Медведь-монах

Пролог

Ал сидел на багряном настиле из мёртвых листьев, закинув руку на колено. Две крепкие берёзы по разные стороны от него, натянутые верёвками, почтительно склонили к нему свои кроны. От их верхушек тянулись ещё две верёвки, исчезавшие в настиле листьев справа и слева от парня.

Как рассказывал старый книжник Грейвс, медведи-монахи были главным товаром этих земель. Шкура их была неуязвима для стрел и мечей, и охота всегда подразумевала загон добычи толпой всадников в яму, которую укрывали впоследствии вощёным покрывалом, чтобы не дать медведю пить дождевую воду. Через дней десять животное издыхало от жажды. Ал с презрением думал, как же свойственна людям безопасная жестокость.

Ненасытный промысел быстро извёл монахов по всем окрестным землям.

Но по крайней мере один бродил сейчас в нескольких шагах от Ала. Парень был знаком с ним с недавних пор. Тварь жила здесь, в горной пещере, которая являлась святилищем древнего народа арамов. Медведь был слеп на один глаз, и белая полоска обрамлявшая шею уже давно превратилась в пышный седой ворот. Именно этот медведь задрал родителей парня прямо на глазах у его сестры. Они ловили рыбу на реке, и, видимо, это сильно оскорбило старое животное.

Кавалерии у Ала не было, а рытьё ямы заняло бы слишком много времени. Для парня это не было местью. Глупо мстить животному. С таким же успехом можно мстить дождю или неурожаю. Но зима приближалась, есть было нечего. Кожевник пообещал засолить всё мясо для него, если парень притащит шкуру. За неё можно было купить целую деревню вместе с обитателями, но Ала это не волновало.

Он заранее попросил Грейвса пристроить сестру, если он не вернётся. Она была слегка не в себе после упомянутых событий и была не просто обозом, а настоящей головной болью, но семья кузнеца тепло к ним относилась.

Заметив Ала в своей вотчине, медведь начал реветь, вертеть мордой и рыть землю лапами. Он, казалось, был сильно обижен присутствием незнакомца и, сетуя на преклонные года, будто советовал тому проваливать по добру по здорову. Ал сидел смирно, сосредоточенно глядя на ноющего старика. Одет парень был легко: в одну рубаху с закатанными рукавами, меховые штаны и прохудившиеся ботинки.

– Хватит реветь, старый увалень! Поди сюда, потолкуем! — крикнул молодой охотник.

Терпение медведя внезапно улетучилось, будто его укололи в зад копьём, и огромная чёрная туша, раза в полтора больше обычных собратьев, понеслась к парню, тяжко подпрыгивая на косых лапах. Два лука были крепко прилажены к врытым рогатинам по бокам. Ал резко откинулся и натянул тетивы.

– Ждать... — шепнул он себе, глядя на приближающуюся смерть. Лёгкая дрожь тронула руки, кожа горела под натяжением, рёв медведя забивал слух. — Ждать... Сейчас! — он разжал пальцы, тут же обнял колени и прижал к ним голову.

Обе верёвки, держащие согнутые деревья, лопнули. Петля, спрятанная под лиственным настилом, прыгнула вверх обручем, не задев тело парня. Ал вскинул голову и встретился глазами с медведем, морда которого, замерев на мгновение на расстоянии ладони, понеслась вверх к небу, несомая петлёй, затянутой на шее. Берёзы выпрямились не полностью. Между ними туго натянутые верёвки держали болтающегося висельника прямо посередине над Алом.

Он вскочил и отбежал подальше, боясь, что деревья не выдержат. Но туша перестала дёргаться раньше.

Ал с минуту стоял недвижно, глядя в безразличное небо над издохшим медведем, сжал губы и кивнул коротко.

«Ай да молодец», — заключил он и, накинув меховую куртку, пошёл бродить по окрестностям.

Вечерний свет сторонился святилища, не смея потревожить обитавшую тут столетиями тьму. Ал шагнул внутрь и услышал беспокойный хруст костей под ногами. Алу живо представилось, как старик-медведь коротал здесь вечера, возлежа на пыльном костяном ковре и вылизывая пустые глазницы черепов. Парень замер, вслушиваясь в чернильную тишину. В недалёком тупике он разглядел силуэт огромной статуи. Судя по еле различимым богатым формам, это была женщина. Она будто смотрела прямо на него, раскинув руки и приглашая к объятиям.

– Буду должен, — бросил Ал во тьму и двинулся прочь, предвкушая много работы впереди. Нудной, долгой и гарантированно вознаграждающей. Такую Ал любил больше всего.

***

Лорд насчитал пятнадцать и воспрял духом в надежде на скорый конец бесплодных скитаний.

«Больше, чем в других селеньях... Но качество... Бог ты мой, какие дивные лохмотья! Будто чучела на базаре, которые собираются сжечь на праздник».

Он сидел на походном стуле посреди грязной площади, задумчиво глядя на шеренгу молодых девушек, которые переминались и перешёптывались испуганно и были похожи на свору драных кошек, которых собирались кормить.

«Босых ног примерно половина» — мелькнуло в голове. Лорд стряхнул прострацию и махнул начальнику стражи.

— Начинай, Барт!

Грузный мужчина в латах, осклабившись стальной улыбкой, направился к огромной чёрной туше, храпевшей, как кузница в разгар работ. Он бесцеремонно шлёпнул чудище по заду. Грифонья морда взметнулась к нему, утробно зарокотав.

— Тише, Моргул. Хозяин приказал, — Барт потрепал грифона по загривку и вскинул руку в сторону шеренги.

Монстр, явно наслаждаясь перепуганными криками челяди, театрально потянулся, как разбуженный кот. Он как бы невзначай шлёпнул хвостом по лицу главы стражи и вразвалку двинулся к шеренге.

— Спокойно! Черныш не собирается никого есть! — крикнул Барт, успокаивая народ. Он развернулся к сидящим за столиком гвардейцам и показал ладонями: «Пятнадцать». Те бодро начали записывать и перебирать монеты.

Грифон медленно шагал вдоль девичьего строя, глядя в землю и изредка вскидывая голову к жертвам.

— Ты посмотри на их лица. Они светятся пороком, — шепнул лорд.

— Вон та, кажется...

Глава стражи указал на светловолосую миленькую девчушку в шерстяном платке, стоявшую в самом конце.

— Пари? Ящик кровянистого, — бросил лорд, неотрывно глядя за шествием своего питомца.

— Иди ты! Пари.

Они коротко пожали руки.

Монстр вдруг остановился возле последней девушки. Лицо ее приняло меловой оттенок. Грифон почти коснулся клювом ее носа, втянул воздух... Громко фыркнул, улёгся на землю и стал чесать ухо задней лапой.

Над деревенской площадью повисла неловкая тишина.

— Ну... — Барт с досадой развёл руками. — Можем взять её просто так. Она... хорошенькая. — Барт мечтательно цыкнул. — Пари, что она согласится не раздумывая?

— Отвратительно!

— Ты холост, Орто... Я сейчас не про верность перед мнимой супругой, а про обязанности перед короной.

— Я никогда, — лорд резко ткнул пальцем в шеренгу, — не прикоснусь к... этому. Никогда! И жениться не собираюсь. Только если почувствую, что сердце моё вдруг не сможет иначе.

— Ты это никогда не почувствуешь, если вместо приёмов будешь летать в облаках. В прямом и переносном смысле.

Лорд отмахнулся и обречённо склонил голову, запустив руки в волосы.

— Мы никогда её не найдём. Не здесь. Это просто невозможная задача.

Барт выпрямился, подбоченясь, и взглянул вверх на единственную тропу, уходившую вверх по горному склону.

— Осталась последняя... — Он положил руку на плечо лорда. — Эй, выше нос, крепыш! Ты хотя бы не проигрался в пух и прах.

- У меня не получается проигрывать. Верно из-за этого я до сих пор один.

***

Усталый осенний желток в небе льёт скупо. Но листья и трава объелись света за ушедшее лето и оттого походят на бронзовую стружку. Скоро он сожжёт изнутри. Сосны гораздо благоразумнее.

Через ветхий забор, в просветы густых завитков, Дана видела, как он идёт с охапкой дров. Взгляд спокойный, но не здесь. Будто их двое. Один думает о зиме, второй — несёт пирог. Дана облизнулась. Она была голодна, впрочем она всегда была голодна. Притаилась за хижиной миссис Плюмс, которая накормила её утром одним жареным яйцом. Бедная старушка, последнее отдаёт... Ботинки, худые и тоже голодные, хнычут по грязи мимо. Сейчас!

Дана прыгнула как дикая кошка с криком: «Отдай пирог!» — и обхватила его ноги.

— Дана! Чёрт тебя дери, а если бы?.. Дана подняла на него угрюмый взгляд и начала скрестись и кусаться. — Я волк! Я волк свободного племени!

— Зубы не сломай, — Ал стряхнул её нетерпеливо. — Сгинь, поди займись чем-нибудь, вымой пол, сходи к реке, я не знаю, просто исчезни на час... Ох... — досадливо простонал он, поглядев на прилесок, за которым скрывалась деревня. — Кавалер явился.

Дана мотнула головой. Руп, смеясь, бежал к ним, неся молоко и свежий хлеб в одной руке и охапку астр — в другой. «Сытый», — буркнула девушка, потянулась к еде, но паренёк покраснел и сунул ей цветастый веник в расставленные руки.

— Поможешь отнести? — коротко спросил Ал, подняв одни глаза к небу. Дана, отбросив веник, выхватила у Рупа кувшин с булкой и жадно принялась за дело.

— Конечно! — Руп ухватился за охапку дров, которую держал Ал.

— Ты слишком самоуверен, — брат поставил дрова на землю, нагрузив Рупа чуть больше, чем следовало, уселся на землю и обнял Дану за плечи. Они с улыбкой глядели, как парень, пыхтя и покачиваясь, уносит дрова в дом.

— А фэто фто? — глядя на цветы, спросила Дана с набитым ртом. — Дрова, только красивые. — А что такое ка-ва-лер? — Когда парень стелется перед тобой и выглядит полным идиотом. Проверь сама, он исполнит любое твоё желание. — Как джин из сказки? Дана вопросительно потёрла кувшин. — Ха! Ещё лучше! — Ал протянулся к её уху. — Не три, а десять, двадцать... Мильон желаний. Насколько хватит воображения. А оно у тебя богатое.

Сестра просияла и начала вертеть головой в поисках основы для эксперимента.

— И если будет артачиться, посмотри на него вот так... — Ал передразнил суровый взгляд покойной матери. Так она смотрела, когда Дана отказывалась идти спать. Ал тут же улыбнулся, подняв одну бровь. — Только не моргай. Эффект гарантирую.

Вернувшийся Руп встал возле них, довольно подбоченясь. — Готово! — Рупи, поймаешь мне вон ту галку? — Дана невинно улыбнулась и часто захлопала глазами. — Конечно! — выпалил паренёк и бросился к прыгающей вдалеке птице. — Ты только знай меру, а то он может и с обрыва сигануть, — добавил Ал, довольный тем, что занял обоих на очень долгое время.

Галка, прикидываясь глупой, пружинила по земле, не обращая внимания на кравшегося сзади паренька, но тут же упорхнула, когда тот попытался накинуть на неё куртку.

— Рупу она не по зубам, — довольно заключила Дана. Ал тяжело вздохнул. — Увы, если он додумается до приманки, у него есть все шансы. Хотя знаешь... Кавалеры для этого обычно туговаты.

Глава 1

Визиты к родителям делались без особой охоты. Ал считал это время украденным у подлинной жизни, к коей он причислял любую деятельность, приносящую плоды, главным образом съедобные. Вдобавок сестра, которая и так была словно облако дум Царя Небесного, уходила в какую-то далёкую темноту внутри. Алу было особо тяжело смотреть на неё в эти минуты. Он любил её особой, тихой, деятельной любовью, как отец любит своего малыша до исступления, присутствуя незримо, как дух-хранитель, готовый подхватить, если дитя оступится, и не считающий обязательным с ним разговаривать, да и вообще воспринимать как мыслящее существо. Ал был всего лишь на год старше сестры.

— Ты смотри, как зарядил... Наверное, они грустят. — Дана вжалась в брата, мёртвой хваткой вцепившись в его рубаху. — Сейчас и я заплачу.

Дождь действительно начал неистово хлестать, будто кто-то наверху опрокинул на лес гигантскую лейку.

Ал молча глядел на две могилы. Он обнял Дану и поцеловал в макушку.

— Ты дрожишь. Пошли отсюда. Не хочу копать здесь ещё одну яму. — Ал всегда был слишком резок, будучи на пределе чувств. Дана прикусила губу, чтобы не расплакаться, ударила его в плечо, и они пошли домой — Ал твёрдо и отстранённо, Дана плелась, повиснув у него на руке.

Дома их встретила промозглая тьма. Ал сразу усадил сестру на кровать и укутал одеялом, после чего занялся делами. От его машинальных, рассеянных движений хижина наполнялась светом и теплом — словно пальцы замечтавшегося лютниста сами собой рождали музыку.

Пламя в камине тихо потрескивало, бросая на стены дрожащие оранжевые отблески. Дым смешивался с запахом сушёных трав, развешанных под потолком. Дана начала покачиваться взад-вперёд и всхлипывать. Так она просила внимания.

Он уселся спиной к сестре на шкуру возле камина, скрестив ноги, и начал строгать древки для стрел. Нож в руке двигался размеренно, срезая тонкую стружку с соснового прута.

— Если будешь реветь каждый божий раз, как мы навещаем родителей, больше туда не пойдём, — бросил он ровным тоном, не глядя на сестру.

— Знали бы они, с каким чудовищем меня оставили! — выпалила она будто заранее подготовленную фразу.

Ал хорошо знал эту игру под названием «ритуальная ругань» — всякий день под вечер, с завидным, будто вращение планет, постоянством Дана искала повод выпустить чернила, ибо слёзы давно иссякли.

— Если бы отец не научил это чудовище охотиться, мы бы не пережили первую же зиму без него, — ответил брат, неторопливо работая ножом, — и в эту нам бы пришлось туго, не убей я того медведя-монаха.

— Мама меня тоже горшки научила делать... И шить, — с обидой парировала Дана.

— Поэтому наша команда отлично приспособлена для доживания до следующего дня, — подытожил Ал примирительно, подумав: «Игра окончена».

За окном давно стемнело. Ветер с гор гудел где-то за ставнями, но здесь, у огня, было тепло и уютно. Они поужинали остатками вчерашнего кроличьего рагу, и теперь дом наполнялся тем особым вечерним покоем, когда делать ничего не надо, но каждый занимается чем-то привычным.

Дана улеглась на живот и стала наблюдать за работой, болтая ногами.

— Можно подумать, ты на войну собрался, — буркнула она.

Ал ничего не ответил. Он привык, что Дана никогда подолгу не молчала, и лишний шум просто не доходил до его внимания.

— Завтра, наверное, в лес пойдёшь? — спросила она уже другим, чуть более деловым тоном. — Глину мне принесёшь с реки, а? У меня та партия закончилась, а надо ещё горшки делать, пока тепло. Того и гляди холода начнутся.

Ал покосился на стол, где кучно громоздились чудеса керамики за авторством сестры. Их было значительно больше, чем требовалось двоим в быту. Кривые, горбатые, убогие — как и любые попытки Даны сделать что-либо полезное — все они насквозь дышали безалаберностью и нетерпением.

— Принесу, — коротко ответил он, подумав с досадой: «Я бы тоже такое не купил».

Смотреть на то, как она занимается чем-то прикладным, было так же тяжело душе, как наблюдать неумелого танцора или слушать дрянного певца. Обычно её хватало лишь для краткой, но чрезвычайно драматической демонстрации трудолюбия, за которой обязательно должны были следовать похвала и благодарность брата, после чего она либо шла шататься возле дома, разглядывая птиц, либо валялась, напевая под нос и листая зачитанные до дыр «Морские дневники Ясона», либо — и это было самое кошмарное — начинала доставать его своим бездельным мученичеством.

Ал взял со стола подаренную сестрой кружку. В ней не было ни красоты, ни даже простой симметрии. По верхнему краю Дана вывела какое-то еле уловимое подражание античному узору с квадратными спиральками. На самой кружке было накарябано сердце с подписью «Ал», а в нём — другое сердце с подписью «Дана». Ал всегда пил только из неё, да и, пожалуй, вещи более дорогой сердцу у него не было.

Наконец он встал, накинул меховую шубу и направился к выходу, в задумчивости звякнув рукой о висевшие ковши.

— Ты куда? — встрепенулась Дана.

— Выйду подышать. Сиди под одеялом, я скоро.

Ал вышел на свежий ночной воздух и потянулся. Холод сразу забрался под рубаху, заставив поёжиться. С гор тянуло сыростью и прелой листвой. Лунный свет сквозь ветви сосен тусклым саваном стелился на неухоженный двор, выхватывая из ночного небытия поленницу у стены, перевёрнутую телегу и курятник, где тихо кудахтала во сне единственная оставшаяся курица, будто одинокая старушка, пережившая всех домашних. Где-то далеко в лесу ухала сова.

Ал прошёлся до края склона, туда, где кончался их огород и начинался крутой спуск к реке.

Тофа — деревня, где они жили, — стояла на склоне горного хребта и была самым северным поселением Зибренской провинции, Маранского королевства. Домик Ала и Даны находился на отшибе посреди негустого прилеска, на севере которого предгорья плавно переходили в отвесные скалы. Вниз по склону, к югу, виднелись хижины Тофы с редкими огоньками в окнах и колея из южных земель, ведшая вверх по склону к деревне. Ал сделал пару глубоких вдохов, размял шею, повёл плечами. После дня, проведённого за починкой крыши и колкой дров, мышцы приятно ныли. Он не торопился возвращаться — иногда просто нужно было побыть одному, помолчать и послушать ночь. Ал не мог себе представить, как сильно он её любил, потому что само по себе думать и представлять было для него чуждым. Практика — единственное, что имело значение. Забота непроизвольная, немногословная, постоянная и неумолимая, как притяжение земли. Однако всё же энергия сестры, которая после смерти родителей всё чаще выражалась в болезненной истеричности, иногда утомляла.

Снаружи царили спокойствие и живая тишина природы. Ветер трепал волосы, щекотал затылок. Ал засунул руки в карманы штанов и просто стоял, глядя на луну и думая о том, сколько ещё дел нужно успеть до снега.

«Крыша сарая течёт. Дров маловато. Дана просила глину. Мясо надо солить... Он спросил, чем я буду кормить её зимой, и чуть погодя добавил, что мы можем обедать у его отца, когда пожелаем. Он смотрит на её губы слишком долго. А её заботит то, как отличить ворона от вороны в ясном небе над пиками. Будто это что-то может поменять. И тряслась как голодная белка в мороз. Точно заболеет... Чем я заплачу лекарю? Он добрый малый, упаду в ноги, если потребуется, — не откажет...»

Привычные мысли выпрыгивали на свет сознания, как рыбы из пруда, сменяя одна другую. А где-то глубоко внутри копошилась главная тревога, которая задавала направление всей его жизни...

Вдруг смутно различимое движение вдалеке заставило его прищуриться. На дороге к деревне явно различалась ползущая вереница, усеянная факелами, будто роем светлячков.

Когда Ал вернулся в дом, Дана лежала, укутавшись и свернувшись калачиком.

— Нагулялся? — пробормотала она, взглянув на Ала сонными серыми глазами. Голос был мягкий, детский. — Ложись уже. Мне холодно.

Ал молча забрался под одеяло. Она обняла и прижалась к брату. Ноги у Даны были ледяные.

— Ты что такой серьёзный? — вдруг спросила она.

— Да так... В деревню идёт кто-то.

— Армия? — испуганно спросила Дана.

— Нет. Огни кучные, неорганизованные. Слишком мало для армии и слишком много для обычной разбойничьей шайки.

— Сборщики, что ли? — не унималась Дана.

— Осенью уже были, — задумчиво ответил Ал. — Может, ввели новый налог? Тогда дело плохо, платить нечем.

— Ал... Я боюсь, — прошептала Дана.

— Не бойся. Всё будет хорошо. Тебе шестнадцать, уже можно сосватать. А я как-нибудь выкручусь. — Ал решил чуток пощекотать Дане нервы.

— Ал, ты шутишь?! Я не хочу никуда! — она агрессивно заёрзала в объятиях. — Да и кому я нужна...

— Как кому? Мордашка симпатичная, волосы вон густые, чернющие, фигура как у молодой лани — загляденье. — Он, помолчав, добавил уже серьёзно: — Сын кузнеца уже подбивает колья.

— Ал, — она сжала его подбородок и серьёзно посмотрела в глаза, — Руп дурак и зазнайка. Скажи, что ты шутишь, иначе я...

— Шучу. — Улыбка комично сплющилась между её пальцев.

— Ты тоже дурак.

— Никому тебя не отдам. — Ал вжал её в себя так, что косточки хрустнули. — Главным образом из жалости к жениху.

Дана слегка стукнула его и замерла на мгновение, потом ещё крепче прижалась к нему, уткнувшись лбом в плечо. Ал чувствовал частый стук её волнения. Молчание затянулось. В камине что-то тихо осыпалось, угли потрескивали, и этот звук казался сейчас единственным привычным во всём мире.

— Может, и не налоги вовсе, — пробормотала она в рубашку, уже скорее сама себя успокаивая, чем обращаясь к брату. Голос её звучал глухо и чуть сдавленно. — Может, паломники какие... Или торговцы обозные заплутали. Всякое ж бывает. И вообще, — добавила она уже с лёгким оттенком своей обычной насмешки, — если это какие-нибудь богатеи с охраной, может, нам перепадёт работа. Может, горшки мои купят...

— Их можно подарить.

— ...Или стрелы твои. Им в дороге стрелы-то нужны...

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неубедительной. Ал видел ее в полутьме. Дана всё равно боялась, просто не хотела показывать. Он не стал её успокаивать. Вместо этого Ал просто обнял сестру покрепче и закрыл глаза. Слава богам, она больше не дрожала.

Глава 2

Пустота объятий оборвала сон.

Поспешно одевшись и выйдя из дома, Ал с облегчением вздохнул. Дана деловито прохаживалась по дворику, осматривая свои владения.

— Миссис Плюмс, как ваше здоровье? — она почесала хохолок вжавшейся в насест курице. — Наша шлюпка потерпела крушение на горных рифах, и теперь вы наша последняя надежда, — сказала она, указывая на сломанную телегу. — Она устала, босс. Ей нужна парочка спокойных выходных.

Привязанность Даны была единственным, что отделяло Миссис Плюмс от кастрюли. Ал представил истерику сестры при виде аппетитнейшего куриного супа и смирился с идеей, что старушку верно придётся хоронить с должными почестями.

— А теперь время сниматься с якоря!

Ал вздохнул, оставив надежду улизнуть в деревню одному, повесил лук на шею и опустился на корточки. Дана вскочила на его спину.

— Курс на остров Магарадаск! — крикнула она, и шхуна «Суровый Лагерквин», покачиваясь на волнах, пустилась по склону к деревне.

Редкое осеннее солнце рано оживило главную площадь. Люди вперемешку с курами бодро сновали по делам.

— Медведь-монах пришёл! — весело закричал пробежавший мимо мальчуган. — Медведь-монах! Медведь-монах в деревне!

Шхуна пристала к пекарю, перебирающему свежий товар.

— Утро доброе, ребятки, — добродушно улыбнулась его мохнатая борода.

— Капитан желает булку! — повелительным тоном крикнула Дана, указывая на корзинку с хлебом.

— Дана! — буркнул Ал, тряхнув сестру.

— Ничего, ничего, угощайся, девочка, — пекарь, румяный как подпёкшаяся корочка, протянул ей сдобу.

— Благодарю вас, мне, право, очень стыдно, — сказал Ал и двинулся к площади.

— Опасность по курсу!

К ним бежал Руп, щуплый паренёк, сын кузнеца.

— Дана, твой брат теперь настоящая легенда, — Руп запустил пятерню в волосы, сунув другую руку в карман, плохо изображая уверенность. — Не хочешь прогуляться до реки? Я покажу, как колышки ставить. — Он засмущался, переминаясь с ноги на ногу. Было заметно, как в нём нарастает напряжение. Ал глядел сквозь него со спокойным выражением, будто ждал, когда закончится дождь.

— Мы не берём недоростков в команду! Приходи через лет пять, может, найдётся местечко, начнёшь с мытья палубы.

— Дело говоришь, сестрёнка. Приходи через лет пять, дружок, — угрюмо улыбнулся Ал.

«А лучше через десять».

Они с Рупом были ровесники. Парень нравился Алу. Миловидный, мягкотелый и такой же, как Дана, негодный ни на что, но с толковым и состоятельным отцом. Пожалуй, лучшая партия. Его подкупало главным образом то, что Руп был влюблён по уши. Это чувство резонировало в его сердце. Но мысль отдать сестру в чужую семью всё ещё вызывала в нём острое неприятие.

— Хочешь пройтись с Рупом? У меня тут дела.

— Фу, у него руки слабые, как он будет меня носить? — отозвалась Дана недоверчиво.

— Ал меня на охоту брал! — раздражённо выпалил Руп. — И отцу помогаю! На мехах... Эй, куда!..

Но «Суровый Лагерквин» уже начал неумолимое движение к горизонту.

— Да и катись ты... Медведь-монах... — буркнул он, красный как варёный рак. — Я тоже хочу... Руперт Тельман, Чугунный кулак... Да, вот это неплохо...

— Метла ждёт не дождётся чугунного кулака, — ручища кузнеца грузно шлёпнула его по плечу.

— Па-ап, успею, ну...

— Наберись терпения и закончи с уборкой, — отец тепло потрепал Рупа, глядя на Дану вместе с сыном. — Просто наберись терпения.

Шхуна тем временем причалила к доске объявлений, где собрались деревенские.

— Стой! Остров Магарадаск! — выкрикнула Дана.

— О, салют, малышня! — старый бродячий торговец Грейвс приветственно разинул объятия и с размаху пожал Алу руку. Он был высок и худощав, как ствол молодого дерева. Ал не знал, какой народ был ему родным. Кожа Грейвса была тёмной, но не как загар после долгого лета, а глубже — словно сам свет выдубил её до состояния старой меди, а морщины походили на русла пересохших ручьёв. Грейвс, казалось, не был молодым никогда, а родился уже таким — сухим, тёплым, с цветом речного ила.

— У меня есть тут кое-что для твоего кенгурёнка.

— Кенгу... что?

— Кенгуру, такие животные, — Грейвс достал из походного рюкзака толстую книгу и протянул Дане. — Они носят детёнышей в сумке на животе. Это второй том дневников Ясона, — с горящими глазами, единственным, в чём не угадывался возраст, сказал Грейвс, упёршись ладонями в колени, и взглянул на Дану. Та слезла со спины Ала и запрыгала на месте.

— Что?! Ал, это второй том дневников Ясона! — в диком восторге закричала Дана, выхватив книгу.

— Такая тяжёлая, а есть нельзя, — пробурчал Ал.

Вдруг кто-то шарахнул его по спине. Ал ненавидел, когда его били по спине. Он развернулся, сжав кулак.

— Мясо в засоле, — резко выпалил кожевник Чад, осклабясь зловонной желтизной. — Как договаривались.

Ал тут же осёкся. Кожевник умел действовать на нервы на безопасном расстоянии.

Чад обнял Ала за плечо, прекрасно зная, как это бесит парня.

— Дружище, ты меня озолотил. Шкурка-то твёрдая, поддаётся только его же когтям. Жаль, что таких не встретишь нынче. Вот ведь как монахи-то выродились, — Чад пихнул в бок старосту-священника Коба. Тот оторвался от объявления и поправил очки.

— Хоть бы д-дотации, — тихо шепнул он. — Церковь совсем обветшала. В д-дождь стою с б-балдахином за к-кафедрой, как олух Царя Небесного.

Ал высвободился из хвата Чада.

— Дак это орава от лорда?

— Ага. Разбили здесь л-лагерь неподалёку. Сейчас придут что-то в-вещать.

— Хочу б-бордель. Ц-царю Н-небесному б-будет угодно, — передразнил Чад.

— Отдашь всё Дане, если меня завербуют, — бросил Ал с угрозой.

Чад почесал бороду, он явно прикидывал возможности по такому случаю.

— Уговор был — тебе мясо. Тебя нет — уговора нет, — ответил Чад, изобразив оскорблённое достоинство.

Ал резко взял его за шиворот и поднял над землёй.

— Я тебя освежую. И когтей медведя мне не понадобится, — вкрадчиво произнёс Ал сквозь зубы.

Дана повисла на нём, хныча, староста положил руку на плечо.

— Полно. Не надо м-множить зло.

— Эй, полегче, м-медвежонок, я тебя услышал, — заикнувшись теперь уже по-настоящему, примиряюще сказал Чад, чувствуя, как его ноги снова встречают твёрдую поверхность.

— П-приходите ко мне, милые дети, добрая б-беседа облегчает нужду.

Успокоившись, Ал подумал, что этого уж точно не случится. Слушать про то, как ему следует очень сильно пытаться любить таких, как Чад, пусть даже за ложку с вином и хлебом, ему было противно.

Ситуацию резко разрядил звук марша и лязг доспехов. На площадь выходили гости. В центр вышел маленький мужчина в странных одеждах с пузырями на плечах и бёдрах, похожий на какую-то диковинную куклу. Отряд гвардейцев отступил его полукругом, в середине которого, в чёрном блеске металла, восседающий на огромном вороном грифоне, сидел лорд Зибренской провинции Бреневиль. Длинный багряный плащ ниспадал с правого плеча, струясь по латам и торсу чудища, будто кровавый источник по скале цвета беззвёздной ночи. Лорд был в шлеме, похожем на те, что носили его гвардейцы, только с более пышным красным хвостом.

— Большущая миссис Плюмс! — выдохнула Дана и бросилась к грифону. Ал в ужасе кинулся за ней.

Начальник гвардейцев, стоявший возле лорда, неторопливо взялся за рукоять меча, но тот положил руку ему на плечо.

Бреневиль уставился на сцену, склонив голову набок. Дана, подбежав к грифону, протянула руки. Чудище спустя секунду наклонился, и Дана начала нежно гладить и почёсывать его огромную чёрную голову.

Ал обхватил сестру, упав на колени.

— Простите, лорд... Мне, право, очень стыдно, она бывает не в себе, я её брат...

— Ничего, — бросил лорд, кажется, польщённый детским восторгом. — Можете полюбоваться. Он смирный.

Грейвс подошёл к грифону и без всякого страха тоже стал гладить его клюв.

— Фантастика. Никогда не видел деймонов вживую. Простите мой восторг, милорд, но на старости лет это самый великий дар, — сказал он, смиренно поклонившись.

— Это диковинные животные? Как эти... кен-гу-ру?

— Нет, Аллард, это существа из мира за гранью нашего.

— С-существа из чертогов Царя Небес, — вставил подошедший Коб.

— Так их именует церковь. Чтобы включить в свою иерархию. В действительности неизвестно, как и почему они появляются рядом с людьми. — Грейвс, улыбаясь чему-то своему, чесал шею под клювом. — Считается, что здесь имеет место некий контракт. Обычно это знатные особы, и деймоны переходят в служении по наследству.

— Книжник, значит? Не желаешь пойти со мной? В провинции сложно найти тех, кто толково напишет родословную, — Бреневилю, видно, доставляло особое удовольствие точечное снисхождение до уровня челяди.

— Позвольте мне с величайшим сожалением отказаться, милорд. Мой организм не выносит подолгу быть на одном месте.

Грифон мирно урчал, ворочая головой. Взгляд его сверкающих густым чёрным перламутром глаз всё это время был устремлён на Дану.

— Ал, достанешь мне такого же?

— Обязательно, — Ал снова сгрёб сестру и начал тащить прочь. Дана заверещала, брыкаясь и тянясь руками к деймону.

Староста вышел вперёд и откашлялся.

— Ваше высочество, позвольте моему с-скромному с-священству попросить небольших д-дотаций...

— Достаточно, — лорд поднял ладонь, и пара гвардейцев вышли вперёд, подгоняя любопытных деревенских обратно на периметр площади.

Кукольный человек развернул свиток и начал вкрадчиво декларировать.

— Волей лорда Зибренской провинции Орто Бреневиля обращаю эту речь к жителям деревни Тофа, чья земля, жители её и души их принадлежат его высочеству... Напоминаю, что милостевой волей светлейшего лорда ваша ды... — глашатай кашлянул и с плохо скрываемым весельем взглянул на Бреневиля. — Простите, милорд. Ваша Тофа была освобождена от индексации налогов в этом году и одарена свободой охоты и торговли за пределами формальных границ... Строго в дозволенных рамках...

— Да, спасибо, что с голоду не дали окочуриться, — шепнул Грейвс.

— ...Если меня загребут... Тельман... Отдашь ему Дану? Он позаботится о ней... И скажи Рупу, он его точно уломает, — ответил Ал старику-торговцу.

— Сделаю всё, что в моих силах, малыш.

— ...Целью визита его светлейшего высочества в столь... — глашатай скривился от желания ляпнуть гадость, — дальний предел является отбор подданных в строго установленном количестве во имя великого дела и во имя святой воли королевы Маранского государства Нэльтары II.

— Кажется, это оно, Ал, собираются воевать с китамскими кочевниками, — шепнул Грейвс. — Хотя... К чему тогда лорду тащить свой августейший зад к чёрту на рога?

— Не забудь напомнить, что Чад должен мне солёную медвежатину. А то этот ублюдок того и ждёт...

— ...Через год, девятого числа девятого месяца Кентебра, наступает День Скорби. День сошествия мучениц в Колодец Спящего Бича Мараны, архидемона Арога.

Повисла тишина. Глашатай стоял молча, вертя запястьем, мол: «Соображаем, соображаем». Грейвс вдруг сильно сжал плечо Ала.

— Не вербовка, ура! — Ал улыбнулся с облегчением, прижав к себе сестру. — Это что, какой-то праздник?

— Ал...

— Что?

— Ал... — Грейвс смотрел на глашатая, напряжённо прикидывая что-то.

— ...Посему в рамках полномочий, дарованных мне светлейшим лордом, повелеваю отобрать девственницу от четырнадцати до шестнадцати лет включительно для доставления её в столицу и участия её в сошествии в Колодец в вышеуказанную дату. Оставшийся год избранница проживёт в достатке и роскоши, и любые желания её... в рамках дозволенных... будут исполнены. На отбор вам даётся ровно час. По прошествии его, при отсутствии кандидатур, я при поддержке светлейшей стражи буду действовать самостоятельно и с применением силы... в строго дозволенных рамках. За сим веление заканчиваю. Да хранит королеву и престол её Нефос Рекс, — глашатай приставил левую ладонь к сердцу. Жест повторили лорд и вся его свита.

До Ала начал доходить смысл сказанного. Он инстинктивно загородил Дану. Она была одета в мешковатую меховую куртку и шапку, была чумаза и вела себя как маленький ребёнок. Ал понадеялся, что лорд и его свита даже не поняли, что она девушка.

По периметру площади занялся нарастающий крещендо шёпот.

— Я помню... Раз в пятьдесят лет... — тихо произнёс Грейвс.

— Это глупости... Грейвс... Они хотят забрать девушку... На убой? — прошептал Ал, сжав руку ничего не понимающей сестры. Дана потрясла её.

— Можно я поглажу петушка?

— Ал... Прости... Я должен был догадаться, — Грейвс глядел на Ала, будто лекарь на умирающего.

Окружающий гул волнительных попыток осознания и поиска решения колоколом звенел в голове Ала.

— Так... кто у нас подходит? — раздался громкий голос Чада. Кожевник явно пытался говорить деловито, но в его тоне проскальзывала та особая нервозность облегчения, какая бывает у людей, когда они рады, что беда их не коснётся. — У мельника дочке в прошлом году двенадцать было? Значит, сейчас тринадцать. Маловата ещё. Не подходит. У кузнеца пацан. У пекаря оба сыновья.

Он перечислял, будто зачитывал список товара на рынке, и с каждым именем желудок Ала сжимался всё сильнее. Он понимал, куда ползёт этот вонючий хорёк.

— А у кого ж тогда? — спросила жена мельника.

— Дак это... Полоумная Лагерквин, ясно кто, — изобразил озарение Чад.

Все взгляды обратились на брата и сестру. Дана вздрогнула, как от удара, и Ал почувствовал, как дыхание её стало частым и поверхностным.

— Она-то и подходит, — подытожил Чад, щёлкнув пальцами. — Шестнадцать лет. Незамужняя.

Он сказал это так буднично, словно речь шла о том, что у неё чёрные волосы или что она хорошо шьёт. Ал медленно повернул голову и посмотрел на него, подавив острое желание прикончить его на месте. Чад осёкся и отвёл взгляд.

— Погодите-ка, — подал голос Тельман, который никогда не лез в деревенские дела. — А других вариантов точно нет? У пастуха в дальней хижине тоже девка есть. Сколько ей?

— Четырнадцать, — ответил кто-то из толпы. — Только она... ну, как бы сказать... Ходили слухи, что она гуляла с одним заезжим прошлым летом. Так что это ещё проверить надо.

— Да как проверишь-то? — раздражённо бросил Чад. — Час всего. Тут либо знаешь точно, либо нет. А про Дану вон Ал и так подтвердит, что она... ну, сама понимаете.

Он кивнул в их сторону. Мол, ты ж брат, ты должен знать. И Ал понял, что сейчас все ждут от него какого-то слова. Может, подтверждения. Может, опровержения. Может, просто реакции. Но он стоял и молчал, потому что внутри всё кипело от ярости.

Дана вдруг почти неслышно произнесла:

— Ал... Они серьёзно? Они сейчас серьёзно меня... обсуждают? Они что, хотят увезти меня?

Её голос дрожал, но в нём уже пробивались знакомые нотки — смесь обиды и наивности. Она подняла голову и посмотрела на толпу. На Чада. На кузнеца. На жену мельника. И на лорда Бреневиля, который всё так же неподвижно сидел на своём чудище, возвышаясь над всеми, словно статуя.

— Я не поеду, — сказала Дана громче. — Миссис Плюмс надо кормить. Пусть кого-то другого ищут.

— Тише ты, дура, — прошипел Чад. — Хочешь, чтобы нас всех из-за тебя наказали?

Ал посмотрел на лорда — он по-прежнему не шевелился, но ему показалось, что из-под шлема он пристально наблюдает именно за ними. И рука его, затянутая в чёрную перчатку, лежала на поводьях грифона так спокойно, словно всё происходящее его ни капли не волновало.

— Я сплю со своей сестрой, — вдруг выпалил Ал. Все резко уставились на него и начали перешёптываться.

— Врёшь! — заорал Руп. — Ты врёшь! Врё... — рука отца закрыла ему рот.

— Экой ты хитрец, врёшь же, — подхватив, улыбнулся Чад. — Понятно, что врёшь.

— Врёт, конечно! — с облегчением загоготала вся деревня.

— Ал, но мы же и вправду спим вместе, — с надеждой шепнула Дана. — Почему они не верят?

Грифон смотрел на Дану, не сводя взгляда. Лорд потрепал его по загривку и указал пальцем на девушку.

— Да, вот эта... подходит, — сказал глашатай брезгливо. — Деймон лорда Бреневиля видит девственниц. Отмыть бы только...

— Воистину, чудо! — восторженно заорали жители. — Конечно, девственница!

Ал стоял и трясся от ужаса и злобы. Дана сжалась в комок сзади и испуганно всхлипывала.

— Твари, — процедил Ал. — Ублюдки. Сдали как скотину... — он начал пятиться назад, загораживая собой сестру. Двое стражников отошли от строя и направились в их сторону. Ал попытался сопротивляться, но они отшвырнули его и, подхватив уже навзрыд ревущую Дану, потащили её к клетке на колёсах.

Ала швырнули на землю, как мешок с отрубями. Он ударился плечом о мёрзлую булыжную мостовую, и в глазах на мгновение вспыхнули белые искры. Лук слетел с плеча. Но боли он почти не почувствовал — только слепую, удушающую ярость, от которой перехватило горло.

— Дана! — заорал он, пытаясь подняться, но сапог одного из стражников тут же упёрся ему в грудь, прижимая обратно. Ал вцепился в него руками, попытался сбросить, но он был тяжёлый, подбитый сталью, и давил всё сильнее, пока рёбра не захрустели.

— Лежи спокойно, малый, — процедил стражник. Голос у него был скучающий, даже брезгливый, словно он придерживал не обезумевшего от горя брата, а бродячую собаку. — Не заставляй меня портить тебе лицо. Ей ты уже не поможешь, а себе навредишь.

Ал не слушал. Он вообще ничего не слышал, кроме криков Даны. Её тащили под руки двое гвардейцев, и она вырывалась отчаянно, яростно, как дикая кошка. Её тёмные волосы растрепались и лезли в лицо, меховые штаны волочились по грязи, она пиналась, царапалась, пыталась укусить одного из стражников за руку. Тот выругался и перехватил её покрепче.

— Пустите! Пустите меня! Ал! АЛ! — кричала она, и голос её срывался в хрип. — Не смейте! Я никуда не поеду! Ал, помоги мне! Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!

Она звала брата, и каждый этот крик был как нож под рёбра. Ал снова попытался встать, и стражник, потеряв терпение, ударил его древком алебарды в бок. Не сильно, просто чтобы тот утих, но дыхание перехватило. Ал закашлялся, скрючился на земле, хватая ртом холодный воздух.

А Дана уже была у клетки. Это была не какая-то грязная клетка для скота, нет — дорожная карета с зарешёченными окнами, обитая изнутри тканью. Благородная тюрьма для тех, кому предстояло умереть с помпой. Дану зашвырнули внутрь, как слепого котёнка. Дверца захлопнулась с металлическим лязгом.

— Дана! — снова заорал Ал, и на этот раз голос сорвался окончательно, превратившись в какой-то животный хрип.

Она подползла к решётке, просунула сквозь прутья руку. Лицо её было мокрым от слёз, но сейчас она не рыдала — она смотрела на брата с таким отчаянием и такой любовью, что у него всё оборвалось внутри.

— Ал... — сказала она уже тише, но так, что он услышал. — Ал, не забывай меня. Слышишь? Не смей меня забывать. Я вернусь. Я обязательно что-нибудь придумаю. Я сбегу. Я не дура какая-нибудь, я что-нибудь...

— Заткнись, — бросил ей стражник, и карета-клетка двинулась прочь.

Ал перехватил ногу стражника, которая всё ещё прижимала его к земле, и изо всех сил крутанул. Тот пошатнулся, потерял равновесие, и Ал вывернулся из-под него. Вскочив, он бросился к карете. Ал не знал, что собирается предпринять — вырвать решётку голыми руками? Остановить коней? Убить возницу? В голове не было ни одной связной мысли, только одна слепая потребность: не дать им её увезти.

Но его перехватили сзади. Чьи-то руки — сильные, грубые — обхватили поперёк туловища и оттащили назад. Ал брыкался, пытался вырваться, но хватка была железной.

— Пусти, — хрипел он. — Пусти, тварь...

— Успокойся, парень, — это был голос кузнеца. — Успокойся, Ал. Не надо. Хуже будет. Тебе хуже, ей хуже. Всё. Всё.

— Папа... Они увозят её, папа! — Руп повис на плечах отца.

— Ты... — Ал задыхался. — Ты... ты её им отдал. Вы все... Вы все...

Он обвёл взглядом толпу. Чад стоял, опустив голову, и ковырял землю носком сапога и, казалось, улыбался. Жена мельника уткнулась лицом в платок. Староста смотрел куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с ним взглядом. И только кузнец держал его, не давая сорваться с места. И лицо его было... не злым. Скорее, усталым.

— Мы ничего не могли сделать, — сказал он тихо. — Это королевская воля. Против неё не попрёшь. Ты думаешь, мне легко? Но если б мы отказали, они б забрали кого-то силой. Может, и не одну. И деревню б пожгли. Ты знаешь, как бывает.

Но Ал уже не слушал его. Смотрел, как карета, покачиваясь на ухабах, уезжает прочь по дороге, поднимается на холм, и рука Даны всё ещё торчит из решётки — маленькая, бледная рука, — а потом и она исчезает за гребнем.

Наступила тишина. Только ветер гудел в соснах и где-то далеко каркала ворона. Лорд, положив руку на руку, всё ещё спокойно восседал, наблюдая за представлением.

— Хорош, чертяка. Он точно отчебучит. Пари на бутылку чернозвонной? — наклонившись, шепнул он главе стражи, и тот, кивнув, улыбнулся.

Кузнец разжал руки. Ал не упал — просто стоял на месте, глядя на пустую дорогу, и чувствовал, как внутри что-то медленно умирает. Не вера в людей — её и так не было. Но скорее, крошечная часть той веры, что мир может быть хоть сколько-нибудь справедливым.

Жена мельника заплакала в платок. Староста начал что-то бормотать — то ли оправдания, то ли соболезнования. Ал не разбирал слов. Они все стали чужими в этот момент. Все до единого.

Он медленно нагнулся, поднял с земли лук.

Глашатай положил руки в карманы и дежурным тоном сказал:

— Тихо, парень, знай своё место. Все должны знать своё место. Всему есть своё место. Лордам есть своё место. Слугам лорда есть своё место...

Ал медленно поднял лук. «Спокойно. Спокойно. Без глупостей», — бормотал он сам себе.

— ...Перхоти есть своё место, — глашатай сплюнул.

У Ала что-то щёлкнуло. Лук взлетел, тетива натянулась сами собой.

— Место этой стрелы у тебя в башке, — процедил он, пустив стрелу. Та, восторженно присвистнув, зашла глашатаю в переносицу и вышла из затылка. Глашатай схватился за голову, скосив глаза на оперение, качнулся комично влево-вправо — в строго дозволенных рамках, будто кукла с истощённым заводом, и рухнул назад. Наконечник, встретив землю, вдавился обратно в затылок.

Все ахнули. Кажется, даже выигравший пари лорд не ожидал такого поворота.

— Пфффф, — выпустил воздух глава стражи через надутые щёки. Глаза его были разинуты в весёлом изумлении, мол: «Ну дела, ребята!»

Наконец Бреневиль указал пальцем, и пятеро гвардейцев резко бросились в сторону Ала.

Лорд повернул деймона за поводья прочь от деревни.

Ал ринулся к склону в сторону гор мимо возов, пиная кур, слыша за спиной лязг латных сапог. Времени на размышления не было. На телеге пивовара высились три тяжёлые бочки, схваченные пеньковым жгутом. Ал рванул из колчана стрелу и, дёрнув тетиву к уху, послал певучий снаряд в узел. Жгут лопнул, верхняя бочка надломилась, качнулась и рухнула вниз, взорвавшись фонтаном мокрых клёпок и хмельного духа. Две остальные покатились по мостовой, преграждая путь преследователям.

— Пусти меня! Папа! Они увозят её! Ал! АЛ! ОБЕЩАЙ, ЧТО ВЕРНЁШЬ ЕЁ! — надрывался Руп, но кузнец держал уже его мёртвой хваткой, зарывшись в его шею, заглушая всхлипы: «Полно те, сынок, всё... делается... по велению его...»

— Я тебя вытащу, из пасти демона достану. Обещаю, — шептал сам себе Ал, уносясь прочь.

Грейвс наблюдал безумие вокруг отстранённо, будто видел это тысячу раз в тысячи прошлых жизнях. Он закурил длинную трубку, облегчённо втянув слишком горький дым, будто задышал впервые самым свежим воздухом.

— Жалко... Столько таких... А всё равно жалко... — шепнул он сам себе. — Верно, не такой уж я и старый.

— Эй, дай-ка ему на церковь. Не скупись, — лениво велел Бреневиль начальнику гвардейцев, глядя куда-то вдаль, будто уже забывая всё, что произошло за его спиной.

Тот протянул Кобу увесистый мешочек.

Староста упал на колени.

— Благодарю вас, мой лорд, от всей деревни! Да будете благословлены вы и ваше м-м-м-м-милосердие!

Глава 3

Лес принял Ала в объятия сразу, как тот пересек околицу, оставив позади гомон деревенской площади.

Он стремительно нёсся к горам вверх по склону. Кустарник хлестал по голеням, ветки целовали лицо, смыкаясь за спиной.

— Загоняй кабанчика! — позади слышались свист и задорное улюлюканье.

Ал проворно вилял среди деревьев, мешая стрелам найти вожделенную цель. Пусть он и был прирождённым охотником, но ни разу не участвовал в битвах. И смена роли была ему совсем не по душе. В груди колотилось что-то тяжёлое и горячее — не страх, омерзение. Быть дичью. Чуять на себе чужой злорадный азарт.

Сознание предательски тыкало его лицом, как провинившегося котёнка, в ощущение неизбежности и отчаяния. Отчаяния настолько глубокого и предельного, от которого, казалось, черти заплакали бы в самом инферниуме. Чувство отсутствия спасения для сестры при всех усилиях, что он прикладывал за всю жизнь. «Пусть я — не жалко. Ни капли себя не жалко. Пусть я сгорю, пусть кости мои перемолят в труху и сердце моё раздавят железным сапогом. Но за что её? О, Нефос! Если ты так всемогущ и любишь нас, как самые благородные родители не полюбят своих детей никогда, за что её, полоумную девчонку, ты, протащив по грязи, обрекаешь на неминуемую смерть? За что ты отнял у неё единственный инструмент, что был в силах обеспечить ей самую жалкую жизнь?»

Но тело отсекало его мысли и знало своё дело слишком хорошо. Оно мчалось словно вихрь, перед которым расступаются деревья, не чувствуя ни холода, ни усталости. Лишь бы отдалить смерть. Лишь бы отдалить тот миг, когда даже крошечная вероятность попрать рок будет потеряна невозвратно.

Гвардейцы клешнями смыкались вокруг.

Ал было бросился в сторону, но заметил одного, который, остановившись с неподдельным весельем, изобразил медвежий рык, и снова устремился вверх к горному склону. Они гнали Ала к длинной скальной стене, откуда выхода быть не могло.

Земля под ногами становилась каменистой, корни сосен выпирали наружу, цеплялись за сапоги, будто мёртвецы пытались удержать его.

Наконец он выбежал на опушку. Купающийся в косых лучах заката, перед ним отвесно возвышался Турианский хребет. Здесь он убил медведя-монаха. С собой не было даже ножа. Ал бросился к пещере-святилищу, понимая прекрасно, что это его конец. Конец всему, что ещё вчера казалось незыблемым. Но, может быть, в узком тёмном пространстве ему удастся забрать с собой одного или двух...

У самого входа он почувствовал удар в плечо. Будто кто-то сильно толкнул и сразу отдёрнул руку. Ал пошатнулся и увидел торчащий наконечник справа. А потом пришла боль — не сразу, а словно издалека, накатившись острой и раскалённой до тошноты волной.

«Теперь и лук бесполезен».

Он нырнул вглубь.

— Уютная могилка! — крикнули сзади. Голос был довольный, почти ласковый. — Попался, паскуда!

Пещера была узкой и неглубокой. В полумраке вдали виднелась высокая статуя какой-то арамской богини с круглым алтарём спереди, поросшим густым мхом. Воздух здесь был спёртый, пахло сырым камнем и медвежьим дерьмом. Ал различил только силуэт: женщина с воздетыми руками, с которых нитями свисал плющ.

Кровь обильно струилась по правой стороне, будто плащ лорда Бреневиля. Ала начало шатать, глаза конвульсивно моргали.

Он усмехнулся, плюхнувшись на алтарь спиной к статуе. Камень был ледяной, и это отрезвляло — ненадолго, на один-два удара сердца. Потом холод тоже стал пустым, как всё остальное.

Он беззвучно заплакал, улыбаясь, будто только сейчас понял, что играл в жизнь с шулером. Входящие фигуры загораживали последний свет. Силуэты их колыхались, как водоросли в тёмной воде. Один пригнулся, вглядываясь внутрь. Другой поигрывал клинком, и лезвие ловило отблеск, посылая по стенам дрожащий зайчик.

Горячие слёзы катились по щекам, ещё хоть как-то удерживая его в сознании. Это было последнее, что связывало с телом. С миром. С ней.

«Милая... Моя милая глупая Дана... Как же я люблю тебя... Я слепну... От тебя слепну... Умереть в этом свете... Не так уж плохо... Медведь... Наверно, он ждёт меня там, похлопает по спине, когда я сяду рядом и попрошу прощения за вопиющую грубость. Он ухмыльнётся и закажет две большущие кружки эля... А скоро прибудет Миссис Плюмс и замолвит за меня словечко... Прости, что не смог уберечь... Моё счастье... Люблю тебя во веки вечные, дуреха. Я буду ждать тебя, и ты уж постарайся задержаться... На сколько хватит сил...»

Рыдания подкатили, но сил уже не хватало, чтобы просто дышать. Грудь сжималась впустую — воздух выходил с хрипом, а внутрь уже не возвращался. Перед глазами плыло. Тьма сгущалась по краям, и только в центре ещё теплился золотисто-закатный прямоугольник входа — последняя картинка угасающей реальности. «Туда я, верно, буду вылетать», — выпрыгнула предсонная мысль.

Наблюдаемые движения слились в единую медленную и неотличимую череду. Вот над ним занесли меч. Клинок начал падение к его торсу, держа уверенный путь к сердцу... Чья-то мускулистая, одетая в плющ рука загородила его... Звякнувший удар забавно толкнул тело назад... Сила действия равна силе противодействия... Так говорил Грейвс... Ал не слушал, а оно вон как, оказалось-то правдой. Если пустить стрелу в рясу медведя-монаха, эффект будет аналогичным... Поэтому это сила опять помогла — сила упругих берез, повлёкшая за собой удушение петлёй... «Это было, кажется, в древнем Грисе», — Ал опять вспомнил сказки старика Грейвса. Здоровый амбал задушил льва-монаха... Но он был полубогом, а Ал всего лишь маленький человек, но тот — великий человек. Даже в спокойном море Алу не помешала бы пара твёрдых клешней...

— Оно движется! Оно движется, чтоб меня!!

Приятный гул ласкает спину. Дождь из мелких камушков щебечет на лице... «Зачем так кричать?» А потом хлюп-хлюп, хлюп-хлюп-АРРГХХ!!-хлюп-ААА!!-хлюп-хлюп. Ал улыбнулся и беззвучно зашевелил губами, будто пытаясь вложить всю оставшуюся жизнь в последние слова:

— Дана, я тебе сколько раз говорил не бегать по лужам?! А ну марш в дом!..

Глава 4

Жизнь была слишком подозрительно прекрасна.

Хвойная шкура гор с проседью тумана, покрытая позолотой дневного света, колыхалась, будто спина спящего зверя. Далеко внизу темно-морская глазурь реки, окаймлённой узкими полосами равнин, будто вена из краски пролитого тюбика маренго, пронизывала вздыбающуюся дышащую твердь. Всё это мрачное даже под безоблачным торжественным солнцем великолепие напоминало Бреневилю странную волнующую пастораль, сошедшую с картины северного гения, для хмурого сердца которого эти земли были родными.

Лорду вспомнился сон — вокруг пустота, он лежит на вертикально торчащих палках. Ему очень комфортно, но стоит только пошевелиться — и вся конструкция рухнет в пропасть.

Бреневиль, в задумчивости покачиваясь на спине шагавшего по горной тропе деймона, с опаской уставился на кусочек сыра с голубой плесенью и отправил его в рот. Странная болезненная терпкость разлагающейся земли лавандового поля вдруг заняла весь предоставленный объём вкусовых ощущений, вернув Бреневиля в состояние блаженной неги.

— Ну и как? — начальник стражи на лошади поравнялся с лордом. — Здешний молочник нахваливал.

— Будто лизнул роскошный подвал с италонскими картинами, — отозвался лорд. — Надо будет наладить производство... Барт, родной, а где бутылка?

— Чёрт... Я уж думал, что ты забыл.

— Мечты, мечты... — Бреневиль сладко потянулся и затянул восхитительным тенором: — Я видел много столиц и лиц. И улыбка озаряла на мгновенье. Но, ах, не отпускало наваждение...

Барт осторожно кашлянул в кулак.

— Кстати, о производстве, — он вытащил аккуратный конверт с маленькой багровой печатью.

— Что ещё? О, нет! Не сейчас, прошу...

— Из столицы. Доставил почтовый деймон час назад.

— Иди к чёрту! Опять нытьё про налоги...

— Печать Длани.

Бреневиль уныло опустил плечи.

— Читай.

— Помилуй, Орто, это же лично тебе...

— Читай, я говорю. От тебя секретов нет.

Барт тяжело вздохнул. Он привык быть главным стратегом во всех делах хозяина, но таким уровнем доверия явно тяготился.

— Это тебе аукнется, попомни мои слова... — Барт распечатал конверт и развернул письмо.

— «Дорогой Орто! Будь проклят тот день, когда я с тобой познакомился, притащив пьяного к себе домой...»

— Нокс, — облегчённо вздохнул лорд. — Значит, не про налоги.

Барт продолжил:

— «Давеча я, устроив ноги на столе в своём кабинете, наслаждался редкими лучами осеннего солнца, не менее редким отсутствием работы и феноменальным совпадением указанных условий. И, сам понимаешь, это было подозрительно прекрасно — ко мне вломился... Орто, я это не писал, если что. Прости Нефос, ангелоносно вплыл сам понтифик, застав меня в неподобающем виде. Он положил обе свои нежнейшие и любимые ручонки на стол — которые я тут же расцеловал, — и говорит, мол, почему, лорд Арвен? Почему у высочайшего лорда Мараны нет того, что полагается иметь всем контракторам по четвёртому закону? Ты же знаешь четвёртый закон, Орто? Конечно, ты же не имбецил. Правда ведь? Скажи, если не так. Он мастерски изобразил самую благоисточаемую улыбку, рядом с которой симфония флёрдоранжа покажется дёгтем и от которой хочется прямо на месте превратиться в облако, и приказал исправить. Сию минуту. И ты знаешь, что в кабинете был только я. Хаксли наверняка наворачивал круги с выпученными глазами по своей келье, Белл читал лекции своим остолопам, а Кит, которому ничего нельзя получать в принципе, прохлаждался с моей сестрёнкой. Ну, не суть... Мне поручили — я выполняю. Всегда и блестяще. И ты знаешь что, мой милый Орто, я впервые не знаю, что мне делать. Я без чёртова понятия, как мне заставить здорового мужика немного...» — Барт скривился, просмаковав следующее слово, — «...по-пых-теть...»

— Попыхтеть? — бровь лорда поднялась в недоумении.

— «Прости, Орто, я не нашёл более элегантного слова...»

И тут мозг Бреневиля закончил очередную мозаику на ненавистном витраже неотложных дел, аккурат рядом с повышением налогов.

— Отдай! — заорал лорд.

— Э-э, нет, погоди... Я только почувствовал всю греховную радость...

Бреневиль попытался схватить письмо, но Барт, упершись рукой в подбородок хозяина, продолжил читать. Оба выгнулись, как две соседних берёзы на сильном ветру.

— «Я знаю, что ты со всеми причиндалами в порядке. Нефос не уберёг меня, но я видел в ту проклятую ночь, когда ты возле статуи Венеры...»

— Замолкни!

— «И тогда после похорон моего папаши...»

— Заткнись!

— «И Нефос мне судья. Я выполню поручение. Однажды, пока ты будешь спать в обнимку со своим пернатым другом, мы вчетвером явимся к тебе, нахлобучим колпак на твою тупую инфантильную башку и потащим тебя в самую дремучую дыру в нижнем ярусе. И не успокоимся, пока ты не выработаешь пять... Нет, десять шахт у всех на глазах. А спустя пару лет я принесу десять мешков конфет для десяти (и это в лучшем случае) маленьких ублюдков. (Прости за грубость, я и сам такой, могу себе позволить). За сим прощаюсь и от всей души прошу опомниться и ПРИНЯТЬ! ГРЕБАНУЮ! ОТВЕТСТВЕННОСТЬ! ХОТЬ! РАЗ! В СВОЕЙ! ГРЕБАНОЙ! ЖИЗНИ!.. На какие-то десять минут. Я знаю, что ты эгоист, но советую не меньше, чтобы никого не расстроить.

P.S. Пока! Пока! Пока! Пока! Пока! Пока! Пока! Пока! Пока! Люблю! Целую! Арвен Нокс»

Барт довольно уставился на друга — и лицо его перекосилось от ужаса. Бреневиль конвульсивно тряс головой, вперившись стеклянным взглядом в дрожащие руки, державшие поводья, и бубнил громко, с нарастающей истерикой:

— Бы-бы-бы-бы-бы...

Барт мигом соскочил с лошади.

— Моргул, стой!

Деймон замер, недовольно крякнул и начал вертеться на месте в попытке понять причину чужого приказа, пока его хозяин, сохраняя прямую осанку, потрясал головой, будто крышкой кипящего котелка.

Барт стащил друга наземь.

— Орто! Успокойся! Полно... Всё... — он слегка начал бить ладонью по лицу Бреневиля. — Всё путём, обезьянчик...

Сознание вернулось, будто вонзившаяся в голову стрела. Лорд уставился на Барта.

— А? Сборная Зибрена победила в Фермопилах?

— Нет, но выиграла время.

— Калеки клешнерукие... — процедил Орто, взявшись руками за голову.

— Орто... Прости...

— Это ты прости.

— Больше никогда...

— ...не будешь читать письма Нокса. Отвесишь мне оплеуху, если забуду.

***

Поздним вечером устроили привал. Бреневиль сидел у костра, ковыряя землю палкой. Моргул посапывал рядом.

Перед взглядом лорда возникла вожделенная бутылка.

— О, как ты вовремя!

— Может, прибережёшь на случай... Ну... Первенец, всё такое... — Барт уселся рядом.

Бреневиль, подумав секунду, замахал руками — мол, отвяжись, пожалуйста.

— Орто, послушай, позволь мне опять порыться в твоём платяном шкафу. Я серьёзно, — вкрадчиво начал глава стражи.

— Да, Барт, мы уже обсуждали.

— И ещё раз обсудим. Вот дети же долго не говорят, а потом возьмут и заговорят.

— Ага, ещё заставь глухонемого солировать в церковном хоре.

— Тебе это кажется... Да ты послушай. Мы сейчас говорим о твоём будущем с чисто прикладной точки зрения. Тебе не надо, боже упаси, жениться. Смотри на это как на королевский каприз, который надо кровь из носу удовлетворить. Вот... Вот что бы сказал твой отец, если бы узнал, что Моргул канет в пустоту вместе с тобой?

Бреневиль посмотрел на него. Уголки губ поползли вверх.

— А ты мастер успокаивать души.

Барт почесал в затылке.

— М-да, кривовато вышло, извини.

Они оба усмехнулись.

— Да чёрт возьми, ты во всём прав, дружище... Мы только выпархиваем из их объятий на короткий миг, чтобы потом снова увязнуть в них до конца жизни. А ты до сих пор летаешь под облаками, и никто до тебя не дотянется — ни их треклятое племя, ни Длань, ни церковь... Но дети, Орто, дети — это будущее. Ты не представляешь, каково это — видеть счастье в глазах маленького существа, которое виснет на тебе, когда ты вернулся домой, слышать их плач, когда ты уходишь, будто ты уходишь навсегда, вкладывать себя в его чистый разум и радоваться, когда узнаёшь себя в его движениях, речах и мыслях... А представь восторг, когда ты понимаешь, что у него получается лучше, чем у тебя! Вот твой отец... Он же был счастлив именно этим. Неужели ты не хочешь оказаться на его месте, опустив все условности и оковы, которые ко всему этому прилагаются?

— Пожалуй, ради такого...

— Вот и славно, — Барт хлопнул Орто по спине. — Вернёмся в Урбанополь, и я всё устрою. Найду кого поприличней. Может, даже из обедневшей знати. Никаких обязательств, и все останутся довольны — я клянусь тебе на нашей дружбе. А пока можешь потренировать сладкие речи на...

Они обернулись к клетке, в которой сжался еле различимый меховой комочек. Карета была окружена улюлюкающими гвардейцами.

— С этой? — с презгливой улыбкой обронил лорд одними губами.

— Да хоть с этой. Только смотри, чтоб нос не откусила.

Барт и Орто вдруг захохотали синхронно.

— Да, отмыть бы сначала... Что-то они перегибают палку. — Бреневиль резко поднялся и направился к веселящейся своре.

Гогот мгновенно затих при виде хозяина. Только один, явно пьяный гвардеец, всё ещё сидел на коленях, рычал, гавкал и смеялся, пытаясь ухватиться за одежду свернувшейся и шипевшей, как ёжик, девушки. Гвардейца пнули в зад, и тот, мигом подлетев, встал по стойке смирно.

Долгий немигающий взгляд лорда заставил поёжиться. Бреневиль холодно улыбнулся и посмотрел на собравшихся. Те, как по взмаху дирижёрской руки, подхватили мнимое веселье.

— Ну что? Забавляетесь? — мурлыча, протянул лорд.

— Так точно, хозяин!

— А она, я погляжу, нет.

— Дак ей и не положено, — осторожно усмехнулся нерадивый гвардеец.

— А ну да, да... — задумчиво ответил Бреневиль. Он нагнулся и поднял с земли камушек. — Вот представь: ты — это она, а вот это... — камушек подлетел и вернулся в руку, — ...ты.

Бреневиль легонько швырнул камушек в шлем гвардейца. Тот, весело звякнув, отскочил в темноту.

— Больно?

— Н-нет, владыка...

Бреневиль повторил трюк.

— А так тоже не больно?

— Да вы шутите, хозяин, — обескураженно улыбнулся гвардеец. Осторожный смех раздался среди стоявшей позади стражи.

Тогда Бреневиль поднял с земли огромный булыжник, который еле умещался в его руке. Он резко саданул гвардейца по голове так, что тот свалился наземь. Бреневиль навис над упавшим и ударил по голове ещё раз.

— А так весело? Мне весело, — он ударил ещё раз, уже по его лицу. Собравшиеся вздрогнули от раздавшегося хруста.

Подбежавший Барт оттащил лорда от жертвы.

— Орто! Достаточно! Всем всё понятно!

Бреневиль, смахнув объятия друга и поведя плечами, продемонстрировал всем окровавленный камень.

— Аллегория, я полагаю, ясна. — Он развернулся и молча пошёл обратно к костру.

Барт, сжав губы, указал пальцем на присутствующих. Рука и взгляд его очень доходчиво застыли, будто держали стрелу на прицеле.

— Кретины. Дежурить по одному. Ни звука. Ни прикосновения. Ни дуновения в её сторону.

Дана всё это время пристально наблюдала из-под мехового капюшона.

«Уже по одному», — довольно смекнула девушка.

Глава 5

Разбитая вдребезги мозаика сознания наконец начала собираться сама собой.

Ал попробовал пошевелить пальцами ног. Успешно. Он лежал на своей кровати. Мгла в голове медленно рассеивалась, и, словно проступающий рельеф гальки после отлива, стали возникать лоскуты того, что некогда было памятью. Знакомый с детства запах дыма и трав пробудил обоняние.

Ал открыл глаза. Стены, будто наблюдаемые через водяную гладь, постепенно перестали колыхаться.

— Дана! — крикнул Ал, вскакивая. Крошечный проблеск надежды уступил жгучей боли в плече.

— Как можно было так деградировать? — послышалось брезгливое восклицание возле стола.

Гигантская женская фигура ростом около двух с половиной метров показала ему один из Даниных горшков.

— Арамы, конечно, умом не блистали, но вот такого срама я ещё не видала.

Её прекрасное мускулистое тело стояло, согнувшись под потолком, будто Атлант, держащий стропила. Длинные густые волосы цвета золы непослушно ерошились и лежали на спине, будто шкура. Она была абсолютно голой. Только массивные золотые кольца на запястьях и щиколотках сверкали в пламени камина.

— Эти чёрные железные платья на твоих врагах поначалу внушали восторг. Но на поверку оказались не прочнее пергамента.

Ал, тяжело дыша, глядел на исполинскую фигуру с открытым ртом, пытаясь вместить этот феномен в рамки привычного ему мира. Тело, казалось, было высечено из мрамора древним скульптором, имевшим свои, неведомые доселе понятия о красоте. Но озаряемая огнём грация движений её приковывала взгляд и заставляла восторженно дивиться и ужасаться одновременно.

— Какой смысл носить их, если они делают тебя медленнее? — нетерпеливо оборвала его думы ожившая статуя.

— Они защищают от стрел, копий. Ну и вил, если потребуется, — наконец ответил Ал. — Такое носят только богачи.

— Сословное расслоение. Понятно, — горько улыбнулась женщина и отшвырнула горшок через плечо. Тот с грохотом разбился о стену, заставив Ала вздрогнуть. — Значит, букашки додумались до протяжённого государства. И нет теперь перемалывания, нет лихой резни деревня на деревню... — гигантская незнакомка подошла к кровати и уселась рядом, скрестив ноги и подперев голову кулаками.

— Значит, это ты сделала? — спросил Ал, осторожно отползая подальше.

— Да.

— Спасибо...

— Не благодари.

Ал поёжился от скучающего взгляда гостьи. Она явно ожидала поток дежурных вопросов. Но, несмотря на страх перед этим иноприродным существом, Ал страстно хотел как можно скорее перейти к вопросу о сестре.

— Ты бог? Грейвс говорил, что арамы поклонялись многим богам, это, мол, гораздо разумнее...

— Не только арамы, — женщина взяла его руку и задумчиво поскребла мозолистую кожу. — Земля накладывает свой отпечаток на фантазию. Но будь то горы, степи, леса — суть вы улавливаете хорошо.

Ал резко поднял на неё глаза.

— Я нужен тебе?

Женщина-статуя засмеялась так, что Алу показалось, будто его ветхий домик сейчас рухнет.

— Конечно нет! На кой ты мне сдался? Я спасла тебя из-за твоей мордашки, как у свирепого мышонка, — она зло потрепала Ала за щёку. — Вот такая масенькая дрянь, а шума как от штормящей тучи! — женщина скосила голову и задумчиво взглянула на лицо Ала, будто гипнотизируя кролика. — Твоей ярости тесно, твоей любви тесно. Ты словно тот убогий сосуд, который не может вместить себя самого. Такие как раз и орут громче всех. Они не просто зовут, рыдают и молят, они требуют. Будто у мира можно что-то требовать. Таких я слышу. Ты просил меня. И вот я здесь. Только не думай даже мечтать, что можешь командовать. Единственное ограничение для меня — я буду вынуждена покинуть это место с твоей смертью. Но я сама тебя убью, если мне что-то не понравится. Так что подумай хорошенько, чем ты собираешься меня развлекать. — Она вдруг приблизила лицо вплотную к Алу, глаза её выкатились, а улыбка стала полубезумной. — Например, утопим пару городов в крови?

— Н-нет... Я не хочу ничьей крови...

Женщина резко поднялась, потеряв интерес, и начала рыскать по полкам и причитать.

— Нет, малыш, ты хочешь... Ещё как хочешь... Как же всё убого, как же всё тут мерзко... Где оружейные стойки, где вязанки черепов... — она начала рыться на столе среди горшков. — Чёрт тебя подери, глупый мышонок. У тебя тут и табака нет?.. — она с досадой опустила голову. — Ах да... Это у западных... А у вас тут грёбаные уродливые горшки. — Гостья вдруг взяла чашку Ала и начала вертеть в руках. Она указала на большое сердце с подписью. — Это ты? — палец сполз на малое сердце внутри. — А это она? — ребяческая улыбка, словно решила загадку.

Ал кивнул, отвернувшись.

— Моя сестра, — выдавил он.

— Чёрт побери! Вы спите с домашними?! Это просто высший уровень срама!

— Всё не так!.. — встрепенулся Ал.

— Да мне плевать, — бросила женщина, аккуратно поставив кружку на место.

— Они увезли её! — выпалил Ал, сжав кулаки.

— А ты был против, понятно. Очередной дурень бесится, что ярлу нужны наложницы. — Она закатила глаза.

— О боги... Нет же, — Ал скривился. — Её хотят принести в жертву какому-то демону...

— У вас практикуют человеческие жертвоприношения? — лицо женщины изобразило крайнее омерзение. — Феерический срам. — Она сдавила в ладони один из горшков так, что пыль осыпалась на пол. — Уже Рем был от такого в бешенстве, когда сравнял Кафраг с твердью... Погоди. Ты сказал «боги»? Кому вы тут молитесь?

— Да постой же, я говорю, что её надо спасти... — Ал осёкся под её пристальным взглядом. — Эм... Нефосу... Он вроде как единый бог. Но старые предания более живучи здесь, на отшибе... Марана пытается навязать... Мне вообще всё равно. Я никому не молюсь. Я просто живу.

— Ага, конкуренция. Не удивительно, что я тут долго не появлялась. Променяли жизнь на тяпки и железные платья. Выдумали какого-то божка, чтобы паре умных букашек было легче управлять сворой тупых. — Женщина, отвернувшись, стала наливать суп из котелка. — И что этот ваш Нефос завещал?

— Ну... Любить всё, что видишь... Он много что говорил, но любить — главное.

Женщина вдруг замерла.

— Он ещё говорил, что после смерти, если сильно и много любил, попадёшь в красивый сад, где еды всем будет в достатке. И что богатым легче напиться из дырявой чаши, чем попасть туда.

Незнакомка дёрнула плечом.

— А вот это уже ближе для понимания букашек. Ваши ярлы хорошо умеют ставить акценты... А скажи... Этого Нефоса кто-нибудь видел?

— Есть сборник свидетельств. Либрия. Там четыре книжника рассказывают о том, как видели Нефоса. — Ал заметил, что гостья впервые слушает его внимательно.

— И?

— Ну, он говорит, значит, направо и налево, что, мол, если вы любите только друзей и родных, какая вам тогда награда? Надо любить соседей, богатых и мучителей. И его сожгли за это. Точнее, он сам дал себя сжечь, а потом улетел на небо... Да я вообще не верю в эти сказки...

Гостья улыбнулась чему-то своему.

— А в меня-то ты веришь? — она подошла и разместилась возле кровати полулёжа. Та страдальчески скрипнула от давления.

— Верю. И ты поможешь мне вернуть сестру, — Ал взглянул ей в глаза твёрдо и ясно, насколько был вообще способен.

— Открывай, — скомандовала она.

— Я сам могу...

— Закрой пасть... То есть открой, — хохотнула гостья, довольная забавной оговорке.

Ал послушно взял ложку в рот.

«Миссис Плюмс, как ваше ничего?» — горько усмехнулся про себя Ал, почувствовав, как куриный бульон приятно обволакивает горло.

— Я говорю — ты делаешь. Так ты сумеешь дожить до следующего дня, — сказала она, бережно кормя своего нового питомца. — Это же всё, что ты умеешь? Вот так... Хороший мышонок... Можешь звать меня Тэл. Ты симпатичный... Когда злишься и боишься. Думаю, мы сработаемся.

— Тэл... — шепнул Ал между ложками, которые с неумолимым ритмом находили цель. — Только, может, ты изволишь... — ложка снова заткнула поток слов, — ...прикрыть срам... — краснея, продолжил Ал, с одержимыми попытками не пялиться на её огромную, как пивные бочонки, грудь. — ...ради всего святого?

Глава 6

Лорд Бреневиль сладострастно впился зубами в жареный окорок и тут же закусил виноградиной. Соки обильно заструились по густой бороде. Безоблачное ночное небо вытканным алмазами ковром раскинулось над его взором. Он обожал подобные походы, когда весь его достаток, достоинство и безопасность можно было носить с собой. Девчушка ему попалась отменная. Даже сквозь вонючие лохмотья и слои грязи в ней угадывалась редкая красота, словно драгоценный камень в горной породе. Лорд гордился своей безупречной эстетической интуицией.

Барт бесшумно подошёл сзади, уселся возле лорда и начал ворошить палкой костёр. Искры навязчиво защёлкали, отвлекая от сладкой неги. Он молчал, ожидая внимания господина. Бреневиль наконец устало вздохнул.

— Ну?

— Они не вернулись.

— Как такое могло произойти?

— Не знаю. Есть два варианта. Либо паренёк в одиночку порешал пятерых элитных бойцов, либо...

— Деревенские отродья помогли.

— В это тоже слабо верится, но да, самый правдоподобный вариант. Это странно, с учётом того, что они же и сдали девчонку.

Бреневиль молча поднялся, взял тарелку и стал накладывать мясо и фрукты.

— Вот чертяка... — ухмыльнулся он. — Не лыком шит оказался. Ты вот что, отправь десятерых.

— Может, лучше двадцать или даже тридцать? Чтобы наверняка...

— Достаточно десятерых. Прямо сейчас. Ты с ними— Бреневиль подошёл к спящему грифону. — Моргул, малыш, — он нежно потрепал деймона по шее, тот сонно поднял глаза на хозяина, недовольно зашипев. — Сопроводи моих молодцов обратно в деревню. Помоги, если потребуется. — Грифон поднялся и тряхнул торсом. — Кто мой малыш? Кто мой кровожадный маленький зверёныш? — начал сюсюкать Бреневиль, почёсывая деймона под клювом. — Выжечь до последней головешки. Чтобы пепелище было видно из столицы, — бросил он и направился к карете.

Дана сидела на мягком, обитом бархатом полу. Тихие напевы её прерывались редкими всхлипами. Дверца вдруг отворилась. Дана вжалась в стенку. Рука лорда протянула тарелку и, так и не дождавшись реакции, поставила её рядом с девушкой. Дверца тут же закрылась. Дана чуть погодя резко кинулась к еде и начала бесцеремонно жевать и чавкать. Лорд, облокотившись локтем о стену кареты, довольно наблюдал.

— Скажи мне, дитя. Кто твой брат?

— Охотник, — с набитым ртом ответила Дана. — Он охотится на птиц, зайцев и страшных животных.

— А людей он убивал?

— Нет. Но он охотится на страшных животных. Таких, как вы.

— Я разве страшный? — улыбнулся лорд, поглаживая усы, будто пикируясь с маленьким озлобленным ребёнком.

— У чёрного медведя тоже шёрстка пушистая такая была, с серебристым отливом. Его мясо мы будем есть этой зимой.

— Ты горазда дерзить. Тебя, видно, мало секли.

— Ал меня пальцем не тронул.

— Ал, значит... Аллард. — Бреневиль задумчиво почесал бороду. — Я не сторонник этого всего... Мучить, пытать... Такое варварство... Твой брат, возможно, выжил.

— Конечно, выжил, — отрезала Дана, засовывая целую булку в рот. — Он убил чёрного медведя и вернулся без единой царапины. Что ему с парочкой ваших дровосеков не справиться?

Бреневиль начал терять терпение. Он шлёпнул перчаткой о прутья. Дана даже глазом не повела.

— Что не так с твоим братом?

— Он меня любит. Чтобы любить, надо быть сильным. А он очень сильный.

— Знаешь... Когда люди замерзают в снегу, им кажется, что они будто дома, под одеялом у огня, и засыпают тепло и сладко, — Бреневиль просунул свой плащ через прутья. — Но на самом деле они просто замерзают.

Лорд глянул на отряд, двинувшийся обратно к Тофе, и на парящего над ними деймона.

— Нынче зима придёт рано, тебе пригодится. Мне нужно, чтобы ты спала как можно слаще.

Глава 7

У Грейвса не было родных. А домом ему всегда служила ночная тропа. Он шагал неспешно и напевал про себя, качая головой:

«Багаж мой лёгок, путь далёк.

И песня лишь со мной.

Куда иду — мне невдомёк,

Вслед за северной звездой...»

За спиной послышалась возня. Два глаза с тремя продольными зрачками на щупальцах высунулись из рюкзака и, обогнув его голову с разных сторон, уставились на него, комично скособочив веки, изображая недовольство.

— Ох, прости, Бим, я думал, ты уже видишь десятый сон...

— Квик-квак?

— Ах да... Ты же не видишь сны.

Грейвс почувствовал дрожь под ногами. Ритмичный лязгающий топот нарастал, будто приближался дикарский оркестр. В небе раздался оглушительный орлиный крик, и сзади мягко приземлился кусок скалы. Грейвс медленно обернулся. Над ним возвышался грифон и, скосив голову, смотрел, как четыре глаза изучают его: пара по центру — удивлённо, а та, что по бокам, угрожающе танцевала, словно две кобры. Из рюкзака по бокам, хлестнув воздух, резко возникли два перепончатых крыла.

— Тише, Бим... Тише... — успокаивающе шепнул Грейвс. — Ты что, забыл большущую миссис Плюмс?

Мимо пронеслись чёрные всадники, красные хвосты на шлемах развевались, словно несомое ветром пламя факелов. Грифон, рыкнув, взвился вверх, ударив землю ветром так, что Грейвс еле удержался на ногах. Он смотрел им вслед сначала отрешённо, ибо давно отвык изумляться самым удивительным встречам. Уголки губ его вдруг приподнялись, венчая мысль.

— Кажется, грядёт буря, Бим, которая впервые за долгие годы будет способна меня впечатлить.

***

— Не впечатляешь. Сплошной срам, — бросила Тэл, недовольно почесав нос, пока Ал пытался метать нож в дерево левой рукой. — Будешь тренировать рабочую руку от зари до луны, пока не упадёшь. А потом я буду бить тебя палкой, как собаку, пока не встанешь или не начнёшь целовать мне ноги. О правой можешь забыть месяца на три. И скажи спасибо мамочке, что рана была обработана и тебя не заберёт смрад Гоббота.

— Смрад кого? — переспросил покрытый потом Ал. Правая рука беспомощно висела, как сломанная ветка.

— Лихорадка. Я еле нашла у тебя пузырёк с настойкой, чтобы промыть плечо. Весело вы, верно, живёте без выпивки.

— А ей промывают? Интересно... — брошенный левой нож наконец крепко впился в кору. — Травы, видимо, приобретают лечебный эффект от настоя. Я прятал её от сестры... Ну, иногда мне хотелось отдохнуть...

— Дикари, — шепнула Тэл, медленно проведя ладонью по лицу.

Минуло два дня с момента их роковой встречи. Два дня унизительной кормёжки, насмешек и неподдельного страха, что Тэл это может надоесть. Новоявленная наставница внимательно слушала его и, словно полководец, оценивала вводные данные перед бойней. Она взяла его в оборот сразу, как только ноги Ала твёрдо приземлились на пол.

Тушки миссис Плюмс надолго не хватило, и Тэл раздобыла где-то еды. Она также обзавелась тем, что с трудом напоминало одежду: чёрный топ из мешковины наконец-то спрятал грудь и каждую секунду обещал не разорваться в клочья, а длинная юбка из той же мешковины, из которой торчали мощные подвздошные ости, скрывала исполинские ноги до стоп.

— Тэл... Ты же никого не?..

— Расслабься, мышонок, я могу быть невидимой. И терпеливой. До поры. Мне, конечно, стоило многих усилий, чтобы не снести кому-нибудь голову. Твой народ — просто бесхребетная тля. Жалко даже ради забавы руки марать.

— Таков уклад вещей, Тэл... — задумчиво произнёс Ал, целясь очередным замахом. Разговоры не мешали его концентрации. Тело делало свою работу, разум — свою. — Нельзя требовать от собаки стать волком.

— Ты не такой. И если я выясню, что просто уверила себя в этом, твоя башка тут же улетит к облакам... А вот это было неплохо, — Тэл шарахнула Ала по спине, глядя на три ножа, веером торчавших из одной точки в стволе. Ал подавил приступ слепой ярости, и Тэл довольно взъерошила ему волосы.

— Терпи, мышонок. Всему есть порядок. Всё в мире укладывается удобно. Реки, спускаясь к морю, прорывают скалы, камни становятся гладкими, чтобы сохранить себя. Букашки учатся выживать за счёт организации.

Ал замер, вспоминая тот роковой день.

— Вестник говорил то же самое, — Ал размахнулся, и лезвие наполовину вошло в дерево, будто в масло.

— А в чём же он не прав? — хмыкнула Тэл, пожав плечами.

— Прав или нет... Только черви оценили его остроумие, — на этот раз лезвие вошло по рукоять.

— Молодое сердце, полное чистой ненависти. И твой разум не властен над ним. Моя работа — огранить этот алмаз.

— Гордится ли мной Нефос? — спросил Ал с риторической интонацией.

— Глупый мышонок. Думаешь, ему есть дело до того, как вы удобно улеглись и стали более продуктивно плодиться? Ему нужны результаты. Вы — всего лишь почва. А он хочет любоваться на цветы. Любовь. И поэмы. Вам известен Гомер?

— Грейвс рассказывал Дане... Про войну за сбежавшую королеву, не блиставшую добродетелью, из-за которой Грис десять лет осаждал Трону... — Ал задумался, потом буркнул: — Женщины несут грех в мир... А ещё про путника, который долго возвращался домой...

Тэл преобразилась, будто вспоминая далёкие дни, и гордо надула грудь.

— Я ему помогала. Это была эпоха мужчин, не задающих вопросов... — она вздохнула и приобняла Ала за плечи. — Твоя ненависть не порок, а кара для тех, кто давит его цветы. Ты лишь перст садовника. И у мамочки на него свои планы.

— Получается, у Нефоса планы и на мамочку, — огрызнулся Ал, но Тэл лишь горько усмехнулась.

— Не удивлюсь. Скользкий был тип. Твою сестрёнку он не пожалел.

Рука Ала дрогнула, нож уныло звякнул о кору, и из глаз посыпались искры от смачной затрещины.

— Ещё раз, и твоей некогда здоровой руке будет о чём погоревать на досуге с подругой. Усёк, тыковка? — Тэл схватила Ала за шкирку. И у того спина покрылась инеем от её слишком нежной улыбки.

Глава 8

Тэл поворошила в камине голой рукой, пока другая листала «Морские дневники Ясона». Ал дышал ровно, крепко обняв подушку. Она изредка отрывалась от книги, и взгляд задерживался на спящем лице дольше, чем ей хотелось.

«Не смей мучить его меньше. Просто не смей, слышишь, дура?» — сказала она себе, мотнув головой, и снова уставилась на картинки. Хоть язык зовущего был дарован ей изначально, читать она не умела.

«Какие бодрые каракули... Как они вообще это понимают? То ли дело глиняная доска... И это вот... — она потёрла лист между пальцами, — словно тончайший срез древесины... Умные букашки».

Тэл увлечённо разглядывала рисунки парусников, карт центрального континента, диковинных зверей и птиц.

«Огромные лодки с шатрами для ловли ветра. Возможно, прямо сейчас они добираются до западной земли... Пока завезут табак, пройдёт целая вечность», — с досадой буркнула Тэл, переключившись на рисунок кенгуру. Лицо её расплылось в брезгливой улыбке. — «Ну и срамота...»

Громкий и частый стук огласил помещение. Тэл, исподлобья взглянув на дверь и скрежеща зубами, беспокойно зыркнула на спящего Ала.

«Вот и ярловы прихвостни. Если разбудят — сначала сниму кожу».

Тэл неспешно отворила дверь и, медленно пригнувшись, каменной тенью вышла на воздух.

— Ал, они идут сюда... О, божьи горшки! — Грейвс попятился.

Тэл молниеносно схватилась за два глазастых щупальца по бокам от его рюкзака и подняла старика над землёй. Пронзительный визг и кваканье разразились на весь лес.

— Заткни своё срамное чудо, или я оторву ему глазёнки, — шикнула Тэл брыкающемуся старику.

— Тише... Бим, умолкни, молю тебя...

Вдруг лицо Тэл приняло хищно-изумлённое выражение. Она наклонилась к пойманному и начала жадно обнюхивать.

— Да... Да!! — победно провозгласила она, отпустив щупы. Старик осел на землю под пискливые стоны. — Где? Давай сюда скорее...

— Ч-что дать?

— Табаку, придурок! Доставай сейчас же!!.. Постой... — Тэл бесцеремонно схватила лицо старика пальцами, будто в щипцы. — Ты из хокамов?

Грейвс вытаращил глаза и, казалось, сейчас задохнётся от рвущегося изнутри крика. Тэл уныло посмотрела поверх его головы и разомкнула хватку. Старик рухнул лбом в землю, поднял ладони вверх и залепетал что-то на западном наречии.

— Коатликуэ! Да не растопчет Всемать ужаса и любви раба своего!

— Дай закурить, — буркнула Тэл, скрестив руки на груди.

Грейвс поднял глаза от земли и уставился на её нетерпеливо барабанящую ступню. Он поднялся, отряхнулся, и лицо его озарила дурацкая улыбка. Но тут же, осёкшись, он начал нервически рыться в карманах.

— Да... Я подумал, лучше всего начать с конвенционального приветствия... Не каждый день видишь Деву Слез... — Грейвс протянул ей трубку с кисетом.

Тэл, махнув рукой — мол, «полно, закончили», — уселась на землю, похлопав ладонью рядом. Грейвс пристроился чуть поодаль, с восторгом наблюдая, как Всемать ужаса и любви нетерпеливо разожгла табак огоньком на пальце, глубоко затянулась и подняла голову к небу, выпуская дым, будто каменная печка.

— Наконец-то... Ну и срамные же сказки вы про меня выдумали... Если б не это, — она с неподдельным восхищением указала трубкой, — носа бы не совала.

Грейвс тоже закурил, только руки у него ходили ходуном.

— Слушай... — Тэл удивлённо взглянула на старика. — А как ты здесь оказался? Эти же ещё не открыли запад...

Глаза Грейвса впервые за этот день заблистали азартным огнём. Он тряхнул сумкой за спиной, из которой безвольно свисали глаза на щупах, и спросил через плечо:

— Слышишь, Бим, Дева Тэлана хочет знать, как мы забрались так далеко.

— Квик-цвак... — отозвался рюкзак, будто хихикнув.

Услышав своё истинное имя, Тэл поняла, что настала её очередь изумляться трюкачествам этого дряхлого циркача.

Глава 9

Назойливый скрип двери, как маятник ходившей туда-сюда с малой амплитудой, всё-таки выудил Ала из сна. Камин еле светился предсмертным рубиновым сиянием.

Ал поёжился от густого холода.

— Тэл? — ответа не последовало. Он почувствовал накатывающую панику.

Ал удивился тому, как страшно на самом деле быть одному. Он вышел на воздух. На перевёрнутой телеге спиной к нему сидели, парящие, будто два котелка на огне, Тэл и... Грейвс?

— ...А она, видимо, тепленькая — читает про лодки и заморских тварей, — Тэл повертела пальцем у виска. — Свалилась ему на голову. Сколько ему было? Ну, лет пятнадцать...

— Четырнадцать, — поправил Грейвс.

— Вот-вот, — Тэл затянулась и выдула густое облако в форме корабля, который видела на картинке. — Могилки давнишние, еле отличишь от земли. Будь это арамы — другая семья бы забрала, а эти... Будто призраки, будто их вообще нет. Когда я была в деревне, казалось, что могу пройти сквозь... И он один тут жил... С балластом...

— Грейвс!! — Ал бросился к старику и неожиданно для самого себя обнял его.

— Привет, малыш, я уж думал, тебя больше не увижу, — старый бродяга тепло рассмеялся, похлопав парня по спине.

— Чтоб тебя... А ну живо в постель! — прикрикнула Тэл.

— Меня обсуждаете? — спокойно спросил Ал, втиснувшись между ними.

— Вовсе нет. А ты уже уши развесил?

— Можно мне тоже? — Ал потянулся было к трубке Тэл, но та шлёпнула его по руке.

— Нет! От этого сгниют твои кости.

— Аллард, я встретил гвардейцев лорда на дороге в двух днях пути от Тофы. Они идут сюда. И с ними деймон, — сказал Грейвс.

— Я не думал, что они так быстро поймут. Надо уходить. Я вчера только смог на ноги встать... Стоп. А как ты сюда добра...

Тень отделилась от веток над Алом и склизким мешком нахлобучилась ему на голову. Тот, рухнув, стал кататься по земле.

— Оно меня сожрёт!!

— Спокойно. Он лишь хочет совокупиться с твоей головой. Это такое приветствие. Не бойся, я удалил ему жало, он не опасен, — послышался приглушённый голос Грейвса.

Мешок вдруг, пища, дёрнулся вверх. Тэл держала его, сжав верхушку в кулаке.

— Мать честная... — выпалил Ал, глядя на существо.

Это была странная каркатица, словно сошедшая со страниц морских дневников. Мешок-полость венчал похожий "наконечник". Только вместо щупалец у неё были здоровенные паучьи лапы, а по бокам — широкие перепончатые крылья. Но самым жутким были его глаза с тремя зрачками-расщелинами, бегавшими независимо друг от друга. Глаза располагались на длинных щупальцах, шедших от локтевых сгибов крыльев.

Грейвс поучительно указал на них пальцем:

— Это чтобы во время полёта происходила амортизация и яблоки были в одном положении.

—...Твой деймон?

— Нет, малыш. Это кваркс. Диковинный зверёк, как кенгуру.

— Ну и срамная животина, — Тэл опустила Бима на землю. Тот подполз к Алу и уселся у него на коленях, заурчав.

— Ты ему понравился, — хмыкнул старик.

— Взаимно... — Ал решился почесать его; грубая шероховатая кожа напоминала кору. — Ты на нём летаешь, что ли?

— Под ним — он держит лапами. Бим достаточно силён, чтобы поднять гружёную повозку. Кварксы первые лет сто живут в условиях притяжения, чтобы развить крепкое тело. Но настоящий дом их вон там, — Грейвс указал на небо. — Они собирают космический газ через поры на теле, а потом выдувают его через кишечную полость, путешествуя сквозь космос...

— Дети Меркуриуса. Беспримесное уродство, — буркнула Тэл, затягиваясь трубкой. Бим недовольно заверещал, хлопая крыльями.

— Кого? — у Ала голова шла кругом от обилия новой информации.

— Тэлана не рассказывала тебе?

— Я что, мамуля, сказки ему травить? Тем более слащавый жулик уже расчистил здешние поля.

Ал с ужасом глянул на старика.

— Ты... тоже бог?! Ты этот... Меркуриус?

— Ха! — Грейвс и Бим будто хмыкнули одновременно. — Нет, малыш, я просто дряхлый старик, который слишком труслив, чтобы покидать бренную землю.

— И... кто же этот Меркуриус?

— Расскажи ему. Будет полезно, — Грейвс заговорщически посмотрел на Тэл.

Та, вздохнув как усталая нянька, притянула огромной ручищей голову Ала так, что щёки их соприкоснулись. Парень почувствовал, что краснеет. Тэл указала в небо.

— Видишь... — она начала хаотично тыкать пальцами.

— Звёзды?

— Да. Вы их так называете. Это Гладный Огонь.

— Пламень-чрево, — вставил Грейвс.

— Гоббот, — зловеще подытожила Тэл, а Бим поглубже зарылся Алу в руки. — В первые дни этого мира он жрал всё, что попадалось. Много сфер сгинуло в мириадах его ненасытных брюх.

— И тогда Седой бегун... — раздался шёпот Грейвса.

—...Меркуриус, — зашипела Тэл, всё ещё прижимая Ала к себе.

— ...в ужасе, который могут испытать только боги... — продолжил старик, переходя на делириозно-театральный тон. Ал скосил на него глаза, тоже испытывая своего рода ужас и ласкающее тепло от чрезвычайной близости её лица...

— ...дёрнулся в сторону, увиливая от тяги Гоббота... — Грейвс улыбнулся, глядя на парочку.

— ...и начал кружиться вокруг пылающего тела старшего бога... — Тэл, будто в оккультном экстазе, начала совершать круговые движения щекой, — ...которое вы, букашки, зовёте солнцем. — Она отпустила Ала, и они с Бимом выдохнули с облегчением.

— И все остальные боги ухватились за спасительную идею, как за последнюю соломинку...

— ...И тогда Гоббот, поняв, что остатки трапезы улизнули из-под носа, а вокруг осталась лишь холодная пустота, в гневе запылал ещё сильнее... — Тэл начала тыкать Ала в бока, забавляясь от его вздрагиваний. — И среди них был один. Самый хитрый, ушлый... И симпатичный... — Тэл мечтательно улыбнулась, прикрыв глаза, будто представив этого холёного красавца.

— Нефос, — пояснил Грейвс, пожав плечами. — Он решил сыграть со всеми злую шутку.

— Он начал насмехаться над Гобботом, пока его братья и сёстры корчились от боли...

— ...Он хохотал, будто был свидетелем первой в мире комедии, — Грейвс покачал головой, улыбаясь, мол: «Хотел бы я на них поглядеть!» — За это бегущие боги возненавидели его...

— ...Но Нефосу было весело, и плевать он на нас хотел... — Тэл снова сгребла Ала в объятия. Лицо его вжалось в тёплое мускулистое плечо.

— ...Из горящей плоти, что терял Седой бегун, Нефос создал твердь.

— А из моих слёз — моря и океаны, — ностальгически произнесла Тэлана. — И в пригретой злобой старшего бога колыбели... появились первые букашки.

Зажатый в тисках Ал сам крепко прижал испуганно пищавшего кваркса и слушал внимательно, пребывая в согревающей неге, будто находился на островке света, окружённого густым мраком.

— ...Своих букашек он любил без меры и даровал им всё, как ему тогда казалось, чтобы те плодились и жили припеваючи... — продолжила Тэл.

— ...Но дети его оказались совсем не тем, чем бы ему хотелось. Возможно, совокупность условий, в которых проходило их... кхм... детство — в виде букашек, рыб и тупой животины... — наложили свой отпечаток на финальный вариант замысла, коим являемся мы с тобой, Аллард.

— Они начали уничтожать сами себя, — Тэл посмотрела на Ала и ласково поправила ему прядь. — Не только потому, что было мало пищи и места... А ради забавы... И это действительно было забавно, могу тебя уверить, — она весело тяпнула Ала по носу.

— И Гоббот в отчаянии и бессильной ненависти задумал большую пакость... — досадно вздохнул Грейвс.

— Вот этот... Видишь? — Тэл указала на луну. — Ньяхтел...

— ...Погонятель планет... — дополнил Грейвс.

— ...Лунный дудочник... — продолжила Тэл.

— Дверь в пламень-чрево... — подытожил Грейвс.

— Этот мелкий подхалим стал тащить души, которые отвернулись от Нефоса, и скармливать их своему хозяину, — закончила Тэл.

— ...Это и есть инферниум? — наконец подал голос Ал.

— Нет никакого инферниума, — пояснил Грейвс. — И всяких чертей и архидемонов, которыми пугает церковь, тоже нет. Путь людей кончается в ненасытном пылающем брюхе. И лишь немногих, сохранивших искру его внутри, Нефосу удаётся спасти.

— Представь самое худшее, что много страшнее вечных мук... — Тэл опять прижала Ала к себе, будто пытаясь защитить от пристального взгляда полной луны.

— Поэтому ты так боишься умирать? — шепотом спросил Грейвса взвинченный парень.

— Верно, парень. И всем бы стоило бояться также.

Ал непроизвольно вжался в Тэл. Ему уже не хотелось, чтобы она отпускала его.

— Тэл... Ты поможешь мне вернуть её? — залепетал Ал, пронзённый холодом при мысли об увезённой сестре.

— Конечно, мышонок. Я уже согласилась, когда ответила на твой зов.

— У вас мало времени, — Грейвс мрачно взглянул на них. — Когда Бреневиль и Дана достигнут столицы, выцепить её оттуда будет крайне сложно.

— Ты же всесильна, разве нет? — спросил Ал, глянув с надеждой на свою защитницу.

— Увы, мышонок. Я хоть и дам фору парочке армий, но эти твари... Деймоны...

— Столица кишит ими, — вставил Грейвс. — И что сокрыто на дне Маранского Колодца, не знаю ни я, ни Дева Слёз.

— Эти деймоны — неизвестные мне сущности. Я не знаю, на что они способны. Убить меня никому не по силам, хоть я и ограничена физическим воплощением... Но они могут сделать так, что я не смогу тебя уберечь, не говоря уже о спасении твоей возлюбленной.

— Она мне не... — выпалил Ал, но палец тихо лёг на его губы. Тэл улыбнулась.

— Мы успеем, мышонок. Этот достопочтенный хокам имеет пару тузов в рукаве.

— Тогда... выдвигаемся завтра... — твёрдо подытожил Ал. — Только заскочим в деревню. Есть у меня там незаконченное дело. Мы успеем до прихода гвардейцев.

— Я бы предпочла... Хотя, впрочем, не важно, — Тэл всё ещё держала Ала крепко, будто позабыв. Но ему нравилось тонуть в этом новом ощущении близкого, сжимающего чужого тепла.

Сонное кваканье Бима на коленях убаюкивало его. Ал будто вернулся в те, казалось, уже далёкие вечера, когда мама, папа и Дана были рядом, — тихие вечера, пронизанные глубоким ощущением семейной причастности, когда их язык, ограниченный краткими окликами, полусловами и обрывками фраз, был кристально ясен всем. Он будто мозаикой собирался сам собой в ослепительно богатое панно посреди их нищего быта.

Тэл слегка откинулась, позволяя Алу, обнимавшему Бима как подушку, сползти к ней на колени.

— Что может быть удивительнее лицезреть бога? — произнёс задумчиво Грейвс. — То, как Всемать ужаса пригрела человеческого детёныша.

— Ты забыл кое-что добавить, старик, — хмыкнула Тэл, в последний раз затянувшись трубкой. — Отдашь мне весь табак... Нет, не надо. — Она аккуратно взъерошила волосы Ала. — Не хочу быть плохим примером для этого дурня.

Глава 10

— Медведь-монах! Чёрный медведь вернулся! — знакомый мальчуган, пробегая мимо, тревожно оглянулся на Ала.

Утро выдалось пасмурным. Сплошная плоть серых облаков скупо освещала пустую площадь.

— Медведь в мышиной шкурке! — хохотнула Тэл.

Алу хорошо удавалось изображать безразличное молчание. Беспроигрышная тактика общения с Даной, казалось, работала и на Тэл: отвечать на разумное поведение, посмеиваться шуткам, игнорировать болтовню и провокации. То есть не обращать на неё внимания большую часть времени. А поскольку Алу был чужд невольный аккомпанемент чувству собеседника, это не стоило особых усилий. Главное — не пропустить искру угрозы в её голосе, чтобы не пришлось потом тушить пожар.

Ал верил, что своенравная богиня могла стать полезным орудием в его руках. Вообще, с его точки зрения, все люди являлись орудиями господствующей страсти, своей или чужой. Таковая присутствует в каждом человеке и, как линза калейдоскопа, организует движение цветастой россыпи чувств, заставляя орудие совершаться в определённом направлении. Тэл жаждет восторженного поклонения. Грейвс — алкающего его знаний взгляда. Дана любит «Буебабуэба!» — Ал невольно улыбнулся, вспомнив, как сестра корчила рожи покойной миссис Плюмс. А он любит её. Эта страсть — ключ к прогнозу человеческого — и, как оказалось, божественного — поведения. Всё, что лежит за её гранью, — крутящийся ворох случайных впечатлений — является не стоящим внимания хаосом, который к тому же ограничен повторением одних и тех же цветов, раз за разом, в произвольной последовательности.

Быть орудием самому себе или человеку, которого любишь (что в сущности одно и то же), — вот что было для Ала единственной догмой, верой и служением всей жизни.

— А где букашки? — послышался голос Тэл.

Грейвс указал на деревянную церковь, уже обросшую строительными лесами.

— Воскресная служба, — пояснил он. — Вам бы исчезнуть отсюда до обеда...

Глазёнки-змеи, торчащие из рюкзака, подозрительно уставились на невидимую великаншу.

— Он что, меня видит? — Тэл показала что-то явно непристойное, отчего кваркс возмущённо пискнул, поведя взглядом вверх.

Трое спутников подошли к церкви, возле которой деревенский пьянчуга Барн ковырял ножом одну из бочек с ромом.

— Да что тебя... Пшли вон!.. Давай, чёрт тебя дери... Давай! — Барн, хныча как малолетний, непослушной рукой ввинчивал нож в дерево, отгоняя бродячих собак.

— Бедняжка... — шепнула Тэл, подойдя к бочке, и резким тычком проделала отверстие в дереве, прямо над головой Барна.

— Святой источник! — тот благоговейно припал ртом к хлынувшей струе.

— В молодые годы он был в ополчении лорда, — буркнул Грейвс.

— Боги благоволят тебе, воин! — зычно крикнула Тэл.

Пьянчуга встрепенулся, обвёл мутным взором площадь и, не найдя виновника похвалы, возвёл глаза к небу.

— Воистину... Куда катится королевство... — он смахнул скупую слезу. — Не уберёг...

— Это было забавно, Тэл, — Ал, следуя своей тактике укрощения, одобрительно похлопал по невидимой спине. Примерно по спине, а на деле — по месту, где та заканчивается и начинаются извинения.

— Эй, малыш, — голос Тэл выдержал паузу, — ты не на том уровне.

— Д-да, прошу прощения, — лицо парня приняло цвет перезрелой земляники, — твой рост и невидимость мешают понять, где... Где...

— Места для конвенциональных одобрений, — подсказал Грейвс, жадно всосав дым из трубки, что не помогло скрыть улыбку, — ...если таковые имеются у Девы Слёз.

— Смотря для кого, — гоготнула Тэл.

— Именно. В эти места я больше ни ногой. — Стряхнув смущение, Ал припал ухом к двери церкви. — Жди здесь, — тихо бросил он старику. — Тэл, со мной. — Не дождавшись ответа, он толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл внутрь.

***

— ...А то зерно, что п-погибнет в п-почве, п-принесет много п-плода... — Коб стоял у алтаря и пытался выдерживать торжественный тон проповеди. Выходило паршиво.

Чад, развалившись на краю галёрки, пихнул локтём одного из своих дружков:

— Слышь, а зерно в твоей жёнушке не погибает который год. Может, ей к Кобу за благословением?

Скамья затряслась от сдавленного гогота. Кто-то из прихожан деликатно закашлялся, пряча смех в кулак.

Взгляд старосты вдруг вперился в Ала и потянул за собой остальные, словно за ниточки. Над скамьями занялся шёпот.

Тэл, незримая, вышла перед Алом и тихо проплыла по проходу между скамьями сквозь слепые взгляды.

Позади алтаря, у дальней стены, возвышалось деревянное изваяние, примерно одного с Тэл размера.

«Чучело, — мелькнула смешанная с горечью мысль, — только букашек гоняет, вместо птиц. Арамы тысячу лет назад ваяли меня посолиднее».

Тэл протянула руку к деревянному лицу.

Она помнила его живым — тёплым, скользким от дождя.

Истукан изображал тело, висевшее на шесте со связанными сзади руками. Остроконечное деревянное пламя внизу продолжалось языками, обвивающими ноги худощавой фигуры. Работа провинциального столяра-ваятеля была грубой, но поражала внимание убедительными штрихами: скошенные плечи, закинутая набок голова, кольцо нимба, пронзенное по периметру множеством кольев. Но самым странным было лицо: оно расплылось в такой сладкой улыбке, что казалось, будто сжигаемый греется на летнем солнышке, а глаза — то ли разинутые, то ли закрытые, на дереве было не разобрать — словно глядели в далёкое, нездешнее небо. Тэл расфокусировала взгляд, по-новому взглянув на деревянного Нефоса.

«Смутился. На меня не глядишь... Улыбаешься. Прячешь за спиной что-то. Верно, букет полевых лилий...»

— Ал, дружище, ты жив! — вскрикнул вдруг Чад, выдернув Тэл из прострации. — Как я рад тебя видеть!

Парень твёрдо прошагал к нему и, схватив за ворот, бросил на пол.

— Где шкура?

— У нас был уговор, тебе мясо... — залепетал Чад.

— Я тебе зернохранилище отрежу, — вкрадчиво произнёс Ал, прислонившись к кожевнику лбом и вперившись горящими глазами.

Чад покосился на скамейку, где сидели четверо его дружков, и осклабился:

— Ты не в том положении, па-АРГХ!..

Кожевник схватился за шею, Ал твёрдо двинулся к выходу, волоча его по полу, как мешок с перьями.

Товарищи было бросились за ним, но каскадом втемяшились в невидимую преграду, как вереница телег, въехавшая в камень.

— Эй, ты куда собрался? А я если б взяла и пустила их? Ал? Ты меня вообще слушаешь? — зашипела Тэл, пробираясь вслед за ним к выходу.

Глава 11

Тишину воскресного утра нарушал лишь зычный храп Барна, развалившегося возле бочки, в окружении стаи дворовых собак.

Ветер посвистывал, гоняя сор по земле. Псы обнюхивали Барна и, словно чувствуя падаль души, смелея, щёлкали челюстями возле его лица.

Грейвс пропал.

Никаких укрытий вокруг. Ал ослабил хватку, и Чад, обернувшись, простонал:

— Чтоб ты околел...

Взгляды Ала и начальника гвардейцев на другом конце площади словно соединились незримой, натянутой до предела струной.

Начальник медленно указал на парня. Луки гвардейцев взметнулись, словно хор, взявший ноту в унисоне.

— А ну пшли отс-сюда! — заорал вдруг Барн. Чад вжался в землю, закрыв руками голову.

Спущенная тетива коротко взвизгнула, будто смычок резанул по фидели. Время вдруг стало вязким. Наконечники сверкнули, словно выпущенные солнцем лучи, захваченные в сфере безвременья.

Пронзённое сердце Ала покрылось инеем. Но это был лишь страх — тень от стрел, достигшая цели. Сами стрелы, не долетев метра, стукнулись о воздух.

Ал в леденящем недоумении протянул ладонь вперёд, будто ожидая найти невидимую стену, — и вправду почувствовал тёплый камень. Он провёл ладонью вниз по ложбинке позвоночника.

— Ниже, — усмехнулась Тэл. Ал резко отдёрнул руку. - Понравилось, что ли? Извращенец.

Ещё один залп закончился досадным чириканьем упавших стрел.

— Я... Ска... Ик... Зал... Пошли во-он! — Барн в ярости огрел камнем одну из собак, и стая отбежала, злобно огрызаясь.

— Слепые сукины дети! Прикончите его уже! — в ярости закричал глава стражи, пнув по заду одного из подчинённых. Те, обнажив клейморы, бросились к Алу.

— Тэл... Мне нужна помощь... — беззвучно выдохнули губы, но ответа не последовало.

Ал стоял на приросших к земле ногах, глядя, как чёрный латник по центру несущегося к нему клина занёс меч над головой. Ал в бесполезной попытке закрыться поднял ладонь. Гвардеец вдруг замер в тот момент, когда сердце его выстрелило из грудной клетки, словно ядро из пушки, и, шмякнувшись об Ала, упало на землю.

Вылетевшая вслед за ним невидимая ладонь «дала пять» по его ладони.

Ал непонимающе скосил лицо.

Гвардейцы уставились на силуэт торчащей из груди товарища руки, угадывавшийся по шматам мяса и крови на невидимой плоти.

— Убейте мальчишку! — послышался крик начальника, сопровожденный яростным броском шлема о землю. — Эта тварь исчезнет!

— Я сейчас всех тут поубиваю к чертям! — подхватил Барн, пытаясь встать. Собаки, неожиданно для пьянчуги, скуля бросились в разные стороны. — То-то же! — проблеял он и тут же осел от вида скакнувшей мимо чёрной туши.

Грифон, гаркнув, сиганул в сторону Тэл. Та, взявшись за верхний край пробитого отверстия, швырнула тело в морду деймона, отчего он в смятении приземлился в стороне.

Двое стражников по бокам Ала, опомнившись, занесли над ним мечи. Но удары были остановлены резким хватом Тэл за обе пары запястий, сжимавших рукояти клейморов. Она слегка дёрнула руками — и обзавелась ещё четырьмя ненужными.

Покалеченные гвардейцы, шатаясь, орошали бьющей из плечей кровью всё вокруг, будто диковинные чёрные изваяния в столичном фонтане. Гигантский силуэт со скрещенными предплечьями и устремлёнными вверх мечами начал проступать под брызгами жидкого багрянца, будто материализующийся посланник инферниума.

Тэл резко шагнула к Алу, опустив голову и встав на одно колено. Её мечи ударили горизонтальным полукругом, разрубив пополам ещё двоих бедолаг в железных платьях. Тэл подняла голову, и залитый кровью оскал был похож на кусок статуи из алого мрамора. Она прислонилась щекой к щеке Ала, шепнув:

— Какой чёрный медвежонок... Совсем побелел.

Её алый полуфантом, резко развернувшись, кинулся навстречу вставшему грифону.

— Дальше сам, — крикнула она своему протеже.

Монстр отвёл назад голову, готовясь к удару клювом. Тэл прыгнула на колени, и те, влажные от крови, понесли её тело в низком скольжении. Клинки, расставленные по краям условного циферблата, словно крылья ангела, устремились навстречу друг другу к отметке «XII». Почувствовав лязгнувшее сопротивление при встрече стали с щиколотками чудища, Тэл выпустила клейморы.

Закинув голову, она проехалась под взглядом грифона, который, резко дёрнув головой, ударил в землю, промахнувшись.

— Чёртова пернатая корова, — процедила она. Впереди, будто ёлочные игрушки, болтались два чёрных шара. Тэл, отведя правую ногу, шибанула по одному, словно колотушкой по колоколу.

Грифон резко присел на передних лапах, выпятив зад, издал разрывающий барабанные перепонки низкий визг.

Оставшиеся пятеро гвардейцев, окруживших Ала, невольно обернулись.

Тэл, отряхивая ладони и посмеиваясь, вышла из триумфальной арки расставленных лап.

— Динь-динь, ублюдок.

— Кончайте его, идиоты! — орал начальник. Те вновь переключились на цель, занеся мечи.

Ал почувствовал, как его грудь сдавило петлёй, — две сегментированные паучьи лапы кольцом сомкнулись на торсе. В то же мгновение он оторвался от земли.

— Бим! — крикнул он радостно. Кваркс, хлопая крыльями, стремительно взлетал вверх.

— Да что ты за тварь?! — заорал один из гвардейцев.

Тэл вскочила на спину деймона и, проскользив по дуге позвоночника, будто по льду на кровавых коньках, прыгнула на гвардейцев. Впечатав одно тело в землю, она топнула ногой по его голове, которая раскололась, будто орех под молотом.

Вторая голова сплюснулась под хлопком её ладоней, а третья отлетела от удара ногой, впившись в четвёртую остриём шлема. Последний стражник упал на спину и заверещал, как нагой, объятый пчелиным роем. Он сбросил шлем. Это был молодой белобрысый парень, чуть старше Ала с виду.

— Н-нет... Пощади... Не надо... — он начал отползать прочь.

Тэл подняла взгляд на Ала, которого Бим нёс в воздухе.

— Нет, придурок! Не туда! — заорала она.

— Бим, слушай МЕНЯ! — он указал на начальника стражи, уже бежавшего прочь к лошади.

Бим, сузив глазёнки, спикировал вниз. Ал мягко приземлился на землю, припав на одно колено, между лошадью и начальником. Бим всё ещё держал его, а перепончатые крылья демоническим плащом полусогнулись за спиной Ала. Он выпрямился, глядя на начальника снизу вверх.

Тот остановился, вздохнув с облегчением.

— Ну здравствуй, возмездие, — он положил руку на рукоять короткого меча. — Опрометчивое решение, парень.

Ал молча выхватил с пояса нож левой рукой и бросился вперёд.

«Единственный», — мелькнуло в голове у главы. Он отступил на полшага, легко уведя корпус. Меч он даже не вынул. Вместо этого коротко, без замаха, ударил Ала кулаком в висок. Парень отлетел вбок, проехавшись по земле. Перед глазами заплясали искры.

— Твоя сестра уже далеко. В столице ты её не достанешь, — спокойно проговорил глава.

Тэл неслась к Алу с другого конца площади, цедя сквозь зубы:

— Придурок, придурок, придурок...

— Может, я и не выберусь живым, но работу выполню, уж поверь.

Ал поднялся, сплюнул кровь и снова бросился на врага. На этот раз он метил низко — в бедро. Начальник шагнул назад, но Ал вдруг упал на спину и левой ногой ударил его под колено. Тот пошатнулся, и нож Ала всё-таки чиркнул по голени в зазор между латами — неглубоко, но достаточно, чтобы разрезать кожу.

Начальник взглянул на рану, и лицо его наконец изменилось. Он вытащил короткий меч.

— Поиграли, и хватит, — сказал он и, резко шагнув вперёд, рубанул наотмашь.

Но взмах крыльев отнёс Ала в сторону.

Второй удар он пропустил над головой, упав на спину, выронив нож. Третий удар чиркнул по закрывшему Ала крылу, оставив неглубокий след из зеленоватой светящейся жижи.

— Видишь? — начальник, улыбнувшись, говорил почти учительским тоном. Он поддел носком нож и откинул подальше. — Кто ты без своей новой няньки? — Он молниеносно приставил конец меча к сердцу Ала в зазор между крыльями. — Бездарный озлобленный калека.

Глава вскинул другую руку в останавливающем жесте по направлению к летящей кровавой мозаике.

— Спокойно. Убью, если двинешься, — сказал он. «Зачем?» — мелькнуло в голове... Он заворожённо глядел, пытаясь создать в голове цельный образ из красных пятен на невидимом теле. «Гигантская женщина...» — заключил он.

Тэл замерла. Грифон сзади поднялся, пошатываясь. Повернувшись, он бросился в её сторону.

— Мышонок мой, — сказала Тэл, и голос её был тих, почти ласков. — Тронешь — умрёшь.

Глава смотрел на скачущего сзади грифона. «Ещё немного...» — надежда предательски удерживала меч.

Ал тронул локтем левой руки крыло Бима, которое тут же открылось.

— Уклонись-ка от этого! — Ал тряхнул рукавом, и в ладони возник нож. Начальник повернул лицо лишь для того, чтобы поймать лезвие лбом. В следующий момент Тэл, ударив ногой с разворота, послала его голову аккурат в глотку пикирующего грифона. Рев тут же сменился гаркающим кашлем. Деймон метнулся в сторону, не спуская озлобленных глаз с Тэл.

Она стукнула кулаком о ладонь.

— Ощипывать будем долго, — весело констатировала она.

Грифон попятился и, после короткого раздумья, взмыл в воздух, оставив на земле вихрь из соломы и куриных перьев. Заливаясь кашлем, он улетел прочь, под кудахтанье Тэл, которая задорно шлёпала согнутыми локтями о бока.

Бим облегчённо квакнул. Ал, упершись в землю локтями, взглянул на Тэл.

— Не благодари, — бросила она, любуясь его дебильной улыбкой, в которой читался детский задор от удавшейся шалости.

— У меня получилось...

Тэл в ярости хотела указать, у кого на самом деле получилось, но удивлённо осознала, что впервые за долгое время почувствовала страх, который уже почти испарился с её плеч.

Глава 12

За обрывками запёкшейся вуали Ал не распознал выражения, с которым Тэл смотрела на него. Глаз её нервически дёргался, а кулаки сжимались и разжимались.

— Я бы, конечно, не справился... — начал оправдываться парень, но гигантская богиня, потеряв к нему интерес, медленно развернулась и оглядела площадь, на которую высыпали деревенские, таращась на последствия её кровавого бенефиса.

Алые куски невидимого силуэта двинулись к молодому гвардейцу, отползшему к толпе и всё ещё валявшемуся на земле.

— Я сдаюсь! Сдаю-юсь! — он заплакал как ребёнок.

Тэл поставила свою ногу ему на грудь, прикрытую железным панцирем, будто чёрной бумагой.

— Сдаёшься? Честное слово?

— Честное!! Мамочка... Честное пречестное!

— И больше ни ногой в этот... — смачный плевок, — ...славный городок? — издевательски сюсюкающим тоном спросила Тэл.

— Клянусь!

Подошедший Ал тронул спину своей защитницы.

— Тэл, хватит, ей-богу, хватит...

— И будешь свиней пасти до конца жизни?

— До могилы буду пасти!

Тэл почесала щёку.

— Давай поиграем в загадки. Ответишь на три вопроса — отпущу. Вопрос первый: знаешь, кто такой Бренн?

— Д-да... Да! Это Гильский вождь! Он захватил Рем!

— Верно. Вопрос второй: что он сделал с Ремом?

— Мм... — парень лихорадочно соображал, а потом радостно подхватил: — Он сказал, что не убьёт никого, если они откупятся золотом!

— В точку! — Тэл весело щёлкнула пальцами. — Знаешь свою историю, молодец... И тебе бы стоило, мышонок, — шепнула она Алу, грубо взявшись за его шевелюру. До Ала наконец дошло: «Кажется, она не в настроении...»

— Последний вопрос: что Бренн сказал жителям Рема, когда те уличили его в обмане при отвешивании золота?

Глаза гвардейца забегали и тут же расширились в ужасе.

— Горе побеждённым...

Тэл изобразила задумчивость, постукивая пальцем по щеке.

— Он сказал «Vae victis», что в переводе оно самое, конечно...

Ал облегчённо вздохнул.

— Но это неверно. — Силуэт лица Тэл растянулся в улыбке, и стоящая на груди нога под резкий хлюп достигла земли.

— ТЭЛ!! — парень схватился за голову.

— Что не так? — пожав плечами, возмущённо спросила она.

— Ты же обещала не убивать!?

— Он ошибся! Да плевать, я соврала... Или нет? Я не сильна в софистике. Грейвс! Я соврала?

— Технически нет, — крикнул взявшийся из ниоткуда старик, уже возившийся с раной на крыле Бима.

— В общем — горе побеждённым. Ты где был всё это время? — бросила Тэл.

— Слушай ты! — вдруг подал голос всё ещё лежавший на земле Чад. — Забирай свои манатки, забирай своё дерьмо, — он указал рукой на кровавое нечто, — и вали отсюда!

Жители одобрительно загоготали. Тэл недоумённо уставилась на них, как будто услышала синхронное кваканье сотни лягушек в болоте.

— Тэл, пойдём... — Ал схватил её за талию, потянул, будто пытаясь оттащить ремскую колонну. — Пойдём... Пожалуйста... Тэл? Я призываю! Я твой хозяин! Я приказываю тебе — пойдём!

— Приказываешь? — с досадой спросила Тэл.

— Приказываю. Пойдём, пожалуйста...

— «Пожалуйста» приказываешь? — Тэл глубоко вздохнула. — Слушаю и повинуюсь. — Она картинно присела на одно колено перед Алом, раскинув руки.

— Тэл... Мне надо к сестре...

Тэл замерла на мгновение — и вдруг, будто поток реки прорвал плотину её спокойствия, развернулась к Чаду.

— Да сдалась она тебе... — цыкнула Тэл.

Её палец тыкнул в висок Чада. Кончик вышел с другой стороны.

Взорвавшийся крик жителей оглушил площадь. Тэл поднялась.

— Я же лучше... — она ударила ногой одного из дружков Чада, переломив его тело пополам, — ...лучше любой сестры. — Тэл взяла за шкирку двух других и столкнула головами, будто ей попались два бракованных горшка из Даниной партии, и она решила проверить их на прочность. — Эта зараза крепко в тебе засела, — она затыкала пальцем в сторону церкви. — Но ничего... Я ему устрою... — Тэл прошагала к бочкам, деликатно перешагнув через Брана, шепнув: «Простите, пожалуйста».

Тот в истинном ужасе смотрел, как кровавый силуэт поддел одну бочку ногой. Тэл замерла, стоя на одной ноге и держа бочку на другой, будто снаряд для игры в мяч.

— Он, видите ли, призывает... — Тэл глянула на Ала, и тому привиделась спокойная обида на силуэте её лица.

Она швырнула бочку в стену церкви, и та лопнула, как тыква, окропив стену содержимым.

— Ром-то за что?! — вскричал Бран, протягивая руки.

Тэл швырнула ещё две бочки.

— «Пожалуйста» приказывает... — бочки начали лететь, будто отбитые пасы. — Ради сестры... — когда «мячики» кончились, Тэл щёлкнула пальцами в сторону стены, и та моментально занялась густым пламенем. — Я теперь твоя сестра! — Она чуть подалась вперёд к Алу, выкатив глаза, и заорала: — Мать!.. — Пальцы скрючило, руки заходили ходуном у пояса — будто сама ярость не давала им сжаться в кулаки, требуя выплеска немедленно, сейчас же, в этот крик. — ...И Царь Небесный!..

Деревенские бросились врассыпную, вопя как резаные поросята. Грейвс запустил пятерню в волосы, прижимая другой рукой Бима.

— Заигрался парень... — прошептал он, в страхе разинув глаза.

Ал кинулся к Тэл, стоявшей в позе разъярённого демона на фоне пылающей церкви.

Она вдруг почувствовала чьи-то руки, схватившие юбку. На коленях перед ней лежал Руп.

— Помоги ему спасти Дану... — взмолился он, таращась на нечто, ужас от которого не мог вместить.

Ал упал рядом.

— Руп... Уйди... Сейчас... Уйди, пока не поздно, — Ал тоже схватился за юбку, отталкивая Рупа.

Тэл выпрямилась и отвела взгляд в сторону.

— Как же вы смешны, гадки, милы и жалки, — шепнула она и, подхватив Ала за шиворот, как котёнка, пошла прочь.

— Ты обещал, Ал... — лепетал Руп, глядя им вслед. Ладонь товарища, которого волокло по земле гигантское чудовище, поднялась в успокаивающем жесте. Пальцы на ней сомкнулись в колечко, мол: «Полно те, всё под контролем».

На плечо старосты Коба, который, бледный как мел, вытирал пот со лба, опустилась рука Грейвса.

— Видно, дотаций было недостаточно, — с задумчивой улыбкой произнёс он.

— Это в-воистину з-знак, — прошептал Коб, смотря на горящую церковь, которую недавно начали ремонтировать. — Буду в-выращивать в-вишню.

Глава 13

Костюм-доспех, который сделал Чад из шкуры, висел на деревянном манекене в рабочем подвале его дома. Меховая куртка венчалась капюшоном, который являлся верхней частью головы медведя-монаха, а рукава продолжались в перчатки со срезанными пальцами, на тыльной стороне которых торчали по четыре когтя, словно загнутые ножи из лунной стали. К ней прилагались меховые штаны и кованые сапоги.

Тэл потёрла одеяние между пальцев и бережно погладила мех.

— Если б я знала, что этот слизень сделал такое... Но он был ближе всего ко мне, что я могла поделать? — досадно произнесла она. — Ну-ка примерь, тебе в самый раз.

Ал молча начал снимать одежду под пристальным взглядом Тэл, которая уселась, скрестив ноги и подперев кулаками голову. Она мурлыкнула, оглядев крепкое раздетое тело Ала.

— Что? — бросил он.

— Ничего, вспомнила дорифора.

— Кого?

— Тот белобрысый знал кого.

— Жаль, что не успел рассказать, — огрызнулся Ал, одевая медвежий костюм.

— Какие милые ушки! — Тэл ребячески подёргала за капюшон на голове Ала. Тот коротко одёрнулся. — Достал! Хватит дуться уже...

— Тэл, пожа... — Ал осёкся. Это слово после недавних событий стало для него табу. — Перестань обращаться со мной, как с собачонкой.

— «Гав-гав», ну-ка скажи «гав-гав», — Тэл пыталась выдерживать непринуждённое веселье, но её глаза просили прощения.

Они вышли на улицу. Ал пнул обезглавленное тело главы стражи, пристегнул пояс с мечом и начал деловито рассовывать ножи. Площадь была пуста, но он чувствовал на себе испуганные взгляды прятавшихся жителей.

— На гвардейских лошадях будет быстрее. Они учёные, породистые, — сказал он Грейвсу. — Но как они отнесутся к Тэл?

— Аллард... — Грейвс затянулся трубкой. — В мире нет ничего быстрее кваркса.

— Серьёзно? — Ал покосился на Бима, который обнял его ноги крыльями. — У малыша крыло ранено, как ему лететь с таким грузом?

— Крылья? Ему крылья нужны, чтобы достигнуть высоты, преодолев притяжение. Бим, проводи их до места. Помоги, чем сможешь.

Кваркс решительно пискнул и защёлкал паучьими лапами в сторону Тэл. Та поёжилась в отвращении, пока Бим забирался ей за спину и обхватил парой лап ниже груди.

— Грейвс... Я не знаю, кто ты и откуда... И сколько тебе лет вообще?

Старик крепко пожал парню руку.

— Расскажу, когда вернёшься.

— Спасибо за всё. Не знаю, зачем тебе нам помогать... Да и не важно.

— Верни сестру. Ей ещё много предстоит узнать. Знаешь, сердце мне подсказывает, что Лагерквины ещё сыграют свою роль в судьбах этого мира, плохую или хорошую. Вектор для меня не важен. Главное — масштаб...

Тэл резко заключила Ала в объятия, прижав к большой мягкой груди, словно утопив в перине. Бим раскрыл крылья и стрелой взлетел вверх.

— Сберегите их, дева Тэлана! — крикнул уменьшающийся Грейвс. — Я положил табак в полость Бима!

— Благословляю тебя и твой народ! Жаль, не удалось вдоволь поболтать! — ответила Тэл, но Грейвс уже слился с ландшафтом Тофы. — Ты достанешь. Я туда не полезу, — шепнула она Алу.

Грейвс проводил их взглядом.

— Если Ясон уже достиг материка, благословлять, кроме меня, уже некого, — задумчиво сказал он, выпустив дымовую тучу в форме бычьего черепа.

***

Желудок Ала провалился в ноги, ветер ударил в позеленевшее от страха лицо. Чистейшая животная паника погнала разум прочь.

— Боги... Боги... Боги... На лошадях, пожалуйста, на лошадях... — залепетал Ал, забарахтавшись, но Тэл сжала его сильнее.

— Тихо, сейчас будет самое интересное.

Бим нырнул в серую муть облаков.

Ал зажмурился и прижал ладони к лицу. Ровный свист ветра сменился глухим, влажным шипением, как под накинутым мокрым одеялом. А потом так же внезапно шум стал чистым, будто оркестр резко стих в ожидании аплодисментов.

Бим замер, хлопая крыльями.

Ал чувствовал руки Тэл, тёплой, надёжной цепью обхватившие его грудь. Тело его покачивалось, словно в колыбели, под мерными хлопками крыльев кваркса. Тэл медленно, как открывают створки окна, развела пальцами его ладони в стороны.

Ал ахнул, увидев бесконечное белое море, залитое солнечными лучами. Нежная облачная гладь, будто замершая в бурлении, непослушно топорщилась, как молодая овечья шерстка, сияла и переливалась под сплошным светопадом, окроплённая теневыми мазками.

«Как жить хочется...» — удивился Ал новому чувству. Он ощутил, как воздух поредел и стал колючим. Вдохи начали даваться с усилием.

— Дыши ровнее, — услышал он голос Тэл прямо над ухом. — Привыкнешь.

— Нам что, так лететь несколько дней?

Кваркс пискнул, изогнувшись так, что тело его приняло горизонтальное положение по отношению к облачному настилу.

— Держись, сейчас тряхнёт.

Из полости Бима вырвался зеленоватый свет, крылья прижались к бокам, и тело его рванулось вперёд, резко набрав невообразимую скорость.

Горизонт, задрожав, понёсся навстречу. Воздушный поток, оборвав крик, холодной бритвой обжёг щёки.

Голова Ала резко утонула в безопасных подушках груди Тэл. Картинка за краем мехового капюшона превратилась в размытую ленту. Белая гладь внизу неслась, расчерчиваясь, как размазанные по скатерти сливки. Бим, заливаясь квакающим хохотом, начал волнообразно нырять в облака, словно прыгающая по воде галька.

Ал прищурился, ветер резанул по глазам. Образы мелькали рывками — полоски облаков, взрыв солнечного диска, собственные пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в предплечья Тэл.

Скорость вдавила в затылок остатки сознания, которое начало постепенно угасать, словно догорающая свеча.

Тэл почувствовала, как руки его упали и теперь безвольно неслись вместе с ногами по воздуху, как лоскуты знамени. Она пихнула Бима плечом и показала жестом вниз склонившемуся на щупальце глазу. Пальцем нащупав пульс на шее Ала, Тэл усмехнулась с облегчением:

— Заснул во время скачки. Неужели я такая скучная?

Глава 14

Лорд Бреневиль поднёс кубок к носу и, плавно вращая, втянул аромат чернозвонной. Это была та самая бутылка из королевских погребов, подаренная лорду за выслугу, передаренная главе стражи на юбилей и вернувшаяся к хозяину благодаря придури деревенского безумца.

Лорд, прикрыв глаза, сделал небольшой глоток, позволяя терпко-острому напитку устроить гастрономический пожар во рту, и вдруг услышал знакомый тяжёлый свист крыльев, разорвавший вечернюю тишину вместе с дегустационным блаженством. Грифон спускался с неба — не так, как обычно, гордо и плавно, а как-то тяжело, устало. Крылья хлопали с перебоем, словно деймон был вымотан или обескуражен.

Существо приземлилось возле лорда и залилось кашлем. Тот глядел на него с надутыми щеками, забыв проглотить вино.

Наконец клюв выстрелил чем-то круглым. Предмет глухо шмякнулся о мёрзлую землю и покатился к ногам Бреневиля. Оранжевое пламя костра выхватило предсмертную гримасу с вошедшим по рукоять ножом во лбу.

Лорд поперхнулся, и капли чернозвонной окропили остекленевшие глаза. Лицо его тем не менее осталось бесстрастным, только желваки на скулах заходили ходуном.

— Все шестнадцать? — спросил он тихо, пялясь на недоуменно-мёртвое лицо.

Деймон издал низкий, клокочущий звук и качнул головой в согласии.

— Кто? — коротко бросил лорд.

Грифон снова тревожно заклекотал, захлопав крыльями. Бреневиль и так знал ответ. Он присел на корточки, взял голову слуги и несколько секунд разглядывал её.

— Бедный... Это был человек бесконечной верности, неистощимый на выдумки... — он хотел было прислониться лбом, но мешал торчащий нож.

Бреневиль, обхватив голову одной рукой, попытался вытащить лезвие. Чертыхнувшись, он прижал ногой голову к земле и вырвал нож, но, потеряв равновесие, плюхнулся на землю.

— Тупая... Никчёмная... Курица, — процедил лорд, потряс ножом в сторону деймона. Тот, заскулив, опустил голову.

Бреневиль сидел, вытянув ноги. Он начал колотить кулаками по земле, как кукла, у которой отпустили заведённый ключик в спине.

— Ну что за чёрт... А какого демона? Ты дебил... А нечего было пускать всё на самотёк... Ну что за хрень, несчастная ты пьянь, сидишь как обезьяна краснозадая... Бы-бы-бы-бы... — голова его затряслась в истерике, подавившей желание заплакать. — Вот из-за этого ты в полном дерьме. Из-за этого твой единственный товарищ... Всё, завязываю... Даю слово — больше ни капли... Ещё чуток... — он протянулся за бутылкой чернозвонной и отхлебнул добрую половину.

Офицеры, стоявшие поодаль, перешёптывались, глядя на чудной бенефис лорда в роли ребёнка, лишённого конфет. Наконец один из них побежал к хозяину и помог ему встать. Лорд протянул ему голову.

— Забальзамировать. Лагерь поднять, — скомандовал он ледяным тоном. — Выступаем через час. Движемся без остановок до утра. Девчонку — под усиленную охрану. Никто не приближается к клетке без моего личного разрешения.

Бреневиль криво усмехнулся, и в свете костра его лицо показалось вырезанным из серого камня.

— Значит, этот ублюдок обзавёлся деймоном. Или чем-то похуже. Если мальчишка вырезал шестнадцать элитных гвардейцев, он может добраться до нас раньше, чем мы попадём в столицу. Патруль на каждом тракте. Каждый мост, каждый перевал, каждый постоялый двор к северу отсюда должен быть под наблюдением. Если этот щенок думает, что я позволю ему себя облапошить, он сильно ошибается.

Он развернулся и зашагал к карете с пленницей.

Дана лежала внутри, укутавшись в красный плащ. Лорд произнёс громко. Слишком громко, да и голос дрогнул.

— Твой брат мёртв.

Дана резко подскочила, ударившись лбом о верх кареты. Она глянула на бегающих и кричащих гвардейцев, довольно улыбнувшись.

— Ага, а я Маранская королева.

Бреневиль затряс прутья, шипя в ярости:

— Я его убью, даю слово, снесу ему голову на твоих глазах...

Дана снова легла, отвернувшись от лорда, и поёрзала, устраиваясь поудобнее.

— Да-да, вы уже начали хвататься за надежду, как за доску на воде. На самом деле вы просто тонете.

Лорд пнул клетку. Дана демонстративно зевнула. Он пнул ещё раз, и ещё. Стропила его самообладания снова надломились. Лорд начал в исступлении молотить клетку железным сапогом.

— Я вам... матерь вашу плебейскую... сейчас здесь устрою... демоны вас дери... такое кораблекрушение, что вы... ваше скотское величество... запомните на всю... оставшуюся... жизнь... проклятое ты небесами, твердью и инферниумом... величество!

Бреневиль схватился за прутья и вдавился лицом в зазор, так, что, казалось, глаз его, чпокнув, выстрелит из глазницы, как пробка из бутылки игристого.

— Вам не жарко, величество? — лорд протянул руку в клетку и начал лихорадочно шарить в поисках подаренного плаща. Дана, подобрав полы под себя, вжалась в противоположную стенку прутьев. Бреневиль обежал карету, но Дана, закутавшись куколкой, снова уползла к стенке напротив.

— Отдай, это моё!

— Дареное не отбирают! — зло крикнула девушка.

Бреневиль заметил её губы в лунном свечении. Верхняя поджата, нижняя выпятилась и дрожала. Её глаза блистали сквозь лежавшие на лице тени прутьев. Большие, чернющие. Взгляд её, прищурившись, вдруг скользнул по земле, будто заметив что-то, и тут же вернулся к нему, всё такой же напуганный и обиженный.

«Хорошенькая!» — мелькнуло в голове, сердце ускорило бег.

Лорд пнул клетку в последний раз, отбившись от внезапного наваждения, и, пыхтя как раненый бык, поплёлся прочь, чувствуя, будто в этом море он остался один на многие мили вокруг. Он запустил руки в волосы и медленно пригладил их назад, глубоко вздохнув.

— Спокойно, обезьянчик, спокойно... Фуххх... Кто здесь круто сваренный крепыш, владыка деймона А-класса, лорд свирепых дикарей севера? Конечно, ты, кто же ещё?.. Хорошенькая...

Дойдя до своего шатра, он облокотился на грифона, виновато рывшего землю лапами.

— Ещё день, и мы в Урбанополе, — лорд приосанился, чувствуя, как уверенность возвращается к нему. — Доставлю девчонку и доложу Длани. А она симпотяшка, правда?

Грифон озадаченно уставился на хозяина. Бреневиль начал с задором подбрасывать нож в руке.

— Представляю их лица, когда они услышат о новом контракторе. Да и с таким активом в заложниках... — Бреневиль нежно обнял грифона и расхохотался. — Приставят к награде... А может, даже дадут место в королевском мавзолее... — Он вдруг хлопнул деймона по заду, и тот, взвизгнув, сжал задние лапы.

— Что?.. Тихо... Тихо... Опять наелся дохлых крыс? — лорд прижался к скулящему грифону, пытаясь не замечать лёгкую дрожь, которой отозвались его плечи.

Наконец он улёгся у огня и заложил руки за голову, как человек, оставивший надежды на сон. Волна воспоминаний детства накатила ведомой луной прилив. Образ гостиной в столичном особняке вдруг запел в нём трескучим шёпотом камина и возвышенным ароматом остролиста. Мама и папа протягивают ему дрожащую коробку, переглядываясь украдкой, будто беседуя на своём языке.

С того момента минуло четверть века, и лорд Орто Бреневиль, лежа у костра и укрытый вороным крылом, вспомнит тот далёкий вечер, когда родители подарили ему спаниеля с шёрсткой цвета жидкого солнца.

Глава 15

Особенность последнего счастливого дня заключается в том, что никто не предупреждает, что он последний.

Таковым для Орто Бреневиля был его восьмой день рождения. Родители подарили ему щенка, хотя до этого божились, что ни за какие сокровища мира не допустят в доме гадящую по углам животину. Орто навсегда запомнит выражение их лиц. Представьте: наёмный убийца смотрит на труп заказанного лорда в подворотне — прищуренный, любующийся взгляд, излучающий профессиональное удовлетворение. Только всё было наоборот — родители напоминали наёмных ангелов. Они почти никогда не обнимались, но вот именно сейчас они были похожи на две сплетённые фигуры, сошедшие с барельефа собора Святого Урбана.

— Ну и как ты его назовёшь? — спросил отец, присев на кровать возле Орто.

— Моргул-младший, — выпалил мальчик, смеясь и обнимая собачонку, лизавшую его лицо.

— Как раз ещё одного нам не хватало, — фыркнула мать, всё ещё улыбаясь.

— А мне нравится, — отец похлопал мальчика по спине. — Глаза один в один.

Когда Орто уснул, воспоминания об этом вечере заполнили последнее свободное место в чертоге его разума под названием «Счастливое детство», и дверь туда захлопнулась навсегда.

***

На следующий день Ахиллий Бреневиль с треском проигрался в карты. Орто понял это, наблюдая через щёлку в двери маминой спальни. Папа стоял на коленях возле кровати. Краткое бешенство супруги выражалось в непонятных и страшных словах, из которых «Никчёмный осёл», как он верно догадался, было наименее обидным.

— Армас Кристл? — мать утёрла слёзы, и тон моментально кристаллизовался в лёд. — Да эта пропитая морда за квартиль доползёт на карачках из Икара в Тенебр. Просто откажись.

— Саския... Но ведь он благородный. Как же можно? А если... сатисфакция?

— Ты в своём уме? У него маленький олух-сын. Откажись платить, идиот. Или хочешь, чтобы мы продали особняк в Икаре и жили на нищенские налоги с горных дикарей?

— Да... Наверно... Кажется, это беспроигрышный вариант.

Минул и этот день, и Орто, выйдя к завтраку, увидел, как родители с мраморными лицами делили бутылку виски за пустым столом. Мама лежала лицом вниз на столешнице. Неубранные волосы спускались по руке, болтавшейся, как дохлый червяк на крючке.

— Завтра в семь утра возле монастыря Святого Урбана, — простонал отец и хлебнул последние капли из горла. — Я отлично стреляю, это... — он тут же поперхнулся «беспроигрышным вариантом».

***

В ночь перед дуэлью Орто выбрался из дома и, подкупив конюха, спустившись на лошади с Икара через Крепускул и Тенебр, выехал за городские ворота. Монастырь стоял на окраине столицы в нескольких минутах езды. Добравшись через ячменное поле до главного здания, будто горевшего застывшим каменным огнём множества острых башен и пинаклей, мальчик уселся на землю, облокотившись спиной о парапет фонтана, и стал ждать. Журчание воды укрыло его тяжёлой дремотой. Она растворилась словно сию же минуту, хоть мальчик и проспал добрых два часа, оставив чувство саднящей печали, от которой хотелось захныкать в папины объятия. Чья-то рука трясла его плечо.

— Господин, с вами всё в порядке?

Орто поднял мутный взгляд. Перед ним стоял паренёк примерно его возраста. На худом, но крепком, будто тугая связка канатов, тельце болтались лишь грубые мешковатые штаны, перетянутые бечёвкой. На коленях — будто налепленные мозоли, а на лбу — синеющие истовой верой ушибы. Паренька можно было принять за сбежавшего из монастырских казематов узника, если бы не светлое и восторженное лицо, лучившееся одержимым добродушием. Таких люди обычно сторонятся, не будучи в крайней степени отчаяния.

— А... Я тут по делу.

— И какое дело у молодого лорда? Хотите взглянуть на утренний молебен? Давайте я вас провожу.

— Ага, молебен. Инферниуму, — горько ответил Орто.

Лицо молодого послушника перекосилось от ужаса, а кулаки яростно сжались. Орто испугался, что новый знакомый буквально сожжёт его взглядом, и примирительно пригласил присесть рядом.

— Отец будет стреляться здесь. Скоро.

Послушник плюхнулся на землю и протянул жилистую руку.

— Бернард Хаксли.

— Орто Бреневиль, очень приятно... Ай! — мальчик пискнул от боли в сжатой руке.

— Я... Я не знаю, чем вам помочь. Могу сказать братьям. Но лордам мы не указ...

— Просто помолись за отца. Ты же в этом специалист, как я погляжу...

Бернард гордо выпятил грудь.

— А то! Беру с собой балдахин, когда иду молиться о дожде. Всегда выручает.

***

— Ты полюбуйся! Сияет, будто над озером из эля! Благодать!

Орто узнал голос графа Сюдофа — лучшего друга отца. Он схватил за руку Хаксли, который, уткнувшись лицом в колени, бубнил что-то делириозным шепотком, и потащил за собой.

Они пробрались за явившимися дуэлянтами к пятачку возле ячменного поля и спрятались в колосящихся зарослях.

— Гляньте на это убожество. Верно, он даже не пытался позвать секунданта. Всё равно бы послали в задницу демона, — громко произнёс Сюдоф, похлопав по плечу отца.

Барон Армас Кристл подпрыгивал на седле, как мешок с зерном, и был пьян в стельку.

Они спешились. Сгорбившийся Ахиллий, опустив голову, начал рыть носком землю. Сюдоф же, казалось, был в приподнятом настроении и нарочито небрежно начал подготовку.

— Ты верно выбрал луки, даром что не в чести. Дёрнул же тебя чёрт, Алий. Я впервые по этой части, знаешь... Шкурка чёрного медведя пришлась бы сейчас кстати.

— А? Да они поизвелись все ещё во времена моего деда, — отстранённо откликнулся отец.

— А ты снарядил бы экспедицию. Там же наверняка наплодилось. А если бы ещё удалось разводить... — Сюдоф протянул лук и стрелы, обнял Ахиллия за плечи и откинул рукой горы вдалеке. — Представь: Зибрен — жемчужина Мараны... Вот стану министром экономики — с тебя не слезу. Слышишь?

Он ободряюще шлёпнул друга по груди и направился к Кристлу, которого шатало на лёгком утреннем ветерке, как шлюпку в шторм. Казалось, подуй на него или ткни пальцем — свалится замертво. Сюдоф бросил к его ногам оружие, презрительно цыкнув, и показал два больших пальца Ахиллию.

— Плёвое дельце, Алий, — осклабившись, бросил Сюдоф. — Так, дамы, расходимся!

Кристл нагнулся за луком, но, пошатнувшись вперёд, выпрямился и с третьей попытки всё же поднял. Развернувшись, он, как сломанный маятник, заковылял прочь. Было не похоже, чтобы он отмерял шаги.

— Может, пусть себе идёт? — пожав плечами, спросил Сюдоф, но Кристл тут же резко крутанулся, словно штопор под невидимой рукой.

— Почему он не падает? — шепнул Орто послушнику, который лежал рядом в зарослях ячменя.

— Э-э, брат, если в башке у такого что-то сверлит, он через тысячи миль по морскому дну выйдет с другого берега сухим.

— Ну что, готовы? — крикнул барон и отошёл на безопасное расстояние.

Отец натянул тетиву. Ноги Кристла, несмотря на плачевную качку, всё же твёрдо стояли на земле. Он развернулся телом к Ахиллию и лихим жестом рванул грязную рубашку, оголяя густую поросль на груди, будто бы взмолившейся о стреле прямо в сердце, затем выхватил из кармана небольшой пузырь и осушил его прежде, чем глаза Орто успели моргнуть. Ухмыльнувшись, Кристл процедил:

— Ну давай, говнюк, кишка тонка?

Отец и глазом не повёл, вскинул лук и натянул тетиву.

— Упади... Пожалуйста, упади... — взмолился Орто, глядя на шатающегося барона.

Вдруг грудь Кристла дёрнулась, рот его сжался, а из глаз покатились слёзы.

— Криспина пристройте, пожалуйста... Молю вас, позаботьтесь о сыне... — страдальчески заревел он, всё ещё стоя как вкопанный столб.

— Начинается... Вынеси наконец этот мусор с Икара, будь добр. Ахиллий? Чего ты ждёшь? — бросил Сюдоф, скрестив руки на груди.

Орто молился, чтобы отец расслабил сгибатели пальцев, держащих тетиву, — и все проблемы решились бы разом. Но Ахиллий почему-то медлил.

— Алий... Кончай его уже.

Вдруг отец поднял лук в небо и выстрелил. Стрела улетела в неизвестном направлении.

— Достаточно, — крикнул отец. — Я не хочу бессмысленных смертей, Армас.

Сюдоф схватился за голову, выпучив глаза.

С Кристлом моментально произошли невероятные перемены. Тело его выгнулось, как натянутая струна. Взгляд вперился в Ахиллия, будто разом вымостив прямую дорогу для стрелы. Твёрдыми руками он, как прирождённый стрелок, вскинул лук и натянул тетиву.

Хаксли тихо хмыкнул рядом.

— ...И преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет...

Ахиллий тут же развернулся к нему боком.

— Армас... Ты сейчас серьёзно?

— Серьёзней некуда, — рыкнул тот. Кристл глядел так, будто уже убил. Глаза его, словно охватив скорое будущее, уже видели и стоящего отца, и его труп на земле одновременно.

«Глаза змеи», — мелькнуло в голове маленького лорда, погрузив в ступорящий ужас.

— Он убьёт его, — прочитал по губам Орто невысказанные слова Сюдофа.

— Он убьёт его... — послышался шёпот Хаксли. — ОН УБЬЁТ ЕГО!!!

Бернард, как ужаленный тысячей пчёл, выпрыгнул из ячменных зарослей и понёсся к дуэлянтам. Кристл икнул и уставился на послушника, бежавшего к ним с оглушительными воплями: «Он убьёт его!!!». Смена обстановки, будто порыв ветра, задувшего единственную свечу, отключила сознание Кристла, и тот грузно бухнулся на землю.

Все вздохнули с облегчением, Сюдоф засмеялся от радости, а потом заплакал.

Бернард развернулся к Орто и начал подпрыгивать.

— Я же говорил!!! Я же тебе говорил, что поможет!

Сюдоф, утерев слёзы, обнял Ахиллия.

— Всё. Неподобающее поведение. Расслабься, дружище. Ты сорвал куш.

Орто тогда искренне пообещал себе ходить в церковь каждое воскресенье до конца своих дней.

***

Поздним вечером Ахиллий зашёл в спальню к сыну.

— Тук-тук, это я, — шепнул отец. Орто молча закрылся одеялом с головой. Ахиллий с виноватой неспешностью прошёл к кровати и сел у изголовья.

— Где наш малы-ыш? — отец резко сдёрнул одеяло. — Вот он! — он снова накрыл сына одеялом. — Где мой обезьянчик?.. Вот он!

— Отстань! Видеть тебя не хочу! — крикнул мальчик.

— Ну-ну, будет. Прости ты старика. Если бы не этот безумный монашек...

— Почему ты не убил его?

Отец тяжело вздохнул.

— Милосердие — удел сильных, — всё, что нашёл отец в ответ.

— А в карты играть — тоже удел сильных?

Отец смутился и потрепал волосы сына. Эту тему он умел переводить искусно.

— Давай-ка вот что. Утром я запрягу Моргула, куплю жареных бараньих почек, и мы отправимся в путешествие в горы. Мы выйдем за стены — и это будет наиболее скучная часть. Потому что в столице и над Тором летать нельзя. Но как только мы выберемся за стены, Моргул пронесёт нас сквозь поля быстрее ветра. А как только мы доберёмся до предгорий... Ух! Ты себе не представляешь! Как рванём в небо! И прямо до Туриана, на край мира. А? Что скажешь? По рукам?

— И маме не скажем?

— Ни словечка. Она же терпеть не может запах жареных бараньих почек.

— По рукам, — Орто обнял отца. Разумеется, он не знал, что это были последние их объятия.

***

Погожим утром следующего дня в спальне Орто прогремел оглушительный хлопок. Среди щепок, осколков и кусков мяса разлетевшейся мебели и Моргула-младшего рядом с ним стоял Моргул-«старший». Он склонил перед ним голову и жалобно заскулил. Орто заплакал, поняв, что щенка уже не вернуть, а другого он уже не захочет никогда. Потом он разозлился, подумав, что это был идиотский папин сюрприз. Это действительно он и был. Мальчику не пришло в голову, что отцовский деймон, очевидно, был не способен к телепортации и само его появление в маленькой комнате особняка, по узким коридорам которого он физически не мог перемещаться, должно было настораживать.

— Вон отсюда, тупая курица! — в истерике закричал Орто. Грифон подчинился — он сиганул в окно, выскочив прямо на улицу Икара вместе со стеной комнаты.

Как выяснилось позже, лорд Ахиллий Бреневиль был зарезан бароном Армасом Кристлом прямо на улице Крепускула, возле кулинарной лавки при богатом постоялом дворе. Стража схватила барона, который уже собирался позавтракать двумя жареными бараньими почками, выкатившимися на мостовую из бумажного куля. Тогда Орто и стал полноправным хозяином Моргула по четвёртому закону деймонистики — закону наследования.

Кристла приговорили к смерти. На рассвете одного из дней, горестная череда которых, казалось, уже ползла по будущему Орто, как гангрена, приговор был приведён в исполнение на главной площади Икара Девой пыток — деймоном самого Великого понтифика. Мать прижала сына и отвернулась, пока тот спокойно наблюдал за прологом в кровавом театре. Скрипящий, как больная чумой старуха, стальной саркофаг на жутких цапельных лапах раскинул стальные крылья и раскрыл створки. Барон стоял на коленях спиной к деймону и рыдал, неизменно повторяя:

— Сына пристройте, позаботьтесь о нём, мои добрые господа, молю вас... — Кристл иступленно затряс головой. — Бы-бы-бы-бы!

Дюжина тонких языков хлестнуло из утробы саркофага, обвив тело барона и резко затянув его внутрь под грохот сомкнувшихся створок. Послышался жующий скрежет, а из глаз на рельефе лица деймона потекла кровь. Удовлетворение от ужасной смерти барона скоро растворилось, как угасшее эхо, а пришедшая на его место беспросветная скорбь тут же заполнила до краёв сосуд души Орто. Казалось, конечность уже отсечена, но боль в ней не только сохранилась, но стала ещё сильнее.

Маленького Криспина отдали на попечение другой благородной семье, по причине того, что все родственники барона давно отказались от него из-за непомерных долгов перед всеми обитателями Икара. Мама искренне горевала и усердно одевалась в чёрное, пока указом Королевского суда особняк Кристлов в Икаре не перешёл в её владение.

«...И преобразился пред ними» — слова послушника звучали в голове много дней спустя.

Поначалу мать требовала сыновьего внимания слишком настойчиво. Орто в такие моменты всегда представлялся бедный пьянчуга в трактире, который пытается задобрить случайного гостя на выпивку. Он сделался молчалив и стал относиться к маминым ласкам с пренебрежением. Позже он заметил, как в их доме стал частенько появляться Сюдоф. И однажды, когда они сидели втроём за ранним завтраком в столовой, от очередной пошлой шутки графа рука Орто сжалась, раздавив фужер с кларетом. Он вскочил и вылил бутылку вина на голову графа.

— Будете требовать сатисфакции? — выпалил Орто.

Граф улыбнулся — почему-то горько, а не насмешливо.

— Через пару сотен лет, если доживу, — тепло шепнул он, отчего у Орто сжалось сердце.

***

Друзей у него не водилось. Единственный раз, когда родилась искра детского запала и приключенческого соучастия, был с Хаксли. Однако после смерти отца Орто не мог отделаться от чувства, что послушник заодно со всей церковной братией надули его, и с тех пор они больше не виделись.

Со временем мать стала тяготиться сыном, а он — матерью. Орто перестал появляться дома. Положив в сумку сыр, виноград и вино, он исчезал ранним вечером и появлялся поздним утром. Безразличные взгляды матери поначалу сильно его ранили. В душе он алкал скандалов, ругани, слёз и чего-нибудь вроде: «Неделю сидишь в комнате без книг, мелкий ты неблагодарный поганец, ты представляешь, что со мной было?». Папа бы накричал именно так. Но, как выяснилось, к безразличию получилось привыкнуть быстро.

Ночи Орто проводил в немой компании Моргула, носившего его по полям вокруг Урбанополя. Папа был для мальчика самым добрым и самым любимым человеком на свете. Но вся его жизнь была предельно унылой чередой неудач. Земли его пришли в самый беспросветный упадок за всю историю их семьи, мама его ненавидела, состояние их таяло, будто снег под палящими лучами карточных долгов, и наконец жизнь его была проиграна самой убогой пародии на человека, не имевшего даже зачатков чести.

Орто казалось, что он бродит по бескрайним топям, простирающимся далеко за горизонт. Жидкий труп света, сочившийся из густой плоти облаков, ясно озарял всё вокруг, оседая на шевелящемся ковре тумана. А если окунёшь в него голову, то увидишь бледные лица утопленников, готовые в любой момент открыть глаза и утащить тебя в околевших объятиях на самое дно пустой и бессмысленной вечности. Ни честь, ни красота, ни даже любовь не способны озарить скрытую тропу через эту слитую воедино пустоту зримого материального явления — потому что никакой тропы нет. Всё, что у тебя в конце концов останется в бесплотных блужданиях по этой болотистой пустыне, — скоропреходящий осадок сыра и винограда во рту, окаменевшее горе в сердце и надёжная спина Моргула, на которой можно подремать часок-другой.

***

Орто лежал на деймоне, подложив руку под голову, и смотрел на звёздное небо сквозь пальцы вытянутой к небу ладони. Ему вспомнились стихи одного учёного-поэта:

«...И если кто-нибудь даже захочет,

Чтоб было иначе, — бессильный и неумелый,

Опустит слабые руки,

Не зная, где сердце спрута

И есть ли у спрута сердце».

Глава 16

Когда Ал очнулся, колыбельный свет сумерек плавно растворялся в синеющем небе, а Бим, посапывая, висел на ветке вверх ногами над костром, пламя которого было совершенно чёрным. Диковинный огонь не дымил, не светил и не издавал треска, пережёвывая толстые ветки. Тэл лежала рядом, закинув руки за голову.

Ал огляделся. Они находились на вершине Щучьей Глотки — ущелья, внизу которого дорога поднималась на север, в предгорья Зибрена. К югу гористая местность плавно перетекала в Изумрудный тор — кольцо полей и холмов, окружавших Урбанополь.

— Тебе надо выспаться, мышонок. Завтра нагоним.

Ал, не взглянув в её сторону, уселся напротив костра, обняв колени.

Тэл то и дело поглядывала на его отрешённое лицо, в котором, словно в тёмном омуте, нельзя было разглядеть мыслей. Она напрасно надеялась, что чёрный огонь удивит и позабавит паренька.

Тёмные язычки плясали в его глазах, словно в недвижных лакированных вазах. Губы его изредка шевелились, выдыхая немые слова, а уголок рта нет-нет да и дёргался вверх, словно глубинное эхо, достигшее водной глади.

Тэл наконец не выдержала.

— Сердишься?

Ал повернул к ней невидящий взгляд, обозначая рефлекторное внимание, но не осознание.

«Насчёт?.. А... Она, видимо, про бойню в деревне», — мелькнуло в голове Ала. Он глубоко вздохнул, опуская веки и демонстрируя трагическое бессилие перед судьбой.

— Убивать ради каприза ужасно. Хотя кто я, чтобы судить прихоти Девы Ужаса?

Тэл непонимающе улыбнулась и потрогала лоб Ала.

— Ты что, заболел?

— А кстати... Как это работает? — Ал вдруг с увлечением переключился на чёрный костёр.

— Огонь Меркуриуса. Он подарил мне его за то, что я поймала принцессу-лань, — Тэл поднялась на локте, обрадовавшись его интересу.

— И что, он зажарил её?

— Ха! Женился!

— Вот так номер!.. Научишь? — Ал усмехнулся — мол, не дымит, не светит, может, и не жжётся? — и потянулся к огню ровно настолько, чтобы Тэл успела схватить его руку.

— Осторожно. Он не потухнет, пока не сожрёт тебя до конца... Вестимо, людям такое не под силу. Но мне есть чему тебя учить... — она не торопилась отпускать его.

— Спасибо, Тэл, — Ал вдруг глянул на неё, поджав губы, то ли хитро, то ли виновато.

— Да брось, — сердце и взор её чуть тронул сладкий розовый туман.

— Если бы не ты, я бы не зашёл так далеко. Я беспомощен... Без тебя мне...

«Не спасти сестру?» — мысленно закончила Тэл, но Ал вывернулся:

— Не вернуть отнятое. — Он тут же почувствовал, что взял фальшивую ноту. Очевидно, что всё, что занимало его, — это как вернуть Дану. Чтобы сгладить оплошность, Ал сразу начал рыться в полах куртки. Достав трубку с табаком, он, довольный собой, протянул её вконец обезоруженной Тэл.

— Вот... Бим срыгнул.

— Буээ! — Тэл вытерла трубку о юбку.

Ал вдруг сорвал цветок анемоны и потянулся к её лицу. Рука с цветком замерла на мгновение.

— Разрешишь? — не дожидаясь ответа, он просунул цветок за ухо, утопив стебелёк в густых пепельных волосах. Несмотря на просчитанный ход, он тут же зарделся, как горящий уголёк, а улыбка, которая пыталась быть обворожительной, явилась скорее затравленной от переизбытка чувств. Ему захотелось закрыть лицо, словно ребёнку, которого вся семья хором поздравляет с днём рождения.

Тэл тряхнула ладонью. Привычный оранжевый огонёк затрепыхался на пальце. Она зажгла табак и пристально всмотрелась в своё отражение в глазах напротив, а потом — в сами глаза. Уголок рта растянулся в полуулыбке, выпустив дым. Ничего прекраснее, чем его смущённая искренность, не существовало сейчас для неё...

— Иди сюда, — её утробный рык был похож на раскат грома в далёких тучах.

— Тэл... Тэл, Тэл, Тэл! — испуганно затараторил Ал. В кромешной тьме и мягком тепле этого идиотского огня Ал еле различал силуэт гигантского тела, нависшего над ним, словно чёрный каменный сфинкс. Её дыхание обожгло лицо.

«Не потухнет, пока не сожрёт до конца...»

Внезапно низкий визг пронзил ночную тишину. Прищуренные глаза выпрыгнули из-под сложенных крыльев. Внизу по ущелью скакал отряд всадников.

Отвлёкшаяся Тэл перевела взгляд с кваркса обратно, но Ала уже след простыл. Он стоял поодаль, глядя вниз, на узкую дорогу ущелья.

«Скользкий уж», — цыкнула Тэл и, встав, подошла к нему, сердито скрестив руки на груди.

— Едут доделывать работу, — буркнула она.

Ал развернулся и, сунув руки в карманы, печально поплёлся прочь.

— Никогда не поверю, что ты будешь марать о них руки, даже если я попрошу...

— Верно. Марать не буду. — Тэл резко, будто вложив всю накопившуюся ярость, шарахнула ногой по земле, и кусок скалы, отломившись от края обрыва, полетел вниз. Крики оборвал грохот.

Ал ошарашенно глянул вниз.

Патруль был расплющен, а единственная дорога в Тофу была завалена куском скалы.

— Иди спать, Ал. Завтра ты встретишься с ней. Я тебе обещаю, — Тэл, закурив, уселась на краю ущелья.

— Тэл... Я...

— Пшёл отсюда, придурок. Я хочу побыть одна.

«Фух, пронесло», — подумал Ал, устраиваясь возле тёплой пляшущей черноты. Бим с интересом перевёл свисающие на щупах глазёнки с Ала на Тэл.

— Женщины на земле и в небесах — все одинаковые, — подмигнув, шепнул парень, уже погружаясь в сладкую дрёму, как довольный кот.

Тэл глядела на луну, выпуская дымные сердечки изо рта и стрелы из носа.

— Посмешище. Всегда одно и то же. — Она тронула цветок за ухом. — А это? А то, как он смотрел? А? Да пошёл ты, бледный урод!! — крикнула она и швырнула камень в небо. Ей показалось, что луна засмеялась в ответ.

Глава 17

Орто с трудом поднял налитые чугуном веки. Утро и голова в тумане. Сознание ещё где-то далеко. Рука сама тянется к росе на стебельке вереска, но находит лишь пустоту ощущений. Орто вздрагивает и стягивает перчатку. Снова трогает сверкающую бриллиантовой россыпью пурпурную прядь. Весёлая ледяная влага кольнула душу и растаяла, отозвавшись в лёгкой улыбке.

Её губы, как краткий след падающей звезды, мелькнули и погасли во тьме пробудившегося сознания, где уже давно канули мириады снов.

В голове занялась солнечно-хрустальная увертюра, будто сопровождая ожившие картинки детской сказки. Звуки музыки нарастают медленно и торжественно, превращая довольно поганенькую пасмурную и промозглую жижу утренней сцены в нечто чудесно-приторное и доступное только ему.

Орто резко вскидывает голову. Клетка на месте. Девушка на месте. Странно: сбежит, помрёт — велика потеря, найду другую. Но взгляд, будто подвешенный, смотрит в одном направлении. Настроение душное, сладкое, сгущённо-молочное.

— А ты чего смеёшься? — Орто поворошил улёгшуюся на колени сонную морду Моргула. — Да, я дурак, опять сорвался. Хочешь сказать, мне нельзя? Мне всё можно. Ай, да иди ты! — Орто оттолкнул деймона и, поднявшись, пошёл.

«Куда? Зачем? Ах да, я должен... — скорчил шутовскую физиономию. — Из-ви-нить-ся», — одновременно смягчив унижение и дав поводу оправдать самовольное движение проклятых ног.

Дана лежала на спине, мелодично насвистывая какие-то глупости.

— А «Прощай, моя зазноба» знаешь? — с весёлым интересом спросил дежурный, опершийся спиной о прутья.

Дана фыркнула и начала насвистывать заказанную деревенскую песенку.

— Во даёт! — хохотнул гвардеец. При виде хозяина он мигом принял позу врытого столба. Мелодия тут же затихла.

— Поди прочь, — бросил Бреневиль. Дежурного мигом сдуло, как кузнечика.

Орто вальяжно положил локти на крышу клетки, но, поняв, что не видит её лица, сконфуженно отстранился.

— Эй, величество... Как спалось?

Унылый взгляд Даны непоколебимо покоился на потолке клетки. Она провела языком под верхней губой, громко цыкнув. Орто несколько мучительных секунд стоял как увалень, не зная, куда деть руки. Наконец лицо девушки медленно обратилось к лорду.

— А где перчатку потеряли?

Бреневиль недоумённо взглянул на руку в перчатке, потом на другую. Дана хохотнула. Он резко вскинул на неё обиженный взгляд.

— Чесаться неудобно, — буркнул Бреневиль.

— Хочу есть.

— Тебя что, не кормили? — Ух, я им устрою... — подхватил Орто, готовый с радостью показать, чего стоит его гнев.

— Кормили какой-то дрянью. Хочу ещё.

— Слушай, я вчера немного...

— Жаркое из поросёнка.

— Ты позволишь мне закончить?

— И этих ваших больших ягод на веточке.

Орто выдохнул, как закипевший чайник, и начал массировать виски.

— Позволь мне объясниться, и тебе подадут всё, что пожелаешь.

Дана заткнула уши.

— Ала-ла-ла, не слушаю, ала-ла-ла-ла!

Зубы лорда сошлись, стукнувшись. Лицо начало косить.

— Ладно! — рявкнул он.

Через несколько минут Бреневиль сидел на земле и глядел на довольную пленницу, уставленную яствами, и искренне изумлялся, как такое могло произойти.

Дана мастерски хватала руками со всех тарелок, посылая в рот одновременно мясо, сыр и виноград, и была похожа на кесаря, подписывающего разом десяток указов.

— Виноград с сыром неплохо... — вставил Орто, заворожённо глядя на чудную трапезу.

— А? — встрепенулась Дана, открыв набитый рот.

Бреневиль, поморщившись, улыбнулся. Девушка откусила от зелёного пучка и скривилась.

— Это что?

— Спаржа.

— Фу, лошадей кормите этой дрянью!

— Ты слишком недостойного о себе мнения, — пробурчал в кулак лорд.

— Чего?

— Ничего. Можно мне сказать?

— Валяй.

— Полагаю, вчера я несколько вышел за рамки приличий.

— Да ну, серьёзно?

— Как тебя зовут?

— Вальпургия.

— Валь... — Орто наморщил лоб. — Эй, ты врёшь, я же слышал тогда в деревне.

Дана прыснула, зажмурившись, как лисица.

— Улитка быстрее ползёт, чем до вас доходит.

Орто решил: то, что она вообще с ним разговаривает, вполне сойдёт за благодарность.

Дана подпёрла голову обеими руками, задумчиво взглянув на лорда.

— Значит, вы теперь мой ка-ва-лер? — произнесла Дана наконец, глядя лорду в глаза.

Бреневиль зарделся и гордо выпятил грудь.

— Ты позволяешь больше, чем можешь унести, девочка...

Грозный, немигающий взгляд пленницы вперился в лорда.

— Меня зовут Дана. Забыли уже? — она сжала губы. — И вы хотите сказать, что я недостаточно хороша для вашего кавалерствования? — Она вскочила и начала злобно швырять пустые тарелки через окошко в крыше кареты. — Идите вы к чёрту со своим поросёнком... И с ягодами этими... — последнее далось ей явно с трудом.

Тарелки летели метко, но Бреневиль умело отражал их рукой. Дана, смекнув, кинула одну и послала следующую с минимальной задержкой, попав ему в лоб.

— И больше не смейте меня тревожить. Никогда. Никогда я с вами не заговорю больше!

Бреневиль вскочил, как ошпаренный. Гордость куда-то улетучилась, сердце зазнобило от страха. Он бросился к клетке. Дана уже свернулась клубочком спиной к нему. Но даже под пышной меховой курткой, которая была ей явно велика, Орто заметил очертания точёной фигуры... Он взялся за прутья и оглянулся, удостоверяясь, что их никто не видит.

— Эй... Эй... Де... Дана... — он чуть тряхнул прутья и процедил сквозь зубы, почти жалобно: — Прости-и. Кавалер так кавалер.

— Зря стараетесь! Куда мне, деревенской грязнуле, до вашего светлейшего внимания, — буркнула Дана, уже капризно и более покладисто, осторожно. Так лиса трогает снег в надежде учуять мышь.

Орто страдальчески прислонил лоб к клетке, будто забыв, что находится снаружи. Он нутром уловил её смягчённый тон, и душа его успокоилась. Поняв, что сейчас не добьётся ничего, он поднялся, подозвал жестом дежурного и, изображая гордость, двинулся прочь.

Моргул встретил его заинтересованным взглядом, мол: «Как всё прошло?»

Орто решительно стукнул кулаком о ладонь.

— Отлично, малыш. Есть ещё один повод для извинений.

***

Оркестр в голове теперь играл не умолкая. Лорду чудилось, будто он играет главную роль в возвышенном спектакле, о котором другие действующие лица даже не подозревают. Он вдруг с восторгом осознал, что стал мастером в общении с женским полом. Замкнутая мелодия «Извинения — беседа — срыв» звучала без сбоев. Орто назвал её «Метод Бреневиля» и даже подумал изложить его в трактате.

Визиты к пленнице в последние два дня участились и проходили по одному и тому же сценарию. Орто уже не пугался, как младенец, от её «Больше никогда!». Он контролировал ситуацию, как гроссмейстер — игру с учеником. «Как же иначе? Я — лорд, владыка деймона А-класса, король горилл! Что бы между нами ни было, само моё положение сотрёт в порошок любые её попытки отчебучить что-нибудь... злонамеренное».

Всякий раз после очередной бури у клетки он возвращался к своему деймону.

— Моргул, будильник на два часа!

И всякий раз вскакивал раньше положенного и чуть ли не вприпрыжку шёл обратно к клетке. То, что он опять идёт извиняться, его разум с невинным взглядом прятал ногой под ковёр.

Орто с удивлением заметил, что девушке нравятся книги и всякие... «штуки». Дана слушала его заворожённо, когда он рассказывал об устройстве кораблей, о навигации по звёздам, об античной архитектуре... Это было странно и в то же время воодушевляло невероятно. Как он считал ранее, глубокие знания о мире были уделом мужчин, а он внезапно открыл кладезь чудес, которые мог преподносить ей с предельной щедростью, будто вываливая мешок алмазов к её ногам. А она отвечала ему алкающим взглядом, что, в свою очередь, для него стало высшей наградой.

Во время одной такой блестящей партии двое гвардейцев, наблюдая, стояли поодаль.

— Смотри... Опять улыбается. Когда господин разбил Рами лицо, я сразу понял, что она ведьма, — шепнул один другому, не сводя взгляда с хозяина, взволнованно махавшего руками перед клеткой.

Его крики нельзя было не расслышать, хоть расстояние было почтительным.

— Дураку ясно?! Да нет же, говорю тебе! Солнце не вращается вокруг земли!.. Что? Моя голова тоже не вращается вокруг собственной важности!

— Точнее и не скажешь, — шепнул другой в ответ.

***

К вечеру одного из очаровательных только для Орто дней они наконец минули предгорья. Конец непокорно вздыбленных земель Зибрена ознаменовал небольшой форт, стоявший на границе между северной гористой местностью и холмистыми предстоличными равнинами Изумрудного Тора.

Впереди простирались горбатые поля, ровно укрытые линией ясного неба. Урбанополь, столица Маранского королевства, великий Город-башня врастал в горизонт монументальной ярусной скалой, будто первозданный оплот, вокруг которого исходило мироздание.

Орто довольно улыбнулся, заметив, как у Даны отвисла челюсть.

— Вот так махина... Там верно поместятся все деревни на свете!

— Вполне... Весь Зибрен уж точно, — Бреневиль по-менторски покрутил ладонью, — по последней переписи в столице живёт... Большинство прозябает, конечно... Около четверти миллиона душ.

— Что же они едят?

— О, девочка, это может показаться больной темой, но Марана за века умело наладила логистику. Урбанополь стоит на заливе, и властная длань её простирается до самого Гриса. Это, пожалуй, главное преимущество. Идеальная синергия силы и точки приложения. Добавь ещё некоторых производственных деймонов — и процветание гарантировано!

— Ага, сосущая воронка.

— Ну... Можно и так выразиться. — Бреневиль указал на город-воронку. — Видишь три этажа?

— Слоёный торт, — Дана облизнулась.

— Верно, вы, как я заметил, любите сводить всё к земным хлебам... - лорд с некоторых пор перешел на снисходительное "вы", подтягивая тем самым девушку до своего уровня - Первый ярус — Тенебр — обитель всякого отребья. Второй... — лорд поднял палец, — Крепускул — зажиточные мещане и бедная знать. Третий... — Бреневиль гордо выпрямился, — Икар. Лорды и короли.

— И у вас там домик с павлинами? — по-детски улыбнувшись, спросила Дана.

— Целый особняк!.. Зачем мне павлины?

— Жаль, что вы не терпите конкуренции.

— ...А по центру столицу пронзает... — Бреневиль вдруг помрачнел, вспомнив о цели своего путешествия, — ...Колодец Арога... Впрочем, что-то я увлёкся.

Сонливый багрянец закатного солнца вдруг озарил шафрановое поле, когда их шествие обогнуло очередной холм. Бреневиль, расслабленно восседая на грифоне, начал вещать о роскоши столичных театров Дане, клетка которой двигалась подле.

— ...Многие блюстители искусства считают, будто дозволено посещать сей храм в простой одежде. Но помилуйте, Дана, как можно не нарядиться в самое пышное и яркое, под стать возвышенному красному бархату кресел, в котором предстоит блаженно утопать следующие три часа?

— Орто, там! — вдруг перебила девушка, ковырявшая до этого пол зубочисткой. Она указала на горящий пурпуром пейзаж.

Лорд повернул голову и ахнул. Лежавшая по левую руку цветочная поляна, как по заказу, явилась пред ними, будто декорация кульминационной сцены, в которой полагалось решиться его судьбе. Грифон всё ещё смотрел на пленницу.

— Воистину ничего нет прекрасней... Кроме вас, Дана.

— Да брось юлить, Орто, здесь я подвинусь, это правда несравнимая ни с чем красота... Ой, а что это?

Бреневиль обратил взгляд на землю, дёрнув поводья. Дана указывала на блестящий предмет в редкой траве. Моргул гаркнул, удивлённо расширив глаза.

На земле валялась связка ключей лорда.

— Ты обронил, кажется.

— Ох, я и дурень, спасибо, дорогая, — Орто слез с деймона.

Моргул начал громко ворчать, быстро переводя взгляд с хозяина на девушку. Пока лорд нагнулся к связке, Дана схватила прутья и резко шикнула на деймона, изобразив самую по-свински провоцирующую гримасу, на которую была способна. Тот, явно разозлённый, тяпнул клювом по её кисти на пруте.

— Ай! Ай-ай-ай! Больно! Кровь! Орто, твоя пернатая псина меня укусила! — Дана демонстративно показала царапину на тыльной стороне ладони. — Ух, сволочь невоспитанная! А? А? Посмотри, что он сделал! Я так и знала: каков хозяин, такова и шавка!

Моргул начал взволнованно крякать, вертя головой и как бы указывая клювом на девушку. Дана высунула здоровую руку и начала трясти кулачком. Деймон зарычал и начал щёлкать клювом возле руки, мечтая, но не решаясь укусить. Дана ловко отдёргивала руку от его выпадов, отчего деймон злился ещё больше. Бреневиль побелел от гнева. Он занёс кулак и огрел деймона по голове.

Грифон заскулил, и огромные шарики слёз навернулись на его огромных чёрных глазах.

— Паскуда! Предатель! — лорд ударил его ещё раз. — Я что, по-твоему, инквизитор, чтобы наслаждаться болью невинного создания? Дана... Даночка, простите. — Он выхватил платок.

Дана протянула раненую руку, и тот, вытерев кровь, начал лихорадочно дуть на рану. И вдруг поцеловал её. Дана, ахнув, отдёрнула руку.

— Ну... Такого я от вас не ожидала, — медленно выдохнула девушка. Она резко сжалась на противоположной стороне клетки, укутавшись в его красный плащ, на спине которого красовался герб семьи Бреневилей — чёрный грифон на фоне трёх пиков Турианского хребта.

— Свинья! Посмотри, что ты натворил! — Орто тряс деймона за клюв, указывая на девушку. — Теперь опять мне... Опять... Извиняться... — Сладкая дрожь вдруг накрыла его от пришедшего осознания, что она дала подержать свою ручку и даже... позволила поцеловать...

— Меня тошнит, — буркнула Дана, не поворачиваясь.

— Д-да... Что? Останавливаемся! — крикнул Орто. — Дана... Вы хотите отдохнуть... Это понятно, после всего ужаса, что вам выпало пережить... Только позвольте, я приду... чуть позже...

— Валяйте... И... не задерживайтесь, а то совсем скучно... И это чудовище прогоните. Пусть подумает над своим поведением.

«Она... меня... ПОЗВАЛА!!» — Орто чуть не подпрыгнул от радости.

— Будет сделано, дорогая! Ух, сволочь, я тебе устрою! — погрозив кулаком, Бреневиль повёл деймона за собой.

***

Он прилетел обратно на невидимых крыльях спустя пару часов, когда уже ночь опустилась на дремлющие поля.

— Фух, отправил гадёныша патрулировать тропу. Скоро... Совсем скоро мы будем... — Орто опять запнулся об осознание того, чем должен закончиться их путь.

Дана с интересом разглядывала плащ.

— Это фамильный знак Бреневилей. Мы — владыки северных гор и чёрного грифона.

— М-да... Красиво, — весело отозвалась девушка.

— Дана, я сразу хочу изви...

— Оставь, Орто, это уже становится забавным. Ты всегда был забавным, но эта шутка мне уже надоела. — Дана тепло взглянула на него и оглядела клетку. — Такая красивая... Только прутья мне не нравятся.

— Что? Дак... Давай я сейчас открою, и мы погуляем.

Дана резко подскочила.

— Нет! Ни в коем случае! Здесь... Мне так уютно... И я не хочу... чувствовать искушение от вас сбежать... Я всё могу испортить... Пусть даже вы меня изловите снова...

— Изловлю, не сомневайтесь.

— ...Поэтому я не хочу вас огорчать. Пусть лучше я буду здесь. Смотрите. — Дана натянула плащ на стену клетки, которая была обращена к лагерю, оставив сверху зазор. — Вот так, — она указала на герб. — Будто комната в вашем замке... — Девушка уселась на пол, грустно склонив голову. — Жаль, мы там не побываем.

— Побываем, — твёрдо сказал Орто, будто решив что-то очень важное для себя окончательно.

— Меня же везут в столицу...

— Нет, милая Дана. Мы поедем ко мне.

Дана схватилась за голову. Такого поворота она не ожидала.

— Мы вернёмся домой. И вы, Дана, будете моей гостьей... И, может быть, я... Чёрт... Ладно, это сложно, волокита, репутационные издержки... не будем пока об этом. Глядите, что я принёс... — Орто вытащил маленький томик. — Гомер... Там есть одна «штучка».

— Слепой старик из Гриса?

— Это древний поэт... Который говорит с нами сквозь тысячелетия, будто старый друг... Знаете, Дана, здесь будто всё уже написано... Все чувства, дарованные испытывать человеку, все мысли веков, все мечты, все миры, все сны детворы...

— Да-да, Грейвс рассказывал.

— Это тот книжник? Жаль, что не удалось его приманить. Но будьте покойны, я его достану для вас. Связанного приволоку к вашим ногам.

— Ты любишь связывать, Орто, я это давно поняла...

— О, ещё как, милая... К слову о связывании, — Бреневиль уселся рядом и раскрыл книгу. — Хочу прочитать историю о... богине...

— Верно, вы меня подразумеваете, — Дана старательно скривила улыбку и игриво шлёпнула его по руке.

— Возможно... Ну дак вот: деву Персефону, которая гуляла по цветочным полям, однажды похитил владыка подземного царства Аид.

— Что-то мне это напоминает...

— Я не зря выбрал именно этот стих... — Орто откашлялся и начал декларировать, воздев руку. Дана протянулась сквозь прутья и повисла на его плече.

— «Пышноволосую петь начинаю Деметру-богиню с дочерью тонколодыжной, которую тайно похитил Аидоней, с изволенья пространно гремящего Зевса...»

— Кого-кого?

— Много древних имён... Не раздумывай слишком... Просто внимай ритму и речи...

«Дева играла на мягком лугу и цветы собирала,

Ирисы, розы срывая, фиалки, шафран, гиацинты...»

— Шафран! Смотрите, это же шафран! — Дана, подпрыгивая на коленях, указала на полянку.

— Да... Это так символично...

«Руки к нарциссу в восторге она протянула

И уж сорвать собиралась, как вдруг...» — Орто в притворном ужасе медленно повернул к Дане лицо... — «...РАСКОЛОЛАСЬ! — громогласно выпалил он, — ...широко почва Нисийской равнины, и прянул на конях бессмертных Гостеприимец-владыка, сын Кроноса многоименный...» — Он вдруг крепко схватил её руку. Дана, метаясь, залилась весёлым визгом. — «...Деву насильно схватив, он её в золотой колеснице быстро помчал!»

Орто поглядел ей в лицо.

— Дана... Милая моя...

Девушка с готовностью просунула руки через прутья, которые Орто тут же схватил так крепко, что аж косточки хрустнули. Дана еле сдержалась, чтоб не поморщиться, выдавив из себя очередную елейную улыбку.

— Да, Орто... Что? Что, дорогой?

— Я хочу просить вас... Стать моей... Моей... — Ручьи пота на его лице заблестели в лунном свете. С лица Даны не сходил протез самой жаждущей улыбки. — ...Моей избранницей... Вы согласны? — Он сжал её ладони ещё крепче.

— Чёрт... — чуть не взвизгнула девушка от боли. — Конечно, Орто, да... Тысячу раз да!..

Бреневиль, улыбаясь счастливо и жалобно, качал головой влево-вправо, глядя на девушку с неизмеримой благодарностью.

— Орто...

— Да, моя прелесть?

— Мне больно...

Лорд заметил посиневшие пальцы Даны, торчавшие из его железных кулаков, как варёные макаронины, и тут же выпустил их.

— Дана... Милая, прости... Я... был на пике...

— Мне было чертовски больно, Орто, — тихо процедила Дана. Лорд коротко кивнул, смекнув, что мелодия вошла в новый неизбежный виток. Дана быстро отстранилась, натянув капюшон, и прижалась спиной к прутьям, перетянутым красным плащом.

— Убирайтесь. И чтобы глаза мои вас не видели. Никогда! — Она вдруг тепло взглянула на него, склонив набок голову. — Проспитесь хорошенько. Обдумайте то, что сказали мне. И приходите завтра. Не торопитесь. Я не люблю, когда меня будят. И если в вас останется хоть капля того запала... Я повторю свой ответ ещё раз... Я буду ждать, мой милый Аид. Мой бог чёрного царства. А пока позвольте мне полюбоваться на ночной шафран... в последний раз... И скажите вашим собакам, чтобы не тревожили меня до поры.

Дана не умела врать. Она улыбнулась невинно и предельно фальшиво, часто зашлёпав веками. Но в голову Орто любая ложь теперь доходила будто сквозь дым от сгорающего сердца, преломлённая в нужном направлении.

Он вновь расправил невидимые крылья.

— Никогда в жизни! — Орто подмигнул ей весело, будто радуясь шутке, которую понимали только они вдвоём.

Прогнав гвардейцев, он полетел прочь, то и дело оборачиваясь и видя её затылок в капюшоне над натянутым плащом.

Он пришёл к своему костру перевозбуждённый и с досадой заметил, что Моргула рядом не было. Дурень, он же отправил его вперёд патрулировать...

«Эх, малыш... Жаль тебя нет. Кажется, впервые в жизни мне действительно повезло».

***

Утром он бродил невдалеке от её клетки, собирая сирень.

— Конечно, о возвращении в Урбанополь не может быть и речи. — Он сорвал ещё одну веточку. — Зато Нокс будет доволен. И Барт... Дружище, я надеюсь, там, за пазухой Нефоса, ты радуешься за меня...

Он начал жадно срывать сирень, скоро тараторя про себя:

— Привезу домой, сделаю вылазку, найду ещё девственницу... Чёрт, этот Ал... Или в столицу переждать? Нет. Дурак. Он же найдёт меня, но убивать не станет, а я скажу ему: эй! — Орто бодро щёлкнул пальцами. — Твоя сестрёнка у меня дома! У нас свадьба! И я приглашаю тебя, можешь притащить всю свою треклятую деревню. А? Как тебе, род-ствен-нич-ек? — весело закончил монолог, тыкая пальцем в воздух и чрезвычайно довольный своим остроумием.

Солнце приближалось к зениту.

— Она наверняка проснулась. Она же всегда рано просыпается, с чего она вдруг сказала ждать? Наверно, хочет убедиться, что я не передумаю на свежую голову... Милая, моя дорогая девочка... Счастье мое! Как же я тебя... — Он уже прыгал к клетке, как влюблённый кролик. — Дана! Милая, будь моей женой! Я повторю это тысячу раз! — Он уже кричал, глядя на её затылок над плащом. — Я специально буду весь день повторять, чтобы ты мне отвечала каждый раз! Дана, будь моей женой! Будь моей женой! Будь моей женой! Ведь я так тебя... — Он свернул за угол клетки, загородив собой шафрановое поле, красоту которого укрыла пелена тумана. — ...Люб...лю...

Дверца уныло покачивалась на холодном ветерке, от которого Орто моментально пробил озноб. Меховая куртка была привязана к прутьям так, что капюшон выглядывал наружу из зазора. На внутренней стороне капюшона были приколоты зубочистками две виноградины, а чуть ниже — пучок спаржи.

Орто, стоявший с лицом утопленника, услышал в голове последний громогласный аккорд. Цветы упали на землю аккурат рядом с ключом, который он не удосужился проверить на связке.

— Никогда в жизни... Я никогда не подумал... Бы... Бы-бы-бы-бы-бы!!!

Идиотический хохот пересмешника начал вторить его истерике, знаменуя опустившийся занавес.

Глава 18

Она давно перестала смотреть по сторонам, зажатая в своём бегстве между отвесной скалой и обрывом. Одна и та же картинка тряслась перед глазами несколько часов. Гигантские кресты сосен, бесформенные надгробья валунов и вьющаяся среди этой посмертной природы тропа, беспросветная и бесконечная, как день без завтрака.

Пограничный форт остался позади в получасе изнуряющего бега.

Холодное солнце прямо над головой сияло ложной заботой и равнодушно указывало на неё сверху. Осенний ветер, обнимая сзади до дрожи, вынуждал нестись по крутой тропе вверх, в горы, будто против речного течения.

«Ал, я здесь... Скорее... Здесь... Зябко...» — фрагменты речи вертелись в голове, повторяясь в рваном узоре, как лопасти мельницы.

«Всё бесполезно... Нагонят... Замёрзну, умру с голоду... Волки задерут...» — мысли дубиной били по голове. Но слепая яростная вера гнала её, как отчаявшийся крестьянин гонит кнутом измученную лошадь.

Добравшись до лесистого склона, Дана обрадовалась тому, что наконец скрылась от предательского надзора солнца. Она прислушалась. Шелесту ветвей вторил хор птичьих голосов. От каждого карканья Дана вздрагивала.

«Ал учил, как развести огонь... Нет... Нельзя огонь... Заметят».

Впереди, вдалеке, высокая гора с пологой верхушкой... Что-то падает с неба... Пикирующая дневная звезда... Прямо туда... Птица? Нет, таких огромных птиц не бывает... Бывают страусы из «Дневников Ясона»... Но они не летают. Нечто замедлилось, словно камушек, упавший в стакан с водой, и приземлилось на гору... Это он! У него выросли крылья!!

— АЛ!! — заорала она что есть мочи. Ворона метнулась мимо лица, громко гаркнув возле уха. Дана вздрогнула от ужаса и, споткнувшись, повалилась на землю.

— Сгинь, проклятая... — она вздохнула с облегчением, будто стряхнула ночной кошмар, и засмеялась, подавив накатившие слёзы.

Вороне ответили сверху, за спиной девушки.

«Кар-р!» — крик такой же злобный, но громогласный, как горный обвал. Деревья задрожали вместе с ней. Дана, стиснув зубы, медленно повернула голову и тут же бросилась в заросли можжевельника возле тропы. Улегшись на живот, она прижала щеку к холодной земле и закрыла рот рукой. Хлещущий вихрь смёл опавшую хвою и камни с тропы, освобождая место для грузно бухнувших оземь когтистых лап в паре ярдов от её лица. Латные сапоги, лязгнув, возникли рядом.

— К-Карр!

— Заткнись! Вслушайся! Она где-то здесь... Ищи, кретин!

Три пары чёрных ног пришли в беспокойное движение. Дана слышала, как тварь принюхивается, будто низко шипящие кузнечные меха. Скалапендра ручейком протекла от её плеча к ногам. Слабый писк вырвался сквозь сжатую на рте ладонь. Дыхание твари оборвалось. Перед её взором тут же рухнула морда, боком уставившись на неё сверкающей чернотой.

Девушка закричала и взмыла в воздух, словно подцепленная крюком.

— Ну здравствуй, дрянь, — процедил Бреневиль, держа её за шиворот как кролика. — Ты... Грязная... Мерзкая... Предала меня... После всего, что между нами было!

— Убери руки, ублюдок! Никто не смеет меня трогать, кроме брата! — закричала Дана, трясясь от холода и болтая ногами в воздухе.

— Дана... Ну что ты... Я же знаю, что это игра такая, — он вдруг обнял её крепко. Его ледяные латы заставили её трястись ещё сильнее. — Ты моя маленькая дикарка... Я же люблю тебя! Люблю, слышишь!

Дана смачно плюнула ему в лицо.

Бреневиль рывком впился в её губы. Дана завизжала, разинув глаза.

Лорд отстранился, глядя на неё с расквашенной улыбкой, будто ожидая чудесного преображения, как в волшебной сказке. Дана с размаху засадила по его лицу и начала отплёвываться, вытирая рот, словно откусила гнилое вареное яйцо.

— Я тебя презираю. Чтоб ты сгнил вместе со своим петухом!

Бреневиль начал лихорадочно гладить её волосы, натягивая кожу на лбу.

— Отвези меня в столицу! Лучше сдохнуть, чем терпеть твою проклятую любовь!

Бреневиль усадил её на спину деймона и укутал своим плащом. Герб расправился на её спине, как чёрная метка.

— Замёрзнешь, дура... — Бреневиль сел позади, обняв её и взяв поводья в руки. — Летим домой, Моргул! И да понесут нас ветра Нефоса!

Глава 19

Тэл, посмеиваясь, выпустила Ала из объятий. Тот плюхнулся на четвереньки, и его стошнило на землю после очередного транснебесного прыжка.

— Я их вижу! — крикнул он, указывая на вереницу всадников, ползущих по холмистым равнинам Тора.

Они стояли на последней высокой горе, откуда под утренним солнцем раскинулся северный Маранский тракт.

— А это что? — Тэл указала на маленькое каменное сооружение по правую руку.

— Форт Баркс. Видишь, он стоит прямо у входа с Тора в предгорья. Остался ещё с войны Мараны с северными варварами.

— Он охраняется?

— Конечно. Но это больше условность.

Тэл вдруг схватила парня за шею.

— Смотри. Позади форта. — Тэл вгляделась в прилесок. — Он седлает свою пернатую тварь.

— Что?! Грейвс говорил, что полёты на деймонах над Тором запрещены!

— Видимо, твой ярл смекнул, что пора играть ва-банк. Эта животина, — Тэл похлопала по Биму, сидящему у Ала на плече, — не догонит на крыльях. А его взрывной полёт не приспособлен для точного маневрирования.

— Ты обещала!! — Ал в исступлении начал колотить кулаками по Тэл, которая с выражением каменной стены глядела куда-то вдаль.

— Я ошиблась, мышонок. Ну что, пойдём отоспимся где-нибудь? Или хочешь, чтобы я расплющила парочку ублюдков для снятия напряжения?

Бим, всё это время смотревший за сборищем гвардейцев, вдруг квакнул и показал Алу две выпрямленные лапки. Тот увидел взлетающую точку. Тэл, прислонив ладонь ко лбу, произнесла с плохо скрываемым удовлетворением:

— Их двое. Ярл и какая-то чумазая пигалица... Я-то думала, у тебя там королева-нимфа горных ключей...

— Замолчи!

— Этакую шалупонь скармливать — милое дело. Видимо, ваше чудо в яме не слишком разборчиво в угощениях.

Ал сполз на колени перед ней и начал коротко всхлипывать. Тэл слегка похлопала его по голове.

— Ничего, ничего... Я же говорю — здесь я бессильна.

Глазенки на щупах зыркнули на неё с немым укором. Кваркс соскочил на землю. Раскрыв крылья, он начал медленно качаться в разные стороны. Свист, исходящий снизу из его полости, походил на странное пение. Мелодия приобретала полифонический окрас, словно фуга нескольких тонкозвучных флейт.

— Что... он делает?

— Молится, — лицо Тэл стало угрюмым, как у торговца, понявшего, что дельце не выгорело.

— И чем это поможет?

— Смотри, дурень. В отличие от вас, эти умеют молиться своему богу.

Ясное небо внезапно начало затягиваться тяжёлыми чернильными тучами. Гром тысячи боевых барабанов разнёсся по долине. И под обрушившимися ветрами, от которых Ала снесло бы, не уцепись он за юбку, занялся страшный ливень.

Летящее вдали пятно начало шататься. Дёргаясь волнообразно, оно начало пикировать в сторону.

— Ну вот, я поторопилась, — буркнула Тэл.

— Они летят к форту! — заорал Ал. Волосы, будто обрывки паруса, нещадно трепал вихрь. Он почувствовал, как Тэл обняла его сзади. Обернувшись, он увидел её с Бимом за плечами.

— Ну что? Нытьё отменяется. Придётся выполнить обещание...

В следующий миг они оторвались от земли и понеслись к форту Баркс.

***

Деймон грузно приземлился на зубчатый парапет форта, словно огромный взмокший кот, и соскочил на деревянную пристройку по периметру, возле ошарашенных стражников. Бреневиль тут же слез и сгрёб за собой Дану.

— Что за новая напасть! — взревел он. — Отвечай, каких богов я разгневал, уведя из чёртовой дыры маленькую простолюдинку?! — он затряс Дану за плечи. В глазах его читались и растерянность, и страх, и мольба. Лорд тут же взял себя в руки, схватил девушку за руку и потащил внутрь. Они зашли в столовую на верхнем этаже форта. Огонёк масляной лампы на столе трепыхался предсмертно, зажатый в кулаке мрака.

Бреневиль усадил пленницу на стул, встал перед ней на одно колено и погрозил пальцем.

— Маршрут опять изменился. Я доведу тебя до столицы. А твой безумный брат придёт за тобой. И тогда я всё узнаю. Всё. Что за деймон стоит за ним? Кому вы там молитесь в своих обоссанных пещерах? А в столице с ним поговорят. О да, поговорят. Если у него есть деймон... Дак и что ж? У многих лордов там есть деймоны. Там он уже не будет помехой. А ты... — он ткнул пальцем Дане в переносицу, — будь паинькой и делай, что от тебя требуется, поняла?.. — лицо его расплылось в блаженной улыбке, обращённой в пустоту. — Моя хорошая...

— Ал подаст мне завтрак, а я буду сидеть на твоей спине, пока ты будешь молить о пощаде, — елейным голоском ответила девушка.

— Ха. Ха. Ха. Он, видимо, не учил тебя, как надо разговаривать со старшими, — уныло бросил Бреневиль, скрывшись за лестницей.

Дана вдруг услышала грохот сверху и улыбнулась, представив, как Ал обнимет её до хруста в косточках.

— Давай быстрее, братик, я так проголодалась.

Глава 20

— Тварь не даст мне зайти внутрь! — крикнула Тэл. Бим стремительно пикировал на стену со стороны предгорий. Немногочисленные стражники стояли спиной к ним на противоположной стороне. Они заворожённо таращились на молнии, кромсавшие тяжёлое небо и вонзавшиеся в осенние поля Тора. Гром грохотал, будто вездесущий скальный обвал.

Тэл швырнула Ала на одного из стражников, а сама, пролетев немного, расплющила собой другого. Ал вонзил медвежьи когти в шлем, словно нож в масло.

Оставшийся стражник с раздвинутыми глазами смотрел, как Тэл медленно распрямлялась перед ним во весь немыслимый рост.

— Во имя Нефоса!

— Если сильно верить, он даст тебе крылья. — Тэл взяла его за шкирку и швырнула за стену. Она выпрямила голову, глядя, как тело под удаляющееся «А-А-А-а-а-а!» полетело вниз.

Тэл цыкнула.

— Так и знала, что не сработает. Но проверить стоило... А вот и цыплёночек, — хохотнула она.

Грифон, хищно опустив голову, медленно приближался к ним по периметру стены. Спина Ала покрылась инеем. Он заметил, как тело чудища напряглось. Зарычав, грифон прыгнул прямо на него. Но внезапно вынырнувшая Тэл схватила его передние лапы. Она зарычала в ответ, глядя грифону в глаза. Они возвышались над Алом, будто изваяния античных борцов, сплетшиеся руками. Камни под ногами Тэл хрустнули от давления.

— Беги к ней, дурак! — рыкнула Тэл. — Это моё дело.

— Не вздумай... Не вздумай проиграть! — опомнившись, Ал бросился к двери в столовую. Он почувствовал привычные объятия паучьих лап на груди.

Грифон резко перевёл взгляд на парня. Тэл оторвала одну ногу, впечатавшись другой в камень ещё глубже. Она начала помахивать ногой в воздухе дразнящими движениями, целясь в чресла чудища. Деймон испуганно взвизгнул и отскочил от неё. И тут же вспорхнул в сторону Ала, пытаясь обогнуть Тэл. Но та схватилась за его хвост.

— Куда собрался, малыш?

Грифон, гаркнув, как снаряд на верёвочке, впечатался в парапет. Каменная крошка брызнула во все стороны, будто кто-то ударил молотом по старой кладке.

— Давай, мышонок, я верю в тебя, — шепнула Тэл, глядя, как Ал с Бимом на плечах исчез в помещении столовой. — А тебе, ублюдок... — Тэл зашагала к потрёпанному грифону, — ...я преподам урок кулинарии. Догадайся, кто будет в роли главного блюда.

***

Ал ворвался в столовую. На другом конце открылась дверь, ведущая к лестнице вниз. Бреневиль, пока ещё спокойный, шагнул внутрь. Ал еле различал его силуэт в полумраке.

— Мы пойдём подземным ходом прямо сейчас, — бросил лорд, обращаясь к Дане. И наконец заметил фигуру — то ли демона, то ли зверя с медвежьей головой, крыльями за плечами и сверкающими в слабом свете лампы когтями. — Это ещё что, чёрт тебя дери... — ошарашенно проговорил он.

Ал стоял, глядя исподлобья, с ножом в руке. Лорд был в доспехе. Он подскочил к Дане и схватил за руку. Ал метнул нож в лампу. Комната погрузилась во тьму.

Бим рванул вперёд, взмахнув крыльями, и Ал, снеся Бреневиля, повалил его на пол. Дана вскрикнула. Она ничего не видела. Никто ничего не видел, кроме Бима. Бреневиль оказался силён и отшвырнул Ала в стену. Бим нахлобучился на голову лорда, шлёпая крыльями, как разъярённый гусь. Но Бреневиль схватил кожаное тело кваркса одной рукой — так, что пальцы латной перчатки сошлись, — вздёрнул, как колпак, и со всей мочи впечатал его в пол.

— Беги! — заорал Ал.

Дана бросилась в другой конец комнаты. Сверкнула молния. Бреневиль уже стоял на ногах. В короткой вспышке он увидел Дану и двинулся за ней. Ал поднялся и метнул ещё один нож, тут же отскочивший, лязгнув о латный сапог. Стену форта вдруг прошибла огромная чёрная лапа и начала рыться в стене. Второй удар — и уже его морда показалась в новой дыре. Но сзади шею его обхватили ручища Тэл. Грифон захрипел и отлип от стены. Слабый свет пролился сквозь пробитые отверстия, словно озаряя глубокую пещеру.

— Чёрт тебя дери, парень, кто там борется с моим деймоном? — процедил лорд, готовясь схватить сжавшуюся в углу Дану. Ал подхватил табурет и швырнул лорду в ноги. Тот запнулся и повалился на пол, чертыхаясь. Дана с криком бросилась к брату.

Снова раздался тяжёлый удар сбоку — проломившая стену лапа на этот раз сгребла Ала и прижала к стене, не давая пошевелиться. Дана остановилась и снова закричала, не в силах пошевелиться от ужаса. Тэл навалилась на спину деймона и начала душить его, но тот крепко держал Ала у стены.

— Отлично, Моргул. Хороший мальчик, — довольно отозвался лорд, вставая на ноги. Бим сиганул под потолок и, отчаянно квакая, спикировал на лорда, растопырив лапы, целясь полостью на его лицо. Бреневиль рванул меч из ножен и выставил вперёд. Кваркс налетел на клинок, как кабанья глотка на копьё. Светящаяся зеленоватая жижа брызнула из полости Бима, заливая всё вокруг праздничным сиянием. Крылья и лапки его безвольно повисли.

— Ну что, фокусы кончились? — спокойно бросил лорд, резким взмахом меча стряхнув опавшее тело кваркса на пол. Он тут же схватил Дану и потащил к лестнице вниз.

— Ал!! — истошно завопила девушка. — Ал!!

Парень чувствовал, как крылья грифона молотили по остаткам стены за его спиной, а когти скребли каменные плиты. Тэл рыкнула чудищу что-то на ухо на незнакомом языке, и тот замер на мгновение.

— ДАНА!!! — Ал вонзился в лапу медвежьими когтями рабочей левой руки. Грифон хрипло взвыл сквозь удушливый хват Тэл. Лорд с Даной уже скрылись в коридоре лестницы. Лапа грифона наконец ослабла.

— Беги, мышонок, задай ему жару! — раздался крик Тэл за спиной.

Ал выскочил из захвата и, перепрыгнув через жалобно скулящего кваркса, бросился к лестнице.

***

Ал бежал вниз, перепрыгивая через ступени. Факелы на стенах, словно безмолвные стражи, указывали ему путь в бездну. Впереди наконец послышались ясные звуки — лорд тащил Дану в подвал, к подземному ходу.

— Ал!! — её крик разрывал сердце, но Ал, экономя силы, молча нёсся вниз.

Он влетел в подвал как раз в тот момент, когда Бреневиль, держа Дану за шиворот, схватился за рычаг ворот. Дверь из стальных прутьев, ведущая в подземный ход к столице, лязгая по каменным пазам, начала медленно опускаться.

Лорд снял факел со стены. Лицо его, освещённое дрожащим пламенем, было перекошено от напряжения.

— Всё, парень, — выдохнул он. — Игра окончена. Я ухожу, и она уходит со мной. А ты можешь остаться здесь и продолжить бессмысленную бойню, когда явится подмога. Или уйти восвояси.

Ал шагнул вперёд. Ещё шаг. Дана стояла между ними, переводя взгляд с брата на лорда, и в её глазах метался страх. Ал смотрел только на Бреневиля.

— Отпусти, — процедил он.

— И что тогда? — лорд скривился. — Ты дашь мне уйти? Да ты же выкосил половину моей гвардии, щенок! Думаешь, я поверю в твоё благородство?

— Я не благородный. Я просто брат. Отпусти её, и клянусь памятью родителей, я не убью тебя.

Бреневиль колебался. Ворота продолжали опускаться с жутким железным скрежетом. Оставалось не больше минуты до того, как они захлопнутся окончательно.

— Клянёшься? — переспросил он недоверчиво, трясясь от только ему ведомого ужаса.

— Клянусь. Если ты отпустишь мою сестру сейчас, на этом всё закончится. Я не буду тебя искать, я не буду тебя преследовать. Но если этого не сделаешь, я найду тебя. Не сегодня, так завтра. Не в столице, так в самой голубой норе на краю мира. Я достану тебя из жерла инферниума. И тогда смерть станет для тебя самым желанным сокровищем.

Лорд смотрел на Ала несколько долгих секунд. Глаза юноши вонзились в него, сверкая исподлобья.

«Глаза змеи».

Ворота почти закрылись. Он взглянул на Дану, и роковое озарение пронзило его сердце. Она застыла в рывке, удерживаемая его рукой, будто гончая, пожирающая глазами добычу. Она смотрела на брата. И ничто на свете не заставило бы её подарить Орто самый короткий прощальный взгляд. И тогда он резко разжал пальцы. Дана, спотыкаясь, бросилась к Алу.

Бреневиль нырнул в подземный ход, и через мгновение железная дверь с грохотом встала на место.

Дана врезалась в брата с разбегу, вцепилась руками, зарыдала в грудь. Ал крепко обнял её — до хруста косточек, как она мечтала, — закрыл глаза, чувствуя, как их обоих колотит дрожь.

— Ты пришёл, — повторяла она, — пришёл, пришёл...

Дана плакала от радости. Ал гладил и целовал её голову.

— Милая, любимая... Ты теперь со мной... Всё будет хорошо.

— Да, всё будет... — Дана всхлипывала. — ...всё будет хорошо. — Она обнимала его и целовала шею. Ал впервые за долгие дни почувствовал, как невероятная любовь и покой охватили его. Наконец и он заплакал.

Отчаянное «Бы-бы-бы-бы!» за решёткой просто не доходило до его слуха.

— Дана... Даночка... Милая... Счастье моё... Любовь моя... — он прижимал, гладил, целовал...

Свист резанул по вожделенному покою. Нож Ала — тот самый, которым он убил главу стражи лорда, — пролетел сквозь стальные прутья и с глухим стуком вошёл в позвоночник. Ал почувствовал слабый толчок. Дана коротко выдохнула и взглянула на него широко раскрытыми глазами.

— Я... люблю... тебя... братик... — прошептала она в последний раз. Её тело ослабло и осело в его руках.

***

Тэл услышала его истошный вопль, который взорвался, словно вулкан, из жерла форта. Хватка её на шее грифона ослабла. Грифон, облегчённо закудахтав, высвободился и, отлипнув от стены, упорхнул прочь.

Тэл, прошибив ногами повреждённую стену, впрыгнула в помещение. Бим ворочался в луже карнавально-сияющей салатовой крови.

— Жив... Прости, малыш. Нет времени.

Она, подпрыгнув к потолку, рухнула вниз, пробивая полы этажей. Приземлившись в подвале, она увидела Ала. Он стоял на коленях, обнимая тело Даны. Он вжался лицом в её шею, гладил по голове. Ни звука вокруг. Только плечи трясутся в немой агонии.

— Ал. Мы ещё можем догнать... — тихо произнесла она, и тут же послышался оглушительный взрыв. В подземном ходе произошёл обвал.

— Букашки додумались до... Ах, чёрт... — она взялась за голову в испуганном недоумении. Казалось, она впервые с момента начала этого мира не может подобрать слова. Тэл долго смотрела на безмолвную и недвижную пару сплетённых тел. Казалось, они оба умерли. Наконец она опустилась на колени позади Ала и обняла их обоих.

Глава 21

К ночи они добрались до Зибренских предгорий и остановились в сосновом лесу. Тэл несла покалеченного, но живого Бима, Ал — тело Даны. Он положил сестру на мягкий хвойный настил, достал нож и начал исступлённо рыть землю, слабо осознавая свои действия. Взгляд его был пуст, словно колокол без языка. Тэл уселась рядом, в глазах её читалось горькое ожидание. Она молчала с того самого момента, когда увидела, как Ал обнимает всё ещё тёплое тело.

Процесс шёл медленно. Сознание Ала не витало где-то вдалеке — оно просто отключилось, будто обрубленная гнилая конечность. Рядом опустилась Тэл и начала помогать.

Спустя час Ал взял завёрнутое в красный плащ тело сестры. Глаза её были закрыты, а лицо всё такое же родное и красивое, какое он многажды видел, когда она спала рядом. Он поцеловал её в лоб, потом в губы, прижал к себе и начал покачиваться, всхлипывая.

Затем Ал бережно опустил её в могилу. Когда они засыпали землю, Тэл принесла большой камень и пальцем высекла на нём:

«Дана. Любимая сестра. Сердце моего сердца».

Ал посмотрел в небо сквозь густой древесный скелет. Слёзы беззвучно покатились по щекам.

— Она любила лес. Здесь ей будет спокойно, — тихо произнёс он. — За что... За что я остался жить, а ты ушла...

Серебряный взгляд полной луны озарял её последнее пристанище. Ветер, оставив в покое ветви сосен, унялся, боясь потревожить тихую скорбь. Даже птицы, казалось, затянули горькую песню, провожая потерянную душу к звёздам.

Ал не мог отделаться от мысли, что мир, который так любила покойная сестра, действительно прекрасен. Но без неё красота этого пульсирующего хаоса теряла всякий смысл.

— Это всё неправильно... — прошептал он. — Где-то кроется брешь, разве нет? — он повернулся к Тэл. — Если это колоссальное и невообразимое чудо, то как оно могло убить то единственное, через которое оно само совершалось? Я ничего не понимаю... А что, если это просто ущербный вариант? Что, если Нефос — просто бог-неудачник, который создал неисправный механизм и понятия не имеет, что с ним делать? Что, если мир... нуждается в переплавке?

Тэл, сидевшая рядом, взяла его руку и прислонила к груди, покрытой медвежьей шерстью.

— Ал... Ты и есть Нефос. Ты — песчинка его сути, брошенная в никуда. Но даже одной такой достаточно, чтобы Гобботу невозможно было уснуть. Разлетевшись в пустоте, вы сверкаете ослепительно, но на кратчайший миг, прежде чем осесть в иле на самом дне вселенной. Представь себе человека на развилке перед миллионами троп. Он хотел бы знать, какая из них единственно верная. Но Он — это все вы. Он идёт каждой из троп, страдая и умирая, ища и надеясь. И, глядя на вас, он смотрит в своё отражение, смотрит на мириады искр, надеясь, что одна из них сумеет породить пламя, которое сметёт всё. Чтобы из пепла создать что-то окончательно прекрасное. Ты его перст, его меч. Ты горишь, пока знаешь это. Быть может, он хочет, чтобы ты горел в агонии. И он будет гореть в агонии вместе с тобой. Ты будешь думать, что ты один и некому передать это съедающее изнутри пламя... А он будет нести тебя на руках. Сквозь муки и отчаяние, сквозь горе и нестерпимую боль, по дороге из раскалённых ножей, сквозь смрад и копоть, по адским рекам против течения, сквозь жгучий холод и безразличное молчание... И в конце пути ты услышишь его сладкий голос... — Тэл прижала безвольное тело Ала к себе, будто мать младенца, и шепнула на ухо: — Как здорово, что у нас родился именно ты...

Ал обнял её в ответ.

— Ты — его орудие, мышонок. А я — твоё. Ты верно подметил — этот мир нуждается в переплавке. — Она нежно отстранила его и ласково глянула в глаза. — Ну так что? За дело?

Лицо Ала тронула слабая улыбка. Силы возвращались к нему, будто наполняя опустевший сосуд. Это были новые силы — злые, чёрные, созидательные, которых он совершенно не испугался. Он запустил руки в груду пепельных волос.

— Ещё спрашиваешь, подруга?

Тэл вдруг подхватила его за подмышки и начала кружить.

— Утопим чёртову столицу в крови! — закричала она, заливаясь радостным смехом.

Бим навязчиво квакал вдалеке, словно пытаясь вразумить, но его уже никто не слышал.