Медведев. Книга 3. Княжество

Глава 1 Возвращение домой

Я вышел из здания управы когда над площадью уже зажигались первые фонари, отбрасывая золотые пятна света на каменную мостовую. В воздухе чувствовалась прохлада: лёгкий ветерок трепал ветви лип, и город, наконец, выдыхал после суетного дня. Торговые ряды пустели, последние прилавки закрывались скрипом ставен. Только вдалеке ещё слышались голоса торговцев, которые торопились распродать остатки товара. Да где-то в стороне смеялись и переговаривались какие-то мальчишки. Их голоса эхом отскакивали от стен домов.

Морозов ждал меня у крыльца, прислонившись к капоту машины и скрестив руки на груди. Он стоял спокойно, никуда не торопясь, словно всё происходящее укладывалось в его личное расписание.

— Ну как прошла встреча? — уточнил он, когда я спустился по ступеням и подошёл ближе.

— Посмотрим, — ответил я без лишних эмоций. — Но по первым впечатлениям всё прошло хорошо.

Морозов слегка приподнял бровь, мельком взглянув на меня, и одобрительно хмыкнул.

Я открыл дверь, сел в машину. От приоткрытого окна тянуло прохладой и лёгким ароматом липовой аллеи. Свежим, чуть сладким, как напоминание о том, что не всё в этом дне пахло тревогой и бумагами.

Морозов обошёл авто, опустил плечи, уселся за руль с привычной неторопливостью, будто и не уходил отсюда вовсе. Завёл двигатель, мягко заурчавший под капотом.

— Куда дальше? — спросил он, глядя вперёд

— Домой, — устало ответил я и откинулся на спинку сиденья.

Морозов кивнул, не добавляя ни слова, будто и сам знал: дом сейчас лучшее место из возможных Машина выехала на дорогу, колёса мягко зашуршали по асфальту. И я позволил себе выдохнуть. Сегодня было сделано достаточно.

Снаружи тянулся переливающийся огнями город. В окнах домов зажигались жёлтые огоньки. Тени прохожих в свете уличных фонарей вытягивались вдоль стен длинными, неровными силуэтами, словно руки, скользящие в темноту. На перекрёстках слышался смех молодёжи, а над крышами уже загорелись первые звёзды. Вдали над рекой с Портовой стороны поднимался лёгкий туман.

Я начал понемногу проваливаться в дрему, когда Морозов вдруг заговорил, не отрывая взгляда от дороги:

— Есть у нас свежие пересуды. На окраине собаки повадились выть по ночам. Несколько домов сразу. В одно и то же время. Люди, понятное дело, насторожились.

Он замолчал на пару секунд, дал словам улечься, а потом продолжил чуть тише:

— Говорят, к худу. Дескать, перед бедой такое бывает. Старики особенно разошлись: вспоминают, как перед паводком в сорок седьмом тоже так выли. И перед пожаром в порту в восьмидесятом году.

Я посмотрел в окно не отвечая. Но Морозов и не ждал отклика.

— Думаю, — произнёс он задумчиво, — что дело не в погоде и не в луне. Собаки слышат то, что человеку не земетно. Протяжный, глухой зов. Такой, что уши у нас его не ловят, а у псов от него аж шерсть дыбом встаёт.

Он повернул голову, коротко взглянул на меня и добавил негромко:

— Это Власов. Тот, который остался в лесу. У Иволгина. Ещё не зверь, но уже и не совсем человек. Вот и воет. Тянется… то ли назад, то ли вперёд. Сам, может, и не понимает. А собаки чуют.

Машина свернула с главной дороги на аллею. Липы шелестели за окнами, как будто соглашались. Я ничего не сказал. Потому что понимал: Власов ещё не ушёл окончательно. И, возможно, что-то всё ещё зовёт его домой.

А еще я поймал себя на мысли, что, пожалуй, этой ночью попрошу Никифора не открывать ставни. Чтобы не слышать слишком отчетливо, если вдруг и наши дворовые собаки начнут выть в ту же сторону.

Машина плавно вильнула на повороте, и Морозов, не торопясь, перевёл взгляд на меня, будто вдруг вспомнил ещё одну историю, достойную упоминания.

— Кстати, — начал он с той самой интонацией, которую обычно выбирают для баек за вечерним чаем, — есть у нас ещё один слух. Про девиц в белом.

Я насторожился:

— В каком смысле?

Морозов хмыкнул.

— А в прямом. Хмельные рыбаки с Костяной отмели клянутся, что видели на рассвете в тумане, как по берегу плясали девки в белых сарафанах. Не одна-две, а с дюжину, говорят. С распущенными волосами и босыми ногами. Ну, всё как положено по их пьяной логике.

— И решили, что это… — начал я, но он опередил:

— Русалки. Конечно. А кто ещё у нас пляшет под утро на голой земле? Люди у нас просты: раз босые танцуют в тумане, то русалки. Ну, а если ещё и хоровод водят, то значит точно за мужиками пришли.

Я покачал головой: — И что, поверили?

— Женщины — да. Причём с таким рвением, что к выходным в некоторых домах объявили комендантский час. Рыбалку отменили. Одну лодку даже под замок убрали, чтоб соблазна у мужиков не было.

Он едва заметно улыбнулся и продолжил:

— Один особенно рьяный рыбак, Фёдор с Ольховки, попытался сбежать через окно на веранде. У него уже и удочка за поясом была, и сапоги на ногах. Говорят, даже до калитки добежал.

Я приподнял бровь: — И что, ушёл?

— Ага, ушёл, — скривился Морозов. — Веником по спине выхватил. Супружница его догнала. Отходила так, что потом, окосевший от такого унижения Фёдор заявил, что жена у него ведьма. Собирался жалобу писать в Синод, чтобы провели проверку на колдовство.

Я усмехнулся: — И что, написал?

— Да куда там, — отмахнулся воевода. — Это он думал, что сделает. А потом трезвый рассчёт взял верх. Или страх. Тут уж кто как скажет. Но на рыбалку больше не рвется. Даже на улицу не выходит. Живёт тише воды. Может, ждет пока синяки сойдут.

— Значит, всё-таки решил послушаться супругу, — усмехнулся я.

— Скорее всего, да, — кивнул Морозов. — У тёщи, говорят, веник был тяжелее.

Мы оба засмеялись. Тихо, беззлобно, словно разделяя эту местечковую, но жизненную историю.

А потом Морозов, уже чуть серьёзнее, добавил:

— Но всё-таки странно. Русалки, если и появляются, то не на рассвете. Да и к пьянчужкам, которые на рыбалку ходят только до ближайшей пивной, они равнодушны. Не тот контингент. Русалки на своей неделе выбирают молодых и крепких. Тех, кого не стыдно потом подружкам на донышке реки показать.

Я задумался.

— Полагаете, кто-то просто решил попугать народ? Или шляется кто-то не вполне человеческий?

Морозов пожал плечами, не спуская глаз с дороги:

— Проверить стоит. Иначе скоро нам принесут не только байки про танцы, но и списки пропавших. А потом и веников не хватит, чтобы всех успокоить.

Я кивнул. Дело, конечно, может и в женской фантазии… Но лучше проверить, кто действиетльности водит хороводы в тумане. Особенно если мужское население начнёт массово страдать от «русалочьего досуга».

Морозов вздохнул, не глядя на меня, тихо вздохнул:

— А еще пошли разговоры.

Я повернул к нему голову. Он не спешил продолжать — будто выбирал, с чего начать. Наконец, чуть усмехнувшись, выдал:

— Говорят, князь налоги новые вводит. На варенье, на сбор грибов… и, чтоб два раза не вставать, на колодезную воду.

Я замер, повернувшись к нему всем корпусом.

— Это ещё что за нелепость?

Морозов хмыкнул.

— А вы думали, что фантазия у народа иссякла? Нет. Жива и буйствует. Особенно когда кто-то её подогревает.

— И откуда ж это пошло? — спросил я, уже чувствуя, чьё ухо торчит из кустов.

Воевода, как ни странно, даже не стал юлить:

— От Осипова. Почерк его. Он у нас любит работать не в лоб, а через слухи. Принялся раскачивать общественность. Будто бы вы решили за счёт простого народа поднять княжество. Сначала посеет тревогу, потом тихонько подольёт масла в огонь. А там и до возмущения недалеко.

Я нахмурился.

— Много ли людей в это верят?

Морозов усмехнулся, но лицо у него было мрачным.

— Пока немного. Но когда начнётся строительство в порту — вот тогда и начнут. Потому что людям не объясняли, откуда деньги. А как только видят стройку, то сразу думают: «За чей счет банкет?». И если рядом кто-то шепнёт нужные слова, то поверят в любые россказни. Хоть про налог на воздух.

Я молча смотрел вперёд, чувствуя, как в груди поднимается не злость даже, а обида. Я же стараюсь, делаю для людей. А выходит, что всё можно обернуть против тебя, стоит кому-то захотеть.

Морозов заметил, как я помрачнел, и, чуть сбавив тон, сказал уже мягче:

— Вы не хмурьтесь. Надо действовать. Пригласите к себе репортёра. Не старого какого-то, а живого, местного. Молодого, из тех, кто, также как вы, поглядывает в телефон и не имеет предвзятости к столичным. Пусть задаст вопросы. А вы спокойно расскажите — откуда деньги, кто даёт, что за договор с купцами.

Он перевёл на меня взгляд, чуть прищурился:

— Прессу надо взять себе на вооружение, Николай Арсентьевич. Иначе она сама возьмёт вас да и разберёт на части.

Я молчал. Но слова его запали. В них не было назидания, только забота.

Дорога к поместью показалась долгой. Остаток пути я молчал, глядя, как за окнами авто мелькали деревья, тёмные кроны которых шевелились от ветра, и казалось, будто лес шепчется сам с собой. Звёзды проступали всё ярче. На Северск быстро опускалась ночь, и к поместью мы подъехали уже в темноте. Каменные стены величественно возвышались в полумраке над садом, и фонари у ворот отражались в листьях деревьев, словно светлячки. В окнах первого этажа горел мягкий, приветливый свет. Будто сам дом звал внутрь, точно маяк, обещая укрытие.

Машина въехала на территорию, остановилась у крыльца. Я вышел из салона, глубоко вдохнув запах влажной земли и ночных цветов. В полумраке стрекотали кузнечики, где-то в траве шуршало что-то маленькое и живое, над клумбами парили ночные бабочки. Всё вокруг дышало спокойствием и тишиной.

Морозов догнал меня у ступенек и, будто невзначай, сунул мне в руки веник — тот самый, что мы прикупили заранее.

— Сегодня будет к месту, — заметил он с хитрой усмешкой, будто знал больше, чем собирался сказать.

Я взглянул на веник, потом на него.

— Думаете, Никифор опять будет ворчать?

Морозов покачал головой, понизил голос и ответил почти заговорщически:

— Напротив. Погода хорошая. В доме — спокойно. Все при деле, никто не бунтует. А это как раз и есть лучший момент.

Он сделал паузу, глядя в сторону дома, где в окне мерцал приглушённый свет.

— Дарить гостевушки лучше когда домовой не бурчит и не хлопает дверями, — продолжил он. — А когда доволен. Тогда и подарок с душой примется, и пользы от него будет больше.

Я кивнул, прижимая веник к себе осторожно, почти с уважением. Он пах свежим сеном, сухими травами и каким-то летним затишьем. Тёплым, как хлеб из печи.

— Ну что ж, — сказал я тихо. — Попробуем задобрить старого хранителя.

Я поднялся по ступеням крыльца, открыл дверь и вошёл в дом. Привычный запах сухих трав, дерева и старого камина окутал меня, словно кто-то накинул на плечи тёплый плед. В гостиной горел свет, и у камина за столом уже сидели Вера и Никифор.

Секретарь расположилась в кресле и склонилась над папкой бумаг. Она сосредоточенно что-то помечала на полях ежедневника. На лице отражалась усталость: щёки побледнели, в уголках рта притаилось напряжение, но глаза были внимательными. Брови сведены у переносицы, губы плотно сжаты, рука уверенно двигалась, оставляя на бумаге строчку за строчкой.

Напротив, на низкой табуретке, как почтенный надзиратель, восседал Никифор. Он скрестил руки на груди, будто вот-вот собирался сказать: пятёрка — только если без помарок. В его глазах читалась и строгость, и гордость. Но когда взгляд его упал на лежащий у края стола телефон Веры Романовны, выражение лица домового моментально потяжелело.

Мурзик, что дремал на подоконнике, словно по команде поднял голову. Он заметил, куда смотрит Никифор, вытянулся, соскочил на пол и с поразительной деликатностью прыгнул на стол. Приземлился мягко, как пушистый заговорщик, и сразу метнул заинтересованный взгляд на блестящий прямоугольник.

Вера, не отрываясь от бумаг, протянула руку, забрала телефон и буднично сунула его в карман. Без возмущения, без удивления. Видимо, уже привыкла, что в доме у неё есть конкурент за внимание к технике.

Я же, стоя у входа, успел заметить взгляд белки — хитрый, прищуренный, с явным обещанием: «это ещё не конец». Сдаваться питомец даже не собирался.

Мурзик, устроился на краю стола с видом профессионала занятого важными делами, вроде защиты дома от мобильных телефонов. И вдруг насторожился. Его уши дёрнулись, словно кто-то невидимый произнёс заветные слова: «пришел человек». Он резко повернул голову и посмотрел в мою сторону.

В следующую секунду белка соскочила на пол, пронеслась по ковру и, как пушистая молния, оказалась у моих ног. Задрала мордочку, уставилась в глаза — внимательно, почти строго. Потом обежала кругом, встала на задние лапки и с явным ожиданием потянулась ко мне крошечными лапками, будто прося: «А ну, разворачивайся, князь, показывай, что там у тебя в карманах?»

Я покачал головой.

— Сегодня без подарков, Мурзик. Увы.

Питомец замер. Секунда… вторая… И вот в его чёрных бусинках-глазах отразилось всё: и разочарование, и боль предательства, и сомнение в моей адекватности. Мурзик опустился на все лапы, повернулся ко мне спиной. Затем демонстративно, с дрожащими крыльями, с достоинством обиженного аристократа, удалился к подоконнику.

Запрыгнул, улёгся и, не оборачиваясь, вытянул хвост ровно в мою сторону — как маленькое пушистое «фи».

Я вздохнул, прошёл вглубь комнаты и, бросив взгляд на Никифора, тихо заметил:

— Кажется, моя репутация в этом доме только что пострадала.

Домовой хмыкнул, не поднимая глаз:

— Бельчонок у нас с характером. Но вы не гневайтесь, княже. Он сегодня не досчитался одной из своих заначек. Никак мыши добрались до подпола и украли у Мурзика запас сухариков. Но мы скоро будем ужинать. И после трапезы он подобреет. Уж вы мне поверьте.

Я подошёл ближе, остановился перед домовым и, немного смущаясь, протянул подарок.

— Это вам, Никифор. Мы выбрали вместе с Морозовым.

Старик встрепенулся, подался вперёд, бережно взял веник обеими руками, как редкую книгу. Повертел, поднёс к лицу, вдохнул. Лицо его при этом начало расплываться в такой довольной улыбке, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он сам начнёт стрекотать, как его пушистый приятель.

— Вот это вещь, — сказал он с уважением. — Сухой, звонкий, крепкий. Не рвань, не пыль. И смотри-ка…

Домовой наклонился ближе, внимательно вгляделся в золотистые веточки.

— Ага, есть! Просяные зёрнышки остались. Самое то, белке на угощение.

Мурзик, будто услышав своё имя в списке гостей на празднике, тут же встрепенулся, прыгнул на пол и ловко вскарабкался по штанине старика, потом по локтю и прямо на веник. Занял место, как царь на троне, обнюхал всё веточки, издал довольное стрекотание и, не стесняясь, начал грызть одно из зёрнышек. Он щурился от удовольствия и настоящего беличьего счастья.

— Ну вот, — пробормотал Никифор, с улыбкой глядя на своего питомца. — Оценил. Сразу видно — вещь нужная.

Он поднял глаза на меня, и в этом взгляде появились благодарность, довольство, и, как ни странно, лёгкая растерянность.

— Спасибо вам, княже, — сказал он чуть тише, чем обычно. — Не каждый день нас, стариков, вот так с почётом… Да ещё и по делу.

Я только улыбнулся в ответ, но он вдруг слегка поёрзал на скамье, будто что-то вспомнил и добавил, откашлявшись:

— А вы, коль не против… скоро ужин будет. Почти всё готово. Сейчас похлебка дойдет. Сегодня с грибами, домашняя. Нехитрая, но сытная.

— Против? — я усмехнулся. — Я уже весь день мечтаю не о заседаниях, а о вашей стряпне.

Домовой одобрительно кивнул, а Мурзик довольно щёлкнул зубами и тронул лапкой ещё одно зёрнышко. Видимо, вечер всё-таки удался даже у него.

Признаться, такое поведение домового выбило меня из состояния равновесия.

— Сейчас мне нужно кое-что доделать. Как раз вернусь к похлебке.

Домовой кивнул, всем своим видом давая понять, что все понимает.

— Дела Северска на первом месте.

— Для того и назначен, — ответил я и обратился к Вере Романовне. — У вас есть вопросы? Или пожелания?

— Хотелось бы уточнить о ваших планах на завтра, — отозвалась девушка с легкой полуулыбкой. — И узнать, все ли сложилось с договоренностями о встречах.

— Все прошло как надо. Спасибо за расторопность. Надеюсь, вам удалось разобраться в записях старого князя.

— Он некоторое время работал без секретаря и вел дела сам. Но я справлюсь. Не извольте беспокоиться.

Я кивнул и неспешно направился в кабинет. У двери на секунду остановился. Коснулся ладонью дверной ручки, которая оказалась неожиданно теплой. А затем открыл створку и вошел в помещение. Нащупал на стене выключатель и зажег свет.

Дверь мягко закрылась за моей спиной. Я же прошел к столу и тяжело опустился в кресло, чувствуя, как день, полный забот и разговоров, наконец догнал меня, навалился тяжестью. На мгновение прикрыл глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стояли Вера и Никифор. И я вдруг с удивлением подумал, что они были как два полюса моей новой жизни.

Строгая, сосредоточенная Вера, во взгляде которой читалась холодная ясность и решимость навести порядок. Но при этом она очевидно понимала, что такое социальная иерархия.

А Никифор… Никифор был иным. Он словно вобрал в себя всё упрямство ворчание и бунтарский дух старшего народа, что веками жили в этих стенах. Он тоже был частью семьи, хотя порой его упрёки и мелочные придирки раздражали до невозможности. Он был словно голос прошлого, того «духовного наследия» старшего народа. И этот голос не давал забывать, что за любым решением стоит не только выгода, но и традиции, которым необходимо следовать.

Я же оказался между этими двумя стихиями, пытаясь соединить управленческую бюрократию империи и старые традиции. Расчёт для княжества и древнюю магию. Это казалось невозможным — как шагать сразу двумя дорогами. Но именно в этом и заключался мой путь.

Я открыл глаза и посмотрел на лежавшие на столе бумаги. И вдруг усмехнулся, вспомнив, как в детстве всё это уже видел. Рядом с отцом всегда стоял его секретарь — сухой, немногословный человек, с вечным списком дел в руках. Он напоминал Веру: та же сдержанность, та же аккуратность, та же готовность подхватить любое поручение. Но тогда я смотрел на него с детской скукой. Мне казалось, что это серый, невзрачный человек, который только и умеет писать цифры в книги. Но теперь, сидя в кресле в кабинете старого князя, я понимал: без него семья погрязла бы в хаосе.

Рядом с отцом был и другой человек — старый ключник, которого в доме слушали не меньше. Он всегда ворчал, никогда никем не был доволен. Мог поднять шум из-за плохо закрытой двери или света, который забыли выключить в комнатах. В детстве я смеялся над его придирками, а отец слушал молча и только иногда хмурился. Лишь потом я понял: это ворчание было его способом хранить порядок. Это была не злость, а старая, тяжёлая забота о доме. В нём слышался тот же голос, что теперь — в Никифоре.

Я глубоко вздохнул. Вынул из подставки ручку и принялся торопливо писать. Сначала строки ложились неровно, сбивчиво будто я боялся потерять мысли, но вскоре ритм выровнялся, и рука сама стала двигаться размеренно. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием старой мебели.

Иногда взгляд непроизвольно уходил к окну. За стеклом клубились сумерки, в саду мерцали фонари, отбрасывая зыбкие, дрожащие тени.

Я вздохнул. Откинулся на спинку кресла, устало помассировал пальцами виски. И в памяти вновь всплыла фигура отца. Его кабинет был почти таким же. Те же лампы с матовым стеклом, те же вечные бумаги, которые лежали на столе и в шкафах. Только тогда, будучи ребёнком, я смотрел на всё это как на чужой мир, куда вход был мне закрыт. Помню, как я украдкой заглядывал в приоткрытую дверь и видел, как отец сидит за столом и что-то пишет. Тогда мне это казалось чем-то непостижимым.

И вот теперь я сидел в таком же кресле. И ощущал ту же тяжесть — как будто сам дом переложил её на мои плечи.

Я усмехнулся, покачал головой. В детстве я считал, что отец ничего не делает. Только сидит над бумагами. Но теперь понимал: это и была самая тяжёлая работа. В которой каждая подпись, каждое решение затем становилось судьбой для сотен людей.

Я вновь склонился над бумагами.

Через какое-то время дверь кабинета тихо скрипнула. Я поднял голову и увидел, как в проёме показался Никифор. Домовой не спешил входить — стоял, опершись о косяк, и внимательно, почти испытующе смотрел на меня.

— Вы точно как старый князь, — произнес он. — Мастер тоже обычно засиживался в кабинете до ночи, пропуская обеды и ужины.

— Тяжела доля князя, — устало ответил я, и Никифор кивнул.

— Сколько живу среди людей, а так до сих пор этого и не понял. Зачем писать столько бумажек?

Он с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Так работает человеческое общество, — я пожал плечами. — Указы, законы, разъясняющие записки. Сотни правил, договоров для того, чтобы в обществе был порядок.

Никифор только покачал головой:

— Старый князь говорил так же, — ответил он и сменил тему беседы. — Я чего пришел, мастер-князь. Вы тут уже два часа сидите. Так и ужин остынет. А мы с Верой, между прочим, старались, готовили.

В голосе домового послышалась обида, и я кивнул. Встал с кресла и произнес:

— Идемте, мастер Никифор.

— Скажете тоже, «мастер», — усмехнулся домовой. А затем развернулся и направился прочь. Я последовал за ним.

Поддержите авторов, чтобы мы писали для вас с удовольствием)

За награду любого номинала авторы дарят чибика на удачу в вашу гостевую книгу.

Глава 2 Ужин

Ужин прошёл в очень мирной обстановке. И признаться, это настораживало больше всего. Почти каждую минуту трапезы я ждал подвоха со стороны Никифора. Он был слишком уж спокоен и доброжелателен. И это вызывало подозрение. Но, к моему удивлению, старик не бурчал, не бросал косых взглядов и даже один раз… подмигнул. Хотя, возможно, у него от усталости просто дернулся глаз.

На столе всё было расставлено с той самой неспешной заботой, которой славится только старая, выверенная веками хозяйственность. В большой миске уютно парила ароматная похлёбка с грибами — наваристая, с золотистой масляной плёнкой и мелконарезанным укропом. От неё шёл запах уюта, покоя, да умения жить правильно.

Рядом лежали ломти тёмного хлеба с семечками и хрустящей, почти карамельной корочкой. Их, казалось, специально кто-то доводил до идеального состояния.

Кроме похлебки, на столе был румяный пирог с курицей и луком, и пышки, которые были усыпаны мелкими цветными цукатами и выглядели празднично, как будто кто-то всё же решил отпраздновать вечер, несмотря на будни.

Я украдкой бросил взгляд на Никифора. Тот сидел за столом чинно, с прямой спиной, но с лицом довольного человека. Он наливал похлёбку, приговаривая себе под нос:

— Вот, другое дело. А то всё переговоры, бумаги, тревоги. Человеку для счастья много ли надо? Миска супа, хлеб, да чтобы в доме никто не скандалил. Ну и, чтоб Мурзик телефон не уволок.

Белка, кстати, сидела на подоконнике и выглядела вполне удовлетворённой: на хвосте её прилип кусочек цуката, и она с достоинством лизала сухофрукт, не обращая внимания на собравшихся за столом людей. Видимо, простила меня. Или просто приберегла месть на завтра.

Я попробовал похлёбки и довольно вздохнул, чувствуя, как всё напряжение дня начинает отпускать. Спокойствие было в воздухе, в ложке, в мягком шуме чайника на плите. И я вдруг понял, что сейчас — прямо в эту минуту — всё было именно так, как должно быть. Пусть и без грибного налога и танцующих русалок.

— Ужин сегодня богатый, — отозвался Морозов, усаживаясь за стол и придвигая к себе миску с таким видом, будто, наконец, нашёл в жизни то, что точно не обманет. — Не зря мы приехали домой голодными. Надо чаще практиковать.

Я усмехнулся, а вот Никифор отнёсся к сказанному серьёзно. Он, не прекращая помешивать похлёбку в своей тарелке, кивнул одобрительно и произнёс:

— В городе вас могут и накормить. Если повезет, то, даже вкусно. Но вот с душой вас накормит только здесь.

Он окинул столовую полным хозяйской нежности взглядом. И эта его тёплая ревизия была похожа на то, как смотрит человек, много лет назад посадивший дерево, а теперь пришедший под него посидеть.

— Я это поместье знаю много лет, — продолжил он с особой теплотой в голосе. — Застал ещё…

Домовой на полуслове осёкся и бросил взгляд на Веру Романовну, сидевшую напротив, сосредоточенную на еде, с ровной вежливостью в глазах. Вид у секретаря был деловой, но слегка настороженный — как у человека, попавшего на семейный ужин, где неясно, с какого возраста начинают рассказывать мистические тайны.

Никифор прищурился, приглушённо прокашлялся, будто запнулся не о слова, а об столетие, и сдержанно добавил:

— Застал ещё… старую планировку. До ремонта.

Вера вежливо кивнула, а я с трудом удержался от смешка. Морозов, не поднимая глаз от пирога, пробурчал:

— Планировка, значит… Ну да, ну да. Это как «служил я в архиве».

Домовой проигнорировал этот остроумный выпад. Или сделал вид, что его не заметил. Зато Мурзик, восседая на спинке кресла, одобрительно тряхнул хвостом. Скорее всего, тоже поддерживал легенду о «жизни в доме при старой планировке».

А за окном стрекотали сверчки, воздух в комнате был тёплым, пахнущим грибами и пирогом. И вся эта картина казалась настолько мирной и правильной, что даже уставший Морозов ел медленнее обычного. Потому что не хотел, чтобы ужин заканчивался.

Никифор налил себе ещё немного похлёбки, но ложку пока не поднимал. Он сидел молча, глядя не в тарелку, а куда-то сквозь стол, как будто видел не нас, а то, что осталось далеко позади.

— Старый князь, — начал домовой неожиданно, — любил с весны и до самой зимы пить чай на веранде.

Говорил он неспешно, не рассказывая, а вспоминая. Голос был ровным, но в нём чувствовалась мягкая грусть — не печаль даже, а благодарность за то, что было.

— Когда становилось совсем стыло, — продолжал он, — по утрам набрасывал на плечи старый тулуп. Такой, знаете, видавший виды. А по вечерам заворачивался в плед… с бахромой. Терпеть не мог, когда сквозняком по ногам тянет, но с веранды всё равно не уходил. Уж сколько раз я ему говорил, что не дело это — ежиться от холода, простуживаться. Гораздо разумнее — устроиться у окошка в столовой. Там и тепло, и чай не остывает. Но куда там…

Он махнул рукой, будто отгоняя самого себя — того, кто тогда уговаривал.

— Упрям был, как гвоздь. Но душевный.

Никифор тяжело вздохнул. Казалось, дальше слов не будет, но он вдруг вытер уголок глаза рукавом рубахи. Украдкой, словно просто чесал висок. Мы все сделали вид, что ничего не заметили.

— Богатой души был человек, — сказал он негромко. — Меня завсегда хозяином называл. Не «служкой», не «сторожем», как некоторые сейчас любят выписывать. А просто: хозяином.

Он ненадолго замолчал, а затем добавил с особой теплотой:

— Хвалил за расторопность. И ценил, когда я раму в его покоях чуточку отворял, чтобы душно не было.

Домовой взглянул в сторону окна, как будто и сейчас чувствовал тот лёгкий сквозняк — не от которого продуло бы шею, а такой, в котором пахнет сухими листьями, яблоками и чуть-чуть свободой.

Я ничего не сказал. Только тихо кивнул. Потому что в доме, где помнят таких хозяев — не страшно начинать своё. Даже если ещё не до конца веришь, что на это способен.

— Вы работали здесь всегда? — невинно поинтересовалась Соколова, подняв взгляд от чашки с чаем.

Никифор, занятый аккуратным намазыванием масла на ломоть хлеба, на мгновение замер. Затем смущённо кашлянул в кулак и пояснил, отставляя нож и слегка пожимая плечами:

— Давно ещё я жил с папкой в доме, где он служил. Был, значит, на смотрящем. А я по малости с ним же и обитал.

— Я думала, вы сменили на посту своего батюшку, — откликнулась Вера с доброй улыбкой.

— Отец мой живее всех живых, — хмыкнул Никифор и даже посерьёзнел. — Думаю, батюшка и сейчас мог бы меня научить, как правильно серебро чистить. Чтоб ни пятнышка, ни разводика. Или мышей от погреба отвадить так, чтоб и духу их не было.

Он поправил ворот. Потом с явным удовлетворением добавил:

— Мы с ним переписываемся. Я, бывало, через князя завсегда к праздникам передавал на Почту Империи посылочку. Там письмецо, да гостинец какой — он у меня уважает вяленую клюкву да настойку на антоновке. Ну, чтоб душу порадовать.

Соколова улыбнулась, а я подпер щёку рукой и слушал, не перебивая — в голосе Никифора проступала такая тёплая нота, что казалось: он не о почте говорил, а о каком-то тихом роднике, что не пересыхает с годами.

— Правда, — продолжил он с лёгкой обидкой на логистику, — посылочки порой не спешат. Бывает, князь отправит аккурат к Новому году, а дойдёт всё это только к весне. Тогда батюшка мне пишет: Спасибо, сынок, у нас как раз в саду снег сошёл, так настойка пошла, как по заказу.

Он хмыкнул, выпрямился и взглянул в окно с таким видом, будто мог рассмотреть сквозь тьму и километры, прямо до того самого сада, где сидел другой такой же домовой, только постарше, и пил антоновку из тонкого стаканчика, глядя в небо и довольно улыбаясь.

— Почта Империи, — с таким вдохновенно-мученическим вздохом произнесла Вера Романовна, что я на секунду перестал размешивать чай.

А Никифор в ответ обменялся с ней взглядом — странным, многозначительным, будто они оба участвовали в каком-то заговоре посвящённых, которые знают, сколько в действительности может идти бандероль через две области.

— А что с ней не так? — нахмурился я, слегка напрягаясь.

— Всё так, — тут же с готовностью ответил домовой, с видом специалиста по государственным структурам. — Просто… империя у нас большая. Столь велика, что письмо может пройти путь в тысячу вёрст и потерять при этом здравый смысл, направление и половину вложений.

Никифор откинулся чуть назад, сцепив руки на животе.

— Вот и едут посылки подолгу. Мой батюшка живёт у подножья Уральских гор, там связь только через оленя, да по погоде. Он мне оттудава, бывало, всякие поделки из камней присылал. Мелочь, а приятно. Один раз даже шарик из яшмы получил. Говорит, сам шлифовал. Прямо на коленке, у печки. Доехал почти целым.

Мурзик, сидевший рядышком на стуле, мечтательно вытянулся и вздохнул так, будто сейчас мысленно обнял этот яшмовый шарик и тихо мурчит на нём, как на тёплой грелке.

— Это он, к слову, Мурзику и положил в мешочек сушёную чернику. Поди ж ты — дошла. Правда, через десять месяцев. Но дошла.

Домовой покачал головой с тем самым философским выражением лица, что бывает у почтовых работников в сезон снегопадов и у ангелов-хранителей в очереди к канцелярии.

— Главное, — сказал он, — не спешить. И не ждать. А потом радоваться, когда вдруг пришло. У нас так принято. Сначала не веришь, а затем удивляешься. Ну, почти как с чудом. Только с квитанцией. Ещё он присылал сборы трав, которые у нас и днём с огнём не сыщешь. Запах такой, как будто в лес на рассвете попал. А уж банька с ними получается — не баня, а загляденье.

Никифор мечтательно закатил глаза.

— Каждый веничек на вес золота. Пропаришься с таким — и будто снова молодой… если, конечно, утром в спину не стрельнет.

Мы с Вера Романовной улыбнулись, но перебивать не стали. Домовой разошёлся.

— Я ему тоже кое-что отсылаю. — Он говорил с тихой гордостью, как человек, у которого есть особая миссия. — Травы тутошние, коренья, мёд с липы. Всё, что сам собрал, сам высушил. Только для чая, не для бани. Его князь всегда мне через посылку поклон передаёт. За гостинцы благодарит, мол, молодуха его теперь не простывает. Чай Никифоров спасает.

С этими словами старик даже слегка выпрямился, будто снова ощутил, что польза от него есть. Но тут что-то в нём дрогнуло. Он вздохнул. Опустил глаза и будто стал тише, меньше. Спина округлилась, пальцы сцепились, как у человека, который сдерживает что-то внутри.

— Вы… соскучились по отцу? — тихо спросила Соколова.

В её голосе не было назидания, только простая человеческая теплота.

— Может, стоит съездить в гости?

Она повернулась ко мне и посмотрела внимательно, с тем выражением, в котором уже читалась просьба: Ну, скажите же вы, он к вам прислушается.

Я встретился взглядом с Никифором. Тот ответил не сразу. Только кивнул — несогласием, а как бы признавая, что мысль эта не нова. Просто сердце не всегда позволяет сдвинуться туда, где живёт тоска. Даже если тоска — родная.

— Бросьте, Вера Романовна, — отмахнулся Никифор после паузы, не поднимая глаз от своей кружки. — Не принято у нас, знаете ли, в гости друг к другу захаживать.

Он говорил спокойно, но в голосе уже звучала та особая нотка — когда человек вроде и шутит, а вроде и нет.

— Потому как, — продолжил он, — случайно можно и разбудить… тёмную сторону нашей натуры.

Вера опешила. Я тоже чуть было не поперхнулся чаем, но сдержался.

— Батюшка меня любит, — пояснил домовой уже немного мягче. — Это я точно знаю. Но, понимаете, любовь — она ведь разная бывает. Он, как я в силу стал входить, сразу меня в другой дом и отправил.

Он сделал паузу, повернул в руках ложку, будто проверяя, не согнулась ли.

— Чтобы, не дай Всевышний, ненароком не зашиб. Сильно я стал. А он старый, но хитрый. Почуял во мне угрозу. Не своей жизни, нет. Хозяйству. Слишком у нас энергии разные стали. Нельзя нам на одной территории быть. Разрушим друг друга, да и всё.

Соколова нахмурилась, собираясь, было, что-то сказать, но потом передумала. Видимо, не захотела бередить.

Поэтому девушка только кивнула. И в этом кивке была редкая женская мудрость. Та, где сочувствие не мешает уважению к чужой боли, а молчание говорит больше слов.

Никифор будто очнулся. Тряхнул головой, отогнал мысли, но, видно, не до конца — взгляд остался тёплым, чуть потускневшим. Потом вдруг почти не к месту, выдохнул:

— А вот по старому князю я и впрямь скучаю.

Он сказал это просто, как будто говорил о любимом времени года или забытом ромашковом лугу. А в тоне не было ни капли показного сожаления. Только тишина привязанности.

— Я к нему долго привыкал… — продолжил старик, уставившись в чашку, будто искал там воспоминание. — После предыдущего всё мне в нём не нравилось. Всё казалось чужим, неправильным. И говорил он как-то не так, и смотрел по-другому.

Домовой хмыкнул и продолжил.

— А потом… привык. Притерлись мы. Слово в слово не сходились, а дело — вместе шло. Я ведь его с полуслова понимал. Только глаза откроет — а я уже знаю, что ему отвар надо для костей сварить, чтоб не ломило. Или тапочки новые свалять, из мягкой шерсти, чтоб пятка не мерзла.

Старик на мгновение умолк, потом продолжил с мягкой улыбкой, в которой было столько доброй памяти, сколько помещается только в длинную жизнь.

— А он мне… то соль привезёт заморскую — розовую, с горчинкой, которая хороша в тесто. Хлеб с ней выходит как надо. То занавеску из азиятского шелку — легкую, с цветами, как сны. Чтобы двери от мошки прикрывать в самые тёплые ночи, когда не спится и слушаешь, как скрипит пол на веранде. Завсегда обо мне заботился… А я — о его доме. Всем сердцем.

Он замолчал. Покачал головой, и в этом движении было что-то такое, что случается, когда старые вещи пересматривают перед переездом: не потому, что хотят, а потому что надо.

Седые пряди блеснули серебром в свете лампы. Воздух вдруг сдвинулся, будто кто-то прошёл по кухне незримо. И я словно бы ощутил аромат лета, сухого дерева и копчёного окорока, которого, к слову, на столе в этот вечер не наблюдалось.

Я ничего не сказал. Только налил в чашку крепкого травяного отвара.

— А теперь у нас новый князь, — подал голос Морозов, когда тишина чуть затянулась и стала уже не уютной, а какой-то гнетущей. Он произнёс это с тем самым равнодушием, в котором пряталась забота. — Человеческий век, знаешь ли, не такой уж и длинный, как хотелось бы. Никто вечно не живёт.

Никифор хмыкнул и отозвался, не глядя ни на кого, будто говорил себе под нос, но чтобы все услышали:

— Я бы поспорил.

На его губах появилась та самая привычная усмешка — не то одобрительная, не то ехидная, а может, и то и другое сразу.

— А что до нового… — продолжил он, лениво поднимаясь со стула, — ест хорошо, спит крепко, зазря вещи не пачкает. Уже добро.

Он сделал паузу, и, казалось, собирался ещё что-то сказать, но вместо этого только добавил через плечо, с видом хозяйственного эксперта:

— Если б ещё задержался, то цены б ему не было.

С этими словами домовой степенно вышел из столовой, не торопясь, с прямой спиной и лёгким поскрипыванием пола под пятками.

Мы с Морозовым переглянулись. Воевода, как водится, только усмехнулся в усы и хмыкнул, будто хотел сказать: Вот тебе и благословение от местных духов.

А я сидел, потягивая чай, и думал, что, пожалуй, для начала — действительно неплохо. Сплю, ем, не пачкаю. Уже почти свой стал. Только статус у меня все еще был временный.

— А сколько ему лет? — тихо осведомилась Соколова, будто спрашивала не про домового, а про старинный дуб за околицей, к которому не подступишься с линейкой.

Морозов, не отрывая взгляда от своей чашки, отозвался моментально:

— Никто не спрашивал. Это ж неприлично. Вдруг ещё подумает, что мы ему намекаем… на выход на пенсию. Обидится — и всё. Начнёт щеколды заклинивать и хлеб в кладовке подсушивать назло.

Сказал он это серьёзно, но с тем знакомым прищуром, за которым пряталась насмешка. Не злая, а скорее, дружеская.

Мурзик, до сих пор притворявшийся подоконником, потянулся во весь свой пушистый рост, изогнулся дугой, по-хозяйски осмотрел комнату и словно невзначай перебрался на колени к Вере Романовне.

Та чуть удивилась, но тут же, не прерывая беседы, отломила кусочек хлеба с особенно крупными семечками на корочке и молча протянула ему. Мурзик принял угощение с тем самым выражением, которое бывает только у существ, искренне уверенных, что всё в этом мире вращается вокруг их хвоста.

Он зажмурился от удовольствия и начал хрустеть семечками, как маленький печной механизм, вернувшийся к жизни.

— Видите, — шепнул я, кивая на белку, — вот кто действительно знает цену возрасту. Не спрашивает, сколько лет. Ему лишь бы вкусного да побольше.

Соколова тихонько усмехнулась. И мне показалось, что в этот момент дом тоже стал чуточку теплее…

Глава 3 Совет

После ужина мы ещё немного посидели за столом — не торопясь, с чаем, под и стрекотание дремавшего на венике Мурзика.

Морозов вёл себя мирно, но время от времени бросал в сторону Соколовой косые, внимательные взгляды. Такие, словно проверял: не начнёт ли она вдруг тихо шептать заговор на свечу.

Впрочем, Вера Романовна была образцом приветливости. Спокойная, собранная, с прямой осанкой, она держалась, как человек, который пришёл в гости, но чётко знает, где начинаются чужие границы.

Однако я заметил одну деталь: девушка ни разу не посмотрела в сторону Морозова. Будто между ними стоял стеклянный экран. Видимо, всё ещё держала в памяти ту неудачную фразу, сказанную за прошлым ужином. Ту самую, после которой в воздухе ощутимо похолодало и со стола исчезла легендарная утка в меду.

Никифор же наоборот, окончательно расслабился. Он откинулся на спинку стула, прижал к груди салфетку, как орден, и принялся размышлять вслух, с каким трудом сохраняется деревянная отделка дома при здешней сырости.

— А стены, скажу я вам, ведёт. — Он говорил с тем видом, как будто рассказывал о дальнем родственнике с капризным характером. — Брус дышит. И краску ест, как мышь овёс.

Домовой сделал паузу, бросил задумчивый взгляд в потолок и между делом произнёс:

— А крыша… крыша, княже, сама себя не перекроет. Там бы пару листов железа не помешало, да пару досок. Из тех, что не ведёт от дождя. А то ведь, глядишь, и снег пойдёт.

Прозрачный намёк был оставлен с таким изяществом, что я даже не сразу понял — это не просто жалоба на погоду, а своеобразное заявление о выделении средств. Но на всякий случай с понимающим видом кивнул.

— С восточной стороны под кровлей сырость ощущается, — посетовал Никифор, покачав головой. — Я это костями чую. Там влажность собирается с ранней весны. В следующем году может течь образоваться. А там и до плесени рукой подать. А плесень, она такая… Живучая, хуже сверчков под кроватью.

— Разберёмся, — пообещал я с самым серьёзным видом и тут же повернулся к Вере Романовне: — Впишите в список дел первейшей важности закупку материалов для ремонта кровли.

Вера с готовностью кивнула. А Никифор… тот просто расцвёл. Он аж покраснел от удовольствия, хлопнул себя по коленям и ловко, как будто ему не добрые триста с хвостиком лет, а двадцать, и вскочил на ноги:

— Что же это я! — воскликнул он с искренним возмущением. — Совсем забыл о плюшках! Смотрю, а на столе пусто!

Мы переглянулись. Пусто?

Пирог, похлёбка, хлеб с семечками, чай с травами и медом, пышки, да ещё и варенье в мисочке на краю стола… Это «пусто» было таким, что накормить можно было не только дружину, но и всю делегацию купеческой гильдии.

Но мы промолчали. Потому что знали: когда домовой говорит, что на столе пусто — это значит, что так и есть. Мурзик, услышав слово «плюшка», приоткрыл один глаз, и в нем уже горел интерес. Да, вечер обещал продолжиться. И судя по всему, с сахарной корочкой.

— Владимир Васильевич, кликнете мальчишек из вашей дружины, — донёсся голос из кухни, тёплый и деловой, как будто речь шла вовсе не о пирогах, а о важном распоряжении на случай осады.

А затем в проёме появился Никифор. Он был гордый, приосаненный, с подносом, полным выпечки. Его домовой держал так, словно нёс знамя в параде.

— Пусть заберут пироги, — объявил он с торжественностью ярмарочного победителя. — Думаю, что они точно не побрезгуют. Да и хвороста я наготовил… ну… скажем так… с избытком.

Никифор сделал особый акцент на последнем слове, намекая, что меру он, конечно, знал, но предпочёл на всякий случай её превзойти.

— Мы не брезгуем, — мягко возразила Вера Романовна, чуть улыбнувшись. — Просто еды, и правда, много. И всё такое вкусное…

Она сказала это ровно, с уважением, почти на грани лёгкой похвалы, но без фальши, которая все портит. В голосе её не чувствовалось ни приукрашивания, ни снисхождения, а только искренняя благодарность.

Никифор засопел. Ему явно понравилось, как это прозвучало. Поднос он поставил на край стола, осторожно, как ювелир кладёт готовое изделие в витрину, и посмотрел на нас с видом: «Ну что ж, теперь уж точно не скажете, что вы голодны».

Мурзик при этом моментально материализовался у ножки стула, с обеспокоенным выражением на мордочке. Видимо, он переживал, что излишки хвороста не дойдут до пушистых лап. Никифор выдал питомцу кусочек лакомства и бельчонок убежал на облюбованный веник, чтобы никто не отнял угощение.

Морозов пробурчал:

— Только надо ребят предупредить, чтобы не ели сразу всё. А то потом тяжело будет бегать за упырями с пирогом в животе.

Вскоре мы с Верой собрались по комнатам, каждый с чувством приятной сытости и намёком на дрему за плечами. Морозов, вместе с Никифором деловито вынес снедь на веранду. Домовой нёс поднос с важностью старшего повара в отставке, а воевода прикрывал тыл, придерживая корзинку с хворостом, будто нес реликвию.

На веранде их уже ждали — дружинники с виду стояли чинно, но глаза у них были прикованы к выпечке. Приняв поднос, они унесли его с такой скоростью, что, кажется, пироги даже не успели понять, что жить им осталось пару минут.

Я же поднялся на второй этаж. В покоях было тихо, полумрак, только лампа у кровати отбрасывала тёплое пятно света на кресло.

Я закрыл за собой дверь, и только тогда понял, как вымотался. Не устал, а именно вымотался, до глубины позвоночника, до зевоты в костях.

Горячий душ снял с меня остатки бодрости окончательно. Я вышел из ванной, словно человек, которого растопили и заново собрали из пара. Пижаму надел на автомате. И едва дошел до постели, в буквальном смысле, на ощупь, как голова коснулась подушки.

Глаза закрылись сами собой.

«Хорошо, что завтра не предвидится каких-то срочных дел, ” — промелькнуло в голове, как последняя мысль в дневнике.

А дальше наступила тишина. Сон был как тёплое одеяло, которое укрывает так, как умеет только свой дом.

Но, как это часто случается в жизни, моим надеждам не суждено было сбыться. Спокойное утро, обещанное расписанием, разбилось о реальность с громким и, надо сказать, весьма назойливым звонком телефона.

Я застонал от несправедливости мира, в котором человек не может просто заслуженно поспать. С трудом открыл глаза. Мир расплывался, как парное молоко в чае. Я уставился на часы, висящие на стене. Стрелки упрямо стояли на восьми утра.

Звонивший не унимался, телефон надрывался с завидной решимостью. Остатки уюта испарились, как роса на утреннем солнце.

— Интересно, кому я мог понадобиться в такую рань, — пробормотал я со вздохом и, на ощупь шаря по прикроватной тумбочке, нашёл телефон. Пальцы лениво нажали кнопку ответа.

— У аппарата, — подал я голос, как мог, собранно, хотя организм ещё спорил с этой реальностью.

— Николай Арсентьевич? — послышался в динамике встревоженный голос. Он был глуховатый, будто Альбина Васильевна говорила, спрятавшись за занавеской, и каждый звук выдавался с осторожностью. Сразу стало понятно: она лиюо в библиотеке, либо рядом кто-то, кому нельзя знать, что она звонит мне.

— Слушаю, — произнёс я, подтягивая одеяло на плечо в попытке сохранить хотя бы иллюзию уюта.

— Простите, если разбудила, — произнесла Альбина, всё так же приглушённо. — Просто информация срочная…

— Говорите уже, — перебил я.

— Осипов… — женщина сделала паузу. И пауза эта была такая, будто она сама не до конца верила в то, что сейчас скажет. Или не могла подобрать, как бы это подать, чтобы не звучало как объявление войны.

— …хочет устроить досрочное заседание Совета.

Я сел в кровати и с трудом сдержал ругательство. Ну конечно. А что ещё делать в восемь утра, как не устраивать политические манёвры?

— Вот ведь утро добрым не назовёшь, — пробормотал я уже себе под нос, но Альбина, кажется, всё равно это услышала и сдержанно хмыкнула.

— Что поделать…

— Спасибо за информацию. С меня причитается… — сказал я, не задумываясь, и в ту же секунду мысленно хлопнул себя по лбу. Нельзя говорить подобное в Северске. Даже спросонья. Особенно спросонья. Тем более той, кого подозреваешь в ведовстве.

— Сочтёмся, княже, — отозвалась Альбина Васильевна с таким спокойствием, будто уже записала мой «долг» в пухлый ежедневник между «отчёт по водоснабжению» и «сбор цветов папоротника».

Связь прервалась. Я некоторое время сидел с телефоном в руке, глядя в пустоту. А потом вздохнул и пошёл в ванную.

Собраться удалось быстро. Ритуал был прост: умыться, посмотреть в зеркало, удостовериться, что лицо не помято после сна. Быстро оделся. Застегнул пуговицы, проверил запонки. До заседания оставалось чуть меньше часа. До города ехать минут сорок. Успеем, если не попадем в пробку. Хотя какие тут пробки? Разве что медведь решит перейти дорогу в неположенном месте.

Я довольно усмехнулся своему отражению, проверил, на месте ли всё необходимое — блокнот, ручка, желудь, который каким-то невероятным образом кочевал из кармана в карман и практически всегда оставался со мной. Подивившись этому обстоятельству, я вышел из комнаты.

На подоконнике в гостиной, где обычно царствовал полуденный свет и аромат сушёных трав, дремал Мурзик. Он развалился во всю свою пушистую длину, как полагается не обременённому заботами существу. Но завидев меня, нехотя шевельнул ухом, затем свернулся клубком и, не теряя достоинства, сделал вид, что продолжает спать.

Никифора не наблюдалось. Похоже он отлучился по каким-то своим домовым делам: то ли инспектировать чердак, то ли отчитывать мышей за порчу запаса пшёнки. А вот Морозов уже был на своём месте. Он сидел перед камином в кресле с прямой спинкой, держа чашку чая двумя руками.

— Доброе утро, князь, — произнёс он не оборачиваясь. Голос у него был ровный, почти задумчивый, как у человека, который уже два часа проснулся и с того момента не может найти, где прячется покой.

— Доброе ли? — буркнул я, проходя вглубь комнаты.

Морозов чуть повернул голову, и свет от огня мягко коснулся его профиля — чёткая линия носа, прищуренный глаз, сосредоточенный лоб. Не глядя на меня, он уже что-то почувствовал. У него это было особое чутьё — воеводовское.

— Что-то случилось? — спросил он. И в ту же секунду вся его расслабленность испарилась, сменившись сосредоточенностью.

— Осипов случился, — подтвердил я, тяжело опускаясь в кресло напротив. — Собирает Совет через час. Видимо, у человека бессонница. Или утреннее вдохновение на интриги.

Морозов тихо хмыкнул, перевернул чашку на фарфоровом блюдце, и в этом движении было столько невозмутимого спокойствия, что я почти позавидовал.

— Эвона как… Видимо, сильно вы его напугали своей энергичностью. И когда собрание?

Я усмехнулся, чуть пожав плечами:

— В девять утра.

Воевода медленно поднялся с кресла, смахнул с колена невидимую крошку, как бы сбрасывая остатки утреннего уюта, и кивнул:

— Ладно, князь. Пойду выгоню машину. Вы ещё успеете быстро попить чай. И поедем.

Он направился к выходу. Я проводил Морозова взглядом. Потом быстро наполнил пустую чашку ароматным чаем. Настой был крепкий, чуть терпкий, с нотками липы и чего-то ещё, возможно, волшебного, если судить по бодрости, с которой он влился в организм.

Сделал один глубокий глоток. Потом второй. И третий — уже почти благоговейно, с внутренним поклоном тому, кто когда-то придумал это чудо-напиток.

Только потом заметил, что из-за кресла в углу за мной наблюдают. Причём явно не с миром.

Мурзик.

Он сидел в такой напряжённой позе, будто вот-вот собирался принять участие в заговоре. Поняв, что я заметил его, белка тут же притворилась, что занята исключительно важным делом: торжественной чисткой хвоста.

Но я-то знал. Знал точно, чего он ждал.

Он надеялся, что я, обуреваемый мыслями, заботами и спешкой, забуду перевернуть чашку с недопитым чаем.

Я не забыл. Я ловко перевернул чашку на блюдце. Мурзик застыл. На мгновение. А потом медленно, очень медленно повернул ко мне голову и поднял взгляд.

Это был взгляд… недовольного завхоза, которому отказали в премии. Брови у него, будь они у него, были бы сведены.

Он фыркнул, да так выразительно, что я даже извинился мысленно. И направился прочь.

***

Солнце только-только начинало пробиваться сквозь рассветный туман — робко, будто само не верило, что уже утро. Морозов сидел за рулём, как всегда собранный и спокойным. Машина шла уверенно, словно знала каждый ухаб.

Я, чтобы не утонуть в тишине и мыслях о заседании, решил всё-таки заговорить:

— Ну, — протянул я, устроившись поудобнее, — похоже, Осипов надумал ускорить события. Не терпится ему, видать.

— У Осипова всё получается слишком гладко, — без особых эмоций согласился Морозов. — Слишком быстро ведомства согласились. Словно не думали вовсе. А ведь у нас в бумагах даже запятые по три дня согласуют.

— Промышленники — люди не бедные, — задумчиво ответил я. — Правда, я рассчитывал хотя бы на десять дней рассмотрения. Хотелось, знаете ли, пожить в иллюзии, что всё идёт по порядку. А тут…

Я развёл руками, глядя в окно, где мелькали деревья. Вдруг между темными кустами показался рыжий хвост.

— Угу, — буркнул Морозов, не отрывая взгляда от дороги. — Жадность, княже, она как мышь. Всегда думает, что успеет в нору утянуть всё, что плохо лежит. Пока кошка не пришла.

Я усмехнулся, глядя в окно на мелькающие поля.

— А кошка, значит, я?

Морозов только кивнул:

— Хорошо, что вы заранее озаботились поиском союзников.

— Так вышло, — согласился я. — Но да, мне повезло.

Машина въехала в утренний город, запетляла по пустым улочкам и, наконец, выкатилась на городскую площадь.

Крыльцо здания Совета встретило нас холодным камнем. Над ступенями развевался флаг княжества. Машина остановилась у входа, Морозов заглушил мотор:

— Прибыли, мастер, — произнес он, повернувшись ко мне.

— Благодарю.

Я вышел из машины. В воздухе чувствовался запах утренней сырости, будто сам Северск готовился к заседанию.

Торопливо взбежал по скользким от росы каменным ступеням. Потянул на себя тяжелую дверь и вошел в помещение.

Осипов был в холле. Он стоял спиной ко мне и вполголоса переговаривался с кем-то из представителей знати.

— Доброе утро, — произнес я.

Глава Совета обернулся, и я не без злорадства отметил, что брови его чуть взлетели вверх. Впрочем, только на долю секунды. Мастер-советник быстро сумел вернуть себе благожелательный вид:

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — с показным радушием произнес он. — А вы… что здесь делаете?

Я позволил себе спокойную усмешку.

— Да так, мимо проезжал. Вот и решил заглянуть. А вы?

Он замер на секунду, а потом изобразил улыбку. Слишком ровную, чтобы быть искренней.

— Я?.. — Осипов слегка замялся, но тут же нашёлся. — Прибыл по делам Совета.

Я кивнул, делая вид, что верю.

— Зачастили вы к нам, мастер-регент, — продолжил Осипов, но я услышал за показно-шутливым тоном хорошо скрываемое раздражение

Я удивленно нахмурился:

— Думал, долг князя посещать заседания, разве нет?

— Я не про заседания. Помнится, вы заглядывали в гости к Альбине Васильевне, разве нет?

В голосе Осипова послышалась странная нота, которую я не смог распознать. Я хотел было ответить ему, но в холл начали прибывать другие члены Совета. За нашими спинами одна за другой заходили важные фигуры. Купцы в тяжёлых кафтанах с золотыми застёжками, мастеровики с загрубевшими руками и недовольными лицами, да и аристократы — в бархатных камзолах и с перстнями, отливающими цветами вечерней зари.

Я посмотрел на Осипова и тихо уточнил:

— Позвольте полюбопытствовать, мастер Осипов, зачем тогда прибыли остальные?

На секунду Осипов растерялся, видимо мой вопрос застал его врасплох. Но надо отдать должное мастеру-советнику: он снова быстро обрел уверенность.

— Мы… запланировали небольшое предварительное заседание. Ничего серьёзного. Не хотели отвлекать вас от важных дел.

Я чуть прищурился.

— Ну раз уж всё равно заехал… Вы не против, если я останусь на это ваше предварительное заседание?

— Как скажете, мастер-регент, — слишком быстро согласился Осипов, и по тому, как он тут же отвернулся, было ясно: мой внезапный визит немного спутал ему карты. — Прошу в зал совета.

На миг в глазах Осипова мелькнула досада, но он тут же надел на лицо прежнюю вежливую маску. Сквозь высокие окна пробивались полосы света, разрезая пол на тёмные и светлые квадраты.

Он направился к залу. Я последовал за ним.

Зал Совета встретил нас тишиной. Солнечные лучи падали сквозь высокие окна, ярко освещая кресла с резными спинками.

Все уже сидели за столом. Но едва я вошел в помещение, все встали и склонили головы, приветствуя князя.

— Прошу, садитесь, — произнес я и прошел к своему креслу. Положил руки на подлокотники и постарался не выдать, что сердце у меня колотится куда сильнее, чем следовало бы. Казалось, что воздух в зале стал плотнее.

Купцы сидели плотной группой, переговаривались тихо, но с таким жаром, что даже их животы вздрагивали в такт словам. Мастеровые напротив, угрюмо оглядывали зал, словно боялись лишнего движения. Аристократы держались особняком, будто вся эта суета была им в тягость.

Осипов занял своё место и произнёс громко, с деланным торжеством:

— Мастера разных сословий, я собрал вас здесь для того, чтобы обсудить проекты промышленников перед предстоящим голосованием.

— А как же ведомства? — уточнил Климов.

— Все ведомства ознакомились с проектами промышленников и нашли их удовлетворительными, — довольно ответил Осипов. — Нарушений нет.

Я откинулся в кресле и ровно спросил:

— Все ведомства? И всё это… так быстро?

Осипов торопливо кивнул:

— Ради пользы княжества, мастер-регент.

— Разумеется, — согласился я. — Только как-то все очень уж быстро. Для достаточно серьезного проекта. Может, стоит устроить прокурорскую проверку? Чтобы убедиться в законности решений. Уж очень быстро ведомства приняли решение.

В зале пронеслось лёгкое шевеление. Купцы переглянулись, мастеровики тихо закивали, аристократы нахмурились.

Осипов улыбнулся, но улыбка была холодной.

— Вы в своем праве, ваше сиятельство. Но обжаловать результаты вы можете и позже.

— Справедливо, — согласился я и осмотрел собравшихся за столом. Лица представителей от купцов и мастеровых были холодными и сосредоточенными. — Ну, раз уж все собрались, то давайте проголосуем сегодня? Чтобы не отвлекать мастеров-советников от важных дел?

— Хорошо, — согласился Осипов. — Но перед этим, я хотел бы задать вам один вопрос. Вы начали восстановление порта, не так ли?

Он склонил голову и взглянул на меня, ожидая ответа. Я же только усмехнулся про себя, отметив, как быстро в Северске расползаются слухи.

— Пока не начал, — ответил я. — Только составил смету и хотел объявить конкурс, чтобы выбрать подрядчика.

Осипов недовольно поморщился:

— Такие важные вопросы для княжества стоит решать на совете, мастер-регент, — сквозь зубы произнес он и поджал узкие бескровные губы.

Я кивнул:

— Как раз если уж вы устроили предварительное заседание, давайте и обсудим проект по восстановлению порта.

— В казне сейчас нет денег на такие масштабные проекты, — с холодной ухмылкой начал было Осипов, но я его перебил:

— Часть денег на начальные стадии дали меценаты, так что для казны это не будет ущербом. К тому же восстановление даст много рабочих мест. Да и работающий порт тоже. А заодно водный путь упростит логистику.

В зале послышались одобрительные голоса. Воздержались от комментариев только аристократы, которые по-прежнему с надменным видом сидели в креслах. Вероятно, аристократии Северска было не интересно восстановление порта.

— А дальше? — живо уточнил Осипов. — После того как деньги от меценатов кончатся?

Он испытующе посмотрел на меня, но я спокойно выдержал его взгляд:

— Дальше будет видно, мастер Осипов, — ответил я. — Проект рассчитан на пару лет.

Осипов не смог скрыть довольной улыбки. Видимо, регент княжества был ему как кость в горле. И он очень надеялся, что после испытательного срока меня снимут с должности, поставив на пост кого-нибудь более сговорчивого.

— За это время я решу вопрос с финансированием, — довольно закончил я. — А теперь давайте проголосуем. Не будем задерживать мастеров.

Глава 4 Голосование

Я откинулся на спинку кресла, позволяя себе минуту спокойствия, которая, судя по лицам собравшихся, выдалась только у меня. В комнате повисло напряжение.

Скользнул взглядом по лицам: кто-то собрался принимать решение, кто-то делал вид, что пришёл сюда случайно. Мимо проходил, вот и заглянул.

Не спеша, я достал из внутреннего кармана пиджака свою записную книжку. Она была пока еще не потрепанная, но уже с замятым корешком. Вслед за ней вынул ручку, щёлкнул кнопкой. В наступившей тишине щелчок прозвучал почти выстрелом.

Я перевернул пару страниц. Бумага шелестела, как старая хроника, и в этой тишине её шорох звучал особенно громко. Наконец, открыл чистую страницу и со скрипом, нарочито аккуратно, в верхней строке вывел: «Заседание первое».

Прочёл вслух себе под нос. Затем, удовлетворённо кивнул, отложил ручку в сторону и посмотрел на Осипова, ожидая, с какого места, собственно, начнётся сегодняшний спектакль.

Петр Ильич откашлялся. Неторопливо, будто предварительно репетировал речь в коридоре перед зеркалом. Встал, оглядел собравшихся. Сделал это чуть свысока, как важный человек, у которого за спиной не просто кресло, а целая система связей и папок с компроматом.

— Итак, уважаемые мастера, — начал он, поставленным голосом, с лёгкой усталой интонацией, будто всё это он уже говорил тысячу раз. — Вы наверняка уже ознакомились с предложением группы промышленников «Бастион».

Я заметил, как несколько купцов обменялись многобещающими взглядами.

— Напомню, — продолжил Осипов, — что «Бастион» обещал обустроить сеть лесодобывающих и перерабатывающих мануфактур.

Он произнёс это с таким выражением, как будто речь шла не о вырубке лесов, а о строительстве храма знаний. Ну или культуры.

— А значит, — продолжил он, делая паузу, — обеспечить в княжестве сотни рабочих мест, обустроить инфраструктуру в труднодоступных уездах.

Ещё одна пауза. Почти торжественная. А затем, Осипов наставительно поднял к потолку указательный палец и продолжил:

— И это только первый этап, мастера. Имейте в виду.

Кто-то из купцов кашлянул в кулак, но это был не тот кашель, что от простуды, а который сопровождает сдерживаемое «ну-ну». Двое из аристократов едва заметно нахмурились, будто в воздухе почувствовали не лесозаготовку, а аромат подвоха.

Осипов, отметил реакцию, попытался изобразить благодушную улыбку. Но та вышла холодной, натянутой, как будто ему в этот момент в обувь попала вода. Глаза же при этом остались холодно льдистыми.

Он свысока осмотрел собравшихся за столом.

— По старому закону, — начал Осипов, старательно выговаривая слова. — Совет должен проголосовать и определить, получит ли компания право работать в княжестве.

Он выдержал паузу, окинул всех изучающим взглядом, как будто пытался определить, кто в этом зале против прогресса и хочет остаться без благоустроенных мануфактур.

— Так давайте уже разрешим эту формальность, — продолжил он с нарастающим нажимом. — И позволим Северску развиваться.

В голосе зазвучал пафос, смахивающий на лозунг с митинга:

— Доколе мы будем выживать? Пора уже начинать жить.

Я поднял глаза от своего блокнота и с самым невозмутимым видом произнёс:

— Помедленнее. Я записываю.

Осипов чуть дёрнул щекой, но промолчал.

Зал Совета будто на миг затаил дыхание. Кто-то приглушённо чихнул. Даже пыль в лучах утреннего солнца, казалось, остановилась в воздухе, решив, что сейчас произойдёт что-то либо важное, либо весьма неловкое.

Я, не глядя ни на кого, аккуратно вывел на строчке слово и прочел его:

— Доколе…

И, подчёркнуто медленно, перешёл к следующей строке.

— Кто «за»? — прозвучало из уст Осипова, и его голос, хоть и был ровным, всё же дрогнул на последнем слоге, словно у актёра, который слишком рано понял, что аплодисментов может не быть.

В тот же миг по залу прокатилось шуршание — то ли от движения шелков и камзолов, то ли от внезапной нервозности в уважаемых умах. Аристократы, как по сигналу, начали поднимать ладони. Медленно с чувством собственного достоинства, как будто голосовали не за мануфактуры, а благословляли подданных. Пальцы у некоторых были украшены перстнями, и утренние лучи, пробившиеся через витражные окна, превратили их жест в кратковременный хоровод блеска и статуса.

Их поддержали два деревенских старосты. Те не блистали ни шелком, ни камнями, но руки подняли уверенно, будто решили: если уж начали, надо доводить до конца.

— Хочу отметить, кто был «за», — пробормотал я, не поднимая головы, и быстро сделал в блокноте пометки. Чернила немного растеклись на «А», и от этого слово «за» стало выглядеть подозрительно расплывчато.

Каждый из тех, кто только что уверенно голосовал, вдруг чуть заметно дрогнул. Кто-то поправил манжету, кто-то пригладил уже приглаженные волосы. Старосты переглянулись между собой, словно пытаясь убедиться, что всё сделали правильно, и никто один не остался на тонком льду.

А потом все взгляды, как по команде, скользнули к Осипову. Тот сидел с выражением лица, будто вместо масла подложили в кашу вазелин. И вот он жуёт, а проглотить не может.

— Если кому-то интересно моё скромное мнение… — начал я, откинувшись на спинку кресла и криво усмехнувшись, так, будто вот-вот собирался рассказать анекдот, но знал, что никому не будет смешно. — Я не верю, что предложение «Бастиона» подходит нашему княжеству.

Пауза повисла в воздухе, будто сама задумалась над моими словами.

— Обещанные рабочие места, это, по сути, должности обслуги, — продолжил я. — Времянка с зарплатой. Никакого развития в крае не будет. Они желают сделать из Северска сырьевой придаток столицы. Вывезут лес, оставят пни и счета.

Осипов процедил, словно через зубы, тщательно отмеряя раздражение:

— Вы ознакомились с их проектом?

Я не стал отвечать сразу. Сделал паузу, чтобы донести до зала, что я тут не в игрушки играю.

— Да, — ответил я спокойно, глядя прямо на него. — Мне было предложено поддержать проект.

Некоторые за столом замерли, словно не ожидали, что разговор пойдёт в эту сторону. Осипов, на долю секунды, будто утратил опору под ногами, но быстро взял себя в руки. А я продолжил смотреть на него ровно, с тем интересом, с каким смотрят на карту, на которой маркером кто-то пытается нарисовать границы чужого государства прямо поверх твоего сада.

— Много предложили? — негромко поинтересовался кто-то из мастеровых. Без претензии, скорее из простого, человеческого любопытства: мол, сколько нынче платят за совесть?

— Много, — ответил я, не отводя взгляда и чуть приподняв подбородок. — Вот только я не продаюсь. И прошу у Совета поддержки в моём решении — не отдавать край пришлым.

В зале шевельнулись, заволновались.

— Пришлым? — с иронией уточнил один из дворян. Он лениво поправил перстень на пальце и со скептической улыбкой продолжил: — А разве вы сами, Николай Арсентьевич, не приехали недавно из столицы?

Некоторые в зале усмехнулись. Но незлобно, скорее с интересом. Мол, а что скажет наш столичный князь на такой выпад?

Я выдержал паузу, позволив вопросу повиснуть в воздухе, как горячий пар над котлом. И глядя прямо в глаза задавшему вопрос, едва заметно усмехнулся. Ответ напрашивался сам собой. И уж точно был не из числа стандартных.

— Фамилия, имя и отчество? — спросил я с обманчивой мягкостью и не менее обманчивой улыбкой, медленно раскрывая блокнот и поднося ручку к чистой строке.

— Что?.. — растерянно переспросил мужчина, будто я потребовал у него декламировать стих на латыни. Он даже оглянулся по сторонам, как гимназист, у которого вдруг спросили домашнее задание, а в тетради только одни каракули и кляксы.

— Вы задали мне вопрос, — пояснил я с той самой учтивостью, за которой всегда скрывается маленький воспитанный капкан. — Я хочу точно знать, кому даю ответ.

— Это интересует всех, — попытался ввернуть Осипов, бросив взгляд на смущенного аристократа.

— Обращение было ко мне, — перебил я, уже без попытки звучать вежливо. — И я желаю ответить. Но сначала хочу знать имя того, кому этот ответ предназначен.

Наступила неловкая тишина. Только не для меня. Я с улыбкой ждал продолжения беседы.

Где-то за окном каркнула ворона. Громко, нагло, как будто тоже хотела что-то добавить под протокол. Мне невольно вспомнилась та птица, что билась в окно у Альбины Васильевны. Возможно, она снова на посту. Смотрит, слушает… и, судя по интонации, тоже не в восторге от утреннего заседания.

— Антон Дмитриевич Перов, — ответил мужчина и приосанился, будто не просто назвал имя, а предъявил титул и родословную до девятого колена.

Я неспешно записал его имя в блокнот. Аккуратно, но с нажимом. Как будто от этой записи зависела судьба династии. Затем, не торопясь, постучал ручкой по краю страницы — тук-тук, как лёгкое напоминание, что каждое слово сейчас идёт в учёт.

Повернулся к Перову, встретился с ним взглядом и усмехнулся — чуть-чуть, без злобы, но вполне понятно.

— Моя кровь призвала меня в эти места, — произнес я спокойно. — Я приехал в Северск. Сам. Потому что так решил.

Перов чуть качнулся, будто не ожидал ответа с таким привкусом корней.

— И здесь я не для красоты, — добавил я, — а для дела. И сейчас мы решаем одно из этих самых дел.

Слова повисли в зале, как комья тумана: плотные, ощутимые. Наступившая в зале тишина, казалось, была абсолютной. Никто не шевелился, даже Осипов, кажется, задержал дыхание. Где-то вдали скрипнула мебель. Или, может, это у кого-то в душе зашевелилась совесть.

Перов молчал, но в его взгляде мелькнула тень сомнения. И, возможно, на этот раз он впервые увидел во мне не просто молодого князя с записной книжкой, а кого-то, кто действительно собирается что-то оставить после себя.

— Я понятно выразился? — спокойно, но внятно произнёс я, слегка склонив голову, словно давая шанс переспросить, пока не поздно. — У кого-то ещё есть ко мне вопросы? Быть может, вы желаете что-то обсудить со мной? Что-то узнать? Развеять сомнения или глупые слухи? Я, как известно, всегда открыт для диалога.

Пауза. Приятная, насыщенная ожиданием и лёгким треском нервов.

— Кстати, — добавил я, словно между прочим, — я намерен открыть приёмные дни в Управе.

Половина зала вздрогнула, как от сквозняка.

— И если кто-то из вас пожелает — приму его без очереди, — продолжил я и сделал красноречивый жест в сторону блокнота.

— Запишу в книжечку… — уточнил я, и в этот момент почти все присутствующие бросили на блокнот взгляд, в котором смешались интерес, тревога и лёгкая суеверная неприязнь. Смотрели как на змею в витрине: вроде не шевелится, но лучше бы накрыть чем-нибудь тяжёлым.

— Я приму. Каждого. И каждому уделю время и внимание.

Осипов побледнел. Совсем чуть-чуть, но заметно. Щека дёрнулась, пальцы сжались в замке перед ним на столе. Очевидно, такого поворота Петр Ильич не ожидал. Наверное, думал, что я буду отмалчиваться или, в лучшем случае, вести себя прилично.

Я махнул ему рукой с той самой лёгкой снисходительностью, которую он так любил использовать сам.

— Продолжайте, Пётр Ильич. Я закончил.

Осипов медленно выдохнул, будто собирался нырять с моста в ледяную воду.

— Кто «против» предложения «Бастиона»? — произнёс он чуть тише, чем раньше. И как-то без прежней бодрости.

В этот раз проголосовали купцы и мастеровые. Я тоже поднял руку, поддерживая их.

Осипов сжал губы и уже собрался что-то сказать, но не успел.

— Равное число голосов, — произнёс я спокойно. — Решение будет приостановлено. Пока мы не получим заключения всех ведомств и не убедимся, что проект не вредит княжеству.

Аристократы посмотрели на меня с явной досадой. И я заметил, как некоторые скривились, словно им подали к обеду постный суп вместо фазана. Старосты испуганно косились на меня, явно не зная, чем им грозит голосование.

Осипов же посмотрел на меня с плохо скрываемой неприязнью. Вежливой улыбки на его лице больше не было. И я понял, что время холодной войны осталось в прошлом. Отныне у меня начнется открытое противостояние с лояльной Осипову частью Совета.

— Как прикажете, мастер-регент, — сказал он холодно.

Я довольно улыбнулся и хлопнул ладонью по столу:

— Ну, раз на повестке дня нет других вопросов — тогда заседание окончено. Все свободны. И Петр Ильич, — я повернулся к главе Совета, — не стоит забывать приглашать меня на заседания. В следующий раз я могу подумать, что вы намерено исключаете меня из принятия важных решений для края.

— Мы собирались просто посовещаться… — промямлил мужчина, отчаянно бледнея.

— Это Совет, а не ваша гостиная. И все, что здесь обсуждается, касается края. Следовательно, напрямую касается меня. Если в следующий раз вы не уведомите меня надлежащим образом, я буду вынужден подать официальную жалобу на работу Совета и правомерность ваших действий. Я понятно пояснил?

Осипов кивнул и опустил голову.

Я встал из-за стола и неспешно направился к выходу, чувствуя спиной холодный, полный ненависти взгляд Осипова.

***

Я вышел из здания Совета, спустился по каменным ступеням, чувствуя, как порывы прохладного ветра обдувают лицо. И только на нижней ступени я заметил, что площадь была пуста. Казалось, город замер выжидая. Что ж, сегодня мне удалось выиграть время. Но выигрыш этот был похож на глоток воздуха перед бурей.

Морозов ждал меня в авто. И едва я сел на пассажирское сиденье, он повернулся ко мне и уточнил:

— Ну? Как прошло заседание, мастер-князь?

— Мнения по поводу промышленников разделились, — ответил я и откинулся на спинку сиденья. — Аристократы и старосты поддержали проект.

— А купцы и мастеровые? — уточнил воевода.

— Эти выступили против, — произнес я. — Так что мне удалось заморозить предложение промышленников.

— Хорошо же, — подытожил воевода и завел двигатель.

Я вздохнул:

— Это временное решение. Судя по недовольным лицам аристократии и Осипова, промышленники собираются вложить в этот проект очень большие деньги. И просто так не отстанут. У них, например, есть возможность подать жалобу на решение, потому что голоса разделились поровну…

— Не понимаю, зачем им Северск? — покачал головой воевода. — Как будто на княжестве свет клином сошелся.

Я кивнул, глядя в окно. За стеклом тянулись дома. И произнес:

— Земля здесь богатая. Леса густые, реки. Вот и прутся желающие присвоить добро.

— Так-то здесь и нечисть есть, — заметил воевода. — Которая просто так эти земли не отдаст.

Я промолчал. И в салоне на время повисла тишина.

— Куда едем, Николай Арсентьевич? — уточнил воевода. — Домой?

Я открыл было рот, что неплохо было бы заехать в управу, но в этот момент в кармане зазвонил телефон. Я вынул аппарат. Нахмурился, тяжело вздохнул. На экране высвечивался номер приказчика промышленников:

— Домой пока рано, — пробормотал я и принял вызов:

— У аппарата.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — послышался в динамике голос приказчика. — Мне доложили, что вы отклонили наш проект.

Он замолчал, ожидая моей реакции. Надеялся, что я начну оправдываться. Но вместо этого я поинтересовался:

— Кто вам доложил?

Как мне показалось, этот безобидный вопрос на несколько мгновений поставил собеседника в тупик. Но приказчик быстро сориентировался:

— Один добрый человек, который переживает за будущее вашего княжества, — уклончиво ответил он. — Тот, кому небезразлична судьба Северска. Жаль, что мы с вами не смогли найти общего языка.

В последней фразе прозвучало слишком много показного сожаления. Но я снова не стал реагировать на эту попытку манипуляции.

— Хотя может быть у нас есть шанс договориться? — уточнил промышленник. — Просто я прибыл в вашу ды…

Он с трудом удержался, чтобы не сказать «дыру», но вовремя замолк и быстро поправился:

— В ваш город, чтобы решить этот вопрос на дружеской ноте.

— И я не отказываюсь от мира, — ответил я. — Просто ваша группа компаний не единственная, кто хочет работать в княжестве. И я пока выбираю, кто может предложить наиболее… интересные условия. Как вы понимаете, мне тоже небезразлична судьба княжества. И я очень хочу, чтобы оно получило как можно лучшие условия.

— Поверьте, наши условия будут самыми лучшими, — торопливо заверил меня приказчик. — Рабочие места, работные дома, дороги. Я слышал, что вы хотите восстановить порт. Очень хорошая идея. Если вы нуждаетесь в спонсорах — мы можем даже стать меценатами этого мероприятия. Сколько денег вам нужно по смете? Все это без требований возврата. Порт пригодится нашей группе компаний.

— Я уже нашел меценатов, — перебил я промышленника. — Мне просто нужно ознакомиться с остальными предложениями.

В динамике послышался тяжелый вздох:

— Хорошо, Николай Арсентьевич, — ответил промышленник после недолгой паузы. — Буду ждать вашего решения.

— Ожидайте, — произнес я и завершил вызов. Убрал аппарат в карман.

— Промышленники? — не поворачиваясь ко мне уточнил воевода, и я кивнул, глядя в окно. Город постепенно оживал. Торговцы уже открывали лавки, но при всём этом в воздухе витало что-то тревожное:

— Осипов, похоже, доложил, как прошел совет, — пробормотал я. — И приказчики начали искать другие способы, чтобы продавить решение.

— Вот же упрямые, — вздохнул Морозов. — Даже отказ на них не повлиял.

Воевода повернулся ко мне и уточнил:

— А зачем вы сказали, что приостановили рассмотрение, пока не ознакомитесь с остальными проектами?

— Потому что после такого ответа, в Северск могут отправить проверки из столицы, — глядя в окно, хмуро ответил я. — Нас этим не напугать. А если проверки ничего не найдут, начнутся другие способы взаимодействия.

Воевода покачал головой. Произнес:

— Так куда едем, князь? Домой?

Я покачал головой:

— В управу.

Морозов кивнул, не задавая лишних вопросов, и повернул руль. Машина мягко выехала на главную улицу, ведущую к зданию управы.

***

Авто остановилось у входа в Управу. Морозов заглушил двигатель, повернулся ко мне и уточнил:

— Вы надолго, мастер-князь?

Я пожал плечами:

— Хочу доделать один проект. А затем попытаться попасть на прием в экологическое ведомство.

Я задумался от пришедшей в голову идеи и добавил:

— А еще нам нужно найти здание для нового министерства по контролю нечисти.

— Это несложно, — ответил Морозов. — Пустующих зданий в Северске полно.

— Значит, нужно выбрать подходящее, оформить заявку аренды, и подумать, как провести новое ведомство по бумагам, — заключил я и повернулся к Морозову. — В управе же есть список зданий, из которых можно выбирать?

— Где-то был, — ответил воевода, но мне показалось, что его голос прозвучал очень неуверенно.

— Значит, поищу, — заключил я. Открыл дверь, вышел из авто. Поднялся по ступеням крыльца, вошел в помещение. Кивнул в знак приветствия вскочившему охраннику, прошел по лестнице и вошел в кабинет. Сейчас я хотел один проект, связанный с портом. Благо, что возможностей старый князь мне оставил достаточно.

Я сел в кресло, вынул из стола листы бумаги. Вынул из подставки ручку. Вздохнул, вынул из кармана телефон и некоторое время смотрел на экран. А затем набрал нужный номер. Трубку взяли почти сразу:

— Слушаю, Николай Арсентьевич? — послышался из динамика голос Веры.

— Не могли бы вы записать меня на прием в экологическое ведомство? — уточнил я.

— Хорошо. — ответила секретарь. — На какое время?

— Скажем, через пару часов.

— Будет сделано, мастер князь, — послышалось в динамике, и Вера завершила вызов. Я же положил телефон на стол, откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно, где серое утро постепенно уступало место дневному свету. Впереди был долгий день. И я уже знал: простым он не будет.

Глава 5 Соратник

Телефон завибрировал в самый разгар работы. Я извлёк его из внутреннего кармана, бросил взгляд на экран, чтобы убедиться — звонила Соколова.

Нажал на кнопку приёма вызова.

— У аппарата, — отозвался я в тон, стараясь звучать не слишком уставшим.

— Николай Арсентьевич? — голос Веры был чётким, собранным, но с лёгкой ноткой спешки.

— Я назначила вам встречу с начальником экологического ведомства. Он прибудет в управу в течение часа.

— Сам? — удивился я.

— Он оказался рад встретиться с князем лично, — подтвердила Вера Романовна с улыбкой в голосе.

Я выдохнул с облегчением. Настойчивость Веры в деле организации встреч могла бы служить эталоном. Или отдельным пунктом в Кодексе об административных чудесах.

— Отлично, — сказал я, переведя взгляд на разложенные передо мной бумаги. — Большое спасибо.

— Что-нибудь ещё? — деловито уточнила Вера.

Я задумался, прочертил карандашом в воздухе несуществующую линию, а затем произнёс:

— Вы не знаете, как правильно организовать конкурс на выбор исполнителя на восстановление порта?

На том конце повисла короткая пауза. Я почти услышал, как Вера моргнула. Один раз. Потом, судя по шороху, поправила ручку в подставке.

Я молча ждал, предвкушая или лекцию, или список документов, объёмом с «Свод правил поведения в высоком обществе».

— Вы должны чётко прописать условия и бюджет, — осторожно произнесла она. — А затем опубликовать предложение в крупной газете княжества. Например, в «Имперской газете». После чего вы собираете заявки и выбираете исполнителя, с которым и подписываете контракт.

— А какое время должно быть отведено на проведение конкурса? — спросил я с едва скрываемой надеждой на чудо — вдруг день-два и готово.

— По законам Империи на это должно быть отведено не менее двух недель, — деловито отозвалась Вера и тут же добавила, — Но надо иметь в виду, что в Северске могут быть свои правила. Как с наследством.

— Хорошо. Спасибо, — сказал я.

— Обращайтесь. Буду рада вам помочь.

Я завершил вызов, убрал телефон обратно в карман, с шумом выдохнул и вернулся к своим бумагам. Они, конечно, не отвечали на мои вопросы. Но будто стали тяжелее. Или это я стал чуточку уставшим.

До прихода начальника экологического ведомства я, как ни странно, почти завершил работу над заявкой. Бумаги были сложены, цифры вписаны, запятые были на месте. Осталась только точка. Я поставил её с чувством, будто завершал не административный документ, а строфу в поэме. Затем откинулся на спинку кресла, позволил себе роскошь не делать ничего ровно три секунды, взял в руки лист и пробежал взглядом по строчкам.

Довольно кивнул. Всё вроде бы правильно. «Вроде» — ключевое слово во всех бюрократических шедеврах. Подумалось, что именно сейчас здесь не хватало толкового помощника, который разбирался в местных законах. Я подумал, что вечером стоит позвонить Альбине Васильевне и поблагодарить за то, что предупредила о сборе в Совете. Хотелось бы верить, что это означало, что женщина решила принять мое предложение о работе. Иначе она бы не стала подставлять своего нынешнего начальника.

И тут, как по команде, зазвонил телефон. Не мобильный, а старый, стационарный, с диском, которые щёлкал при повороте. Я осторожно снял трубку с рычагов, поднёс к уху:

— У аппарата, — отозвался, стараясь звучать уверенно.

— Николай Арсентьевич, — послышался в трубке голос. — Это дружинник с вахтового поста. К вам прибыл глава экологического ведомства. Мастер…

В трубке послышался чей-то приглушённый голос, звучащий немного в сторону, будто человек стоял в полушаге от микрофона, но всё-таки решил, что нужно обозначить себя лично:

— Иван Ефимович Костомаров.

— Иван Ефимович Костомаров, — повторил в трубку дружинник, как эхом с задержкой, и, по всей видимости, записал себе на бумажку, хотя я был уверен, что имя не особенно длинное и вполне помещается в кратковременную.

Я взглянул на часы. Стрелки показывали время, и я с лёгким удивлением отметил, как стремительно пролетело время. Казалось, я только начал работу, и вот уже и время визита.

— Пусть проходит, — отозвался я спокойно, как будто ко мне ежедневно заглядывают главы ведомств побеседовать о погоде и поправках к уставу.

— Понял, — коротко бросил дружинник и повесил трубку.

Я положил телефон на рычаги и чуть подтянул пиджак на плечах. Внутренне приготовился выглядеть так, будто именно сейчас у меня и было запланировано самое важное совещание дня.

Через несколько мгновений хлопнула дверь приёмной, и послышался голос, суховатый, но уверенный:

— Мастер-князь?

— Проходите в мой кабинет, — крикнул я, даже не поднимаясь с места, но уже откладывая бумаги и стараясь придать лицу выражение внимательности и важности — не переигрывая, но с ноткой «я тут работаю, а вы вовремя».

Из приёмной донеслись тяжёлые шаги человека, который всю жизнь входит в кабинеты и знает, что в них стоит говорить. Скрипнула дверь, и в проёме появился высокий, сухощавый мужчина. Лицо у него было вытянутое, как будто слегка вытесанное временем, с заострёнными скулами и узкими губами, а кожа такого тона, словно его не столько грело солнце, сколько сушил ветер. Гость стоял на пороге, сохраняя идеальную осанку, как человек, воспитанный не только инструкциями, но и внутренним чувством меры. Синий чиновничий сюртук сидел на нём как влитой, но я сразу заметил потёртости на локтях. Ткань там слегка выцвела, словно её не раз терли в раздумьях над судьбами государства. Это был не новый мундир из столичных ателье, а старый, проверенный, прошедший не одну зиму и не один кабинет.

Ботинки на ногах чиновника были начищены до зеркального блеска, но возраст они не скрывали. Кожа кое-где морщинилась, подошвы явно видали дорожную пыль. Похожее, человек бережёт, что есть, чинит, не меняя на новое без необходимости, и это, как ни странно, внушало уважение.

А ещё я заметил, что пальцы у него испачканы чернилами. Не просто один-две капли, нет. На подушечках и в складках виднелись тонкие синие следы, которые не смоешь ни за день, ни за два. Эти пятна не были случайностью. Это след долгой работы с бумагами, пером или даже печатной машинкой — не для галочки, а по-настоящему.

Я сразу сделал вывод: живёт небогато, но работает много. Не из тех, кто прячется за подчинённых. Скорее, из тех, кто до позднего вечера сидит в полутёмном кабинете и проверяет, совпадает ли последняя цифра в отчёте с реальностью.

Такие люди всегда немного пугают своей въедливостью. Но именно с такими, как правило, и можно иметь дело.

Он замер в дверях с выученной чёткостью, будто не входил, а обозначал присутствие:

— Ваше сиятельство, — произнёс он, чуть склонив голову в приветствии, в котором чувствовалась смесь почтения, опыта и капельки внутреннего сарказма.

И с этой же точностью ожидал разрешения войти дальше, будто шаг в кабинет без приглашения грозил нарушением древнего чиновничьего ритуала.

— Добрый день, — произнёс я ровно, вставая и делая приглашающий жест в сторону свободного кресла у стола. — Прошу, проходите. Присаживайтесь.

Чиновник вошел, уселся аккуратно в кресло, расправил плечи, руки сложил на коленях. И замер прямо как статуя благонадёжности. Только глаза выдавали напряжение: внимательные, чуть прищуренные, будто он ожидал какого-то подвоха.

— Я позвал вас поговорить не под протокол, — начал я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал не как у следователя, а как у человека, которому просто надо разобраться. — И очень надеюсь, что всё сказанное здесь останется между нами. Я могу рассчитывать на конфиденциальность?

— Даю слово высокорождённого, — с готовностью отозвался Костомаров, словно этот ответ он носил в кармане на случай подобных ситуаций.

И тут я заметил, как у него чуть дёрнулся уголок рта, а пальцы невольно сжались. Занервничал. Не сильно, не как новичок, но заметно. Вероятно, понял: раз беседа не под протокол, значит, пахнет не служебной запиской, а настоящими решениями. А это у нас куда страшнее любой инструкции.

— Иван Ефимович, — начал я, наклоняясь чуть вперёд, чтобы разговор выглядел неофициальным, но предельно серьёзным, — я хотел бы уточнить у вас: можно ли включить часть лесов Северска в разряд заповедных?

Костомаров, словно по команде, привычно поднял руку к очкам и аккуратно поправил их на переносице, как будто именно они отвечали у него за точность формулировок.

Он вздохнул, словно я предложил ему не заповедник открыть, а самому пересчитать все деревья поимённо.

— Вопрос сложный, Николай Арсентьевич, — начал он после паузы, такой, в которую иной бы успел пожалеть о заданном вопросе. — И очень долгий.

Последнее слово он произнёс с особым акцентом, как будто намекал, что в местном понимании «долго» — это где-то между сменой времён года и сменой политических эпох.

— Для введения лесов в реестр заповедных, — продолжил Костомаров, глядя поверх очков, — экологическое ведомство обязано вынести вопрос на голосование в Совет.

Он сделал ещё одну паузу. Видимо, чтобы я успел почувствовать вес предстоящей бюрократии.

— Причём, — добавил он, прищурившись, — решение должно быть принято большинством голосов. Таким, чтобы не было ни у кого соблазна оспаривать.

— Голосование… — протянул я, словно это слово только что выпало из потолка и приземлилось мне в блокнот. Записал аккуратно, с подчёркиванием, как диагноз.

— Подача заявки от экологического ведомства на голосование…

— Мне казалось, что голосование не требуется, — добавил я с надеждой.

— Проголосовавшие против должны будут обосновать свою позицию, — поспешно вставил Костомаров, будто предполагал, что сейчас я начну злиться. — И обоснование должно быть исчерпывающим.

От этой фразы стало чуть полегче. Потому что «исчерпывающе» — это слово, с которым у некоторых наших уважаемых деятелей начинаются настоящие проблемы.

— А что нужно для заявки? — уточнил я, уже чуть бодрее.

Костомаров выпрямился в кресле и заговорил уверенно.

— Заключение о том, что на территории обитают редкие виды животных, птиц, земноводных, — с готовностью сообщил он. — Или что там сохранились растения, занесённые в «Красный реестр».

Я кивнул. В голове уже всплыли образы всяких мхов, папоротников и прочей ботанической нежити. Может, найдется какая-нибудь ящерка или птица. Главное, чтобы кто-то из них действительно обитал там, где мы хотим организовать заповедник. Остальное, как говорится, приложится.

Я задумчиво нахмурился, постучал ручкой по краю стола и медленно выдохнул:

— А есть ли другие причины?

Костомаров развёл руками с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, когда они собираются сообщить что-то крайне непопулярное, но необходимое. Он даже слегка наклонил голову, как будто искренне сожалел, что не может предложить ничего повеселее.

— Других оснований нет, Николай Арсентьевич. Только сохранение экологического баланса в регионе. Это, например, когда лесов в княжестве остаётся меньше пятнадцати процентов, и дальнейшая лесоразработка грозит региону… ну, вежливо говоря — экологической катастрофой.

Сказал он это ровно, но я вполне отчётливо уловил в его голосе ту самую интонацию, которой взрослые объясняют ребёнку, почему нельзя съесть торт целиком: вроде бы хочется, но потом будет плохо. Всем.

Я наклонился вперёд, сложил руки замком и, понизив голос до почти заговорщического, произнёс:

— А если мы найдём такие редкие растения или животных?

Глаза Костомарова чуть расширились, и он осторожно отодвинул очки вверх по переносице, словно хотел лучше разглядеть, шучу я или всерьёз. Но, видимо, понял, что я не улыбаюсь.

Взгляд Костомарова стал заметно пристальнее. Очки на его носу сверкнули стеклом, как будто насторожились. Но голос у чиновника по-прежнему оставался аккуратным, выверенным. Было понятно, что он хорошо понимает, что каждое слово может однажды быть процитировано в кабинете повыше.

— Тогда в леса будет назначена комиссия, — сказал он, чуть тише, чем прежде, — которая проведёт исследования и подготовит заключение.

— Такое здесь уже бывало? — осведомился я.

— Необходимости такой не было, — развел руками Костомаров. — Хочу вас предупредить, что такие комиссии бывают очень надоедливыми и настырными.

— Это меня не пугает, — кивнул я.

— И по результату заключения… и после голосования… — продолжил мужчина, делая ударение на каждом «и», будто список мог удлиняться бесконечно, — участки леса внесут под защиту Империи.

Я кивнул, а он, убедившись, что говорю это не в шутку и блокнот у меня всё ещё под рукой, аккуратно завершил:

— Вы получите право объявить его заповедным.

Прозвучало это почти торжественно. Как будто не о берёзах речь шла, а о получении особого титула.

— Скажу вам откровенно, — начал Костомаров с тем тоном, каким обычно говорят перед тем, как разрушить чьи-то иллюзии, — что затем в этих местах нельзя будет строить дороги, устраивать охотничьи дома или зоны отдыха.

— И это хорошо, — кивнул я, не давая ему надежды на драматическую паузу.

Чиновник чуть прищурился, будто проверяя — не издеваюсь ли я. Но, не найдя в моем виде ничего, кроме спокойной решимости, медленно вынул из внутреннего кармана аккуратно сложенный носовой платок. Снял очки, словно пытался занять руки, и принялся натирать стекла. Пальцы у него дрожали совсем чуть-чуть — не от страха, нет, а скорее от усталости, накопленной за годы службы и диалогов, в которых его не слушали.

— Николай Арсентьевич, вы тут не так давно… — начал он осторожно, — и, наверное, не знаете всех подводных камней…

— Вы правы, — мягко подтвердил я, не перебивая, но и не отступая. Просто подталкивая его к продолжению, беседы.

Он вздохнул, но не трагично. Казалось, что его вот-вот попросят сказать то, о чём он обычно шепчет сам себе, когда выключает свет в кабинете.

— Я приехал сюда много лет назад по распределению, — начал Костомаров, пряча носовой платок обратно в карман. — И когда появилась возможность уехать, то я отказался.

Голос его потеплел, как будто он вновь видел тот первый день, когда ступил на северскую землю. Лицо стало мягче, и даже руки перестали дрожать — будто только что он напомнил себе, зачем всё это терпит.

— Северск — невероятное место. Тут редкая фауна, потрясающая флора. Густые леса, болотные острова, травы, про которые в столице только в учебниках пишут. А птицы… У нас зимуют такие, которые по путеводителям любят юг. И я всегда переживал, что однажды всё это могут разрушить мануфактуры. Что кто-то решит высушить болота, уничтожить лес…

Он замолчал на миг, опустив взгляд. А потом добавил уже тише, почти исповедально:

— Старый князь держал здесь порядок, отгонял дельцов и проектантов с картами и длинными речами. А когда его не стало… — он развёл руками, как человек, у которого закончилось терпение, но ещё осталось чувство долга. — Я рад, что вы решили продолжить дело вашего предшественника. И готов помочь всем, чем смогу.

— Спасибо. Мне понадобится ваша помощь, — отозвался я. — Для начала было бы неплохо узнать, какие растения и живность состоят в «Красном реестре».

Костомаров спохватился, как старый профессор, которому, наконец, задали правильный вопрос на экзамене:

— За этим дело не станет! — воскликнул он с неожиданной для его внешнего вида бодростью и тут же водрузил очки обратно на переносицу с ловкостью, которой бы позавидовал фокусник. — У меня всё списки подшиты, систематизированы. Есть даже таблицы. С латинскими названиями и цветными вкладками.

И на секунду в его глазах промелькнула такая неподдельная служебная гордость, что я почувствовал себя человеком, который дал учёному повод, наконец, раскрыть пыльный чемодан с золотом. Или, по крайней мере, с гербарием.

Затем огляделся, изучая полки вдоль стен. И довольно улыбнулся.

— Старый князь собрал тут книги, которые могли бы пригодиться. Думаю, в вашей домашней библиотеке найдутся тома с более подробным описанием…

Он встал на ноги и прошел к одной из полок.

— Вот…

Гость вынул объемную книгу в красной обложке и положил мне на стол.

— Здесь описания всех редких видов. К сожалению, мне не удалось найти в Северске ничего из этого реестра. Иначе… — он тяжело вздохнул, — я бы вызвал комиссию сам.

— Значит, будем искать, — решительно заявил я и положил ладонь на увесистый том.

Глава 6 В редакции

Мы пообщались с мастером Костомаровым еще несколько минут. А затем начальник ведомства встал из-за стола и сослался на то, что у него сегодня еще много дел. На этом мы и попрощались, и гость вышел из кабинета.

Когда за ним захлопнулась дверь, я откинулся на спинку кресла и на секунду прикрыл глаза. Словно вместе с Костомаровым из кабинета ушла вся суета, уступив место привычной тишине. Но увы, на сегодня у меня сегодня было еще много задач, которые я хотел решить.

Я тяжело вздохнул, поднялся на ноги, поправил воротник. Взял со столешницы бумаги и направился к выходу.

Дружинник на первом этаже торопливо поднялся, прощаясь со мной. Я усмехнулся, заметив на столе открытый журнал со сканвордами, которые дружинник уже почти решил. Рядом, на столешнице, стоял старый телевизор, по которому шла какая-то развлекательная программа.

Я улыбнулся:

— До свидания, мастер…

— Валерий, — растерянно ответил дружинник.

— Мастер Валерий, — произнес я.

— До свидания, мастер-князь, — пробормотал страж, и я толкнул дверь управы.

Вышел на крыльцо, довольно улыбнулся. В воздухе пахло дождём, но ещё сильнее — грядущими переменами. В которых я уже был уверен. Спустился по ступеням и подошел к авто.

Морозов ждал в машине. Он сидел на водительском месте, чуть привалившись плечом к двери, и лениво постукивал пальцами по рулю. Едва я сел на переднее сиденье, воевода повернулся ко мне и с интересом уточнил:

— Ну что, князь? Как прошла встреча?

Я вздохнул:

— Продуктивно. Вроде. Мастер Костомаров рассказал много интересного по экологическому законодательству.

— Подсказал, как можно решить проблему? — уточнил воевода, и я кивнул:

— Да. Только одному мне вряд ли такое под силу.

— Ладно, с этим попозже разберемся. Куда теперь держим путь?

— Нужно опубликовать конкурс, — ответил я. — Чтобы выбрать мастеровых для ремонта порта.

Воевода хмыкнул.

— И где же нынче объявляют такие конкурсы?

— По правилам, через «Имперскую газету», — ответил я.

Воевода кивнул, завел двигатель, и машина тронулась. Колёса зашуршали по мостовой, и город потянулся за окнами серо-белой лентой.

Я вынул из кармана телефон, набрал номер Климова. Мастеровой взял трубку почти сразу:

— Слушаю, мастер-князь, — послышался в динамике хриплый голос.

— Добрый день, мастер Климов, — ответил я. — Я составил заявку на конкурс. Он будет опубликован в «Имперской Газете». Постараюсь, чтобы материал вышел завтра, в утреннем выпуске.

— Отлично, — в голосе Климова слышалось оживление. — До встречи, Николай Арсентьевич.

Мастеровой и завершил вызов. Я некоторое время сидел, глядя на потухший экран телефона, а затем убрал его в карман.

Откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза:

— Климов начнет подавать заявки от мастеровых, когда материал выйдет в печать.

— Отлично, — мастер-князь, — ответил воевода. — Выходит, лед тронулся.

— Пока только трещит, — возразил я. — Но уже готов тронуться.

— Я как раз успел заглянуть в лавку неподалёку, — вдруг сказал Морозов с невинной небрежностью, которая явно прятала за собой нечто намеренное. — Прикупил для вашего секретаря бумаги.

Я поднял бровь от искреннего удивления: — Вы решили зарыть топор войны?

Он хмыкнул, будто ожидал моей реакции заранее. — Я заметил, что секретарь пишет в старой тетрадке, которую, судя по всему, нашла где-то на полках. Того и гляди доберётся до личных записей князя.

— Беспокоитесь, что она решит, будто мой предшественник писал складные сказки? — уточнил я с ноткой веселья.

— Или что он был сумасшедшим, — пожал плечами гость. — В любом случае раз вы взяли помощницу, то стоит её обеспечить всем необходимым. Без инструментов даже ведьма толком работать не станет, а уж секретарь и подавно.

Я прищурился, уловив, что в его голосе появилась не только забота, но и попытка завуалированного совета.

— Всё же подумайте, — продолжил Владимир. — Вдруг она действительно справится с управлением кабинетом в городе… Приёмная, конечно, важна. Но если человек на своём месте, грех не дать ему развернуться.

— Приёмная будет отнимать много времени, — напомнил я. — А Соколовой и без того достанется забот с нашими новыми проектами. Да и с Никифором она, кажется, уже на одной волне. А это, согласитесь, важная рекомендация.

Морозов кивнул и даже слегка усмехнулся.

Я прекрасно понимал, что воевода ещё не оставил свою идею выдворить Соколову из княжеского дома. Просто сменил тактику. Из лобового штурма перешёл к осаде, рассчитывая, что рано или поздно я сам дойду до «правильного» вывода. Или устану сопротивляться.

— Никифор и впрямь приободрился с её появлением, — нехотя признал Морозов. — Вы же сами видели, какой он стол вчера накрыл. Чуть не банкет устроил.

Воевода продолжил, будто уже по делу:

— Дружине перепало немало снеди. А это, скажу вам, редкость. Давно они от домового такой щедрости не видели. Обычно хозяин поместья дворовых не особенно жалует. Те, кто в жилище не вхож, те не свои. Угощает только по большим праздникам. Или если кто ему особо приглянулся. А тут и хворост, и плюшки, пироги с тремя начинками. Почти как знак признания.

Морозов замолчал и потёр подбородок, будто сам не знал, рад он этому обстоятельству. Или наоборот, обеспокоен. Похоже, домовой своим доверием к девушке подкосил воеводу куда сильнее, чем мои слова и аргументы. А уж если Никифор щедр, это значит, он в кого-то вложился. А таких вложений наш старик-домовой зря не делает.

— Выходит, Соколова хорошо влияет на Никифора, — заключил я. — И если мы обидим секретаря…

— Ведьму, — упрямо поправил меня Владимир, будто от одного лишь слова «секретарь» у него начиналась аллергия.

— Если мы выдворим ведьму, — согласился я, — то домовой может решить, что это вызов. И, зная Никифора, вряд ли он ограничится обидой в молчании. Сразу появятся сквозняки, заплесневеют булки и исчезнет варенье. Не говоря уже о том, что чай начнёт горчить.

Морозов мрачно вздохнул, будто мысленно прощался с завтраками.

— Значит терпеть и ждать от неё открытой каверзы, — на лице у него появилась мученическая покорность судьбе, но брови при этом подозрительно свелись к переносице. Воевода не собирался сдаваться. Просто готовился к затяжной осаде.

Морозов завел двигатель, и авто выехало на дорогу. Я же спрятал улыбку. Всё-таки воевода так усердно обороняется от Соколовой, будто именно она плетёт вокруг него невидимые сети, а ведь настоящая угроза подкрадывалась к нему совершенно с другого фланга.

Достаточно было только вспомнить, с каким блеском в глазах о воеводе говорила Альбина Васильевна. И как при этом слегка поджимала губы, будто старалась не улыбаться слишком открыто. Всё в ней: и взгляд, и тон, говорили о том, что воевода ей интересен.

И мне казалось, что несмотря на весь свой суровый вид и богатый житейский опыт, воевода может угодить в такую западню, из которой не выбраться и с картой. Где преграды выложены из вкусных пирогов, а ловушки маскируются под хитрые, понимающие улыбки. И вот когда он очнётся, то будет уже не до Соколовой. Там бы справиться с Альбиной Васильевной.

***

Редакция «Имперской газеты» располагалась в старом двухэтажном доме из красного кирпича.

Строение потемнело и потрескалось от времени. Черепица на крыше стала темной от дождей. Массивная вывеска над входом поблёкла, но полустертые буквы еще можно было разобрать.

У крыльца, скучая, сидел мальчишка-рассыльный, обняв стопку свежих номеров, перетянутых бечевкой. Видимо, паренек ждал остатки тиража. Ветер лениво шелестел верхним листом с большой надписью: «Налоги страшнее погибели».

Чуть от входа поодаль висели афиши и с пожелтевшими названиями старинных печатных изданий, а рядом стоял стенд, за стеклом которого прятались вырезки старых, почти выцветших на солнце номеров.

Окна первого этажа были забраны чугунными решётками, больше напоминающими об остроге, чем о редакции.

— Подождите меня здесь, — попросил я воеводу, и Владимир кивнул:

— Хорошо. Загляну в лавку, чтобы купить Мурзику что-нибудь. А то он в последнее время ходит мрачнее тучи. Как бы не решил уйти в лес.

— Не дай Всевышний, — пробормотал я, представив, чем придется расплачиваться с лешим за возврат питомца домой. За пушистого негодяя придется отдать все, что попросят.

Вышел из авто, поднялся по ступеням. Толкнул дверь и вошел внутрь. На секунду остановился на пороге, с удивлением огляделся. В редакции вовсю кипела жизнь. Голоса смешивались, создавая гул, похожий на разговор сотен людей сразу, хотя в комнате было от силы два десятка.

Вдоль стен тянулись ряды шкафов, набитых подшивками газет. Пожелтевшими, местами рваными, но оттого только более ценными. Они торчали, как корешки старых книг в библиотеке. По залу сновали по своим делам люди. Все переговаривались, спорили, размахивая листами, ссорились о заголовках и точности фактов, делились мнениями….

Здесь царил хаос — но это был живой хаос, в котором чувствовалась энергия. Казалось, что ты вошёл в улей. И это было… необычно для Северска.

Я подошел к стойке, за которой о чем-то переговаривались дружинник в черной форме и молоденькая девушка в строгом темно-синем платье с кружевным воротником.

— Добрый день, — произнес я.

Девушка оторвалась от разговора, повернулась, увидела меня — и глаза её округлились.

— Ваше сиятельство!.. — дрожащим голосом пробормотала она. — Вы… к кому?

— К главному редактору, — сказал я спокойно. — Не проводите меня?

— К-к-к-онечно, — запинаясь, произнесла девица. — Прошу за мной.

Она вышла из-за стойки и направилась к лестнице, которая вела на второй этаж. Я последовал за ней.

Меня провели по застеленному ковром длинному коридору, по обе стороны которого тянулись двери с табличками, на которых были выбиты названия отделов. Девушка остановилась у створки в конце коридора, с латунной, потемневшей от времени табличкой, на которой было выбито:

«Гл. Редактор Спесивцев Г.А».

Моя провожатая трижды стукнула в дверь, и дождавшись приглушенного «Войдите», распахнула створку:

— Прошу, Николай Арсентьевич.

— Спасибо.

Я шагнул в кабинет, остановился у входа, склонил голову в приветственном поклоне.

— К вам пришли… Геннадий Алексеевич.

— Да… — донеслось в ответ рассеянно.

Кабинет главного редактора оказался неожиданно просторным. С высокими потолками. Вдоль стен расположились шкафы, доверху набитые подшивками старых номеров. В углу тикали массивные часы с маятником, отмеряя время размеренными ударами. Всё это придавало кабинету вид не просто рабочего места, а своеобразного архива и музея сразу.

Хозяйский стол был массивный, из тёмного дуба, с потёртыми углами. На столешнице громоздились стопки бумаг и тяжёлое пресс-папье в виде бронзового орла. Чуть ближе к стене стояло обитое потемневшей кожей кресло, в котором сидел сам хозяин кабинета.

Главный редактор оказался мужчиной за пятьдесят. Седые усы, цепкие глаза, синий сюртук государевого слуги, положенный по статусу человеку, который руководил заведением, принадлежащим Империи. На переднем кармане сюртука виднелось вышитое серебряной нитью перо, знак репортерской императорской службы. Мужчина сидел, склонившись над стопкой бумаг, активно правя что-то ручкой.

— Добрый день, — произнес я от входа, чтобы обозначить присутствие.

— День… — не отрываясь от своего занятия, хмыкнул редактор. — Уж вечер близится… Чего вам надобно?

— Поговорить насчет публикации в вашей газете, — ответил я, подходя к столу. — Желательно, в ближайшем выпуске.

— Реклама? — уточнил редактор, все так же не глядя на меня.

— Можно сказать и так, — ответил я.

— Всем в ближайшем надо, — произнес редактор, черкая что-то на листах. — Если в ближайший выпуск всем ставить, газета будет как альманах. На пятидесяти страницах одни объявления о всяком барахле и скидках не обеды по пятницам. Вот.

Не отрываясь от своего занятия, он открыл верхний ящик стола, вынул блокнот и положил его чуть ближе к краю:

— Вот. Очередь на публикации. Оплата в кассе. Записывайтесь и идите оплачивать. А потом с квитанцией возвращайтесь ко мне.

Я откашлялся:

— Хотелось бы очень срочно, Геннадий Алексеевич. Дело не требует отлагательств. Можно сказать, общекняжеской важности.

— А почему не государевой и не общеимперской? — с доброй усмешкой уточнил редактор, и наконец, поднял голову. Взглянул на меня. И на лице отразилась целая буря эмоций. Недоверие, растерянность, которые, судя по побледневшему лицу, сменились страхом. Он поспешно бросил ручку на стол и вскочил. Склонил голову в приветственном поклоне:

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — поспешно произнес он. — Простите, что не узнал…

— Оставьте, — я махнул рукой. — Вы в своем праве. Мне стоило предупредить вас о визите. Но дело и впрямь срочное.

— Чем обязан, ваше сиятельство? — мужчина приосанился и застегнул на животе пуговицу пиджака.

— Хотел бы подать материал в вашу газету, — ответил я и положил на стол перед редактором папку.

— Неужто о поисках секретаря в Управу? — осторожно осведомился Геннадий Алексеевич и добавил, заметив мое удивление, — На улицах поговаривают, что вы обещались открыть прием жалобщиков. Значит, и человека будете искать в помощники.

— Мне посоветовали не делать конкурс на эту должность, — ответил я.

— И это мудро, — кивнул мужчина, но мне показалось, что он был бы рад другому сценарию. Потому как это помогло бы газете заполучить источник интригующих новостей.

— Мне нужно разместить информацию на предмет проведения конкурса для мастеровых артелей по восстановлению порта.

— Конкурс? — растерянно уточнил Геннадий Алексеевич, и его голос дрогнул. — В нашей газете?

— Ну да, — кивнул я.

Редактор заморгал, снял очки, протёр их платком, который задумчиво вытащил из кармана.

— Такого я не видел за все годы работы на посту главного редактора, — произнес он, и в голосе звучало неподдельное изумление. — А этот кабинет я занимаю без малого двадцать лет.

Редактор открыл верхний ящик стола, принялся торопливо перебирать бумаги, бормоча себе под нос:

— Да где он… Да вы присаживайтесь, мастер-князь. В ногах правды нет.

Я сел за стол, наблюдая за Геннадием Алексеевичем.

— Ага, вот, — наконец довольно произнес он и вынул сложенную бумагу. — План газеты, с момента утверждения в Северске величайшим указом Императора «Имперской газеты». Так, что тут у нас? Новости княжества, отчет жандармерии о расследованиях, сводки… А, да.

Он оторвался от изучения макета и удивленно посмотрел на меня:

— Конкурсы на проведение государевых работ. Она просто лет пятнадцать пустовала, вот мы туда начали кроссворды с анекдотами печатать. Кстати, это решение повысило продажи тиражей на тридцать процентов.

Я вздохнул и с сожалением произнес:

— Придется сделать исключение. Мне очень нужно объявить этот конкурс.

Редактор взял папку, пролистал первые страницы и замер. Взгляд его стал внимательным, серьёзным.

— Восстановление порта? За все годы работы не слыхивал, чтобы подобные объявления печатали в газете.

— Значит, будем первыми, — произнес я спокойно. — Правила работы с государевыми объектами требуют прозрачности.

— Сделаем, — ответил редактор. — И выпустим завтра в утреннем тираже.

Я улыбнулся и встал с кресла:

— Спасибо за понимание, Геннадий Алексеевич.

— Служу князю и Северску, — ответил редактор, вытянувшись в струну. Он тотчас охнул, скривился и схватился за поясницу. — Ох…

— С вами все в порядке? — уточнил я, обходя стол и цепляя бедром угол.

Редактор позволил помочь ему вернуться в кресло. Под поясницей у него лежал старый вязаный платок.

— Иногда прихватывает, — смущенно пояснил мужчина и закряхтел. — А ведь раньше я мог часами стоять в подворотне, чтобы первым спросить у главы Совета, проходящего мимо, когда начнется ремонт объездной дороги.

— И часто эту самую дорогу ремонтировали? — будто между делом поинтересовался я.

— За все годы ни разу, — нехотя признался Геннадий Алексеевич. — Но я слышал, что в империи везде эти самые дороги в скверном состоянии. Так что нечего было ждать чудес.

— Вы правы, -согласился я.- Надо делать чудеса самим.

Редактор прищурился, явно прикидывая, как эта фраза будет выглядеть на первой полосе газеты.

— Звучит как девиз, — протянул он и хитро взглянул на меня. — Простите мою дерзость, Николай Арсеньтевич, но могу ли я попросить вас дать нашей газете интервью? Вы прибыли к нам не так давно… можно сказать, что на днях. Но уже успели привлечь внимание жителей Северска.

Я пожал плечами, делая вид, что вовсе не заинтересован в общении с репортерами. А потом словно нехотя признался:

— У меня не особенно сложились отношения с прессой. Вы наверняка наслышаны об этом.

— О чем? — с самым невинным видом осведомился Геннадий Алексеевич.

— Пресса не была ко мне благосклонна. Порой я и впрямь вел себя недальновидно. Иногда гулял и кутил, как и все студенты. И делал это напоказ.

— Кто из нас без греха? — развел руками редактор.

— Мне стоило быть осмотрительным, — мягко возразил я и добавил, — Но даже в моменты, когда я совершал достойные поступки — пресса выворачивала все наизнанку. И обвиняла меня в том, чего я не делал. Это научило меня тому, что репортерам нельзя…

— Доверять? — уточнил редактор с мрачным видом.

— … показывать себя настоящего, — заключил я с тяжелым вздохом.

— Настоящего? — осторожно произнес мужчина.

В его глазах полыхнули огоньки профессионального интереса.

— А если мы с вами договоримся? — он подался вперед, и тут же поморщился, видимо, от боли в спине.

— Не хочу лгать и что-то придумывать, — я покачал головой. — Уж простите, но нравится людям я не умею.

— Вы себя недооцениваете, — живо возразил Геннадий Алексеевич. — Вы молоды, амбициозны. Быть может, не каждое ваше решение удачное…

Он замолк под моим проницательным взглядом.

— Тоже поверили слухам? — тихо уточнил я и покачал головой.

— О чем вы? — тут же встрепенулся редактор и машинально взял в пальцы карандаш.

— Не смею вас задерживать, — сухо отозвался я и коротко поклонился. — У меня много дел, которых никто не заметит сразу. Спасибо вам за содействие в публикации. Это важное для нашего края событие. А теперь я пойду оплачивать в кассу. И вернусь к вам с квитанцией.

— Да что вы, князь, — махнул рукой Геннадий Алексеевич. — Не нужно…

Но я широко улыбнулся и покачал головой:

— Нет, все необходимо делать по правилам.

Я развернулся и вышел из кабинета до того, как Геннадий Алексеевич успел возразить. Когда оказался в коридоре, едва смог сдержать торжествующую улыбку. Теперь редактор главной газеты Северска заинтересован в интервью с князем. Мне удалось его заинтересовать. А значит, у меня появился шанс выиграть в начатой Осиповым информационной войне.

Глава 7 Касса

Я спустился на первый этаж и остановился в холле на пару мгновений, давая глазам привыкнуть к переменившемуся освещению. Вверху коридоры казались строгими и деловыми, а здесь, на первом этаже, воздух был иной, будто легче. С прищуром огляделся по сторонам, высматривая нужное мне место. Поиски заняли меньше минуты: взгляд сразу зацепился за аккуратное окошечко с табличкой, где крупными буквами красовалось заветное слово «КАССА». Простое, понятное и явно обнадёживающее, особенно для тех, кто, как я, сегодня успел порядком устать от чужих кабинетов.

Ловольно улыбнулся и бодрым шагом направился в нужную сторону. Подошёл ближе, постучал костяшками пальцев в стеклянную створку, стараясь, чтобы стук вышел вежливым, а не требовательным. Хотелось показать хотя бы видимость лёгкости, чтобы произвести правильное впечатление.

Некоторое время за стеклом не происходило ничего. Тишина была такая, будто по ту сторону окошечка весь мир вымер, и только я своей настойчивостью нарушал гармонию вселенского покоя и слияния с бесконечным вечным. Пришлось постучать повторно. Вышло чуть громче, но всё ещё с той самой учтивостью, за которую меня, наверное, впору было бы номинировать на премию «Самый терпеливый посетитель года».

Окошко со скрипом нехотя приоткрылось, словно обиделось, что его тревожат без веской причины. В проёме показалось лицо женщины лет неопределенного возраста. Ей могло быть как двадцать четыре, так и шестьдесят восемь. Полное лицо покрывал густой слой тонального крема, присыпанного пудрой. Губы привратника кассы были щедро намазаны ярко-красной помадой, которая по оттенку напоминала пожарный стенд. Тёмные волосы торчали вверх, как ежовые иглы. Создавалось впечатление, что дама каждое утро начинала с прикосновения к розетке, как телефон, и теперь хранила в себе полный боевой заряд.

Во взгляде читалась готовность к схватке, и без того хмурое лицо мгновенно излучало стойкое недовольство самим фактом моего существования. — Ну и чего стучим? — процедила она со злостью, как будто я не в кассу постучал, а в сердце этой строгой дамы. Причем сделал это грязным ботинком. — Табличку не видим?

И тут же, не дожидаясь моего ответа, выставила палец с облупленным красным лаком, ткнув им в сторону висевшей рядом картонки. Я пригляделся и понял, что это была крышка от набора шоколадных конфет, сильно пожелтевшая от времени. На ней жирными буквами красовалось написанное карандашом единственное слово: «Обед».

Ни тебе часов, ни указания интервала, сколько именно продлится сия гастрономическая медитация. Просто «Обед», как философская категория. Вечный процесс, почти как смена времён года: начался, а когда закончится -одному Всевышнему ведомо.

Поэтому я, стараясь сохранить спокойствие и ту самую вежливость, которая обычно спасает от лишних драм, поинтересовался: — Долго у вас длится обед?

— Час! — отрезала она так, будто я только что посягнул на её священные права. Веки хлопнули густо накрашенными ресницами, и этот жест получился скорее как удар плёткой, хлёсткий и демонстративный. — Или я, по-вашему, должна давиться и приобретать желудочную хворобу?

Я открыл было рот, чтобы вставить хоть слово в оправдание своего присутствия, мне попросту не дали этого сделать. Женщина с видом полководца, только что выигравшего генеральное сражение, резко захлопнула окошко. Стекло дрогнуло, будто само согласилось: победа одержана.

И остался я стоять в холле, глядя на пожелтевшую картонку с гордым словом «Обед», словно это был флаг, водружённый над поверженной крепостью.

Я глубоко вздохнул, отступил в сторону, решив не мешать святому таинству. Не стоило привлекать к себе внимание репортеров, которые из любого пустяка способны раздуть сенсацию. Потому я принялся с ленивым интересом осматривать холл. Глаза скользили по стенам, старым креслам с чуть протёртыми подлокотниками, по черно-белым фотоснимкам в рамках, которые, казалось, висели здесь со времён основания Империи. Взгляд на миг задержался на девушке, что провожала меня в кабинет главного редактора. Она всё так же стояла у стойки, оживлённо беседуя с дружинником, будто у них было тысяча общих тем и ни одной заботы.

Заметив, что я смотрю в её сторону, девушка легко повернула голову, что-то сказала своему собеседнику, и уже через секунду заскользила ко мне. Подошла без лишней суеты, будто знала, что её присутствие здесь вполне естественно. Затем слегка наклонила голову. В её глазах блеснуло искреннее участие, то самое редкое выражение, которое не спутаешь с вежливой дежурной улыбкой.

Только теперь я разглядел её как следует. Высокая, статная, будто сама уверенность решила прогуляться по коридорам. Рыжеватые волосы аккуратно уложены: не слишком строго, но и без намёка на беспорядок. Лицо мягкое, но при этом с чётким силуэтом: высокие скулы придавали облику лёгкую аристократичность. Небольшой прямой нос добавлял строгости, которую, впрочем, моментально уравновешивали мягкие губы, тронутые деликатной улыбкой. Казалось, что девушка знала больше, чем собиралась сказать.

Глубокие карие глаза с золотистой искрой смотрели цепко и внимательно, будто сразу искали в собеседнике что-то настоящее, а не поверхностное. В этом взгляде чувствовались и ум, и скрытая доброта, и вызов окружающему миру. А лёгкий румянец на скулах оживлял лицо, оно будто само светилось изнутри. Всё это вместе создавалo ощущение спокойной силы и внутреннего равновесия, при котором невольно хотелось доверять. Или хотя бы притворяться, что доверяешь.

Мне подумалось, что если есть ведьмы, то эта дама — точно их полная противоположность.

На девушке было простое синее платье с кружевным воротником, из тех, что так любили преподаватели музыки, которые считалось, будто строгость и гармония идут рука об руку. На шее висела длинная цепочка с небольшим кулоном, который то и дело поблёскивал в свете ламп, словно старался подчеркнуть её сдержанную элегантность.

— С вами всё в порядке? — участливо уточнила она, и в голосе слышалась не дежурная забота, а настоящее желание убедиться, что я не свалюсь в обморок прямо посреди холла.

— В полном, — заверил я и махнул рукой в сторону окошка. — Осматриваюсь здесь. Ну и жду, пока у кассира закончится обед. Надеюсь, что осталось недолго. Точного времени нигде не указано.

Я развел руками, всем своим видом давая понять, что не знаю, как долго я буду еще ходить по холлу редакции.

Девушка удивлённо приподняла брови, и в её глазах мелькнула смесь недоумения и лёгкой усмешки.

— Обед? — переспросила она. — Вы уверены?

В её голосе прозвучало такое искреннее удивление, будто я только что заявил: мол, в подвале этого здания для хозяйственных нужд разводят крокодилов.

— Ну да, — кивнул я с самым серьёзным видом. — Я всё понимаю: Рабочий кодекс. Такими вещами не шутят.

Девушка лишь слегка покачала головой. Движение вышло коротким, но выразительное, как у учительницы, которая только что застукала ученика за глупой отговоркой. Ничего больше не сказав, она решительно направилась к окошку и коротко постучала.

— Кто там опять?! — раздался изнутри всё тот же раздражённый голос, в котором слышалось вечное недовольство жизнью. Но стоило створке со скрипом приоткрыться, и кассирша увидела мою спутницу, как тон дамы-кассира заметно смягчился. Более того, на лице, напоминавшем каменную стену, проступило что-то, подозрительно похожее на улыбку.

— А, это вы… — протянула она уже почти ласково.

По этому мгновенному преображению я сразу понял: мою недавнюю собеседницу здесь уважают куда больше, чем я мог подумать. И явно боятся, если улыбка рождается так быстро и против собственной воли.

— Мария, вы устроили обед? — с самым невинным видом поинтересовалась девушка.

— Ну да, — растерянно ответила кассирша и тут же торопливо добавила: — Имею полное право, между прочим.

— И давно вы начали свой обед? — продолжила моя спутница, улыбаясь так мягко, что в её голосе слышался не упрёк, а лёгкий интерес.

Женщина подняла взгляд к потолку и забормотала, явно что-то прикидывая в уме, словно пыталась вспомнить не только момент начала, но и как-то оправдать его перед невидимым судом совести.

— Между прочим, обеденное время у нас чётко прописано в договоре, который вы собственноручно подписывали, Мария, — не меняя ровного тона, спокойно продолжила девушка. — С полудня до часу дня.

— А у меня в это время много посетителей было! — вспыхнула Мария, словно надеялась отпугнуть правду громкостью голоса.

Девушка удивлённо нахмурила брови, и в её взгляде промелькнуло недоумение:

— Что-то не припомню, чтобы в редакцию сегодня валом шли люди, заказывающие рекламу, — задумчиво протянула она, лениво барабаня ногтями по деревянной стойке.

Мария насупилась, губы её поджались, словно хотели вернуть сказанное. Видно было, что блеф не сработал, и осознание этого давалось ей тяжко.

— Так что вы могли спокойно пообедать в отведённое время, — мягко, но с безошибочной уверенностью продолжила девушка. — И не заставлять ждать князя Северска.

Она повернула ко мне голову и едва заметным движением указала в мою сторону. Мария же проследила за этим взглядом, и её лицо переменилось на глазах. Побледнело, словно из него разом выкачали кровь, глаза округлились так, будто я появился не из холла, а прямо из страшной сказки.

— Николай Арсентьевич, — позвала меня девушка с тем спокойным достоинством, которое не нуждается в лишних словах. — Проходите. Думаю, обед уже закончился.

— Спасибо, — ответил я и подошёл к окошку.

— Если будет что-то нужно, Николай Арсентьевич, я буду у стойки, — произнесла она и, словно между делом, подмигнула. Потом легко развернулась и направилась обратно, оставляя за собой ощущение порядка.

Я же улыбнулся Марии. Лицо её, ещё недавно колюче — угрожающее, в одно мгновение сменилось на суетливо-извиняющееся, как будто всё произошедшее было не более чем случайной репетицией.

— Николай Арсентьевич, — залепетала она, чуть не захлёбываясь собственными словами. — Простите… простите ради Всевышнего! Я… не знала…

— Ничего страшного, — мягко заверил её я, чуть наклонив голову. — Всё понимаю. Вы здесь трудитесь. А работа-дело нелёгкое.

— Вы правы, ваше сиятельное… — Мария приподнялась со стула и заговорщически понизила голос, будто открывала мне великую тайну мироздания. — Порой всякие люди приходят. И мешают графику. А у меня желудок слабый. У меня и справка от лекаря есть.

Я едва удержался от улыбки. Мне подумалось, что слабыми у женщины были если только выщипанные брови. Во всём остальном она производила впечатление боевой машины, которую по недоразумению поместили в помещение с надписью «КАССА».

— Мне нужно оплатить публикацию объявления о конкурсе по выбору бригады для восстановления порта, — сообщил я ровно, стараясь, чтобы голос звучал буднично, без намёка на усталость.

Женщина замялась, почесала висок длинным красным ногтем, будто надеялась там отыскать подходящий ответ.

— У нас… такой колонки нет, — растерянно протянула она после паузы.

— Я только что разговаривал с вашим главным редактором, и… — начал я, но договорить не успел.

— Сейчас… подождите… — перебила она и судорожно схватила трубку со стоявшего на столе телефона. Аппарат жалобно брякнул корпусом, когда она с нервной поспешностью набрала номер.

— Алло, Геннадий Алексеевич? Это Мария, из кассы… — произнесла она голосом, в котором смешались и тревога, и желание как можно скорее перевести стрелки на кого-нибудь повыше.

Из динамика донёсся приглушённый гул голоса редактора. Нельзя было разобрать ни слова, но тон явно был безапелляционный. Мария несколько раз кивнула, будто тот мог видеть её через провод, и с облегчением положила трубку на рычаги.

— Всё в порядке, — сказала она уже спокойнее, но на лице всё ещё мелькали остатки смятения. — Сумма…

Я достал бумажник, неторопливо отсчитал деньги и передал их в окошко. Мария, стараясь выглядеть невозмутимой, протянула мне квитанцию. Но я заметил, что руки её слегка дрожали. То ли от волнения, то ли от осознания, что со священным правом на «обед» сегодня вышла осечка.

— Большое спасибо, — поблагодарил я её с лёгкой улыбкой. — Можете возвращаться к своему обеду. Не смею вас отвлекать.

Квитанция хрустнула в моих пальцах, я развернулся и почти нос к носу столкнулся с той самой девушкой, что ещё недавно разговаривала с Марией.

— Я отнесу её редактору, Николай Арсентьевич, можете не переживать, — с улыбкой произнесла она и осторожно, будто боялась меня обидеть, вытащила квитанцию из моих рук. — Не извольте беспокоиться.

— Благодарю вас, — ответил я, не удержавшись от лёгкого поклона.

Девушка коротко кивнула и направилась к лестнице лёгким, уверенным шагом. А я, держа за спиной только воспоминание о её золотистых глазах и квитанцию, что уже перекочевала в её ладонь, направился к выходу.

Воздух на улице встретил прохладой и свежестью. Я глубоко вздохнул, словно впервые за день позволил себе расслабиться. Наконец-то хоть одно дело можно было поставить в графе «завершено». Спустился по ступеням крыльца, шаг за шагом оставляя позади духоту редакционных коридоров, и подошёл к машине.

Морозов уже сидел за рулём. Он откинулся на спинку, с тем самым видом человека, который умеет ждать долго и молча. Воевода смотрел вперёд, в лобовое стекло, будто в нём отражались все дорожные мудрости мира.

Как только я устроился в кресле, он медленно повернул голову и вопросительно посмотрел на меня.

— Как прошёл разговор? — спросил Морозов без спешки, будто заранее знал, что услышит что-то занятное.

— Достаточно интересно, — ответил я и, не теряя времени, вкратце пересказал беседу с Геннадием Алексеевичем, а затем и моё маленькое столкновение с кассиршей Марией.

Воевода слушал внимательно, не перебивая ни словом. Глаза его оставались спокойными, но по лёгким морщинам у переносицы было видно: каждую деталь он откладывает про себя, будто записывает на внутренние страницы памяти.

И только когда я закончил, Владимир чуть прищурился и осторожно уточнил:

— Это что за дама? Рыжеволосая?

Я вкратце описал девушку, которая так вовремя пришла мне на помощь, и, чуть прищурившись, добавил: — Удивительно, что она так быстро смогла переубедить эту Марию. Кассирша-то, наверное, в газете ещё со времён императора Павла служит. А девушка…

Морозов усмехнулся, покачал головой с тем выражением, что бывает у старого волка, наблюдающего, как новичок удивляется очевидным вещам:

— Это Елизавета Михайловна Вяземцева. Секретарь главного редактора.

Я удивлённо приподнял бровь:

— Странно. Я ведь не видел её в приёмной.

— Так-то чай и отвары для Геннадия Алексеевича стажёрки разносят, — хмыкнул воевода. — А Елизавета Михайловна должна быть в курсе всего, что творится в редакции. И будьте уверены, она всегда в курсе. Держит руку на пульсе, — он сделал короткую паузу и добавил с особым нажимом: — Причём на пульсе у всех работников. Да и не только.

Я кивнул, а Владимир, усмехнувшись краешком губ, продолжил: — И ещё она знает абсолютно все новости и сплетни. Охотно делится ими с главным редактором. Вот потому её и остерегаются. С ней лучше дружить, чем попадать в список тех, про кого она расскажет лишнего.

— Вот оно что, — покачал головой я. — Теперь понятно, почему Мария так быстро прервала обед.

— А она давний работник редакции, — добавил Морозов. — Как вы правильно подметили.

— Мне она показалась слишком юной для давнего сотрудника, — возразил я.

— Вы плохо разбираетесь во всех этих дамских штуках, Николай Арсеньтевич, — усмехнулся воевода. — Говорю же, у каждой есть косметичка.

— А я думал, что вы и эту девушку в ведьмы запишете, — не удержался я от шутки.

— Стоит отличать ведьму от приятной женщины, — буркнул Морозов и отвернулся.

— Вы успели купить угощения для Мурзика? — уточнил я, решив перевести разговор на более безопасные рельсы.

— Конечно. А это вам надо будет вручить Соколовой, — ухмыльнулся воевода. Повернулся, потянулся и достал с заднего сиденья аккуратный свёрток. — Вот.

Он передал его мне. Я осторожно развернул шуршащую серую крафтовую бумагу. Внутри оказался добротный кожаный ежедневник и коробка с тяжёлой, явно дорогой ручкой, которая сама по себе внушала уважение.

— Красиво, — оценил я, проводя пальцами по гладкой обложке. — Не думал, что такие наборы продаются в…

— В такой дыре? — усмехнулся Морозов, приподняв бровь.

Я тут же замялся, понимая, что едва не сморозил глупость, и поспешно прикусил язык, чтобы не добавлять лишнего.

— Да ладно, Николай Арсентьевич, — усмехнулся воевода, бросив на меня короткий взгляд. — Вы здесь всего ничего. Пока ещё не совсем освоились. Но как только втянетесь в местную жизнь — так и уезжать не захотите. Здесь всё… по-своему.

— А вы откуда знаете? — прищурился я, с лёгкой подозрительностью в голосе.

Воевода тяжело вздохнул, словно этот разговор уже был, только раньше, и с самим собой.

— Потому что тоже не родился в этом месте. А приехал из крупного города. И сначала всё казалось… ну, скажем честно — диковатым. Вода кругом, туман, люди странные. Законы свои, и у половины населения хвост, если присмотреться. А потом… привык. Врос. И теперь, признаться, уезжать не хочется. Здесь, как ни странно, тишина. Да и думается лучше.

— Вот оно что, — пробормотал я, глядя в окно, где за стеклом мир по-прежнему двигался медленно, будто не спешил никуда, в отличие от столичного.

— Но это дела давно минувших дней, — махнул рукой Морозов и повел плечами, словно стряхивая воспоминания. — Куда теперь?

— Хочу поговорить с начальником рыбнадзора, — отозвался я. — А потом уже можно и домой.

Воевода кивнул, повернул ключ, и мотор мягко завёлся. Машина тронулась, плавно скользя по дороге…

Глава 8 Начальник рыбнадзора

Здание рыбнадзора располагалось на Портовой стороне. Скромное, деревянное, будто случайно забытое с прошлого века. Обнесено всё это хозяйство было высоким забором, которому, судя по состоянию, давно пора на покой. На изгороди висело несколько спасательных кругов, потёртых, выцветших, с облупленной краской.

Во двор вела перекошенная чуть вправо деревянная арка. На самой арке висела облезлая табличка, на которой когда-то, очевидно, были буквы. Теперь от них угадывались лишь очертания.

— Простенько и со вкусом, — оценил я, окинув всё это великолепие взглядом.

Морозов кивнул, как человек, видевший здания и попроще.

— Этот дом вроде бы ещё при Павле строили, — заметил он. — Как временное решение. А потом, как водится, так и осталось.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — философски заметил я, взявшись за ручку двери. — Но в этом определенно есть один плюс.

— Какой же? — живо уточнил воевода.

— Если удастся договориться, новому начальнику рыбнадзора эти хоромы точно покажутся дворцом. Ему-то и хижина в лесу за счастье была. По сравнению с тем местом это почти цивилизация: забор, крыша и, возможно, даже отопление.

Воевода усмехнулся, скосив на меня взгляд: — Мне вас здесь обождать? Или составить компанию?

— Думаю, не стоит, — ответил я чуть быстрее, чем следовало, и выскользнул из машины.

В воздухе пахло смолой, мокрыми канатами и речной тиной. Пряный, тягучий, с железистой ноткой аромат будто намеренно въедался в одежду, напоминая: ты теперь у воды. Здесь по-другому не бывает.

Я шагнул к воротам, остановился у входа, бросил взгляд на территорию, что раскинулась за забором. Двор оказался просторным, идущим вглубь, с деревянным настилом, неровным, словно собранным из того, что нашлось под рукой. Некоторые доски были заменены свежими, ещё пахнущими лесом, другие почернели и держались на честном слове и ржавых гвоздях.

В дальнем углу стояли пузатые, ободранные старые бочки с седыми пятнами соли и рыбьей чешуей. Вид у них был уставший. Возле таблички «Конфискат» громоздились спутанные рваные сети, свернувшиеся в тяжёлые клубки, словно сами знали, сколько в них утонувших надежд и непойманных лещей. Рядом, на жердях, сушились тёмные, пропитанные смолой канаты. Несколько перевёрнутых лодок, выкрашенных в унылые оттенки зеленой краски, дремали неподалёку, словно ждали, когда снова поплывут или когда их окончательно спишут на дрова.

Справа от ворот тянулась пристань: скромная, собранная из брёвен, тёмных от воды и времени. Вид у неё был основательный, хотя и немного обречённый. Доски под ногами местами прогибались, а где-то уже и вовсе решили отдохнуть от дел.

Вдоль забора, как солдаты на пенсии, торчали несколько потрёпанных, с облупившейся краской вёсел. Чуть дальше притулилась пара перекошенных столиков, на которых вповалку лежали ржавые крюки, цепи и прочие загадочные инструменты, происхождение которых мог бы объяснить разве что старый рыбак со мхом в бороде.

В дальнем углу двора сиротливо стоял сарайчик. Он был скромный, крытый ржавым железом.

Напротив ворот, строго по центру двора, располагалось само здание рыбнадзора. Строение было невысоким, всего в два этажа, сложенное, по всей видимости, из бревен, которые в своё время наверняка считались крепкими и прямыми, но с годами слегка потеряли форму. Судя по всему, стены когда-то обили тесом: доски лежали ровно, но теперь потемнели от дождей, кое-где выгнулись, а между ними зияли щели, щедро законопаченные паклей. Всё здание напоминало старую ладью, которую вытащили на берег, поставили на вечную стоянку и решили: пусть стоит, вдруг ещё пригодится.

Крыша была покрыта волнистым железом, которое гудело при порывах ветра так, будто в здании прятался маленький шторм.

К двери вела дорожка из крупных, неровных камней. Само крыльцо было низкое, деревянное, с покосившимися перилами. Рядом со ступенями рос куст сирени, пышный, упрямый и душистый. Единственное живое пятно во всём этом рабочем хаосе. Как последняя надежда, что даже среди серых будней рыбохраны и ржавого инвентаря есть место цветам.

У самого входа, на старом сколоченном ящике сидел молодой парнишка. Он казался совсем ещё зелёным, в спецовке и растянутой тельняшке, которая явно пережила не одну стирку и как минимум два десятка рыбалок. При виде меня он резко вскочил, едва не опрокидывая свой импровизированный трон.

— Ваше сиятельное! — выпалил он на выдохе, будто докладывал о прибытии адмирала флота. — А мы вас… не ждали…

Он тут же осёкся, осознав, что ляпнул лишнего, и судорожно смахнул ладонью выступившую испарину со лба, словно надеялся стереть и свою неосторожность заодно.

— Я хотел сказать… — начал было парнишка, путаясь в собственных оправданиях, но я поднял ладонь и спокойно его перебил: — Как зовут?

— Жорка, — отрапортовал он, выпрямившись, будто от имени зависело его зачисление в кадеты.

— Ступай-ка ты, Жорка, к моему воеводе, — сказал я, глядя на него с тем выражением, которое обычно используют старшие, отправляя младших по важным делам. — И расскажи ему, что у вас тут происходит.

— А что у нас происходит? — искренне оторопел Жорка, будто понятие «событие» и рыбнадзор у него в голове до сих пор не пересекались.

— Вот и поведай обо всём, — подмигнул я с хитринкой, отлично зная, как Морозов относится к свежим местным сплетням. Особенно если они приправлены юношеским энтузиазмом и парой неподтверждённых фактов. — Скажи, что я тебя направил.

— Хорошо! — кивнул Жорка, явно обрадованный поручением, и тут же резво побежал к воротам, подпрыгивая на ходу, как мячик, которому придали ускорение.

Я поднялся по заскрипевшим ступеням. Сбоку от двери была прибита фанерная табличка с названием учреждения: «Имперское Ведомство речного и рыбного надзора». Ниже аккуратно от руки вывели часы работы и обеденный перерыв. На удивление, перерыв был обозначен чётко, не как в кассе редакции.

Я открыл дверь и шагнул внутрь, оказавшись в просторном холле.

Внутри здание было таким же непритязательным, как и снаружи. Полы были застелены широкими досками, пропитанными смолой. Пахли они соответственно: крепко, с намёком на лодочную мастерскую и терпкий чай из котелка.

Справа от порога высилась стойка, на которой красовался дисковый стационарный телефон. Рядом лежала ручка, привязанная верёвочкой ко вколоченному в доску гвоздю.

На тёмных, бревенчатых стенах висели чёрно-белые фотографии: мужчины в мундирах, суровые, с прямыми спинами и взглядами, полными достоинства. Видимо, бывшее начальство было грозное и усатое. Хотя у некоторых и усов не наблюдалось, но важными они все равно казались.

У стен стояли деревянные лавки для посетителей, явно сделанные из той же древесины, что и местные пирсы: крепкие, надёжные, хотя и чуть-чуть косые, явно сколоченные наспех. В дальнем углу скромно, но гордо высилась стопка старых вёдер, а рядом аккуратно были прислонены к стене метлы.

В холле толпилось несколько человек — все как на подбор в выцветших от времени рабочих куртках, штанах и резиновых сапогах, словно с утреннего улова сразу сюда, минуя даже мысль о переодевании. Разговор у них явно был в разгаре, но стоило мне войти, и за спиной с лёгким стоном захлопнулась дверь, как всё стихло.

Они обернулись почти одновременно, как по команде, и уставились на меня. По взглядам, сначала удивлённым, а потом внимательным, стало понятно, что они меня узнали. Не сговариваясь, дружно склонили головы в уважительном поклоне. И пусть их сапоги были ещё в речной грязи, но жест вышел торжественным.

— Добрый день, мастер Медведев, — робко подала голос коротко стриженная девушка. Я, признаться, поначалу принял её за парня: стройная, уверенная в себе, да и голос с хрипотцой. — Простите, нас не предупредили, что вы приедете с визитом…

Я улыбнулся: — Считайте, визит неофициальный. Прибыл в частном порядке. Где у вас кабинет начальника?

— Идёмте за мной, ваше сиятельство, — отозвался один из работников, мужчина с суровым лицом и мозолистыми руками.

Он повернулся и направился через холл. Подошвы его сапог с гулким «топ-топ» встречались с досками, и этот звук эхом разносился по помещению. Я последовал за ним.

Кабинет начальника оказался на втором этаже. Мой провожатый остановился у двери с облупившейся краской и потёртой ручкой. На табличке было написано черной краской: «Руководитель княжеского управления по рыболовству Роман Иванович Курносов». Складывалось ощущение, что табличка пережила уже не одного руководителя.

Мужчина трижды стукнул в створку, и дождавшись приглушённого «Войдите», распахнул дверь, пропуская меня вперёд, словно на торжественное вручение ведра.

— Спасибо, — кивнул я и шагнул внутрь.

Кабинет встретил меня скромностью, доведённой почти до монашества. Из мебели тут были пара стульев из разных гарнитуров, простой стол, и шкаф, набитый папками, которые, казалось, уже начали срастаться с полками. На стене, справа от стола, висела старая, потертая карта княжества, на которой были аккуратно нанесены пятна водоёмов: крупные, мелкие, явно пересохшие и полноводные большие.

Пол покрывал выцветший ковёр, потертый до такой степени, что местами рисунок мог угадываться разве что по памяти. Окно прикрывала тонкая штора, некогда скорее всего зеленая, но теперь украшенная солидным выгоревшим пятном по центру. Словно будто само солнце пыталось выжечь на ней своё личное клеймо. Всё помещение дышало практичностью, никакого лоска, ни капли показухи.

Напротив входа, у окна, стоял аккуратный стол из светлого дерева. На столешнице скромно разместился канцелярский набор из серого пластика: подставка под ручки, лоток для бумаг, и стоявший особняком стационарный телефон с пожелтевшими от времени кнопками. В углу стола, будто нерешительно приютившись, лежала стопка картонных папок. По всей видимости, это были «дела в производстве», или, как минимум, в длительном обдумывании.

За столом сидел мужчина лет тридцати, в голубой форменной рубашке, с короткой стрижкой и серьезным лицом. Кожа у него была загорелая, обветренная, будто на свежем воздухе он проводил не только рабочие часы, но и личную жизнь. Брови и ресницы выгорели на солнце до того самого оттенка, который наверняка встречается у людей, знающих цену утреннему туману и вечернему клеву.

Заметив, что я вошёл, он тут же вскочил и нервно поклонился: — Ваше сиятельство… Какими судьбами…

— Добрый день, — ответил я, проходя к столу. — Приехал познакомиться.

Мужчина провёл рукой по голове, словно пытался пригладить волосы, которых и без того было немного. Жест вышел нервным, но старательным.

— Присаживайтесь, Николай Арсентьевич. Могу вам вскипятить чаю…

Он шагнул к подоконнику, где стоял старый потертый электрический чайник.

— Не извольте беспокоиться, — мягко остановил я хозяина кабинета, усаживаясь на предложенный стул. — Мне говорили, что вы не часто бываете на воздухе. Но судя по вашему загару… — я многозначительно взглянул на выгоревшие брови собеседника.

Мужчина вспыхнул так, будто его только что опалили кипятком. Щёки моментально пошли краской, уши подхватили.

— Простите, Николай Арсентьевич, — пробормотал он, выпрямляясь в кресле. — Не хотел вводить вас в заблуждение… Но я не Курносов. Роман Иванович приболел. Вот я за него… Заместитель я его. Андрей Михайлович Лаптев.

Я кивнул, огляделся по сторонам. В углу стояли резиновые сапоги с въевшейся непросохшей грязью: такой, что даже самая преданная губка отказалась бы иметь с ней дело. Рядом висела куртка, накинутая за петлю на вбитый в стену гвоздь. Все это было явно не элементом декора, а как продолжение самого Лаптева.

— И как давно Курносов болеет? — уточнил я сухо.

Лаптев замялся. Словно на языке у него крутилась правда, но она всё никак не решалась выскочить, а лукавить, судя по всему, он не умел.

— Без протокола, — кивнул я, смягчая тон, давая понять: сейчас я не князь, а собеседник, которому просто нужны честность.

— Давненько хворает… — нехотя произнёс мужчина, будто слова тащил со дна колодца. — Почитай, с месяц… в этот раз. Он от сырости страдает. Ну, лекари так говорят. Вроде.

Я лишь молча кивнул. Сырость здесь такая, что, кажется, даже гвозди в стенах по утрам чихают.

— А вы официально его замещаете? — спросил я, глядя прямо.

— У нашего хозяйства… — Лаптев усмехнулся без радости, — … нет денег на такую должность. Я из бригады выдвиженец. Просто могу тянуть. Вот… и тяну.

Он тяжело вздохнул, словно сам удивился, как ещё справляется. Пальцы легли на стол с упором, будто в этих досках спрятан единственный якорь, не дающий уйти с курса.

— И как идут дела? — осведомился я.

— Бюджет до минимума урезан, мастер-князь, — признался Андрей и развёл руками с тем видом, как будто хотел показать: в этих стенах нет ни роскоши, ни иллюзий. — Держимся как можем. Ребята в бригаде хорошие. Работящие, надежные.

Я перевёл взгляд на карту, висевшую на стене. Голубые пятна озёр, тонкие линии рек, словно вены на теле княжества, тянулись сквозь весь край — широкие, мелкие, извилистые, будто сама вода не могла определиться, куда ей лучше течь.

— Площадь большая, а народа не хватает, — продолжил мужчина, глядя туда же. — Вот и браконьерствуют во многих местах…

Он говорил без жалоб, спокойно. Будто уже смирился: рыба уходит, сети рвутся, лодки протекают, но кто-то же должен тут оставаться и затыкать дыры.

— Местные? — уточнил я, хотя по тону Лаптева уже догадывался, что всё не так просто.

Он покачал головой: — Местные не станут. Это всё пришлые. Из соседних княжеств. То ли безработные, то ли романтики, но рыбу тут, видать, уважают больше, чем границы.

— И как справляетесь?

— С помощью Всевышнего, — вздохнул Андрей Михайлович и тронул кулон под рубашкой, на который указывала тонкая, потемневшая от пота верёвочка. Видимо, оберег был проверенный, из тех, что выдержал не одну стычку с браконьерами.

— Мы не жалуемся, ваше сиятельство, — добавил он с достоинством.

— Давно вы тут работаете? — поинтересовался я, глядя на него пристально.

— Почти пятнадцать лет, — отозвался он с удивлением, будто сам только что пересчитал.

— И сколько из них исполняете обязанности Курносова? — спросил я прямо.

— Он тут только три года, — усмехнулся Лаптев, и в этой усмешке была вся соль местной жизни. — А до него другой был. Тоже, знаете, в кабинет заходил только перед приездом начальства. И тоже путал дверь. Вечно открывал ту, где у нас инвентарь хранится. Один раз даже отчёт пытался оставить между вёслами. Так что я уже по привычке дежурю.

— И почему вы не заняли пост официально? — нахмурился я.

Лаптев чуть дёрнулся, будто вопрос был не в лоб, а под дых. Он опустил глаза, а потом медленно отвернулся к стене, где висела та самая карта, знакомая ему до каждой линии.

— Потому что нет у меня связей, Николай Арсентьевич, — честно сказал он.

— Теперь есть, — тихо сказал я, и в кабинете сразу стало как-то тише. Воздух потяжелел.

Я помедлил и добавил, глядя ему на профиль Лаптева: — А если я предложу вам другое место?

Лаптев развернулся медленно, как будто каждое движение давалось с трудом. Усмехнулся коротко, чуть устало, но искренне.

— Мне от воды далеко нельзя, ваше сиятельство, — ответил он так, будто это был не отказ, а присяга. И я вдруг понял: этот человек не просто работает здесь. Он тут корнями пророс, как старый якорь, которому нипочём штормы.

— Мне понадобится начальник порта, — произнёс я спокойно. — Работа новая, но близкая вам. Там придётся и порядок наводить, и людей собирать. Согласитесь?

Лаптев замер, будто внутри него что-то щёлкнуло. В глазах мелькнул тот самый огонёк, который обычно прячется под слоями «денег нет», «штат урезан» и «сам всё сделаю». Он сглотнул, как перед важным решением, снова пригладил свои и без того короткие волосы. А потом вдруг, будто спохватившись, выпалил:

— Согласен, князь. Для меня это честь.

Я протянул ему руку. В его рукопожатии было всё: и благодарность, и обещание, и готовность тащить, даже если лодка дырявая.

— А как же наше хозяйство тут… — опомнился Лаптев и, похоже, впервые за всё время позволил себе погрустнеть.

— С этим проблем не будет, — заверил я. — Будет начальник от бога. Точнее…

— От Всевышнего? — с лёгкой улыбкой уточнил он.

— Можно и так сказать, — кивнул я. — Вы оставьте здесь тех, в ком уверены. А тех, кто может быть полезным в порту — забирайте с собой.

— А бюджет?.. — робко, почти шёпотом, спросил Лаптев, как школьник, не верящий, что ему поставят пятёрку.

— Потянем, — пообещал я, глядя ему прямо в глаза. Потому что этого человека подводить было нельзя.

Глава 9 Визит вежливости

К нужному дому мы подъехали как раз в тот момент, когда небо, надувшись до предела, начало выдавать первые капли дождя. Солнце цеплялось за горизонт, прорезая облачную пелену розоватыми иглами.

Всю дорогу Морозов косился на меня с подозрением. И всё же, когда машина остановилась, не выдержал и осторожно уточнил:

— Вы же помните, что Курносов выбран Советом?

— Его выбрали для того, чтобы он служил княжеству, — спокойно ответил я. — А если этот Курносов болен, то я, как порядочный управленец, обязан позаботиться о здравии государева слуги. В конце концов, уважение к заболевшему это тоже часть служения. Да и по этикету положено.

— Всё так, — кивнул воевода, но взгляд остался настороженным. — Мне подождать вас здесь?

Я вздохнул, будто знал заранее, что без протокольных глаз эта сцена может стать слишком гибкой в интерпретациях. И произнес:

— Предчувствие говорит мне, что на этот раз мне понадобится свидетель.

— Вы ведь не станете делать ничего незаконного, княже? — с сомнением уточнил Владимир.

— Как можно? — театрально усмехнулся я, открывая дверь. — Мы же за правду и порядок.

С этим благородным настроем я вышел из салона навстречу редким первым каплям дождя.

Снаружи было свежо. Ветер пытался забраться под полы пиджака, дергал за волосы, бросал в лицо колючую воду.

Двухэтажный дом из розового камня выглядел так, будто особняк строили на зависть всем. Обнесенный высоким кованым забором с острыми пиками, здание больше напоминало резиденцию какого-нибудь уставшего от народной любви чиновника, чем скромное гнёздышко начальника рыбнадзора. Из-за забора доносилось низкое, уверенное рычание. Так рычат не дворняги, а псы, за которых отдают месячный оклад и просят отдельную миску для утреннего окорока.

Я подошёл к воротам и тут же заметил небольшое, но весьма современное переговорное устройство с блестящей кнопкой вызова и надёжно прикрытым решёткой динамиком. Конструкция выглядела недёшево, как и положено хорошему парадному фасаду: солидно, строго и совершенно не к месту в истории про скромный рыбнадзор.

Я заглянул сквозь узкую щель между металлическими листами и в полумраке рассмотрел то, что окончательно превратило это место в иллюстрацию к пособию «Как не должен жить бюджетник».

За оградой раскинулся ухоженный сад: подстриженные кусты, выложенные по периметру аккуратными бордюрами, как по линейке. Дорожка к крыльцу была вымощена натуральным камнем. Гладким, дорогим и, судя по виду, не пережившим ни одной зимы с солью. Среди аккуратных клумб, возвышалась шикарная беседка с резными колоннами, ажурной крышей и лёгкими занавесями, будто в ожидании летнего чаепития с дамами в шляпках.

— Финансирование урезали, значит, — пробормотал я себе под нос, пытаясь хоть как-то примирить увиденное с понятием «государственная служба». — Ну, может, у него жена зарабатывает неплохо.

— У Курносова супруга домохозяйка со стажем, — сухо, будто зачитывая выдержку из личного дела, отозвался Морозов. — Она на всех ярмарках числится как лучший покупатель. Цветы, ткани, посуда… только корову пока не прикупила. Вроде.

— Ясно. Понятно, — протянул я, уже без особой надежды на чудо, и нажал кнопку вызова на переговорном устройстве.

Из динамика послышался сухой треск, будто аппарат сначала хотел отказаться от связи, но потом передумал. Следом раздался голос — недовольный, прокуренный, с интонацией вечной усталости от мира и конкретно от меня:

— Кого там нелёгкая принесла?

Говорила женщина. И, судя по хрипотце, густому звуку и особой манере произносить слова сквозь зубы, делала женщина это это, не вынимая папиросу изо рта.

— Добрый день… — начал я, стараясь говорить миролюбиво, если не сказать ободряюще.

— Вечер уже, — оборвала меня невидимая собеседница с тем тоном, который мог бы свернуть молоко. — Мы никого не ждём. Если вы хотите что-то продать, то приходите завтра, опосля полудня.

Связь прервалась, и динамик замолк так резко, словно его лично обидели.

Мы с Морозовым переглянулись. Я для приличия откашлялся и вновь нажал на кнопку.

— Что же за наглые людишки такие… — донеслось сквозь помехи, будто приём вёлся из соседней рюмочной. — Мы не подаём. Будете трезвонить — собак спустим. Потом не жалуйтесь… Хотя кому вы будете кляузы писать из песьих желудков?

— Мы пришли по делу, — попытался я внести нотку официальности в этот театральный балаган.

В ответ до нас долетела отборная брань, с такой лексикой, что даже псы во дворе замолчали от шока.

— Ну это уже наглость, — процедил сквозь зубы Морозов.

— А мне послышалось, что дамочка сказала: входите, гости дорогие, — ответил я и неспешно расстегнул пиджак.

— Вроде и я слышал что-то похожее, — усмехнулся воевода, и в его голосе прозвучала та самая готовность, с которой обычно заходят в дом, где не то что не ждут, а уже мысленно стреляют из-за штор.

Я медленно, положил ладонь на прохладный металл ворот. Внутри меня вздрогнула сила.

— Ну что же, — произнёс я тихо, словно обращаясь не к Морозову, а к небу, — если вежливость здесь не в ходу, придётся постучаться по-северски.

Поднял руку. Воздух вокруг задрожал, завихрился, будто собирался в кулак. Где-то в кронах деревьев зашелестели листья, предвещая грядущую бурю. Секунда, и порыв ветра ударил в ворота с такой яростью, словно сама стихия возмутилась хамству у домофона.

Железные створки затряслись, застонали, а потом со скрежетом вывернулись внутрь, вырвав опоры забора с корнями. Металлические листы выгнулись и с оглушительным грохотом отлетели в сторону особняка, припечатавшись к фасаду. От удара внутри дома, вероятно, посыпалась посуда и покачнулась судьба одного бывшего управляющего рыбнадзором.

Я сделал шаг во двор, стряхивая с пальцев остатки туманной силы, которая словно прицепился к коже.

Морозов молча наблюдал эту бурю в отдельно взятом дворе, потом чуть кивнул и, не скрывая удовлетворения, произнёс:

— Вот так и надо входить в дома, где князю отвечают без уважения.

— С ветерком, — усмехнулся я и направился по развороченной дорожке к парадному входу, оставляя за спиной прохладу, потрёпанный забор и морально униженный домофон.

Мы не успели пройти и нескольких шагов, как по вымощенной дорожке из-за особняка выбежали трое псов. Крупные, тяжёлые, с массивными телами, поросшими густой шерстью. Их шеи сдавливали ошейники, собранные из новеньких цепей. Звери неслись к нам с рычанием, в котором звучала решимость защитить вверенную территорию любой ценой. В их взглядах не было ни сомнения, ни страха. Только ярость и безусловная преданность.

Морозов, даже не взглянув на меня, поднял руку, и перед ним вспыхнуло пламя. Несколько огненных шаров сорвались с его ладони и ударились о землю, рассыпаясь искрами и жаром. В воздухе сразу запахло раскалённым металлом и дымом.

Я продолжил его плетение. Провёл рукой в сторону, и огонь, подхваченный жестом, вытянулся в широкую, пульсирующую полосу, загораживая дорогу. Стена пламени поднялась, взвыла к небу и ревом наполнила двор. Тепло окатило лицо, и в этом звуке было больше власти, чем в любой речи. Закрытые плафонами магические фонари замигали и погасли, погрузив половину двора в полумрак.

Псы резко остановились. Один приглушённо заскулил, второй отпрянул, третий попытался рывком обойти огонь, но, почувствовав жар, тут же отступил. Собаки развернулись и, поджав хвосты, скрылись за домом, оставив после себя только следы на разогретом камне и запах мокрой шерсти. В воздух потянулся дым, полетели искры, скрывая нас от глаз хозяев особняка за густой пеленой.

— Мы ведь сначала постучались, — напомнил я и шагнул вперёд. — Вежливо. Дважды. Но если кто не понял — сила растолкует.

На порог особняка выскочила дородная женщина, закутанная в вязаную шаль цвета старого борща, с которой свисали кисточки, трепещущие на ветру. На голове у неё красовался высокий шелковый тюрбан, так и не решивший, принадлежит ли он восточной принцессе или вдове богатого купца. Лицо хозяйки дома было покрыто слоем косметики, как штукатуркой: густо, небрежно, с верой в силу румян и помады.

— Это безобразие! — завопила она, голос её срывался на визг, будто это был паровозный свисток. — Мой супруг уже вызвал жандармов! Вам, лиходеи, не поздоровится! Я таких, как вы, с порога вычищаю, как грязь с коврика!

Она бросилась к краю крыльца и заорала, будто собиралась перекричать сам ветер: — Шарик! Бобик! Армагеддон! А ну, на них! На них я сказала! Кому сказала? Рвать и кусать!

Но псы, ранее полные воинственного пыла, теперь таились где-то в глубине двора и, судя по всему, искренне делали вид, что их вовсе не существует. Ни один из них даже ухом не повёл. Только в траве что-то хрустнуло. Возможно, Армагеддон решил затаиться до лучших времён.

— Ах вы, бесстыжие! — завыла хозяйка дома, размахивая руками так, будто собиралась взлететь. — Да вы знаете, кто мой муж?! Он государев слуга! Человек важный, признанный! Его бумажки полканцелярии подписывают! Вы кто такие, чтоб к нам без спросу?!

Она металась по крыльцу, как заморская птица.

— Это вы всё устроили! Вы! Порчу имущества! Разрушение ворот! Бесчинство! Это ведь государственная собственность, между прочим! А за это вам будет! Да я жалобу напишу самому Осипову! Письмо в личные руки! Я ему писала, когда мусор у нас не вывозили! Что за дикость, что за варварство?! Это же, можно сказать, нападение! Я и князю пожалуюсь!

— Вот как? — ехидно поинтересовался из-за стены дыма воевода и взглянул на меня. — Прямо князю?

— Да-да! — подтвердила женщина. — Я и ему писала! На столб, что у нас криво стоял! Он все исправил. И просил писать по любому поводу! Я ведь не одна здесь! Я жена уважаемого человека! Я эту подлость так не оставлю!

Она аж задыхалась от собственного гнева, лицо стало ярко-малиновым, а чурбан слегка съехал набок, словно даже он решил, что здесь слишком жарко.

На пороге, словно по сценарию дурного спектакля, вдруг возник сам Курносов, хозяин дома и, по совместительству, нераскрытая звезда самодеятельного театра. На мужчине был восточный стёганый халат ярко-синего цвета, расшитый замысловатыми золотыми завитками, с кистями на поясе, которые прыжками отражали нервное состояние владельца. На ногах виднелись кожаные тапочки с затейливым бисерным орнаментом, в которых, казалось, он вышел прямиком из сказки.

В руках у Курносова было ружьё. Блестящее и, судя по всему, очень любимое, потому что хозяин дома держал оружие, как усыпанную драгоценностями реликвию, а не оружие. Мужчина потрясал им в воздухе, будто собирался рассеять невежество гостей одним взмахом ствола. Причем броню глава рыбнадзора не активировал. Значит, либо не собирался нападать, либо был очень самоуверен и решил, что мы простые приезжие разбойники, которые по незнанию осмелились напасть на богатый особняк. Из простолюдинов или бастардов. А значит боевой магией не владеем. Только фокусами в виде легкого ветерка да огненной стены. Ну, либо дворянин на государевой службы совсем позабыл, что такое тренировки, и теперь просто хочет запугать пришлых статусом.

— Это что здесь у вас происходит?! — завопил он, так что по саду снова поползли шорохи, а псы окончательно спрятались в кустах. — Кто посмел?! Кто посмел тревожить покой Курносовых?!

Он сделал шаг вперёд, грудь колесом, подбородок вверх, халат развевается, кисти прыгают, как возмущённые гимнасты.

— Я вам не кто-нибудь, я государственный человек! Я с бумагами! Я с подписями! Я с печатями! — истерично прокричал он, потрясая ружьём. — Я этого так не оставлю!

Мужчина вдруг ткнул стволом прямо в нашу сторону.

— Я вас сейчас убивать буду! И буду в своем праве, между прочим! За имущество! За калитку! За собак, которые теперь, из-за вас, будут неделю заикаться! Псы у нас дорогие. Мы их из самой столицы выписали. Они дороже вашего ливера стоят! За то, что вы вторглись на частную территорию!

Роман задышал чаще, лицо его покраснело, волосы встали дыбом, тапочки угрожающе поскрипывали о ступени.

— Зубов! — взвизгнул он с особым драматизмом. — Глава жандармов вас всех найдёт и лично прибьёт! Он меня уважает! Мы с ним пили… неважно что, но пили! Начальник жандармерии! Человек слова! И если я скажу чего, то он сделает!

Курносов сделал ещё шаг, теперь уже целясь из ружья. И я с трудом сдержал вздох облегчения. Наводил ружье Курносов неумело, скорее рассчитывая на эффект.

— Вы думаете, можно вот так, безнаказанно, к дому Курносовых заявиться?! Мы люди уважаемые! На приёмах бывали! У нас ламбрекены ручной работы! Мебель из столичного каталога! Вы кто такие?! Чего добиваетесь?! Ограбить государевого слугу решили?

Он продолжал выкрикивать всё новые обвинения и угрозы, сыпал фамилиями, званиями и намёками на знакомства, которые, казалось, существовали только в его голове. Но все они там занимали почётное место и имели грамоты.

— Да я князю пожалуюсь! — истошно заорал он. — Лично! Я его письма читаю! Я в курсе, как у него дела! Я ему в газете ещё в восемьдесят шестом писал! Не напечатали — так то другое! Но я писал! И молодого в лицо знаю! Он мне руку жал! Я его по плечу хлопал!

И Курносов вновь потряс ружьём, словно пытался отправить нас всех в отставку по статье «за оскорбление величия».

Морозов стоял с выражением лёгкого недоумения, будто перед ним оказался не вооружённый мужчина в бисерных тапочках, а плохо написанный персонаж дешёвого романа. Он перевёл взгляд с ружья на халат, с халата — на тапки, потом снова на ружьё. Поднял бровь, почесал подбородок и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

— Вроде мухоморы ещё не пошли… С чего такие концерты? Куда лекари смотрят?

Курносов, не уловив сарказма, лишь злобно дернул щекой и яростно натянул халат на грудь, словно пытался подчеркнуть свой высокий статус. Мужчина держал ружьё как дирижёрскую палочку.

— Назад! — гаркнул он, выставляя ствол вперёд. — Не подходить! Я вас предупредил! Один выстрел — и будете потом резиновой грелкой на печке лежать! Я человек уважаемый! Я закон! Я…

В воздухе чувствовалась высвобождаемая сила. Видимо, Курносов, наконец, решился стрелять. И чтобы не допустить такой глупости, я спокойно, без особых эффектов, лишь с лёгким, поднял руку и сделал ленивый жест в сторону ружья.

Металл жалобно скрипнул, оружие дёрнулось, будто само передумало участвовать в этом фарсе, и в следующее мгновение ружье вырвало из рук Курносова, точно тряпичную игрушку. Ружьё описало в воздухе широкую дугу, с глухим стуком впечаталось в ближайший куст и, кажется, решило там остаться, чтобы не возвращаться к прежнему владельцу.

Курносов замер, прижав руки к груди, на лице его застыло выражение смертельной обиды, будто у него только что отняли не оружие, а любимую позолоченную вилку из сервиза.

Морозов хмыкнул, покосился на куст, потом снова на меня и негромко добавил:

— Ну вот, конец веселью.

Жена Курносова, разъярённая и распаренная, с видом оскорблённой королевы театра провинциального масштаба, вдруг с поразительной грацией, для женщины в шали, халате и тапках на меху, нырнула рукой в складки своей вязаной мантии. Пальцы её извлекли оттуда тонкий, сверкающий клинок, явно хранившийся «на всякий случай» между молитвенником и пакетом с нафталином.

— Ах ты, мерзавец! — взвизгнула она, и, сжав губы, кинулась прямо на меня. — Я тебя проколю, супостат! Силу на добрых подданных показываешь, безжалостный душегуб!

Я лишь чуть сместился в сторону, даже шагом это назвать было нельзя — скорее вежливый уклон. Дама, лишённая цели, пролетела мимо, споткнулась и с глухим шлепком приземлилась на каменную дорожку.

Несколько мгновений она лежала, потом застонала, поднялась с выражением вселенской трагедии на лице и заорала так, что даже ворона, севшая на карниз, вспорхнула в панике.

— Ой! Коленку! Коленку разбила! Да чтоб вам всем! Да чтоб ваши потомки лягушками родились! Я вас прокляну! На жуткую, на липкую, на бесконечную смерть! Пусть у вас обувь натирает, вода в чайнике не кипит, а кошки вас стороной обходят! Чтобы они вам в подушку мышей носили!

Морозов стоял с видом человека, которому в очередной раз пришлось наблюдать нечто настолько удивительное, что он даже не сердился, а просто качал головой, как священник посреди сельского клуба.

— Хорошо, что жандармы в пути, — вздохнул он. — Жалоба в Синод на колдовство будет подана лично от лица князя. По всем правилам. С датой, печатью и приложением.

Я поморщился. Мне уже начал надоедать этот спектакль. Морозову, видимо, это тоже надоело. И он зажег огонек на ладони, подсветив наши лица в вечерней, северской темноте. Жена Курносова резко замерла. Она наконец-то удосужилась рассмотреть одежды, взгляд перескочил от герба на груди к знакам на запонках, и рот её открылся, но на этот раз беззвучно, как у рыбы.

— Это ж… — побледнев, прошептала она.

И тут же подхватила юбки, развернулась и бросилась к крыльцу, взлетая по ступеням, будто вновь обрела юность.

— Молчи, Ромашечка! Ради всего святого! — зашипела она, подскакивая к супругу, который всё ещё не рассмотрел нас и продолжал угрожать. — Я требую компенсации! Я этого так не оставлю! Я…

— Заткнись, дурак! — прошипела Курносова и впечатала кулак супругу в грудь так, что у Ромашки захлопнулся рот, но перед этим на крыльцо выскочила вставная челюсть и рядом золотых зубов.

Я же обернулся к воеводе и едва слышно произнес:

— Кажется, у нас появился новый претендент на пополнение государевой казны.

— Ч-ч-что? — пробормотал Курносов, не расслышав моих слов.

Я взглянул на него и улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла как можно более дружелюбной:

— Жандармов вызвали, значит? Это хорошо. Пойдемте их в доме подождем. А то, кажется, дождь собирается.

Глава 10 Разговоры по душам

В доме пахло ладаном, сухофруктами и какими-то пряностями, слишком сладкими для здешнего климата. Высокие потолки были украшены лепниной. На стенах висели картины в золотых рамах. Массивная мебель из красного дерева: стол, кресла, шкаф, была щедро украшена витиеватыми резными узорами, настолько замысловатыми, что на них рябило в глазах. Витрины с посудой блистали хрусталём и позолотой, обилие фарфоровых статуэток создавали ощущение, будто мы оказались в лавке любителя карнавального китча. У стены на боку лежала полка, с которой на ковер скатились ониксовые статуэтки. Похоже, в эту стену пришелся удар вырванными ветром воротами.

Ковер под ногами был персидским, или его подделкой, но в любом случае с таким пёстрым узором, что по нему можно было изучать географию сказочных стран. Люстра под потолком напоминала свадебный торт: многослойная, перегруженная хрустальными каплями, свисающими несколькими рядами. Даже камин в углу, вроде бы простое и уютное место, был утяжелён бронзовыми часами с купидоном, который вытягивал к потолку позолоченную стрелу.

Я рассматривал все это «великолепие», приоткрыв от удивления рот. Как по мне, это был образец вычурности и безвкусицы. Здесь не было достойного богатства. Только громкое, нарочитое «смотрите, у нас есть деньги». И ни капли уюта.

— Дом у вас что надо, — произнёс я, проводя ладонью по резному поручню лестницы. — Дорого. Богато. С любовью.

Курносов кивнул, старательно пряча глаза. Что-то в его взгляде дрогнуло.

— Прошу, мастер-князь, — произнес он, указывая к столу, стоявшему у камина. Смолистые поленья потрескивали в портале, отблески огня плясали на резной мебели, на шелковых гардинах, на старинном портрете, глядящем с угрюмым укором со стены.

— Спасибо.

Я направился к камину. И боковым зрением заметил на лежавшие на кофейном столике паспорта, небрежно положенные, как будто ещё не успели спрятать. Подался вперёд, словно невзначай, и прочитал: Империя Шань-Цзы. Датой возвращения значилось сегодняшнее утро.

С трудом сдержался от довольной улыбки: выходит, Курносов еще не знает о том, что князь иногда лично инспектирует службы и ведомства. Это хорошо.

Я прошел к столу, сел в свободное кресло и откинулся на спинку. Над порталом камина висел огромный портрет супружеской четы Курносовых. На нем мужчина в костюме для верховой езды сидел в золоченом кресле, а его жена в парчовом платье стояла у плеча с гордо поднятой головой. Очевидно, что писал полотно человек с большим талантом. Потому как ему удалось сделать Курносовых похожими на себя, но все же они вышли достаточно привлекательными.

— Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз, — закинув ногу на ногу, начал я, покосившись на супругу Романа.

— Конечно, — тут же угодливо ответил Курносов. — Только… вы ведь не голодны, ваше сиятельство? Может, перекусите? У нас приглашенный повар, но ради такого гостя мы вызовем его даже вечером.

Я покачал головой:

— Нет, благодарю.

— Как скажете, князь, — произнес Курносов и повернулся к стоявшей в дверях жене. — Сделай нам отвара, Марфуша. Из тех трав, что мы привезли.

— Конечно, — ответила она, и я отметил, как резко сменился ее тон с воинственного на заботливый. — Сейчас всё будет, душа моя.

Женщина посмотрела на мужа, потом на нас, приподняла подбородок и поспешно скрылась за дверью, закрыв за собой створку, оставив нас одних.

Курносов устроился в кресле, скрестив ноги. Морозов же сел сбоку от меня. Чуть в стороне от Романа, но в пределах досягаемости. Пламя отражалось в его глазах, придавая взгляду почти хищное свечение.

— Простите меня, ваше сиятельство, — начал хозяин дома. — Вы человек новый, я не знал вас в лицо. Да и темно на подворье, опять же. А к нам бывает, заносит разбойный люд из других княжеств. Дом у нас заметный.

— Не держу на вас зла, — сказал я спокойно. — Вы приняли нас за разбойников и просто защищали дом и свою семью. Это ваше право.

Курносов облегчённо вздохнул, вытер шелковым платком испарину со лба.

— К тому же, как я понимаю, вы недавно прибыли из заграничного путешествия, — продолжил я, и хозяин дома поспешно кивнул:

— Я был в отпуске. Места там хорошие. Целебные.

— Отпуск, говорите? — поинтересовался я, делая вид, что вспоминаю. — А до него вы ведь болели?

— Да, — кивнул он. — Год. Хворал сильно. Вы не подумайте, мастер-князь, что я симулянт какой. У меня даже справка от лекарей есть.

Я с прищуром взглянул на упитанное, розовощекое лицо Курносова:

— А так и не скажешь, что болели.

— Мы ездили к лекарям в Шань-Цзы, — поспешно затараторил хозяин дома. — Их методики… необычны. Но очень эффективны. Их целители считай меня на ноги и поставили. Иголки всякие в меня тыкали. Массажи с маслами.

Я кивнул:

— Верю. Конечно. Столько лет на тяжелой государевой службе. В дождь и в сырость у воды… любой может слечь.

— Так точно, мастер-князь, — с готовностью подтвердил Курносов, и я заметил, как Морозов с трудом удержался от презрительного смешка.

— А всё же красивый у вас дом, — произнес я, чтобы сменить тему разговора. — И ухоженный.

Курносов отвёл взгляд.

— Это еще дед мой строил. Я только фасад немного подновил.

— Дед… — протянул я и взглянул на потолок. — Да, конечно. Родовое гнездо. Только что-то лепнина слишком уж свежа, как по мне. Ну да ладно.

Курносов молчал.

— Видите ли, — продолжил я и чуть подался вперёд, — казна у княжества почти пуста. И я, как князь, обязан следить за доходами чиновников. Законность, прозрачность…

— Да, конечно. Я понимаю, — начал было Курносов, но Морозов его перебил:

— Уже начаты проверки. Директор работных домов, например, скорее всего, отправится в острог. Там много чего накопали.

Я заметил, как румяные щеки Курносова слегка побледнели. Он принялся обмахиваться платком.

— Мы подняли бумаги, — заговорил я, стараясь, чтобы мой голос был мягче, чем у Морозова. — И знаете, что оказалось?

Я вопросительно посмотрел на Курносова:

— Ч-ч-то? — с трудом проблеял тот.

— Старый князь выделил средства на реорганизацию вашего ведомства. Немалые деньги, надо отметить. На восстановление ведомственного здания, на развитие службы в губерниях.

Я ненадолго замолчал, внимательно глядя на Романа, у которого начали мелко подрагивать ладони. А затем продолжил:

— И вот ведь какой парадокс. Вместо здания стоит покосившаяся хибара, служба не реформирована. Сотрудников нет. Бюджет урезан до минимума. А выделенные деньги… исчезли. Словно их ведьмы утащили.

Я замолчал, внимательно глядя на Курносова и ожидая ответа. Он открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент в холле послышались торопливые шаги.

А через мгновение в дверях возник Зубов, за которым следовали двое сопровождающих офицеров. Начальник жандармерии остановился у входа, окинул нас внимательным взглядом.

— Ваше сиятельство, мастер Курносов, поступил вызов о нападении, — начал он. — Видимо, вы прогнали злоумышленников, мастер Курносов?

В последней фразе жандарма я уловил плохо скрываемую издевку.

— Я… я… — начал хозяин особняка.

— Всё спокойно, — сказал я. — Благодарю, что прибыли. Подождите, пожалуйста за дверью. Нам надо обсудить с господином Курносовым очень деликатное дело.

Зубов прищурился, но кивнул и вышел. Я же перевел взгляд на Курносова:

— Я могу дать команду на проверку, мастер. По итогу которой вы, скорее всего, отправитесь в острог. Вслед за Параскевой.

— Помилуйте, князь… — просипел Роман.

— Такие дела находятся на моем личном контроле, и спрятаться в платной камере острога у вас не выйдет. Общие основания, помещение на десять человек, девять из которых будут отъявленными уголовниками и разбойным людом. И вы. Несколько недель допросов, выемка улик, сверка документов…

Курносов обмяк, осел в кресле. А затем резко вскочил, сделал шаг в мою сторону. Боковым зрением я заметил, как напрягся воевода, готовый в любое мгновение вмешаться. Но Курносов упал передо мной на колени и схватил мою ладонь:

— Пощадите… Я служил, как мог. Был болен. Я… исправлю всё, клянусь Всевышним.

Я вздохнул. Резким движением вырвал руку из влажных ладоней Курносова.

— Поверьте, я тоже не хочу решать все так… кардинально. В общей сырой камере острога вы, скорее всего, не протянете и недели. Вы ведь хворый, а там сквозняки и плохо кормят. А домашнюю еду у вас будут отбирать сокамерники.

Я замер, словно обдумывая сказанное. А затем резко покачал головой:

— Нет, я так не могу. Поэтому предлагаю вам выход из сложившейся ситуации. Наверняка вы перевели деньги не на те счета по ошибке, да, мастер Курносов?

Я взглянул на стоявшего передо мной на коленях хозяина особняка. Тот несколько секунд непонимающе смотрел на меня, а затем быстро закивал:

— Да, так и было… — он скинул туфли, которые упирались носами в пол и мешали оставаться в выбранной позе.

— А за ошибку нельзя судить так строго. И уж тем более обрекать на заточение в каменном мешке.

— Князь… — прошептал окончательно деморализованный хозяин дома

— Давайте так: вы продадите имущество, и переведете все деньги, включая и те, что сейчас у вас на счетах и запрятаны под матрасом в благотворительный фонд, который я вам укажу. Все, до последней копеечки. А затем, вы уйдете в отставку. Скажем, по состоянию здоровья. Назначите вместо себя преемника и навсегда покинете государеву службу. Например, уедете в это азиатское княжество…

— Империю, — поправил меня Курносов.

— Чтобы лечить там хандру, — продолжил я. — Как вам вариант?

Он кивнул. Судорожно, будто пытаясь сглотнуть воздух.

— Спасибо, мастер-князь, — залепетал он. — Спасибо, благодетель…

Я резко встал. Подошёл к двери. Уже на пороге обернулся и добавил, словно бы только что вспомнил одну очень важную вещь:

— Ах, да. Еще кое-что. Если вы попробуете сбежать, я объявлю в розыск. По подозрению в казнокрадстве. Заседание пройдёт заочно, без вашего присутствия, все имущество будет конфисковано в доход Империи. Если же вы попробуете продать активы, эти сделки будут признаны ничтожными. Вы так и так потеряете все. Только если решите меня обмануть — еще и опозорите семью, которая будет отвечать за ваши грехи.

Курносов сглотнул ком в горле. И судя по его удивленному лицу, я понял, что хозяин особняка рассматривал этот вариант.

— Я всё сделаю, мастер-князь, — едва слышно произнес Курносов.

— Вот и отлично.

Мы с Морозовым вышли в коридор, где нас, опершись на стену, уже ждал Зубов.

— Что случилось, Николай Арсентьевич? — спросил он, едва за нами закрылась дверь.

— Да просто заглянули проведать хворого начальника рыбнадзора, — честно ответил я. — А он не захотел открывать двери. Нахамил, и сказал, что будет жаловаться в жандармерию. Мол начальник отделения его близкий друг. Пили вместе, обещали защиту.

Глаза Зубова сузились:

— Какое же вранье, — отрывисто со злостью произнес он. — Он однажды был в жандармерии и попросил воды. Как я понимаю, его тоже в острог за растрату?

Я с сожалением покачал головой:

— Нет, но присмотрите за ним. Чтобы жадность не обуяла нашего бывшего начальника рыбнадзора. И под влиянием жадности он не наделал глупостей, о которых потом будет жалеть. Он должен оставаться под негласным домашним арестом, пока не вернет то, что ему не принадлежит.

— Если попытается сбежать, то можете повесить его на ветке ближайшего дерева, — громко заявил воевода и криво усмехнулся.

Позади радался грохот. Мы обернулись, заметив Марфу Курносову, которая, видимо, услышала реплику Морозова.

Она не обратила внимания на разбитый фарфор под ногами и бросилась в комнату к супругу.

— Это вы хорошо придумали, — похвалил я Владимира.

— У супружницы Курносова есть приданное, — усмехнулся Зубов. — Так что они на него смогут прожить. Конечно, не так, как привыкли. Но… Я присмотрю, мастер-князь, чтобы эти двое не укатили из Северска не прощаясь. Не извольте беспокоиться.

— Спасибо, — поблагодарил я и вышел в подворье.

Мы с Морозовым остановились у того самого куста, в который, спасаясь от судьбы и пламени, сбежали три сторожевых пса. Теперь они сидели там, прижав уши, как гимназисты после драки, и выглядели уже не так грозно, как при первом появлении. Один украдкой лизнул лапу, второй пытался спрятать морду за веткой, третий, чуть светлее остальных, глядел в сторону с философской обречённостью, как будто пытался осмыслить свою жизнь и выбор профессии.

— Породистые, — заметил я, присмотревшись к их габаритам и вялой, но всё ещё царственной осанке. — Не дешёвые. На таких у заводчиков очередь, как за хлебом в голодный год. Только вот… вид у них теперь такой, будто ужин был отменён третий день подряд.

— Не доедали, — усмехнулся Морозов, — видать, ели строго по бюджету хозяина. Он, вон, на шторы тратит, а мясо выдает…

Я кивнул.

— А ведь от голода такие могут стать опасными. Когда у собаки взгляд жадный, там уже не до преданности.

Я ещё раз окинул животных взглядом. Те по-прежнему сидели молча, но выражение на морде у одного было такое, будто он мысленно уже писал жалобу в комитет по правам животных.

— Их надо взять на баланс княжества, — решил я. — Кормить по расписанию, прививки, уход. А то, чего доброго, съедят кого-нибудь не того и придётся потом ещё и судиться.

Морозов скептически вскинул бровь:

— Приставим им повара?

— Пожалуй, стоит отдать их в жандармерию, — протянул я, оглядывая псов, которые всё ещё сидели у куста, изображая непричастность к жизни вообще. — У них нюх хороший. Если уж ловить преступников, то с выражением лица, как у вот этого.

Мы с Морозовым одновременно посмотрели на третьего — светлого, мрачного, с мордой философа-отшельника, которому давно всё ясно и ничего не интересно. Он уставился куда-то в точку между бытием и бессмысленностью, и, судя по всему, общаться с миром больше не планировал.

— Подойдёт, — кивнул Морозов. — Внушительный, как допрос. Только паспорт заново придётся на него оформить. Чтобы не забывали, кому служит.

— И имя сменить. Из Армагедона… в Аргумент, — предложил я. — Чтобы в случае чего был весомым.

В этот момент, словно из воздуха, к нам подошёл Зубов. Тихо, без шагов, без предупреждений. Просто возник рядом, как будто его призвали. Он сложил руки на груди, окинул псов оценивающим взглядом и без всяких предисловий произнёс:

— Этого не возьму.

Он указал на светлого, что сидел чуть впереди остальных, будто случайно.

— Почему? — удивился я, чувствуя, что пропустил что-то важное.

— Он у двух других за главного, — ровно сказал Зубов. — Будет каждый раз пытаться взять верх.

— Беспокоитесь, что он вас покусает? — предположил я, с улыбкой, в надежде на шутку.

— Я его убью, — спокойно ответил Зубов, даже не моргнув.

Голос его был сух, бесстрастен, но в нём не было ни угрозы, ни бахвальства. Просто утверждение. Констатация факта. Как будто речь шла не о псе, а о скрипящей двери: мешает — починим, не починится — снимем.

— Мой внутренний зверь не станет терпеть конкуренции, — добавил он. — А пёс хороший. Жалко ведь. Пропадёт ни за что.

Мы помолчали. Светлый пёс посмотрел на нас и, кажется, всё понял. В его взгляде мелькнула лёгкая, едва уловимая досада, как у игрока, которого сняли с партии на первом ходу.

— И что с ним делать? — нахмурился я, глядя на светлого пса, который, несмотря на внешний вид и внушительные размеры, сейчас больше походил на ребенка, которого решили не забирать из детского сада.

— Давайте себе возьмём, — предложил Морозов, и в голосе его неожиданно прозвучал мальчишеский азарт. — Смотрите, какой он мордатый. У нас двор большой. Кормить будем вволю. Авось с ребятами нашими подружится. Будет в тренировках участвовать. Такие ведь любят бегать.

— А наши псы? — прищурился я.

— У нас их всего два. Старый… и ещё старше, — усмехнулся воевода. — Они из будки выходят только по чётным четвергам, если нет дождя, снега, ветра и тоски по молодости. Так что ко двору придётся этот Аргумент.

Пёс, услышав своё потенциальное имя, повернул к нам голову и глубоко, почти с философским укором, вздохнул. Выдох был насыщенный, как у человека, который уже понял, что его жизнь снова меняется, опять без его согласия. Но уже в лучшую сторону.

— Всё он понимает, — произнёс Зубов, будто читал мои мысли, а, может, и читал. — Забирайте. Если начнёт дурить, то дайте знать. Я его возьму на исправление. Быстро обучу вежливости.

Пёс, не дожидаясь дополнительных обсуждений, медленно поднялся на лапы, отряхнулся и направился к нам. Шёл, не торопясь, с достоинством. Подошёл ко мне, остановился, наклонил голову и снова вздохнул.

— Что ж… вот и Аргумент, — сказал я, протягивая руку и осторожно проводя пальцами между ушами животного

Пёс фыркнул, как будто соглашаясь. И потрусил за нами.

Глава 11 Важности

Мы с Морозовым вышли с подворья, оставив позади ворота, которые теперь лежали где-то в стороне, как воспоминание о неудавшемся гостеприимстве. Воздух был наполнен влажным ароматом промокшей травы и свежей земли. Где-то позади, с крыши дома, лениво постукивая падали редкие капли. Небо всё ещё хмурилось, но в его серой, плотной тяжести уже чувствовалась надежда на прояснение.

Я подошёл к машине, открыл заднюю дверь и обернулся к Аргументу. Пёс стоял рядом, молча с внимательным и чуть недоверчивым взглядом, будто ещё взвешивал, с кем он теперь. Я сделал приглашающий жест ладонью. Аргумент тявкнул негромко, будто говоря: «Ладно, посмотрим, что вы за люди». Потом неспешно подошёл к машине и с истинным чувством собственного достоинства, запрыгнул на заднее сиденье. Ни суеты, ни грязных лап на обивке — всё аккуратно, будто он всегда ездил именно так.

— Настоящий полковник, — хмыкнул Морозов, наблюдая, как я закрываю за псом дверь. — Только погон не хватает и удостоверения с гербом.

Я усмехнулся и, бросив последний взгляд на опустевшее крыльцо, устроился на переднем пассажирском сиденье.

Морозов обошёл авто, сел за руль, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался глухим урчанием.

Мы медленно выехали на дорогу. Влажный асфальт мягко поблёскивал в свете фонарей.

— Куда дальше, мастер-князь? — уточнил воевода, мельком глянув на меня.

— Домой, — ответил я и откинулся на спинку, позволяя себе чуть расслабиться.

Машина шуршала по мокрому покрытию, дождь стучал по крыше, не торопясь, как бы напоминая, что вечер ещё не закончился. За окном плыли силуэты домов. В их окнах уже горел уютный свет, где-то мелькали тени, в которых угадывались люди. Там был покой… всё то, что нам пока только снилось.

Я прикрыл глаза. Не полностью, а так, чтобы оказаться где-то между дорогой и сном, между событиями дня и тишиной, которую они оставили после себя.

— Одного не понимаю, мастер-князь, — послышался вдруг голос Морозова, чуть тише обычного, будто он не хотел мешать моим размышлениям. — Как вы прознали про то, что ваш предшественник выделял деньги на содержание Рыбнадзора? Не припомню, чтобы вы это упоминали.

Я не сразу ответил. Улыбнулся лениво, почти про себя, и сказал:

— Это было только моё предположение. Просто… мне не верится, что старый князь не заботился о вверенном ему крае. Такой человек не мог оставить реки без рыбы, а людей без надежды. А если деньги куда-то исчезли, значит, их где-то отложили.

— А я-то полагал, вы скверно думаете о старом князе, — пробормотал Морозов, глядя на дорогу, но, судя по тону, адресуя слова мне. — Наверняка заметили, в каком состоянии край… и решили, что до вас тут никто ничего не делал.

Я повернул голову и посмотрел на него. Воевода держал руль крепко, пальцы плотно сжимали кожаную обивку, и видно было, что сам он не очень хочет развивать тему. Но взгляд его говорил больше, чем слова: в нём была внутренняя борьба между желанием оправдать и невозможностью не видеть очевидное.

Он не ждал от меня ответа. Только выдохнул и заговорил глухим голосом, в котором скользнула усталость и тоска:

— Старик… не умел быть дипломатичным с людьми. За долгие годы он больше полагался на нечисть. Им не нужно было протоколы подписывать и акты составлять. Достаточно было просто договориться на словах. Вот с кем у него всё было просто. Нечисть его уважала. Считали почти своим. Даже Иволгин порой отправлял ему ягоды через лесовиков. А это, знаете ли, не просто вежливость. Это знак. Уважение. Такое и за сто аудиенций не вымолишь, если не свой.

На заднем сиденье что-то шевельнулось: Аргумент приподнял голову и внимательно посмотрел вперёд, будто почувствовал перемену в тоне. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Пёс явно уловил, что разговор касается серьёзных вещей.

— Это я уже понял, — кивнул я, откинувшись на спинку.

— А вот с людьми князь не ладил, — продолжил Морозов после короткой паузы, в которой, казалось, сам решал, стоит ли дальше говорить. — Каждый приезжий из столицы получал у него холодный приём. А то и вовсе никакого. Последний раз, помню, к нам прикатывал проверяющий по делам распределения ресурсов… так и не смог с князем повидаться. Потому как тот, — Морозов скосил на меня взгляд, — следил, чтобы на русальей неделе никого не утопили без особой на то нужды.

— Дело важное, — кивнул я, вполне серьёзно. В таких местах недооценка русалочьих намерений могла закончиться трагедией и служебным расследованием.

— Он мог бы поручить это мне, — не без укоризны продолжил воевода, — но однажды признался, что не в силах видеть эти чиновничьи рожи с пустыми глазами. Не хочет жать их липкие ладони. Так и сказал: я, Володя, слишком стар для всего этого цирка.

— Но это тоже часть работы, — вздохнул я и посмотрел в окно. За стеклом в приглушённом свете фар плыли мокрые деревья, будто сами склонились к земле, устав от долгого стояния на месте.

На заднем сиденье Аргумент уткнулся мордой в стекло и следил за пейзажем с видом, в котором читалась философская отрешённость.

— К концу жизни старик стал совсем плох, — тихо сказал Морозов, и голос у него сделался еще глуше, будто воспоминания причиняли ему боль. — Люди его раздражали. Даже те, что раньше были ему близки. Никифор тогда всерьёз заподозрил, что тут дело не только в возрасте — мол, может, кто сглазил, или проклятье какое навесили.

Он замолчал на мгновение, будто собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— Помнится, попросил он передать письмо знахарке на болоте. Та, как водится, ничего не ответила, а через пару дней у ворот появилась корзина с травами — крепкие такие пучки, душистые. С этими самыми травами Никифор отвары делал особые. Баньку ими запаривать велел, по дому развешивал венички. Говорил, чтобы воздух почистить. Мол, не тело у князя страдает, а душа утомилась.

— И как? — спросил я. — Помогло?

Морозов качнул головой.

— Не особенно. Он вроде немного взбодрился, стал ходить по двору… А потом снова затих. Заболел, как сам говорил, «старостью». Может, оно так и называется, когда уже не хочется ни спорить, ни ждать, ни даже вставать с утра. Когда весь свет не мил, а тьма приносит облегчение.

Я молчал, глядя в окно.

— Он всё чаще ходил на погост, — продолжал воевода. — Садился там, на лавку, у могилы своей супружницы или брата и сидел там, бывало, часами. Иногда мне казалось, что он им что-то рассказывает. А чаще просто молчал. Смотрел вдаль, как будто кого-то ждал.

Морозов выдохнул.

— А потом и вовсе перестал выходить. Заперся в себе, как в доме. Так его, по сути, и не стало задолго до того, как он умер. Тело ещё было, а вот сам — уже нет. Как будто растворился тихо в самом крае, не тревожа никого.

Мы снова замолчали. Только дождь стучал по крыше, равномерно, спокойно.

— Я не знал, что всё было так скверно, — нахмурился я, чувствуя, как под ложечкой что-то сжалось. — Почему же лекарей не позвали? Душевные печали — это ведь не шутки. От них, бывает, и тело слабеет.

— Лекарей он сам со двора погнал, — ответил Морозов спокойно, но в голосе у него сквозила грусть. — Ветром. Настоящим, стихией. Так, что у двоих шапки улетели. И всем троим велел на порог больше не показываться. Сказал тогда: не хватало ещё, чтобы княжеский род признали хворым. Мол, поди потом докажи, что это не слабость, а усталость. А с этим и до назначения нового князя рукой подать. А вдруг пошлют какого-нибудь столичного… такого, что к этому краю ни сердцем, ни кровью не прирастёт. Вот тогда и настанет настоящая беда, сказал.

— Мда, — только и смог я выдохнуть.

— Он просто устал, Николай Арсентьевич, — продолжил Морозов тише. — Столько лет тащить на себе край, когда все вокруг будто бы забыли, что он есть. Он же один, без семьи. Детей у него не было. А это, знаете ли… тянет камнем на дно. Старик беспокоился. Всё думал, что некому будет унаследовать всё это хозяйство. — Морозов махнул рукой в сторону темнеющего леса, — и дома, и реку, и даже старый мост, что скрипит уже десятилетиями. Думал, что придёт кто-нибудь из столичных… важный, гладкий… и распродаст всё, что ещё держится. А с чем тут тогда люди останутся?

— Ну, столичный и пришёл, — усмехнулся я, хоть и без особой радости.

— Вот только продавать вы тут ничего не стали, — возразил Морозов, не поворачивая головы, но тон его был твёрдый, как дорожный камень.

— Не стал, — подтвердил я.

— Вы не судите старого князя, — мягко продолжил воевода. — Он спас много людей. Много. Иногда — даже от самих себя. Мир между нечистью и человеками держал так, что у нас тут десятилетиями спокойно спалось. А что сдал под конец… Ну, одиночество — штука коварная. Да и годы, знаете ли, не просто цифры. Они по спине проходят колесом. И по сердцу, и по глазам.

Я кивнул, а потом, чуть прищурившись, пробормотал:

— А может, и впрямь какое проклятье было.

Морозов усмехнулся и повернул ко мне голову:

— Мыслите, как наш человек. В Северске всё может случиться. Даже если в это не верить.

— Я видел в ежедневнике старого князя упоминания о финансировании края, — начал я, не поднимая голоса, будто продолжал мысль, которую давно обдумывал. — Там были записи о переводах со счёта. Не точные суммы, конечно, но достаточно, чтобы понять: он тратил свои личные деньги. Я тогда и предположил, что часть из них пошла на нужды Рыбнадзора. А откуда же ещё у Курносова могли взяться средства на покупку всей той нелепой роскоши, что он себе в дом натащил? Не из воздуха же он их напечатал.

Я посмотрел в окно, где дождь размазывался каплями по стеклу.

— Вот мне и подумалось: получил он эти средства от самого князя. И начал тратить, как ему захотелось. Старику тогда уже было не до отчётности. А Курносов, конечно, только рад был. Пользуйся — не хочу. И судя по тому, как Роман отреагировал, когда я его прижал… Думаю, угадал.

Морозов усмехнулся, но в его взгляде блеснуло что-то колючее:

— Это вы хитро придумали. Всё по-умному. А зачем же тогда вы заставили Курносова перевести всё в фонд? Так ведь паскуда уйдёт от уголовного преследования. И не получит заслуженного наказания.

Я откинулся в кресле, сцепил пальцы и принялся пояснять, стараясь подбирать слова, чтобы речь не звучать как лекция:

— В случае с Параскевой я допустил одну ошибку. Её дело попадёт в суд только через пару месяцев. А после всего — после взыскания, ареста имущества и красивых речей о справедливости — конфискованное перейдёт под надзор Совета. А Совет, как вы знаете, заведует распределением княжеского бюджета.

Я сделал паузу, чтобы слова успели осесть, как пыль после ремонта.

— А значит, Осипов получит доступ к этим деньгам. И будьте уверены, он уже придумал сотню благовидных предлогов, почему средства, вырученные за столовое серебро Параскевой, вдруг должны пойти не на порт, а, скажем, на паркетную доску в здании Совета.

— А фонд? — прищурился Морозов, уже догадываясь, куда я клоню.

— Фонд — это не казна, — усмехнулся я. — Там у Осипова нет права голоса. И никакой комиссии по распределению бюджета. А Курносов переведёт всё добровольно. По собственному пожелани. Из чувства, так сказать, глубокой тревоги за свою дальнейшую судьбу. А обставит как заботу о княжестве и крае.

Воевода на секунду задумался, взгляд его потяжелел, потом на лице появилась привычная усмешка, в которой уважение перемешивалось с лёгкой опаской:

— Ловко. Жаль только, что казнокрад не попадёт в острог. Там бы ему как раз и место.

— Он и так в нем окажется, — пожал я плечами. — Только без решёток. Куроносов попадет в маленький, неуютный острог, где каждый день начинается с мысли: «А вдруг меня вспомнят?» Морозов хмыкнул, а Аргумент на заднем сиденье одобрительно вздохнул — то ли от согласия, то ли оттого, что снова поверил в справедливость.

— Сейчас нужно найти деньги, чтобы поднять княжество, — сказал я, глядя вперёд, в размытую светом фар дорогу. — Это первостепенная задача. Остальное решим потом. И месть, и справедливость - все после.

— Тоже верно, — кивнул Морозов, и в голосе его слвшалось усталое согласие человека, который тоже давно понял, что порядка без хлеба не бывает.

Он на секунду покосился в зеркало заднего вида. На сиденье за нами, как важный пассажир, расположился Аргумент. Пёс смотрел в окно, словно размышлял, на что именно будут потрачены средства из фонда.

Машина плавно съехала с трассы. За окном тени деревьев дрожали от фар, и вдруг из темноты, будто из воздуха, прямо перед капотом мелькнула лиса. Рыжая, быстрая, как мысль, которая только что ускользнула.

Она перебежала дорогу, остановилась у кромки леса, повернулась к нам. Глаза блеснули в свете фар. Лиса задержалась на секунду — словно оценивала нас, наш маршрут, компанию в машине и возможные последствия встречи. Потом, не найдя ничего достойного внимания, скрылась в темноте.

— Вот и весточка, — тихо заметил я. — Похоже, удача всё ещё крутится где-то рядом. Только хвост у неё рыжий.

Деревья становились всё выше, плотнее. Где-то между деревьев блеснул ручей. Иногда в просветах между стволами мелькали далекие огни. А может, и вовсе не огни, а глазные обманки, что так любит здешняя чаща. И наконец, впереди проступил силуэт дома, который рос и приближался. И когда я рассмотрел кованый фонарь на крыльце, тёплый свет в окнах, то довольно вздохнул

— Наконец, мы дома. Тяжелый выдался денек, — сказал я.

Воевода коротко кивнул. Машина медленно въехала во двор и остановилась у крыльца. Я вышел из салона, взглянул в вечернее небо. Над поместьем кружила одинокая птица. Она летала высоко и беззвучно, как вестник, который принес добрую весть. Или наоборот худую.

Я поднялся по ступеням крыльца, положил ладонь на ручку двери, как за спиной послышался голос воеводы:

— Мастер-князь, вы забыли.

Я обернулся. К террасе подходил Морозов, за которым молчаливо следовал Аргумент. В руках воевода нес перевязанный лентой подарок для Веры.

— Вот.

Он поравнялся со мной, протянул сверток, который я оставил в машине.

— Спасибо, — пробормотал я, забирая светрок. — У меня совсем вылетело из головы.

— Это нормально, — успокоил меня воевода. — Значит, день выдался насыщенным. Я пойду пристрою Аргумента. Ну и покормлю его.

Я кивнул, открыл дверь и вошел в гостиную. Помещение встретило меня тишиной. Зажженные лампы отбрасывали мягкий свет.

В кресле у камина сидела Вера, которая что-то быстро черкала на клочке бумаги. Иногда она хмурилась, зачеркивала написанное и замирала, глядя на огонь. А на столе уже лежало множество исписанных обрывков, листов и клочков.

— Добрый вечер, — поприветствовал я секретаря.

Девушка вздрогнула, обернулась. Несколько мгновений неподвижно смотрела на меня, а затем ее губы тронула легкая улыбка.

— С возвращением, Николай Арсентьевич, — произнесла она.

Я кивнул, прошел к камину, сел в свободное кресло.

— Это вам.

Я протянул сверток секретарю. Девушка удивленно посмотрела на него:

— Что это?

— Небольшой презент. От руководителя подчиненному.

Соколова осторожно приняла сверток, развязала ленту. Вынула ежедневник:

— Не стоило… — робко начала она, проводя пальцами по обложке.

— Стоило, — возразил я. — Не хорошо записывать важные дела на листках, которые легко потерять.

Девушка неуверенно улыбнулась и кивнула:

— Спасибо.

— Тем более, с завтрашнего дня придется вести больше записей, — продолжил я. — Сегодня я подал заявку на публикацию на конкурс по выбору бригады для восстановления порта. В качестве адреса для получения документации я указал этот. А значит, вам придется разбирать корреспонденцию и вести учет.

Девушка кивнула:

— Да, конечно.

Она нахмурилась, а затем произнесла:

— Кстати, мастер-князь, пока не забыла, — начала она, перебирая разложенные на столе записи. — Ага, вот.

Она вытащила несколько нужных листов, и произнесла:

— Представитель «Бастиона» просил о личной встрече с вами.

Я открыл было рот, чтобы сказать про приемные дни в управе, которые скоро будут назначены, но осекся. Неужели я ошибся, и Костомаров все же рассказал о нашей беседе «Бастиону»?

— А еще, приходил человек от лесников, — продолжила девушка.

Я нахмурился и уточнил:

— Лесников?

— Жуткий такой, в камуфляже и кепке с козырьком. Он просил о личной встрече с лесничим Митричем.

— Тогда я навещу Митрича завтра утром, — ответил я и встал с кресла.

— А что передать представителю промышленников? — поспешно уточнила Вера.

— Завтра после обеда в городе, — ответил я.

Вера чуть склонила голову:

— Будет сделано.

Я кивнул, чувствуя усталость, будто день был бесконечным:

— А теперь прошу меня простить. Мне надо отдохнуть.

Вера кивнула:

— Доброй ночи, мастер-князь.

Я направился к лестнице, отметив, что секретарь торопливо собрала все листы в стопку, и открыла ежедневник, переписывая туда всю информацию.

***

Я добрел до комнаты, где меня ждал нехитрый ужин из похлебки с мясом и грибами, свежего хлеба и ватрушки с творогом. Быстро поел, разделся, принял душ и рухнул в кровать. И моментально провалился в черное забытье без сновидений.

Проснулся же я, когда за окном рассвело. Солнце, просачиваясь сквозь плотные облака, золотило карнизы и отбрасывало длинные тени на мокрые дорожки. Видимо, ночью прошел еще один дождь.

Я с неохотой встал, добрел до ванной, где быстро привел себя в порядок и оделся. А затем покинул комнату.

Морозов уже ждал меня в гостиной, сидя в кресле, с чашкой дымящегося отвара. Рядом с ним лежал свежий, сложенный пополам утренний номер газеты.

— Сегодня в «Имперской газете» вышло объявление о начале проведения конкурса, — произнес он, как только я вошел в гостиную.

— Значит, через две недели можно будет подвести итог и начать строительство, — заключил я. Сел в кресло, налил в пустую чашку настоявшийся отвар.

— Сегодня опять в город? — повернувшись ко мне, уточнил Морозов.

— Ближе к обеду, — ответил я. — Вчера приходили лесовики. Митрич хочет встретиться.

Воевода нахмурился:

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Но наши интересы совпадают, — честно ответил я. — Потому что мне тоже нужно с ним кое-что обсудить. А еще хорошо бы узнать, зарегистрировался ли водяной в Синоде. Сегодня Курносов официально откажется от должности. Пора бы Илье уже легализовываться. Иначе потом его сложно будет протащить в кресло.

Морозов кивнул:

— На встречу с Митричем вы пойдете один? — на всякий случай уточнил он.

Я сделал глоток отвара и кивнул:

— Думаю, раз он прислал гонца, дело срочное, но не представляет для меня смертельной опасности. Иначе вместо гонца из чащи пришли бы три десятка лесовиков, которые попросту сравняли бы поместье с землей.

— Ну, может, и не сравняли бы, — покачал головой воевода. — Но знаки бы были.

— Вот и я о чем, — согласился я, в несколько глотков допил чай, перевернул чашку и встал с кресла. — Скоро буду.

Я накинул куртку и вышел на улицу. Утренний воздух бодрил, лёгкий ветер трепал воротник. Я пересек задний двор и вышел к опушке леса, по дороге вынул из кармана телефон и набрал номер представителя Синода.

Трубку взяли не сразу. Наконец, в динамике сквозь шипение, треск и помехи, послышалось:

— д...ое…у…о, …язь.

Я нахмурился, взглянул на экран. В верхнем углу красовалось только две черточки приема сигнала. Я завершил вызов, убрал телефон в карман. И шагнул под сень деревьев.

Здесь пахло мхом, хвоей и свежестью. К моему удивлению, висевшие на низких ветках капли дождя не стремились попасть мне за шиворот, а штаны не стали мокрыми от высокой травы.

— Не иначе, как магия Митрича, — пробормотал я себе под нос, оглядываясь по сторонам. Потому что только теперь осознал, что не имею ни малейшего понятия, где искать лешего. Да и леса окрестного я не знаю. И если я сойду с тропы, то легко заблужусь между тремя деревьями.

Так я шел какое-то время. Пока сбоку, из-за деревьев не вынырнул силуэт в камуфляже. Он молча склонил голову в приветствии, а затем сделал знак, чтобы я следовал за ним. И я направился в указанную сторону.

Вскоре провожатый вывел меня на полянку, в центре которой стояла покосившаяся, вросшая в землю избушка. Крыша кое-где провалилась, окна забиты досками, дверь держалась на одной петле. Казалось, вот-вот и строение сложится под тяжестью лет.

— Туда, — коротко произнес лесовик, кивнув на дверь.

— Спасибо, — поблагодарил его я и шагнул к домику.

Серые доски обветшалых ступеней крыльца жалобно заскрипели под подошвами ботинок. Я открыл дверь и шагнул внутрь.

В помещении пахло травами, старым деревом и почему-то печным теплом. Несмотря на то, что от стоявшей в центре дома печи уже давно остался один остов. В углу, у окна за столом сидел Митрич.

— Доброе утро, мастер-леший— поприветствовал его я от порога.

— И вам, княже, — отозвался он. — Проходите, садитесь. В ногах правды нет.

Он сделал приглашающий жест, я прошел к столу, опустился на скрипучий табурет и огляделся:

— Скажите, Митрич, почему вы, старший народ, так любите заброшенные дома?

Леший усмехнулся. Достал из кармана кисет и трубку и принялся набивать чашу:

— Это не для нас, — ответил он прищурившись. — Это для людей. Вы же назначаете встречи в домах? Вот и мы так делаем, когда с человеком поговорить надо.

— Дань уважения нашим традициям? — догадался я, и леший кивнул. — А я думал, это что-то вроде напоминания. Что природа все равно свое берет. Вот был этот дом крепким когда-то, а теперь и крыша провалилась, и стены мхом поросли. Еще несколько лет — и поглотит эту избушку лес. Даже воспоминаний о ней не останется.

Митрич хитро прищурился и усмехнулся. Но промолчал по поводу моей теории. Только раскурил трубку.

— А зачем вы меня искали? — уточнил я.

Старик помрачнел. Его голос стал ниже, глаза потемнели.

— А затем, мастер-князь, что на границе с землями Иволгина появились браконьеры. И скорее всего, именно Иволгин их на мой участок пропустил. Или навел.

Глава 12 Лесные беседы

— Браконьеры? — растерянно уточнил я, и леший кивнул:

— Причем непростые, — пояснил он негромко.

— Это как? — не понял я.

— Лес чует шаг всякого зверя и человека, — принялся объяснять хозяин дома. — А эти… шли, как будто тени. Словно кто-то их прикрывал. Со знанием дела.

Я нахмурился, начиная понимать:

— Среди браконьеров был природник высокого ранга?

Леший кивнул:

— Природник, которого слушает лес. Среди человеков такие нечасто встречаются, но все же бывают. Знаю точно, что пришли они с владений Иволгина.

Леший тряхнул головой, будто мысли его были спутаны, как старые корни под землёй. Помолчал, потом посмотрел на меня. Взгляд его был направлен не столько на меня, сколько сквозь меня, далеко, вглубь прожитых лет, мха и памяти.

— Не каждый, кто рождён лешим, становится взрослым, — сказал он негромко. — Мы растём, как дубы, медленно. Не в днях наша мера, а в дыхании леса. Иногда… мы забываем, что живы. Просто теряем в себе желание двигаться. Остановимся и всё. Врастаем в землю. Становимся частью чащи.

Он выдохнул, и воздух словно сгустился от слов, словно туман от дыхания в холодном лесу.

— Если однажды вы встретите огромное дерево, с корявыми ветвями и корой, как старая кожа, — знайте: это может быть леший, который решил заснуть. И… не проснуться. Мы называем таких братьями. Дремлющими. Их не трогают, мимо них ходят тихо, в их присутствии говорят шепотом. Им оставляют у их корней ягоды и семена. Мы их почитаем. Но каждый раз, когда я вижу такого - я скорблю. Потому что это значит: один из нас больше не хочет оставаться в этом мире, потому что он увидел в нём слишком много.

— Они сами приняли это решение, — тихо предположил я, глядя на лешего.

— Знаю, — кивнул он, голос его стал ровным, почти шепчущим. — И, знаете… иногда я им даже завидую. Что может быть прекраснее, чем стоять в глубокой чаще, молчать столетиями, ловить ветвями ветер, ощущать, как мох растёт у корней, слышать как совы переговариваются над головой… Лучшая доля для каждого старика. Нет хлопот, нет решений, нет времени… лишь лес. Вот только часто и молодые лешие поступают так же. Не дожидаясь ни зрелости, ни цели. Просто отказываются от будущего… и замирают. Становятся ещё одним волшебным деревом в глубине. Кора их гладкая, без узоров жизни. Красивые и пустые. Стоят в тени, где ни зверь о них не трётся, ни птица не поёт.

— Почему они выбирают забвение? — спросил я после долгой паузы.

Леший вздохнул медленно, будто с самого дна души.

— У каждого своя причина, — сказал он. — Кто-то устал от ответственности. Оттого, что каждое слово, каждое решение может изменить чью-то судьбу. А кто-то… просто тоскует. От одиночества. Когда рядом всё живое, а внутри пустота.

Он посмотрел на меня и тихо добавил:

— Бывает, юный леший годами слышит лишь эхо своего голоса. Вот и уходит в кору. Не со зла. Просто не знает, чего ждать, для чего жить.

— Одиночества? — переспросил я с искренним удивлением. — В вашем распоряжении целый лес. Со всеми, кто в нём обитает. Птицы, звери, духи, деревья… Разве можно быть одиноким среди всего этого?

Митрич печально усмехнулся, так, будто слышал подобный вопрос уже не раз, и каждый раз отвечал одинаково.

— Порой даже в толпе можно ощущать себя ужасно одиноким, Николай Арсентьевич, — произнёс он тихо. — Хорошо, что вы не знаете, о чём я говорю. И пусть это знание обойдёт вас стороной.

Он взглянул куда-то в окно, где виднелись стволы деревьев.

— Лешим приходится нести на своих плечах тяжкую ношу. Хранить равновесие, помнить, что где-то плачет ручей, а где-то зацвёл папоротник не в своё время. Быть сторожем, лекарем, свидетелем и судьёй одновременно. И часто… делать это в одиночку.

Он замолчал на мгновение, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Но всё же продолжил:

— Нам редко даётся счастье обрести семью. Нас зовут, когда надо, чтобы просить совета, защиты, трав… А потом уходят. Люди, духи, даже звери. Мы остаёмся.

Митрич тихо перевёл взгляд с окна на меня. В его глазах отражалась лесная даль. Она была густая, глубокая, и не имела ни начала, ни конца. Старик помолчал, будто слушал дыхание самой земли, и только потом заговорил, медленно, взвешивая каждое слово.

— Судьба… она, редко бывает щедрой к нам, лешим. Мы сторожим лес, мы бережём равновесие, но сами нечасто получаем что-то взамен. Лишь немногим даётся супруга. Та самая, что способна прожить рядом с избранником и не раствориться, не потеряться среди ветвей и долгих лет.

Он опустил глаза, и голос его стал чуть мягче, как шелест листвы в начале осени.

— Бывает, придёт такая… тёплая, светлая, с душой чистой, как утренний туман над поляной. Не боится тишины, не пугается корней, не отворачивается от седых мхов. С ней лес вдруг становится другим. Полным детских голосов.

Он улыбнулся, но в этой улыбке была и благодарность, и боль.

— И рождаются дети. Маленькие мальчишки, кудлатые, упрямые. Они скачут по пням, путаются в папоротнике, задают глупые вопросы о звёздах и лягушках. А потом… потом они уходят. Кто на север, кто в ельники, кто к болотам, где уже давно никого нет. Уходят в пустые леса. Потому что каждому лешему свой лес нужен, свой корень, своя тишина. Таков уж наш путь.

Леший замолчал. Его глаза затуманились ещё сильнее. Мысленно Митрич ушёл далеко — туда, где солнце ласково скользит сквозь листву, где шепчет ручей, и пахнет теплом былых дней. Он словно провалился в память.

Затем старик медленно смежил веки. И мне почудился едва уловимый скрип, как будто гнулись под ветром старые деревья или… как если бы сердце само издало звук боли, обратившись в древесину.

— Когда Иволгин попал в мой лес, — заговорил леший наконец, тихо, почти на выдохе, — я думал, что он станет мне помощником. Добрым другом. Он был потерян, истощён… но не сломлен. Я надеялся, что парень отогреется. Что забудет своё горькое прошлое, научится снова доверять. Я хотел делиться с ним опытом, передать то, что сам собирал веками: как различить дыхание дерева, как найти тропу по звуку ветра, как беречь лес, не подчиняя его.

Он вздохнул, чуть заметно ссутулившись, будто груз вины лег на его плечи.

— Когда парень попросил себе отдельный участок, я не стал мешать. Подумал: пусть будет хозяином. Удел для души, для роста, для новой жизни. Я отпустил… с надеждой, что мы останемся добрыми соседями. Как братья. Пусть в разных чащах, но рядом.

Он поднял взгляд, и в нём отразилась жгучая, искренняя тоска.

— Не вышло, князь. Не вышло. И от этого моё сердце сохнет… будто кора на солнце. Оно трескается.

Митрич на секунду замолчал, потом вновь посмотрел прямо на меня.

— Поговорите с ним, мастер-князь. Прошу вас. Пока ещё есть время для разговоров. Пока ещё не поздно. Он меня не услышит. Но, может, вас…

Он снова вздохнул, и голос стал тверже:

— Я не хочу войны. Я слишком стар, чтобы разрывать лес на части. Но если выбора не останется… если и дальше будет гнить то, что должно было прорасти, мне придётся…

Он недоговорил. И правильно сделал. Потому что последние слова всегда звучат громче, когда их не произносят. Я кивнул, понимая: слова Митрича вовсе не прихоть. Это предупреждение. По всему выходило, что Иволгин снова хотел спровоцировать конфликт и подставить Митрича. И лучше решить все это до того, как чащобе начнётся охота, остановить которую будет уже сложно.

Снаружи завыл ветер. Он прошёлся по избушке, как беспокойный гость, и тут же начал стучать сухими ветвями по крыше, будто напоминая, что лес слушает. Я невольно обернулся, будто за моей спиной кто-то встал — не враг, не друг, а сама природа, с её немым упрёком.

— Я поговорю, — произнёс спокойно. — Но и вы пообещайте, мастер, что не станете предпринимать никаких мер… пока я не побеседую с вашим соседом.

Леший медленно кивнул, выпустив изо рта сизое облако, которое поползло к потолку, извиваясь кольцами, как старые мысли, что давно не пускали наружу. Потом тяжело, с усталостью вздохнул.

— Ладно, — кивнул он нехотя. — Но не медлите.

Я решил сменить тему. Хотелось дать лешему передышку от тяжёлых чувств, да и самому нужно было осмыслить услышанное.

— Что стало с браконьерами? — спросил я.

Митрич отвёл взгляд. Медленно потянулся к очагу, подбросил в мёртвую, холодную печь тонкую щепку, словно верил, что внутри может вспыхнуть пламя.

— Лес сам с ними разобрался, — наконец сказал он, глядя в сторону, туда, где качались ветви за окном. — Только один остался… живой, но тронутый страхом так, что слов связать не может.

— Я побеседую с Иволгиным, — сказал я, поднимаясь с лавки. — Но сперва покажите мне того, кто уцелел. Хочу взглянуть ему в глаза и попытаться понять, с чьей мануфактуры пожаловали эти нежданные гости. Может, кто-то издалека решил сунуть в наши края нос.

Митрич встал с табуретки, и вся избушка, казалось, вместе с ним слегка вздрогнула, будто признала за стариком право силы. Скрипнула балка, отозвался пол, и в дверях тут же возник лесовик. Он кивнул нам и молча повёл вперёд.

Мы вышли на крыльцо, и я, спускаясь вниз, не удержался:

— Как раз собирался найти с вами встречи, мастер Митрич. Есть дело.

— Вот как? — отозвался он, чуть склонив голову. — И зачем же, мастер-князь?

Я шагал по сырой тропинке, чувствуя, как мягко пружинит под ногами мох, и говорил спокойно:

— Совсем недавно мне пришла в голову одна мысль. Наши леса… их можно объявить заповедными. Запретить здесь промышленную рубку. Пусть растут деревья, как им хочется.

— Браконьеры всё одно шастать будут. Но идея годная… Только вы подумайте хорошенько, надо ли оно вам, Николай Арсентьевич.

Я чуть сбавил шаг, повернулся к нему и удивлённо поднял бровь:

— Это ещё почему?

— Старый князь тоже хотел заповедник учредить, — ответил он после паузы. — Да не просто хотел, а всерьёз взялся. И план составил. А потом — бац, и скоропостижно скончался.

Митрич глянул на меня исподлобья, без драматизма, но с таким спокойствием, что от него мороз пробегал по спине.

— Может, и совпадение. А может, и нет. Только в совпадения, когда речь идёт о больших деньгах, верится всё меньше.

Мы шли дальше. Я переваривал его слова. Пауза затянулась, каждый из нас думал о своём.

Наконец, я произнёс, не глядя на него:

— У любой идеи по спасению княжества есть свои риски. Судя по всему, промышленники давно жаждут войти в наши земли. Они готовы на многое, чтобы вторгнуться в княжество. Если им захочется перейти к открытому давлению — они перейдут. Вопрос лишь во времени.

Митрич кивнул, не спеша, со спокойным согласием, которое у леших сродни философии: — Так-то оно так, Николай Арсентьевич… Да только лучше поздно, чем рано.

Я кивнул и аккуратно перевёл разговор в нужное русло:

— Так вот. Для создания заповедника мне понадобится ваша помощь.

Митрич слегка скосил на меня взгляд, в котором смешались осторожность и тихое любопытство.

— И что же от меня требуется? — спросил он.

— Нужно вырастить несколько редких растений. Таких, что в Имперском реестре числятся особо охраняемыми… А ещё… если можно, парочку животных. Понимаю, дело непростое…

— Тю, да какие там сложности, — перебил меня леший. — Это мы легко. Одних только васильков серебристых могу на три лужайки развести…

Я не сдержал улыбку. Леший заговорил, как человек, который понимал, что от него требуется, и это внушало надежду. Первая часть почти сделана. Правда, оставалось обговорить тот же вопрос с Иволгиным. А это уже была задача посложнее. Особенно теперь, после браконьеров.

Деревья вокруг начали редеть. Ветви раздвигались, будто лес сам открывал перед нами дорогу. Мы шагнули в просвет и вскоре вышли на небольшую поляну. Мягкая, густая трава пружинила под ногами, туман стелился у самых пяток, а воздух был свеж, как после сильного ливня.

Наш молчаливый проводник, лесовик с лицом, покрытым зеленоватой щетиной, шагнул в центр поляны и остановился. Повернулся к нам, кивнул и сделал приглашающий жест.

Я подошёл ближе, и, раздвинув высокую траву, наконец увидел то, что она скрывала. В самом центре поляны зияла неглубокая, но чётко вырытая яма. И на её дне, поджав под себя ноги, сидел человек.

На нём не было ни царапины. Ни крови, ни следов борьбы. Только рубашка сбилась на плечах, и руки дрожали. Но в его взгляде было самое страшное. Словно за ночь бедолага успел встретиться лицом к лицу со своей смертью. И не умер.

Услышав шаги, браконьер вздрогнул и поднял голову. В покрасневших глазах читалась мольба.

Я присел на корточки у края ямы, положив руки на колени. Смотрел на него сверху вниз. Не с угрозой, а с холодным, сосредоточенным спокойствием, которое оставляет человеку только одно: говорить правду.

— С какой мануфактуры вы прибыли в моё княжество? — спросил я ровно.

Мужчина смотрел на меня несколько секунд, будто не мог сообразить, откуда взялся мой голос. В глазах у него лучилась паника, а лицо оставалось серым. Наконец, он разжал пересохшие губы и дрожащим голосом прохрипел:

— Господин князь! Выпустите! Я не сделал ничего дурного! Эти… эти люди не имеют права держать меня в норе! Это незаконно!

— С какой мануфактуры вы прибыли? — повторил я спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Он отвёл взгляд. Потом начал бормотать, торопливо и сбивчиво:

— Я… я не помню… нас много было… документы у старшего… я не при делах…

Я выпрямился, заговорил тоном, от которого даже трава у края ямы, казалось, перестала колыхаться:

— Повторяю вопрос в третий раз, — чётко, без суеты, с паузами между словами. — С. Какой. Мануфактуры. Вы. Прибыли?

Он поёжился, плечи его сгорбились, словно на них давила тяжесть, которую раньше он не замечал. Порыв ветра прошёл по поляне, взъерошив ему волосы, а потом он всё-таки ответил. Голос был глухой, обречённый:

— С… «Милославской»…

Я медленно кивнул. Подтверждение не потребовало расшифровки.

— Она принадлежит «Бастиону»? — уточнил я, будто проверяя, не запнулся ли он случайно на правильном слове.

Мужчина кивнул. Коротко и почти незаметно, но этого хватило.

Я нахмурился. Всё произошло именно так, как я и подозревал. Пазл, который хотелось бы собрать позднее, сложился прямо сейчас. И картинка у него была, мягко говоря, тревожная.

— Ваша артель понимала, что идёт на нарушение закона? — спросил я, чуть склонившись вперёд, глядя прямо в побледневшее лицо браконьера.

Он замер на миг, а потом его взгляд снова забегал, словно в поисках спасительной лжи. Я видел, как он перебирает в уме варианты. Я стряхнул с колена пару прилипших травинок и произнёс:

— Знаете, где они устроили перевалочную базу?

— Конечно, — коротко буркнул Митрич.

— Тогда идёмте, — сказал я. — Посмотрим, что они там успели наворотить.

— А с этим что? — уточнил леший и кивнул в сторону ямы, где пленник уже, казалось, готов был врастать в землю, лишь бы его никто больше не спрашивал.

— Отпустите его, — ответил я. — Но пусть лес сам решит, что с ним делать. Я вмешиваться не стану. И ни о чем вас не попрошу.

Митрич щёлкнул пальцами, будто отдавая приказ небу и земле одновременно. Почва у края ямы вздыбилась, как вода в котле, и чуть приподнялась, образуя склон. Браконьер вздрогнул, но, не веря в своё счастье, быстро, дрожа всем телом, выкарабкался наверх.

Он метнул в мою сторону взгляд, полный смешанных чувств: благодарность, страх, надежда, и, пожалуй, нечто, похожее на раскаяние, но пока ещё слабо различимое. А потом стремглав кинулся в сторону чащи, как заяц, которому разрешили жить.

Мы с Митричем молча смотрели ему вслед. Когда за ним сомкнулись папоротники и сучья, я только сказал:

— А теперь идёмте к их базе.

Леший молча кивнул. И мы тронулись дальше, туда, где ждало продолжение этой истории.

***

Мы двинулись по узкой тропе, что вилась меж деревьев, как осторожная мысль. Лесовик шёл впереди — неслышно, почти невидимо, будто сам был частью леса, и тот не возражал против его присутствия. Он скользил меж стволов с такой лёгкостью, что под его ботинками не хрустнула ни одна веточка, ни одна травинка не дрогнула.

Но чем глубже мы заходили, тем ощутимее становился след. В воздухе сперва что-то шевельнулось: лёгкий, тонкий запах, будто кто-то недавно тушил костёр. Я втянул носом, насторожился. Через несколько шагов аромат усилился: горечь сырого дыма, пряная, липкая, щекочущая ноздри, словно лес простыл и теперь кашлял где-то в стороне.

Ветер доносил гарь, и я уже не сомневался: мы близко.

Под ногами начали попадаться следы человеческого присутствия. Незаметные с первого взгляда, но явные, если присмотреться. В землю был вдавлен обрывок грубой верёвки, клочки ткани, зацепившиеся за кору. А в нескольких шагах от тропы, я заметил силок. Неброский, ловко спрятанный, но человеческий.

Я свернул, подошёл к ловушке и присел рядом. Шнур был тонкий, прочный, на нём — крошечные клочки шерсти, тёмные, чуть влажные.

— Они ставили десятки таких, — хмуро заметил Митрич, стоя чуть позади.

Я ещё раз провёл пальцами по верёвке, потом поднялся, стряхивая с колена мох. Воздух был натянут, как эта самая петля. И мне всё меньше нравилось, что мы ещё даже не дошли до базы, а уже так пахнет бедой.

Я кивнул остановившемуся проводнику: мол, идем дальше. И мы направились по едва заметной тропинке. По дороге все чаще начали попадаться свежие пни, а вскоре дорожка вывела нас к небольшой поляне. Здесь пахло сырым деревом и чем-то тяжелым, металлическим. В центре поляны виднелся наспех сооруженный навес, под которым были разбросаны вещи и лежали развернутые спальные мешки.

— Здесь, — коротко сказал леший.

Я осмотрелся. Видимо, деревья рубили прямо на месте, а потом воздушники переносили сваленные стволы и укладывали их в штабель. Потому что на земле следов, которые бы оставили тяжелые стволы, я не заметил.

Рядом с навесом виднелось черное, выжженное костровище, чуть дальше валялся перевернутый котелок. Неподалеку от строения был сложен небольшой штабель свежих бревен, рядом стояли наспех установленные сушилки для шкур. А чуть поодаль расположились бочки, от которых веяло ледяным дыханием. Слишком резким, для обычного холода. На крышках инеем блестели узоры, будто кто-то водил по дереву острым ножом. Я подошел к ним, приподнял одну: внутри лежали куски мяса, плотно укрытые ледяной коркой.

— Работа криомастера, — пробормотал я, возвращая крышку на место. — Видимо, они собирались оставаться здесь на несколько дней. Кто-то сказал, что лесничий не найдет это место.

Митрич кивнул. Его лицо было жёстким, глаза потемнели.

Я шагнул к навесу, под которым царил беспорядок. Место рядом с ним было сильно затоптано. Так, что нельзя было рассмотреть отдельных отпечатков обуви. Но следов крови я не увидел.

Под самим навесом была разбросана одежда. Я присел на пятки и принялся перебирать рабочие куртки, проверяя карманы и вытаскивая всякую мелочь: кисеты, трубки, мелкие предметы типа пуговиц. В одной из курток я нашел скомканную бумажку. Развернул ее, бегло прочитал содержимое. Это оказалась квитанция о получении аванса, с подписью «Милославской мануфактуры». Холодно улыбнулся и убрал документ в карман.

За отворотом еще одной куртки я нашел сложенную карту, на которой были отмечены маршруты до точки, в которую следовало прибыть браконьерам. К карте прилагалась записка, в которой было написано, что транспорт прибудет через неделю, чтобы забрать груз.

Я поднялся на ноги, взглянул на сваленные в кучу вещи. А затем обернулся к Митричу:

— У меня есть одна идея, но для этого нужно будет все немного переиграть.

Леший вопросительно смотрел на меня, ожидая, когда я продолжу:

— Мне придется вызвать сюда патруль жандармов. Чтобы они составили протокол о том, что людей порвало дикое зверье.

Леший нахмурился, я же продолжил:

— Сегодня у меня назначена встреча с представителями «Бастиона». И я очень хочу обсудить с ними прибывших браконьеров. И если эти люди не дураки, они поймут намек.

Старик покачал головой, словно не верил в то, что «Бастион» поймет. Но все же произнес:

— Хорошо.

Он сделал знак, и из-за деревьев тенями шагнули несколько лесовиков. Митрич что-то сказал им, помощники кивнули и исчезли.

— Они стащат тела сюда и раскидают их по поляне, — пояснил он. — А потом зверье натопчет здесь следов.

Я только покачал головой. Зубов не дурак и поймет, что тут случилось. Нужно будет попросить его, чтобы он помог с отчетом.

— Хорошо. Спасибо, мастер Митрич. Только сделайте так, чтобы зверье оставило от этих людей как можно меньше целого.

— Сделаем, мастер-князь, — ответил леший. — Идемте, я провожу вас к поместью.

Он развернулся и направился прочь. Я последовал за ним.

Глава 13 Предупреждение

До опушки леса мы дошли быстро. Деревья постепенно расступались, будто сами провожали нас до границы. Тени рассеялись, и впереди, за редкими деревьями, проступил силуэт особняка.

Леший остановился на окраине леса. Его фигура, сгорбленная под тяжестью лет и недюжей силы, казалась частью этого места. Как старая ель, что пережила многие бури и всё ещё держится корнями за землю.

— Ну что ж, мастер-князь, дальше вы сами, — обернувшись ко мне, произнес он. — Лес сопроводил вас, а теперь пусть дом встретит.

— Спасибо, Митрич…

Я хотел что-нибудь добавить, но не стал. В тишине леса любые слова казались лишними.

Леший лишь махнул рукой. Выпустил клуб дыма из трубки, шагнул в сторону и растворился среди деревьев, будто бы его и не было.

Я усмехнулся. Несколько мгновений постоял на опушке, вдыхая свежий, пахнущий смолой и хвоей воздух, а затем направился к особняку.

Мне показалось, что во дворе никого нет. Но стоило мне войти на территорию, как на тропе показался настороженный дружинник. Как только парень меня узнал, его плечи расслабились.

— Все спокойно? — спросил я.

— Никаких происшествий, Николай Арсеньтевич. Нас воевода предупредил, что вы отлучились по делам. Никто не пошел следом, так как не было велено.

— И правильно, — кивнул я. — А как вам новый сосед?

— Какой? — насторожился дружинник.

— Аргумент, — усмехнулся я.

— Собака славная, — тут же улыбнулся парень. — Мордатый такой, мохнатый, как медведь. Правда пока от нас подальше держится. Но Владимир Васильевич сказал, что пес обвыкнется пока в вольере. Он с него ошейник из цепи снял. Оказалось, что шерсть до самой кожи стерта. Но ран нет.

— Вот и славно, — кивнул я. — Надо следить, чтобы он хорошо ел. И привыкал к своим.

— Ваш Аргумент Ладе глянулся. Она от вольера не отходила полночи. Беспокоилась, чтобы пес не попытался вырваться и убежать в ночь.

— Собака неглупая. Вряд ли в лес рванула бы.

— Тут много нечисти, — нехотя пояснил дружинник. — Аргумент от этого может начать нервничать.

— О таком я не подумал, — я пригладил волосы и коротко попрощался с бойцом.

Затем прошел к террасе, поднялся по ступеням крыльца и вошел в гостиную.

В кресле у камина сидела Вера Романовна. Секретарь торопливо что-то писала, склонившись над столом.

— С лесничим Митричем я встретился, — произнес я негромко, обозначая свое присутствие.

Девушка оторвалась от занятия, взглянула на меня. На ее лице расплылась улыбка. Мне подумалось, что все же хорошо, что мы ее наняли. Вера была проницательной, старательной и вовсе не производила хаос, о котором предупреждал Морозов. Она встала с кресла и направилась ко мне. И я заметил, что у секретаря в руках ежедневник, который я подарил ей накануне. Она держала его уверенно, но, заметив мой взгляд, чуть смутилась, как будто оказалась поймана на чём-то постыдном.

— Николай Арсентьевич, я назначила встречу с представителями промышленников.

— Когда? — уточнил я.

— На два часа дня. Ресторан «Застава».

Я кивнул, взгляд невольно скользнул к обложке ежедневника. Тиснёные золотом буквы блеснули в свете лампы.

— Благодарю, — сказал я тихо и добавил, — У вас есть вопросы? Вы хорошо устроились?

— Все в порядке, Николай Арсеньтевич. Мне выделили хорошие покои. Я бы даже сказала, они слишком роскошные. Но Никифор наотрез отказался переселять меня в комнату попроще. Он заявил, что если буду всем довольна, то и работать буду лучше. Не захочу терять такие преимущества.

— А как Мурзик? — пряча улыбку, уточнил я.

— Обижается, что не даю ему чай, — девушка пожала плечами. — Но теперь я знаю, что ему это вредно…

Из-под кресла донеслось недовольное стрекотание. Кажется, белка давала понять, что она не считает напиток вредным.

— Держите оборону, — произнес я с напускной серьезностью

Девушка слегка склонила голову, а я прошёл мимо и поднялся по лестнице. Ступени отозвались под ногой привычным гулом. Подошел к комнате, вынул из кармана телефон и открыл дверь. Нашел в списке контактов нужный номер. Нажал кнопку вызова.

— Слушаю, мастер-князь, — послышался в динамике голос Зубова. — Если вы по поводу этого Курносова, то…

— Нет, что вы, — поспешно перебил я начальника жандармерии. — Просто сегодня на территории лесничего Митрича были найдены трупы нескольких браконьеров. Пришлите пару офицеров составить протокол. И если вас не затруднит — отправьте копию мне в управу.

— Лесничие могут сами составить протоколы о несчастном случае, — буркнул Зубов.

— Понимаю. Просто браконьеры… не местные. Из соседнего княжества. И мне очень хотелось бы передать бумаги представителям их мануфактур.

— «Бастион»? — догадался Зубов.

— Да.

— Ко скольки нужен отчет? — живо уточнил начальник жандармерии.

— К двум, — ответил я.

— Сделаем, — коротко ответил жандарм.

— Там… — начал было я.

— Митрич даст нам проводника, мастер-князь, — оборвал меня Зубов. — Не извольте беспокоиться. Я понимаю, как надо все оформить.

Он завершил вызов. Я же убрал телефон в карман и направился в ванную. Времени до встречи было еще достаточно. Нужно было привести себя в порядок.

***

Горячая вода быстро убрала напряжение, оставленное после встречи с лешим и браконьеров. Я вышел из ванной, наскоро оделся, взглянул на себя в зеркало. Устало усмехнулся, стряхнул невидимую пылинку с герба на пиджаке. И вышел из комнаты.

Морозов уже ждал меня в гостиной. Он сидел в кресле и смотрел в горевший в камине огонь.

— Вера Романовна сообщила, что мы едем в город, — не оборачиваясь сказал он.

— Да, — ответил я, поравнявшись с ним. — Она сказала, где будет встреча?

— Сказала, — воевода с кислым видом кивнул и встал с кресла. -– Тогда подам машину.

Я сел за стол, налил чая в пустую чашку, сделал глоток, чувствуя, как горечь придает мыслям ясности. А затем допил чай, перевернул чашку на блюдце, и направился к выходу.

Машина уже стояла у крыльца. Воевода оперся на капот и, скрестив на груди руки, наблюдал, как я спускаюсь с крыльца. Едва я подошел к авто, он открыл для меня дверь, приглашая сесть. Затем обошел капот и сам занял место водителя. Завел двигатель и обернулся ко мне:

— Куда едем?

— В управу, — ответил я.

Воевода кивнул, и машина выехала с территории. За окном замелькали серые деревья, блестела мокрая дорога.

Некоторое время, в салоне царила тишина. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, и думал о том, успеет ли Зубов передать мне копию протокола, или встречу придется переносить.

— Зачем вас искал Митрич? — спросил воевода, и его голос вырвал меня из раздумий.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент, навстречу нам с включенными проблесковыми маячками пролетела машина с синей полосой на борту. Она промчалась мимо нас, притормозила у поворота в лес, и, сбавив скорость, скрылась за деревьями. И я облегченно вздохнул: значит, Зубов должен успеет составить протокол.

Воевода же проводил машину полным удивления взглядом и повернулся ко мне, ожидая пояснений.

— В его лесу на его территории нашлись браконьеры, — ответил я.

Воевода повернулся ко мне, удивленно поднял бровь:

— Вот как?

— Залетные из «Милославской мануфактуры».

— Выходит, территорией ошиблись, — усмехнулся воевода, но я покачал головой:

— Скорее, как послание. Мол, мы все равно попытаемся здесь рубить.

— И что будете делать? — уточнил воевода.

— Симметрично ответить, — усмехнулся я. — Если получится.

Морозов кивнул, взгляд его стал тяжёлым.

— Опасная игра затевается, Николай Арсентьевич. Эти намеки уже переходят грань.

— На кону стоят очень большие деньги, — ответил я. — Так что рано или поздно границу они нарушат.

Воевода покачал головой, но ничего не ответил. Впрочем, по его взгляду я понял, что он согласен с моими словами:

— Я усилю охрану особняка, — произнес Морозов.

— Вряд ли они решатся действовать так открыто, — возразил я. — Тем более сейчас. Возможно, чуть позже. Попытавшись обставить все под самоубийство. Или подослав бретера для дуэли.

— Может, вы и правы, мастер-князь, — согласился воевода. — Но охрану я все равно усилю.

— А, еще мы с Митричем обсудили проект заповедника, — произнес я, чтобы перевести тему разговора.

— Согласился? — спросил Морозов.

— Сказал, что попытается помочь, — ответил я. — Осталось обсудить этот же момент с Иволгиным. И мне кажется, это будет немного… сложнее. Особенно в свете новых обстоятельств.

— Вы о чем? — не понял воевода.

— Митрич уверен, что браконьеры пришли к нему через территорию Иволгина, — ответил я. — И попросил меня поговорить с соседом, пока не дошло до смертоубийства.

Воевода нахмурился:

— Видимо, молодой леший снова решил подставить Митрича.

— Все возможно, — спокойно отозвался я. — Узнаю, когда с ним поговорю.

Морозов усмехнулся:

— Так он все вам и рассказал. Скорее, начнет юлить и извиваться, чтобы выкрутиться.

Я пожал плечами:

— Поговорю и узнаем.

Машина въехала в город и запетляла по полупустым улицам и остановилась перед зданием управы.

— Спасибо, — произнес я и вышел из авто. Поднялся по ступеням крыльца, открыл дверь и шагнул в здание. Кивком поздоровался с дружинником на вахте, поднялся на второй этаж и вошел в свой кабинет. Закрыл за собой дверь и тяжело вздохнул, осматривая помещение. До встречи с промышленниками оставалось еще полтора часа. Нужно было чем-то занять это время.

Я подошел к шкафу, распахнул стеклянные дверцы. Вынул бумажные папки, на корешках которых была надпись «Единый Имперский Реестр». Сложил их на столешницу. Развязал тесемки верхней и принялся перебирать бумаги.

Когда зазвонил стоявший на столе телефон, я перебрал почти все, отложив в сторону десяток самых интересных вариантов зданий. Я оторвался от своего занятия, взглянул на висевшие на стене часы. Удивленно нахмурился, не понимая, как быстро пролетел час. Взял трубку.

— Мастер-князь, к вам курьер из жандармерии, — послышался из хрипящего динамика голос дружинника.

— Пропусти, — распорядился я.

— Будет сделано, — ответил страж, и в динамике послышались короткие гудки.

Я закрыл папки, сложил их на край стола, оставив только те варианты зданий, которые мне понравились. Близко к центру, из кирпича, с толстыми стенами и сухими подвалами, в которых можно будет устроить архивы. Может быть, после разговора с промышленниками, выберу подходящее. Ну, или заберу документы домой и просмотрю их уже вечером.

Курьер вошел в кабинет спустя несколько мгновений. Сперва хлопнула входная дверь в приемной и тяжелые шаги, а через секунду в створку постучали. Видимо, дружинник предупредил прибывшего, что в приемной нет секретаря.

— Войдите, — произнес я.

Дверь открылась, и в кабинет вошел парень в форме курьерской службы жандармерии. Он остановился на пороге, склонил голову в приветствии.

— Проходите, — произнес я, и курьер подошел к столу. Открыл висевшую через плечо сумку и вынул несколько листов:

— Вот.

Я взял бумаги. Пробежал взглядом по ровным строкам отпечатанного текста, и довольно улыбнулся.

— Благодарю, — сказал я и почувствовал, как день начинает играть новыми красками. И мне будет, что показать на встрече с промышленниками.

— Можете быть свободны, — произнес я.

КУрьер склонил голову в прощании, развернулся и вышел из кабинета. Я же собрал разложенные на столе листы и поднялся с кресла. До встречи оставалось двадцать минут. И мне нужно было успеть.

***

Я вышел из здания управы, спустился с крыльца и сел в машину.

— Готовы? — спросил Морозов, как только я захлопнул за собой дверь.

— Теперь да, — довольно ответил я.

Воевода коротко усмехнулся и завел двигатель. Машина взяла курс к ресторану, в котором была назначена встреча, и я ощутил, как внутри поднимается странная, спокойная злость. Та, что ведёт к цели, пока враг ещё думает, что всё идёт по его плану.

К указанному месту мы опоздали на десять минут. Но это было только к лучшему. Машина остановилась на парковке напротив входа. Воевода заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Прибыли, князь.

Я кивнул, осматривая здание.

«Застава» располагалась в бывшем трактире при выезде из города. Отсюда, наверное, и было название.

Снаружи заведение выглядело основательно: тёмный кирпич, массивные дубовые двери с коваными ручками, над входом висел фонарь с матовым стеклом, в котором дрожал жёлтый огонь. На стене двери красовалась бронзовая табличка с выбитым гербом города.

Я вышел из авто, направился к крыльцу, у которых меня уже ожидал привратник. Мужчина поклонился и открыл передо мной дверь.

— Спасибо, — ответил я и вошел в холл.

Зал был просторным, с высокими потолками и широкими арками, украшенными деревянной резьбой.

Вдоль окон стояли тяжёлые, накрытые белыми скатертями столы, с массивными подсвечниками и потемневшими от времени латунными приборами. В центре зала возвышалась печь-камин с кованой решёткой.

Посетителей почти не было. Видимо, заведение начинало заполняться только ближе к вечеру. Поэтому я сразу заметил две фигуры, которые сидели за дальним столиком, в углу.

— Добрый день, мастер-князь, — послышался сбоку голос распорядителя. — Рады приветствовать вас в нашем заведении. Давайте я провожу вас к нужному столу.

— Спасибо, — не оборачиваясь ответил я.

Распорядитель обогнул меня и направился к столику, за которым сидели двое мужчин средних лет, в дорогих костюмах. Один из них то и дело посматривал на часы. Я последовал за ним.

— Добрый день, мастер Медведев, — произнес тот, что постоянно смотрел на часы.

— Добрый, — ответил я, присаживаясь в свободное кресло. — Простите, меня задержали дела.

— Неужто здесь так много дел? — со снисходительной улыбкой уточнил мужчина с массивным золотым перстнем. — Мне казалось, что тут тихое местечко, в котором ничего не происходит.

— Бывают и спокойные деньки, — согласился я. — Но сегодня с утра, в чаще у границы княжества нашли несколько… тел.

Я положил на стол листы протокола. Мужчины украдкой переглянулись, но я это подметил. И бодро продолжил:

— Браконьеры. С «Милославской» мануфактуры. Не повезло, конечно, ребяткам. Зверье порвало их так, что опознать их можно будет разве только талантливым лекарям.

— А с чего вы взяли, что это были люди с «Милославской»? — уточнил один из представителей, и я заметил, как на его лбу выступила испарина.

— В вещах погибших обнаружили квитанцию о выданном жаловании, — спокойно ответил я и словно невзначай поинтересовался. — А «Милославская» вроде бы входит в вашу группу мануфактур?

Я обвел собравшихся за столом полным любопытства взглядом.

— Видимо, они случайно пересекли границу и зашли на вашу территорию, — после недолгой паузы ответил один из пришлых.

— Случайно, стало быть. Конечно, всякое случается. Быть может, кто-то незаметно для себя преодолел много километров по чужой земле, не понял, что тропы отличаются от привычных. Вероятно, даже не догадался, что ставит капканы и силки там, где делать этого им никто не позволял. Случается, наверно, и такое. Однако настоятельно вас прошу, господа, предупредите остальных работников ваших мануфактур, чтобы больше так не делали, — я потер переносицу, словно меня стала беспокоить головная боль. — Зверье, которое попробовало человечину, будет рыскать по округе в поисках новой добычи. Так что если они опять случайно заблудятся…

Я недоговорил. Просто развел руки в стороны, словно предупреждая, что за их сохранность я не отвечаю.

Мужчины снова коротко переглянулись, и наконец один из представителей выдавил:

— Звучит как угроза.

— Неужели? — я поставил локти на стол и устроил на скрещенных пальцах подбородок. — Сдается мне, что я всего лишь предупредил вас о возможных последствиях для глупых людей, которые по нелепой случайности зайдут на территорию Северска. Места у нас глухие, леса дремучие, звери лютые…

Под конец монолога голос мой сделался слегка хриплым. Сидящие за столом евда заметно подались назад, словно им стало не по себе от моих слов.

— Мы вас услышали, Николай Арсентьевич, — заявил, наконец, один из них.

— Вот и славно, — натянуто улыбнулся я и откинулся на спинку кресла. — О чем вы хотели со мной побеседовать? У меня не так много свободного времени. Княжество у меня тихое, но дел в нем хватает и везде нужен глаз да глаз.