Медведев. Книга 2. Перемены

Глава 1 Домовой

Мне не пришлось оглядываться, чтобы понять, что в комнату вновь явился Никифор. Воздух чуть сгустился, запахло сухой бумагой, глаженым бельем и прогретой на солнце черепицей. А через мгновение стоявший за спиной домовой вздохнул. Глубоко и с выраженным страданием, словно ему в очередной раз поручили что-то, выходящее за рамки его служебных обязанностей. Он поступал так нарочно, чтобы привлечь мое внимание. Но я сделал вид, что не заметил этого намека. И тогда домовой с неохотой, будто выдавливая из себя каждое слово, он произнёс:

— В дом пожаловали гости.

Я нарочно продолжал хранить молчание. Не потому, что не расслышал. Голос у домового хоть был тихий, но вполне себе внятный. Просто я решил, что пора бы заняться воспитанием. Никифору, как и любому другому обитателю дома, нужно напоминать, что со мной не шепчутся из-за угла, а разговаривают как полагается, в лицо и с уважением. Или хотя бы без обиды на весь белый свет.

Поэтому я продолжил спокойно сидеть, занимаясь своим делом, как будто ничего не произошло. В доме было тихо, и в этой тишине особенно выразительно звучало терпеливое молчание того, кто привык, чтобы его замечали сразу. Но я был к этому готов.

Проказы Никифора обычно начались с пустяка. Каждую ночь окно в моей спальне распахивалось само собой. Вроде бы мелочь, но раздражающая. Я плотно закрывал раму, задвигал защёлку, даже подпирал как-то старой книгой. Но это не помогало, и к утру оно всё равно было открытым.

Первое время я списывал это на сквозняки, покосившуюся раму, особенности старого дома. Но после сегодняшнего происшествия стало ясно, что дело вовсе не в плотницких недочётах.

Сегодня на рассвете я проснулся от странного звука. Хриплого, почти человеческого. Сначала решил, что это снова Никифор вздыхает где-то под потолком, демонстрируя очередную свою обиду. Но когда открыл глаза, то увидел не духа, а ворону. Настоящую, здоровую, с блестящими перьями и острым как нож, клювом. Она сидела прямо на подоконнике и раскачивалась, будто готовясь к выступлению. Заметив, что я ее вижу, гостья встрепенулась и принялась каркать. Казалось, что она откровенно хохотала.

Я вскочил на ноги, потеряв остатки сна, выгнал птицу прочь и закрыл раму, и тут же услышал ещё один звук — короткое хихиканье, из тёмного угла комнаты. Сухое, с оттенком удовлетворения. Примерно таким голосом мальчишка хихикает, увидев, как кто-то сел на оставленную на стуле кнопку.

Никифор, конечно, к тому моменту уже растворился в воздухе. Как и положено порядочному домовому, который умеет уходить незаметно, но так, чтобы ты знал: он был.

Воевода, как человек, привыкший смотреть на вещи с высоты лет и службы, во время утреннего чаепития после моего рассказа философски заметил:

— С домовым, князь, надо ладить. Не спешить, не давить. И он постепенно привыкнет. А там, глядишь, и мнение своё изменит.

Говорил Морозов это тем самым тоном, каким старшие обычно наставляют младших.

— Придётся потерпеть его характер, — добавил Морозов и пожал плечами так, будто речь шла о капризном, но все же полезном родственнике.

Я выслушал, кивнул вежливо. Но действовать решил по-своему.

Именно поэтому я не ответил, когда Никифор вновь заговорил с характерным обидчивым оттенком, будто ждал благодарности за то, что снизошёл до общения. Сделал вид, что не слышу вовсе. Не потому, что не уважал, но искренне считал: с избалованными надо поступать как с котами. Сразу поддашься — потом на голову сядет, ещё и лоток туда попросит. А может, и не попросит вовсе.

Вместо ответа я просто широко искренне зевнул. Прикрыл рот ладонью, как учили в детстве. И чуть потянулся — неспешно, с ленивым удовлетворением человека, которому важнее сон, чем перепалки с домашними духами.

В углу, где будто сгущался воздух, повисло напряжённое молчание. Настолько ощутимое, что я почти видел, как домовой поджал губы. Но слова не последовало. Что, в общем-то, уже можно было считать победой. Небольшой, но стратегически правильной.

Я вернулся к чтению документов, словно ничего не происходило.

Домовой глухо выругался с таким надрывом, будто только что сломал себе невидимый ноготь о мою вредность.

— Вот же, едрёна кочерыжка… Послал же Всевышний мне испытание. И ведь доведёт меня до каления белого. Вот возьму и пну этого…

— Комары, что ли, пищат… — пробормотал я, нарочно вскинув взгляд к потолку и изображая крайнюю степень невинного недоумения.

— Чегось?.. — голос замер на полуслове, и через секунду передо мной возник сам Никифор в своём привычном человеческом обличии. Маленький, крепко сбитый, с лохматой бородой и недовольной складкой между бровей. И я мигом оторвался от своего занятия, приветливо улыбнулся и откинулся на спинку кресла:

— Здравы будьте. Давно вас не было видно и слышно. Я уж начал думать, что вы на отдых подались. Или обиделись.

Домовой посмотрел на меня, как на ребёнка, который только что вылил суп на белую скатерть, но делает вид, будто так и было задумано.

— Хватит дурака валять, — наконец возмущённо запыхтел Никифор, расправляя плечи и примеряя образ глубоко обиженного труженика. — Всё вы видите и слышите, ваше княжество. Я, между прочим, всегда в этом доме при деле. И никуда не пропадал.

— Да? — я медленно скрестил руки на груди и поднял бровь. — То есть, утренний бардак в моих покоях случился не потому, что ты отлучался?

— Бардак? — переспросил он с самым невинным видом, каким только может обладать домовой с многовековым стажем. Но глаза его при этом мелко забегали — сначала к буржуйке, потом к полу, потом, почему-то к старинному телефонному аппарату. — О чём речь? Не понимаю…

— Окно оказалось открытым, — напомнил я терпеливо. — Опять.

Никифор почесал затылок, будто надеялся, что нужный ответ прячется где-то под волосами.

— Неужто? — протянул он. — Ну, это… это, может, замки слабые. Надобно поменять. Столетие как не обновлялись, всё ж на соплях держится да на моем внимании.

Я тихо усмехнулся, не спуская с него взгляда. Судя по выражению его лица, он был вполне доволен своим объяснением, в меру неубедительным, в меру техническим. И главное — с намёком, что виновато само окно, а никак не он.

— Отлично, — сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана блокнот и быстро записывая в него короткую строку.

— Это вы что там пишете? — тут же насторожился Никифор, вытянув шею, будто надеялся разглядеть заголовок через стол, сквозь обложку и мои пальцы одновременно.

— Не ты один в доме при деле, — произнёс я негромко, сдержанно, и с едва заметной усмешкой. Закрыл блокнот с тем самым жестом, каким обычно захлопывают папку с делом после вынесения приговора. — Открытое окно — это, конечно, мелочь. Может, даже и не простыну от сквозняка…

Домовой смерил меня взглядом, в котором читалась вся тяжесть вековой мудрости и лёгкая досада на мою чрезмерную бодрость духа.

— Городской крендель, — фыркнул он с таким презрением, будто слово это означало не просто происхождение, а сразу диагноз, мировоззрение и неразвитую чувствительность к домашней магии.

— …но есть вероятность, что через открытое окно проникнет кто-то из мелкой нечисти, — спокойно закончил я, глядя на него поверх блокнота.

— Не проникнет, — возмутился Никифор, задрав подбородок. — Никто в дом не войдёт без моего ведома! Я, между прочим, хранитель. Всегда на страже.

— Значит, птица залетела не просто так, — заметил я и, не торопясь, вновь открыл блокнот. Щёлкнул ручкой и вписал ещё пару слов, подчёркнуто медленно, чтобы домовой это точно заметил.

Никифор замолчал. Видно было, как внутри него борются гордость и растущая тревога. Он приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но вместо этого снова уставился на блокнот.

— Что вы там записали? — наконец спросил он, хмурясь, словно ожидал увидеть перечень всех своих прегрешений за столетие.

— Что положено, то и записал, — отозвался я спокойно, постучав указательным пальцем по чёрной кожаной обложке. — У меня все ходы записаны.

— Какие ходы? — насторожился домовой. Теперь он смотрел на блокнот так, как деревенский кот глядит на скворечник: вроде бы ничего опасного, но вдруг там кто-то уже сидит и записывает твои грехи в книжечку.

Снизу донёсся шум — гул голосов, приглушённый топот, словно кто-то слишком уверенно ступал по веранде. Никифор всплеснул руками, как старший дежурный, и забормотал себе под нос:

— Гости же приперлись… Вот ведь без спросу, без стука! Пойду, с крыльца их спущу. Как миленьких.

Он уже развернулся в сторону выхода, собравшись выдать стандартный набор неласковых приёмов, но я, не поднимая голоса, спокойно велел:

— Отставить.

Домовой замер. Обернулся ко мне через плечо, удивлённо прищурился:

— Чегось?

— Если ко мне кто-то пришёл, — пояснил я, вставая с кресла, — то пригласи в дом. По-человечески.

— Я не слуга, — буркнул он насупившись. Вид у него был оскорблённый до глубины бороды.

— Твоя правда, — кивнул я. — Быть может, стоит это поменять.

Никифор фыркнул, но ответить не успел. Я уже сунул блокнот в карман пиджака, выпрямился и направился к выходу из кабинета, не торопясь, с тем самым видом, с каким хозяева встречают госетй. За спиной послышалось многозначительное сопение. Домовой, похоже, сражался с внутренним выбором между негодованием и любопытством.

Я распахнул входную дверь и как ни в чём не бывало улыбнулся. На пороге стоял Морозов. За его спиной маячило ещё несколько человек — кто-то с портфелем, кто-то с заметной нервозностью на лице, кто-то с бигудями на голове, которые по забывчивости дамы остались в прическе.

— Добрый день, княже, — поздоровался воевода так, словно мы не виделись целую вечность, а не перекидывались словами буквально утром. — Я распорядился привезти из города кандидатов.

— Чегось? — донеслось у меня из-за плеча с характерной интонацией.

Никифор, естественно, тут же попытался меня обойти, чтобы хоть глазком взглянуть на «кандидатов». Но я остался стоять в дверях, перекрыв ему обзор собой — вежливо, но намеренно.

— Отлично, — произнёс я с тем спокойствием, с каким обычно говорят о начале масштабной уборки. — Давайте разместим людей в гостиной. Говорить с каждым по очереди будем в кабинете. Быть может, кто-то… — я слегка повернул голову, выделяя голосом последнее слово, — приготовит чай.

Позади меня раздался сдавленный хрип. Я не оборачивался, но по звуку было понятно: Никифор только что пережил сильнейший внутренний конфликт между гордостью, обидой и осознанием, что чай придётся всё-таки заваривать.

А за спиной Морозова вдруг раздался женский голос — вежливый, с лёгкой ноткой энтузиазма:

— Я могу приготовить, если позволите.

— Чегось? — повторил Никифор, но уже не с удивлением, а с такой угрозой, будто его только что предложили заменить на электрический чайник.

Я медленно повернулся к нему, сохраняя спокойствие на лице.

— Помощь нужна? — осведомился я сдержанно, как бы давая шанс отступить с достоинством.

— Никого на кухню я не пущу, — буркнул он и насупился, словно вся чужая инициатива — личное оскорбление его кулинарной чести.

— Значит, сам справишься. Вот и славно, — кивнул я, будто именно этого и добивался. Сделал шаг назад и приглашающе распахнул дверь шире. — Проходите, располагайтесь в гостиной. Кто первый на собеседование — прошу за мной.

Позади негромко, но вполне разборчиво, домовой пробормотал что-то вроде: «Да чтоб вас всех самоваром по лбу», — но все же старик направился в сторону кухни. Работа закипела. В прямом смысле.

Я вернулся в кабинет, не спеша — как человек, который точно знает, что сейчас начнётся нечто сомнительно увлекательное. За мной вошёл Морозов. Он, как всегда, двигался чётко, будто и в стенах кабинета стоял на построении. Молча прикрыл за собой дверь, потом кивнул, словно рапортовал.

— Приехали кандидаты в секретари, — начал он без лишних вступлений. — Не уверен, что все они вам придутся по душе. Но я просил выбрать тех, кто умеет хорошо справляться с нагрузкой, кто способен держать язык за зубами…

Он вдруг замолчал, глянул на меня с тем выражением, каким обычно смотрят на падающую с потолка каплю, и поднял палец к губам. Без слов.

Затем резко распахнул дверь.

В комнату, теряя остатки достоинства, ввалился невысокий человек в сером костюме. Полосатый, яркий галстук съехал набок, на ботинке виднелось пятно, подозрительно похожее на отпечаток чужой подошвы. Судя по всему, стоял он снаружи, припав ухом к двери, и переоценил устойчивость своего положения.

— Простите, я… запнулся о ковер, — пробормотал он, быстро поднимаясь и судорожно расправляя лацканы. — Меня зовут…

Я едва сдержался, чтобы не поднять бровь слишком высоко. Знакомство, что называется, началось с доверия.

— Мы вам перезвоним, — перебил я с натянутой улыбкой, подняв ладонь в вежливо-окончательном жесте. — Пусть заходит следующий кандидат.

Когда мы остались одни, Морозов нахмурился, уже догадываясь, что столкнулся с очередным проявлением непрактичной гуманности, и уточнил:

— Зачем нам ему звонить?

— Так говорят из вежливости, чтобы не обидеть, — пояснил я, пряча улыбку за нейтральным выражением лица. Всё-таки день только начался, а театр одного подслушивающего актёра уже состоялся.

— Ох уж эти телячьи столичные нежности, — покачав головой, буркнул воевода. — Надо было ему дать затрещину, чтобы знал, как чужие разговоры выведывать. А потом отправить восвояси. Желательно пешком и до самой городской черты.

— Не будем портить репутацию, — спокойно возразил я, усевшись в хозяйское кресло. — Не хочу, чтобы в городе пошли слухи, будто мы тут людей обижаем, только потому, что они нам не подошли.

— Какие слухи? — невинно вскинул брови Морозов. — Этот хлыщ до города бы не дошёл. Вы его туфли видели? В таких не то что бегать — стоять страшно. От волка не убежал бы.

— От какого ещё волка? — удивился я.

— От любого, — не моргнув глазом отозвался Владимир. — Даже самого больного и хромого. Тут прямо без вариантов, чесслово.

Я коротко выдохнул, подавив смешок, и, деловым тоном, выдал:

— Прошу вас проследить, чтобы всех кандидатов после собеседования доставили до Северска в целости и сохранности. Включая туфли.

— Добрый вы, князь, — хмыкнул воевода кивая. И тут же замолчал, оставив меня в легком замешательстве — то ли это была насмешка, то ли искреннее восхищение. С Владимиром никогда не угадаешь.

Он вновь распахнул дверь, резко, с явным ожиданием, и, кажется, был немного разочарован, не обнаружив за ней очередного шпиона, прижатого ухом к косяку. Выражение лица у него было такое, будто он искренне надеялся на повторение спектакля. Для закрепления эффекта.

— Проходите в кабинет по одному, — гаркнул он в коридор, не заботясь о вежливом тоне, и вернулся в комнату с видом человека, который уже понял: весёлое закончилось, теперь будет скучная работа.

Подхватил одно из кресел, тяжёлое, с резной спинкой, и без усилий придвинул его к окну, аккуратно, но решительно, устроившись рядом со мной — как грозный экзаменатор на вступительных испытаниях.

Затем, не говоря ни слова, распахнул шторы. Поток дневного света хлынул в кабинет, залив пол и стол яркими пятнами. Я прищурился, а он с готовностью пояснил:

— Пусть свет им в глаза светит.

— Зачем? — уточнил я, слегка повернув голову в его сторону. Интерес был скорее академическим — может у него и правда есть план.

— Проверка лишней не будет, — серьёзно отозвался Морозов. — Вдруг кто зашипит или в пепел рассыплется. Мы ж не знаем, с кем имеем дело.

— Тогда и свяченой водой надо было запастись, — заметил я, глядя, как солнечные блики ложатся на край стола.

— Так, другой в доме мы не держим, — пожал плечами Морозов, будто речь шла о соли или лавровом листе. — В колодец ещё в прошлом веке жрец свалился. Просидел там всю ночь до самого утра. Пока ваш дед его не вытащил — с помощью верёвки и кобылы. Молился он так истово, что с тех пор вода в колодце навсегда считается свячёной.

Я медленно повернул к нему голову.

— А как жрец туда свалился?

— Никто не ведает, — ответил Владимир с тем спокойствием, с каким говорят о вещах, давно принятых на веру. — Но после того случая он зарекся пить хмельное и больше в наших краях не появлялся. Говорят, укатил за Уральские горы и там основал приход. Так вот, какие у нас, из Северска, серьезные люди выходят.

— Убегают, — поправил я, едва сдержав улыбку.

— Уходят в люди, — упрямо повторил воевода, и в этот момент дверь кабинета со скрипом отворилась. Начиналось собеседование, и Морозов тут же выпрямился, словно ничего и не рассказывал — будто не вспоминал сейчас, как кто-то освятил целый источник воды личным падением.

Глава 2 Собеседование

Первой в кабинет вошла высокая девушка в деловом костюме, слегка не по погоде открывающим фигуру. Пиджак был тесным, а юбка была коротковата и для северных широт, и для собеседования. Каблуки цокали по полу, будто девица шла не на должность секретаря, а на подиум.

— Сразу нет, — спокойно, но твёрдо произнёс я, даже не дожидаясь, пока кандидатка займёт предложенное кресло.

— А что не так? — с лёгким возмущением уточнила она, сведя тонкие брови у переносицы в суровую арку.

Морозов тяжело вздохнул и покачал головой с видом старого волка, которого снова пытаются убедить, что розовые зайцы — это норма.

— Нам нужен помощник, — произнёс он медленно, с расстановкой, — за которым не станет увиваться половина дружины. А то у нас, знаете ли, не конкурс красоты и не отдел сердечных дел.

— Это ведь не моя проблема. Я не виновата, что слишком красивая, — подбоченилась девушка с выражением правоты на лице.

При этом пиджак, и без того сидевший на ней туго, с явным протестом отозвался — шов на боку с резким треском разошёлся, как будто сам не выдержал пафоса момента.

— Но ваша беда, что вы не умеете выбирать одежду по размеру, — с невозмутимым видом произнёс Морозов, не поднимая брови ни на миллиметр.

Девушка фыркнула, что-то едва слышно пробормотала, и, не попрощавшись, вышла прочь, оставив за собой шлейф духов и лёгкое напряжение в воздухе.

— Красивая, — резюмировал воевода, усаживаясь поудобнее и кивая в сторону двери, будто сомнений тут быть не могло.

— Кто же спорит, — вздохнул я и налил себе воды из графина в гранёный стакан. Стекло звякнуло по столу так, будто подытоживало ситуацию. — Но служебные романы мы не одобряем.

— Думаете, Никифор бы влюбился? — прищурился Владимир.

— За Никифора я не переживаю, — отозвался я, отпив воды. — Он тертый калач. Его такими фокусами не возьмёшь.

В дверь постучали — вежливо, почти извиняясь, и створка медленно распахнулась.

— Позвольте? — мягко поинтересовался мужчина, лет тридцати на вид, с обходительным выражением лица и такой прической, будто он только что вышел из столичной парикмахерской.

— Входите, — кивнул я. — Присаживайтесь. Расскажите о себе.

— Меня зовут Борис, — начал он уверенно, устраиваясь напротив. — У меня большой опыт работы помощника руководителя… — он аккуратно положил на стол какую-то бумагу.

Я склонился, взглянул. Это оказалась справка о потере документов.

— К сожалению, меня ограбили, — продолжил Борис, будто заранее готовясь к сочувствию. — Я подал заявление на восстановление, но пока…

— Откуда вы? — перебил его Морозов, разглядывая кандидата с лёгким прищуром. — Судя по загару — точно не из наших мест.

Борис сглотнул. Рука его нервно пригладила и без того гладкие волосы.

— Вы правы, я приехал из южного городка, — признался Борис, сложив руки на коленях с самым искренним видом. — Здесь ещё не успел обосноваться…

— Сюда редко приезжают, чтобы обосноваться, — с лёгким нажимом продолжил Морозов.

— Я прибыл в Северск месяц назад, чтобы вступить в наследство, — поспешил пояснить Борис, — но, как оказалось, поторопился. Ждать надо до полугода после смерти деда… А жить мне решительно не на что.

Он развёл руки в стороны, будто хотел показать пустые карманы, но остановился на полпути — возможно, чтобы не перегибать.

— Особых умений у меня нет, — продолжал он, уже чуть менее уверенно. — Я попробовал устроиться хоть куда-нибудь, но везде получил отказ.

Говорил он это с тем выражением, с каким обычно рассказывают о трагедии, которую, возможно, можно было бы избежать… если бы не обстоятельства, магнитные бури или ретроградный Меркурий. Именно такие причины для неудач обычно придумывала моя сестра.

— Чем конкретно вы занимались в своём родном городе? — спросил я, стараясь не показывать, что уже предвкушаю нечто занятное.

— Помогал начальнику, — с готовностью пояснил Борис. — Собирал документы, составлял списки… В общем, я умею держать язык за зубами и готов делать практически всё.

— Полы помоешь? — внезапно спросил Морозов, глядя на кандидата с абсолютно серьёзным выражением лица.

— Что? — оторопел Борис, будто не сразу понял, на какую вакансию он претендует.

Я едва не выдал себя, но всё же усилием воли сохранил деловое выражение лица. Хоть и хотелось улыбнуться.

— Ты глуховат? — заботливо уточнил воевода, чуть подавшись вперёд. — Мне громче повторить?

Борис заморгал, пытаясь оценить: шутка ли это, проверка или новая должностная инструкция. Судя по выражению лица, ни один из вариантов его не устраивал.

— Полы мыть? Вы серьёзно? — дрогнувшим голосом переспросил Борис и тут же бросил на меня взгляд, полный мольбы. Как будто надеялся, что я сейчас махну рукой, усмехнусь и скажу: «Да шутим мы, не бойтесь».

Но я сохранял серьёзность. Морозов тем более.

— Ну ты сам говоришь: жить тебе не на что, — продолжал воевода, неторопливо, будто объяснял основы выживания в условиях крайнего севера. — В городе ты — на полгода…

— Через полгода получу наследство, — быстро поправил его Борис, вцепившись в эту фразу, как в спасательный круг. — А потом, может, и останусь. Здесь неплохо… вроде.

Сказано было с таким героическим смирением, как будто он говорил о жизни в ледяной избушке посреди тундры, а не о Северске, где, между прочим, чай горячий, крыши не текут, и домовой по утрам деликатно проклинает только трижды.

Морозов хмыкнул. А я всё ещё держался — исключительно из уважения к формату собеседования.

— «Вроде» — на огороде, — буркнул Морозов с неожиданной, но явной неприязнью. — Ты, Борис, зачем врать взялся? Тем более кому? Князю!

Борис заморгал, резко напрягся, как ученик на контрольной, вдруг понявший, что писал не ту задачу.

— Вы… о чём? — нервно протянул он, хватаясь за интонации вежливости, как за спасательный круг.

— О том, что у тебя документы не украли, — протянул Морозов прищурившись. — Их, скорее всего, забрали в залог. А ты не смог выкупить. Вот и решил восстановить подальше от тех, кто может за этим залогом прийти. Где поспокойнее. И люди… попроще.

— Я не понимаю… — попытался возразить Борис, но голос его заметно дрогнул.

— Всё ты понимаешь, — отрезал Владимир, и в тоне его появилась та самая сталь, которой обычно рубят канаты. — Ты не первый, кто решил спрятаться в Северске. Посчитал, видимо, что у нас тут наивные жители, которые всех пускают в дом с хлебом, солью и раскладушкой у печки.

Он подался вперёд — не быстро, но с той силой, что не требует слов. Борис вжался в спинку, будто надеясь слиться с ней.

— Так вот что я тебе скажу, парень, — продолжил воевода уже тише, но куда жёстче. — Собирай свои пожитки и уезжай туда, где получится смешаться с толпой. Здесь не выйдет. Я завтра же сообщу начальнику жандармерии, чтоб выяснил, кто ты и откуда. И зачем на самом деле сюда приехал.

Борис сглотнул. Вид у него был такой, будто он вот-вот вспомнит, что оставил кастрюлю на плите… в другом городе.

— Понял, начальник, — коротко кивнул Борис, не пытаясь оправдываться.

Но вдруг криво усмехнулся. Так обычно улыбаются проигравшие, которые стараются выглядеть достойно.

— А как вы поняли?.. Ну, про документы… и про то, что деда у меня тут нет?

— Я вашего брата за версту чую, — сухо процедил Морозов, и в этих словах было не столько бахвальство, сколько опыт.

Воевода даже не стал смотреть в глаза, просто бросил:

— В гостиной не сиди. Жди остальных снаружи. Понял?

— Понял, — коротко повторил Борис.

— И карманы выверни. Проверь, ничего ты в них случайно не положил чужого. От греха подальше. Иначе до города не доедешь.

Кандидат побледнел. Он встал аккуратно, с уважительной осторожностью, и, не произнеся ни слова больше, вышел прочь. Дверь за ним прикрылась тихо, почти деликатно.

— И как вы обо всём догадались? — с любопытством спросил я, не скрывая, что впечатлён.

Морозов, как обычно, не суетился, отвечал размеренно, будто рассказывал, как правильно чай заваривать.

— Рубашка на нём шёлковая, дорогая. А вот пиджак на размер больше, хоть и новенький. С чужого плеча, скорее всего. Ботинки обуты на босу ногу. У нас так только в баню ходят, да и то по необходимости. А не по моде.

Я чуть кивнул, мысленно перебирая детали, на которые сам не обратил внимания.

— Стрижка у него явно неместная. И загар на ладонях — неровный. Видно, что раньше на пальцах были кольца. И не одно. В разное время — различные. Значит, носил часто, много, и с разными замыслами.

— Ясно, — пробормотал я. Непроизвольно взглянул в сторону двери, за которой уже скрылась фигура Бориса. Стало как-то прохладнее.

— Скорее всего, он игрок, — продолжил Морозов с ленцой, чуть откинувшись в кресле. — Цацки свои, может, и не свои вовсе, ставил на кон, когда деньги закончились. А как сильно проигрался, понял, что надо тикать. Вот и рванул подальше на север, чтобы отсидеться. А потом, может, снова отправиться куда полегче и потеплее.

Он сказал это спокойно, не осуждая, но с таким видом, будто таких «Борисов» он знавал десятки. И каждый оставлял за собой одинаковый след: шелковая рубашка, босые ноги и неприкаянность, от которой не отмыться ни под какой прической.

— Такие, как Борис, к нам и впрямь порой заезжают. С виду все как один приличные, гладко выбритые, с папками в руках и жалобой в голосе. Узнают про недавно усопших, подбирают подходящего — не слишком известного, но с достатком — и появляются как грибы после дождя, с печальной легендой о родстве. Но такие у нас не задерживаются. Работать они не любят, в общество вливаться не спешат, да и к жизни местной относятся как к чему-то временно неудобному. Словно в санаторий приехали, а тут, на беду, снег, правила и соседи с характером. Чаще всего их сдают жандармам…

Он не договорил, и пауза повисла в голосе, как холодный сквозняк. Я поёжился от намека, в котором ничего хорошего дальше не происходило.

Наконец, воевода чуть хмыкнул, будто наслаждаясь моментом, и, выдержав театральную паузу, изрёк:

— Всех заезжих устраивают в общежитие у старого порта. И оформляют на добровольно-принудительные работы. Чтобы не голодали… и глупостей не делали.

Сказано это было с таким спокойствием, будто речь шла не о мягком принуждении к труду, а о санаторной программе адаптации с элементами физкультуры.

— И какие же работы? — спросил я, приподняв бровь, скорее из любопытства, чем из беспокойства.

— Да хоть полы мыть, хоть улицы мести, — пожал плечами Морозов. — Работы здесь хватает. Особенно для тех, кто рассказывает, что «готов на всё». Вот только такие, как он, к труду не привыкли. Бегут отсюда при первой же возможности. Не пройдет и недели — и след от этого Бориски простынет. Помяни моё слово.

— Как же он не побоялся прийти сюда, в дом, — покачал я головой, всё ещё поражаясь его самоуверенности.

— Наглый, — спокойно согласился воевода. — Потому я его и отправил прочь. Не хватало ещё, чтобы он, прости господи, чего-нибудь из дома утащил. Или — не дай бог — с чайной ложки начал.

— Но…

— Никифор от него и мокрого места не оставит, — перебил Владимир с той самой твёрдой уверенностью, которая у него всегда к лицу. — А потом ещё неделю будет ворчать и нам припоминать, как полы от пришибленного Бориски отмывал. С уксусом, солью и заклинаниями.

Я едва сдержал усмешку. Вариант с уборкой, действительно, пугал сильнее любых санкций. Особенно если Никифор будет её выполнять назло и с вдохновением.

В дверь снова постучали — настойчиво, без лишней деликатности. На этот раз в кабинет вошла рыжеволосая дама, лет под пятьдесят, с видом человека, у которого всё давно решено, и лучше бы никто ничего не спрашивал. На голове у неё красовались массивные, цветные бигуди, словно специально надетые в качестве демонстративного аргумента.

Она молча подошла к столу, как к прилавку, положила передо мной лист бумаги и, не моргнув, потребовала:

— Распишитесь, что я к вам приходила и не подошла.

— А это что? — осторожно уточнил я, мельком взглянув на документ.

— Служба занятости населения выдала мне вакансию, — с некоторым возмущением пояснила она. — Но я не хочу работать. И что мне делать так далеко от дома?

— Понимаю… — я потянулся за ручкой. — Наверное, у вас дети, о которых нужно заботиться?

— Сериалы, — поправила меня женщина с полной серьёзностью. — Я их страсть как люблю. Особенно с утра, с кофе. В обед с чаем. А к вечеру с компотом. Да и вообще, зачем мне работать? У нас в семье отродясь бабы не работали. Это, знаете ли, традиция. Мы — домоседки. Серьёзные. Считай — такая у нас династия.

Я кивнул, подписал листок и, убирая ручку, с трудом удержался от вопроса, кто же у них в роду начал эту славную династию профессиональных телезрительниц. Но решил, что всё уже сказано.

Морозов взял у меня подписанную справку, нахмурился и, как добросовестный контролёр, внимательно прочитал данные кандидатки. По мере чтения брови у него ползли всё выше, а уголки губ — всё ниже. Наконец, он молча передал бумагу женщине, махнул рукой — мол, путь вам туда, где экран побольше и пульт ближе — и указал на выход.

Дама удалилась с достоинством не прощаясь.

Не успела дверь за гостьей с бигудями как следует захлопнуться, как из гостиной раздался внезапный, дикий визг сразу нескольких голосов. Следом — топот, громкий, панический, будто оттуда не вышли, а выскочили всем составом.

— Что случилось… — начал было я, но договорить не успел — в дверь кабинета заглянул Никифор.

Он был мрачен и держал в руках потрясённого бельчонка. Малыш судорожно цеплялся лапками за жилетку домового, а ушки у него были прижаты, как у зверя, которому только что объяснили, что его никто не любит.

— Эти дикарки посчитали его крысой! — возмущённо выпалил Никифор. — Нашего малыша! Он всего лишь вошёл в комнату. Совсем тихо. Он же любит… — домовой тяжело вздохнул, — …нюхать свежезаваренный чай.

— Знаем мы, что он любит, — кивнул Морозов с видом профессионала.

Никифор надулся и, прижимая бельчонка к себе, демонстративно развернулся к выходу.

— Мы тут, значит, с добром… А нас — с визгом! — пробормотал он себе под нос и исчез так же внезапно, как и появился.

Я посмотрел на дверь, потом на Морозова. Тот уже потянулся к графину с водой.

— Что ж… — тихо заметил я. — На сегодня собеседование закончилось.

— Ну, хоть белка теперь в безопасности, — философски резюмировал воевода.

— Мурзик, значит, спокойно сидел у камина, а эти ироды как разорались, — донёсся возмущённый голос Никифора из коридора. Он вернулся в кабинет, держа ладони на поясе, как строгая кухарка перед разносом. Бельчонок сидел на его плече, обернув распушенный хвост вокруг шеи своего покровителя.

— Один даже кинул ботинок, — добавил он, глядя на нас с осуждением, будто это мы тот ботинок метнули.

— Не попал? — нахмурился Морозов, уже предвкушая драму.

— Попал в камин, — голос домового стал низким, глухим, с тем оттенком, после которого в старых домах сами собой затухали свечи. — Ваше княжество… — он выдохнул с усилием, — если вы решили пригласить в дом помощника… — тут лицо его скривилось, как будто он только что откусил дольку лимона с уксусом, — …так сначала узнайте, как они относятся к белкам.

Он сделал паузу и, глядя прямо мне в глаза, отчеканил:

— Я никому Мурзика в обиду не дам. Никому. Я понятно объяснил?

— Договорились, — вздохнул я, признавая силу аргумента. И перевёл взгляд в окно.

Снаружи у ворот, стояла стайка кандидатов. Кто-то активно размахивал руками, кто-то возбуждённо жестикулировал, а один, судя по выражению лица, уже сочинял жалобу в службу занятости.

— Ну вот, — тихо заметил я. — Подумали бы, что это собеседование. А вышел тест на толерантность к белкам. Сдаётся мне, что найти годного секретаря будет сложно задачей.

— А вы, между прочим, хотели двоих, — напомнил Морозов, не без злорадства, но без лишней издёвки.

— Для городского кабинета, — уточнил я. — Подойдёт кто-то из тех, кто работать за городом не желает. Тут мотивация хоть какая-то.

— Конечно, — кивнул Владимир и откинулся на спинку кресла с видом человека, которому уже не впервой наблюдать, как рушатся оптимистичные планы. Он помолчал и, чуть мягче, повторил: — Конечно…

Будто хотел добавить: мечтать, конечно, не вредно…

— Идемте в столовую, князь, — продолжил Владимир. — Время обеда.

Я только кивнул, соглашаясь с предложением.

Глава 3 Домашний обед

Морозов провел меня в столовую, где я оказался впервые с момента, как прибыл в поместье. Это было просторное, светлое помещение, где когда-то, судя по всему, действительно любили есть. Все здесь на удивление располагало к неторопливой беседе. Сквозь широкие окна падал мягкий свет, посуда звенела по-домашнему, и всё это напоминало о чём-то давно заброшенном, но всё ещё живом.

Морозов аккуратно разгладил перед собой салфетку — как человек, который всегда начинает трапезу с чёткого ритуала. Он сидел по правую руку от меня, выбрав место не из вежливости, а потому что ему так удобно.

— Ваш дядюшка любил тут трапезничать, — сказал он, словно между прочим. — Правда, не всегда получалось устроиться. Чаще ел на бегу. Всё торопился, всё что-то решал.

Он помолчал, оглядел комнату, будто сверяя картину с памятью.

— Никифор ему завсегда с собой пирожки собирал, — добавил Морозов с тенью ностальгии. — У домового они, надо признать, всегда получаются знатные. Даже когда он в настроении не очень.

Я хмыкнул, представив Никифора с кухонным полотенцем на плече, сосредоточенно защипывающего края теста, ворча при этом, что «все вокруг только и делают, что жуют, а он один тут за всех». Но пирожки при этом всё равно выходят — отменные. Потому что, видно, даже ворчание он вкладывает в тесто с душой.

— Раньше так и было, — с достоинством пробурчал Никифор, материализовавшись, как обычно, внезапно. — А теперича другие времена настали.

Он поставил на стол глиняную миску с картошкой в мундире, горячей, с запотевшими боками. Рядом аккуратно водрузил небольшую бутылочку ароматного масла, от которого пахло чесноком, укропом и чем-то ещё. Казалось бы, просто — но с намёком на кулинарную философию. Мол ешь, что дают, и радуйся, что не репа.

Морозов нахмурился, оглядев угощение с выражением того самого человека, который рассчитывал хотя бы на котлету.

— Никифор, — строго сказал он, — что происходит?

Домовой не спешил отвечать. А лишь придвинул миску ближе к нам, хлопнул по крышке бутылки, вздохнул и с обиженным достоинством выдал:

— Пост. А ещё — сокращённый день. Я, между прочим, тоже не железный. Князю вот и хватит. А вам, воевода, для души полезно.

С этими словами он вытер руки о невидимый фартук и гордо удалился.

— Я устал. Я ухожу, — проворчал Никифор, не оборачиваясь, с выражением абсолютной трагичности в каждом шаге. Шёл медленно, но с осанкой обиженного герцога, покидающего оперу на втором акте.

— Совсем уходишь? — невинно осведомился я, не удержавшись от лёгкой улыбки.

Домовой взвился, словно на пружине. Развернулся ко мне с такой скоростью, что казалось — он потренировался заранее. Глаза у него метали молнии, борода дрожала от внутренней несправедливости.

— Мурзик на нервах! — заявил он с нажимом, будто речь шла о государственном деятеле, а не о белке. — Его надо успокаивать. После такого-то нервного потрясения!

Он возмущенно сжал маленькие кулаки и уставился на меня, как на человека, уронившего его любимую кружку.

— И, между прочим, — продолжил он, повышая голос, — в этом виноваты вы! Позвали в дом не пойми кого. А меня, между прочим, не спросили. Можно ли! Или я вам тут… ширма декоративная?

Я тяжело вздохнул, стараясь, чтобы это прозвучало театрально. Хмуро уточнил:

— Может, потому, что я тут князь?

Я старался говорить ровно, не повышая голоса. Но это сработало.

— И что?! — вспыхнул домовой, всплеснув руками, как человек, который услышал нечто неслыханное. — И что, что князь?

— А то, — спокойно продолжил я, — что в этом доме решения буду принимать я. По тому простому праву, что я здесь князь. Попрошу это запомнить. И желательно — с первого раза.

Домовой приоткрыл рот, явно собираясь что-то ещё возразить. Что именно — история умалчивает, но, судя по выражению его лица, фраза могла быть громкой, колючей и обязательно с упоминанием «старых времён, когда князья сначала советовались».

Но тут воевода медленно покачал головой. Не угрожающе, а больше устало. Как человек, который уже видел этот спектакль и знает, что сцена заканчивается всегда одинаково.

Никифор закатил глаза так, будто ему снова отказали в повышении, фыркнул… и исчез. Просто растворился в воздухе. Без эффектов, без хлопков. Только лёгкий запах пыли и яблочного уксуса остался в комнате — как напоминание, что спор с домовыми можно выиграть…, но не чаще одного раза в неделю.

Я взял с тарелки горячую картофелину — аккуратно, но всё равно чуть не выронил, так и обожглась в пальцах, словно только что достал из недр земных. Ойкнул и торопливо начал перекладывать её из ладони в ладонь, подбрасывая пытаясь не обжечься.

— До чего ж горячая, — выдохнул я, морщась, но упрямо не желая прибегать к стихии ветра. Был в процессе охлаждения этой картошки какой-то старомодный уют. Что-то родом из детства, из загородных вылазок, когда еда на природе всегда обжигала, но была самой вкусной на свете.

— Остынет, — весомо пообещал Морозов, наблюдая за мной с боковым прищуром.

И я на миг замер, не совсем уверенный, что он имеет в виду: то ли картошку, то ли домового… А может, ситуацию в целом. В его голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно заканчивают семейные советы: всё утрясётся, главное — не мешай кипеть.

— Никифор тут очень давно, — проговорил Морозов, глядя куда-то поверх тарелки, словно сквозь годы. — Он появился в доме, когда самого дома ещё не было. Была лишь одна комната, да печь. Уже потом к ней пристроили камин, гостиную, первый этаж…

В его голосе звучало нечто почти уважительное — если не к самому домовому, то к возрасту того, что он символизировал. Память, корни, кирпичи, которые помнят ладони строителя.

— Я не допущу, чтобы меня ни во что не ставили, — оборвал я это проникновенное вступление. Голос мой прозвучал жёстче, чем хотелось, но за этим стояло больше усталости, чем гнева. — Может, я тут временно, пусть я регент, а не настоящий князь, но…

— Никто из нас так не считает, — глухо перебил Морозов, всё так же не поднимая глаз. — И никто не думает, что вы тут временно. Кроме вас самого.

Повисла тишина. Даже картошка на тарелке вдруг перестала быть просто едой, а стала чем-то вроде свидетеля разговора. Я не ответил сразу. Потому что в этих словах не было упрёка. Только простая констатация. Как когда сообщают, что зима всё же наступила. Или что домовой, как бы ни ворчал, уже всё равно к тебе привык.

— Мы же с вами знаем, что если вдруг найдут настоящего наследника, мне придётся уйти, — тихо произнес я.

— Я знаю, что другого нет, — спокойно ответил Морозов и отвернулся к окну. А затем тихо добавил.— Мы искали. Я искал.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что всё, что хотелось, казалось ненужным рядом с этой сухой, но безоговорочной фразой. Она прозвучала как щелчок фиксатора — спокойно, точно, окончательно.

И в этот момент из дверного проёма в столовую, будто снаряд на мягкой тяге, влетел аккуратный пучок укропа и зелёного лука, перевязанный суровой ниткой. Он шмякнулся рядом с картошкой, словно подчеркивая: разговор, конечно, важен, но обед по расписанию.

— Приятного аппетита, — донеслось из коридора почти ласково. Голос Никифора был на удивление нежным. Почти заботливым.

— Хорошо, хоть не кирпич соли, — пробормотал я, глядя на зелень со смесью благодарности и недоверия.

— Не давайте ему идей, — так же едва слышно отозвался Морозов.

Это разрядило атмосферу. И мы оба рассмеялись — негромко, но от души.

— К слову о поисках: куда вы ходили, когда в очередной раз решили тихо сбежать из особняка без охраны? — мирно поинтересовался Морозов, склонив голову набок и изобразив такую добродушную улыбку, что стало ясно: сейчас он будет разбирать меня на винтики. Но почти по-доброму.

Я в который раз подумал, как всё-таки повезло, что я не в его дружине. Потому что Морозов умел улыбаться так, словно зубов у него в два раза больше положенного, Как у хищника. Улыбка тянулась до ушей, а взгляд — прямо в печень. В самую мягкую её часть.

Я медленно отложил недоеденную картофелину, скрестил ладони перед собой на столе, как ученик перед строгим, но справедливым наставником. Для полноты картины не хватало только получить линейкой по пальцам.

— Митрич дал мне клубок, — тихо сообщил я, словно признавался в том, что списал домашнюю работу.

— Лопату мне в печень, — закатив глаза, пробормотал воевода. — Не говорите, что вы ходили к Ягине. В её настоящий дом.

— А есть другой? — спросил я невинно, глядя ему в лицо.

— Не уходите от темы, княже, — тут же парировал Владимир и посмотрел на меня так, что даже картошка на тарелке, кажется, поёжилась.

— Мне нужно было уточнить некоторые детали, — уклончиво сообщил я, делая вид, что интересовался исключительно административными вопросами, а не разговорами с женщиной, способной одним словом заварить чай — и распустить человека на нити.

— Вас могли самого разобрать на запчасти, — с тяжелым вздохом покачал головой Морозов. — Я ведь вам пояснял, кто она такая. Или вы не поняли?

Я задумчиво потер шею и протянул:

— Если честно, я так и не понял до конца, кто она такая.

Сказал я это не с жалобой, а с искренним недоумением. Тем самым, что возникает, когда смотришь на старую книгу без обложки: вроде знакомо, а вроде и нет.

— Но одно осознал, — добавил я после паузы. — Она мне не враг.

Морозов мрачно хмыкнул, как человек, который такое уже слышал.

— Но и не друг, — подытожил он с тяжестью приговора. — Не стоит верить ведьмам.

Сказано это было не с осуждением, а с усталой уверенностью человека, который однажды поверил и пожалел об этом.

— Не верьте ведьмам, — с нажимом повторил Морозов. — Особенно ведьмам из нечисти. Они как раз самые опасные.

Он говорил это с тем тоном, каким обычно делятся семейными предостережениями вроде: не ешь грибы, если не знаешь, кто их собрал.

— Говорят, когда-то они были человечками, — продолжил он, с лёгким прищуром. — Но потом продали души. И стали… ведьмами.

Последнее слово он произнёс почти с благоговейным ужасом. Будто за ним должна была последовать гроза, раскат грома и три скрещённых метлы.

— Не думаю, что там был какой-то договор купли-продажи… — попытался я разрядить обстановку шуткой. — Вряд ли у них была при себе печать и бухгалтер.

— Суть одна, — отрезал Морозов, не оценив юмора. — Они опасны.

— Да тут везде опасность, — вздохнул я. — Куда ни глянь — или нечисть, или отчёт. Но мне надо было выяснить, есть ли хоть один шанс не потерять голову на этом посту.

Я сделал паузу, а потом, уже тише, добавил:

— И несмотря на ваши уверения, я всё же думаю, что Ягиня — не сущее зло.

Воевода взглянул на меня так, будто я только что предложил жить с волком в одной избе и делить с ним полотенце для лица и ног.

— А кто?! — ошеломлённо спросил он. — Добрая соседка с кореньями в шкафу и совой на подоконнике?

— Она та, кому не всё равно, что случится с этим местом, — спокойно сказал я, глядя на Морозова, как на человека, которому просто нужно чуть больше веры… ну, или чая покрепче.

Воевода прищурился, словно приглядывался ко мне заново. Потом оглянулся через плечо — быстро, но подозрительно, будто проверяя, не стоит ли сама Ягиня за занавеской.

— Мы с вами точно про одну Ягиню говорим? — тихо уточнил он. — Про ту, что вашего дядьку едва в печи не изжарила? Про ту, что деревню прокляла после покоса… на заливном заповедном лугу?

— Заповедном? — уточнил я, не без иронии.

— В тот год травы не росли, дождей почти не было… — начал было Морозов, но голос его всё ещё был полон возмущения.

— При всем уважении к истории — никто не помер? — на всякий случай вставил я.

— Никто не помер?! — вспыхнул воевода. — Деревня сгинула! Потому как все жители животами мучились, и, почитай, год жили в лекарне! А когда вернулись, домов уже не было. В землю вросли! Одни крыши наружу торчали, как грибки после дождя.

Он сделал драматическую паузу, будто вспоминал, сколько времени ушло, чтобы найти эти самые крыши.

— Вот такие, княже, у неё «не всё равно», — мрачно добавил он. — У неё, может, и совесть есть, только она…

Он сделал паузу, словно подбирая слово, а затем продолжил:

— Женщина с характером. И со своеобразным чувством юмора. Которое, боюсь, не всем по вкусу.

Я понимал, что к одному знаменателю мы с Морозовым не придём. Он хмурился, негромко вздыхал, при этом методично отщипывал укроп с веточки, закидывая его в рот.

Небо за окном уже наливалось розоватым. Косые солнечные лучи прорезали лужайку. Я вяло смотрел в окно и вдруг заметил странное движение.

Нечто… двигалось. Не просто медленно, а так, как будто каждое движение было взято из учебника по антигимнастике. Ноги волочились, руки висели, спина сутулилась, будто по ней прошёлся трактор.

В этом было что-то… противоестественное. Даже для наших краёв.

— А упыри ходят при дневном свете? — спросил я почти буднично, как кто-то мог бы поинтересоваться, работает ли в воскресенье местная булочная.

— Иногда, — так же спокойно ответил Морозов, не поднимая глаз от укропа. — Когда совсем одурели от голода. Или если относятся к высшей нечисти. Но на свету они неповоротливы и видят плохо.

Он прищурился, наконец оторвавшись от своего занятия, и подозрительно покосился на меня:

— А чего это вы интересуетесь?

— К задней калитке идёт упырь, — спокойно сообщил я, указывая в окно на фигуру, которая с завидным упорством пыталась двигаться вперёд.

Морозов замер. Даже укроп перестал жевать.

— Что ж за напасть такая… неужто Иволгин совсем страх потерял, — пробормотал Морозов, быстро поднимаясь из-за стола. Он при этом выглядел так, словно речь шла не об упыре у калитки, а о назойливом соседе, который снова пришёл занимать соль.

— Сидите здесь и не суйтесь наружу… — привычно начал он и тут же осёкся, встретившись с моим укоризненным взглядом.

Я даже не успел ничего сказать. Просто выразительно посмотрел на воеводу и тот сдался.

— Ладно, — произнес он. — Идём вместе. Только держитесь позади. И ради Всевышнего — не снимайте опять со стены топор своего прадеда. У него рукоять стоит дороже всего особняка. Если расколете — Никифор будет ныть…

— …ещё неделю, — закончил я за него и пожал плечами. — Одной больше, одной меньше. Разве теперь кто-то считает?

Морозов скривился, но не возразил. Мы оба знали: если Никифор включит режим «обиженного мастера», жалобы могут идти не только неделями, но и по ночам, и с чётким счётом пострадавших вещей.

Я всё же бросил взгляд на топор, висящий на стене — тяжёлый, с древней патиной, будто только что из легенды. Но подходить к нему не стал. С прошлого раза хорошо запомнил, какой он тяжелый в руке.

— Ну что, — вздохнул я, поправляя воротник. — Пошли спасать поместье от ещё одного сюрприза. Или хотя бы убедиться, что этот сюрприз не требует лопаты.

Мы вышли на заднее крыльцо. Дверь за нами тихо хлопнула, как будто дом вздохнул и решил не вмешиваться. Морозов остановился первым, прищурился и приложил ладонь козырьком ко лбу, глядя на плетущуюся вдоль забора через фигуру.

Свет уже клонился к закату, но всё ещё был достаточно ярким, чтобы слепить глаза и превращать приближающегося в размытый, дрожащий силуэт.

— Похоже, свежая нежить… — пробормотал Морозов с тоской, будто речь шла не о вероятной угрозе, а о дополнительной бумажной работе. — И откуда только берутся…

Он быстро растёр пальцы, щёлкнул ими, и на ладони полыхнул клубок огня. Воздух сразу потеплел, и я почувствовал лёгкий запах горячей пыли.

— Отойдите подальше, князь, — предупредил он не глядя. — Как бы брови не опалило. Потом будете жаловаться, что умываться больно.

Я хмыкнул, но сделал пару шагов назад. Не потому, что испугался — просто опыт подсказывал: если Морозов предупреждает, лучше не испытывать судьбу.

И всё же я не сводил глаз с фигуры, приближающейся по траве. Что-то в её походке меня настораживало. Не просто вялость или сутулость. А… неправильность.

Голова была опущена слишком низко, как будто шея потеряла силу. А в безвольно повисшей руке что-то покачивалось. Нежить сжимала в ладони ношу то ли по инерции, то ли из последней уцелевшей воли.

— Она… что-то тащит, — тихо сказал я.

Морозов уже размахнулся, пламя в его ладони вспухло, занялось жаром, и вот-вот должно было сорваться вперёд.

Я среагировал за долю секунды — щёлкнул плетью воздуха, и струя ветра хлестнула точно по огненной массе, заставив её взметнуться вверх и рассыпаться в небо сотней ярких искр. Они с шипением осыпались в траву, будто фейерверк перед отменой праздника.

— Ну куда вы вперёд батьки в пекло-то лезете?! — взвыл воевода, раздражённо отшатываясь. — Зачем меша…

— Простите, а это вы меня хотите убить? — раздалось от калитки сипло, но отчётливо.

Морозов осёкся на полуслове. Его лицо замерло в недоверчивом выражении, как будто он одновременно пытался определить, жив ли человек, и если да, то почему с таким голосом.

Мы оба уставились в сторону фигуры. Она стояла, опираясь о калитку, как будто та её держала. Измученное лицо, пыльный воротник, и в глазах… нечто среднее между удивлением и обидой.

— Я, между прочим, на собеседование, — сообщила гостья. — Но если меня тут поджарят, то работать на вас я не стану.

Морозов перевёл на меня взгляд, полный той самой эмоции, которой обычно сопровождается фраза: Вот уж действительно — не ждали.

Глава 4 Неожиданная гостья

Это был не упырь. И, пожалуй, именно это выбило Морозова из колеи сильнее всего. Он замер, нахмурился, будто пытался перемотать увиденное назад, и, не сказав ни слова, достал из кармана тот самый чёрный камень на ремешке. Повернул его в ладони, глядя то на него, то на девушку, стоявшую у калитки.

— У вас так принято встречать гостей? — с лёгкой досадой уточнила она, переводя взгляд с воеводы на меня. Голос был ровный, но в нём сквозила недоумение. Я бы на её месте тоже не сразу понял, чем вызвана такая встреча.

— Гости не заходят с задней калитки, — глухо заметил Владимир. — Да и вообще, со стороны леса никто не заходит.

Девушка оглянулась через плечо, словно ожидая увидеть там нечто угрожающее. Но за её спиной был только лес, затихший и настороженный. Пожала плечами:

— Мне показалось, так получится быстрее. Угол срезать хотела.

— Какой угол? — подозрительно переспросил Морозов и поднял камень перед собой, словно он должен был дать окончательный ответ.

— У моего деда был такой же, — сказала незнакомка и невесело улыбнулась. — Он мне его завещал. Вместе с другим хламом.

— Хламом? — переспросил Владимир, будто не поверил ушам. Смотрел на неё, потом на меня, ища хоть какой-то намёк на поддержку. — Ну вы слышали? Она оберег за вещь не считает!

Я не ответил. Хотя понимал, что оберег — это не безделушка. Особенно в этих местах. Особенно при таких обстоятельствах.

— Дед считал его вещью, — спокойно продолжила девушка. — Полезной, но всё же вещью.

С этими словами она, наконец, шагнула ближе. Отошла от калитки, медленно, но без опаски.

— Меня зовут Вера Романовна, — добавила она. — Я к вам на собеседование…

На последних словах замолчала. Будто только сейчас осознала, как это всё выглядит со стороны: лес, калитка, два напряжённых мужчины с оберегом наготове — и она пыльная, взлохмаченная, вышедшая из чащи.

Молчание затянулось. В нём не было вражды, но тревога никуда не исчезла.

— Пожалуй, для начала мне нужно привести себя в порядок, — произнесла она, спокойно, но с нарастающим раздражением. — Быть может, вы перестанете вести себя как варвары и предложите мне помощь?

Она подбоченилась, и в этом движении было больше усталости, чем вызова. Я чуть склонил голову — и только тогда заметил, что в одной руке Вера держала туфли-лодочки. Вполне себе приличные, на вид даже дорогие. А вот на ногах…

На ногах у неё были лапти. Настоящие. Сухие, плотные, немного перекошенные.

— Интересный выбор обуви, — пробормотал я, прежде чем успел остановиться. Сказал без насмешки, но и без попытки скрыть удивление.

Она чуть вскинула подбородок, будто ожидала комментария.

Я спохватился:

— Меня зовут Николай Арсентьевич.

Сказал это спокойно, в попытке хоть немного уравновесить странность момента.

— А это, — я кивнул в сторону, — Морозов.

— Владимира я знаю, — неожиданно ответила Вера, глядя на воеводу, будто встреча эта была для неё давно ожидаемой.

Морозов напрягся, нахмурился:

— Откуда?

— Когда я была ребёнком, вы приходили к нам домой, — спокойно сказала она. — Правда, тогда вы казались мне намного выше.

Воевода не ответил сразу. Лицо его стало жёстче. Он медленно произнёс:

— Фамилия?

— Соколова, — не отводя глаз, сказала Вера.

Он смотрел на неё долго. Словно пытался вспомнить сразу и ту девочку, и дом, и всё, что было между ними. А может, просто проверял, не врёт ли.

— Значит, всё же вернулась в Северск, — проговорил он наконец. Негромко. Почти себе под нос.

— Вернулась, — просто подтвердила она.

Молчание повисло между ним. В нём было что-то недосказанное, что оба пока не спешили вытаскивать на свет.

Воевода качнул головой, будто про себя, и махнул рукой:

— Заходи, коль пришла.

Повернулся и направился к дому. Шёл не спеша, но с тем видом, как будто вопросы остались — только задавать их пока не время.

Я шагнул к гостье, собираясь предложить помощь. Но Вера меня проигнорировала. Просто обогнула и пошла по тропинке к дому, будто у нас тут не приёмная комиссия, а обычная прогулка после обеда.

Солнце немного спряталось за облако, и я наконец смог рассмотреть гостью. Девушка была не старше меня. Невысокая, с русыми волосами, собранными в пучок, который успел растрепаться. На ней был скромный костюм — пиджак и юбка ниже колена. Всё сидело по фигуре, но ткань была дешёвой, уже немного выцветшей. Видно было, что вещи пережили не один заход в стиральную машинку, но пока держались. Упорно. Как и их хозяйка.

Когда Вера прошла мимо, я понял, почему она несла туфли в руках. Над пятками виднелись натёртые следы — яркие, свежие мозоли. Та самая классика: красивое оказалось неудобным, но снять вовремя не позволила гордость. Или предстоящее собеседование. Или всё сразу.

Я ничего не сказал. Просто посмотрел ей вслед, чувствуя, что вот этот набор мелочей — он о человеке говорит куда больше, чем анкета.

Гостья переступила через порог и на секунду замерла в нерешительности.

Однако стоило ей поймать мой изучающий взгляд, как она тут же расправила плечи. Словно внутри девушки развернулась пружина, и она уверенно пошла дальше.

В гостиной горел камин. На столике виднелся фарфоровый колпак, под которым обычно прятали чайник. Рядом были три чашки на блюдцах, все пустые, будто кто-то вот-вот собирался наливать отвар, да передумал.

— Вы ведь здесь никогда не бывали? — спросил Морозов, стоя у кресла. В голосе у него особой теплоты не наблюдалось, но и холода пока не было.

— Всё так, — кивнула Вера и аккуратно поставила туфли у стены.

— Может, расскажете, как оказались у задней калитки? — спросил я, усаживаясь в кресло, но взгляд от неё не отводя.

— Начать с начала? — уточнила Вера, чуть приподняв подбородок. В голосе — лёгкое напряжение, но без дерзости.

— Ну не с конца же, — скривился Морозов морщась. Потом повёл носом, поморгал и уточнил: — Чем это пахнет?

— Я полынью натёрлась, — спокойно ответила она, как будто речь шла о чём-то вроде духов от кутюр.

— И зачем? — спросил я, всё ещё не вполне улавливая логику.

Оба — и Морозов, и Вера — посмотрели на меня с одинаковым выражением на лицах. Как будто я пропустил вводную лекцию, на которой объясняют базовые принципы выживания.

— Чтобы насекомые не кусали, — пояснила она терпеливо. — Я ведь шла через лес.

Сказала это так, будто на собеседование обычно ходят через чащу и заднюю калитку.

— Да как же вам не стыдно? — раздался вдруг возмущённый голос из глубины дома.

Из тени дверной арки вышел Никифор — степенно, с достоинством, как генерал, возвращающийся на передовую. Подошёл к гостье, не удостоив нас ни единым взглядом, и произнёс:

— Давай-ка я провожу вас в гостевую. Там можно умыться и привести себя в порядок. Люди вон сидят, рассуждают, а девчонка с дороги — босая да в пыли.

— Никифор, — процедил Морозов, с ноткой предупреждения, как будто уже не в первый раз.

— Я помню своё имя, — не моргнув, отозвался домовой. Тон у него был торжественно-надменный, с лёгкой обидой. — Но законы гостеприимства никто не отменял. Я прослежу, чтобы Вера Романовна нашла нужную комнату и ни в чём не нуждалась. А потом она с вами поговорит. Но не раньше.

Морозов шумно выдохнул, но спорить не стал. Видимо, понял, что это бессмысленно. Или не захотел усугублять.

— Спасибо за вашу заботу, — вежливо отозвалась Вера, наконец улыбнувшись. — Дорога и впрямь была ужасной.

Она посмотрела на нас уже спокойнее. А Никифор, гордо расправив плечи, повёл её по коридору, бросив напоследок взгляд, в котором ясно читалось: вот кто в этом доме знает, как себя вести.

Спустя пару мгновений мы с воеводой остались одни. Владимир потер переносицу и со вздохом опустился в кресло.

— Не было печали, так приперлась же эта зараза, — пробурчал он.

Я разлил по чашкам чай и осторожно устроился во втором кресле, чуть придвинулся вперёд. Стараясь не выглядеть слишком заинтересованным, хотя было любопытно.

— Что с ней не так? — спросил я вполголоса.

Морозов повернул ко мне голову, прищурился.

— Княже, вы сами подумайте, — начал он устало. — Что может быть так с человеком, который просто так из нашего леса выбрался?

Сказано это было спокойно, по делу. Но именно от этого в животе холодком и повело.

Спустя полчаса наверху послышались шаги. Уверенные, неторопливые. В гостиную вошла Вера Романовна — всё в том же костюме, но теперь он выглядел куда опрятнее. Видимо, домовой умеет исполнять свои обязанности, когда считает нужным. Особенно если решит, что гостья достойна.

Лицо у неё стало сильно посвежевшим, а все ещё влажные волосы были аккуратно заплетены в косу. Запах полыни, слава Всевышнему, исчез. Теперь в воздухе ощущался тонкий аромат мыла и, кажется, что-то вроде шалфея.

— Простите, что заставила вас ждать, — произнесла она. Голос был спокойный, но в том, как она переступила с ноги на ногу, ощущалась лёгкая неловкость.

Я опустил взгляд и сдержанно кивнул. Лапти исчезли. Их место заняли домашние тапочки, валяные из цветной шерсти — зелёной, с вкраплениями чего-то оранжевого. Честно говоря, даже не знал, что подобные бывают. Видимо, ручная работа от того же Никифора, у которого гостевой сервис на высшем уровне.

Сам я, признаться, в своей спальне вообще предпочитал ходить босиком. Но вид у девушки был собранный. Вполне по-деловому, несмотря на тапочки.

— Понимаю, что я вас смутила своим появлением… — продолжила Вера, глядя то на меня, то на воеводу. — Но так сложились обстоятельства.

— Расскажите, — коротко предложил Морозов и кивнул на свободное кресло у камина.

Девушка подошла, села аккуратно, не опираясь на спинку, как будто это была табуретка на экзамене. Ровно сложила на коленях руки.

— Я приехала пару недель назад, — начала она. — Когда нотариус со мной связался и сообщил, что деда не стало.

Я невольно сглотнул. Слишком уж знакомая завязка.

— Дед оставил мне всё, чем владел, — спокойно сказала Вера. — Признаться, поначалу я не хотела сюда приезжать.

— Конечно, — сухо кивнул Морозов, который, казалось, ни капли не удивился.

Вера чуть нахмурилась, но сдержалась. И продолжила говорить так же ровно, без лишних эмоций:

— Я хотела решить вопрос с наследством дистанционно. Отправить доверенность, оформить всё через нее. Но нотариус настаивал на личном присутствии. Сказал, что иначе всё имущество отойдёт городу.

— Такие у нас законы, — подтвердил воевода. — Если наследник не прибыл лично — значит, пренебрёг своим правом. А посему, город оставляет за собой всё, что было у усопшего. Тут, как говорится, не обижайся, если сам не пришёл.

Он говорил буднично, как будто обсуждал правила покупки хлеба в лавке, но в словах чувствовалась усталость. Видимо, таких историй он уже переслушал с десяток. И ни одна не закончилась просто.

— Это какая-то дикость, — произнесла Вера, поджав губы. Смотрела на пламя в камине, будто оно могло ей возразить. — В Империи таких законов нет.

— В Северске есть, — упрямо ответил Морозов не моргнув. — И на это у нас свои причины.

— Какие? — спросила она. Тихо, но уже с нажимом.

— Чтобы город оставался цельным, — сказал он. — И принадлежал только тем, кто снизошёл до того, чтобы лично сюда приехать. Чужие нам не нужны.

Слова прозвучали спокойно, но в них была та самая северская прямота, от которой даже чай в чашке, кажется, остывает быстрее.

Вера посмотрела на него с вызовом. Сказанное её задело, это было видно. И всё же она не стала спорить. Только выдохнула через нос и отвернулась обратно к камину. Как человек, который вдруг вспомнил, что он здесь — временно.

— Чужие пусть бегут, — продолжил Владимир, будто и не заметил, как у Веры напряглись плечи. Или заметил, но решил, что это её личная забота.

— Мы с мамой не убегали, — отчеканила она, резко и чётко. Слова прозвучали весомо.

— Неужели? — Морозов поднял бровь с почти невинным выражением. — А я вот помню, что ваша мать уехала из города под покровом ночи. И вывезла с собой дочь. При этом ваш отец даже не знал, что теряет семью.

Вера откинулась на спинку кресла. Медленно. Как человек, которому приходится напоминать себе, что надо дышать.

— Это личное дело моих родителей, — произнесла она холодно, не повышая голоса.

— Оно стало общественным, — спокойно ответил Морозов, — когда ваш отец бросился вас искать. Как он потерял покой. Сон. И со временем стал лишь тенью себя прежнего.

Говорил он это не с упрёком или с жалостью. Просто как факт, который никому не хотелось признавать, но о котором все знали.

— Это вас не касается, — бросила Вера Романовна и тут же перевела взгляд на меня. В голосе дрогнула нотка упрямства, обернувшаяся в вызов: — Князь, вам тоже интересно, почему моя мать ушла от моего батюшки?

Я спокойно посмотрел на неё и медленно покачал головой.

— Мне больше интересно, как вы оказались в лесу, — ответил я. — И ещё… откуда у вас эти лапти.

— Лапти? — переспросила она, и уголки губ чуть дрогнули. То ли усмешка, то ли защита. — Вы, князь, похоже, к деталям неравнодушны.

— Только к странным, — пожал я плечами. — А в нашем деле странности — первый признак, что с человеком стоит поговорить подольше.

Она тихо хмыкнула, явно обдумывая, надо ли продолжать. Но уже выглядела спокойнее. Как будто разговор про обувь куда безопаснее, чем про то, как разваливаются семьи.

— Я бы прикупил себе такие, — задумчиво протянул я, глядя на её валяные тапки. — Чтобы быть самым модным князем в Северске.

Вера посмотрела на меня, и в её взгляде впервые не было ни настороженности, ни холода. Только лёгкое удивление, за которым почти сразу появилась искренняя улыбка.

— Знаете, — сказала она, чуть склонив голову, — вы мне подходите как работодатель.

Помолчала секунду и добавила:

— Я даже отдам вам эти лапти, если примете меня на должность.

Я хмыкнул, не скрывая улыбки. Торговля пошла интересная. Особенно если учесть, что речь идёт о человеке, который пришёл из леса, в лаптях, и сразу начал с переговоров.

— Князь спросил про лес.— напомнил Владимир, глядя на Веру поверх чашки, будто этот вопрос всё ещё висел в воздухе, как ядовитая пыльца. — Как вы туда попали?

— Всё началось, когда я приехала, чтобы вступить в наследство, — спокойно заговорила она. — Нотариус заявил, что получить его я могу только через полгода. И не от дня смерти деда, а с момента, как прибыла в Северск.

— Верно, — кивнул Морозов. — Совет принял такое решение, чтобы оградить город от тех, кто надеется урвать и сбежать. Хочешь получить — живи Полгода. Без поблажек.

— И вам такие условия выставили? — тихо спросила Вера, повернувшись ко мне.

Я чуть пожал плечами.

— Как бы это странно ни звучало…, но вроде как тоже.

— Вроде — на огороде, — привычно буркнул Морозов, словно это была его любимая присказка. А потом перевёл взгляд обратно на Веру и спросил:

— А дальше что было?

— Я решила устроиться на работу, — произнесла Вера просто, без пафоса.

— Дай угадаю, — тут же встрял Морозов, с тем самым выражением, которое обычно появляется у него, когда он уверен, что сейчас скажет что-то особенно проницательное. — Вы были готовы на любую работу. Но вас никуда не брали. Верно?

— Нет, — Вера покосилась на него так, будто он слегка поторопился с выводами. — Я устроилась официанткой в небольшом ресторане. Но раньше я работала секретарём у директора небольшой мануфактуры. И знаю делопроизводство. Бумаги, приказы, отчёты мне прекрасно знакомы. Поэтому когда узнала, что князю требуется секретарь, решила попробовать.

Она произнесла это спокойно, по-деловому. Без лишнего самоуничижения, но и без попытки выставить себя незаменимой.

— Пусть я долго не жила в Северске, — продолжила она, — но местные законы знаю. По крайней мере, самые важные из них. Остальное легко освою. Если, конечно, дадите шанс.

— Так что про лес? — кивнул Морозов, пристально глядя на неё, словно искал, где в словах спрятан подвох.

— К центру занятости приехал ваш дружинник, — начала Вера, сцепив пальцы на коленях. — Собрал всех кандидатов. И я была среди них. Только мест в вашем бобике не хватило, и вместо сиденья мне досталась канистра с бензином. Очень, кстати, атмосферно.

Она помолчала. А затем продолжила:

— Посреди дороги один из кандидатов сказал, что его укачало и он попросил остановиться. Странный такой парень, загорелый… слишком для наших широт.

Мы с Морозовым переглянулись. Я чуть приподнял бровь, он — опустил взгляд, как человек, который заранее чувствует, чем всё это закончится.

— Все вышли подышать. И я тоже. Отошла буквально на пару шагов от дороги. А когда обернулась, машины уже не было. Только успела увидеть, как она исчезла за поворотом. Словно и не было вовсе.

Она вздохнула. Не театрально, без надрыва. Выглядела она в этот момент так грустно, что у меня в груди что-то неприятно кольнуло. Хотелось сказать, что это всё недоразумение, что сейчас всё поправим. Но в этот момент Морозов сурово кашлянул. Так как умеет только он — коротко, громко и очень к месту. Я сразу пришёл в себя.

— А документы у вас украли, — продолжил за неё Морозов, даже не делая паузы. Говорил, как будто уже читал этот рассказ пять раз, и каждый — в разных формулировках.

— Нет… Они у меня в сумке… — начала Вера и запнулась. Щёки тут же вспыхнули, как у школьницы, которую поймали на нехитром обмане. — Только сумку я оставила у пенька, когда лапти нашла.

— Нашла? — с язвительной усмешкой спросил Владимир.

— Звучит странно, но когда я уже была взвыть от боли — то увидела полянку с пеньком. А рядом стояли эти лапти. Чуть большеватые, но куда удобнее этих туфель, которые я купила перед поездкой в Северск.

— Очень любопытно, — вставил воевода.

— А когда обнаружила пропажу и вернулась — не смогла найти ни пенька, ни сумки.

— Как удобно, — пробормотал Морозов. Снисходительный взгляд у него был такой, что даже мне захотелось извиниться. Хотя я вообще-то молчал.

— Вы на что намекаете? — чётко проговорила Вера. Прямо и без попытки уйти в обиду.

— Я не намекаю, — отрезал воевода. — А открыто говорю: не верю. Много вас таких после войны с гармошкой ходят. Нас, знаешь ли, уже не так просто провести.

Он встал, направился к двери и бросил через плечо:

— Если Никифор не возражает, можете остаться тут до утра. А завтра вас отвезут в город.

Вера проводила его взглядом, прищурившись. Потом наклонилась ко мне и почти шёпотом, но вполне внятно спросила:

— Он пьян?

— Могу просто выставить вас из дома сейчас, — донеслось от порога. Голос у Морозова был спокойный. Даже слишком.

— Спасибо. Я лучше останусь тут до утра, — так же вежливо ответила Вера. Без дрожи и язвительности.

Она не осталась со мной в гостиной. Встала, поправила подол юбки и зашагала к лестнице. Не спеша, не оглядываясь. Как человек, у которого вечер явно не задался, но силы держаться ещё остались.

Мне хотелось сказать что-то. Может, ободрить. Или хотя бы спросить, нужна ли ей вода. Но я промолчал. Вовремя вспомнил, что Морозов почти всегда оказывается прав. Даже когда этого совсем не хочется.

К тому же… Когда она на меня смотрела, у меня почему-то слегка краснели уши. Ну или щёки. Что, как ни крути, в моей жизни случается только при высокой температуре. Быть может, Вера и впрямь ведьма и наводила на меня какую-то порчу. В Северске могло быть всякое.

Я встал из-за стола и отправился в комнату. Завтрашний день принесет кучу новых хлопот, так что нужно было отдохнуть.

Глава 5 Утренние дела

Меня разбудили солнечные лучи, бесстыдно падающие на кровать через большое окно. Я зажмурился, повернулся на бок… и застонал от осознания: домовой снова решил напомнить, кто в этом доме истинный хозяин, а кто просто в гости приехал.

Окно было закрыто. Но шторы аккуратно распахнуты. Хотя я хорошо помнил, как вечером они были плотно задернуты. Я сам следил. Даже поправлял правую сторону, чтобы не косо висела.

— Очень тонкий намёк, — прошептал я, глядя в солнечное пятно на подушке.

Похоже, у Никифора все схвачено. И, если не предпринять мер, моё пребывание в доме вполне может перейти партизанскую войну.

Может, действительно стоит с ним поговорить. Или хотя бы… задобрить. Вот только как это сделать, чтобы не потерять лицо.

Я встал с кровати и направился в ванную. Привёл себя в порядок, оделся, как подобает князю. Мысленно я придумывал себе оправдания, что выбрал пиджак с гербом не для того, чтобы произвести на гостью благостное впечатление. Затем вышел из комнаты и спустился в гостиную.

К моему немалому удивлению, у камина меня никто не ждал. Ни Морозов с очередными срочными делами, ни Мурзик с упрёками, ни домовой с ворчанием. Всё было на редкость… спокойно. Что, признаться, сразу вызвало тревогу.

Но стоило мне дойти до коридора, как из столовой донёсся негромкий женский голос. Я сделал несколько шагов, осторожно заглянул в дверной проём. И замер.

За столом сидел Никифор. С выражением благодушного, почти умилённого участия он внимал гостье, которая сидела напротив, и рассказывала ему рецепт пирога.

Я растерянно замер у входа. Даже мелькнула мысль: А не уйти ли мне, пока меня не заметили? Потому что довольный, улыбающийся Никифор казался настолько редким видом, что я почувствовал себя нарушителем хрупкого природного баланса.

Но в этот момент Вера повернула голову, заметив движение, и спокойно поздоровалась:

— Доброе утро.

— Да какое ж оно теперь доброе, раз его величество проснулся, — тут же вздохнул Никифор и метнул в мою сторону тяжёлый, но не особенно злой взгляд. Примерно такой, каким кот смотрит на человека, нарушившего его утреннюю медитацию у печки.

— И вам не хворать, — отозвался я, стараясь звучать бодро, хотя, по правде говоря, всё ещё не совсем проснулся. Неловко опёрся плечом о дверной косяк.

— Как спалось? — добавил я, пытаясь быть вежливым.

Вера прищурилась, как кошка на солнце, и с хитрой полуулыбкой уточнила:

— Хотите знать, кого я видела во сне?

Я напрягся. Вопрос был явно с подвохом.

— Зачем мне это? — осторожно поинтересовался я, внутренне готовясь к любому ответу, от «черта на метле» до «вас, в пижаме и короне».

— Потому как на новом месте невесте снится жених, — буркнул Никифор, переворачивая чашку из-под чая на блюдце. — Это каждый дурак знает.

— Не будьте так строги, — мягко сказала Вера, обращаясь к домовому с тем уважением, с каким обычно разговаривают с бабушками, которые в любой момент могут швырнуть в собеседника веником. — Ваш князь приехал из столицы. Он не знает наших поверий.

— Ничего он не знает, — вздохнул Никифор, отодвигая блюдце. — И не слушает старших. Тяжело мне с ним.

— Ну, во-первых, я ещё учусь, — заметил я, прошел в комнату и присел к столу. — А во-вторых, ты, кажется, сам признал, что я не самый худший, кто мог сюда приехать.

Такого домовой не говорил, но я надеялся, что он не помнит всех наших разговоров.

— Это я так, в сердцах сказал, — отмахнулся Никифор. — Устал я, понимаете? Дом вести, Мурзика лечить, гостей встречать, князя перевоспитывать… Это вам не мух от варенья гонять. Тут профессиональный подход нужен.

Я вздохнул и взял чашку.

— Ну что ж, — сказал я, — значит, будем стараться соответствовать.

— Мне, наверное, пора, — тихо сказала Вера, и в голосе её не было обиды.

— Жаль, что всё так сложилось, — всё же выдохнул я. Слишком уж много недосказанного повисло в воздухе.

Гостья усмехнулась, склонила голову и с улыбкой произнесла:

— Вы про то, что я не сгинула в вашем лесу?

Улыбка у неё была настороженной, будто она сама не знала стоит ли защищаться или все свести к шутке.

Не дожидаясь ответа, Вера добавила:

— Или про то, что ваш воевода решил, будто я мошенница?

Я чуть нахмурился, но кивнул:

— Жаль, что вы потеряли документы. Надеюсь, всё у вас наладится.

— Непременно, — сказала она с таким видом, словно уже успела продумать два запасных плана и один экстренный. Затем аккуратно перевернула чашку на блюдце — точно так же, как делал это Никифор, будто переняла у него местный ритуал.

— Я не пропаду, — добавила она. — Об этом не переживайте.

Я верил. Не потому что она сказала уверенно — а потому что такие, как Вера, действительно не пропадают. Они просто уходят по своим делам или выходят из чащи леса, в которой на каждый волк выживет.

Она поднялась с лёгким вздохом. На прощание коротко поклонилась домовому — не театрально, а уважительно, как это делают в деревнях.

Никифор, застигнутый этим жестом врасплох, зарделся. Он, конечно, сразу попытался скрыть смущение под привычным ворчанием, но усы его предательски дрогнули, а уши порозовели.

— Позвольте вас проводить, — сказал я, отодвигая стул.

— Не беспокойтесь, Николай Арсеньевич, — мягко отказалась Вера. — Я вижу, что машину для меня подогнали к воротам. Думаю, в этот раз я не поеду, сидя на канистре. Вероятно, водителю выдали инструкцию усадить меня на виду и высадить в городе. Желательно без приключений.

— Я всё же считаю, что Морозов был неправ, — проворчал Никифор, отправившись рядом с гостьей в сторону коридора. Голос у него был угрюмый, но в походке явно проскальзывало участие. Почти забота. Домовому, видимо, тоже не хотелось прощаться.

Я задумчиво посмотрел на стол, за которым ещё недавно сидела Вера, и оценил щедрость домового: блины стопочкой, румяные, с ажурными краями, как будто их жарили на особой чугунной сковороде с характером. Рядом были булочки, песочное печенье, бутерброды с домашним паштетом и зеленью, и — вишенка на утреннем торте — яблочный пирог с хрустящей корочкой и запечёнными дольками прямо под решёткой из теста.

Я невольно подумал, что, может, стоило всё же оставить девушку в доме. Хотя бы на испытательный срок. Раз уж она так положительно влияет на Никифора. Домовой, при всей своей ворчливости, выглядел чуть ли не умиротворённым.

Отбросив сомнения, я без лишних церемоний принялся за дело — то есть за блины. Ещё не успел проглотить второй кусок, как, будто учуяв аромат, в столовую заглянул Морозов.

— Доброе утро, юный князь, — произнёс он, склонив голову, будто собирался участвовать в дуэли за последнюю булочку.

— Доброе, — отозвался я. — Гостья покинула дом.

— Я видел, — кивнул он. — Потому и зашёл. Не хотел с ней пересекаться.

— Почему? — удивился я, намазывая блин маслом и уже готовясь сунуть его в рот.

— У меня с ведьмами всегда складывались не самые хорошие отношения, — буркнул он, словно сам не рад, что начал утро с признаний.

— А она ведьма? — спросил я, не прожевав. Блинчик был вкусный, но информация была куда важнее.

— Дак если мамка её такой была, то и она недалеко ушла, — пожал плечами Морозов, будто речь шла о роде занятий, а не о генетике мистического дара. — У нас в этих местах всё передается по наследству. И характер, и способности, и… привычка в домах порядок наводить.

Морозов опустился на соседний стул с тем неторопливым достоинством, с каким обычно садятся старшие за семейный стол — будто не просто перекусить пришёл, а заодно и распорядиться судьбой пары-тройки деревень.

Он потянулся к тарелке с бутербродами, взял один, покрутил в пальцах, как будто проверяя вес, и усмехнулся:

— А Никифору она, похоже, понравилась. Вы только поглядите, сколько снеди на стол поставил. Я, признаться, на своей памяти такого пиршества от него не припомню.

Я взглянул на угощение и кивнул. Да, Никифор явно старался произвести впечатление. Тут тебе и блины, и булки, и пирог. Как на праздник, которого не было в календаре.

Лучи света пробивались сквозь окно, ложась полосами на скатерть и золотя волосы Морозова. Я невольно задержал взгляд — в пряди у виска поблёскивала седина. И вдруг поймал себя на мысли: а ведь я до сих пор не понял, сколько ему лет.

На вид воеводе было, сорок с хвостиком. Но по речам, по взгляду, по той тяжести, с какой он произносит простые фразы, он казался сильно старше.

— Сегодня опять ехать в Совет? — спросил я, отломив кусочек булки. — Или у нас спор между лешим и водяным? Или, может, ещё чем князь у вас тут занимается?

Морозов приподнял бровь и откинулся на спинку стула, словно обдумывая весь список возможных дел.

— Князь, как и положено, занимается всем, что никто больше делать не хочет. Совет, жандармы, споры, покос, жалобы, жалобы на покос, покос на жалобы… И, конечно, ночной вой — как же без него.

— Вой? — уточнил я.

— Что-то опять выло у южной границы болот. Стоит выяснить, пока это «что-то» не поползло в сторону деревни.

Он посмотрел на меня и чуть наклонил голову:

— Так что, если вы всё ещё думаете, будто здесь можно просто посидеть у камина с чаем, то зря надеетесь. Здесь каждое утро начинается с вопроса: «А сегодня что вылезет первым: нечисть или налоговая». Можете сегодня заняться своими делами с бумагами. Или я отвезу вас в город, — предложил Морозов, неспешно отломив кусочек булки. — А мне нужно проверить дальнюю лесопилку. Около получаса назад туда обратились из жандармерии. Приказчик сообщил, что один из рабочих пропал.

Я налил себе отвара — душистый, травяной, с еле уловимым привкусом мяты и чего-то хвойного — сделал глоток, немного подумал и поставил чашку обратно на блюдце.

— Пожалуй, я составлю вам компанию, — сказал я.

Владимир поднял брови.

— Князь поедет на лесопилку? — переспросил он, словно я только что предложил вручную выловить водяного из болота.

— Именно, — кивнул я, не моргнув. — Если вам приходится туда ехать лично, значит, дело не совсем обычное. А если с воеводой прибудет ещё и регент…

— …то народ решит, что князь с народом, и активно участвует в делах княжества, — с лёгкой ухмылкой закончил за меня Морозов. Он откинулся на спинку стула и хмыкнул. — Хорошо придумано.

— На самом деле, я и хочу быть с народом, — произнес я. — Хочу понять, чем живут люди княжества. Быть в курсе их проблем, а не узнавать о них из отчётов с поправкой на чужое мнение.

Морозов одобрительно кивнул:

— Это хорошо, князь, — сказал он, сделав глоток отвара. — Тогда собирайтесь.

— Так… уже, — признался я, чуть усмехнувшись и кивнув на герб, аккуратно вышитый на нагрудном кармане пиджака. Символ вышел неброский, но понятный. Местные его знали.

— Доедайте, пока, — посоветовал воевода, поднимаясь из-за стола. — А я велю подогнать машину. У нас, ваше княжество, путь не близкий.

Оставшись один, я не стал медлить и принялся за дело с удовольствием. Умял пару бутербродов — с паштетом, густым и солоноватым, как и положено. Потом ещё и булочку с маком. Простую, домашнюю. Вкус был таким, будто её пекли не утром, а минуту как вынули из печи.

Я запил всё крепким чаем, перевернул чашку, как это делал Никифор, и аккуратно накрыл чайник фарфоровым куполом. Оглянулся. Мурзика поблизости не было. Ни на лавке, ни у камина, ни под стулом. Может, до сих пор не отошёл после вчерашнего потрясения. Маленький, но гордый.

«Надо бы достать ему орешков», — подумал я. Не из жалости, а чтобы порадовать. А вдруг и правда будет доволен. Может, и Никифор станет чуть добрее. Всё-таки в этом доме любое перемирие начинается не с речей, а с угощения.

С этими мыслями я поднялся, поправил пиджак и направился к выходу. Впереди был день, лесопилка и, вполне вероятно, неприятности. Но как минимум завтрак был достойным. А с этого начинались и куда более страшные подвиги.

Морозов уже ждал меня возле машины. Воевода стоял, прислонившись к капоту, и скрестив на груди руки. Рядом с ним стояла та самая двоедушница, Лада.

— А где остальная дружина? — полюбопытствовал я, спускаясь со ступеней.

— Часть останется здесь для охраны, а часть уже отправилось на лесопилку, — ответил воевода, открывая для меня заднюю дверь.

Лада заняла переднее сиденье, а Владимир закрыл за мной дверь, и разместился за рулем. Завел двигатель и авто выехало с территории.

***

Дорога до лесопилки заняла у нас полтора часа. Морозов вел машину уверенно, хоть дорога и стала хуже. А гравий, которым были усыпаны съезды с шоссе, исчез. Осталась только накатанная колея, местами размытая водой. Лес становился более густым, а по обе стороны дороги рос высокий, густой кустарник. А земля была усыпана мелкими ветвями и сухими еловыми иглами. Изредка, где-то за деревьями мелькали крыши домов далеких деревень, укрытых среди шумных лесов. В какой-то момент, я заметил на одном из деревьев черную птицу. Ворон сидел на невысокой ветке дерева, чуть наклонив голову, и с интересом наблюдал за машиной. Когда мы авто поравнялось с ним, он громко каркнул и, хлопая крыльями, взлетел, исчезая в чащобе.

Лесная дорога вывела нас к высокому забору из толстых досок. Машина остановилась у массивных ворот и дважды просигналила. Некоторое время, за оградой царило молчание, а затем створки медленно открылись, и в проеме показались несколько дюжих бородатых мужиков. Но рассмотрев номера машины, они торопливо посторонились, и Морозов въехал на территорию.

Деревенька была небольшой. Десяток стоящих практически вплотную друг к другу крепких домов, в которых, судя по всему, жили рабочие и их семьи. Дворы разделяли низкие заборы, за каждым из которых можно было разглядеть натянутые верёвки, на которых сушилось белье. С подворий слышался лай собак.

Мы медленно ехали по узкой дороге, которая, судя по всему, исполняла роль главной улицы. На крыльце одного из домов показалась женщина в платке и простом ситцевом халате. Она вытерла руки о фартук, всмотрелась в машину. А из-за забора, на нас молча, с прищуром взрослого уставился мальчишка лет десяти. Но завидев герб на авто, он тут же исчез в дверях.

Лесопилка начиналась сразу за последним домом. Машина медленно въехала на территорию. Вокруг располагались склады, крытые навесы и сараи, склад, штабеля досок.

Морозов припарковал машину у небольшого двухэтажного здания. На вывеске, приколоченной над крыльцом, когда-то, судя по буквам, значилось «КОНТОРА», но буквы «НТО» были сбиты, и вывеска зияла пробелом. — Прибыли, мастер, — произнес воевода.

Я кивнул:

— Тогда идемте.

Мы вышли из машины. В воздухе стоял густой запах сырого дерева и смолы.

Приказчик уже вышел на крыльцо. Видимо, он заметил, как мы приехали. А может быть, ему доложили о гостях еще в тот момент, когда машина въехала в деревню. Мужчина был сухощав, с угловатыми движениями, пальцы мозолистые, ногти обломаны. По нему было видно, что он не боялся тяжелой работы. И работал на лесопилке наравне с остальными, показывая своим примером, как нужно трудиться. Мы поднялись по ступеням. Доски под ногами прогибались, но не скрипели. Видимо, их меняли совсем недавно. Приказчик распахнул дверь, жестом пригласил нас внутрь.

— Добро пожаловать, мастер Морозов, — произнес он, едва мы поравнялись с ним. — Спасибо, что приехали. Мастер Лада.

Он склонил голову, изображая приветственный поклон. Девушка же улыбнулась в ответ, будто старому знакомому. Мужчина взглянул на меня, и Морозов пояснил:

— Это князь Медведев. Он приехал, чтобы узнать, что у вас произошло.

На мгновение, лицо мужчины вытянулось от удивления:

— Сам князь. По поводу пропажи человека?

— Регент, — поправил я приказчика. — Я уверен, что князь должен быть в курсе всех проблем подданных.

— Вот оно что, — задумчиво протянул приказчик. — Дело правильное. Заходите, мастер князь, чего в дверях стоять? Не желаете чайку? У нас он особенный, с лесными травами разными.

— А травы у лесника берете? — с улыбкой поинтересовался Морозов.

— У него, — кивнул приказчик. — Хороший он человек. А как к лесу относится… Повезло нашему княжеству с ним.

— Вот уж точно, — согласился Морозов, покосившись на меня. — Повезло.

— Разве не нужно сперва осмотреть место пропажи? — произнес я.

Приказчик покачал головой:

— От бедолаги только рубаха окровавленная и осталась. Лекарь, который прибыл с жандармами, при помощи силы установил, что мужчина умер, да зверье его в чащу утащило. Ну так что? Чаю?

— Лучше сперва покажите, где именно человек пропал. А потом можно и чаю.

— Тогда прошу за мной, — произнёс он и повёл нас.

Позади конторы раскинулась широкая утоптанная площадка. За ней лежали штабеля свежесрубленных брёвен, сложенные под навесами. Рядом была сколоченная из досок площадка. А с площадки в воду вели толстые доски.

— У нас тут два природника работают из бастардов, — пояснил приказчик. — Они лес от коры очищают и грузят в ящики. А ящики в воду погружают, чтобы под присмотром их выдержать. С их помощью, бревна в воде держат не годы, а несколько месяцев. А затем ящики вынимают, и часть кругляком по реке сплавляют, а часть на доски и брус разбирают.

— Интересный способ производства, — протянул я.

Мы обогнули край склада и вышли к просеке, где начинался лес. Под ногами захрустели хвоя и мелкие ветки. Морозов и Лада шли чуть впереди, по всматриваясь по сторонам.

— Пропал Митька Власов, — заговорил приказчик, когда мы свернули с дорожки к лесу. — Хороший был парень. Спокойный. Вчера вечером его никто не видел, а утром не явился к началу смены.

— Наши парни нашли его следы здесь, — он остановился и указал на мягкую, чуть утоптанную землю у самого леса.

Я встал рядом и присмотрелся. И правда были видны два или три четких глубоких отпечатка. Морозов опустился на одно колено. Коснулся ладонью земли. Провёл пальцами по мху. А затем уточнил:

— Шли за следом?

— Пытались. Но через десять шагов следов не стало совсем. Там.

Он указал в сторону леса. Мы прошли по следу. Под ногами осталась лишь мягкая подстилка из сухой хвои и прошлогодних листьев.

— Мы вызвали жандармов. Те приехали, осмотрели его дом. Рюкзак на месте. Куртка на гвозде висит. Как будто просто вышел и не вернулся. Они даже сперва дело заводить не хотели. Да потом работники в лесу следы крови нашли.

Я кивнул. Мы углубились в лес, и вскоре вышли на небольшую полянку, на которой виднелось большое красное пятно. А вокруг, на высокой траве и ветвях кустов, были заметны брызги красного. Место вокруг было примято.

— Жандармы тут все осматривали, — пояснил приказчик. — Фотографировали все. Нашли обрывки рубахи в крови, забрали ее в отделение как вещественное доказательство.

Морозов кивнул, осмотрелся. А Лада отошла в сторону и произнесла?

— Следы дальше затоптаны. Но там виден след крови. Нечеткий.

Она направилась прочь с поляны.

— Подождите здесь, — произнес Морозов приказчику, и тот кивнул. Мы же направились за девушкой. А через несколько шагов Лада остановилась у поваленного дерева, ветки которого были обломаны, а кора с одной стороны ободрана.

— Смотрите, — произнесла она.

Мы с Морозовым подошли ближе. Под корой виднелись следы когтей. Пять чётких глубоких борозд. А еще я заметил, что лес вдруг замолчал. Даже птиц не слышно было.

— Дальше кровавый след обрывается, — сообщила Лада. — Словно пропавшего демоны под землю утащили.

Я взглянул на Морозова:

— Упыри?

— Не обязательно, — ответил воевода. — В лесах много всякой разной нечисти водиться может.

— Нужно сообщить в Синод?

Владимир покачал головой:

— Синод мало чем сможет помочь. У них нет достаточных навыков в поисках таких вот… нарушителей.

— А мы? — спросил я. — Найдем его? Ведь если похитителя не найти, пропажи продолжатся.

Морозов несколько мгновений помолчал. А затем неохотно ответил:

— Нужно обращаться за помощью.

— К кому?

— К хозяину этого леса, — вклинилась в разговор Лада. — К мастеру Иволгину.

Я поморщился.

— Он же…

— Да, — кивнул Морозов. — Но он знает эти леса лучше всех. А если не знает, то чувствует, кто в них чужой. Лада права. Мало ли кто это может быть? И где он может прятаться. А здесь лес на сотни километров вокруг. Так что без помощи Иволгина мы можем искать его десятилетиями.

— А если привлечь к поискам неравнодушных?

— То количество пропавших в этих лесах только увеличится, — саркастически ответил Морозов. — Скорее всего, здесь обитает не одна тварь, которая охотится на людей.

Я только покачал головой:

— И что мы ему скажем? — спросил я. — Особенно после того, как решение территориального спора не было принято.

Воевода пожал плечами:

— Пока не встретимся с ним — не узнаем.

— Ладно, давайте попробуем, мастер Морозов, — согласился я. — Очень надеюсь, что мастер Иволгин не держит на меня зла.

Глава 6 Другой лес

Я поправил воротник и шагнул следом за Морозовым. В воздухе пахло свежесрезанным деревом, хвойной стружкой и легкой дымкой от недавнего костра.

— Куда ехать? — спросил я, когда мы подошли к авто.

Воевода ответил не сразу. Он молча открыл водительскую дверь, бросил взгляд через плечо. Не на меня, а в сторону леса, будто прислушивался к чему-то, невидимому для остальных.

— Он живёт недалеко отсюда, — наконец сказал мужчина. Голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Хотя слово «живёт»… не совсем подходит.

Я на секунду замер, облокотившись рукой о дверцу.

— И какое же слово будет уместным? — уточнил я, глядя на него поверх крыши машины.

Морозов опустил глаза на капот, провёл пальцем по пыли, как будто взвешивал ответ. Потом коротко взглянул на меня и спокойно произнёс:

— Обитает.

Он сделал едва заметную паузу, а затем добавил:

— Его обитель находится в глубине леса. Мы не сумеем найти туда пути, если Иволгин сам не пожелает нас пропустить.

От этих слов на мгновение похолодело в груди. Этот лес был другой, не тот, которым управлял Митрич. И я понимал, что нас тут могут принять без особого тепла.

— Вот оно как, — пробормотал я, усаживаясь на заднее сиденье. — Надеюсь, нам повезёт.

Воевода завел двигатель, и машина мягко тронулась с места.

— Ну, приказчик с лесопилки говорит, что Иволгин до сих пор снабжает их травами для чая, — произнёс Морозов, глядя вперёд, не отвлекаясь от дороги. — Значит, к местным работягам он лоялен. А это хороший знак.

— Мне показалось, что людей он не жалует, — отозвался я.

— С лешими не бывает просто, — сказал он и чуть сбавил скорость, когда дорога стала уже. — Они могут одного человека заблудить между тремя соснами и не выпустить, пока тот не околеет. А другого провести за мгновение через весь лес и отправить домой с полным лукошком ягод или грибов.

Он помолчал, будто прикидывая, как сказать дальше, потом продолжил:

— Причина, почему одного они щадят, а другого губят… может быть всякой. Порой им по нраву, что грибник напевает колыбельную. Порой им приглянется мальчишка, который не помял одуванчик. А кто-то просто понравится — и всё. Без причины. Старики говорят, лешие любят, когда в зелёном ходят.

— А мне дед говорил, что они не различают цветов, — хмыкнула Лада, сидевшая рядом. Она выпрямилась и поправила капюшон, словно вспомнила что-то из детства. — И уверял, что нельзя лешему в глаза смотреть, чтобы не обидеть. Иначе он разозлится… и навек твои веки прикроет.

Морозов чуть усмехнулся, не отрывая рук от руля:

— Деды много чего говорили. Но в одном они правы: если уж повстречал лешего — не шуми, не злись и не будь глупцом. Тогда, глядишь, и вернёшься обратно. А то и не с пустыми руками.

Я молча кивнул, рассеянно глядя в окно. Лес за обочиной был тёмным, густом, будто затаившимся. И казалось, он тоже нас слушает, внимательно не перебивая. Как хмурый леший.

— Всякое бывает, — продолжил Морозов. — Митрич к людям зачастую по-доброму относится. Много раз он к поместью детей выводил, которые за ягодами ходили да заплутали. Сам во двор не заглядывал, но у калитки оставлял. Тихо, без шума. И никто из малышни не был ни напуган, ни тем более ранен.

— Все знают истории про старого лешего, что смотрит за лесом, и не пускает беду туда, где живёт человек с душой, — тихо произнесла Лада.

— Иволгин другой, — сказал я.

— Он моложе, — согласился Морозов. — Злее. Острее на ответ. Хотя… детей и он, и его клан не обижают. Не до такой степени он жестокий. Понимает, где грань. Но всё равно с ним труднее. Было бы славно, если бы удалось с ним установить хоть какой-никакой мир.

Я помолчал. Потом покачал головой:

— Но не отдавать же ему земли Митрича, в самом деле.

Морозов тяжело выдохнул. Пальцы крепче сжали руль.

— Митрича тоже обижать нельзя. — В его голосе не было сомнений. — Он мягкий, но не глупый. И его доброта тоже имеет границы. И проходят они как раз по той тропе, где начинаются нынешние владения Иволгина.

Я нахмурился. А затем тихо спросил:

— И как быть?

В салоне повисла тишина. Такая, в которой иногда и рождаются настоящие решения. Если повезёт.

— Лада, посмотри, остались ли эти гостевые штуки? — велел Морозов, не отрывая взгляда от дороги. Сказал это буднично, будто речь шла не о магических дарах, а о бутербродах к чаю.

Девушка послушно потянулась к бардачку, открыла его с лёгким скрипом и начала рыться среди бумажек, сложенных салфеток и каких-то подозрительно блестящих баночек, назначение которых лучше не уточнять.

— Гостевые штуки? — переспросил я, приподняв бровь.

— Дары для лешего, — пояснил Морозов, всё так же глядя вперёд. — Каждый представитель старшего народа имеет свои слабости. За годы соседства люди выяснили, что и кому можно принести в дар, чтобы расположить к себе. Ну, или попытаться расположить.

Он пожал плечами, будто заранее отказывался от ответственности за результат.

— Потому как ни один подарок не купит лояльность нечисти. Но, скажем, лоскуток яркой ткани может усмирить недовольную кикимору. По крайней мере, она не будет пытаться сжечь дом. Первые три дня так точно.

— А яблочная пастила смягчит злое сердце ведьмы, — подала голос Лада, всё ещё не выныривая из бардачка. Судя по стуку, она уже дошла до нижнего яруса каких-то коробочек.

— Не встречал подобной пастилы, которая бы помогала против этих… — проворчал Морозов, скривившись. — Разве что если ведьма ею подавится.

Лада бросила на меня быстрый, чуть заговорщический взгляд через зеркало заднего вида — с тем самым выражением: «Вы же понимаете, да?» Похоже, что неприязнь Морозова к ведьмам была не просто черта характера, а почти официально признанный факт в их кругу. И, судя по всему, в дружине это давно знали и, может, даже одобряли. Или, по крайней мере, регулярно обсуждали на кухне за крепким чаем.

— У леших тоже есть свои тайные страсти, — заметила она с невинной интонацией. — Может быть, гостевушка сможет его слегка задобрить. Не настолько, чтобы он забыл о своих притязаниях, конечно. Но хотя бы немного…

Я кивнул с сомнением. В этой местной системе координат принципы у леших, как и у домовых, работали как-то особенно непредсказуемо. Сегодня он припугнул, завтра — спас, а послезавтра тюкнул топором, закидал ветками и сказал, что так и было.

— Нашла, — вдруг объявила Лада и вынырнула из бардачка с таинственным видом.

В руках у неё оказался аккуратный свёрток из серой крафтовой бумаги. Тот самый тип упаковки, которым обычно пользуются на деревенских ярмарках или в лавках, где тебе могут продать и мыло ручной работы, и сушеные яблоки, и кроличью лапку наудачу. В такой же бумаге мне передали подарок от Альбины Васильевны. Гостевушка была перевязана тонкой зелёной лентой. И выглядело всё это сдержанно, даже достойно. Почти дипломатично.

— Отлично, — коротко заключил Морозов.

— А что там? — полюбопытствовал я, кивнув на свёрток. — В этом, так сказать, стратегическом пакете?

— То, что лешие любят, — загадочно ответил воевода, как будто речь шла о каком-нибудь древнем артефакте.

Я собирался было уточнить, но в этот момент машина оказалась в темноте деревьев и говорить расхотелось.

Трава вдоль узкой колеи была чересчур высокой, будто никто тут не проезжал с прошлой весны. Или с прошлой эпохи. Ветви деревьев нависали над дорогой так низко, что скреблись по крыше, оставляя за собой еле слышный шорох — как если бы сам лес ворчал: «Опять эти люди с железом своим…»

Морозов свернул на едва заметную просеку. Она была настолько заросшей, что если бы не колёса, упрямо пробирающиеся сквозь траву, мы бы и сами усомнились, дорога ли это вообще. Машина нехотя качнулась, как будто ей самой не хотелось ехать дальше.

Воевода притормозил. Секунда, и двигатель затих, словно с облегчением.

— Теперь пешком, — сказал он. — Иначе машину мы тут и оставим навсегда. Как памятник человеческой глупости.

— А с ней ничего не случится? — уточнил я, припоминая его прошлые байки про транспорт, который лесовики оставляли без колес или вообще разбирали на части.

— Никто не тронет княжеский автомобиль, ежели мы оставим его, где положено, — уверенно отозвался Морозов.

Я выбрался из машины, потянулся, поправил воротник и осмотрелся. Лес стоял впереди плотной, молчаливой стеной — почти живой, сдержанный, как человек, который тебя пока терпит, но уже слегка устал от твоего присутствия. Воздух был влажным, с пряным привкусом мха, старой коры и чего-то прелого, что пряталось в глубине под опавшей листвой.

Лада осталась в машине. Она сидела в пассажирском кресле, чуть откинувшись назад, с закрытыми глазами. Как будто просто отдыхала. А может, и не хотела смотреть, куда мы собираемся шагать.

— Ей с нами идти не стоит, — загадочно сообщил Морозов, глядя на неё как-то снисходительно. Или благодарно. — Лишнее присутствие может только помешать. Особенно если леший решит, что нас слишком много.

Я ничего не сказал. Морозов между тем открыл багажник и с хозяйской основательностью извлёк оттуда пару сапог. Крепкие, из яловой кожи, местами с потёртостями, но по-своему достойные. Он поставил их передо мной, как будто вручал награду.

— Иначе испортите свои туфли, — пояснил он, без тени насмешки. — А у нас тут, сами понимаете, не прогулка по парку. Мхи, корни, грибные аномалии…

Он замолчал, словно последнее сказал всерьёз. Хотя с Морозовым так и было — не всегда можно понять, шутит ли воевода или просто излагает факт, к которому стоит относиться с должным почтением.

Пока я обувался, он порылся в багажнике ещё немного, и с победным видом извлёк потрепанную клетчатую кепку-восьмиклинку с козырьком.

— Все иволгинские в таких ходят, — сказал Владимир, протягивая головной убор. — Быть может, он оценит, что и князь пользуется полезной вещью.

Я мельком глянул на кепку, потом на Морозова, потом снова на кепку. Спорить не стал. В конце концов, это всего лишь одежда. И я наверняка не встречу никого из высшего света, кто станет меня высмеивать.

Я надел её и надвинул почти до самых бровей. Вид у меня, наверное, был… своеобразный. Но, с другой стороны, в этом лесу — это даже плюс. Тут, чем страннее ты выглядишь, тем больше шансов, что тебя сочтут «своим». Или хотя бы не слишком раздражающим.

Морозов пошёл первым. Я шагал за ним, стараясь ступать точно по его следам. Тропа была узкая, едва различимая, словно её знали только птицы и старые звери. Местами путь терялся вовсе, и мне приходилось угадывать направление по движению плеч воеводы и лёгкому шелесту веток, которые он раздвигал перед собой.

Лес вокруг постепенно менялся. Сначала едва заметно — будто просто настроение стало другим. Стволы редели, но при этом казались выше и ровнее, как колонны в старом храме. Мох под ногами стал гуще, упругий, мягкий. Каждый шаг словно напоминал прикосновение к живому, чуть настороженному существу.

В прохладном воздухе пахло елью, сырой корой и чем-то древним — как будто лес помнил всё, даже то, что и помнить не должен был.

И вдруг Морозов остановился. Поднял руку, подавая короткий, но однозначный знак: замереть.

Я послушно застыл, стараясь даже не дышать шумно. Мы стояли среди деревьев, словно в зале, где вот-вот начнётся нечто важное.

Из чащи донёсся скрип. Протяжный, с надрывом — как будто кто-то тяжёлый перешагнул через поваленный ствол.

— Он уже знает, что мы пришли, — не оборачиваясь, тихо сказал Морозов.

Я кивнул, хотя воевода меня и не видел. Через несколько секунд на тропе впереди, будто по команде, из воздуха и тени возник десяток хмурых, коротко стриженных людей в неброском, выцветшем камуфляже. Они вышли бесшумно, почти беззвучно — ни хруста ветки, ни шелеста. Просто появились. Как будто были тут всё время, просто не желали показываться.

Лесовики остановились в нескольких метрах от нас, преградив путь без слов и жестов. Смотрели внимательно, но без угрозы — скорее, как сторожевые псы. Один из них слегка покачал головой, будто намекая: «Ну-ну, пришли, значит. А кто звал?»

А через мгновение лесовики расступились, и между ними шагнул вперёд сам Иволгин.

Он, как и в прошлую нашу встречу, выглядел напряженным и готовым ко всему. Леший поправил на голове кепку, очень похожей на мою собственную.

— Что привело вас в мои земли, князь? — сухо спросил хозяин этого леса.

Морозов уважительно склонил голову.

— Здравы будьте, мастер Иволгин, — сказал он. — Мы пришли за помощью.

Я сделал шаг вперёд, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже начинало тянуть под рёбрами. То ли от сырости леса, то ли от взгляда десятка пар глаз, что не моргая следили за каждым нашим движением.

— Один из людей пропал, — начал я. — Он работал на лесопилке неподалёку. Следы оборвались в лесу, за тем участком, где заканчиваются вырубки.

Иволгин не дал мне закончить. Слова мои он прервал быстро, как топором по сухой ветке:

— Я с людьми с этой лесопилки не ссорился, — отрезал он. — Они неплохие. Забирают деревьев в меру, не жадничают. Их природники сажают лес обратно, где вырубают. В общем, почти не вредят.

Он чуть приподнял подбородок и продолжил.

— Так что мы тут ни при чём.

Молчание повисло над тропой. Лес вокруг будто тоже замер — даже птицы не отзывались.

Я сделал вдох, сдержанный, чтобы голос не дрогнул:

— Мы пришли просить вашей помощи в поисках пропавшего, — произнёс я.

Леший пристально, не мигая, посмотрел на меня. Глаза у него были темные, глубокие, смотрящие не на тебя, а сквозь.

Я вспомнил, что говорила Лада: не смотреть в глаза лесному духу, чтобы не злить и не провоцировать хозяина леса. Но с этим лешим у нас были свои порядки. После прошлой встречи я что-то понял. Или решил. Не знаю, правильно ли. Но отводить глаза не стал.

Мы смотрели друг на друга. Лес шумел где-то за спиной, но всё звучало будто вдалеке. А я стоял на влажной тропе, в кепке с козырьком, обутый в сапоги с потертыми носами, и ощущал, как тревога медленно, но уверенно поднимается из груди в горло, застревает под ключицами.

— Лес большой, мастер-князь, — с кривой, почти лукавой усмешкой ответил Иволгин. — За всем уследить сложно.

Голос его прозвучал спокойно, но от этого становилось не легче. Он не оправдывался, не объяснялся — просто утверждал. И под этим невесомым тоном чувствовалась небрежность того, кто не считает нужным доказывать свою невиновность. Да и власть свою доказывать ему не надо. Она и так у него здесь была.

— Мы принесли вам кое-что, — вмешался Морозов, шагнув вперёд. Воевода вытянул руку, протягивая лешему свёрток, обёрнутый в серую крафтовую бумагу, перевязанный зелёной лентой. Её концы развевались на ветру.

Глаза Иволгина на миг блеснули тем особым интересом, каким ребёнок смотрит на пряник, которого вроде бы не ждал. Он чуть подался вперёд, будто в первый раз за всю встречу действительно заинтересовался происходящим. Легкий наклон головы, напряжение в плечах — и даже лесовики, стоявшие за его спиной, как по команде вытянули шеи, стараясь разглядеть, что именно передаёт их старшему человек в форме.

Иволгин закусил губу — быстро, мимолётно, будто сам себя одёрнул. Потом сунул пальцы под петли ремня, крепко, до белых костяшек, сжал кулаки. Будто связал себя этим жестом, чтобы не сорваться, не сделать чего-то опрометчивого. Перевёл вес с пятки на носки, как человек, которому неуютно на месте. Дернул головой, словно пытался стряхнуть соблазн, что уже потянулся к подарку.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Казалось, что даже лес замер, затаил дыхание, следя за тем, что решит его хозяин. Что бы там ни было в бумаге — оно цепляло. Оно было выбрано верно. Даже слишком.

Но Иволгин не притронулся к свёртку.

— Эти лесорубы… неплохие люди, — протянул он наконец. Голос его стал чуть тише, мягче. — Даже в какой-то мере… забавные.

Леший чуть откинулся назад, будто дистанцируясь от подношения, и быстро добавил:

— Мы подумаем, как поступить. И, может быть… поможем.

Резко, почти отрывисто он развернулся, не дожидаясь ни ответа, ни реакции. Его шаги были широкими, решительными. И в следующую секунду лесовики, словно по команде, двинулись за ним. Не шумно, не торопясь, но исчезая из поля зрения с такой скоростью, будто их втянула сама чаща.

Всё стихло. Только ветка над тропой чуть покачивалась, словно маятник.

Иволгин, леший, который злой)

Глава 7 Дела насущные

— Вот и поговорили, — пробормотал я, глядя туда, где всего несколько секунд назад стояли лесовики. Сейчас там не было даже легкой вмятины в мху. Будто вся сцена мне привиделась.

Морозов натянуто улыбнулся, краешками губ, словно думал, что встреча должна была закончиться иначе. Комментировать он ничего не стал. И, если честно, я был этому благодарен. Какие еще нужны слова? Все и без них было ясно.

— Идёмте, князь. Пора восвояси, — сказал он и первым шагнул на дорожку, туда, откуда мы пришли.

Я двинулся следом по извилистой тропинке. Только теперь все ощущалось иначе. Словно лес стал гораздо тише.

Под ногами мягко хрустели утонувшие в мху сухие сучья. Иногда этот звук в тишине был громким. Так, что сердце на миг сбивалось с ритма. Я старался не думать об этом, но каждый шаг отзывался в ушах, как удар по струне.

Дважды или трижды я замечал движение между деревьями. Что-то тёмное, почти бесшумное скользило меж стволов, параллельно нашему курсу. Как будто лес не хотел нас отпускать.

Но стоило повернуть голову в поисках этого провожатого, как всё замирало. Лишь листья колыхались от ветра, которого вроде бы и не было. И я ускорил шаг, стараясь не думать и не озираться.

Лада по-прежнему была на пассажирском сиденье, будто и не двигалась с тех пор, как мы ушли в лес. Руки лежали на коленях, глаза были закрыты, лицо девушки было почти спокойным, если не считать лёгкой напряжённости в уголках губ. Казалось, она просто дремала… или делала вид, что лес ей неинтересен, ну а мы — тем более.

Едва мы с Морозовым уселись в салон, хлопнув дверцами, Лада открыла глаза. Буднично, как человек, который прекрасно знал, когда мы вернёмся.

— Принял? — спросила она спокойно.

— Нет, — отозвался Морозов, хмуро, не глядя ни на неё, ни на меня. Он провернул ключ, и двигатель заурчал. — Но сказал, что поищут.

Поищут. Хорошее слово. Лес большой, возможностей — масса. Вот только будут ли они искать? Или просто постоят, послушают, а потом скажут, что «не нашёлся»?

— А если не найдут? — спросил я, стараясь держать голос ровным.

Морозов пожал плечами. Без драматизма, почти философски. Словно отвечал не мне, а самому себе.

— Тогда будем искать похитителя при помощи дружины и синодников. Других вариантов у нас нет.

На душе стало не то чтобы легче…, но хотя бы понятнее. У Морозова всё-таки существовал план «Б». И, как обычно, заключался в том, чтобы делать всё самим.

Я хотел было уточнить, как насчёт жандармов, но передумал. В машине было тихо, мотор гудел ритмично, и этот шум был даже приятен.

Но мысленно я всё же отметил: стоит обязательно наведаться в гости к начальнику жандармерии.

***

Машина прибыла к особняку, когда уже перевалило за полдень и солнце повисло где-то в ленивом зените, отбрасывая длинные, чуть размытые тени от крыльца на гравийную дорожку. Воздух был тёплый, насыщенный запахами выгоревшей травы, пыли и тихого, неспешащего лета.

Автомобиль мягко замер у крыльца. Мотор затих. На секунду повисла приятная тишина, нарушаемая только щёлканьем кузова, остывающего после дороги.

Лада первой выбралась из салона. Она обошла машину и без слов приоткрыла заднюю дверь.

— Спасибо, — сказал я тихо, выходя.

Мы обменялись коротким взглядом. Молча, но с пониманием. Устали все, хоть никто и не жаловался.

Я неспешно направился к крыльцу. Под ногами тихо похрустывал гравий. Поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел в поместье.

В гостиную я вошёл привычным шагом, но сразу почувствовал, неладное. И оказался прав. У окна, заложив руки за спину, стоял Никифор. Его усы нервно подрагивали, а взгляд был такой, будто домовой вот-вот устроит допрос с пристрастием первому, кто осмелится пересечь порог с не той ноги.

— Пока вы сюда не приехали, всё было хорошо, — начал он без всяких предисловий, без приветствия, даже без характерного покашливания. Просто выдал как есть, с обидой и укором.

— Что случилось? — осторожно уточнил я, уже внутренне приготовившись к любой версии — от испорченного соленья до вторжения нежити.

— Случилось! — воскликнул он, всплеснув руками так, что у штор слегка дрогнули кисточки. — Вчерася приперлись эти ваши кандидаты проклятые. Напугали Мурзика! А сегодня он вообще на глаза не показывается!

Я открыл рот, чтобы вставить слово, но было поздно. Домовой уже вошёл в раж.

— Видимо, он всё же обиделся сильнее, чем мне подумалось, — продолжал Никифор, и в голосе его звучало нечто сродни трагедии древнегреческого масштаба. — Ещё бы!

Старик с шумом потряс кулаком в воздухе и продолжил:

— С крысой его сравнили! С крысой! Это ж в самое сердце беличье ранили!

Я чуть приподнял бровь, но не стал перебивать.

— Мурзик может и грызун, — признал Никифор, качнув головой с достоинством, — но благородной крови! И к тому же летает. Летает, понимаете?

Он пристально посмотрел на меня, будто проверяя: не смеюсь ли я, не усомнился ли в благородстве питомца.

— Пусть эти глупомордые кандидаты и не видят его крыльев, — продолжал домовой уже более зловеще, — но они должны были почувствовать трепет перед этим прекрасным существом. Он — чудо природы, а не какая-то там мышь с амбициями. Ну не совсем же они бездушные, в конце концов!

Я едва сдержал улыбку и развёл руками:

— Возможно, у них просто нюх плохо развит. Или глаза в ту сторону не смотрели. Бывает.

— Бывает! — передразнил меня Никифор. — Всё у них «бывает», а потом с веревок бельё исчезает, варенье скисает, и мелочь в карманах перестает звенеть!

Я не хотел злить домового и решил, что стоит с ним соглашаться во всем, что касается его питомца.

— Думаю, что Мурзик найдётся, — произнёс я примирительно, осторожно присаживаясь в кресло. — Он ведь умный…

— Это да, — тут же закивал Никифор, с готовностью поддерживая разговор, как будто я озвучил редкую, но бесспорную истину. — Умный, как тысяча воробьёв. И ещё с хитринкой.

— И отходчивый, — добавил я, слегка подняв бровь.

— Истину глаголите, ваше княжество, — подтвердил домовой с одобрением, даже развернулся ко мне более открыто, будто разговор вступил в конструктивное русло. — Обидчивый, но отходчивый. Хотя, если за живое зацепить…

— И когда проголодается — обязательно придёт, — закончил я с лёгкой улыбкой, надеясь, что безупречная логика не подведет.

Но Никифор прищурился, цокнул языком и покачал головой так выразительно, будто я только что предложил белке макароны вместо грецкого ореха.

— Проголодается? — переспросил он, с видом знатока. — Сразу ясно, что ничего вы не ведаете о нежной беличьей натуре.

Домовой выпрямился и с важностью продолжил:

— Он с голоду помирать будет, а просить не станет. Вот так вот. Из принципа. Ему бы крылышки свои растрепать, на подоконник с обиженным видом сесть — да так, чтобы все сразу поняли, что вы виноваты. А чтоб сам — нет, это ни-ни. Бросить кусочек — примет. Но попросить… Не по-беличьи это.

Я молча кивнул, почти с уважением. Да, похоже, дипломатическая миссия усложняется. Белка у нас не только благородной крови, но и с гордостью.

— Ну, тогда будем ждать, — вздохнул я. — И орешки положим. Не как подачку. А так, мимоходом. Пусть сам решает, готов ли простить этот несовершенный мир.

— Вот, вот! — с удовлетворением отозвался Никифор. — Так уже больше по-беличьи.

— Просить он не станет, потому что стащит молча, — послышался голос от порога. Морозов вошёл в гостиную с видом человека, который заранее знал, что застанет именно такую картину — и пришёл не мешать, а участвовать.

— Этот прощелыга натаскал себе вкусняшек и напихал в каждом углу заначек, — продолжил он, неторопливо проходя мимо и оглядываясь по сторонам с профессиональной подозрительностью. Как будто не в доме князя оказался, а на осмотре места происшествия.

— Наговариваете на малыша… — начал было Никифор с обиженной строгостью, вытянувшись, как адвокат в суде, готовый защищать честь, достоинство белки.

Но Морозов ничего не ответил — просто подошёл к креслу, молча приподнял подушку… и извлёк оттуда аккуратно припрятанный кусочек печенья, которое было слегка надгрызено мелкими зубками.

Домовой тут же перешёл в режим «спасения ситуации»:

— Это князь уронил, не иначе, — сказал он с достоинством.

Я вскинул бровь, но не вмешался. Это было уже личное.

— Ну да, — хмыкнул Морозов и, не меняя выражения лица, подошёл к окну. Плавно отодвинул занавеску, молча указал на цветочный горшок, за которым, аккуратно спрятавшись в тени, мирно покоился ломоть сухого хлеба.

Никифор застыл. Потом с видом разоблачённого, но всё ещё не сломленного защитника, сжав кулаки, выпалил:

— Это… вы его решили подставить!

Голос у него был возмущённый, даже трагически надломленный, как у старого генерала, которого несправедливо лишили ордена.

Я не выдержал и улыбнулся. Потому что, несмотря на всю драму, дом, где белка делает заначки, домовой защищает честь пушистого друга, а воевода ведёт расследование с уликами, был хорошим. И пусть в нём не всегда спокойно, зато всегда по-настоящему.

— А что, если попробовать выманить его чаем? — предложил я, стараясь, чтобы в голосе звучала доброжелательная инициатива, а не отчаянная попытка договориться с лесной стихией в беличьем обличии.

Морозов, и Никифор замерли. Затем синхронно повернули головы в мою сторону. И посмотрели на меня так, будто я только что предложил устроить шабаш в гостиной или, хуже того, отдать Мурзику документы на наследство.

— Ну в крайности-то бросаться незачем, — понизив голос, мрачно заявил Никифор. Вид у него стал тревожный, почти философски обречённый. — Если Мурзик ощутит чай на кончике языка, в доме начнётся такой переполох, что даже я буду вынужден взять отгул. А я, между прочим, в отпуске не был со времён Петра Всевеликого…

Морозов тяжело вздохнул, будто услышав предвестие бедствия, которое уже идёт по коридору, размахивая самоваром.

— Не вздумайте даже пытаться таким образом его привлечь, — строго предупредил он. — Потому сами не обрадуетесь.

С этими словами домовой развернулся и направился в сторону кухни. Спокойно, но с видом человека, который решил взять дело в свои руки.

— Поищем его там… — пробормотал он себе под нос, будто искал не белку, а подозреваемого по делу о незаконной кражe печенья в особо крупных объёмах.

— Да, поищем там… — эхом отозвался Никифор и, ворча себе под нос что-то о «чайных провокациях», «безответственном руководстве» и «хрупкой экосистеме жилища», направился в другую сторону — туда, где начиналось крыло подсобных помещений. Похоже, каждый выбрал направление по чутью, и ни один не счёл нужным делиться им со мной.

Я остался в гостиной, на секунду представив, как где-то за шкафом сидит довольный Мурзик и наблюдает за этой сценой с видом беличьего полководца, устроившего диверсию и теперь ждущего всеобщей капитуляции.

И хотел было уже направиться к лестнице на второй этаж, чтобы просмотреть все углы. Но в последнее мгновение передумал. Решение это далось мне с огромным трудом. Прямо-таки внутренне хрустнуло что-то, как старая ступенька у парадной.

Я свернул в правое крыло, прошёл в кабинет, на ощупь нашёл выключатель и щёлкнул. Свет залил комнату.

Прошёл к столу, устроился в кресле. Открыл папку со списком объектов, которые состояли на балансе княжества. Бумаги были сложены с завидной аккуратностью — вероятно я попал под влиянием Никифора и перенял его любовь к порядку. Думаю, отцу бы это понравилось.

Я задумчиво принялся перебирать страницы: мельницы, овощехранилище, пристани, порт.

— Потому что не княжеское это дело — за белками бегать, — пробормотал я.

Не то чтобы я совсем не хотел участвовать в поисках Мурзика… Просто я слишком хорошо знал, какова цена случайного шага по скрипучему полу, если под подошвой моего ботинка внезапно окажется обиженное пушистое создание с крыльями и вредным характером. Одним неосторожным движением можно было не только испортить отношения с питомцем, но и начать затяжную, полномасштабную войну с Никифором. Здесь уж никто меня потом не спасет.

Так что я выбрал экономику. Она, в отличие от белок более предсказуемая.

Можно было попробовать составить план восстановления. Аккуратно, вдумчиво, с графами, подписями, указанием ответственных лиц и ссылками на статьи бюджета, которые, разумеется, давно были потрачены на что-то куда более срочное — вроде имперского фонтана в форме геральдического медведя.

Затем — пояснительная записка. Желательно на хорошей бумаге, с оборотами вроде «в целях социально-экономической стабилизации в приграничных территориях» и «для поддержания историко-культурного баланса региона». Ну и смета, конечно, с огромной итоговой суммой.

В идеальном мире этот аккуратный пакет документов отправился бы в столицу. Там, в Императорской канцелярии, его бы внимательно прочитали, кивнули с пониманием, и почти сразу переслали бы в коллегию градостроения, ведомство, известное своей скоростью реакции и склонностью к бюрократической неторопливости.

И вот там-то, в священных залах с потрёпанными папками и вечной нехваткой чернил, документы пройдут все круги Преисподней. Их будут читать, перекладывать, одобрять, отклонять, терять, снова находить, и, в конце концов, быть может, на них поставят подпись.

Если, конечно, проект окажется жизненно важным.

Ну или, что вероятнее, мне напишут: все это, разумеется, необходимо для княжества, но в казне сейчас денег нет, зато есть уверенность, что в будущем кто-нибудь вспомнит про наш скромный уголок. И, конечно, обязательно направит финансирование, как только звёзды сложатся в нужный узор.

Или добавят приписку: поищите, князь, мецената, который сможет помочь вам материально. Может, среди лесов кто и разбогател — вот и привлечёте частный капитал в дело восстановления края.

Я вздохнул и отложил ручку. Затем выдернул из стопки документ с информации про порт.

— В работе, князь? — послышался голос от двери.

Я поднял голову. В дверном проёме стоял ухмыляющийся Морозов.

— Да, — кивнул я. — Хочу попросить у Империи денег для восстановления некоторых объектов.

Сказал я это уверенным тоном, надеясь, что воевода поверит в благоприятный исход задуманного.

— И мне нужен совет, — добавил я, откровенно.

Владимир кивнул, будто ждал именно этих слов, прошёл в кабинет и сел в кресло.

— Я хочу попробовать восстановить порт, — произнёс я, глядя на бумагу перед собой, как на карту минного поля.

Владимир усмехнулся.

— Не так это просто, мастер, — сказал он, откинувшись в кресле. — Там водяной хозяйничает. А старый князь с ним поссорился. И с тех пор — ни тебе разговоров, ни соглашений.

Он слегка пожал плечами.

— И власть не признаёт. Сидит в своих заводях, как жаба на сундуке, — и разговаривает только с теми, кого сочтёт достойными.

— То есть, ни с кем, — протянул я, устало.

— Так и есть, — подтвердил Владимир с почти уважительным к водяному выражением. — Хотя однажды он, кажется, беседовал с охранником из порта. Но тот потом месяц бормотал стихи про карпов и не ел ничего, кроме водорослей.

— Ясно, — хмыкнул я.

— И на реку никого не пускает, — добавил воевода. — Один человек хотел там рыболовецкую артель создать. По всем правилам, с уставом и табличкой. Так вот: на третий день в тех местах сеть порвало, лодку заклинило, а сам приказчик артели попал ногой в корягу так, что потом месяц хромал. А ведь на берегу стоял, между прочим.

Я вздохнул.

— То есть, если мы даже получим финансирование на восстановление объекта, где сидит обиженный водяной, толку с этого не будет?

— Все верно.

— Дела, — протянул я, разглядывая схему порта, будто она могла вдруг заговорить и подсказать, с какой стороны подступиться к обиженному духу водной стихии. — А можно ли как-то… ну, попробовать восстановить добрые отношения?

— Теоретически да, — ответил воевода.

— То есть, по-хорошему мне нужно с ним встретиться? — уточнил я. — И он меня не утопит?

— Водяной незлобивый, — заверил воевода. — Говорю же: рыбакам просто сети порвал, да приказчика наказал. Но никого не утопил. А вот пошалить любит, это да. Может, к примеру, дать вам пройти по сухому камышу, а потом обижаться, что не поздоровались, и в ответ затащить в омут.

Я хмыкнул, закрыл папку, аккуратно положил её на край стола, как будто тем самым завершал первую главу будущей дипломатической эпопеи.

— Ладно. Значит, сначала давай посмотрим порт, оценим масштаб разрушений. А потом съездим к водяному. Иначе все эти бумажки — просто красивые фантазии с печатью.

Морозов кивнул, даже как будто с уважением.

— Мудро, князь. Я подгоню машину.

— Спасибо, — сказал я и поднялся из-за стола.

На душе было спокойно. Ну, почти. Всё-таки ехать на встречу с водяным — это как идти на свидание вслепую, где в анкете указано: «любит тишину, владеет заводями, мстит тонко».

Глава 8 Исповедь

Машина мягко катилась по лесной дороге. Колёса размеренно шуршали по накатанной грунтовке. Морозов сидел за рулём, как всегда прямо, но не напряжённо. Его лицо, поросшее лёгкой щетиной, было спокойным. Я устроился на заднем сиденье, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Приоткрыл окно, вдохнув аромат свежей хвои. По бокам мелькали стволы сосен и елей. Их кроны лениво тянулись к серому тяжелому небу.

В салоне стояла тишина. Только из динамиков магнитолы играла какая-то старая песня, в которой слышалось что-то сельское, с лёгкой примесью имперского вальса. Я вслушался в ритм и усмехнулся:

— Хорошо подобранная композиция.

Морозов оторвался от дороги и уточнил:

— Вы о чем, князь?

— Об этом, — я кивнул на встроенную в панель магнитолу. — Музыка словно пытается примирить две половины Империи. Ту, что верит в электричество, и ту, которая разговаривает с домовым на «вы».

Воевода усмехнулся:

— Никогда не думал про эту песню с такой точки зрения. Хотя, справедливости ради, вы Никифора на «ты» кличете.

— А мой предшественник обращался к нему иначе? — уточнил я.

Воевода покачал головой и усмехнулся, словно вспомнил о чем-то забавном.

— Они с Никифором приятельствовали. Но по-своему. С нашим домовым непросто, но зато особняк с ним всегда будет в порядке, об этом можете не беспокоиться.

Я рассеянно кивнул, продолжая смотреть в окно. В голове зрела одна мысль, которую нужно было обсудить, а затем еще и реализовать.

— О чем задумались, князь? — подметив мое состояние, уточнил воевода.

— О том, а что… быть может надо… создать комитет? — протянул я и обернулся к сидевшему за рулем собеседнику.

Морозов немного помолчал, продолжая вести машину плавно. Но я заметил, как у него чуть дрогнула бровь. Он повернулся и посмотрел на меня, словно ожидая продолжения разговора.

— Комитет по старшему народу, — произнес я. — Который будут курировать проверенные люди из жандармерии и Синода.

Воевода несколько секунд помолчал. Задумчиво потер ладонью подбородок, а затем ответил:

— Идея… интересная, — произнёс он. — Хотя, признаюсь, не совсем понимаю, зачем?

В этот момент машина выехала из леса, и впереди показалась широкая полоса шоссе. Асфальт тут был гладким, с редкими серыми латками. Слева красовался указатель с полустёртой надписью «Северск: 18 километров».

— Остановите где-то здесь… — попросил я, ощущая, что мне стало нечем дышать.

Воевода почти сразу же сбросил скорость. Машина остановилась у обочины. Я распахнул дверь и вышел из салона. В лицо ударил прохладный свежий воздух, пахнущий листвой, сырой землёй и дымом далёкого костра. Я на секунду зажмурился, вдыхая полной грудью.

Морозов неспешно обошёл машину. Остановился напротив, чуть расставив ноги, сложив руки за спиной, привычно, по-военному. В его взгляде не было ни укора, ни нетерпения. Только спокойное ожидание.

Я опустил взгляд на гравий под ногами. Пальцы нервно сжимались.

— Знаю, что я тут… регент, не князь, — произнёс я негромко, словно говорил это больше себе, чем вслух.

— Так думаете только вы, — отозвался Морозов без малейшей паузы.

Говорил спокойно, почти буднично. Но в его голосе было что-то заставившее меня поднять на него взгляд. Он криво усмехнулся как человек, который многое видел и устал спорить.

— Но если вы желаете оставаться регентом, то…

Продолжение повисло в воздухе. Он замолчал, будто решал, стоит ли договаривать. А потом только чуть повёл плечом. Небрежно, почти равнодушно. Но я понял, что за этим жестом скрывается нечто большее.

Я кивнул, сам не зная — ему или себе.

— То, рано или поздно, найдут кого-то достойнее, — закончил я за него.

— Старше, родовитее, опытнее. С правильной родословной. Или хотя бы с нужными друзьями в Совете, — уточнил Морозов.— Или того, кто будет удобнее. Для них. Не для княжества.

Он чуть подошёл ближе. Подошва его ботинка примяла траву. Мы стояли почти рядом. Ветер лениво трепал мои волосы, теребил полу его куртки. Солнце уже повернулось к горизонту, и тени на земле стали длиннее.

— У вас есть шанс, — тихо сказал он. — Сделать то, что не смогут те, кого выберут на ваше место. Вы уже не гость. И не временный. Вы здесь. А это значит, что на вас уже сейчас полагается земля. Дома, в которых живут люди. Дороги, по которым ходят в лавку и на обряд. Даже вот эта пыльная обочина — и она запомнит, кто на ней стоял.

Я ничего не ответил. Просто позволил сказанному воеводой оседать внутри.

— Никто не требует от вас быть героем, — добавил Морозов, уже чуть мягче. — Но если уж пришли, не отступайте. Северск это уважает.

Я ещё немного постоял, а потом тихо сказал:

— Значит, всё-таки князь?

— А вы сами как думаете?

И в этом вопросе не было подвоха. Только право самому решить, кем ты хочешь быть.

Я понимал: Морозов не пытался на меня давить. Он не старался прогнуть под себя, не лез в душу, не навязывал свое видение жизни.

Я медленно прошёлся вдоль обочины, ногой толкнул камешек. Он весело заскользил по пыли и пропал в траве. На Морозова я не смотрел, говорил будто в воздух, сам не зная — для кого.

— Всё это странно, — сказал я негромко. — От меня никогда ничего не зависело. Я был вечным разочарованием собственного отца. Он не слышал меня, даже когда я кричал.

Слова звучали буднично, без надрыва. Как если бы кто-то рассказывал, какой сегодня был завтрак, или сколько стоит билет на поезд.

— Он… — я чуть помолчал, пытаясь понять как прозвучит сказанное. А потом решил, что надо говорить, не подбирая слов, — Отец всегда ждал от меня чего-то. Но при этом постоянно давал понять, что ничего у меня не получится. Что никто не надеется на то, что его отпрыск сможет хоть немного дотянуться до достижений старшего Медведева.

Я вздохнул, вспомнив его разочарованный взгляд поверх очков, тот самый кивок, которым он встречал мои попытки сделать что-то не по инструкции. Не по его.

— В какой-то момент это перестало меня тревожить, — продолжил я. — Я понимал: что бы я ни сделал — никогда не буду достаточно хорош. Ни в его глазах, ни в его системе ценностей. Меня это даже… не особенно волновало. Вроде…

Я пожал плечами, и в этом жесте было усталое принятие.

— Хлеб на столе появлялся каждый день. Солнце вставало на востоке. Каждое утро мне подавали выстиранную рубашку с перламутровыми пуговицами. Всё было на месте. Только меня в этом всем как будто не было.

Я на секунду замолчал. Потом чуть тише добавил:

— В какой-то момент я просто перестал с ним говорить. Прекратил его слушать. И даже слышать. Мы стали чужими людьми.

Пауза была долгой. Я не ждал ответа. И всё же, когда он прозвучал, я почти вздрогнул.

— Это печально, Николай Арсентьевич, — тихо сказал Морозов.

Голос его был сдержанным, но в нём проскользнуло что-то очень личное.

Может быть, это была боль. Или старая, припрятанная память. Он не стал рассказывать свою историю. Не пытался навязывать урок. Только сказал, и этим признал, что понял. Не осудил, не пожалел, а просто… понял.

И мне вдруг сделалось легче. Не от слов, а от того, что кто-то, наконец, услышал.

— Я не был готов… ко всему этому, — сказал я, не глядя на Морозова, и машинально махнул рукой, обводя пространство вокруг. Лес за спиной шумел в такт мыслям, особняк оставался где-то за деревьями тяжёлой тенью, а небо над головой словно слушало. — Не только к лешим и ведьмам, которые здесь водятся, и с которыми нужно… искать компромисс. А ко всему. И к вам тоже.

Воевода вскинул бровь, чуть подался вперёд:

— А со мной-то что не так? — в голосе была откровенная растерянность.

Я усмехнулся, глухо, без злобы. Покачал головой.

— А то и не так, что с вами всё… так. Вы меня с самого начала считаете князем. Словно я не человек со стороны, а тот, кого вы ждали. Тот, кому здесь место.

Морозов прищурился, чуть повёл плечом, как будто хотел что-то отмахнуть, но передумал. Вместо этого медленно почесал затылок, так, как делают люди, которые собираются сказать что-то важное.

— Но ведь всё так и есть, — спокойно произнёс он. — Вы — всамделешный князь. Не понарошку. С документами, гербом, историей. Да и с характером, что уж там.

Он говорил без нажима, но каждое слово врезалось как гвоздь в доску — чётко, прочно, намертво.

— И даже если… — он на мгновение запнулся, — даже если однажды вдруг найдётся кто-то другой…

Я застыл. Почти не дышал. Поймал себя на том, что весь обратился в слух. Ожидание было тяжёлым, с тем странным привкусом, когда хочешь и одновременно не желаешь знать, что будет дальше.

Морозов выдержал паузу. Потом выдохнул, глядя куда-то поверх моей головы, в сторону леса.

— …это не отменяет вас теперешнего, — произнёс он ровно, но твёрдо. — Того, кто стоит сейчас передо мной. И всё, что вы делаете — каждое решение, каждое слово, каждый шаг — всё это остаётся. Здесь, в этих землях.

Он все же махнул рукой — почти зеркально, как я чуть раньше. Только не растерянно, а уверенно, с тем самым жестом, каким показывают свои владения: леса, поля, землю.

— Вы князь, — повторил он. — Неважно, сколько времени отдадите Северску. Порой один день стоит дороже многих лет.

Я молчал. В горле пересохло. Хотелось отвернуться и пойти вдоль дороги, но я стоял. Опустил взгляд, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то неловкого и уязвимого, чему не хотелось давать форму. Всё это было… слишком.

— Я всё ещё жду, что мне скажут: «Хватит играть в важного», — прошептал я, почти не двигая губами. Словно признавался в чём-то постыдном.

Морозов не ответил сразу. Шагнул ближе, и я услышал, как скрипнул под его ботинком мелкий гравий. А потом ощутил на своем плече тяжесть крепкой ладони.

— Вы не играете, — спокойно сказал он. — Вы тут на самом деле. И рядом с вами сила. Она выражается в том, что вы стоите здесь, а не пытаетесь спрятаться. Если вы решили создать комитет… то давайте рассудим, с чего начать.

Он говорил просто, по-деловому, но в его голосе сквозила та самая тёплая прямота, которую не спутать ни с сочувствием или с жалостью. Это был тон человека, который видит, что ты растерян — но не считает тебя слабым.

Я сглотнул комок, который словно встал в горле и мешал говорить. Откашлялся, но не спешил продолжать беседу.

Воевода не торопил. Просто стоял и ждал, пока я заговорю. Редкое качество. Особенно для тех, кто по должности должен руководить, приказывать, держать в ежовых рукавицах. И, может быть, именно поэтому я с ним говорил. Иногда даже о том, о чём сам себе признаться не решался.

— Начнём с простого, — сказал я, и голос прозвучал чуть хрипло, но ровно. — Вы говорили, что Синод ведёт свой реестр, но по большей части списки в нем формальные. Синодников мало, на все княжество их не хватает. Половина старшего народа шастает по этим землям без учета. И поди знай, с какими планами и мыслями они здесь находятся.

— Так и есть, — подтвердил Морозов, следя за тем, как я принялся расхаживать вдоль машины.

— Нужна четкая регистрация и выдача патентов тем, кто готов работать сообща с людьми.

Морозов медленно кивнул:

— Допустим.

— Вы же сможете понять, кто нечисть видит и сумеет с ней сдюжить, а кто нет?

— Могу, — медленно протянул воевода, не понимая, к чему я клоню.

— Значит, нужно будет отобрать людей для бумажной работы, для исследовательской, чтобы они составляли перечень видов нечисти и способы борьбы. И отряд силовиков, который в случае чего мог бы выследить опасного представителя старшего народа и с ним разобраться, — заключил я. — Оформим комитет как государеву службу, с полным соответствием. Назначим служебные чины. И думаю, народ набрать сможем.

— А дружина? — уточнил Владимир, и я услышал, как в голосе воеводы мелькнуло беспокойство.

— У дружины есть четкая функция: охрана безопасности князя, — ответил я. — Они не должны бегать по лесам в поисках твари, которая человека на лесопилке задрала.

— Заскучают они так, — покачал головой воевода. — От ничегонеделания.

— Тогда пусть обучают новых работников, — ответил я. — Назовем их… бесоборцами. Или ведьмаками…

Морозов дернулся, словно его ударили. И я подумал, что он так среагировал на упоминание ведьм.

— Работы-то предстоит масса. Вот и при деле будут.

— А управление? — уточнил Морозов.

— Один представитель от Синода, один от жандармерии. Но подчиняются они не Петербургу, не Синодальной канцелярии и не Главному Управлению, а напрямую князю.

Морозов хмыкнул, чуть насмешливо. Но спорить не стал. Скрестил на груди руки, уставился на дорогу, словно обдумывая услышанное.

— А как вы собираетесь это оформить? — спросил он спустя минуту. — Совет точно будет против, потому что в казне нет средств для содержания штата новых государевых слуг. А искать финансирование…

— Это все можно провести через Имперскую канцелярию, — ответил я. — Правда, указывать в бумагах, что князь Северска хочет создать отдел по регистрации леших и домовых и для борьбы с упырями, не стоит.

— Тогда, князь, вам сперва нужно будет обсудить все с синодниками и жандармами. Потому что иначе Совет с радостью придавит всё решение. И назовёт очередным «столичным экспериментом». Или, что еще хуже скажут, что вы пытаетесь присвоить государевы средства.

Я предложил:

— Этим мы сегодня и займемся. До визита в порт навестим главу жандармерии и Синод.

Морозов кивнул. А затем уточнил:

— И как давно у вас появилась эта идея?

— С момента поездки на лесопилку. Я понял, что вряд ли жандармы это раскроют это дело. Скорее спишут на то, что человека зверье задрало. А каждый раз тревожить леших, особенно Иволгина, мне не хочется.

— И то правда, — согласился Морозов. — Идея с комитетом хорошая. Рискованная, но нужная. И пожалуй, надо обсудить все с Зубовым. Он в Северске не последний… человек. И ратует за целостность княжества. Давайте сейчас заедем в жандармерию. А уж потом отправимся в порт. Он никуда не денется.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Раз Морозов был на моей стороне, значит и с остальными получится договориться. Наверное.

***

Здание жандармерии Северска стояло на углу двух старых улиц. Снаружи оно выглядело так, словно выросло мостовой: тяжёлый серый камень, узкие стрельчатые окна, забранные решётками. Во двор вела массивная, обтесанная дождями и годами каменная арка, на которой красовался герб Империи. Камень был сильно трачен временем и уже начал крошиться.

Морозов остановил машину у арки, заглушил двигатель и произнес:

— Ну, идемте, князь.

Я кивнул и вышел из машины. Свернул в арку и вышел на вымощеный крупным булыжником двор.

— Как-то все выглядит печально, — произнес я осматриваясь.

И был недалек от истины. Всё вокруг было пропитано усталостью ведомства, которое держится на привычке, упрямстве и тех, кто в нём служит. Не ради славы, а потому что больше некому. По периметру двора тянулась кирпичная стена, с побелкой, от которой остались лишь разводы. Поверх были прикручены облезлые таблички: «Машины не ставить», «Вывоз мусора — по пятницам» и «курить здесь». Рядом с последней стояла урна, утыканная окурками, и перекошенная скамейка, на которой сидели на перекурах жандармы. Сейчас же здесь был только молоденький жандарм с темными полукружьями под глазами, которые особенно выделялись на бледном лице. Он гладил полосатого кота, который отбирался у его ноги с довольным видом. Заметив нас, парень вскочил, поправил сбившийся ремень, козырнул. Кот же нагло уставился на нас с Морозовым.

Слева от арки стоял открытый гаражный бокс, внутри которого угадывались контуры старой «Волги», раскрашенной в цвета жандармерии. Рядом лежали штабеля списанных шин, несколько канистр и ржавая урна с прогоревшим дном. На привязанном проволокой гвозде криво висела табличка «Стоянка служебного транспорта».

Во дворе было тихо. Только где-то на крыше скреблись воробьи.

Я покачал головой и шагнул ко входу в участок. Коснулся ручки двери, потянул ее на себя. Кованая створка с барельефом в виде щита с перевязью заскрипела так, будто в последний раз ее петли смазывали еще в прошлом веке. Так резко и противно, что я поморщился.

Внутри здание встречало прохладой и тишиной. Пол был забран старым паркетом, кое-где с вдавленными следами каблуков. Высокие сводчатые потолки с грубой штукатуркой, от которой местами отходили полосы краски. Напротив двери было стеклянное окошко с металлической решёткой, за которым сидел дежурный. На столе перед ним лежал открытый журнал учёта, в стоявшей рядом подставке торчала охапка карандашей, а около нее примостилась рация с поцарапанным пластмассовым корпусом. Услышав скрип двери, дежурный поднял голову, но узнав воеводу просто махнул рукой: проходите, мол.

— А если бы вместо нас пришли какие-нибудь мимики? — уточнил я у Морозова, когда мы шли к лестнице на второй этаж.

Воевода повернул голову, с интересом взглянул на меня.

— Я про них в дневнике старого князя читал, — пожал плечами я.

— Хвала всем богам, мимики настолько редкий вид, что в княжестве почти не встречаются, — ответил Владимир.

Мы поднялись по широкой лестнице со старомодными резными перилами. Свернули в правое крыло, и Морозов повел меня к нужному помещению.

Кабинет начальника отделения располагался в торце второго этажа.

Воевода остановился у двери, поднял было руку, но в тот же момент из кабинета послышалось приглушенное «Войдите». Морозо посмотрел на меня, и я едва слышно произнес

— Я поговорю с ним наедине.

Воевода уверенно кивнул, открыл дверь, пропуская меня в кабинет. И я шагнул внутрь.

Помещение явно знавало лучшие годы. Потолок треснул от времени, угол одного окна был заклеен изнутри пластырем. Письменный стол с потертым сукном, на углу которого лежало несколько папок. Рядом стоял старый телефонный аппарат, с трубкой, замотанной синей изолентой. В центре стола разместился старый монитор компьютера.

На подоконнике стоял пожелтевший от времени электрический чайник и несколько чашек. Посуда была с отбитыми ручками или щербинками. На полу лежал ковер, выцветший до неопределённого оттенка, на котором когда-то были… наверное, лилии.

У стены справа от входа высился шкаф с покрытыми пылью стеклянными дверцами, за которыми разместились папки. Одна полка была отведена под кодексы и своды законов Империи.

Зубов сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. На стене позади него висел выцветший штандарт округа, упираясь вниз потемневшим гербом. А чуть выше висели портрет старого министра охраны порядка, который был повешен неровно, и портрет Императора, что в отличии от соседнего изображения располагался строго ровно, будто был выверен по линейке.

Едва я вошел в кабинет, начальник жандармерии встал. Его человеческая личина снова словно бы растворилась, явив треугольные уши и вытянутый нос. Только теперь я знал, кто стоит передо мной. Зубов был оборотнем.

— Мое почтение, князь, — настороженно произнес начальник жандармерии.

— Добрый день, — ответил я.

Лицо Зубова едва заметно скривилось:

— Да какое же он добрый, когда высокое начальство прибыло, — пробормотал он тихо. Но так, чтобы я услышал.

— Не переживайте, я не с рабочим визитом, — произнес я. — И не с проверкой.

Начальник жандармерии тяжело опустился на стул и произнес:

— А в чем разница? Думаете, проверки меня особо пугали? Вот еще. Шиш. У нас по княжеству жандармов шестьдесят процентов от штата не хватает. Кто остался — те работают за двоих. А в некоторых глухих уездах вообще один жандарм на пять деревень….

Я кивнул:

— Княжество выражает им особую благодарность за службу.

Зубов усмехнулся, продемонстрировав чуточку длинноватые клыки:

— Лучшая благодарность, князь, это премия за переработки. И за то, что люди пашут на износ. А бюджета у отделения — шиш. Едва на зарплаты действующим сотрудникам наскребаем.

Я застыл, не зная, что ответить. А жандарм махнул рукой и произнес:

— А, ладно. Пустое это все. И не меняется уже десятилетиями. Присаживайтесь, князь. Чаю?

— Не откажусь, — ответил я, и с опаской присел на край стула.

Зубов щелкнул кнопкой чайника, дождался, пока тот закипит, принялся перебирать кружки, в поисках хоть немного приличной. Нашел кружку с целой ручкой и плеснул в нее гущу из заварника. Напиток оказался крепким, чуть вяжущим, как будто с дубовой корой и щепоткой зверобоя. И передал кружку мне. Тонкий пар потянулся к потолку, и в этом аромате сквозили и усталость, и привычка работать с утра до темноты.

— Извиняйте, князь, но пряники кончились еще вчера, — пробормотал жандарм.

— Спасибо, — поблагодарил я, принимая кружку. — Я вот по какому вопросу прибыл…

— Если по поводу лесопилки, то сразу забудьте, — предупредил меня Зубов. — Протокол мои люди составили, а дальше все. Я своих людей леса прочесывать не направлю. У меня сотрудником по пальцам перечесть. И искать старший народ они не приучены. Шиш что найдут.

Я едва заметно улыбнулся. Видимо, начальник жандармерии любил это словечко и вставлял его по делу и без.

Зубов склонил голову, вздохнул, потёр переносицу:

— Митьку Власова, конечно, жаль. Работящий, без вредных привычек. Семья опять же. Детишек двое. Сразу спишем, что погиб от зверья, и детвора пенсию от княжества получать будет по потере кормильца. Плюс лесопилка отступные выплатит за халатность охраны. А пока месяцами искать будем, семья будет мыкаться и по сусекам скрести. Всем лучше от того, что признаем пострадавшим на производстве.

— Но тогда убийца Власова останется на свободе, — возразил я и сделал глоток чая.

— Это вы с лешим договаривайтесь, — отрезал Зубов. — У меня в подчинении обычные человечки. Их там перебьют за здорово живешь, да и все. Гиблые там места, князь. Вечно какая-то погань лезет.

Я молча кивнул. Забарабанил пальцами по чашке. Зубов выглядел как человек, который давно уже понимает, что ждать помощи бессмысленно, но всё равно держится. Как и все его люди.

— Я вас услышал, — медленно протянул я и сделал еще один глоток. — И поэтому хочу обсудить с вами интересную тему. Что если организовать ведомство для работы с нечистью. Могу пообещать вам должность начальника одного из отделов.

На лице Зубова на секунду мелькнуло облегчение. Но уже в следующее мгновение, начальник жандармов скептически поднял бровь и уточнил:

— А за чей счет банкет, князь? Тут на жандармерию-то денег шиш выбьешь. А забесплатно люди работать не станут.

— Придумаем, — ответил я.

— Звучит как план, — протянул начальник жандармерии с едва заметной усмешкой. — Хотя, если бы Синод профинансировал этот комитет. У них деньги завсегда есть. А регистрировать старший народ — это их работа. С которой они явно не справляются. Их вина — пусть и оплачивают банкет.

Я задумался. У Синода и правда был свой бюджет, в который поступали деньги на строительство лекарен, содержание приютов и многое другое. Только вот Синод напрямую князю не подчинялся. Он вполне мог отказать и был бы в своем праве.

— Ну, часть бюджета нового комитета они пополнят, — протянул я.

— Было бы финансирование и комитет заработает, — добавил Зубов. — Часть работы жандармерии бы на себя взял. Большая часть преступлений то от старого народа, который чудит. Нечисти всяческой в городе полным полно. Коли их обязать регистрироваться, то они и шалить перестанут. А несогласных с новыми правилами и извести недолго. Если, конечно, людей обучить как с такими бороться.

— Это может сделать моя дружина, — ответил я. — В смысле набрать и обучить людей в силовое крыло нового ведомства.

Зубов довольно кивнул и потер плечо:

— Добрые люди — эти ваши дружинники. Свое дело знают. Если вы финансирование найдете, то я записку о необходимости нового ведомства напишу. Даже законные основания придумаю.

Я сделал глоток и встал с кресла:

— Спасибо, мастер Зубов, — произнес я и поставил на стол опустевшую кружку.

— Было б за что, — отмахнулся начальник жандармерии. — Хорошее дело вы, князь, задумали. Теперь главное, чтобы все получилось.

— Всего доброго.

— И вам не хворать.

Он взял с уголка стола одну из папок и принялся листать дело, словно бы потеряв интерес ко мне и разговору. Я же развернулся и вышел из кабинета.

Глава 9 Высокий Перевес

– Ну? Как поговорили?

Это было первым вопросом, который задал мне Морозов, когда я покинул кабинет жандарма.

Я пожал плечами:

– Вроде бы мы друг друга поняли. Зубов готов возглавить одно из отделений нового ведомства. При условии, что мы найдем на него деньги.

– Осталось самое простое, - иронично заключил воевода, пока мы шли по коридору.

Я понизил голос и спросил:

– А точно не существует нечисти, которая, ну… показывает, где клады хранятся?

Морозов хмыкнул:

– Есть, конечно, почему нет? Кладовики. Они ведают, как клады под землей перемещаются, и знают, что где запрятано.

В душе зашевелилась робкая надежда:

– А что если… - начал было я, но воевода лишь рукой махнул:

– Прошлый князь уже пробовал. Да только сложно там все. Клад это не просто про деньги. Это часть силы прошлого владельца. Поэтому на таких вещах заклятий обычно вагон и малая тележка. Да и кладники, вредные, они просто так ничего не расскажут. Нагородят всяческих небылиц, чтобы нечистый клад сбагрить, а на месте окажется, что эти сокровища душа неупокоенная охраняет. Злая на все живое. Мы с прошлым князем с такой и столкнулись.

– Сложно победить-то было? - уточнил я.

Владимир скривился, словно вспомнил о чем-то особенно неприятном, и кивнул:

– Сложно. Упокоить тело мертявяка легче, чем его душонку заблудшую. Но это не самое скверное. Мы не учли, что кладник только князю место подсветил огоньком. А мне не показал. Стало быть, схитрил.

- И в чем подвох? - не понял я.

- В том, что копать должен тот, кому про клад поведали. И когда мы схоронку вдвоем вытащили, то внутри одни черепки оказались. Золотишко и серебро ушло глубже под землю, потому как мои руки помогали копать.

- Вон оно как, - протянул я, качнув головой.

- Так что кладовикам доверять… сложные они больно для человеческого понимания. И чувство юмора у них недоброе. Мне потом эта душа снилась почитай недели две. Все руки ко мне тянула и выла: «отдай мое сердце».

Я спрятал улыбку, чтобы не обидеть воеводу. Потому как эти воспоминания и впрямь не казались ему забавными.

И я лишь коротко кивнул:

– Ясно.

Мы вышли из здания управы. Морозов молча скользнул взглядом по низкому, сизому, словно сжавшемуся от прохлады небу. Ветер тянул от реки сыростью, и в воздухе чувствовался медный привкус надвигающегося дождя.

Улица выглядела спокойно: у киоска пожилая женщина покупала газету, двое мужчин в сюртуках стояли у лестницы жилого дома, о чем-то тихо переговариваясь. На лавке сидел подросток в мешковатом свитере и читал потрепанную книжку в мягкой обложке.

Но стоило мне вглядеться, как сквозь человеческие силуэты проступили истинные личины всех этих персонажей.

Тот, кто продавал газеты, вдруг вытянулся, точно двухметровая жердь. Движения его рук были слишком мягкими, суставы сгибались под странными углами.

Мужчины, которые стояли у крыльца здания, походили на Никифора. На секунду, вместо простых горожан передо мной предстали необычные старики: низкие, сутулые, с носами, как у филинов, и узловатыми пальцами.

— Видите? — тихо сказал я.

Морозов не сразу ответил. Только чуть покосился в сторону.

— Вижу, — коротко подтвердил он. — Присмотрелся к продавцу газет и направился к нему.

Заметив воеводу, тот растерянно замер. Дождался, пока покупательница уйдет, затем полез в карман и достал гербовую бумагу с печатью Синода:

– Я, мастер-воевода, покон чту.

Морозов кивнул:

– Вот и молодец.

– Свежую газету? - любезно предложил продавец, указывая на прилавок.

Владимир только покачал головой:

– Знаю я эту твою прессу. Начитаешься, а потом всю кошмары снится будут.

– Так это от любых новостей, - философски заметил продавец. - А если вы на меня намекаете, то я таким не промышляю. Иначе бы меня Синод давно на болота сослал.

Морозов хмыкнул, всем видом давая понять, что не шибко -то поверил собеседнику. Развернулся и направился к машине.

Среди прохожих мелькнула высокая сутулая фигура, с длинной шеей, и с мешком в руках. Слишком узкие плечи. Чересчур узкие. Он шёл мимо, не оборачиваясь, но я уловил болотный запах.

Я медленно выдохнул и отвернулся. Быстро направился за воеводой.

Владимир подошел к авто, открыл для меня дверь, и я уселся на переднее сиденье. Морозов же обогнул машину, сел на место водителя, повернулся ко мне и уточнил:

— Куда теперь, князь? — спросил он. – В порт?

Я не сразу ответил. Смотрел в окно, где двигающиеся фигуры снова слились в обычный поток людей, спешащих по своим делам. Только я теперь знал: это не люди.

– Давайте сперва заедем в Синод. Хочется мне теперь посмотреть, как живут местные жрецы. Ну и попытаться понять, что у нас с регистрацией нечисти. И почему весь этот механизм еле дышит.

Воевода кивнул, завел двигатель, и машина выехала на дорогу.

***

Здание Синода стояло в самой верхней точке города, на холме, который назывался Высокий Перевес.

– Приехали, мастер, - произнес Морозов.

Я кивнул, глядя из окна на фасад из белого тесаного камня с точёной резьбой, барельефами слуг Всевышнего, и старинными надписями на староимперском, чуть выцветшими, но всё ещё читаемыми. Огромная арочная галерея с колоннами из тёмного гранита вела к парадному входу. Ступени блестели, как стекло под начинающим накрапывать дождем. На фасаде вмонтированы начищенные бронзовые таблички с именами всех Старших Жрецов, служивших здесь с момента основания княжества. Под куполом, в нише, возвышалась статуя небесного покровителя Северска, в строгом плаще, с мечом в одной руке и раскрытым свитком в другой.

– Неплохо, - оценил я. - Смотрится куда лучше, чем здание жандармерии.

Морозов усмехнулся, но промолчал. Я вышел из авто, быстрым шагом направился по дорожке к крыльцу. Воевода последовал за мной.

Двери были из старого дуба, покрытые коваными узорами, с двумя массивными кольцами в форме голов медведей. Я быстро взбежал по ступеням к дверям, у которых стояли двое в бело-золотых плащах с гербом Синода: перекрещёнными свечами на фоне восхода. Заметив меня, мужчины склонили головы и распахнули передо мной двери.

Просторный холл, по которому то и дело сновали по своим делам люди в белых рясах, встречал высоким сводчатым потолком, украшенным мозаикой из позолоченного стекла. Пол был из полированного мрамора с вплетённым в центр гербом Синода. По стенам тянулись канделябры, в которых медленно горели созданные мастером огня силовые свечи, отбрасывая длинные искажённые тени.

Вдоль холла в два ряда стояли шесть статуй-колонн, на которых были изображены первые ученики и ученицы Всевышнего. Каждая выше человеческого роста, высеченные из тёмного, почти чёрного камня с прожилками — будто внутри всё ещё дышит угольный жар.

Каждый из них был святым покровителем определенного ремесла, и я задрал голову, чтобы рассмотреть их.

Первым шел Матвей Первопечатник, покровитель архивистов и государевых слуг. Высокий седобородый старик, который держал перед собой свиток и печать на длинной цепи.

За ним шла Лилия Утешница, покровительница лекарей. Женская фигура в белой рясе, лицо которой было скрыто капюшоном. У ног расположились фигурки людей, которых она осеняла святым знаком Всевышнего.

Третьей и последней в этом ряду был Лада, Судящая. Суровая женщина с завязанными лентой глазами в белой мантии, которая держала в правой руке весы со свисавшими на цепях чашами. На левой же ладони женщины примостилась сова, символ мудрости и справедливости.

Первым в параллельном ряду был Иван Проводник, покровитель путешественников, моряков и исследователей. Он стоял в мантии, на которой было изображено множество закрытых глаз. Но словно даже так он четко понимал, по какому пути следует идти и как не сбиться с курса.

За ним шел Федор Немой, или как его еще звали в народе, Каменный Проводник, проводник между миром живых и обиталищем мертвых и покровитель ритуальщиков, могильщиков и кладбищ. Его лик был почти стёрт ни рта, ни носа, ни глаз. Вместо них едва заметные очертания.

И заканчивал композицию Петр Восточник. Он не был похож на остальных. Вытянутые, тонкие черты лица, черные, волосы собраны в тугой узел.

Я невольно залюбовался фигурами. Мастер, который создавал эти шедевры, явно был талантлив, прочертив каждую линию и морщинку лиц. Уж не знаю, работа какого это скульптора, но по мастерству они ничем не уступали фигурам Шестерых, что стояли в главном Храме Петербурга.

– Мастер Медведев?

Незнакомый голос заставил меня обернуться. В нескольких шагах от меня стоял молодой служитель в белой рясе. Заметив, что я обратил на него внимание, он склонился в приветствии. Уточнил:

— Вы прибыли на встречу со Старшим Жрецом?

Я на мгновение задумался, а затем кивнул.

– Идемте, я вас провожу.

Синодник развернулся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Мы с воеводой последовали за ним. Поднялись по устланной красным ковром лестнице, свернул в южное крыло. Мы шли за ним по ковру цвета весенней зелени, с густым ворсом. Жрец остановился у нужного кабинета, трижды стукнул в створку и дождавшись приглушенного “Войдите” открыл дверь и произнес:

– Мастер Феоктист, к вам князь Медведев. С визитом.

– Пропусти, - коротко распорядились из кабинета, и синодник посторонился, пропуская меня в помещения. Я шагнул через порог, остановился, осмотрелся.

Сам кабинет был большим. Обрамленные тяжелыми шторами окна уходили до потолка. На стенах висели фрески, изображающие сцены из древних сказаний. Вручную расписанный потолок с изображением ночного неба с серебряными звёздами, каждая из которых имела своё имя и назначение.

Рабочий стол жреца стоял у окна. Широкий, из чёрного дерева с резьбой по краям, обтянутый сукном тёмно-алого цвета. На столешнице покоились аккуратные кипы бумаг, письменные приборы из бронзы и хрусталя, и маленький золотой кубок с крышкой. Вероятно, личная печать. В углу кабинета расположился напольный глобус.

Старший жрец сидел в обтянутом черной кожей кресле. Это был полный лысеющий мужчина лет шестидесяти, в очках, с холеными руками и аккуратно подстриженными ногтями. Явно парадная ряса синодника была тяжелой, с золотым галуном и ручной вышивкой по краю.

Едва я вошел, на пухлом лице жреца растянулась неестественная, широкая улыбка:

— Мастер-регент Медведев, — сказал он, поднимаясь. - Приятно видеть вас в этих стенах. Вы прибыли с инспекцией?

Я шагнул вперёд, чувствуя, как под каблуками слегка пружинит толстый ковёр.

— Можно и так сказать, — ответил я.

- Вы прошли ритуал принятия крови. Я решил, что было бы неплохо принести в Совет свитки к вашему визиту…

Жрец открыто дал понять, что Синод мне помог вступить в должность. И я решил пресечь этот разговор на корню.

- Справедливости ради, проверку я прошел без помощи смертных.

- Это как? – нахмурился хозяин кабинета.

- Всевышний помог, - просто ответил я, заставив жреца осенить себя каким-то особенно мудреным священным знаком, включающим в себя больше движений, чем было принято в миру.

- Все так. Но мы же понимаем, что без помощи ближних живется тяжелее….

- Всевышний все видит, - повторил я из вредности, наблюдая, как жрец вновь чертит перед собой сложный охранный знак. – И я заметил, что не все в крае работает как надо. Потом хочу изменить кое что. И убрать лишнее.

При упоминании лишнего жрец вздрогнул. Пухлое лицо исказилось недовольной гримасой. Впрочем, буквально в следующую секунду, Феоктист смог вернуть себе самообладание. Кивнул, указал на кресло у своего стола:

– Прошу, присаживайтесь.

Я занял удобное кресло и произнес:

— Я хочу понять, как у нас устроен учет нечисти. Как он ведется. Почему не работает. И почему некоторые виды сущностей не зарегистрированы до сих пор.

Жрец сложил руки в замок и посмотрел на меня поверх очков:

— Поверьте, мы делаем всё возможное, мастер-регент. Но ресурсов не хватает. Штат всё тот же, что и пятнадцать лет назад. В лучшие времена у нас было три десятка полевых служителей, сейчас осталось шесть. И это на все княжество. Да и оклады у этих шестерых урезаны до минимальных.

Я удивленно поднял бровь:

— Разве вы не получаете поддержку из центра на расширение штата?

– Получаем, - кивнул Старший жрец. - Только и статей расходов у нас масса. На балансе много лекарен по уездам, приюты, опять же. Храмы… А на учет нечисти, мастер регент, в столице денег не дают. Потому что не ведают в Петербурге ни про каких проклятых леших и нечистивых домовых.

Я склонил голову.

— То есть, отчётов по нечисти у вас нет?

Он криво усмехнулся:

— У нас много отчётов, мастер Медведев. Бумага у нас живёт дольше людей. А вот тех, кто способен выехать на место с каждым всё меньше. Нам бы хоть по человеку на уезды и крупные деревни и уже было бы легче. А вместо этого... вместо этого мы узнаём о проблемах от жандармерии.

Он выпрямился, убрал со стола пару бумаг, потом неожиданно добавил:

— Некоторые приходят сами. Домовые, мавки. Жердяй вон - газетами торгует. Даже один полевой недавно пытался получить разрешение жить в хозяйстве. Умный, вежливый. Мы решили рассмотреть кандидатуру, проверить намерения, так сказать. Но таких все меньше.

Жрец вздохнул и прижал к вискам пальцы, словно неудобный разговор вызвал у него приступ головной боли.

— То есть, ситуация нестабильная, — подвел я итог.

Он помолчал, затем негромко добавил:

— Ситуация хуже. Потому что если завтра в вашем лесу появится очередной хищник, мы узнаем об этом из новостей. Или из донесений о пропаже людей. И будем действовать постфактум.

- И в чем вы видите выход? – уточнил я, словно между прочим, рассматривая богатый письменный набор на столе жреца.

Феоктист откашлялся, спрятал ладонь с большим перстнем на пальце в рясу и принял до того смиренный вид, что даже святой бы умилился такому зрелищу.

- Выход в том, чтобы набрать больше полевых служителей. Поднять оклады до более-менее приличных. Чтобы нашим братьям не пришлось штопать рясы и лапти.

Я демонстративно наклонился в сторону, чтобы рассмотреть роскошные туфли из мягкой кожи, которые Феоктист быстро спрятал глубоко под стол.

- То есть…- я прищурился, - вам нужны… деньги.

- Они самые, Николай Арсентьевич. Вот если бы нам добавили хоть чуточку средств из казны, то зажили бы мы куда лучше.

В этот момент где-то в коридоре послышался шум. Двери распахнулись и на пороге появился невысокий человек в белой рясе, подпоясанной золотым шнуром.

- Мастер Феоктист. Вы опоздали на сеанс массажа. Что случи…

Я окинул гостя мрачным взглядом и довольно бесцеремонно заявил:

- На все воля Всевышнего.

Двое мужчин быстро осенили себя охранными знаками, и я мстительно добавил:

- Всевышний все видит.

Было что-то жутковатое в том, как при упоминании небесного покровителя жрецы тряслись и дергались.

- Спасибо Всевышнему, что свел нас, - заключил я, заставляя жреца запыхаться от непривычной нагрузки. – Хорошо, что Всевышний, - я улыбнулся, - надоумил меня заглянуть к вам.

В кабинете повисла пауза. Феоктист тяжело дышал и вытирал со лба испарину. Я взглянул в окно. На улицах мелькали силуэты. Люди. А может и не совсем, рассмотреть в толпе старший народ было сложно. И каждый из них мог не состоять на учете.

И я подумал: если мы хотим сохранить мир в этом княжестве, нам нужно построить новую систему. Иначе всё это сгорит.

— Давайте решим так: приходите завтра ко мне в управу, — сказал я и встал из-за стола. — Часов в десять, полагаю, будет идеально. Пришло время улучшить состояние княжества.

Он взглянул на меня внимательно. Словно не ждал подобного предложения. Потом вымученно улыбнулся и кивнул:

— Приду, мастер-регент.

– Тогда до завтра. И да будет священно имя…

- Все так, князь! – выкрикнул Феоктист, но я закончил,

- … Всевышнего.

Я насладился видом выбившегося из сил жреца, который слабой рукой повторял заученный жест. Затем я медленно встал из-за стола и направился к выходу из кабинета.

Глава 10 Рыбнадзор

Морозов стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене и скрестив на груди руки. Он вопросительно посмотрел на меня, но я только покачал головой и направился к выходу. Хотелось скорее выйти на воздух.

Одно из беседы я вынес точно: финансы у Синодников есть. Несмотря на уверения в обратном. На последние деньги не делают маникюр и уж тем более не пользуются хорошим парфюмом. Про предметы роскоши, которые буквально бросались в глаза, и говорить незачем.

Осталось только придумать, как заставить жрецов профинансировать новый проект. Прибегать к репрессиям в первую неделю у власти мне не хотелось. А обсуждать с Морозовым способы воздействия на слуг Всевышнего в стенах ведомства Синода было бы глупо.

Мы спустились на первый этаж, пересекли холл и вышли на крыльцо. Здесь успел пройти дождь, и в воздухе пахло свежестью. Мостовая была еще сырой, но тучи уже рассеялись, и в небе показалось солнце, начиная пригревать.

Мы сошли со ступеней и направились к авто. И когда уже мы сели в салон, я произнес:

— Синод вряд ли обрадуется совместному ведомству. Уж очень сильно старший жрец напирал на то, что его организации денег не хватает.

Владимир посмотрел на здание Синода, которое явно недавно ремонтировалось, затем перевел взгляд на парковку:

— Святая правда, — пробормотал он. — Бедствуют люди, по всему видать. Самим денег мало.

— Хотелось бы завтра донести до старшего жреца, что мы в одной лодке, — ответил я и откинулся на спинку сиденья. — Мягко, не прибегая к репрессиям.

Воевода кивнул:

— Это несложно. Куда дальше едем, князь?

— В порт, — ответил я. — Хотелось бы доделать все задуманное уже сегодня.

— Тоже правильно, — усмехнулся Морозов. Завел двигатель, и машина выехала на дорогу.

***

Порт расположился в самом конце одноименного района. Асфальт кончился ещё за сотню метров до въездных ворот, и машину начало потряхивать на заполненных водой выбоинах. Морозов сбросил скорость, стараясь вести аккуратно.

— Не хватало еще оставить на этой дороге колеса, — едва слышно произнес он. — Тогда придется возвращаться в поместье пешком.

По обе стороны от порта тянулись старые двухэтажные дома, в которых, скорее всего, раньше жили рабочие с семьями. Но после того как порт ушел в упадок, трудяги разъехались, а дома были заброшены.

Машина проехала по ведущей вниз улице, медленно выкатилась на широкую, но уже изрядно потрескавшуюся полосу бетона набережной, и я невольно прищурился. Пахло старыми досками, илом, сыростью и ржавчиной. Ветер с реки гонял по пустырю прошлогоднюю скошенную траву и жухлую листву, а рядом с бетонными плитами лежали обрывки тросов.

— Вот он, князь, — произнёс Морозов, не глуша мотор. — Порт Северска. Вернее, то, что от него осталось.

— Вижу, — ответил я и вышел из машины. Под ногами хрустнул мусор.

Ворота у порта отсутствовали. От них остались только столбы. Я сделал шаг, и передо мной развернулся вид на порт, Северска. Теперь же он был в весьма плачевном состоянии. Причал покрывали бетонные плиты с обвалившимися, поросшими мхом краями. Кое-где плиты обрушились в воду, оставив только ржавые ребра конструкций, между которыми плавали обломки досок. Старые металлические тубы для швартовки ржавели в ожидании. Когда-то здесь лежали толстые канаты с запахом соли и рыбной чешуи. Теперь же тут было пусто. Даже чайки не кричали.

Дальше по течению виднелись две пристани. Одна была деревянной, на толстых сваях, казавшаяся вырезанной из прошлого. Она скрипела, но ещё держалась. Вторая была железобетонная, построенная при последнем Великом князе. Склад, дебаркадер, подъемные платформы, на которых работали специалисты школы воздуха. Теперь платформы стояли, как застывшие великаны, вытянувшие руки к небу. На одной из них качался, тихо постукивая о корпус, обрывок троса.

Слева от причала виднелись силуэты старых складов: каменные, с облупившейся побелкой, заросшие мхом. Внутри одного из помещений, с провалившейся внутрь крышей, виднелись пыльные груды тросов, пустые бочки и обломки забытых ящиков.

— Сложно же будет выпросить у Империи деньги на реконструкцию этого, — покачал головой я и шагнул дальше. Под подошвами захрустели камни и строительный мусор.

Здание администрации стояло чуть поодаль. Каменное, двухэтажное с облупленной штукатуркой и выбитыми окнами, заткнутыми фанерой. У крыши цеплялся за стену ржавый водосток, который больше скрипел, чем работал.

— Вот и всё, — произнес Морозов, подойдя ближе. Он говорил негромко. — Когда-то здесь швартовались баржи. Шли с юга, поднимались вверх по течению. Рыба, древесина, даже соль. Да и местные купцы постоянно гнали отсюда многие товары. Было оживлённо. Теперь же сами видите…

Я кивнул. Сделал несколько шагов к самому краю причала. Под ногами заскрипела старая доска. Всмотрелся в гладь воды. Поверхность была серой, мутной, с ленивыми кругами от ветра. Пару старых деревянных свай торчали из неё, как чёрные пальцы утопленника. Опустился на корточки и провёл ладонью по каменному краю. Он был теплым, шероховатым

— Почему забросили? — спросил я, хотя ответ был почти очевиден.

Морозов пожал плечами:

— Старый князь пытался восстановить его. Даже смету составляли, письма в канцелярию отправляли. А потом совет начал проталкивать проект дороги в обход реки. И всё затихло.

Я кивнул и сухо произнес:

— Значит, без водяного порт не запустить.

Морозов не сразу ответил. Он тоже подошёл к краю причала, глянул вниз.

— Не запустить, — подтвердил воевода. — Уж кто-кто, а он хозяин здешней воды.

— Обиделся? — спросил я, скептически поднимая бровь.

— Возможно, — негромко отозвался Морозов. — У них это бывает. Особенно если считают, что с ними не считаются. А Совет, как водится, на людское то мнение не особо оглядывается.

Я поднялся на ноги, отошел от воды, отряхнул пальцы. Уточнил:

— Думаешь, если я поговорю с ним, он перестанет вредничать?

Морозов усмехнулся:

— Если только правильно попросите.

Я развернулся, снова осмотрел порт. Каждое здание здесь замерло в ожидании не то разрушения, не то чуда. Пристани смотрели в реку, словно вспоминали другое, более счастливое время. Под ногами ветром гнался обрывок бирки с чьей-то фамилией, по краю которой ещё можно было разобрать «Отправка — Северск».

— Что ж, — наконец произнес я. — тогда поехали.

И мы зашагал к машине.

***

Морозов выехал из города со стороны причала. Сперва вдоль дороги тянулись заброшенные склады, которые, очевидно, раньше принадлежали порту. Потом за окнами раскинулся поросший травой пустырь. Асфальт быстро закончился, будто его никогда и не было, оставив после себя только щебень, который тоже скоро исчез. И авто въехало в лес.

— Здесь раньше разные грузы возили, — хмуро сказал Морозов, вглядываясь в лобовое стекло, заляпанное пыльцой и влажным песком — А потом баржи ушли, вот дорогу и забросили.

Ветки скребли по бокам и крыше авто, будто лес пытался узнать, к кому именно впервые за долгие годы приехали гости. Сквозь окна видно было, как по обе стороны от дороги деревья сдвигаются ближе друг к другу, образуя почти арочный свод. И от солнца, которое пробивалось сквозь листья, свет в салоне становился зеленоватым, как под водой.

Машина въехала в низину. Я открыл окно, впуская в салон воздух с запахом озёрной жижи, водяной мяты и старого камыша. Где-то в стороне раздался тяжелый всплеск. Как если бы кто-то с разбегу прыгнул в воду в полный рост.

— Он знает, что мы едем? — спросил я.

Морозов пожал плечами:

— Скоро выясним.

Деревья расступились, и впереди, за поворотом, открылся пруд, на берегу которого стояла старая купальня.

Морозов притормозил чуть поодаль у постройки, заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Дальше пешком.

Я только кивнул и открыл дверь авто. Подобные прогулки по лесам уже перестали меня удивлять.

Вышел из салона, почти не глядя снял ботинки и натянул сапоги, которые мне выдал воевода. Подошвы погрузились в мох, в котором захрустели старые ветки. Взглянул в сторону купели. А затем зашагал к ней. За спиной послышался звук захлопнувшейся крышки багажника, а потом воевода молча обогнал меня и зашагал впереди, внимательно выбирая, куда ставить ногу. Я следовал за ним.

Слева потянулся свежий штакетник, на который кто-то давным-давно, словно в шутку, повесил перевернутую табличку «Купаться запрещено». К забору была прислонена часть старой деревянной лодки с облупившейся краской. Когда-то на ней было написано «Труд», но теперь буквы облезли, остались только две — «ру». Слева же от купели виднелась река, которая казалась широкой и медленной. Она извивалась зеркальной поверхностью. Только редкие круги расходились от невидимых движений под водой. Морозов жестом предложил остановиться.

— Он бывает здесь, — не оборачиваясь, тихо сказал воевода. — Иногда. Но только когда тишина.

Тишина, действительно, была абсолютной. Даже птицы не звенели. Только изредка в стороне от реки слышались такие звуки, будто кто-то невидимый шлёпал по воде руками.

Под подошвой хрустнула гниющая доска, которая когда-то была мостиком. В воздухе запахло тиной и кувшинками.

Мы подошли к приземистому деревянному зданию, на склоне, с крышей из ржавого железа и вывеской, на которой осталась только одна буква: «У». Остальные давно уплыли, видимо, вместе с прежними владельцами.

— Готовы, князь? — спросил воевода, когда я мы остановились у двери.

— Относительно, — честно ответил я, и Морозов кивнул.

— Это уже больше, чем обычно.

Владимир глубоко вздохнул, трижды постучал в дверь. Затем потянул на себя заскрипевшую створку. И мы оказались в небольшом полутемном помещении, свет в которое пробивался через единственное небольшое окошко. Половину помещения занимал большой огороженный бассейн, в который спускались ступени. Вторая же часть комнаты, была застлана толстыми досками. В углу стояло запотевшее зеркало, которое смотрелось здесь очень уж неестественно. Словно кто-то украл или выменял его и потом принес сюда. Рядом расположился грубый стол и несколько стульев. Потолок скрипел. Воздух сгустился, будто втягивал всё вокруг в себя. Тени двигались медленно, будто вода пробовала их на вкус.

Хозяин купели сидел в воде, облокотившись на край. Высокий, крепкий, голый по пояс, с каплями на плечах. Длинные, мокрые тёмно-зелёные волосы, цвета речной травы. Они плавно стекали по плечам, как водоросли по валуну. Кожа у водяного была чуть сероватой.

По левую руку от него в воде плескались две зеленоволосые девушки, лет двадцати. Они были похожи друг на друга. Разными были только глаза. У одной они были серыми, у другой изумрудными. Они что-то шептали водяному.

Но едва мы вошли, как разговоры мигом смолкли. Девицы уставились на меня с недовольством. А затем быстро скрылись в воде по самую шею. Я успел заметить, как на поверхности показались большие хвостовые плавники.

— Доброго денечка, — откашлявшись, начал я.

Водяной прищурился, неспешно осмотрел меня и усмехнулся:

— Да какой же он добрый, раз сам князь в гости пожаловал?

Голос у собеседника был глухим, обволакивающим. И в нем чувствовалась власть, которая была ему дана самой природой.

Водяной пристально смотрел на меня. Лицо у него было угловатое, выразительное. Как у тех, кто с рождения привык смотреть вдаль, поверх волн. На скулах были следы зелёного налёта, будто у камня, что долго простоял в воде. Глубоко посаженные глаза, были серыми, с отблеском зелени в них не было ни радости, ни ярости. Только глубина. Такая, что появляется с возрастом и опытом. Водяной был стар. Как река, на которой он жил. А спустя мгновение, я смог разглядеть его истинную личину. Он был плотным, с серебрянными волосами, и глазами цвета весенней тины. На нём был короткий жилет, украшенный пуговицами из ракушек, и свободные штаны, мокрые по колено. Хотя в наличии ног я засомневался, уж больно они походили на хвост, прячущийся под водой. Он держал в руке тростник, словно это была трость. А на голове красовалась небольшая шляпа-котелок, которая, впрочем, важно квакнула и спрыгнула в темный угол.

— Князь, — повторил водяной, будто пробовал слово на вкус.

— Да, — ответил я. — Николай Арсентьевич Медведев. Приехал вот познакомиться.

Водяной некоторое время молчал, пристально рассматривая меня. А затем протянул:

— Слыхал, как же. Тот, что в Совете не орёт, а думает. Такое здесь редкость.

Я кивнул:

— Стараюсь ради княжества.

Хозяин купели еще раз усмехнулся. Только в этот раз, улыбка была не совсем доброй. Наружу показались тонкие иглоподобные зубы, с человеческими не имеющие ничего общего.

— Княжества? — протянул он. — Я уж думал, что тот рыбак нажаловался, что я ему сети порвал.

Русалки захихикали. Видимо, они уже неоднократно слушали эту историю. А может быть, и сами принимали участи в шалости.

Морозов молчал. Он стоял чуть сзади, но напряжение в его плечах выдавало.

— Разве? — я сделал удивленный вид. — А я слышал, что тот рыбак сам в коряге запутался.

Водяной запрокинул голову и расхохотался.

— Все так, князь, — ответил он спустя несколько мгновений. — Ну, раз причина визита не жалоба — то присаживайтесь. В ногах правды нет. Она всегда в хвосте.

Он указал на лавку у стены, где плескалась лужица. А затем добавил:

— Ну или прыгай к нам. Вода чудо как хороша. Даже человеку придется по нраву.

— Простите, я не захватил с собой плавки, — ответил я.

Русалки переглянулись:

— Что такое «плавки»? — удивленно уточнила одна у другой. Но та только пожала плечами.

Я прошел к стене и сел, почувствовав, что доска подо мной была тёплая, как будто на ней только что кто-то сидел.

Водяной прищурился.

— Меня Ильей кличут. И ты можешь так меня звать, коль пожелаешь. Или зови как другие… — он сделал страшные глаза и протянул тонким голосом, — «Мамочка, помогите». Хотя, какая я мамочка? Я ведь батя, причем в самом расцвете лет.

Девицы захихикали, раскрывая по краю нижней челюсти широкие жабры.

— Итак, князь, зачем прибыл? Да еще и воеводу с собой привел, — уточнил Илья.

— Я хочу возродить порт, — начал я. — Сделать его живым.

Водяной поморщился:

— Какая же это жизнь? — уточнил он. — Лодки большие ходят, шумят, рыбу пугают… Да и я думал порт княжеству не интересен. Я хоть и в глуши живу, но до меня тоже слухи доходят. Как промышленники хотят фабрик на берегу настроить.

Я кивнул:

— Все так. И чтобы их не настроили, княжеству нужно хоть какое-то самостоятельное производство. Под которое можно взять в столице денег, и которое обеспечит княжеству рабочие места…

— Это я слышал. Уже лет десять болтают, как порт восстановят, — махнув широкой, как лопата, рукой, грубовато перебил меня водяной. — Сначала старый князь хотел. Потом Совет шептался. Затем купцы приходили. Всё просили. Но все они это дело бросали. И ты бросишь.

— Не брошу, — горячо возразил я. — У людей появится работа. Да и должность начальника порта пока свободная. Возможность быть рядом с людьми, решать, с кем грузиться, кому давать разрешение. Никто лучше тебя не справится.

Ответом мне снова был смех:

— И зачем мне это? Я сижу себе, гляжу. Рыбу слушаю. Иногда русалки заплывают, шепчутся.

Он покосился на девушек, которые переглянулись и растянули губы в хищных улыбках.

— Один раз даже ведьма приходила, — продолжил водяной. — Вредная, правда. Все пыталась у меня чешую выдернуть из… хвоста. Насилу вытолкал на сушу.

— Все ведьмы такие, — проворчал Морозов, словно только и ждал упоминания своих недругов.

— Истинно так, — согласился Илья. — Но речь о другом, ты, князь, мне предлагаешь дела. Бумаги, ответственность. Зачем мне это?

Он вопросительно взглянул на меня, ожидая ответа. Я вздохнул. Шанс, на который я хотел заманить водяного, таял. Впрочем, в голове тут же родилась новая идея:

— А если я предложу тебе другую работу? Ты будешь охранять реку.

Водяной с интересом склонил голову:

— Это как?

— Рыбохрана. Ловить браконьеров, контрабандистов и прочих, кто хочет нарушать закон. Выдача разрешений для ловли рыбы в отведенных местах, следить чтобы вода в реках чистая была, и прочее, что связано с твоей вотчиной. Но предупреждаю сразу: топить и самосуд устраивать будет нельзя. И придется зарегистрироваться в Синоде.

Он фыркнул, но я заметил, как в его глазах на долю секунды блеснули искорки интереса:

— Как будто сейчас мне что-то мешает делать все то же самое, — усмехнулся водяной.

— Река большая. А прудов да озер еще больше. Вряд ли за всем можно уследить даже такому представителю древнего народа. А я предоставлю тебе штат из людей, которыми ты будешь управлять. Командовать человеками.

Водяной не ответил. Просто медленно обвёл круг рукой. И вода в купели замкнулась на пальцах, качнулась волной, и ударила в стену дальнюю от меня. Русалки переглянулись. Одна усмехнулась.

— И как ты себе это представляешь? — произнёс водяной. — Я что, буду писать отчёты? В сапогах ходить по берегу и указывать пальцем, и спрашивать, кто тут плещется несанкционированно?

Я пожал плечами.

— У тебя будут полномочия. А если надо и сапоги дадим. Главное, чтобы река снова жила. А с ней и княжество воспрянет.

— Как будто сила не в лесе, — проворчал водяной, явно вспомнив какую-то обиду, и покосился на Морозова.

— Если река будет чистой, порт будет работать, то у этих земель появится шанс, — вкрадчиво заговорил я. — Одним лесом мы мир не построим. Нам без воды — и не туды и не сюды.

Стало заметно, что мои слова пришлись Илье по душе. Он приосанился, расправил широкие плечи, отбросил в воду возникшую словно из ниоткуда лягушку, которая прилипла к его шее, как родная.

Он долго молчал. Потом выдохнул и усмехнулся:

— Старый князь считал иначе.

— Не хочу повторять его ошибок, — нахмурился я. — И не желаю вражды. Мы должны держаться вместе, чтобы все получилось.

— И чем это поможет моему народу? Моей воде? — скривился Илья. — Пока я лишь слышу о том, как человечки станут лучше жить.

— Северск — место особенное. Мы с тобой это понимаем, — я со значением кивнул. — Здесь нашли себе дом и старший народ и человеки. И еще те, о которых не принято говорить в светских беседах.

Водяной насторожился, русалки замерли и выпучили и без того крупные глаза. Одна из них едва слышно просипела:

— Он ведь не о…

— Тшшшшш, — прошипел Илья и приложил к губам палец, от которого к соседним пальцам тянулись перенопки. — Не надо упоминать всуе тех, чьи имена давно позабыты. Незачем. Я все понял.

Воевода напрягся, но, не стал уточнять, о чем шла речь.

— Тут совсем недавно духи ручья говорили, что ты ходил в темноте по лесу. Что обычно умные люди не делают. Но сдается мне, что ты сумел понравится Митричу. Наверно, и Ягине приглянулся, раз ведаешь о том, что должно быть сокрыто. Вдруг ты и впрямь умнее, чем кажешься.

Он отвел взгляд, и глаза его затуманились.

— Я правлю водами и теми, кто в них обитает долгие годы. Это для человеков стайка карасей в заводи — пустяк или добыча. А для кого-то из моего племени — сытое будущее. Мы выпасаем рыб, чтобы они не исчезли, выращиваем жаб, стрекоз и комаров, чтобы сохранить равновесие. Люди пришли и принялись брать, не спрашивая. Тащить столько, сколько им было не нужно. Они топтали редкие травы на наших заливных лугах, которые росли тут столетия. А твой дядюшка, чтобы ему никогда на этот свет не вернуться, предложил мне осушить запруду, что у дубовой рощи! Ту, в которой зимуют мальки русалок.

Девушки зло насупились и прильнули к водяному, как к защитнику.

— Это неправильно, — заявил я.

— Неправильно, — повторил Илья с нажимом. — Все, что нас окружает важно. И лес, и река, и даже камни, которые кажутся мертвыми. У всего есть своя ценность. Это для человеков порт умер, и жизнь стала тяжелее. А для нас… — водяной вновь улыбнулся, но уже почти тепло, — все становится только лучше.

— Нам нужно равновесие, — тихо возразил я, но постарался не делать голос жестким. — Всем нам. Я очень хочу, чтобы мы научились соседствовать в мире. Чтобы каждым ведомством управлял тот, кто в нем как рыба в воде.

Сравнение пришлось водяному по душе. Он покачал головой:

— Жаль, что твой предшественник так не считал. А, может, мы с ним просто не смогли найти общий язык. Хорошо, что ты не глуп. И готов слушать.

— Я стараюсь, — смущенно ответил и, кажется, даже покраснел.

— Ежели стану управлять этим твоим рыбхозяйством, то сети-то хоть рвать можно? — примиряюще уточнил Илья.

— Если только потом спишешь их как лопнувшие, — ответил я. — И обязательно сдашь обрывки как вещественные доказательства.

— А людей которые безобразничали дашь?

— А они тебе зачем? — не понял я.

— Чтобы мусор с берегов и из воды убирали, — невозмутимо ответил Илья.

— А. Дело благое, — согласился я. — Дам.

— Ладно, — протянул водяной, плеснув себе в лицо воду. — Давай. Только чтоб моим подругам тоже нашлось дело. А то они заскучают.

— Устроим, — кивнул я.

Он засмеялся. Громко, с плеском, так, что одна из русалок прыснула в воду и исчезла с весёлым бульком.

— А не забудешь? — лукаво уточнил водяной. — А то я людей к порту пущу, а ты скажешь потом, что всё это глупости, и власти моей нет? И никакой я не начальник воды?

— Если бы я считал твою силу глупостью, — ответил я, — я бы сейчас не стоял в твоих владениях разговаривая с тобой как с другом.

Он усмехнулся. Грубо, но почти тепло.

— Ладно. Уговорил, князь. Но с одним условием. Я начальник рыбнадзора. И делаю так, как считаю нужным. А ты — не вмешиваешься в мои воды. Договор?

— Договор, — быстро ответил я.

Он смотрел долго. Молча. А потом вдруг протянул мокрую, жилистую руку. Я пожал её. Ладонь была холодной. Но рукопожатие вышло крепким.

— Договорились, князь, — сказал он. — Но учти: вода помнит. Если кинешь — не прощу. Ни я, ни река. Честно предупреждаю.

— Принято.

— Точно не хочешь к нам? — лукаво уточнил Илья. — Вода теплая…

Русалки с интересом смотрели на меня, ожидая ответа. Но я покачал головой:

— Вечереет уже. Да и дел еще много.

Мне показалось, что на лицах русалок на долю секунды промелькнуло разочарование.

— Ну на нет и суда нет, - усмехнулся водяной. — Тогда до встречи, князь Медведев. Он словно мигом потерял к нам интерес и прикрыл глаза.

— До встречи, — ответил я и мы быстро вышли из купели.

— Ну что, князь, — хмыкнул воевода, когда дверь за нами захлопнулась. — Вы, кажись, водяного в чиновники назначили.

— Кто-то же должен быть на своём месте, — отозвался я. — А вода всегда возвращается в свое русло. Если ей дать шанс.

Морозов не спорил. Только посмотрел в сторону реки. Там, вдали, у порта, вдруг раздался глухой плеск. Как будто кто-то сильно и уверенно стукнул ладонью по воде.

И мы пошли обратно, быстро и не оборачиваясь. Река глядела нам вслед. Молча. Но уже чуть иначе.

Глава 11 Истории на ночь

Машина стояла там же, где её оставили: тёмная, с пыльными боковинами, и с чуть размытым отражением опушки в боковых зеркалах. Я на миг задержался у капота, провёл ладонью по крыше, словно проверяя, всё ли на месте, а потом, не мешкая, обогнул машину и быстро сменил обувь. Шнурки на ботинках завязал машинально, сапоги с влажной подкладкой сунул в багажник и захлопнул его с глухим, коротким звуком.

Потом открыл переднюю пассажирскую дверь, устроился на сиденье, притянул ремень, но не пристегнулся сразу. Несколько секунд просто не двигался, прислушиваясь к себе.

Казалось, что я насквозь промок, хотя одежда оставалась сухой. По крайней мере, внешне. Но кожа под воротом рубашки была холодной, волосы влажные, словно я недавно попал под морось.

Морозов подошёл позже. Заметив, что я сижу в салоне, напряжённо усмехнулся, обошёл авто и устроился за рулём. Захлопнул за собой дверь. Молча повернул ключ в замке зажигания. Двигатель завёлся не сразу, с короткой паузой. Потом заурчал ровно, и в кабине стало чуть теплее. Морозов убрал руку с ключа, не отрывая взгляда от лобового стекла, и негромко уточнил:

— Не сегодня всё? Едем домой, Николай Арсентьевич?

Я не сразу ответил. Смотрел в окно, где уже серели тени, а опушка начинала растворяться в наступающем вечере. Мир вокруг будто замер. Всё что было днём теперь отошло на второй план. Осталась только дорога домой.

Я кивнул, и машина выехала на лесную дорогу.

Мне показалось, что Морозов слишком уж внимательно следит за дорогой. То и дело он смотрел в зеркала заднего вида. Вглядывался в отражение чуть дольше, чем требовалось. Будто ждал, что за нами появится нечто… иное.

Это не сразу бросилось в глаза. Но стоило мне уловить этот едва заметный прищур, как тревога передалась и мне. Я поймал себя на том, что сам начинаю бросать короткие взгляды назад, будто там, в клубящемся тумане, за нами гонится кто-то опасный.

Морозов молчал. И лишь спустя пару километров, когда машина чуть замедлилась на повороте, он заговорил. Тихо, будто продолжая начатую ранее беседу:

— Водяные коварны.

Он не посмотрел на меня. Просто сказал это в пространство, словно делился не с собеседником, а говорил для себя.

— Многие из тех, кто знает о нечисти, недооценивают этих сущностей. Думают: сидят себе в своих речушках да канавках, что им с нас, с людей. Мол, пока ты в городском доме, с ними пересечений быть не может.

Я чуть повернул голову не перебивая. В голосе Владимира не было ни назидания, ни страха. Только сухая констатация. Как у врача, сообщающего диагноз, который нельзя опровергнуть.

— А это не так? — уточнил я, не повышая голоса.

Морозов кивнул — коротко, почти незаметно.

— Есть водянники, — сказал он, — которые подчиняются нашему Илье. Их немного, и они не враждебны. Вернее, до поры. Следят за ряской, разводят мальков, пугают пьяных рыбаков, если те забыли покон. Напоминают, как надо себя вести на берегу. И даже им, тем, что считаются «ручными», лучше не перечить.

Он помолчал, перевёл взгляд обратно на дорогу, и только после небольшой паузы добавил:

— Даже самый слабый из них способен утопить человека в стакане воды.

Я не стал переспрашивать. Не потому, что поверил сразу, без сомнений. Просто знал: Морозов преувеличивать не станет.

В зеркало я больше не смотрел. Нет, бояться я не перестал, а понял — если за нами кто-то идёт, то оглядываться уже поздно.

— Значит, Илья… он вроде нашего Митрича, только по воде? — спросил я, продолжая растирать плечи. Озябшие мышцы не спешили оттаивать, и будто внутренний холод застрял где-то под кожей.

Морозов не сразу ответил. Чуть сброчил скорость, словно дал себе время подобрать слова. Потом кивнул.

— Он сильный. Не как прочая плавающая мелочь. Может уходить далеко от воды. И на суше выглядит так, что не каждый поймёт, кто перед ним. Он гулять любит. Особенно в дождливые недели. Тогда с ним и вовсе беда. Как будто сам себе не хозяин становится.

Он замолчал, прищурился, что-то вспомнил. Затем, чуть скосив взгляд на дорогу, усмехнулся:

— Как-то раз, пару лет назад, он угнал трактор. Нашёл его у деревенского клуба, завёл, и покатил вдоль реки. День катался. Потом ещё один. К третьему начали понимать, что техника не сама по себе исчезла.

Я обернулся к нему внимательнее.

— И что, догнали?

— Насилу нашли. Еле уговорили вернуть — трактор стоял посреди реки на островке. С машиной он, вроде, поладил. Во всяком случае, трактор он не разбил, не утопил. Хотя мог бы. Хуже было с пострадавшими.

Я нахмурился.

— Пострадавшими? — насторожился я.

— Ну да, — усмехнулся Морозов. Но без удовольствия. — Пока колесил, приглядел закусочную. Там рыбаки отдыхали. Поели, выпили, сидят себе, анекдоты травят. И тут он заходит. Без предупреждения, без прелюдий. И говорит:

Морозов изобразил глухой, сиплый голос:

— «Мне нужна ваша одежда». Сказал и стоит, ждёт.

— Сильно, — хмыкнул я.

— Не то слово, — отозвался он. — Ну, мужики сначала хихикнули. Кто-то пошутил, мол на кой-она тебе, дядя? Кто-то вежливо объяснил, что одежда своя, не казённая. А Илья не из тех, кто любит, когда с ним спорят. Он и начал.

— Что начал? — осторожно уточнил я. — Забрал одежду?

Морозов покачал головой.

— Всем морды набил. Без исключения. Порвал рубахи и куртки. Потом переломал все снасти, что на заднем дворе были. Спиннинги, удочки, даже лодку разрезал. Железную. А потом еще и мотоцикл угнал у хозяина заведения.

Я выдохнул, медленно потирая висок.

— И как люди это пережили?

— С трудом. Напугались знатно. Потом, когда мы с ребятами приехали, они молча с серыми лицами сидели на веранде. Кто в занавеске, кто в простыне, кто в халате поварском. Как после наводнения.

— И что, жандармам не заявили?

Морозов покачал головой:

— Мы отговорили. Пообещали помощь: снасти заменить, лодку новую выдать, одежду справить. Местные поняли. Вроде бы.

Он замолчал. Машина неслась дальше, фары выхватывали из темноты обочину, мокрые листья и редкие указатели. А я всё смотрел в стекло, слушая, как мотор гудит и будто перекатывает в себе историю. Не про водяного и не про трактор, а про то, как хрупко бывает спокойствие. И как у природы, даже одушевлённой, всегда есть характер. И если он вышел из берегов — держись.

— Дела… — протянул я, глядя в туманную темноту за окном. Дорога стелилась ровно, будто сама уводила нас прочь от рассказов, в которых вода могла резать.

— В дождь он практически непобедим, — произнёс Морозов негромко, без лишней торжественности. — Вода к нему тянется, как кошка. Ластится. Вьётся вокруг, слушается. И если он захочет, она будет мягкой, как рука матери. Или резкой, как сталь.

Я молчал. В висках стучало чуть чаще, чем следовало. И только через пару секунд ответил:

— Не знал про такие тонкости. Если честно, я думал, это тот самый водяной, про которого написано в тетрадке старого князя. Такой… простоватый мужичок в мешковатой одежде. С котелком, которого дома тиранит сварливая жена.

Морозов скосил на меня взгляд. Лёгкая, добрая укоризна отразилась в его лице — без раздражения. Он посмотрел на меня с усталой теплотой, с какой взрослые поправляют младших, когда те путают сказки с жизнью.

— Это только одна тетрадь, — произнес он спокойно. — А их немного больше, княже.

Я прикусил губу, кивнул. И всё же не удержался:

— Вам стоило меня предупредить.

Голос прозвучал не обвиняюще. Скорее с оттенком досады на самого себя. Вышло все так, словно я в книге прочёл оглавление и решил, что понял всё содержание.

Морозов усмехнулся, едва заметно. Слегка щурясь, как человек, у которого всё было при себе: и аргументы, и терпение.

— Так вы и не спросили о нём ничего, — ответил он. — А если человек не спрашивает, значит, думает, что всё знает. Ну а я… мешать не стал. Это ведь ваше дело — княжить.

И в его тоне не было победы. Только опыт.

— Если честно… я думал, он будет… другим, — пробормотал я.

— В чешуе и ракушках? — переспросил Морозов, уголком губ намекнув на усмешку. — Как в старых сказках рисуют?

Я кивнул, чуть смутившись:

— Ага. Такой… с жабрами, пузом и сеткой на плече. А тут простой человек. Только взгляд другой. А в остальном… ну плещется в бассейне. С русалками. В общем, вполне себе миролюбивый дядька.

Морозов не сразу ответил. Но когда заговорил, голос стал суше, спокойнее и гораздо серьёзнее:

— Не заблуждайтесь, князь. Он из старшего народа. Это не просто нечисть из забавных историй, которые рассказывают на ночь подростки у костра. У таких как Илья свои законы, и свой порядок. Живут по ним, не объясняя никому своих поступков. И если бы он был не в настроении…

Воевода сделал короткую паузу будто давая время осознать правду.

—… Илья бы вас даже не подпустил к себе. Не вышел бы. Не показал своих подруг. Ни слова бы не сказал. Водяные на редкость молчаливые существа. Они даже убивают тихо, бзе единого звука.

От этих слов я замер. Даже спина выпрямилась словно сама по себе. Я медленно повернул голову к воеводе. Он же, как ни в чём не бывало, продолжал глядеть вперёд, руки уверенно держали руль. Будто делился сведением, а не предупреждением.

— И если бы вы ему там не пожали ладонь, — продолжил он, не сбавляя тона, — не скрепили по правилам договор, он бы завтра уже и не вспомнил, что вы приходили. Не счёл нужным.

Он помолчал, потом скосил на меня взгляд и, чуть хмыкнув, добавил:

— К слову, ловко вы это придумали, князь. Пристроить его на уважаемую человеками должность. Он ведь и впрямь хочет командовать людьми. И отказать вам не смог. Даже если бы хотел. Когда тебе протягивают руку — и предлагают такой заманчивый пост… тут уж не отвертишься.

Я не ответил. Только кивнул медленно, принимая сказанное как есть. За окном всё шло своим чередом: мокрая дорога, приглушённый свет, дыхание машины. А внутри оседало понимание, что сегодня всё было куда тоньше, чем я сначала подумал. И что этот самый «миролюбивый дядька» вполне мог бы превратиться в нечто совсем иное — если бы я не нашел верных слов.

Машина выехала из леса и плавно свернула в объезд города.

Я молчал немного, вслушиваясь в ровное гудение мотора, а потом обратился к Морозову:

— Думаете, он справится? На новой должности?

Воевода хмыкнул, будто давая себе время на ответ. Потом кивнул:

— Думаю, у него хватит зубов, чтобы перегрызть сеть, если надо.

Я усмехнулся краем губ. Образ был яркий. Но Морозов не остановился. Продолжил, спокойно, как человек, знающий, о чём говорит:

— И с людьми он поладит. Особенно с нашими. У нас ведь не только приказами управляют. Тут нужно… с понятием. А он не один. Русалки рядом будут. Всегда при деле, улыбаются, щебечут, как они это умеют. Людей разоружают не магией, а манерой. Парни от них хмелеют, даже не пробуя алкоголя. И если такая к кому подойдёт, да скажет тихо, почти шёпотом: «не бери мелочь, пусти её жить» — никто не ослушается. Весь улов за борт скинут.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а потом добавил, чуть понизив голос:

— Тут другое дело, князь. Сложнее. На должности начальника рыбохраны уже назначен человек.

Я слегка нахмурился, но не перебил. Воевода продолжал, сдержанно, без нотаций:

— Это государева служба. По уставу кандидатуру предлагает князь. Но утверждают — Совет. Большинством голосов. А там, вы же знаете… кто за Илью проголосует?

Я молча кивнул, глядя во тьму за стеклом, где поля медленно сменялись редкими огнями далеких деревень. Там, где кончалась земля — начиналась политика. А в ней, как ни странно, всегда требовалось больше осторожности, чем даже в разговоре с водяным.

— И что за человек на должности? — нахмурился я, скользнув взглядом по потемневшей полосе дороги.

Воевода криво усмехнулся, как будто проглотил что-то неприятное, но не смертельное. Пожал плечами с таким выражением, словно не знал, с какой стороны к вопросу подступиться.

— Курносов, — сказал он наконец. — Про таких говорят — ни рыба, ни мясо.

Замолчал, как будто сам себе не верил, но потом всё же продолжил:

— Особо не отсвечивает. Оклад получает, сидит в своей конторке и, если честно, носа оттуда не высовывает. Пару раз мы виделись с ним по делам. Ни резок, ни глуп. И в этом-то вся его беда. Вроде бы не придерёшься, а с другой стороны — без пинка от стула не оторвётся. Не инициативный, не острый, не сердитый. Ему бы только бумаги подписывать да печать ставить. Без характера человек, без стержня.

— Понятно, — кивнул я. — Что-нибудь придумаю. Всё равно Илье сперва нужно через Синод пройти. Зарегистрироваться, легализоваться, на учет встать…

Я говорил спокойно, без нажима, но мысль в голове уже оформилась.

— Но вы правы, — продолжил я. — Прежде чем двигать кого-то на должность, надо узнать, кто её сейчас занимает. Что за человек, чем живет, на что надеется.

Морозов повернул ко мне голову — не резко, но внимательно.

— Хотите его подсидеть? — спросил с прищуром. В голосе не было упрёка. Скорее интерес.

Я чуть усмехнулся.

— Любому человеку надо занимать место, которое ему подходит, — заметил я негромко. — Если он тёплого кресла держится, а душа у него в другом месте, значит, и не его это должность вовсе.

Вздохнул, а потом, как бы между делом, добавил:

— Я сделаю Курносову предложение, от которого он не сможет отказаться.

Морозов хмыкнул. Без смеха, но с пониманием.

— Загадками говорите, князь, — протянул Морозов и наконец немного расслабился. В плечах ушло напряжение, голос стал мягче.

Мы ехали по трассе. Возвращение шло быстрее, чем путь туда. Или так казалось после разговора, после непростых встреч. Дорога будто сама стелилась под колёсами.

Когда въехали на территорию поместья, фонари у ворот вспыхнули и мигнули, будто приветствуя. В тот же момент через дорогу перебежала лисица. Рыжая, лёгкая, с аккуратным хвостом, будто вышедшая из старой сказки. Она мелькнула на фоне деревьев, и на мгновение мне показалось, что я уже видел её. В день, когда направлялся принимать пост в Совет. Или это и впрямь была та же самая.

Она не задержалась. Молча нырнула в лесную тень — и была такова. Как будто её работа заключалась лишь в том, чтобы напомнить: ты всё ещё здесь. Всё по-настоящему.

Я вышел из машины. Воздух был свежий, прохладный, насыщенный запахами скошенной травы и сырой от тумана земли. Я вдохнул глубже, давая себе пару секунд просто постоять.

Дверь за спиной хлопнула. Морозов по привычке цепко оглядел двор. Один из дружинников вышел навстречу, чётко подошёл и коротко отчитался:

— Всё спокойно, воевода.

— И слава богам, — кивнул Владимир.

Я поднялся по ступеням, вошел в дом. Гостиную встретила меня мягким светом и теплом. В камине трещали поленья.

На столике в углу стоял чайник. А рядом, на блюдце, — печенье. Без всякого прикрытия. Выложено веером, словно в ожидании кого-то. Не нас. Мы-то его не ели.

Я чуть улыбнулся, глядя на это всё: на чай, на печенье, на уголок, в котором всё слишком нарочито спокойно.

— Мурзика выманивает, — догадался я, глядя в сторону лестницы.

Никифор действовал тонко. И белка, рано или поздно, обязательно должна выглянуть. А заодно домовой проверит, кто ещё рядом.

Я направился в свою комнату. На середине пролёта в кармане завибрировал телефон. Вынул аппарат, взглянул на экран и усмехнулся: сестра умудрилась дозвониться там, где связи не было.

— Ну что, ты жив? — услышал я сразу, едва успев нажать на приём.

— Смотря по чьим меркам, — отозвался я усмехнувшись. — У местных тут своя система координат жизни и нежизни.

— Ты часом не натворил там ничего страшного? — спросила она с ленцой, но за словами чувствовалось беспокойство.

— С чего ты взяла? — удивился я.

— Я сегодня спросила про тебя у папеньки. А он как-то странно отмахнулся. Словно не знал, что сказать. Или не хотел.

— Страшного ничего не случилось, — ответил я, остановившись у перил. — Сегодня назначил начальника рыбохраны. Теперь он водяной.

На том конце повисла тишина, но ровно на пару секунд. Потом раздалось тихое хихиканье.

— Он толстый? Пахнет тиной и сушёной воблой?

Я усмехнулся:

— Наоборот. Высокий, крепкий. Волосы длинные… Похоже, на берегу девушки от него будут без ума.

— Даже так? — протянула она, с явным интересом. А потом, будто между делом, добавила: — Быть может, мне стоит наведаться в твоё княжество. Надо же посмотреть, кто у тебя служит. Видела я, между прочим, дружинников, что сопровождали твою машину. Все как на подбор — красавчики. Только вот водитель…

— Водитель — воевода, — вставил я спокойно.

— Ну вот, — с лёгкой театральной тоской вздохнула она, — всё интересное вечно занято или возрастное.

Я усмехнулся, глядя в сторону окна, за которым сгущался вечер.

— Поверь, Марина, у нас тут всё интересное ещё и непредсказуемое. Это не столица. Здесь даже чай может заварить кто угодно… включая домового.

— Тогда я точно приеду, — сказала она, уже другим голосом — чуть тише, чуть серьёзнее. — Навестить. Ну и проверить, как ты там. Один среди бобров, водяных и прочей живности.

— Живности здесь с избытком, — вздохнул я, — а вот помощников не хватает. Так что если решишь приехать, не забудь взять с собой резюме. Я готов принять тебя секретарем.

— Я лучше возьму туфли и пару нарядов. Вдруг твой… водяной заглянет в гости.

Сестра вздохнула. Тихо, почти трагично. А потом вдруг рассмеялась — легко, по-своему, будто возвращая меня обратно в тот мир, где всё проще, быстрее, привычнее. Мир, который уже начинал казаться мне далеким.

— А может, ты и правда приедешь? — спросил я почти неслышно, не всерьёз, но и не совсем в шутку.

— Я не настолько провинилась, чтобы папенька выслал меня к чёрту на кулички, — отозвалась Марина с привычной лёгкостью. — К тому же, ты же скоро вернёшься. Я даже не успею толком соскучиться.

И тут во мне что-то оборвалось. Будто её слова вытянули из меня воздух. Я замер на месте, не сразу осознавая, почему так кольнуло.

Вернусь?

Это прозвучало неожиданно чуждо. Словно речь шла не обо мне, а о ком-то другом. О человеке, который всего лишь приехал — временно. Но Северск, с его сырой землёй, ночными тенями, запахами сосны и взглядами без слов, за какие-то несколько дней будто вплёлся в меня. И я даже не представлял, как я буду без этого местного колорита.

— Или ты там уже решил остаться, — продолжила Марина. В голосе мелькнула ехидная нотка, но без укола. Скорее с иронией сестры, которая всегда знает, как сказать так, чтобы задело ровно чуть-чуть. — Найдёшь там себе ведьму. Будешь с ней разводить чёрных котов и варить зелья… Творить порчи…

— Наводить, — машинально поправил я. Рассеянно, неосознанно.

И сам удивился, как легко язык выбрал верное слово. Как будто знал. Словно уже не я учился здесь — а место учило меня.

— Береги себя, Коля, — сказала она вдруг, неожиданно серьёзно. Голос стал мягким, без иронии. Словно в какой-то момент сквозь лёгкость и подколки прорвалось настоящее.

— Стараюсь, — отозвался я. — Хотя тут обо мне заботятся.

— Это домовой? — с усмешкой уточнила Марина. — Или какая-нибудь приятная девица?

— Или русалка, — хмыкнул я, бросив взгляд на угол комнаты, где колыхалась тень от огня.

Она снова рассмеялась Весело, звонко, по-своему. Так, как делала ещё в детстве, когда мы играли на чердаке, а она всегда находила способ подняться на самый верх и кидать в меня подушки. Потом зевнула — громко, без смущения.

— Всё. Иду спать. Ты тоже иди. Завтра что у тебя?

— Совет, бумаги, проек… — начал я и осёкся. Понял, что она спрашивает не ради ответа. Просто из привычки, чтобы поддержать разговор. Чтобы еще какое-то время быть рядом, хотя бы голосом.

— Забудь, — сказал я тихо. — Потом поделюсь. Когда будет что-то действительно интересное.

— Спокойной ночи, братец.

— И тебе. И спасибо.

— За что?

— За то, что звонишь. Что не забыла обо мне.

— Я тебе потом счёт выставлю, — фыркнула она.

Марина завершила вызов. А я ещё пару секунд стоял с телефоном в руке, будто всё ещё слышал её дыхание. Потом убрал аппарат в карман и направился к себе в комнату. Положил телефон на прикроватную тумбу, снял рубашку и пошёл в ванну. Привести себя в порядок, смыть напряжение прошедшего дня. Одежда на мне оказалась влажной, как будто сырость успела впитаться сквозь ткань, пока я этого не заметил. Сложил всё в корзину, с надеждой глянув в сторону двери: если Никифор решит, что это намёк — будет стирка. А если не решит, то у меня есть ещё одежда из столицы.

В комнате меня ждал лежавший на подносе рыбный пирог с хрустящей корочкой, украшенной сверху запеченым рыбным скелетом. Узнаваемый почерк. Это был Никифор. Умел же и накормить, и подколоть в одном жесте. Запил пирог чаем, а когда чашка опустела, перевернул её на блюдце и молча выставил поднос в коридор.А потом просто рухнул на кровать. Не разбирая постели, не глядя на подушки. И тело сразу приняло это решение за правильное. Сил не осталось даже на мысли.

Дом затих. Где-то внизу звякнула щеколда. Может, Никифор обходил замки, проверяя, всё ли закрыто. Или объявившийся Мурзик устроился на столе, разоряя оставленную тарелку с печеньем. Я не знал точно. Да и не нужно было. Главное, что всё шло как надо.

Я вяло прокручивал в голове события дня. Сколько всего уложилось в одни сутки. В столице, бывало, и за неделю не накапливалось столько дел. А здесь, в этой глуши, я вдруг оказался по-настоящему занят. Нужен. И последнее было странно и приятно.

Сон подкрался незаметно. Плотный, вязкий, как омут. Потянул за собой, утопил все мысли, сгладил углы. Только на границе сознания, уже почти во сне, послышался хриплый ироничный женский голос:

— Начальник рыбохраны… князь, шельмец…

И мне показалось, что я усмехнулся уже там, за гранью этой реальности и сна.

Глава 12 Утро

Я проснулся от чьего-то монотонного, приглушённого голоса. Словно в другой комнате говорил не выключенный с вечера радиоприёмник.

— Ходит непонятно где, шастает… — ворчал знакомый голос. — А мне потом пятна от босых ног убирай… А это, между прочим, не так уж легко… Одного мыла сколько уйдёт…

Я лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Но бормотание прекратилось.

Открыл глаза, медленно повернулся на бок и довольно вздохнул, отметив, что окно было закрыто. Значит, сегодня обойдемся без утренних сюрпризов в виде сквозняков и птичьих гостей. А вот дверь в ванную была приоткрыта. В щель просачивался свет, и из которой доносилось бурчание.

Дверь открылась чуть шире. В проёме появился Никифор, лохматый, сосредоточенный, с выражением глубокой занятости. В руках он держал объёмный льняной мешок. Похоже, в него он складывал вещи для стирки. И я быстро зажмурился, делая вид, что сплю. Но веки я сомкнул неплотно, подсматривая за гостем.

Домовой осторожно, но с усилием потащил мешок к выходу, словно выносил боевые трофеи. Волочил его по полу, при этом не прекращая своё бормотание:

— И ведь ни копейки мне не платят. Ни рублика. Как хочешь — так и выкручивайся…

На секунду он остановился у двери, вздохнул с явным надрывом и кивнул сам себе, будто подводя итог всему происходящему. Затем крякнул, словно вдруг вспомнил о чём-то важном и неприятном, хлопнул себя по лбу и, не раздумывая, бросил мешок прямо на пол.

Никифор прытко развернулся и зашагал к окну. Открыл раму ловко, в один приём. Не широко, всего на ладонь. Словно не проветрить, а обозначить присутствие свежести. Полюбовался результатом, кивнул с одобрением, как человек, который всё сделал правильно, и уже хотел было удалиться. Затем достал из кармана штанов несколько семян и осторожно положил их на подоконник.

Но повернувшись, он увидел, что я уже открыл глаза. И лежал, не двигаясь, глядя прямо на него. Без укоров, но и без удивления.

Домовой, застигнутый врасплох, сначала слегка присел, а потом заметно приосанился. Подтянул рубаху, поправил верёвку на поясе, будто вдруг вспомнил, что он — хранитель, а не ночной уборщик. Выпрямился, принял важный вид и, деловито щурясь, спросил:

— И чего вам не спится?

Голос у него был серьёзный, почти укоряющий. Как будто это я нарушил порядок вещей тем, что проснулся раньше, чем ему удалось закончить утренний обход. И я заметил, как он легким движением смахнул семечки за окно.

— Да вот, пришлось, — ответил я и вздохнул, потянувшись под одеялом. — Душно было. А тут ты окно открыл, воздух впустил… И сразу легче стало.

— Так… на то я и домовой, — с готовностью закивал Никифор. Вид у него был торжественный, как у человека, чья заслуга наконец признана. — Я ж завсегда полезное делаю. За домом слежу, за порядком гляжу. Без меня бы всё уже…

Он махнул рукой, но фразу не закончил, умолчав о возможных катастрофах, которые обязательно случились бы, если бы он не следил за порядком.

— Я там одежду снял… — тихо напомнил я не вставая.

— Не извольте беспокоиться, княже, — сразу отозвался он, вытягиваясь в струнку. — Я уже всё собрал. Ничего не забыл. Вычищу, выстираю, просушу как надо…

Он вдруг откашлялся, будто одёрнул сам себя за излишнюю мягкость, и лицо его стало строже. Я понял, что домовой вернулся к привычной роли.

— А вам, между прочим, пора уже просыпаться, — нахмурился он подбоченясь. — Дел, что ли, нет? Лишь бы бока отлеживать да перину портить. У нас, между прочим, народ с рассвета на ногах, а вы тут…

Я только улыбнулся. В этой ворчливости, в утреннем бубнеже и суете было что-то очень тёплое.

Проводил Никифора взглядом, как он, ворча, подхватил мешок и отправился по делам. Затем отбросил одеяло, опустил ноги на пол и поднялся.

Быстро принял душ, потом растёрся чистым, пахнущим травами полотенцем, будто только что вытащенным из поленницы на солнце.

В комнате меня уже ждал костюм. Аккуратно развешенный, выглаженный с педантичной тщательностью. Белая рубашка и костюм-тройка из серой ткани — всё сидело по фигуре, как будто снято с меня, пока я спал. А ведь раньше, насколько я помнил, костюм был мне слегка великоват.

Нагрудный карман пиджака украшал маленький герб, вышитый тонкими, уверенными стежками. Я провёл по нему пальцами, ощущая гладкую поверхность нитей. Будто он там был всегда, и я только сейчас заметил.

Мысль о том, чтобы поблагодарить домового, пришла сама собой. Не из вежливости, а по-человечески. За заботу, за то, что всё продумано до мелочей.

Главное — сказать это так, чтобы он не решил, что я издеваюсь. Никифор ведь обидчивый. Но, пожалуй, стоит рискнуть.

Я спустился по лестнице в гостиную. Воздух первого этажа был тёплым, с запахом древесного угля и заваренного чая. В кресле у камина сидел Морозов. Будто он и не уходил никуда с вечера.

— Доброе утро, юный князь, — сказал он, подняв глаза. Голос был бодрым, но в нём проскользнула настороженность. — Рановато вы сегодня проснулись.

— Главное, что хорошо выспался, — отозвался я, подходя ближе. — Происшествий не было?

Спросил скорее по привычке, из вежливости. Но в ту же секунду заметил, как воевода чуть напрягся. Лёгкая тень прошла по лицу, подбородок стал резче, взгляд немного потускнел. Он не ответил сразу. Я замедлил шаг, остановился у кресла и вопросительно посмотрел на него, ожидая ответа.

Морозов скривился, будто откусил что-то кислое. Потом, не торопясь, потянулся вниз, за кресло, и аккуратно, двумя руками, вынул оттуда предмет. Как будто доставал не вещь, а спящего зверя.

— Принесли сегодня из леса, — сказал он негромко и протянул мне… женскую сумку.

Я молча взял её из его рук. Сумка была простой и практичной. Объёмной, из толстой коричневой кожи, с широкой лямкой, чтобы носить через плечо. Такие, обычно берут не для красоты, а чтобы служила долго.

— И что это значит? — уточнил я, хотя ответ уже знал. Просто нужно было услышать его вслух.

— Не врала, значится, эта самая Вера, — почесав щёку признал Морозов. И я заметил, что эти слова дались ему с великим трудом. — Похоже, ей и впрямь кто-то из лесовиков подарил лапти. А эту сумку утащил взамен.

Я повертел вещицу в руках. Весила она прилично. Не столько сама по себе, сколько за счёт содержимого.

— Они это могут? — спросил я, скорее проверяя догадку, чем сомневаясь.

— Могут, — кивнул Морозов. — Нечисть на редкость любопытна. У всего старшего народа есть такой грешок. Считают себя… ну, не ворами, а скорее… обменщиками. Что-то уносят, а взамен оставляют то, что, по их мнению, не менее ценно. Наш Мурзик, к примеру, может утащить карандаш, табакерку, да хоть чайную ложку — и взамен подсунуть камешек. Потом, конечно, вернёт, если вы вещь свою искать станете и не позабудете о ней. Поиграет и вернёт. Но если не отдашь его камень, он будет долго дуться.

Он усмехнулся и продолжил.

— У него, к слову, где-то в доме есть схрон, куда он натаскал всяких ценнстей. И орехи, и перья, и какие-то железки, и даже ключи. Только всё это — его сокровища. Не тронь, не взгляни.

Морозов говорил охотно. Словно с облегчением, будто нашёл повод поговорить не о делах, а о чём-то живом, понятном, пусть и странном. В голосе его было чуть больше теплоты, чем полагалось по уставу.

Но меня было не обмануть. Я видел, как он всё время держит глаза на сумке, а не на мне. Пальцы воеводы были по-прежнему сжаты в кулак, хоть и положены на подлокотник. Он знал, что эта находка значит больше, чем просто потерянная вещь.

И я знал.

— Надо вернуть девушке её вещи, — сказал я, глядя прямо на Морозова.

Тот приподнял бровь, но сразу кивнул:

— Я попрошу Прохора, который её отвозил в город. Пусть передаст…

— Нет, так не пойдёт, — покачал я головой. И сразу заметил, как воевода тяжело вздохнул, будто заранее знал, к чему всё идёт.

— Да все вы понимаете, — продолжил я, — правильно будет, если мы отвезём сумку сами. И извинимся.

— За что? — насупился Морозов. В голосе его сквозила обида, сдержанная, но упрямая. — Она приперлась из леса. Без документов, без объяснений, с дежурной сказкой всех заезжих проходимцев. Что мы ещё могли подумать?

Я не стал спорить. Не напомнил ему, что обвинения шли именно от него. Но и я не перечил, хотя мог бы, даже должен был. Молчание в тот вечер было и моей виной. Я видел, что Вера растеряна, что она говорит не выученный текст, а пытается на ощупь объяснить то, во что сама ещё не до конца верит.

Но я не встал между ней и обвинениями. Не защитил. Не уточнил. Проявил осторожность, которая легко превращается в равнодушие.

Малодушие. Именно так.

Я вздохнул глубоко, не в упрёк Морозову — себе. Потому что знал: и он, и я понимали, что всё пошло не так, как могло бы.

Теперь нужно было сделать справедливый жест.

— Поедем вместе, — сказал я. — Всё объясним, как сможем. И вернём то, что ей принадлежит.

Морозов упрямо молчал.

— Мы ошиблись, — произнёс я с нажимом, глядя воеводе прямо в глаза. — А в таких случаях положено приносить извинения. Это не вопрос вежливости — это вопрос чести.

Морозов скрестил руки на груди, будто поставил щит между собой и моими словами.

— Я готов принести сумку, — буркнул он. — Но извинения…

Он фыркнул, нахмурился, словно я предложил ему прыгнуть с моста в незнакомую бурную реку.

— Ещё перед ведьмой я не извинялся, — продолжил воевода. — И не собираюсь начинать. Хватит того, что лично вернём эту торбу. Хотя, по мне, и это лишнее. Прохору было бы сподручнее. Он с ней, вроде, уже на короткой ноге, раз домой её отвёз. Может, эта Вера ему и порчу не сделает.

Я приподнял бровь и усмехнулся:

— Только не говорите, что вы её боитесь?

Воевода тут же вскинул взгляд. Быстрый, острый, как у человека, которого застали врасплох. В его глазах мелькнул… не страх, нет, но… настороженность. Он встретился со мной взглядом, будто хотел что-то возразить, но не нашёл подходящих слов.

И всё стало ясно. Он не боялся Веру как человека. Владимир опасался того, что она может оказаться не слабой, не глупой, не наивной. А настоящей. Такой, с которой придётся считаться. Даже ему.

— Ещё чего не хватало, — фыркнул Морозов, отводя взгляд. — Чтобы я боялся эту пигалицу? Да вы что. Вот мать у нее, та да, была жуткая. Могла одним взглядом в комнате температуру опустить. Стужу навести, чтоб кости ломило. Такая, что и во сне не приснится. А эта…

Он осёкся, потому что я, не говоря ни слова, аккуратно и молча поставил сумку ему на колени.

Морозов посмотрел на неё так, будто я передал ему коробку с ядовитой змеёй. Он уставился на нее осторожно, не шевелясь, словно она могла вот-вот зашипеть.

— Надо уметь признавать ошибки, — спокойно сказал я. — Недаром в народе говорят: повинную голову и меч не сечёт.

Воевода прищурился, и произнес с раздражённой убеждённостью:

— Это говорят те, кто ведьм не знал.

Он сжал ручку сумки, но держал её, как человек, которому поручили доставить хрупкое и опасное. Как минимум ртуть. Или завёрнутое в кожу проклятье.

— Проще будет сумку эту сжечь, — добавил воевода.

Я усмехнулся, спокойно глядя на него. Он мог ворчать, но сумку держал крепко и не отбросил в сторону. А значит, уже взял на себя ответственность. Просто ещё не признал этого вслух. Но я и не торопил. Главное, что путь начался.

— Мы поступим по совести, — заключил я.

Морозов буркнул, не глядя на меня:

— Потом не жалуйтесь, что я вас не предупреждал.

— Лучше бы вы меня вчера так предупредили, — парировал я. Не сердито, но с нажимом.

Он на миг замер. Потом отвёл глаза, будто вглядывался в огонь в камине, которого там не было, и мрачно выдал:

— Не мог я этого сделать.

— Это ещё почему? — удивился я.

Морозов сгрузил сумку на пол, аккуратно, почти с облегчением, и взял со стола чашку с остывающим чаем. Сделал глоток, только после этого ответил:

— Потому как вы не спросили.

Владимир поднял на меня взгляд — прямой, спокойный.

— Вы у нас князь. Вы главный. По закону, я не должен вам перечить. Вернее могу, но только если вы рискуете жизнью. А если просто идёте в неизвестность, да к тому же с уверенностью в голосе — значит, я иду рядом. Молча.

Я посмотрел на него с неожиданным для себя уважением. Он говорил не как подчинённый и не как друг. Как тот, кто взял на себя незаметную, но тяжёлую часть службы. Держать удар, даже если его не просят.

— А вдруг бы водяной меня решил убить? — уточнил я.

Морозов поставил чашку обратно на стол. Затем усмехнулся. Криво, без веселья, но честно.

— Сначала бы ему пришлось обойти меня, — сказал он просто. — А я, княже, не самый удобный противник. Пока бы он со мной разбирался — вы бы успели отскочить. А может, и сбежать.

Сказал это и пожал плечами, будто речь шла о самой обычной вещи.

— Так, — я помассировал виски пальцами, пытаясь упорядочить мысли. — Я-то считал, что вы меня из уважения не отчитываете.

— Да как я могу вас отчитывать? — искренне удивился Морозов, вскинув брови. — Вы же по своей княжеской мудрости принимаете важные решения, которые полезны для нашей земли.

Я прищурился, ловя в его голосе хоть тень насмешки, искал подвох в словах. Но лицо у Морозова было спокойное, открытое, даже с какой-то старомодной серьёзностью. Не было к нем ни иронии, ни игры.

— Князя ведёт сила его крови, — пояснил воевода ровно, почти торжественно.

Но легче от этого не стало. Слова повисли в воздухе, как фраза из книги, смысл которой ускользает.

— И что это значит? — спросил я, не скрывая скепсиса.

Морозов посмотрел на меня с лёгким наклоном головы, как человек, уверенный в том, что говорит очевидное.

— Вам помогает провидение, — произнёс он почти нараспев, как утверждение, не требующее доказательств.

Я вздохнул и кивнул:

— Это хорошо… Потому что, если и вправду помогает — пусть не перестаёт.

Я сел в свободное кресло, устроился поудобнее и, немного помедлив, подбирая нужный тон, сказал:

— Давайте с вами договоримся. Вы мне всё же подсказывайте — про особенности общения с нашими соседями. А то, не ровен час, наломаю дров… И ведь наломаю с лучшими намерениями.

Морозов кивнул, и в его виде не было даже тени иронии:

— Как скажете.

Я перевёл взгляд на столик. На нём, рядом с посудой, лежала газета. Бумага чуть желтоватая, заголовки — крупные, со старомодной версткой. Простая, но цепляющая взгляд.

Морозов заметил, куда я смотрю, и усмехнулся уголком губ:

— Местная пресса, — пояснил он. — Утром с продуктами привезли.

Я кивнул, взял газету и развернул её аккуратно, стараясь не порвать хрупкие сгибы. Бумага была тонкая, шершавая, чуть влажная на ощупь. Будто хранилась где-то рядом с мешками картошки. А на первой странице был изображен молодой князь Северска. То есть, я.

Удивлённо приподнял бровь.

Газета называлась «Вести Северска». Толкая, всего четыре листа. Похоже, местных событий хватало ровно на то, чтобы заполнить такую скромную площадь — или же лишнего просто не печатали.

На первой полосе крупным планом была моя фотография. Я с серьезным лицом стоял на фоне здания Совета, в полупрофиль. Вид у меня был сосредоточенный, почти сосредоточенно-героический, если бы не знал, что в тот момент я просто щурился от резкого ветра, когда вышел из здания после официального признания моих притязаний на титул.

Под снимком жирной строкой красовалась подпись:

«Лесопилку, на которой периодически пропадают люди, посетил с инспекцией Великий князь Северска».

Я невольно хмыкнул. Формулировка получилась крепкая. Словно не инспекцией, а крестовым походом отметился.

Перелистнул страницу, нашёл нужную колонку. Текст был крупный, с отступами, почти без канцелярщины. Видно — писали, чтобы читали. Не анализировали, не критиковали — именно читали.

В статье с изрядным воодушевлением рассказывалось о «молодом князе», который, толком не успев вступить в должность, уже сумел лично вмешаться в сложную ситуацию и выехать на место. Репортёр с явным восторгом писал о том, как «новый князь работает на земле», как «внимательно выслушал рабочих», как «не побрезговал пройтись по территории, не отстраняясь от людей». И завершалось всё вдохновлённой строкой:

«С таким правителем княжество далеко пойдёт».

Я дочитал, сложил газету пополам и вернул на стол. Сидел с лёгкой полуулыбкой, думая о том, как странно видеть себя глазами чужого человека — пусть даже доброжелательного.

В тексте чувствовалась искренняя вера в то, что всё налаживается. Что приехал не временный чиновник, не смотрящий с печатью, а кто-то, кому не всё равно. Кто увидел — и остался. И это обязывало больше, чем любой указ.

— Выходит, сработал ваш замысел, — сказал Морозов.

— Только теперь у народа появились большие надежды, — ответил я. — На то, что княжество всенепременно воспрянет из пепла. А мне придется всеми силами стараться не подвести этих ожиданий.

Морозов пожал плечами. Движение было чуть задержанное, будто он сам до конца не решил, соглашаться ли или просто отмахнуться. Получилось небрежно, но в то же время обдуманно. Как будто и да, и нет.

Я посмотрел на него внимательнее. Он сидел спокойно, с чашкой остывающего чая в руке, с задумчивым взглядом. И в нем не было ни простого уставшего солдата, ни старого служаки, который всё видел и уже ничему не удивляется. Было в воеводе что-то еще. Куда глубже.

Отчего-то именно сейчас мне показалось: передо мной не просто воин, всю жизнь учившийся убивать упырей и воевавший с водянниками. Не только человек с крепкими руками и верным глазом.

Передо мной сидел мужчина, который всё это время… наблюдал за людьми. Смотрел, взвешивал, делал выводы. И, быть может, знал об этом крае куда больше, чем говорил.

Не только о границах, но и о боли, страхах и надежде. И, возможно, именно поэтому он до сих пор здесь.

— О чём задумались, князь? — уточнил Морозов, приподняв бровь и чуть склонив голову набок.

— Да так, — отмахнулся я, не желая разворачивать свои мысли вслух. Взял чайник, налил в чашку тёплого отвара. Потом осмотрелся и, понизив голос, спросил:

— Мурзик так и не объявился?

Морозов тут же резко обернулся, будто проверяя, не прячется ли Никифор за портьерой или, чего доброго, под табуретом. Убедившись, что поблизости никого нет, он склонился ко мне, и заговорил почти шёпотом:

— Мелкий никогда так надолго не пропадал. А тут даже печенье не тронул. Ведь специально положили такое, как он любит. С маком. У него повсюду заначки, я в курсе. И под лестницей, и за каминой, и в кладовке, где коробка с сушеными яблоками и травами. Но от свежей выпечки он никогда не отказывался.

Воевода вздохнул и покачал головой.

— Никифор ужасно переживает. Ходит по дому, ворчит под нос, подушку его трогал — смотрит, не примята ли. Вчера даже на чердак лазил. Молчит, делает вид, что всё под контролем…, но я его знаю. Нервничает.

Морозов снова бросил взгляд в сторону двери, как будто надеялся, что сейчас тихонько скрипнет пол, и шерстяной воришка сам вылезет, потягиваясь всем своим гибким телом.

Но скрип не раздался. И дом по-прежнему оставался чуть тише, чем обычно.

Я допил чай, потом перевернул чашку на блюдце и встал из-за стола.

— Надо купить орехов, — сказал я, поправляя рукав. — И вернуть Мурзика в семью.

Морозов кивнул с неожиданной серьёзностью:

— Согласен.

Он говорил так, будто речь шла не о зверьке, а о потерянном бойце.

— А пока едем в Совет… — заявил он бодро, уже двигаясь к двери.

— Сначала заглянем к Вере, — напомнил я, и голос у меня был спокойный, но твёрдый.

Морозов остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Нахмурился. На миг в его лице мелькнуло что-то между досадой и тревогой.

— Хорошо, — буркнул он наконец, не споря, но и не скрывая, что охоты у него к этой затее немного.

Он наклонился, поднял с пола сумку и молча зашагал к выходу.

Я пошёл следом, догадываясь, что день будет интересным.