Медведь-батюшка

Глава 1. Крестильщицы.

Лес так плотно обступил тропу, что ветви срослись над головой, скрывая от глаз небо. Я толкала инвалидную коляску вперёд, она чуть вихлялась по корням и кочкам, и от этого голова сидящего в ней старика раскачивалась. Он спал уже несколько часов. Позади дребезжала тележка из супермаркета, скрежетала алюминиевыми спицами, и мне казалось, что она вот-вот развалится, налетев на корень. Её толкал по лесной тропинке мой дядя. Его зовут Олег. Я улучила момент, когда тропинка впереди выглядела достаточно ровной, чтобы коляска не соскочила с неё в траву, повернула голову и стала разглядывать гору продуктов в дядиной тележке. Стеклянные банки с томатной пастой и непрозрачные чёрные пакеты расползлись по дну. В чёрных пакетах, судя по их форме, очень много сырого мяса. Сверху были навалены сочные болгарские перцы, салат, коробка чокопаев… Увидев, что я повернула голову в его сторону, дядя окликнул:

– Ну что, Маришка, не тяжело?

– Нет.

Внимательный он, мой дядя. Своих детей у него нет, и жены тоже, так что я одна из немногих его близких людей. В детстве он часто гулял со мной – зимой мы катались на санках, вместе лепили снеговиков, весной пускали по ручейкам бумажные кораблики. Он сворачивал их из старых билетов на электричку. Он всегда приезжает к нам на электричке. Несколько раз на каникулах он устраивал для меня поездки за границу, в прошлый раз в Прагу, например. Мы гуляли по историческому центру и объедались трдельниками, ходили по музеям и на концерт классической музыки. Кроме этих вполне обычных развлечений, у дяди в Праге были свои какие-то не слишком понятные мне дела – однажды ночью я слышала, как он потихоньку выходит из смежного номера. Когда за завтраком я спросила его, куда он уходил, он сказал, что хотел взглянуть на Злату уличку ночью. Это та улица, где в Средние века жили одни только алхимики, и у домов такие низкие крыши, что взрослый человек может взяться рукой за свес. Мы были на Уличке всего день до этого, поэтому я знаю. То, что он гулял один ночью, было не так странно, как то, что весь день после его вылазки нам пришлось просидеть в отеле. Обед мы заказывали в номер. Я пролежала полдня с айпедом на диване, глядя ютьюб и искоса наблюдая, как в дверном проёме то и дело мелькает дядина фигура. Он расхаживал по номеру взад и вперёд, погружённый в какие-то беспокойные мысли, а иногда подходил к окну и через щель в шторах подолгу смотрел на улицу внизу. Мне казалось, он ждёт, что начнутся какие-то неприятности, но на другой день его тревога рассеялась и мы наконец вылезли из номера и на поезде отправились в другой интересный город неподалёку от Праги. Кутёжная гора или как-то вроде того.

Я ещё вспомнила о другом странном происшествии в Чехии – о том человеке, с которым мы встретились, полчаса прошатавшись по самым неуютным закоулкам этого вообще-то красивого города. Там всюду валялся мусор, окна были забиты досками, а иногда дома стояли так тесно, что дяде приходилось идти вдоль них боком. Я злилась, что приходится тратить каникулы на эти грязные закоулки, но мне было интересно, что мы должны найти в итоге этих блужданий. А итогом оказалась встреча с самым шикарным бомжом в моей жизни. То есть я не знаю, бомж ли он, но я сразу подумала о бездомных алкоголиках, увидев его лицо, такое красное и загорелое, и опухшее, как у людей, всю жизнь проводящих на свежем воздухе. Глаза его были заплывшими из-за нездоровым образом опухших щёк, в общем лицо его было не импозантным и каким-то низменным. Однако у него не было ни неряшливой бороды, ни подходящей для бездомного одежды. Щёки его были гладко выбриты, а одет он был как самые крутые модники с фоток Архиллекта. Кроме того, эта ультрамодная одежда не казалась непривычной для этого человека. Пока я думала, ограбил ли он хипстера в дизайнерском пальто, или же обгорел и сделал неудачную подтяжку лица, дядя Олег общался с ним по-английски. На меня бомж не обращал внимания, будто меня там и не было. Насмотревшись на одежду незнакомца, я стала прислушиваться к их разговору, но мне не удалось вникнуть в его суть из-за моего не слишком хорошего английского. Дядя, кажется, просил открыть что-то, а бомж не соглашался. Потом мы выбирались из трущоб ещё дольше, чем в них забирались. Устала я в тот день знатно. Сегодня мы тоже будем неизвестно зачем весь день шататься? Эта мысль меня напрягла:

– Долго нам ещё?

– Не знаю, Мариш, тут такое дело – дома два, и нам нужен тот, что окажется свободен, заранее нельзя сказать. Но ты не волнуйся, я же предупредил твоих родителей что вернуться можем и завтра. Ты же не против заночевать тут под кусточком?

Ха-ха-ха. Однако не будем отдаляться от темы:

– А первый дом далеко ещё?

– М-м-м-м, ну вот смотри, нам нужно идти по тропинке, и каждый раз сворачивать в нужную сторону. Два раза направо, два налево, потом опять два раза направо и так далее. Вот, я себе даже верёвочку с бусинами сделал, чтобы не забыть, куда поворачивать.

Дядя вытащил из нагрудного кармана деревянные чётки с парами чёрных и белых бусин на ней:

– Вот, сейчас две чёрные бусины на очереди – это два поворота направо.

Хм, я так понимаю, он сам не знает, как долго нам идти, но не хочет признаться. Я больше не стала спрашивать.

А затем произошло именно то, чего мне так не хотелось. Сбоку на нашу прямую, как стрела, лесную дорожку, из чащи вышли две девчонки. Я почувствовала привычное раздражение, а сердце кольнул страх. Их было двое, а я толкала в коляске старика, и получается, нас тоже было двое. По правилам игры каждая из девчонок могла нас перекрестить, а мне придётся вернуть им каждой по кресту. И мне, как всегда, ни за что не подыграет незнакомая девка.

Разумеется, приблизившись к нам, обе так и сделали. Девочка справа, носившая две косы и красный беретик, положила на нашу группку широкий крест и сказала вежливо, как бы нам всем, но на самом-то деле обращаясь ко мне одной:

- Доброй дороги!

Её подружка молча продублировала жест подруги, кладя на меня крест двумя тонкими перстами. Я постаралась скрыть досаду на их выигрыш и быстро положила в ответ два креста:

- И вам, доброй!

Вроде бы, девочка в красном беретике подняла руку чуть быстрее, и дополнительный крест достался ей. У меня же стало на один меньше. Проходя мимо меня, удачливая крестильщица бросила на подружку лукавый взгляд, прыская радостным смешком. Они, ускорив шаг, протиснулись мимо коляски спящего старика и скрылись у нас за спиной. Дядин голос прозвучал недоверчиво-уважительно:

- Ты, Маришка, в Христа веруешь?

Я неохотно отозвалась:

– Да, – я хотела добавить что-нибудь, объясняющее наше приветствие для взрослого, несведущего в трендах, но его формулировка вопроса меня почему-то разозлила. Слишком прямолинейно он это спросил, и что тут ответить можно, кроме как «да» или «нет»? И что это за слово, «веруешь»? Я оглядела дорожку перед коляской, нет ли на ней камней и рытвин, и прикрыла глаза, продолжая толкать. Я шагала мерно, как маятник, рюкзачок в такт похлопывал меня по спине, полная бутылка воды в нём булькала. Стук дятла эхом разнёсся где-то позади, будто пародируя тарахтение дядиной тележки, и снова умолк. В этот момент мне показалось, что от нас в этом глухом лесу получается ужасно много шума.

Поверх треска тележки в голове зазвучала аудиозапись, заслушанная мною до автоматического воспроизведения по памяти: «И притом мы имеем вернейшее пророческое слово; и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику, сияющему в темном месте, доколе не начнет рассветать день и не взойдет утренняя звезда в сердцах ваших.»[1] Я слегка кивала в такт, опустив взгляд в землю и не заметила, как на тропе впереди снова нарисовались какие-то девчонки. Две. Опять!

– Счастливой дороги, – сказала нам та, что повыше, порывисто крестя нас двоеперстием.

– Счастливой дорожки, – добавила её не столь проворная спутница.

– От спасибо, девчонки, – обалдевше сказал мой дядя. Не привык к такой демонстрации почтения со стороны школьниц, оно и понятно. Тренд относительно новый, и со мной он не так часто ходит по улице.

Я перекрестила этих разносчиц неудачи молча. На душе стало тяжко. Я никогда не была особенно популярной девчонкой в школе, но до сегодняшней прогулки мне удавалось удерживать равновесие полученных и отданных крестов. У меня в целом их было ноль. Ни с кем не делилась, никто по доброте душевной не делился со мной. Много крестов можно было набрать, если завести себе свиту. Ты крестишь местную королеву, она крестит тебя в ответ, а ты тут же, посмеиваясь, как будто в шутку, крестишь её снова и становится понятно: возвращать не надо. Только дружи со мной, добавь в чатик, позови на чью-нибудь классную вписку. А я тебе один крест подарю. Мне это противно видеть. Куда лучше сохранять гордость и держать нейтральный баланс. Хотелось вначале набрать много, но раз шансов нет, то можно и не волноваться на эту тему. Королевой-то всё равно такая как я не станет. У нас это называлось не королева, а бабочка-коробочка. Таким именем в Поволжье называют божью коровку. Солнышко, говорят про неё украинцы.

Божьей коровкой стать хорошо, на то она и божья. В некоторых странах чёрно-красного жучка считают животным Божьей Матери, а то и её персонификацией, по случаю наряженной в алое одеяние с семью чёрными точками. В нашей игре, чтобы накликать счастье, нужно поймать бабочку-коробочку за руку или за одежду, сказать считалку как можно быстрее, и отпустить божью посланницу «на волю».

Бабочка-коробочка, Полети на солнышко, Подцепи рогами Счастье коробами!

Пока я вспоминала считалки, на тропинке впереди снова кто-то замаячил. В желудке всё скрутилось от дурного предчувствия. До меня донёсся звонкий смех... Ну нееееет! Опять девки. Две.

Я стиснула зубы. Через несколько минут у меня стало ещё на один крест меньше. Остался один…

Бабочка-коробочка, Полети на солнышко…

Кто попросит у бабочки-солнышка счастья, обязательно скоро его получит. Сама коробочка становится сияющей, мудрой, на лице золотыми лучами переливается отсвет благодати. Все её любят, приглашают, но это не главное. Главное, это благодать. Она настоящая, великая. Она оттуда, сверху. Пусть из человеческих рук, но заслуженная, сердцами передержанная, живыми устами и взглядами переданная. Каждый ведь от себя что-то отрывает, хоть и жалко. Чтобы заслужить благодать, нужно девять даренных крестов. А что тем, у кого совсем не останется ступенек к благодати? В нашей игре с крестами есть и проигрыш. Посмотрим в книгах: «Слово «благодать» имеет следующие антонимы:

1. ад».

Это не просто игра, честное слово.

Я знаю о тех, кто проиграл. Одна, вроде как, заболела и умерла. Слухи ходили разные, кто-то слышал правдивые истории через сломанный телефон, а кто-то уж совсем завирался до небес. Я знаю, что Марине не повезло. Не мне, просто ту, другую девочку тоже звали Марина. Она носила толстенные очки, у них ещё внизу дополнительно были приклеены стёклышки для ближнего чтения. Ужасно некрасивые очки. Но я не об этом сейчас. Когда Марина потеряла все кресты, что-то мучительно отбиралось у неё, она дёргалась, держала себя за плечи, и упиралась, но оно было сильнее, а в следующий момент ей сломало обе руки. Она тут же отключилась от болевого шока, а нас всех вывели из класса и отправили в другой. Из окна я видела, как Маринино тощее тело на носилках вталкивают в открытые задние двери машины «скорой». Два месяца учителя впустую называли её имя на перекличках, а потом перестали.

Я мысленно обратилась к сидящему в коляске старику: «Я с вами вообще без крестов останусь. И стану проклята. Откуда они все идут и идут? Все по парам, как назло, вот невезуха!

– А ты, как навстречу кто появится, к ним спиной поворотись, дочка. Давай сделаем вид, будто колесо за корягу зацепилось.

– Это не поможет, даже если я буду от них пять минут отворачиваться, пока они мимо идут, они нас всё равно перекрестят!

– Горе-то какое, дочка! Нельзя ли так сделать…»

На этом моменте настоящий старик перебил реплику моего выдуманного доброго старика в его роли, приподнял голову и промямлил, еле шевеля губами:

– Где я…

От неожиданности я перестала толкать каталку и встала как столб. Старик попытался повернуться ко мне, скосил глаза, на секунду его зрачок искоса впился мне в лицо, брови его приподнялись в удивлении:

– Кто вы… – с трудом сказал он, – куда вы меня везёте…

Дядя, заметив, что старик проснулся, уже бросил тележку и обошёл нас спереди. Я заметила, как сжались его челюсти и на висках выступили бугорки. Он наклонился к человеку в коляске и заглянул тому в лицо. Силы оставили старика, плечи и голова его снова повисли.

– Он устал… – без какого-либо выражения сказал дядя, глядя на меня снизу вверх, уперев руки в колени.

– Понятно, – неуверенно ответила я. Зачем везти такого слабого деда в чащу леса? Спал бы себе спокойно в своей квартире.

Дядя возвратился к тележке, я снова стала толкать коляску по дорожке из утоптанной земли. Странно всё это. Мне представилось что я толкаю дедушку в его кресле-каталке к какой-то опасной судьбе.

– Толкаю дедушку… на чёрном рынке, – пробормотала я себе под нос.

– Что? – дядя поглядел на меня спокойно, доброжелательно.

– Ничего, ничего…

Лес стал ещё темнее, под ногами захрустели сосновые иголки. Я глянула вперёд и чуть не выругалась во весь голос. Впереди снова кто-то шёл. Это не могут быть две девочки, это бред! Такой неудачницей даже я не могу быть! Я ещё не слышала голосов, только две светлые фигуры среди зелени впереди. Что я могла видеть ясно – они шли нам навстречу. Нас разделяло поваленное дерево, завесившее обзор ещё не увядшими ветвями. Лес настороженно зашелестел под порывом ветра. Мне стало ужасно страшно. Всё вокруг стало зыбким, листва зарябила, сердце бухало в груди, а руки тряслись. Они приближались, а я отказывалась верить своим глазам.

Снова две школьницы. Они перелезли поваленное дерево, деликатно придерживая друг друга, и наши группки сблизились. Я поочерёдно глядела им в лица со всей возможной мольбой, какую могла передать взглядом, но, должно быть, они не поняли, насколько серьёзна моя ситуация. Их глаза уклончиво и равнодушно смотрели мимо с крохотной усмешечкой – умей проигрывать, это всего лишь один крест. Их руки перекрестили нас двоеперстием, а я вынужденно подняла руку и вернула им оба, опустив голову к земле и сдерживая подступающие злые слёзы. Дядя, как и до этого, приветствовал доброжелательных незнакомок с приветливым уважением, а я сжала трясущиеся от плача челюсти и изо всех сил рванулась вперёд, разгоняя каталку.

– Мариша! Мариш… – дядя припустил мне вслед, тарахтя тележкой. Я топала вперёд, не оборачиваясь, не снижая темпа, будто пытаясь убежать от страшной судьбы. Тёплые слёзы лились по лицу, затекали в рот при всхлипах. Дядя наконец бросил тележку, бегом догнал меня со скачущей на кочках каталкой и схватил за плечо.

– Мариш, ты чего! – он развернул меня к себе, открыл рот чтобы ещё что-то сказать, но замер на месте, оставив непроизнесённые слова замереть на губах. Он смотрел мне в лицо округлившимися в ужасе глазами.

– Что? Что такое? – я в панике ощупала своё залитое слезами лицо, запястьем отёрла свесившуюся с носа толстую соплю.

– Маришк, ты ударилась что ли, да? Обо что? – начал приходить в себя дядя.

– А что такое, скажи! Что-то с моим лицом?

– У тебя глаза совсем красные… и на губах синяки какие-то… Ты ударилась? Ветку зацепила? – он глядел на меня, не веря своим глазам, а затем замер и уставился в землю, прислушиваясь. Мне показалось, сосны вокруг поскрипывают слишком громко, будто к нам вежливо поворачиваются и покашливают зрители в театре, за то, что мы громко шуршим фантиками от конфет. Казалось, дядя Олег это заметил и насторожился. Он глянул себе через плечо, резко втянул носом воздух и поспешно вернулся к брошенной тележке с продуктами.

– Мариш, сейчас дедушку довезём и домой, чаем тебя отпаивать. Ты чего плачешь-то, ничего не болит?

– Моя душа.

Дядя не принял мои слова всерьёз, цокнул языком и ничего не ответил. Мне, однако, казалось, что он понял, что ничем я не ударялась, а лицо моё изуродовало нечто противоестественное.

Мы шли дальше. Свернув направо на развилке, дядя перекинул бусинку на торчащем из нагрудного кармана кожаном шнурке. Чёрные бусины он передвинул, значит, теперь время два раза поворачивать налево. Я задумалась о том, что, судя по такой подготовке, дядя идёт к дому в лесу не в первый раз. И, видимо, не в последний.

Из-за проклятья начались не слишком приятные ощущения. Кожа на лице пульсировала, её будто тянуло в разные стороны. Я остановилась и ощупала лицо одной рукой, вторую не убирая с ручки каталки. В лесу ощутимо хрустнуло раз, другой. Дядя вскинулся, как потревоженный олень.

Будто из воздуха, навстречу нам вышла старуха с клюкой. Её волосы слиплись и топорщились, как берёзовые ветки. Несмотря на изношенную одежду невнятного кроя и безобразную причёску, глядела она надменно. Посеревший хлопок натягивался на её толстом животе и лежащих на нём грудях. Дядя задал ей странный вопрос, будто знакомой:

– Ты… чего здесь? Хозяин-то далече?

Старуха будто этого и ждала:

– Ииииих, – торжествующе протянула она, хихикая, и упёрла руку в бедро. Другой рукой она приподняла клюку и стукнула ей в землю, припечатывая свою следующую фразу:

– Нет здесь больше хозяина! Теперь я, – она с удовольствием выкрикнула: «Я!» и ещё раз с силой стукнула посохом в землю, – Я здесь хозяйка!

В тот же миг зашумел лес, а откуда-то из чащи раздался треск и шум быстрых приближающихся шагов по хрусткому валежнику.

– Колом тебя в землю! – голос дяди прозвучал сдавленно.

Шаги приближались стремительно, с резким треском ломались толстые ветви на пути неведомого бегуна. Казалось, земля гудела под этими ногами. Я всматривалась в чащу, пытаясь разглядеть, кто или что несётся в нашу сторону, ломая сучья деревьев, как солому. Рухнул прогнивший дубовый ствол, прыснула в стороны сшибленная кора, а я глазела изо всех сил в трепещущую на ветру зелень чащи, не видя ничего определённого, пока оно не схватило дядю. Дядя Олег гаркнул, затем поперхнулся, сжатый чем-то невидимым, подлетел вверх метра на полтора. Затем развернулся в воздухе, и нечто унесло его в чащу, сотрясая в такт тем же великанским шагам. Шаги удалялись, унося в лес моего единственного взрослого спутника, пребывавшего в сознании. Я зачем-то перевесилась через плечо старика, заглядывая тому в лицо – видел ли он происходящее? Когда я снова выпрямилась, в лесу никого не было, кроме нас двоих. Чётки выпали из дядиного кармана и лежали на земле. Я подобрала их. Тележка с продуктами стояла потерянно, будто отбилась от стада других тележек. Я смотрела на дорогу впереди и позади, ища взглядом старую ведьму, но та растворилась в чаще так же, как и появилась.

Стало совершенно тихо, только сердце колотилось в груди от страха, и грустно потрескивали придавленные сучья, распрямляясь. Лицо щипало от высыхающих слёз. Птицы замолкли, напуганные шумом. Я в оцепенении рассматривала лес, наклонив голову и не думая ни о чём. На еловом стволе застыли вязкие янтарные капли, где-то белые и обветрившиеся. У подножия ели росла яркая и сочная заячья капуста. На высоком дубовом пне наросли грибы-трутовики. Со сломанных веток свисали комки старой порванной паутины. В паутине запутались порыжевшие еловые иголки. Солнечный свет просвечивал через чащу пятнами со всех сторон. На миг стало почти спокойно от этой совершенно нормальной картины.

Затем ступор прошёл и пришло время думать, как поступить дальше. Если продолжить толкать старика, то продукты останутся в лесу. Может быть, я заблужусь, и мы умрём с голоду, бросив еду дятлам и белкам. Может быть, толкать старика в коляске вообще некуда – дядя выдумал дом в лесу. Он явно не всё рассказал мне, попросив сегодня с утра его сопроводить. Хотя нет, дом, наверное, существует. Мы же шли куда-то полдня по его чёткам. А вот старик, может быть, в этом дома вовсе не живёт. Даже не знает ничего о доме. Что с ним вообще? Почему он спит уже полдня? Я обошла коляску и всмотрелась в расслабленное лицо. Потрогала его за нос, подёргала за длинные волоски в одной из бровей. Никакой реакции. Спящая красавица ждёт своего принца. От этой мысли стало неловко. Нет, целовать старика в рот я не буду, я не верю в сказки. Только если в русские, ведь только что моего дядю своим колдовством забрала настоящая Баба Яга…

Размышляя, я ощупывала немеющее лицо рукой. На нём появились борозды, а на лбу две шишки, как рога. Ещё несколько слёз легко выбежали по проторенным дорожкам. Так всегда, начни один раз плакать, потом весь день не остановиться. Было страшно остаться без дяди, а ещё это проклятье. Я уже умираю?

От осознания приближающейся гибели стало плевать на спящего дедка, на продукты, и я развернулась и пошла по лесной дороге обратно, домой. Я лихорадочно соображала, куда поворачивать там, где на пути туда мы поворачивали налево? Направо, конечно же. Я чертила в воздухе ладонями, чтобы не ошибиться. Решив эту задачу, я снова стала плакать на ходу. Слёзы сами полились из глаз, когда я осознала, что иду, всеми брошенная, через глухой лес, далеко-далеко от дома, и гибну неизвестным мне образом прямо сейчас. Может быть, я превращаюсь в дерево? Тогда зачем уходить из леса?

Ещё никто с такой быстротой, за одни только полдня, не терял крест за крестом. Про кресты все знали и не обирали одноклассниц, у которых минус. Это бесчеловечно. Если не вернёшь крест, обиженная, само собой, всем растрещит, и тогда и с тобой, должно быть, кто-то другой поступит плохо, раз ты грабительница. Все боялись проиграть. А тут, в лесу, никаких знакомых. Тут они как бы в шутки по кресту утащили, представили себе, что ничего страшного. Захапали втихаря и ушли. Эгоистки, гадины!

Я не заметила, как остановилась, глядя в землю. Пока я думала о себе, исподволь стало страшно за старика. Он проснётся в лесу, не зная дороги. Ночью! И умрёт от страха. Умеет он вообще ходить или ему придётся ползти из леса по-пластунски? Или он останется сидеть и будет грызть перцы и сырое мясо, пока кто-то мимо не пройдёт? А что с дядей? Куда его унесло?

Я прижала руки ко рту рупором и закричала громко, как Иерихонская труба, как только смогла:

– Дядя Оле-е-е-е-ег!!

С вершин деревьев взлетела пара галок, жалуясь и крича в вышине. Собственный голос зазвенел в ушах, а потом резко смолк и утонул в шорохе ветра в ветвях. Потом я крикнула ещё раз, изо всех сил:

– Дядя Оле-е-е-е-ег!!

Всё, казалось, замолкло на секунду, испуганное моим криком, а затем птицы продолжили свой стрекот. Я развернулась и торопливо пошла вглубь леса, обратно к сидящему в инвалидном кресле старику. Я не могу бросить его. Мы отправимся дальше, к цели!

Когда я решилась, меня тут же начал терзать страх из-за откуда-то взявшейся мысли – а вдруг он куда-то исчез из кресла? Вдруг он умер, оставшись в одиночестве? Я прибавила шагу и почти бежала обратно.

Возвращаясь, я увидела, что старик поднялся с кресла и стоит возле него, слегка пошатываясь. Он тёр глаза кулаками. Услышав мои шаги, обернулся и коротко заорал от неожиданности, кренясь во сторону от меня и прикрыв голову, будто закрываясь от удара. Моё лицо! Его испугало моё лицо.

Не зная, что сказать, я осторожным шагом подошла ближе. Старик рассмотрел, что перед ним девочка, и отдыхивался, поднеся ладонь к области сердца. Он, очевидно, разозлился:

– К едрене Фене! Понацепят на себя чёрт-знает-что! – он слегка отдышался и спросил, ядовитым голосом, наверное, иронизируя над моим внешним видом, – кто ты, прелестное дитя?

Не слишком вежливо было называть меня прелестным, и, тем более, дитём. Я ничего не ответила.

– Взрослые дома есть?

Вопрос был снова сформулирован по-идиотски, но я переборола досаду и постаралась ответить, как будто ничего особенного не произошло:

– Здесь был мой дядя, но его кто-то унёс в лес. Мы везли вас на дачу к сыну.

Неприятный старик вытаращил на меня глаза:

– Нету у меня никакого сына!

Теперь ему действительно удалось поставить меня в тупик.

– А дача у вас есть?

Взбешённый собеседник вытаращил на меня глаза ещё сильнее:

– Ка-кая да-ча? Куда вы меня везли?

– Я думала, вы отец клиента моего дяди. – Чтобы нам во всём разобраться, я стала объяснять ситуацию так, как вижу её я: – Нам поручили привезти старика…

Договорить мне не дали:

– Старика?! Это меня ты называешь стариком?! Мне вообще-то и пятидесяти нет! Я тебе не старик, а Антон Павлович.

Я приняла это к сведению без комментариев.

– Что это за «дача», на которую вы меня везли?

– Должно быть, произошла ошибка. Я не знаю про дачу, дядя Олег попросил помочь ему по работе. Помочь отвезти ст… – я запнулась и торопливо исправилась, – мужчину… Больше я ничего не знаю.

Пока мы разговаривали, я заметила, что этот клиент, вставши из каталки, и вправду выглядит не совсем по-стариковски. Как старик в молодости, я бы так сказала. Голова поседела лишь наполовину, кожа не морщинистая. Старик в молодости брезгливо разглядывал моё деформированное лицо:

– А это что за дрянь?

От столь беззастенчивой грубости глаза снова намокли:

– Это моё лицо.

– Ой да ладно! – с досадой буркнул он, а затем вдруг схватил за какой-то отросток в верхней части моего лица и с силой дёрнул.

– Аааааа! – он больно рванул кожу у линии роста волос, от сильного рывка я подалась за его траекторией и упала на четвереньки. Слёзы полились уже на полную и я разрыдалась, не поднимаясь с земли.

– Господи боже ты мой! – крикнул мужчина, – Цирк шапито!

Он схватил меня за ворот толстовки и крикнул с некоторым испугом:

– Вставай! Я не хотел! Сама тогда отклеивай, что прицепила, я и пальцем не трону! Слышишь ты? Как тебя зовут?

– Марина, – выдавила я осипшим голосом, поднимаясь с колен.

– Прекращай рыдать, Мариночка, будем из леса выбираться.

– Нужно найти дядю…

– А ты что, не знаешь дороги? – этот неприятный человек глянул растерянно.

– Теоретически знаю, нужно сворачивать каждый раз два раза направо, и два раза налево. Но всё равно надо найти дядю.

– Я бы с удовольствием его нашёл, этого твоего дядю, и поговорил бы с ним как мужик с мужиком… что ты говоришь, с ним случилось?

– Нуууу… его унесло что-то невидимое.

Вопреки моим ожиданиям старик в молодости не разозлился новой нелепице, а ответил вполне спокойно:

– Ну пуская обратно приносит, раз унесло. А мы будем покамест выбираться.

Мужчина задрал голову к небу, затем глянул на наручные часы и сказал:

– Ты гляди, темнеет уже. Четвёртый час. А мы давно сюда зашли?

– С утра, в десять, наверное.

Мужчина поперхнулся:

– В десять?! Вы меня чем опоили, что я с десяти спал?

Я смутилась:

– Ничем не поили…

– Как же ничем, – сказал он ядовито, – когда я весь день спал как убитый в этой вашей чёртовой инвалидной коляске?

Я промолчала, а мой саркастичный спутник обернулся к брошенному скарбу.

– О! Я, кстати, и проголодаться успел, а у вас тут целый… обоссоболями.

– Чего обос?

– С соболями. Соболи. Забудь, это я шучу так. Давай, налетай, заморим червячка!

Подойдя к тележке, я поняла, что совсем не голодна, несмотря на то что завтрак был уже достаточно давно. Пока мой спутник насыщался, я немного отошла от него, и, зайдя за дерево, сделала селфи. Взглянув на получившееся фото, я увидела на экране прямоугольник сплошной черноты. Я открыла галерею – предыдущие фото в ней выглядели нормально. Я сделала фото леса перед собой. Открыла галерею. Новое фото смазалось, но в целом выглядело нормально. Я снова сделала селфи. Второй чёрный прямоугольник в галерее. Вздохнув, я убрала телефон. Ощупала лицо. Подбородок заострился и вытянулся, с двух сторон на голове появились отростки вроде рогов. Особенно плохо я себя не чувствовала, но я знала, что впереди меня ждут лишь страдания и гибель. В самой глубине души, мне кажется, я всё же не верила в смертельный исход. Надеялась, кто-то появится и отменит проклятье, и всё снова станет хорошо.

Я вернулась и встала рядом со своим новым попутчиком. Тот выбросил фантик от чокопая рядом с дорожкой и вставал с пенька, отряхивая колени от крошек. Фу, как он может так по-свински вести себя в лесу! Поднимать фантик у него на глазах было бы унизительно, и я решила проигнорировать.

– А ты есть не будешь? Или, – он хихикнул, – тебе некуда с этой фигнёй?

Я ощупала рот. Рот был обычный, и я ничего не стала отвечать.

– Молчишь? Ну молчи. Я решил, раз вы везёте меня на дачу, то везите, поглядим вашу дачу. Вы же засветло дотуда добраться хотели, небось. Продуктов я смотрю вы мне подготовили, это хорошо, мы их слегка израсходуем, не пропадать же. Только вот завтра, как рассветёт, я домой пойду, а вы – как хотите. Хотите, в лесу сидите со своим дядей. Он, наверное, вылезет как я уйду. Или как ты мне снотворного снова намешаешь. – мужчина пристально глянул на меня. – Вот только попробуй, отдеру так, что неделю сидеть не сможешь!

От этой мерзкой угрозы меня пробрало мурашками. Он имеет в виду отхлестать хворостиной? Я дергано отвернулась и взялась за ручки пустой коляски. Интересно, он не боится, что я какое-то чудовище? Наверняка, нет, думает – маска… Жаль, что растут какие-то отростки на лице, а не гигантские челюсти или огромные когти, я бы его так ими полоснула, прямо по лицу… Он бы заткнулся, или нет, стал бы орать как резаный, представляю его умоляющие крики – Мариночка, не надо, Мариночка, я пошутил… Пустая коляска задребезжала по тропинке. Я отошла подальше, а затем замедлила шаг, пока Говно Павлович соберётся и догонит. Я буду так его называть. Тупой старый дед.

Пока я медленно шла по тропинке, стало заметно, что по краям глаз пролегли полосы черноты – боковое зрение ограничили выросты по сторонам лица. Я ощупала переносицу – плоть понемногу сдвигалась вокруг глаз. Может быть, я скоро ослепну. Старик бросит меня в лесу, и я умру от голода. Если раньше до меня не доберутся медведи – думаю, это было бы даже лучше… Ненавижу чувство голода, а медведь разорвёт меня за минуту и – прощай… Мои останки упокоятся среди зелёной травы.

Я подумывала достать из рюкзака телефон и наушники, послушать музыку, но меня нагнал Говно Павлович и решил поделиться новыми переживаниями:

– Мне, знаешь ли, на самом деле вообще не жаль, что так всё обернулась. Ваша работа мне совсем не нужна. Мне что, очень хотелось на такую работу соглашаться? Кем бы я работал?

Отвечая на свой же вопрос, он произнёс следующее слово с отвращением, даже оскалился при этом: «Уборщицей!». Прихлопнув на лице комара, продолжил:

– Я просто оказался без выбора. Я хотел, как настоящий мужчина… Но, или уборщица, или помирай с голода. Хочешь жрать, наплюй на гордость. Но теперь… – старик вдруг оборвал себя и прервал свои разглагольствования.

Наверное, в суд решил подать за похищение, а сейчас сообразил, что если хочет по максимуму выиграть из сложившейся ситуации, то лучше бы держать свои гаденькие планы подальше от стороны противника.

Сделав вид, что уже забыла про неприятного деда и про его враждебную попытку завязать разговор, я остановилась и достала из верхнего кармана рюкзака телефон и наушники. Если будет меня доставать, я вообще могу сбежать в чащу и бродить в свои последние часы в тишине и покое, мне всё равно…

Может быть, надоедливый спутник уловил мои дезертирские настроения, поэтому дальше молча толкал тележку рядом.

Первая белая бусина – поворот налево… Я выбрала в библиотеке телефона грустную пианинную музыку. С первых нот меня охватило чувство утешающе-знакомой печали – эту мелодию я слушала не раз. Было так приятно погрузиться в меланхоличные клавишные переборы, всё заполняющие, как шум дождя… Однако одновременно появилось чувство опасности от невнимания к окружающему лесу, к чему-то другому, неизвестному, и к тому же скоро мне стало не хватать полноты ощущения лесной прогулки – шелеста ветвей, хруста веточек под ногами, скрипа деревьев, пения птиц… Эту музыку я могу и дома всегда послушать, а прогулка по лесу — это всё же совсем другое, и прекрасно по-своему. Я убрала наушники и вернулась в ласковый лесной шум. Стало немного холоднее, быстро темнело. Окружающий лес стал сливаться в синеватую массу. Я чувствовала усталость и безнадёжную, но какую-то томную грусть. Мне приятно погибать в лесу…

Мы шли и шли до полной темноты. Вторая белая бусина – поворот налево… Видно только небо, отрезанное силуэтами деревьев, первые звёзды, а больше – практически ничего. Можно было включить фонарик на мобильнике, но так аккумулятор бы сел за пару часов, и я осталась бы без телефона. Всё равно, куда идти, даже если я собьюсь с тропы и буду толкать коляску в глубину чащи… Хотелось лечь и лежать. Пустой желудок никак не давал о себе знать, но я устала. Мой спутник не разделял фатализма:

– Мариночка! Мы поворот свой не пропустим?

– Пропустим. Не видно же ничего…

– Мариночка! Так, стоп!

Я равнодушно остановилась, продолжая глядеть перед собой.

Было слышно, как этот придурок топчется на месте, не зная, что делать, и хвоя похрустывает под подошвами ботинок. Я отрешённо стояла, опустив руки вдоль тела. При неподвижном положении я стала чувствовать приятное жжение в глазах и на губах, которое появляется на следующий день после бессонной ночи за сериалами. Я опустила веки, усиливая чувство жжения, а когда снова их подняла, перед глазами мелькнул тёплый жёлтый огонёк. Я всмотрелась в чёрную чащу перед собой, но огонька уже не было видно. Старик рядом откашлялася, сплюнул. Я непроизвольно стала кривить лицо от отвращения, но кожа на лице натянулась на странных буграх и не дала лицевым мышцам сдвинуться с места. Я снова стала ощупывать лицо. Глаза срастались всё сильнее, рога увеличились. А этот придурок до сих пор думает, что я ношу маску?!

– Ладно, Мариночка, похоже, мы пришли. Будем ночевать. Не хватало ещё ночью свалиться в яму вместе с тележкой.

Наперекор Говну Павловичу, я твёрдо сказала:

– Нужно идти дальше.

– Куда идти-то, ты сама хоть что-то видишь?

– Вижу.

– А, уже видишь? Ни черта ты не видишь! Может, только если носом вниз свалишься, и башкой хорошенько долбанёшься, пара искорок проскочит!

– Я видела впереди огонёк.

– Огонё-о-ок? Мариночка, врать взрослым нехорошо.

Я не стала препираться, а бесстрастно двинулась дальше, толкая пустую коляску. Старик невольно тоже пошёл следом, что-то подозрительно бурча. Надеюсь, огонёк мне не померещился, а то получится тупо.

Мы шли в глубину еловой черноты. Нижние ветви деревьев поредели, а верхние шатром смыкались высоко вверху, как набежавшие грозовые тучи. Коляска стала застревать в траве. Кажется, я сбилась с тропы куда-то влево. Я вывернула обратно на утоптанную землю, спотыкаясь о корни и поскальзываясь на катающихся под ногами сосновых шишках. Ничего не видать. Чернота и запах хвои.

Спустя минуту движения вслепую впереди снова что-то мелькнуло. Я стала раскачивать головой влево и вправо, чтобы уловить жёлтый блеск между стволами деревьев. Так и есть, что-то светится в лесу.

– Оп-па-а-а-а! – протянул старик довольным тоном, – Гляди-ка, и впрямь!

Теперь и он это видел. Мы заторопились вперёд, чтобы скорее узнать, что за луч света в тёмном царстве нам повезло найти.

[1] 2-е послание Петра, стих 1:19. Раннехристианский текст, где «утренняя звезда» является эпитетом Иисуса Христа (и не имеет отношения к Люциферу).

Глава 2. В темноту.

Свечение разрасталось по мере нашего приближения. Постепенно стала видна крестовина оконного переплёта, разделяющая пятно света на четыре части. Дом в лесу! Пока мы шли вперёд, он смещался к правой стороне дороги, пока не оказался совсем сбоку от тропы. Я убедилась, достав из кармана бусы – первая чёрная бусина – поворот направо…

Никакой дороги или тропинки, ведущей к дому, видно не было. Путь преграждали высокие гладкие еловые стволы, растущие вразнобой. Свет из окна не помогал понять, как пробраться к дому, но, когда я двинулась в ближайший просвет между могучими стволами, правильный путь сам стал стелиться под колёса каталки и постепенно разворачиваться впереди.

Говну Павловичу не хватило ловкости так же пробираться к цели, и он тупо дёргался со своей тележкой, застряв в еловых корнях. Я же спокойно шла вперёд, змейкой огибая могучие деревья. Волосы прилипали к смоле и с потрескиванием снова отрывались от гладкой коры. Я потянула растрепавшиеся пряди на себя, пригладила и немного заткнула волосы за воротник, как смогла. Тележка с продуктами так скрипела за спиной, как будто старик залез на неё верхом и раскачивался из стороны в сторону. Затем скрип полностью прекратился, и я услышала шаги – дед бросил тележку и шёл за мной следом.

Я уже могла видеть свет на траве возле дома. Свет пробивался и в щели между брёвен – дом в лесу оказался грубо собранной избушкой. Деревенским срубом. Я поглубже заталкивала рассыпающиеся волосы за воротник, нащупывая ногой место для следующего шага – в этот момент со стороны дома раздался пугающий резкий шум.

Звуки, донёсшиеся из-за дома, нарисовали картину чего-то порывисто движущегося на нас в темноте: хруст ломающихся веток, звон и тяжёлый топот. Кто-то огромный и сильный нёсся прямо на нас. Я успела подумать о том невидимом топоте, который унёс дядю, и тут на поляну перед домом выскочила крупная чёрная фигура. Это существо было очень даже видимым. Переваливаясь на четырёх лапах, оно пробежало через круг падающего из окна света и бросилась ко мне. Мой спутник при первом треске рванул в темноту, натыкаясь на стволы и громко задыхаясь, а я замерла от ужаса. Единственная автоматическая реакция, заготовленная в моей голове на этот случай, была такая: всплеснуть руками и вскрикнуть. Быстрее, чем я успела хотя бы подумать, огромный медведь пробежал уже половину разделяющего нас расстояния. Все происходило вроде бы медленно, так, что я успела почувствовать полнейший ужас, однако пошевелиться я так и не успела. Мне казалось, что зверь уже вот-вот бросается на меня, но с шумом и треском, и каким-то железным звоном, он вдруг остановился. Так и стоя в оцепенении, я успела увидеть, что от шеи медведя по земле змеится и гремит толстая железная цепь. Кроме цепи я заметила, что медведь был гигантским, но казался усталым и измождённым. Шкура висела на нём, как ковёр на поперечине для выбивания.

Я почувствовала, что не дышу, и пора уже вернуться к этому занятию, пока не задохнулась, и прерывисто набрала в лёгкие воздуха. Мы с медведем глядели друг на друга. Мне стало неловко и захотелось, чтобы сбежавший дед присоединился к нашему собранию.

– Он на цепи! – крикнула я в темноту за свою спину.

Медведь раздувал огромные ноздри. Ну и носище! Я думала, нос у медведя покрасивее и поаккуратнее, вроде собачьего. Я не чувствовала страха перед привязанным зверем. Он выглядел скорее жалостно. Закончив нюхать воздух, тот подался вперёд и лёг на землю, продолжая глядеть на меня. В его глазах горели крохотные жёлтые точки отражённого света. Старик пробирался обратно к дому, треща ломаемыми ветками.

– От-то да! – воскликнул он, разглядывая громадную фигуру на земле. – Точно на цепи, Мариночка? Ты уверена?

– Да, я видела. Здесь цепь заканчивается. – Я указала на то место, где лежал медведь.

Старик насмешливо крякнул, постоял немного, разглядывая пятно света перед домом и зверя в нём, и ушёл в сторону, в темноту. Он стал обходить дом на расстоянии, держась подальше от угла, из-за которого вышел сторож лесного дома. Пока от меня никто ничего не требовал, я скинула рюкзак с плеча и села на землю. Говно Павлович лазил по чащобе, а мы с медведем смотрели друг на друга. Я чувствовала, что мои глаза всё больше закрывались наростами на лице. Не хотелось больше ничего делать. Я безразлично готовилась умереть там, сидя под деревом.

Прошло время, и треск шагов суетливого деда снова приблизился ко мне. К тому времени стало очень холодно сидеть на земле. Хотелось пробраться в избушку, и чтобы там были кровать и одеяло.

– Пошли, Мариночка, залезем в дом через окно! Только медленно, следи за медведем!

Я поднялась и пошла за Павловичем. Медведь провожал нас взглядом, но не двигался с места, как будто заранее знал, что длины цепи не хватит, чтобы последовать за незваными гостями. Мы прошли между деревьями к противоположной стороне дома.

В бревенчатой стене было вырублено единственное маленькое окно. В нём тоже светился электрический свет, но слабее. Древесина рамы гладкая, серебристая от многих лет среди лесной сырости, это и в тусклом свете из окошка видно. Я невольно подошла ближе, чтобы коснуться шелковистой поверхности, солнечной патины на живом дереве, а потом, почувствовав, как неплотно держится в своём гнезде деревянная створка, я толкнула раму. Так и оказалось – рама отошла внутрь, сдвинув собой белую занавеску.

Теперь окно выглядело прямо-таки приглашающе. Я решила подтянуться на руках и забраться внутрь комнаты. Готовясь к попытке запрыгнуть в окно, я сняла рюкзак и втолкнула его на подоконник. Затем попыталась забраться сама. Ухватилась за раму и подпрыгнула, максимальным усилием мышц рванулась вверх, в полуосвещённую комнату, плечи приподнялись над локтями. Однако тут же вес моего тела проявил себя как непреодолимое препятствие, и я замерла на месте, даже не пытаясь помочь себе ногами, так как при малейшей попытке подтянуть колено рукам становилось ещё тяжелее, и меня тянуло вниз. После нескольких секунд в этой беспомощной позиции я поняла, что наверх мне одним прыжком не попасть, ослабила хватку и соскользнула вниз. Чтобы на такую высоту подтянуться на руках, мне нужно тренироваться и тренироваться, осознала я с разочарованием. Павлович, молча наблюдавший за мной, повернулся и скрылся в темноте.

Окно ровно светилось чуть выше уровня глаз, каким-то родным спокойным светом. Напоминает чувство, когда находишь взглядом положение собственной квартиры на нужном этаже многоэтажки и вот она, твоя собственная комната, приветливо глядит на тебя с высоты. Чем неизвестному дома удалось меня так привлечь? А чей это вообще дом, с привязанным у входа отощавшим медведем и электрическим светом из на вид безлюдной комнаты? И… вообще, разве можно провести электричество в чащу леса? Ну, да, наверное, я не так хорошо в этом разбираюсь. Кто провёл себе электричество в дом посреди лесной чащи? Я представила, что в центре дома, под электрической лампочкой стоит круглый стол, а вокруг него сидит некоторое тайное общество. Они перекладывают на столе старинные карты, подписывают документы большими перьями, составляют шифрованные послания, совещаются о секретных планах. И снаружи их дом охраняет грозный цепной медведь.

Шорохи, издаваемые сбоку дома вознёй деда, стали возвращаться. Сухой треск еловых веток, ломающихся под неуклюжими шагами, сопровождался преувеличенно натужным сопением. Я повернулась посмотреть, по какому поводу он пытается привлечь к себе внимание такими звуками, и увидела в оттянутых книзу руках какой-то толстый пенёк. Подойдя к окошку вплотную, дед бросил пенёк на землю, и, наступив на край, носком ботинка привёл чурбан в вертикальное положение.

– Карета подана!

Не дожидаясь дальнейших комментариев, или каких-либо грубых побуждений меня к действию, я поспешила воспользоваться импровизированной ступенькой. Встав на середину нетвёрдо стоящего на бугристой земле чурбана, я забалансировала на одной ноге, держась руками за раму. Осторожно перенесла вес на чурбан и с этой высоты легко перегнулась через пояс внутрь комнаты. Моя голова при этом просунулась между занавесок, и воздух в доме, чуть более тёплый, чем лесной, повеял в лицо запахом жилья. Подтянутым коленом я осторожно сдвинула оконную раму ещё глубже внутрь и наконец целиком залезла на подоконник. Оказавшись внутри, я быстро осмотрела комнату в падающем через дверь тёплом свете. Сразу чувствовалось, что и в этой комнате, и в соседней, из которой лился свет, никого нет. Под окном, на котором я скрючилась, стоял комод. Я спустила на него ноги, затем села на край, перевесила ноги вниз и наконец спрыгнула на пол. Глухой звук от прыжка тут же утонул в мирной тишине пустого дома. Я стянула с подоконника свой рюкзак и выглянула наружу. На меня выжидательно-настороженно уставился дед.

– Ну… чего там?

– Ничего, – бросила я и побыстрее отошла от окна, чтобы первой исследовать дом. По правую сторону от окна была закрытая дверь, поэтому я пошла в противоположном направлении, туда, откуда через проём лился тёплый электрический свет. В конце комнаты, прямо напротив прохода стоял диван с наброшенным на него красивым покрывалом из синего бархата. Двери в проёме к освещённой комнате не было. Я услышала, что дед карабкается в окно следом за мной. Осторожно ступая, я медленно заглянула за угол, в светлую комнату. Это был большой зал со старинной русской печью в углу. Печь была выложена нарядной зелёной плиткой с жёлтым узором. По-моему, эта плитка называется изразцовой. Напротив печи стояли два кресла и диван пыльно-голубого цвета. Судя по звуку открывающейся двери где-то за стеной, дед отправился осматривать дом в противоположном мне направлении. Я вышла на середину комнаты. Почти всю стену занимала открытая полка с множеством квадратных ячеек с различным содержанием. Эта полка напомнила мне галерею с лицами в Чёрно-белом доме, куда попала Арья Старк в «Игре Престолов». К счастью, на полке не было ни одного мёртвого лица, а были всякие безобидные вещицы – круглая ваза, человечек из желудей, большой рифлёный зуб – наверное, какого-то травоядного вроде лося. В одной сдвоенной ячейке – в два раза выше других – стояла полная бутылка лимонада «Саяны». Многие ячейки были до верха заложены стопками кусочков серебристой старой древесины такой округлой формы, как будто их гладко обкатало море, как камешки на побережье. Часть ячеек была пустой. Я заметила, что пыли на предметах почти не было – наверное, непросто убирать такое множество полок, но кто-то держит здесь всё в чистоте. Откуда-то из дома раздался слабый вскрик деда. Что там с ним?

Отвернувшись от полок к другой стене, я и сама вскрикнула – с неё на меня глядел ряд оскаленных черепов. Они были старые и пожелтевшие. Уставились прямо на меня своими горящими глазницами. Горящими в прямом смысле – пустые впадины их глаз светились изнутри! Разглядывая эту устрашающую инсталляцию, я заметила, что головы некоторых их них равномерно покрывают тёмные отростки по линии волос, вроде маленьких тёмных кратеров. Нижних челюстей у них по большей части не было, половина зубов отсутствовала – наверное, вывалились от ветхости. Бояться нечего. Вот только почему глаза у них так светятся? Я подошла рассмотреть эту жуть поближе. Никаких лампочек видно не было, казалось скорее, что их глазницы многократно усиливают попадающий в костяную полость электрический свет. Черепа стояли в шкафу, до потолка заставленном книгами, и занимали целую полку на уровне моих глаз. Большая часть книг выглядела одинаково – выцветший корешок, обтянутый алой тканью. Я достала одну наугад – Н. А. Афанасьев, «Зооморфические божества у славян». Я пролистнула старинные пожелтевшие страницы – запах бумажной ветхости, нечитабельный старинный шрифт с «ятями» на конце слова. Я аккуратно втиснула древний том обратно на место. Потом вдруг вспомнила о вскрике из глубины дома и проследовала в другой проём без двери напротив того, в который вошла – через него зияла темнота и виднелись груды каких-то вещей, заполнявших всё пространство у стен.

Когда я протиснулась через свёртки брезента и разваливающиеся связки алюминиевых прутьев, дверь в противоположной стороне комнаты резко открылась, и через неё просунулась голова Антона Павловича. Он не выглядел испуганным – наоборот, лицо его в полумраке выглядело очень довольным.

– Что-то произошло? – спросила я сдержанно.

– Мариночка-а-а… – старик блаженно прикрыл глаза. – Там чудо. Там этот… Тристаграмматон!

Что? Сплошные бессмысленные выражения. Тетраграмматон это же какой-то ангел? И триста грамм ещё мне слышатся. Дед торжественно распахнул дверь, из которой до этого торчала только его голова. В следующую комнату немного света попадало из-за моей спины и ещё через небольшое окно вверху стены, прорубленное в освещённую центральную комнату. На полу передо мной стояла цистерна, к которой через изогнутые трубки присоединялись две стеклянные колбы одна за другой. Я догадалась:

– Это самогонный аппарат?

– Да! И-мен-но! И из него уже накапала кружечка! – дед тонко хихикнул, покачивая медной кружкой, зажатой к руке, и повернулся в глубину комнаты – а вон там уже накапано несколько бутылочек!

За ним на столешнице деревянной кухни стоял ряд стеклянных бутылок, полных прозрачной жидкости. Я бы поостереглась пить неизвестно что, но, похоже, дед в их содержимом не сомневался. С сёрбаньем отпив из кружки, он издал довольное а-а-а-х и протиснулся в дверь за моей спиной, видимо заинтересованный грудами вещей на полу.

Я двинулась дальше по дому, обходя его весь по часовой стрелке. Освещённый зал оказался посередине периметра, по которому я перемещалась комната за комнатой. Кухня, в которой стоял самогонный аппарат, меня не сильно заинтересовала – кухня и кухня, ящики внизу и ящики вверху, и есть до сих пор совершенно не хотелось. Я прошла дальше.

Оказавшись в последней неизученной комнате, я заметила краем глаза движение у стены и в испуге развернулась посмотреть, что шевелится в полумраке. Со стены на меня уставилось чудовище с рогами и заострённой книзу мордой – глядя из огромного зеркала, разумеется. Я немедленно узнала этот образ, и сердце моё, больно ёкнувшее от испуга, сжалось от чувства вины и безнадёжности. Меня охватил озноб.

Среди многих суеверий к одному я отношусь серьёзно – это «Не показывай на себе». Кроме следования этому правилу, я слежу, чтобы окружающие тоже не вредили себе неосторожными жестами. Если кто-то из друзей в разговоре мимоходом жестом отпиливает себе ногу, рассказывая об отнятой конечности, я протягиваю руку к повисшему в пространстве следу этого жеста, хватаю воздух рядом с понарошку нанесённым увечьем и сдуваю его прочь от легкомысленного рассказчика. Ему всё равно, а мне как-то спокойнее. Сама я просто никогда не совершаю подобных символических отпиливаний и отрубаний ладонями, не затягиваю на шее воздушную петлю – мне это просто неприятно, какая-то быдловатая жестикуляция. Однако показать на себе образ Бафомета для тиктока – это ведь не какая-то теоретическая травма? Тогда мне это не показалось похожим на самовредительство. Просто решила попробовать снимать тиктоки, и, чтобы въехать в тему, начать с какого-нибудь нормального тренда и посмотреть, как работают фильтры. В фильтре, с помощью которого тиктокеры строят из себя Бафомета, с верха экрана ползёт горизонтальная голубая линия, и замораживает полоску изображения, находящегося под ней в данный момент. Над движущейся линией застывшее изображение остаётся на месте, пока линия не переместится до самого низа. Таким образом, вовремя перемещая кисти рук сверху вниз, можно создать их растянутое изображение, придав ему какую-либо походящую форму. Форму рогов на голове и острой морды, например. Теперь объёмный след от моих пальцев покрывал всё лицо в реальности прямо так, как на том видео, и эти пальцы медленно срастались на глазах, на носу, на рту. Будут срастаться, пока не останется только рифлёная маска козла с рогами из плавно изогнутых рук.

Я стояла в полутьме перед зеркалом, пытаясь осмыслить происходящее, ощупывая искажённое лицо, уже ставшее неузнаваемым. От страха и чувства вины за сделанный тикток всё затрепыхалось у меня в груди, а я мысленно искала оправдания своему поступку. Я же просто сделала видосик, такой же, как и все по этому хештегу. Я не собиралась поклоняться злу, вкладывать в сделанное религиозный смысл. Бафомет – это просто популярный персонаж, уже давно оторванный от религии для большинств людей, мультяшное чудище из сериалов и комиксов. Это не Люцифер, не светильник, «сияющему в темном месте, доколе не начнет рассветать день и не взойдет утренняя звезда в сердцах ваших.» Не Люцифер, не Люцифер, не Люцифер! Да это просто козёл с человеческим руками! Это просто размазанная фотка рук на лице! Почему именно мне придётся расплатиться за следование тренду?! Или не только мне? Да точно это проклятие от игры нашло себе форму от мелкого грешка и так вот решило меня уничтожить. Я задохнусь? Я попробовала усиленно подышать. Несмотря на сплетение бугров плоти на лице, дышалось мне свободно. Я умру от голода? Я ведь и впрямь ничего не ела после проклятия. Я отошла от зеркала и побрела дальше по дому, терзаясь страшными догадками. Вернулась к дивану с красивым покрывалом, села на него, уйдя в свои мысли и рассеянно глядя через два дверных проёма друг за другом.

Что было задействовано в видео? Какой символизм оно имело? Голова козла явно указывает на то, что Бафомет является не человеком, а демоном. И ещё он изображается с особым положением рук – одна вверху, другая внизу. Я подумала и вспомнила, что это обозначает. Иллюстрируя известный алхимический принцип, указывающие в разные стороны руки говорят о единстве материального и духовного мира – «Что вверху, то и внизу». Баланс противоположностей. Одна рука инь, вторая ян. Одна берёт, вторая отдаёт. Что я взяла, и что отдала? Вопрос пока что без ответа.

В дальней комнате напротив старик уже выудил из кучи вещей куртку с маскировочной окраской, кепку похожего цвета, напялил их на себя и дальше рылся в беспорядочно сваленных вещах. Было заметно, что интерес к этому занятию начал в нём иссякать. Он взглянул на меня, ухмыльнулся и исчез из проёма. Наверное, направился к Тристаграмматону. Удивительно, как мало эффекта на него оказывает мой ужасный облик! Он вообще видит, что у меня с лицом? Очевидно, да, судя по его реакции при нашей первой встрече. А теперь что? Походу, ему настолько плевать на всех кроме себя, что он быстро перестал замечать происходящие со мной странности… Может, это всё вообще не настоящее, а страшный образ поверх моего лица видно только при особом ракурсе?

Очень скоро я убедилась в реальности растущих поверх лица рук. Прошло совсем немного времени, прежде чем пальцы полностью срослись между собой, и я ослепла.

Глава 3. Золото над свинцом.

Я всё ещё сидела на диване лицом к освещённой комнате, когда это произошло. Последнее, что я успела рассмотреть, были золотые звёзды и папоротники, отпечатанные на синем бархате покрывала. Наступившая слепота полностью отрезала от меня видимый мир. Не было даже слабого свечения впереди, там, где из комнаты лился электрический свет. Впав от произошедшего в ступор, я неизвестное количество времени просидела не шелохнувшись. В какой-то момент мышцы устали от застывшей позы, я на ощупь стянула с ног кеды и умостилась на диване целиком. Антон Павлович приходил и говорил со мной – или может сам с собой, потому что после короткого монолога звуки его шагов удалились, и он так и не заметил, что я ослепла и нахожусь в совершенно потерянном состоянии. Он ушёл ночевать в охотничью вышку, на которую наткнулся неподалёку от дома. Сказал, что будет «охранять» меня, спящую в доме, но я думаю, что охранить он хотел только себя, и трусил ночевать под крышей незнакомого дома. В охотничью вышку можно было попасть только по лестнице с перекладинами, да и вряд ли загадочные хозяева лесного сруба первым делом по возвращению домой направились бы туда, и своей нехитрой тактикой он выигрывал время для того, чтобы сбежать в любой непонятной ситуации. Мне не оставалось ничего, как остаться на этом диване. Я уже какое-то время боролась с усталостью, так что легла на бок и накрылась диванным покрывалом не без облегчения. Вообще-то я боюсь темноты, а слепота по идее должна была бы повергнуть меня в полную панику, но страшно не было. Может быть, от того, что я знаю, что в комнате рядом горит свет? Когда я подумала о страхе темноты, память услужливо вбросила мне в мысли картинку черепов, выстроившихся на полке за стенкой, и я вздрогнула от этого воспоминания. Но черепа были старые и голые, и надолго меня не напугали, даже при том, что у них светились глазницы. Лежать после дня, проведённого на ногах, было очень приятно. Вытянуть ноги, натянуть мягкое одеяльце на уши.

Глупо, но, чтобы нормально заснуть, мне не хватало этого момента – момента, когда твои глаза мирно закрываются. Я поерзала под бархатным покрывалом, подложив руку под деформированную щёку. Представила, что у меня нормальные глаза и я их закрываю. Через несколько мгновений меня затянуло в глубокий сон.

Я проснулась от того, что кто-то в спешке тряс меня за плечо. Надо мной склонялось дядино лицо, он звал меня по имени: «Мариша! Мариша проснись! Мариша! Идём за мной, быстрей!» Я поднялась с дивана, ничего не понимая. Дядя уже отошёл от меня на шаг и нетерпеливо оглядывался через плечо. Совсем не обрадованная его внезапному появлению, я чувствовала только упрямство и недовольство человека, которого неожиданно будят среди ночи. Электрическая лампочка больше не горела, но лунный свет из окна освещал все комнаты достаточно ярко. «Быстрее, быстрее в лес!» торопил дядя Олег. Наверное, всё дело в погасшем свете. Это опасно. Дядя начинал сердиться на мою нерасторопность, переминался с ноги на ногу, нервно потирал руки. Из нагрудного кармашка у него свешивались чёрно-белые чётки. Наконец уцепившись мыслями хоть за что-то осязаемое, я немного пришла в себя. Чувство смятения удерживало меня на диване, под мягким покрывалом с папоротниками и золотыми звёздами. Пытаясь хоть немного потянуть время, я сунула руку в рюкзак за телефоном, узнать который час. В рюкзаке я нащупала деревянные бусины, нанизанные на нитку. Вытащив руку с чётками, я с изумлением поднесла их к лицу. Когда я снова перевела взгляд на торопящего меня куда-то дядю, он оскалился, щёлкнул мне в лицо зубами и исчез, как сквозь землю провалился. Я спала дальше, прижав к груди чёрно-белые чётки.

Я проснулась резко, с необъяснимым приливом бодрости. Кутаясь в плед, села на диване среди полной темноты, плотно сомкнувшейся перед глазами. По звукам, хорошо слышным через щели между брёвен сруба, я интуитивно поняла, что утро ещё не настало. Птицы молчали. Ночной холодок подбирался к моим спущенным на пол ступням, и я поджала их под себя, сев на диване по-турецки. В голове чувство странной бодрости мешалось с остатками сна. Кажется, мне снилось что-то про дядю Олега. Вроде как с ним случилось что-то плохое. Со щемящим сердцем я подумала о бедном дяде, коротающем эту ночь неизвестно где и навряд ли в дружелюбной компании. Может быть, связанный, лежит где-то на сырой земле, уже давно высосавшей из него остатки тепла. Подумала о том, увижу ли ещё своих родителей. Очевидно, нет, раз у меня заросли глаза. А вот они… стоит ли им меня видеть? Что лучше, пропавшая дочь или дочь ужасный урод?

Мне стало очень жаль себя. Только я могла так вляпаться! В Говно Павловича. Вот просто ни с кем такого больше не бывает – толкать инвалидную коляску в чаще леса! И чтобы навстречу так и шли девочки парами! Предаваясь горю, я слегка раскачивалась на кровати вправо-влево.

Вдруг вокруг что-то изменилось, вырвав меня из размышлений. Чувствовалось, будто ночь за стеной заволновалась. Нечто двигалось в темноте, а потом я начала не только чувствовать, но и слышать некоторое движение. Скрипы, хруст, пугающие шорохи. Медведь обошёл дом и расхаживал в темноте. В тот момент он был очень близко ко мне, одна лишь стена из брёвен отделяла медведя от моего гнёздышка в покрывале. Страшное, отощавшее от голода животное. С огромным носом и точечками бликов в маленьких глазах. Сгустившаяся темнота. Зверь с железными когтями. Из русской страшной сказки.

Туп-туп, туп-туп, туп-туп, отдавались его тяжеловесные шаги вдоль стены. Цепь звенела и плела узоры в разрытой его лапами земле.

Я пыталась успокоить себя логическими размышлениями. Ведь он, даже проломив входную дверь, из-за длины цепи пройдёт не дальше сеней. Той, последней комнаты, в которой я наткнулась на зеркало. Я попыталась представить себе план дома, чтобы додумать эту мысль до конца, и всё равно было страшно. Дверь в сени справа, в глубине дома. Медведь же где-то у меня за спиной, и дальше вдоль стены то окно, в которое мы влезли – туда медведя тоже не пускает цепь на шее. Цепь оборвать он не может, иначе давно бы это сделал и убежал в лес. Ему сюда не добраться. И зачем ему лезть в дом, уговаривала себя я. Не за самогонкой же. Пакеты с мясом так и остались в тележке, застрявшей между елей. Может, слазить за ними и покормить голодного зверя? Подумав об этом, я не двинулась с места.

Мне кажется, я целую вечность сидела на диване и слушала. Медведь расхаживал взад и вперёд, маленькие камешки поскрипывали о когти. Цепь с тихим звоном ползала за ним по пятам. Зверь громко дышал, и в своём воображении я видела, как белая дымка вырывается из огромной пасти с каждым выдохом. Мне казалось, что в этот момент он смотрит прямо на меня через брёвна, и в глазах блестят искорки света. Если он сейчас зарычит у меня за спиной, я умру от страха. Я провела руками по лицу, стиснула кулаки. Сейчас медведь нагуляется, станет тихо, и я снова усну, а завтра уж буду дальше думать, что делать.

Медведь как-то особенно беспокойно метнулся, задел боком бревенчатую стену так, что толстые брёвна за мое й спиной вздрогнули. Я нервно дёрнулась от передавшегося через древесину отзвука и отодвинулась от стены.

Медведь снова двинулся в обход дома. Цепь звенела, слегка удаляясь. С тяжеловесным стуком, от которого снова содрогнулся весь сруб, две передние лапы ударили в стену напротив меня. Я подпрыгнула на диване, натягивая покрывало на лицо. Тум! Две тяжёлые лапы снова с силой толкнулись в стену. Удар звучал так, будто когти скребли не толстые брёвна сруба, а плоские доски. От ударов в стену содрогался весь дом, и диван подо мной в том числе. Зубы застучали от ужаса. На глаза начало странно давить изнутри, по носоглотке побежали слёзы. Тум! Дом снова вздрогнул. Когти с отвратительным звяканьем полоснули по чему-то железному, когда медведь снова опустился на четыре лапы. Я закрыла лицо руками.

На четвёртый удар древесина громко треснула.

Заскребли торчащие в проломе лапы, грубая шерсть шурхнула об растрескавшееся дерево, раздался треск досок, которые он целеустремлённо доламывал. Грыз, шатал, продавливал внутрь. Я оцепенела, перестала дышать. Если прикинуться мёртвым, медведь тебя не тронет, вроде бы так говорят? Из-за парализовавшего страха мне и прикидываться было не нужно. Я замерла на диване, представила себя ничем, и ждала, что медведь сделает дальше. Может быть, пойдёт в кухню и найдёт себе еду? Я вспомнила, какими тощими были его бока, и меня затрясло от новой волны паники. Мне не хватало воздуха, но я боялась дышать.

Доски затрещали, окончательно поддаваясь, и я услышала, как мощное тело зверя протиснулось в брешь в стене. Оказавшись внутри, он тут же бросился вперёд. Зазвенела цепь по полу, и в два прыжка медведь уже стоял прямо передо мной. Я будто видела, как белое облако пара вырвалось из пасти и окутало моё лицо. Когда влажная дымка от его выдоха рассеялась, вместе с её теплом на лице рассеялась и сплошная чернота, застилавшая моё зрение. Я начала различать некоторые предметы, очень слабо, но с некоторыми чёрточками необыкновенной чёткости тут и там, будто тончайшими, но глубокими порезами в ткани реальности. Всё мерцало и поблёскивало через глухую тёмно-серую дымку слепоты. Я уставилась на стоящего передо мной зверя. Его контур был чёрным на фоне окружавшей серости. На шее холодно и жестоко поблёскивала цепь. Я сидела, глядя на медведя, а он неподвижно стоял передо мной. Его тёплое дыхание то обвевало моё лицо, то снова рассеивалось, но яснее от этого моё зрение больше не становилось. Он стоял, не шелохнувшись, и чего-то ждал, а я ждала, что будет делать медведь.

Ни волосок не дрогнул на чёрном контуре его силуэта, а вот с цепью на мощной шее происходило что-то странное. В моих глазах она слегка извивалась, изгибалась, а от её блеска глаза начинало саднить. Устав от этого мучительного положения, я закрыла глаза и опустила лицо в ладони.

Медведь тихо вздохнул, очень тихо для огромного зверя. Я снова вскинулась и уставилась на него, а он всё так же стоял без движения, а цепь змеилась в черноте его шерсти. Блики на ней загорались и гасли длинными крестообразными звёздочками.

Я испустила долгий вздох, вторя печальному вздоху медведя, и вдруг решилась на поступок. Спустила ноги на пол, наклонилась вперёд и обняла огромную голову перед собой. Пальцы сами нащупали застёжку, вытащили ремешок из пряжки, отогнули её, и я раскрыла ошейник на шерстяной шее, как занавес. На долю секунды перед глазами распахнулась медвежья шкура, посреди черноты шерсти будто мелькнуло голое человеческое тело в отблесках пламени. Затем медведь развернулся и выбежал из комнаты, выпрыгнул в разлом в стене и исчез. Чернота пролома без звука проглотила черноту его шерсти. По некоторым росчеркам света на разломанном дереве я рассмотрела, что проломлена на самом деле не стена, а дверь, которую я не заметила раньше.

Я встала с дивана, прошла через весь дом к бреши в стене и выглянула в ночь. Чернота в поблёскивающем контуре курилась, как дым над жаровней с благовониями, и матово поблёскивала. Было жутковато и захватывающе стоять в этом полуслепом магическом мире, лицом к провалу в ночной лес. Я была совершенно одна. Дымка в проломе отшатнулась, заволновалось от протянутой к ней руки. Я играла со слабо светящимися струями, заставляла танцевать, заворачивала волшебный дым в колечки. Пальцы мои оставались невидимыми.

Резкий треск в глубине дома заставил меня подпрыгнуть от неожиданности, отступивший страх мгновенно вернулся и заколотился в груди. Что происходит?

Вслед за ударом о дерево из глубины дома раздался нетрезвый голос Антона Павловича. Я про него и забыла. Неверными шагами продвигаясь в сторону того дивана, где он последний раз меня видел, старик пьяно гнусавил:

– М-меня! Уборщицей! Да ни в… да ни в жизнь! Я настоящий муж-чина… Я… эх… я сейчас им тут всем! Мариночка-а-а!.. – позвал он, не обнаружив меня на диване. Он был для меня невидим, но мне показалось, что пара ярких глаз блеснула там, откуда как раз доносился запинающийся голос.

Я промолчала, там как он и так мог меня прекрасно видеть.

– Мариночка-а-а-а! Ты где, дев-вочка?

Он топтался, крутился на месте, не замечая меня. Странно. Чтобы он перестал кричать, я негромко отозвалась:

– Я здесь.

Судя по звукам, дед повернулся в сторону моего голоса:

– А! – радостно, и тут же: – Ох! – в ужасе.

– Мариночка, ну ты… сними ты это, а?

– Я не могу.

– Глупая, глупая девоч-ка… эх… а я… а я настоящий! Муж-чи-на!

Я почувствовала укол ненависти в груди, а он продолжал возвышать голос:

– Я сейчас… с ножом на медведя! Он больше не будет ломать! Где он? – старик уже прямо-таки вопил. – Где он?! Я сейчас… с ножом на медведя!

Я действительно увидела у него в руке поблёскивающий контур большого охотничьего ножа.

– Медведь! Я на медведя пойду!

Пьяный придурок!

– Медведь уже давным-давно сбежал, и мог меня сожрать двадцать раз пока вы…

– Мариноч-ка! Я сразу… я сразу поспешил на помощь! Я просто… не слышал никакого шума! Просто пришёл проверить тебя, как ты тут… А теперь, – снова завёл он ненатурально грозным голосом, – теперь я как настоящий… я ему покажу! Я с ножом на медведя!

Мне жутко опротивела эта заевшая пластинка про с ножом на медведя, и я бросилась к блестящему в дымке контуру ножа и вцепилась в держащую его руку.

– Отдайте мне этот… нож! Медведя здесь нет! Он убежал в лес!

У меня довольно цепкие пальцы, а старик сильно пьян, поэтому я изо всех сил вцепилась в нож, ожидая лёгкой победы. Однако мой противник не собирался так просто сдаваться, и крепко держался за рукоять.

– Не от-дам! Я тебя защищу… Мариночка… От-пусти.

– Отдайте нож мне! Вы пьяный!

Цепляясь за рукоять, я услышала, как в лесу раздались громкие быстро приближающиеся шаги, затем хруст тех же шагов, но удаляющихся. Чей-то сухой кашель. Скрипнула входная дверь, открываясь и закрываясь. Я стала буравить пальцы старика ещё неистовее, пытаясь протиснуться между ними и завладеть рукоятью, а он с ещё большей энергией дёргал нож на себя. Через несколько мгновений за спиной раздался знакомый голос:

– Марина!

Я выпустила нож и повернулась на голос:

– Дядя Олег! Ты вернулся! Как ты с этим невидимым справился?

Это медведь-батюшка мне помог! Охохо, и до чего вовремя он пришёл! Совсем меня замучила старая карга.– Что она делала?

– Морочила по-всякому, червями кормила, в землю даже закопать хотела.

Рот у меня так и раскрылся от удивления:

– Чего? За что?

Дядя усмехнулся:

– Давай позже это обсудим. Нам пора домой.

Из-за моей спины старик шагнул к дяде. Запалу в нём вдруг резко поубавилось, и он жалобно проблеял:

– А я?

– А вы оставайтесь. – спокойно сказал дядя. – Будете дом сторожить.

– А это не опасно? – голос старика стал звучать значительно трезвее чем до этого. От страха, наверное.

– Ну что же тут опасного, – в голосе дяди промелькнула лёгкая насмешка, – У вас есть нож, и продукты на первое время есть. Будете охотником, хранителем тайн. Вы же этого хотели, правда?

– Я… хотел?

– Хотели, иначе то объявление о работе не увидели бы.

– Но там… другое написано было.

– Вы хотите другое?

Повисла пауза. Тихо старик ответил:

– Нет. – снова пауза. – А я смогу отсюда вернуться?

– Сможете.

– В любое время?

– Как только пожелаете. Я вас научу.

– Спасибо.

Я молча недоумевала. По-моему, этого человека следовало гнать из леса взашей, пока он не наломал здесь дров. А дядя Олег собирается его поселить красивом лесном доме. Может быть, придёт медведь и его сожрёт? Тоже как-то не здорово… Повернувшись к старику, я снова увидела, как ярко блеснули его глаза из магического сумрака, и задумалась, нет ли в нём чего-то такого, чего обычным взглядом не рассмотришь.

Я вздрогнула, когда мне на плечо легла рука.

– Как ты здесь, Мариша?

– Я… – спазм сдавил горло, – от облегчения и чувства защищённости хотелось расплакаться, но я подавила слёзы: – Я ослепла.

Один всхлип всё же прорвался из сжатой глотки, и дядя осторожно обнял меня, гладя по голове за рогами.

– Ну-ну, всё хорошо. Мы тебя расколдуем. Ты же знаешь, что твой дядя не простой лох?

От этого выражения я улыбнулась, прижимаясь лицом к его куртке. От неё пахло полувыветрившимся дымом давно отгоревших костров. Мне удалось загнать подступающие слёзы обратно в глотку.

– Знаю.

– Пойдём домой.

Дядя взял меня за руку и медленно повёл к двери, следя, чтобы я не оступилась и не врезалась в угол.

– Я могу немного видеть, но не всё. Как-то странно, кругом какая-то серая дымка, но у некоторых предметов блестящие очертания.

Дядя издал удивлённое восклицание и спросил:

– Что-то видишь, а что-то нет?

– Да, – ответила я и задумалась, как описать тот странный мир, что я вижу из-под сросшихся век. То, как курился в проломе ночной лес. Как цепь блестела четырёхконечными звёздочками.

Дядя вывел меня на крыльцо.

– Постой здесь, я с тем мужиком попрощаюсь.

– Ок.

Я встала, вглядываясь в пространство перед собой. Лес дымился неравномерно. Где-то гуще, а где-то струйки совсем смешивались с невнятным серым туманом. Я подняла взгляд и испустила вздох восхищения.

Ночное небо клубилось золотистыми облаками, закрывающими весь небосвод, и не тускло, через слой дымки, а совершенно ярко и незамутненно, вниз смотрели миллионы звёзд. Ни в одном фильме и ни на одной картине я не видела столько звёзд. Между их неподвижным сиянием посверкивали росчерки комет. Крупицы золота отслаивались от купола небес и падали на землю, а ночной лес воскуривал свинцовую темноту, и она возносилась вверх, в самые небеса. Когда я смотрела вверх, мне казалось, что я слышу мелодичный звон, гудение летящих сквозь космический мрак голосов неизвестных мне сущностей, огромных и прекрасных. Голова стала кружиться от нахлынувших фантастических впечатлений, и мне пришлось опустить голову, чтобы прийти в себя.

На крыльцо вышел дядя и взял меня за руку.

– Хочешь прокатиться на кресле? Так тебе не придётся идти вслепую, а кресло всё равно в город вернуть нужно.

– Хорошо. Оно где-то недалеко, – я наугад указала вперёд, в чащу.

– Сейчас поищу.

Хрустнули ветки и старая листва, я осталась на крыльце одна. Вглядывалась в дымку среди деревьев, вскользь поглядывала на золотые облака вверху. Они выглядели, как освещённые закатным солнцем, но солнца нигде не было видно. И притихший прохладный лес кругом подтверждал, что сейчас ещё ночь. Когда дядя вернулся, скрипя каталкой, я спросила:

– Ты не хочешь дождаться утра?

– Нет. Лучше нам здесь не задерживаться. Но не волнуйся, у меня есть фонарь. Вот, ты будешь держать и светить нам, пока я толкаю коляску.

Дядя Олег сунул мне в руки деревянный шест, на верхушке которого что-то качнулось с полым стуком. Я глянула на предмет наверху и вскрикнула.

– Что, видишь его?

– Да! Я вижу свет по контуру глазниц. Это те черепа с книжной полки. А ты вернёшь его потом сюда, на место?

– Это ни к чему. Закопаю в лесу, когда рассветёт.

Обдумав его слова, я вздохнула:

– Жалко немного закапывать.

– Не волнуйся, в доме в лесу его не хватятся. Скоро на полке появится ещё один…

– Почему?!

– Та лесная баба. За то, что она пошла против хозяина леса, ей придётся умереть. Это закон.

– Её убьют…

– Не волнуйся за неё, Маришка. Она не человек. И смерть для неё не такая, как для человека. Это как убрать старое упавшее дерево, лежащее поперёк тропинки. Она будет жить вечно, пока стоит этот лес. А в доме хозяина всегда будут светящиеся черепа.

– А если мы оставим этот на месте?

– У меня нет фонаря, и мы не можем сидеть здесь до рассвета. Я закопаю череп, и из него обязательно вырастет дерево, большое и сильное. Пошли к коляске, осторожно, тут ступеньки.

– Мой рюкзак!

– Я взял, отдам тебе, когда усядешься.

Мы пробрались через ели до ближайшей тропы, и я села в кресло, держа череп на палке, как древко знамени. Свет из его глазниц не делал деревья или землю под ногами видимыми для меня, но увеличивал число смутных отблесков, облегчающих мне ориентацию. Чувство слепоты было зыбким, неопределённым, то мне казалось, что я вижу почти всё, то я убеждалась, что мерцание дымки кругом никак не рассеивает неопределённости вида моего окружения.

Дядя взялся за ручки коляски, и мы покатили в направлении дома. От того, что он так близко, прямо у меня за спиной, по коже вдруг пробежал холодок. Он мне столького не рассказывал… Взял с собой в лес отвезти старика без сознания в дом с черепами… Понимаю, это может быть сложно объяснить, но раз он воспользовался моей помощью, неплохо было бы продемонстрировать некоторое доверие. Вверху качнулся и стукнулся краем о палку пустой череп, напомнив о себе.

– Дядя Олег?

– М?

– А тебе самому не жалко такой череп закапывать? Ты, кажется, всерьёз увлекаешься изучением подобного.

– Не поспоришь, увлекаюсь. Но этот череп мне не нужен.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Я много читал.

– Не хочешь мне ничего рассказывать?

– Мне не кажется, что тебя увлекает русский фольклор. Я тебе советовал некоторые вещи…

Я подпрыгнула в коляске от возмущения, лягнув подставку под ноги:

– Советовал, ага! Фолк послушать! «Травушка расскажет мне о том, что случится»! Или что-то ещё?

– Не помню уже, но ты всё не на русском слушаешь, в тиктоке сидишь, который твои данные в Китай сливает…

Упоминание о тиктоке больно меня задело, напоминая о деформированном лице, и я сдавила деревянную палку, лихорадочно ища аргументы для спора:

– А ты только русские знания черпаешь! От земли-Матушки напрямую! И ни за каким чешским бомжом не летал в Прагу!

Кажется, мой аргумент попал в точку. Дядя даже споткнулся обо что-то, и не сразу нашёлся с ответом.

– Прага очень старый город. У них, конечно, многое можно узнать.

– Если они не зажмутся и не скажут: «ооо, вы говорите со мной по-английски, это не тру знание культуры, уезжайте обратно в Москву не солоно хлебавши».

– Тут ты почти угадала – в Праге меня действительно послали.

– Конечно, все находят причины для того, чтобы не делиться знаниями. Как иначе чувствовать себя элиткой!

Несколько метров мы проехали в молчании.

– Ты права. Я просто думал, это не совсем твоё.

– Не нужно решать за меня! Я вообще-то додумалась и освободила хозяина леса!

– Ты?!

– Да. Я сняла с него ошейник с заколдованной цепью.

Несколько мгновений дядя молчал, потрясённый новостью, а потом с чувством сказал:

– Мариша! Да ты просто сокровище! Прости, что тебя недооценил.

Я торжествовала. Скромность сдерживала мой желание выкрикнуть: «Да! Вот именно!» или что-то вроде того, и я просто победно вскинула голову, сжимая свой штандарт. Дядя действительно пожалел о том, что так мало мне доверял. И теперь всё будет иначе.

Мы оба молчали, лес молчал. Было тихо, пока впереди мне не послышалось некоторое отдалённое шуршание и хруст на тропе. Мгновение настороженности, я всматриваюсь в клубы серой дымки. Почти ничего не видно, но того, что я вижу, мне достаточно, чтобы принять решение. Я перекладываю древко в правую руку, а левую опускаю, повернув ладонь с двоеперстием к идущим. Пора мне получить кресты обратно. Что наверху, то и внизу. Одна рука берёт, а вторая у меня сегодня занята.