осипова? — нахмурившись, переспросил я.

— Ну не про князя же говорить, — протянул он с хитрой улыбкой. — Зачем, мол, вашу репутацию портить.

В его глазах блеснуло явное удовлетворение от собственной находчивости. Он, видно, был доволен собой и всей операцией в целом.

Я не удержался от улыбки. — Мудро, — сказал я тихо. — Уж кто-кто, а Осипов — это всегда веское прикрытие.

Жандарм кивнул, и в этом жесте было столько самодовольства, сколько у людей обычно бывает после удачно сыгранной партии.

Я посмотрел на Морозова, тот молча хмыкнул, отвел взгляд в сторону, и было видно, что он тоже оценил этот тонкий северский юмор.

— Умно, — сказал я ещё раз и кивнул, больше самому себе. — Зубов умеет мыслить наперёд.

— Так вот, — продолжил жандарм, видимо, входя во вкус, — потом этот индивид отправился искать другую книжную лавку. Будто их у нас в городе, как грибов после дождя. Или по десятку на каждой улице.

Он хмыкнул, почесал подбородок и добавил:

— Так, ему наш торгаш газетами и сказал. Мол, если в большой книжной лавке не нашёл того, что надобно, то в маленькой и подавно искать не стоит.

— И что потом? — прищурившись, уточнил Морозов.

— А потом, — продолжил парень, — решил откушать местных яств. Не мудрствуя, выбрал тот самый ресторан, где, как рассказывали, видели крысу…

— Крысу, — протянул воевода, и я заметил, как уголки его губ предательски дрогнули. Он спрятал ухмылку, опустив взгляд, а потом мельком глянул на меня через зеркало заднего вида.

Я тоже едва удержался от усмешки. Мы оба прекрасно понимали, что речь идёт вовсе не о крысе, а о нашем Мурзике. Проворном и вездесущем проказнике, которого посетители со страха приняли за неведомое чудовище.

Жандарм между тем с самым серьёзным видом закончил:

— Так что если ревизор и не нашёл нужной карты, то уж точно познакомился с нашей кухней и местными легендами. А уж про крысу теперь, небось, весь Северск судачит.

Морозов тихо хмыкнул:

— Вот и славно. Пусть думают, что у нас грызуны особой породы — умные, воспитанные и с чувством вкуса.

— Но крысы там, вроде как, и не было, — поспешно добавил жандарм, будто решил подстраховаться. — Говорят, распорядитель прочёл слова заветные, те самые, от которых любая порядочная северская крыса немедля бы оцепенела и хвостом бы стукнулась о пол. А этой хоть бы хны. Так значит, выходит, это была не она.

— Не припомню, где найти такую любопытную молитву, — хмурясь, пробормотал воевода. — А от мышей она помогает?

— Вот про что не ведаю… — парень развёл руки, показывая: вопрос вне его компетенции. Но глаза его хитро сверкнули, и он, понизив голос до заговорщического шёпота, добавил: — Но вам стоит разузнать всё у Альбины Васильевны. Она в этом сведуща. Если кто и знает нужное слово, то уж она точно.

— Кто бы сомневался, — скривился Морозов, глядя в сторону, будто в надежде, что разговор сам собой закончится.

Я с трудом удержался от улыбки, ощущая, как уголки губ сами собой тянутся вверх.

— Придётся обратиться к ней, чтобы выведать нужные молитвы, — произнес я с нарочитой беспечностью. — Думаю, вам она расскажет, если вежливо спросите.

Воевода глухо вздохнул, так, будто на него возложили миссию вселенского масштаба. На мгновение прикрыл веки и тихо пробормотал: — Вежливо спросите… ага. Это вы легко говорите. С ней одно из двух: или с угощением, или с боем.

Я не стал спорить. Лишь посмотрел на него, а потом в окно.

— И наш гость сейчас трапезничает? — уточнил я.

— Должен ещё лакомиться рыбой, — кивнул жандарм, поправляя ремень на поясе. — Заказал себе карпа на углях и уху. Видно, хочет испытать всё северское меню, пока не остыло.

Морозов посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, в котором мелькнуло и одобрение, и лёгкое напряжение. — Он точно не замечает слежки? — тихо спросил воевода .

Жандарм расправил плечи, приосанился, словно его спросили о чести службы. — Обижаете, Владимир Васильевич, — с самодовольной улыбкой протянул страж правопорядка. — Кто нас заметит, ежели мы сами того не пожелаем?

На его лице скользнула тень лукавства. Жандарм чуть улыбнулся шире, и в этой улыбке блеснули кончики клыков. Едва заметно, словно случайно, но всё же достаточно, чтобы стало ясно — парень не просто служивый.

Воевода хмыкнул, едва заметно склонив голову: — Так вот оно как… Зубов, значит, не зря тебя прислал.

— У нас, — жандарм едва заметно кивнул, будто подтверждая чужую догадку, — зрение тонкое, слух цепкий. Так что ни один столичный гость мимо не проскользнёт. Даже если решит, что у нас здесь забытая Всевышним деревня.

Морозов усмехнулся, откинувшись в кресле. — Хорошо, что не глухая. А то скучновато бы было.

Я, не удержавшись, улыбнулся, отметив, что Северске даже жандармы оказывались не так просты.

— Спасибо за доклад, — кивнул Морозов и, прежде чем поднять стекло, добавил уже мягче: — И застегни верхнюю пуговицу. Утро сырое, простудишься.

Парень смутился, козырнул ещё раз и отошёл в сторону, давая нам проехать. Машина тронулась, и я краем глаза заметил, как он ещё долго смотрел нам вслед, пока мы не свернули за угол.