Медом по крови

Часть первая. Пролог

Впервые за много недель ветер стих. Он больше не выл голодным тощим волком, швыряя в старое исцарапанное стекло окон попеременно то снег, то ледяной дождь. Серая пелена туч опустилась очень низко, словно вытянула короткие щупальца облаков, испивая остатки короткого сумеречного дня. В эту ночь не будет ни луны, ни звезд. Впрочем, как и прежде, как весь последний год. В большом пустом зале за единственным лабораторным столом сидели двое. Третий человек тихими, неслышными шагами ходил вдоль окна, за спиной одного из сидевших. Электрическое освещение заменял самодельный подсвечник из подставки для химической посуды. В нем курились тонкими черными дымками две тоненькие свечки, явно самодельные. Маленькие язычки бледно-желтого огня давали больше теней, чем света, но худо-бедно освещали лица сидевших. Один был определенно ученым человеком. Род его занятий выдавал потертый бело-желтый халат, испещренный многочисленными пятнами от химических реакций. в паре место вообще прожженный и аккуратно заштопанный. Вряд ли лаборант - слишком стар, возрастом сильно за пятьдесят лет, скорее ближе к шестидесяти. Глаза, скрытые за толстыми стеклами очков, сильно слезились и часто моргали, будто их владелец долго смотрел на яркий свет. Или просто нервничал, ожидая беды. Второй сидевший был ощутимо моложе, между тридцатью и сорока. Одет в неброский костюм чуть мешковатого покроя - неудачная покупка или ошибка портного. А может, пиджак не по фигуре должен был скрыть оружие в наплечной кобуре… Кто знает?.. Довершали образ короткая стрижка, не слишком модные - в "английском" стиле - усы щеточкой пшеничного цвета и невыразительные бледно-синие глаза. Ученый прокашлялся, снял очки ощутимо дрожащими пальцами и протер их полой мятого халата. - Э-э-э… - протянул он хрипловатым старческим голосом, который, казалось, был гораздо старше хозяина. - Все-таки это так необычно… Инспекция нашего забытого уголка… Не могли бы вы… предъявить какие-то официальные бумаги? Доказать, так сказать, полномочия?.. Завершив тираду, наполовину состоящую из тяжелых вздохов, старик воззрился на гостя, не спеша, впрочем, надеть очки. Словно близорукость могла как-то защитить от пронизывающего взгляда подтянутого сильного человека в мешковатом костюме. - Безусловно, - негромко отозвался гость, выкладывая на стол три листа бумаги, бок о бок. На каждом было очень мало текста, но очень большие печати с небрежными размашистыми росписями. Старик водрузил очки на горбатый нос и долго всматривался в бумаги. После чего уставился на того, что их доставил. - Что это? - тихо спросил ученый, на сей раз довольно быстро, без томительных пауз и тщательного подбора слов. - Это извещение о том, что ваш сын, служащий в танковых войсках, был тяжело ранен и находится на излечении в госпитале. И два приказа. Один об его возвращении в часть по излечении. Другой - о переводе в тыл. По возвращении. Гость немного помолчал и, на первый взгляд без всякого значения, добавил: - С той стороны на эту. Старик склонил голову, в стеклах оптики отразился пляшущий свет свечей. - Что вы хотите? - почти шепотом спросил пожилой отец. Стало очевидно, что если он и собирался изначально протестовать против чего-либо или противиться странной "инспекции", то этот протест сломан, уничтожен в зародыше. - Я хочу обрести самое важное, что есть на свете, - усмехнулся гость. - Знание. Для начала, две вещи. Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что такое "Альфа" и что такое "Облитус". Словно намереваясь наверстать упущенное, за окном тихо засвистел, загукал постепенно набирающий силу ветер. - Вы в курсе работ профессора Айзека Айнштайна? - глухо спросил старик в халате. - Предположим, что нет. - Тогда… - ученый снова снял очки, протер влажные глаза, покрытые сеткой красных прожилок. - Тогда мне придется прочитать вводную лекцию… - Только короткую. - Хорошо. Итак, профессор Айнштайн много лет работал над … это сложно объяснить человеку, несведущему в физических категориях… - Расскажите своими словами, в общих чертах. - Айзек экспериментировал со сложными комбинациями резонаторов и электромагнитных излучений. В конечном итоге ему удалось… удалось воплотить в реальности сугубо умственную, теоретическую абстракцию - математический ноль. Абсолютное ничто. Против ожиданий инспектор ничего не сказал, не задал традиционный вопрос наподобие "как это возможно" и так далее. Он остался молчалив и недвижим, терпеливо ожидая продолжения. - Использование, изучение этого эффекта в конечном счете и позволило создать "дифазер", машину перехода. И начать войну в ином мире. Войну, которая … которая … Голос старика осекся и угас. - Которая начиналась, как безопасное и необременительное мероприятие, - холодно продолжил инспектор. - А теперь едва не забрала жизнь вашего сына-танкиста. Которая губит наш мир, потому что у "эффекта Айнштайна" оказались побочные производные. Необратимые и катастрофические для планетарного климата и жизни в целом. - Если вы все сами знаете, то зачем?.. - старик опять осекся, бесцельно вертя в руках очки. - Для завязки разговора, - любезно пояснил инспектор. - И для того, чтобы убедиться - тот ли вы человек, которого я искал. Ну а теперь вернемся к тому, с чего начали. Что такое "Альфа"? - "Альфа" - это прототип дифазера. Первая рабочая модель, собранная после того, как нам… то есть коллективу, который работал над исследованиями… сообщили о том, как именно Айнштайн намеревался обуздать реакцию энергетического отката. Мы проверили на модели эффективность гипотезы… Тогда она казалась божественным откровением. Кто же знал, что сброс энергии в океан - это лишь отсрочка страшных последствий… - Вы принимали участие в последующей работе, - быстро спросил инспектор. Слишком быстро для обычного уточнения, но ушедший в воспоминания старик этого не заметил. - Нет, - отозвался ученый. - Меня отстранили… Как и многих других. "Альфа" работала достаточно стабильно, но от моноблочного принципа сборки решили отказаться, чтобы добиться больших пиковых значений перехода. Проект был закрыт и воссоздан уже с новыми исполнителями, как "лес антенн", так его назвали… неофициально. У меня оказалось… Человек в халате сардонически усмехнулся. - Оказалось слишком консервативное мышление. Так сказали более удачливые коллеги… И вот… - он обвел взором пустой зал давно заброшенной лаборатории. - Я здесь. Отлично, - сказал инспектор, которого явно удовлетворила невеселая история старого ученого. - Теперь скажите, что такое "Облитус". Старик в лабораторном халате положил очки на стол, рядом с подсвечником. Древняя, как и их владелец, оправа из черепахового панциря - память о гораздо более счастливых и зажиточных временах - глухо стукнула о металлическую поверхность. Третий участник разговора - невидимый в глубоких тенях, неслышимый в шуме ветра. пробивающемся через закрытое окно - подошел ближе и незаметно встал за спиной одного из создателей "Альфы". - Oblitus… - негромко протянул старик. - "Забытый", на латыни… Я не могу сказать в точности, что это было. Не мой профиль, я ведь теоретик. Практическими исследованиями, так сказать, "экспедициями", занималась другая группа, она затем погибла в полном составе … в ходе неудачного запуска. - И все же? - спросил инспектор, столь же тихо. А тень за спиной ученого сделала еще один шаг вперед. В ее руках сверкнула металлом тончайшая струна, отразившая отблеск свечей. Нить удавки зависла выше и позади головы старика. Тот же, не замечая угрозы, наморщил лоб в попытках подстегнуть усталую память, в которой было слишком много лет, людей и событий. - Только слухи, - он извиняющимся жестом развел сухими, пергаментными ладонями с темными пятнами от кислоты. - Говорили, что Мир Воды был не первым местом, в который удалось открыть проход. Сначала был иной, мир-prima. Но .. там не удалось. - Что именно не удалось? - спросил инспектор. - Ничего. Ничего не удалось. Рабочая группа столкнулась с проблемами, которые не удалось не только преодолеть, но даже понять. Если попробовать описать суть… представьте, что вы можете попасть из одного города в два других. Один близок, путешествие отнимает мало сил. Но тропа идет через густой лес, то есть вы можете добраться только налегке, без поклажи. Другой далек, но к нему ведет отличная мощеная дорога, может быть даже рельсы… Путешествие ко второму городу требует очень много сил и снаряжения, но можно отправлять целые караваны и … - Армии, - закончил инспектор. - Да. Армии. Первый мир был как раз тем, путь до коего короток и экономен, но позволяет идти только налегке. Работа дифазера требовала немного энергии… относительно, конечно. Но не позволяла перебрасывать больше десятка человек в один прием и даже простейшую технику, не говоря о войсках и современном вооружении. К тому времени, когда "экспедиционеры" начали собирать первичные данные, уже был найден проход номер два. Затем исследователи погибли при очередном запуске, "Альфу" списали, а командование решило, что более перспективен "Мир Воды". И первый мир забыли. Oblitus… Не помню, кто так отозвался о нем… Инспектор не сказал ни слова, не шевельнул ни единым членом, но тень за спиной ученого поняла безмолвный приказ и отступила, спрятала струну и замерла - тень в тени, недвижимая и страшная. - Что ж, я не ошибся в вас, - спокойно и размеренно вымолвил инспектор, будто удерживая в жесткой узде порыв радостного триумфа. - Не ошибся… - Что вам нужно? - спросил старик. - Я рассказал и про "Альфу", и про Облитус. Дальше что? - Предположим, мы… я найду прототип дифазера. Вы сможете заставить его работать? - Не представляю, - пожал плечами ученый. - Я слышал, его отбуксировали в Северное Море и там оставили ржаветь… это было много лет назад. Мне нужно увидеть, что с ним сталось, что нужно восстановить. И можно ли восстановить. Набрать специалистов… - Но это возможно? - Теоретически возможно все. Практически же… Не представляю. Надо смотреть. - Ясно. А теперь… Инспектор шевельнул плечами под свободным пиджаком, словно боец, разминающийся перед боем. - Я предложу вам несколько фактов. Как ученому. Для оценки. Итак, факт первый - наш мир гибнет. - Это очевидно, - буркнул старик. - Айнштайн все-таки отомстил тем, кто выкрал его из Америки. Отомстил с того света. Реакция отката уничтожает климатическое равновесие, превращает его в тотальный хаос. И хаос будет только нарастать, десятилетиями, пока не установится новое равновесие. Может быть человечество даже переживет этот катаклизм, но цивилизация погибнет. Нас вновь ждут тысячелетия варварства... - Факт второй, - невозмутимо продолжил инспектор, пропустив ремарку собеседника мимо ушей. - Последний год наша кампания в Мире Воды носила характер подготовки к эвакуации. - Вы решили, потеряв свой дом, занять чужой? - Да. Здесь правильнее сказать, что мы намеревались выселить плохого, недостойного хозяина, отравленного ядом расовой скверны и грязной крови, но это, в конце концов, вопрос терминологии. Да, таков был план. И отсюда следует факт третий. Этот план провален. - Неужели… - ученый осекся и нервно сглотнул. - Но ведь последняя сводка с фронта… - Доктор, - инспектор впервые обратился к ученому согласно степени. - Теперь вы меня огорчаете, при вашем-то интеллекте, верить официальной пропаганде? Нация вложилась в один тщательно подготовленный сокрушительный удар, и он не достиг цели. Кампания не проиграна, но мы и не выиграли. А это в сложившихся обстоятельствах равносильно поражению. Теперь аборигены сметут нас. Военные действия продолжатся. Скорее всего они продлятся еще не один год. И однозначно будут ужасны по размаху, накалу, а также потерям для всех сторон. Но мы уже проиграли. Рано или поздно противники вышвырнут нас из захваченного анклава обратно и закроют зону перехода. - Вы хотите запустить "Альфу" - прошептал доктор физических наук. - И вновь открыть Облитус… Но зачем так сложно?.. Ведь к вашим услугам дифазер в Атлантике? Кроме того, проход не примет множества людей! Или… Или вам не нужно много беженцев?.. Инспектор склонился вперед и ответил, тихо, зловеще, с предельной откровенностью: - Вот видите, доктор Кауфман, вы все прекрасно поняли. Правильно истолковали предложенные мной факты. - Вы не хотите спасти всех, - зачарованно пробормотал доктор. - Не хотим и не можем, - эхом отозвался инспектор. - Армия и вся Нация будут штурмовать Мир Воды снова и снова, заливая оба мира потоками крови, в попытках избежать смерти одновременно и от арктического холода и от адского пекла. Может быть у них и получится, кто знает… Но нам хватит и Облитуса. Инспектор взял два листа, которые на протяжении всей беседы лежали на столе и взвесил их на ладонях, словно тяжкий груз. При этом он как бы случайно пронес приказ о возвращении Кауфмана-младшего домой в опасной близости от огня свечи. Доктор вздрогнул, в его слезящихся глазах отразилась неприкрытая мольба. - Этот проект носит, можно сказать сугубо частный и … камерный характер, - сообщил инспектор. - Для немногих избранных. А также - быть может - для их родственников. - Я понимаю, - прошептал Кауфман. - Я все понимаю… Верните моего мальчика, дайте ему место в новом мире… И я заставлю "Альфу" работать вновь. - Собирайтесь, герр доктор, - улыбнулся инспектор, широко, открыто, с выражением предельного дружелюбия. Лишь глубоко в глубине блеклых синих глах скрывались крошечные. алмазно-острые иглы. - Нас ждут дальний путь и тяжелая, но благодарная работа. - Предупреждаю, - быстро, торопливо заговорил доктор, глотая слова и с трудом сдерживая нервную дрожь в руках. - Массовые и весовые ограничения обойти не удастся! Никаких армий, даже пехотный батальон не пройдет, мы пробовали. Вам не завоевать … новый дом. - Мы не станем его завоевывать, - снова улыбнулся инспектор. - Вернее, мы не станем использовать грубую силу. Этим пусть занимаются у "водных" пустоголовые армейцы, которые считают, что все проблемы решаются умножением килотонн в залпе. Они, конечно, отчасти правы, но не в этом случае. Откройте путь в Облитус. А дальше - наша забота.

Священная Империя народа альвов. Окрестности Лореаны

- Что, если мы сыграем их втемную? – рука в тонкой перчатке касается завитка. Белоснежная кожа легко, будто лаская гладит одинокую резную фигурку, застывшую на черно-белом поле.

- Боюсь, требуется слишком много совпадений. И везения. Хоть вы, сир, и отрицаете существования данного понятия.

Собеседник невозмутим, но что-то в голосе не дает поверить его спокойствию.

- Везение, везение… Упорный труд и умение все просчитывать наперед. Вот и разгадка, - деревянный всадник занимает свое место на клетчатой доске, нацелившись крохотным копьецом на пехотинца, замершего напротив. – Но с другой стороны, всё просчитать невозможно. Поэтому сегодня я не буду спорить. Кстати, вы согласны, что кусок уж очень велик? И цель зачастую оправдывает средства. А если все сыграть и просчитать предельно точно, то для ошибок не останется места. К тому же, не следует забывать о Гостях. Они, хоть на первый взгляд и глупы, но иногда их разум рождает не только чудовищ, но и подлинные сокровища.

- Выбор за вами, мой господин, прошу только не забыть мои слова, – короткий, почти невидимый кивок. И не понять, чего в нем больше. Согласия или скрытого недовольства.

- Никогда не жаловался на память. Особенно в таких делах. Вы свободны, – сомнения подчиненного не остались незамеченными. – К ужину подайте сводку по делам в Орше. Судя по всему, наше воздействие начало приносить плоды.

- Слушаюсь, сир!

- Да, ужин в Малом Ельнике. Нашем Ельнике

Мягко закрылась дверь.

Да, пока что наш Ельник не чета настоящему, тому что в Ольховом Дворце. Но это пока. Надо все сосчитать и продумать. Если играешь на чужом поле и чужими руками – ничего лишнего не бывает.

Орсания. 40 лиг от Орши

Ждать пришлось недолго. Впрочем, недолго – понятие относительное. Кому и час пытка, а кто хоть неделю пролежит на пузе, пожевывая травинку. Старались отбирать терпеливых. Время знали заранее. Не один день прошел с той поры, как верный человечек принес добрые вести. Человечек, хоть и свой до мозговых косточек, но деньги берет, а значит - работает на совесть. Кто колотит себя пяткой в грудь, и вопит, что мол, сугубо по велению сердца – трепло. Брехун, хуже дворовой собаки.

Ветка качнулась. Мал ворон, да увесист. В чехольчике на лапке пустота. Как и должно. Мастер Краук тоже любит деньги, а значит не болтлив. Ворон прилетел – цель рядом. Пора готовиться. Окрестные кусты понимающе зашуршали. Готовятся.

Вот и караван объявился. Получаса не прошло. Сперва, конечно, звуки услышались. Возницы кряхтят, злодеи рычат, копыта стучат да оси скрипят. Прямо песня!

А потом и выкатили из-за поворота. Богат караван, что говорить! Одиннадцать повозок, да в каждой повозке – клетка, а в каждой клетке – битком набито. И все красавцы, как на подбор, один к одному. У кого уха нет, у кого глаза, у кого клеймо на лице: огромное «ЗК». На каждой щеке по букве раскаленным железом поставлено, порохом натерто. Чтобы, встретив такого в широком поле, любой подходил поближе. Дабы вилами пырнуть и награду получить. Награда хороша. За обычного беглого злодея корову дают. А тут злодеи не простые – коронные!

Ну а к злодеям коронным и охрана под стать – дюжина верхом гарцует да полторы дюжины на телегах сидят, по сторонам зыркают глазищами злобственно. Не простые ребята, Внутренняя Стража, те еще цепные псы, злые да клыкастые. Вот только мелочь одну не учли. Волкодавов для того выводили, чтобы волк без добычи не оставался.

Сквозь скрип и топот, что с каждым мигом становились все громче, тихий-тихий, не услышать - кожей почувствовать, свист. И понеслась…

Ррраз! Гудит дерево луков, звенит в напряжении металл арбалетной тетивы, шипит тлеющий фитиль у запальника.

Дввва! Хлопок по коже рукавицы, щелчок арбалета, грохот выстрела тяжелого самопала. Глухой удар падающего тела. То ли крик, то ли всхлип раненой лошади.

Тррри! Шорох клинков, вылетающих из душного плена ножен навстречу не по-осеннему теплому ветру. Царапают доспех колючие ветви можжевельника.

Четыре! Мелькает наконечник копья. Вздыбившись, молотит копытами конь. Таращит глаза стражник, палашом его снизу! Падает, выронив оружие. Застывает, неловко подогнув под себя руки. Радостно вопят злодеи, глядя, как разлетаются замки под крепкими ударами. Захлебываясь смертной тоской, воет кто-то за спиной. Булькает кровь из перерезанных глоток, мерзко хрустит клинок, попадая на кость…

Хмыкает верный товарищ. По-хозяйски окидывает взглядом злодеев. Наблюдает, как те деловито расхватывают оружие убитых стражников:

- Это мы, выходит, у Владзислава нашего цельное стадо со двора увели? Давай, Марек, бросим все, к чертям свинячим, да в магнаты подадимся?

Один из спасенных, тот, у которого обоих ушей не было, и вместо носа - две дырки, обернувшись, подмигивает:

- Что, друже, Франта, решил на братьях гешефту наделать? Так я снова в клетку не пойду!

- Так никто ж и не неволит, друже поручик!

Орша. Харчевня “Кошка и сковородка”

Вывеску раскачивало шальным ветром, заблудившимся в узких переулках славной Орши – столицы не менее славной Орсании. Размалеванная доска натужно скрипела, но срываться с проржавевших цепей упорно не желала. Наверное, понимала, что недолгий полет завершится купанием в грязи. Вот и летала кошка, убегающая от сковородки, из стороны в сторону. И капли дождя оставляли мокрые дорожки на облупившейся краске.

Рисовал школяр. Неумелый, но старательный любитель ярких красок и крупных мазков. Возможно, из него вышел бы неплохой художник. По крайней мере, пятнистая кошка, улепетывающая от летящей в нее сковородки, вышла замечательно.

Впрочем, мокро и ветрено было снаружи. Внутри, все обстояло совсем наоборот. Конечно, Старого Войцеха не раз ловили на несвежей стряпне, да и пиво у него вовсе не Великопоповецкое, а скорее, Малосраковское, но в харчевне всегда было натоплено и сухо. А пиво не нравится – хлебай горелку. Она из самого Дикополья, без малейшего обману.

Капрал Внутренней Стражи Матиуш пил, не чинясь, Малосраковское, добавляя для пущей крепости мутной горелки, щедро плеская из зеленоватой кривобокой бутылки с широким горлышком.

Пожилой стражник окунал седые усы в густую шапку пены, и ни грана радости не мелькало в светло-серых, будто выгоревших глазах капрала. Местная курва, призывно вильнув пухлым бедром, ожгла было вояку игривым взглядом, но отшатнулась, стоило тому поднять голову. Будто на копье наткнулась. Шарахнулась испуганно, снова вильнула обширной задницей, на этот раз разочарованно, и тут же, не пройдя и пары шагов, уселась на колени к смуглолицему, заросшему дурным волосом, купцу из Тавропонтии.

Жилистый кулак с размаху грянул в столешницу, заставив дубовую доску жалобно скрипнуть. Подпрыгнула и свалилась на бок кружка, заливая смесью пива и горелки, и без того грязный стол.

- Твари черножопые! – в никуда рявкнул капрал, снова шарахнув по столу. Бутылка с горелкой подпрыгнула, но устояла, выплеснув лишь малость содержимого. – Твари! Себя продали, нас продали! И дешево как! За миску супу…

- Ты чэго сказал, да?! – как-то даже радостно прорычал тавропонт, неведомо как забредший в далекую от торговых кварталов «Кошку и сковородку». Горячая горная кровь шибанула в голову, хищно раздув ноздри орлиного носа. Почуявшая недоброе шлюшка порскнула в сторону. Маслянисто поблескивая в пламени свечей, со змеиным шипением выполз клыч, указывая кончиком на капрала. – Павытары чито сказал, гётферан!

- Чего тебе повторять-то, маймун чернозадый? – Матиуш грузно поднялся, опрокинув-таки локтем бутылку. Из горлышка с веселым бульканьем полилась горелка, утекая в широкую щель меж досок. – Ты, вон, пиво хлещешь. Курву за жопу хватаешь, трахать ее собрался. А моим ребятам, воронье глаза поклевало. И лисовины с волками лица пообгладывали. А ты, тварь черная, пиво хлещешь, - повторил зачем-то капрал, шагнув навстречу наставленной сабле.

Тяжелая пехотная сабля стряхнула кожуру ножен, и снизу-справа метнулась навстречу изогнутой полоске стали тавропонта.

Свистящий вой разрубаемого липкого воздуха харчевни. Звон столкнувшихся клинков. Противное, чавкающее хлюпанье. И глухой стук выпавшего из мертвой руки оружия.

Тихий и спокойный голос капрала, колоколом прогудевшего в обрушившейся на харчевню тишине:

- Пан Войцех, не обессудь. Не сдержал руку. Веришь, нет, а с Грунвальда тавропонтов не люблю. За разгром с черножопого возьми. У него под сердцем кошель звенел. Угостит, не обеднеет. Ему тратить больше некуда.

Дверь провернулась на петлях, впуская холодный уличный ветер и скрип вывески. Закрылась, оставив за собою тишину застывшей харчевни, проводившей капрала множеством взглядов. Не каждый день увидишь, как рубят человека пополам, вываливая на пол сизые потроха.

- Стражников три полных десятка было. Без одного, – молчание кончилось быстро. И минуты не прошло. – Их, попервой, из кустов стрелами да дробом приголубили. А тех, кто ловкачом оказался, да в сторону отпрыгнул, в сабли взяли. Пораненных дорезали всех. По горлу чик, и все, – рассказчик – невысокий мужичок, весь вечер цедящий единственную кружку пива, провел под подбородком ладонью, испачканной, намертво въевшейся грязью. - А пан Матиуш в тот день, брюхом маялся, намедни подливы обожравшись. Как хворого, в городе и оставили. А его ребята полусотню злодеев Короны после суда на каторгу повезли. И довезли, – землекоп шумно потянул выдохшегося пива. Поперхнулся, тут же получив по спине от сердобольного соседа. – Вот и ходит пан Матиуш, вину вином смыть пытается.

- Сам откуда прознал? – усомнился Старый Войцех, который раз проходясь бархоткой по и без того сияющему боку бронзовой кружки. Мертвый тавропонт так и лежал посреди харчевни, с раскинутыми на полпрохода кишками. Прибирать не спешили. Кому надо - переступит. А ежели брезгливый кто, так за каким в «Кошку» приперся?

- Я всех их вот этими вот руками закапывал! – для убедительности показал ладони похоронных дел мастер. – На Южном погосте, что возле Срибнага Мяста. Дупой чую, мы без работы не останемся.

- Чего так? – вопросил хозяин харчевни, вполглаза наблюдая, как двое кухонных рабочих в кожаных передниках, выволакивают тушку незадачливого купца на улицу, оставляя за ним кровавый след. Не пройдет и квадранса [1], как над телом сомкнутся воды молчаливой Лабы, и валун, привязанный к ногам, утащит бедолагу на дно. Хлопцы из Державного Вопрошения[2] про гостя столицы и не спросят. Потому как не узнают. Зря, что ли, в «Кошке» ни рыбы, ни раков не подают. То-то же!

- Волки вернулись, – дернул худыми плечами землекоп и уткнулся в кружку, врученную ему кем-то из благодарных слушателей. Забегал по шее кадык, наглядно показывая, что владелец норовит напиться до свинского положения.

- Волки? – удивленно переспросили из дальнего угла, куда не падал свет поредевших после драки свечей. – Это кто такие?

Сосед глупца тут же ткнул его под ребра острым локтем и, проглатывая слова, зашептал в ухо, разъясняя что к чему, и что следует знать гостю Орши, чтобы ему караси уши не объели. Глупец кивал, смешно шевеля пшеничными усами.

В битве у местечка Грунвальд тавропонты, подкупленные щедрыми альвами, бежали, оголив правый фланг союзного войска. После чего, свеонская конница втоптала в землю, не успевших развернуть строй оршан, щедро удобрив крестьянские поля ясновельможными телами. И лишь наступившая тьма спасла от мечей безжалостных северян немногих счастливцев.

Не успели гонцы докричать вести о разгроме, как в Орше полыхнул переворот. Короткий и кровавый. Паника после тревожных вестей, сутолока ночных беспорядков, и верный человек за спиной, оказавшийся верным, но не тебе… Король умер, да здравствует король! Если честным быть, старый-то, король, не умер. У сынка рука убить не поднялась. Да и слабоват в поджилках оказался. Вот, в тайных подвалах отца скрыть, в тяжелые кандалы заперевши – на это удали молодецкой достало, чтоб его ежи на том свете за мудя кусали!

Престол Жигимонта Доброго перешел к Владзиславу Молодому. Свеоны и альвы в город не входили, но за спиной молодого короля мрачной стеной вставала тень их стягов. Вот только многие не захотели чуять, куда дует ветер. Армия и Внутренняя стража с первых минут горой встали за Владзислава. Сторонниками нового короля двигали исключительно патриотические чувства, а немедленном повышении довольствия – лишь случайное совпадение, не более! Навет, ясно дело, разве на столь низменном предмете может держаться преданность? Но гвардейцы, невзирая на щедро кинутую кость, не приняли самозванца! То есть, Его Величество, конечно!

И первыми встали Злати Вукови, что в переводе с юговского на оршанский значит «Золотые Волки», взлелеянные Жигимонтом сорвиголовы, приходящие под штандарт с волчьей головой со всего света. Оршане, литвины, росы с дикопольцами. Отказа не было никому. Ни по вере, ни по крови. Лишь бы саблю держал крепко.

Волки оказались не только умелы, но и верны. В плен не сдавались, переговоров не вели и без малейшей жалости резали предателей, коими считали всех, присягнувших Молодому. Погребальный костер, которым Орсания полыхала по Жигимонтовому времени, не угасал три года... И еще четыре, когда остатки гвардейских полков, практически уничтоженные непрекращающейся войной, уже ушли в Ливонию и Дикополье, а Золотые Волки полковника Косача, по прозвищу Пан Вылк, всё раздували тлеющие угольки. Полковник потерял три четверти состава и двух сыновей из троих. И только потом его следы пропали среди степного ковыля…

Войцех слышал сбивчивый шепот, кивая каждому слову. Выходит, вернулся пан полковник. Да ребят своих взял. Не выпали зубы у старого волка. Помнит доброту Жигимонтову. Знал старый король с кем за одним столом гуся грызть. Волков даже Врангелич поднять не сумел. А пан маршалек[3] тот еще пройдысвит был…

А Владзислав сам дурак. Зря связался с альвами проклятыми да свеонцами. Те спят и видят как бы еще и Орсанию на части разорвать. И отца в оковах держать – вовсе последнее дело. Да и власть королевская, от Айона она, а не из пруда дырявой ложкою зачерпнута. Владзиславу в монастырь дорога, в Ченстохов, грехи замаливать. Вот только ни в жисть радости такой не дождемся. Тот, кто свою тощую задницу на трон умостил, ни за какие кнедлики оттуда не слезет, хоть ты в ту сраку вертелом коли.

Прав могильщик, ох, прав. Будет ему работенка, землицу заступом ворошить. Волки многих загрызут. А там, гляди, и мы подмогнем. Войцех украдкой оглянулся. Нет, не кинулся никто руки крутить, почуявши непотребные мысли. Сидят, пиво дуют, на замытые доски поглядывают.

Не забыл еще, где на чердаке среди хлама арбалет прикопан…

[1]Квадранс - пятнадцать минут

[2] Уголовная милиция

[3] Высшее воинское звание Орсании

Граница Орсании и Великой Степи. Курган Белая Могила

- Твои слова слаще халвы, мой возлюбленный брат! - широко улыбнулся полулежащий на ковре степняк. Неведомый ткач из далекого Иринистана создал подлинный шедевр, достойный украшать покои императора. Но и в шатре, раскинувшемся посреди бескрайней Степи, он был вполне уместен. Ведь тот, кто поглаживает длинный ворс изуродованной давним ударом булавы ладонью, может одним кивком послать в бой тысячи воинов. Немногие короли способны на такое. Парламент, канцлер, ропот народа...

Напротив кочевника, скрестив ноги по степному обычаю, сидел пожилой воин, в литвинском колете и свеонских кавалерийских сапогах. Он казался полной противоположностью собеседника, но, присмотревшись, становилось понятно, что у этих двоих не так уж и мало общего. Возраст, прямые спины, взгляд. А то, что волосы одного черны, а у второго русы, уже не казалось столь важным…

- Халва - не лепешка. Брюхо не набьешь, - засмеялся пожилой воин..

- Но, звучит-то как! Союз с литвинами, поход на Оршу, три долгих дня безоговорочного права сделать своим любое движимое имущество. И, если нам повезет, то обоссаный Владзислав, вывалив распухший язык, будет болтаться в петле. После такого зрелища, даже четверть казны славной Орсании - пустяк, не стоящий и мушиной какашки. Вот только что будет с нами, друже полковник, если король Ливонии решит, что ему, старому и больному человеку, не стоит лезть в войну? Ведь сидеть дома и пить кумыс с женами намного слаще. А старые раны болят… - степняк баюкал пиалу с зеленым чаем, поглядывая на собеседника.

- Казимеж кумыс не пьет. Даже черный, – грустно улыбнулся полковник. – И жена у него ровным счетом одна. Да и та уже десяток лет в склепе. Так что, он пойдет. Долг Смелого слишком велик, чтобы взять и отвернуться.

- Он может не отвернуться, а ударить в спину. Города не степь. Там портятся лучшие из людей.

- Даже я?

Степняк не ответил, делая вид, что нет ничего на свете важнее, чем смаковать последний глоток чаю.

- Не всех портят каменные дома, далеко не всех. А если Айдар Кысмет-джан, мудрейший из посланников Хана Великой Степи сомневается в короле литвинов, то почему он сомневается во мне? Полковники не короли, врать друзьям умеют плохо.

- Но все же умеют? – прищурил и без того узкие глаза Айдар, и, предупреждая слова вскинувшегося было полковника, поднял левую, искалеченную руку. – Я верю тебе, друг Косач, верю всем сердцем. Вот только не забыл ли ты о тех свеонах, что стоят у самых границ Орсании? Я не молод, и могу говорить то, что думаю, а не то, что обязан. Четыре полка тяжелой конницы. Они сметут гору, попадись она им на пути. А их лагеря – всего в трех переходах от столицы. Или у Пана Вылка есть друзья не только в Степи, но и в Ольховом Дворце? – степняк замолчал, внимательно глядя на полковника.

- Многое следует делать самому, не перекладывая тяжкий груз на плечи друзей. В Ольховом Дворце у меня нет друзей. Но у альвов появятся свои беды. Им будет совсем не до нас.

- Гибелинги или ракушаны? – хищный взгляд исподлобья. В щелочках глаз мелькнуло удивление. Изувеченная ладонь больше не ласкала ворс ковра, а сжалась, будто удерживая рукоять сабли.

- Ты слишком умен для грязного степняка, Айдар, - улыбнулся полковник. Дождавшись, пока Айдар, сняв крохотный чайничек с жаровни подольет ему в пиалу кипятка, Косач коснулся губами напиток, пахнущий травами далеких гор. - И чай у тебя хорош…

- Джали учила. Ты помнишь ее?

- Как не помнить та красавицу?! – делано изумился Косач. – Я помню ее. И помню, как царственный топаз Иринистана выбрала кривоногого…

- А не лопоухого!

Оба засмеялись, позволив легковесной тени общей памяти пронестись сквозь шатер.

- Я верю своему лопоухому брату. Верю, что он может спалить всю Орсанию к лешачей матери. Верю, что гибелинги и все остальные, про кого ты не сказал ни слова, погибнут, но сделают, что должны. Но глупый грязный кривоногий степняк пережил полста зим. И ни разу не видел, чтобы все шло так, как задумано. А еще, он не видел, чтобы те, кто сидят высоко, держали слово до конца. И не били в спину, выгадывая толику пользы. Мы можем долго плести кружева слов, но мы не зря мешали нашу кровь... Ничего более не говори, брат. И не проси. Я – посланник Хана Великой Степи, но не Хан. Даже если Курултай сойдет с ума и выберет меня, то я скажу то же самое...

Полковник молча вылил остатки чая на роскошный ковер, перевернув пиалу. Встал, одернув сбившиеся на коленях штаны.

- Ну что же, о, всемудрейший посланник, прости за похищенное время. Позволь пожелать Курултаю принимать только верные решения.

- Я же, пожелаю удачи тебе, полковник, остающийся верным до конца. Пусть клыки твоих волчат будут остры!

Обиженно звякнули ножны, защепив полог шатра.

- Прости за похищенное время, о, всемудрейший посланник. Не смею отнимать его снова и снова. – легли в тишину нежданные слова.

Обижено звякнули ножны, зацепившись полог шатра.

- Я хотел бы сыновей, похожих на тебя.

- У меня были. Остался один.

Орсания. Окрестности Орши

Еще до того, как Солнце, созданное трудами Айона, да пребудет имя его вечно, послало свои лучи, дабы сообщить о начале дня, распорядитель Королевской Охоты тяжело вздохнул. Затем гусиное перо в старческой ладони коснулось бумаги, подводя черту всем возможным приготовлениям, зависящим от человека. Дальше – только работа отлаженного механизма, смазанного чернилами, плетями, деньгами, а самое главное – потом, обильно пролитым всеми. От белоголового старика, уже несколько лет не способного вырваться из каменных стен Орши под сень любимой Пушты, до распоследнего загонщика, уже мечтающего без остатку пропить те жалкие монетки, что он получит по окончанию тяжелого дня.

Загнусавили рожки, возвещая о начале. Хотя началось-то все давно…

Тревожно загомонило птичье племя, разбуженное до поры и поднятое с гнезд. Зашипела рысь, провожая взглядом желтых глаз разряженных всадников, гарцующих на поляне, прижала увенчанные кистями уши и убралась подальше. Нынешняя ее шерсть для охотников никакой ценности не представляет, но могли ведь и просто так выстрелить. Проверить, тверда ли рука, и не ошибется ли глаз…

Захлебнулись злобой и лаем охотничьи псы, норовя вырвать повод из крепких рук псарей и умчаться вдогон за мелькнувшим оленем. А тот, закинув рога на спину, унесся, не разбирая дороги. Лишь бы быстрее, лишь бы подальше, лишь бы не догнали белые клыки да слюнявые пасти!

Оставляя за собой настоящую просеку из стоптанных кустов, на поляну выломился матерый секач, увешанный меделянами. Казалось, лесной свин не замечает хоровода лающих псов, пытающихся пробиться сквозь колючий «доспех». Он остановился, хрипло, с присвистом дыша. Окровавленные бока уставшего кабана ходили ходуном. Маленькие глазки, укрытые в складках шкуры, будто в прорезях рыцарского шлема запрыгали по сторонам Зверь лихорадочно выбирал, кого бы поднять на белоснежные, будто сахарные клыки, что торчали из пасти на добрых пару вершков.

Беспокойно всхрапнула и дернулась в сторону каурая лошадка старшего егермейстера, ощутив себя будущей падалью. Старик, успокаивающе похлопал по дрожащему крупу и, глядя на кабана, шепнул:

- Он ваш, мой король!

Сосед, невысокий парень с тонким лицом, на котором читалась не одна бессонная ночь, проведенная явно не в рабочем кабинете, нервно дернул безусой губой:

- Благодарю, мастер!

Изящный приклад арбалета уперся в плечо, сминая безупречный крой охотничьего костюма из альвийской шерсти тончайшей выделки.

Первая стрела, пущенная дрожащей рукой чуть ли не по оперение вошла в могучую щетинистую спину. Клыкач обреченно мотнул головой, угрожающе наклонился, подставляя толстенный лоб. Сбоку на кабана снова набросились псы. Эти не лаяли, грызли! Но лесной зверь не обратил внимания на шерстистых врагов. Он лишь всхрапнул, начиная разбег для последнего броска.

Самодержец принял услужливо поданный кем-то из егерей заряженный арбалет…

Хлопок!

Все еще не верящая в свою смерть, кабанья туша зарылась в прошлогоднюю листву, а старший егермейстер начал медленно заваливаться. Его падение заметили все, кто был на поляне. Старик грянулся лицом вниз, сломав трепетавшую в груди стрелу. Следом, будто специально для тех, кто застыл в растерянности, и не успел заметить черный флажок с ярко-желтой волчьей головой, прилетела вторая. Такая же. Ударила шею одного из псов, терзающих поверженного кабана…

Растерянность длилась недолго. И, если до этого, поляна напоминала разворошенный муравейник, то теперь в этот муравейник еще и ткнули горящим факелом. Вокруг короля, так и держащего арбалет, сомкнулось непробиваемое кольцо телохранителей. Обнаженные мечи и сабли, раздувающиеся от гнева ноздри, грозные взгляды, преданные лица. Любой злоумышленник испужается…

Вокруг короля застыли не все. Часть охраны рванула в лес. Найти, поймать, ухватить за хвост! И покарать без лишних слов!

Ветки ощетинились будто копья. Стволы с дуплами и узлами корней ухмыльнулись щербатыми ртами. Шепнули голосом отца: «Что, сынок, страшно тебе?». Владзислав обернулся, выдергивая судорожно кинжал из тугих ножен. Но за спиной никого – лишь преданный гвардеец топорщит усы, да пялится тупым бараньим взглядом.

Ежи Хоромецкий, верный товарищ, зарычал над самым ухом, потрясая пожалованной за верную службу карабелой:

- Сокрушу, пся крёв! Короля отсюда нахер убирайте! В фургон его! Матка Бозка, сохрани! Айону кочергу в сраку раскаленную!..

А Владзислав, не чувствуя и не замечая ничего вокруг, немигающим взглядом смотрел на весело скалящуюся с флажка волчью морду…

Орша. Королевский дворец

Тишина уединенного кабинета для особых совещаний, скрытого в глубинах подвальной части Врановой башты, располагала к раздумьям сама по себе. Толстые ковры топящие в густейшем ворсе любые звуки, теплый свет восковых свечей, мягкие диваны, с готовностью принимающие высших сановников, уставших служить государству. Все настраивало на обстоятельность. На неторопливое, спокойное течение мыслительного процесса. С медленным, тягучим, с разбором каждой букашки-мысли. С кропотливейшим раскладыванием по полочкам: лапки отдельно, крылышки отдельно; придворным и Внутренней страже плату поднять, ветеранские выплаты снизить…

Обычно, так и делалось. Тихо, боясь порвать тончайшую нить мыслей, сидели, чуть слышно поскрипывая перьями по бумаге, писцы. Чинно шуршал стопками документов канцлер, докладывая о державных делах и происшествиях. Порой, когда вопросы поднимались вовсе уж тайные, писцам указывали на дверь, и те молча исчезали, оставляя Старших Отцов в одиночестве. Размышления над судьбами подданных требуют сосредоточенности…

Но сегодня король безжалостно растоптал привычный уклад. Долго мерил просторный кабинет шагами, потом, выругавшись, упал в кресло, взял с низенького столика бутылку, хоть и вытертую слугами, но все еще хранящую пыль винного погреба на пузатых боках. Совершенно по-простецки выдернул пробку, зашвырнув ее в угол…

- Это предупреждение!!!

Канцлер, неодобрительно морщась, из-под прикрытых век наблюдал, как в такт глоткам дергается кадык на тонкой, по сути, мальчишеской шее всесильного самодержца. Покушение, конечно, оказывает определенное воздействие на нервическое состояние человека. Но, пренебрегая бокалом, хлебать вино прямо из бутылки, словно грязный бродяга?! Сердцем Ян Выльчевский, начавший долгий путь в канцлеры с поста городского стражника, понимал своего короля. Тут, на самом деле, надо бы справно приложится к родимой вудке. Или, на худой конец, к дикопольской горелке… А не дуть сводящую скулы тавропонтийскую кислятину.

Но мозгом второй человек страны категорически не одобрял поведения короля…

- Бунтовщики промахнулись, мой король!

Надо отдать должное Владзиславу. Он аккуратно поставил полуопустошенную емкость на стол и только после этого зашелся в истерическом смехе, больше похожем на псячьи взлаивания, нежели на звуки, издаваемые человеческим горлом.

- Промахнулись?! Ян! Вы же, милостью Айона, не шут, а канцлер! - король замолк, с нарочитым вниманием разглядывая узор на гобелене. Затем продолжил. - Две стрелы. Обе в цель. Старику прострелили жалованную мной цепь, - монарх коснулся груди, скомкал воротник кафтана. – А в меня не попали! Смешно…

Молодый, будто надеясь на чудо, вцепился в недопитую бутылку. С шумом перелил в себя остатки, швырнул опустошенный сосуд в стену. Брызнуло зеленое крошево. Битое стекло сверкало тысячами сколов, в тусклом свете, создавая иллюзию своей драгоценности.

- Клад Небельферфов, - совершенно не по-королевски шмыгнул носом Владзислав. Он любовался игрой света, используя в качестве линзы бокал. Когда в нем оказалось вино, канцлер заметить не успел. – Достанется самому достойному. И принесет за собой проклятие огненной смерти потомкам… Ян, а ведь гореть – это больно? Я ведь не смогу вернуть им отца. Даже если очень захочу...

Канцлер вздрогнул. Слишком уж не вязался неуместный вопрос с глазами юного короля. Выпитое с тем же успехом могло быть вылито сквозь ржавые прутья сточной решетки. Владзислав Молодый был трезв. И совсем не похож на испуганного человека. Вот на того, кто уже записал себя в покойники – да, смахивал. Выльчевский за свою долгую жизнь видел немало тех, кто похоронил себя заживо. Разве что, не отпетых...

- Необходимые меры принимаются, – канцлер поспешил сменить тему. – Две-три недели, и бунтовщики будут разбиты.

- Две-три недели… - протянул, будто пытаясь оценить букет каждого созвучия, Владзислав. – Это долго.

- Быстрее не получится, мой король, – понизил голос канцлер. – Пан Вылк собрал под знамена много недовольных. И этих недовольных слишком много, чтобы пытаться решить дело силами Внутренней стражи.

- Сколько их?

- Непосредственно у полковника, - тут же зарылся в записи канцлер, - около полутысячи бывших гвардейцев. Мы их все-таки, изрядно проредили…

Молодый неторопливо махнул ладонью, призывая Выльчевского не отвлекаться на приятные воспоминания, а возвращаться в суровой реальности.

- Кроме Волков, у полковника в данный момент около десяти тысяч всякого сброда. Крестьяне, мелкие дворяне, готовые ради мимолетной выгоды пойти за кем угодно…

Но войска бунтовщиков еще несколько месяцев будут опасны лишь количеством. Армия – сложнейший механизм. И чтобы он действовал как надо – требуется приложить не один месяц работы. Которых у полковника нет. Он будет вынужден идти на Оршу.

- На Оршу? – удивился Владзислав. – Но он обломает зубы…

- У полковника нет другого выхода, мой король, – пожал плечами Выльчевский. - Долгое ожидание губительно для армии, собранной из хлопов и нищих дворян. Первые очень быстро вспоминают, что ушли далеко от родных хлевов, а вторые, не получая добычи – становятся дезертирами. Да и просто держать в одном месте столько людей, значит обрекать их на болезни. А так – есть шанс разбить наши войска в одной-единственной битве. И полковник постарается им воспользоваться.

- А Степь?

- Со Степью все непонятно,– канцлер поднял взгляд от исписанной мелким, плотным почерком страницы. – Такдир-хан куплен с потрохами. И будет до последнего душить тех, кто решит пойти на зов бунтовщиков. Но, как говорится, есть нюанс. С одной стороны, Хан рвет белый жупан на груди и клянется соблюдать договор. А с другой - его полномочный посланник, “совершенно случайно” оказывается близким другом полковника. О чем лает каждая собака в Степи. И многие могут плюнуть на волю своего Хана. Особенно те, у кого всех богатств - шелудивый конь да худая юрта …

- Какой же подлец, - задумчиво пожевал губами Владзислав, - призывать грязных кочевников…

Выльчевский промолчал. Канцлер был не только стар, но и мудр. И прекрасно понимал, что даже юного годами короля может покоробить упоминание о том, чьи мечи помогли ему занять трон. А у королей, и обиды – королевские.

Орсания. Коронный город Омелув

Омелув, что зажат с трех сторон высоченными холмами, а с четвертой – бурноводным Хортом, за всю свою долгую историю так ничем и не отметился на скрижалях истории. Не родился там никто из тех, кто прославил славную Жечь. На роль знаменитого уроженца худо-бедно подходил Пан Хмель, что завзято рубился на Дикополье со Штефаном Батогом за ключи от Полынного Замка, но и тот, не в самом городке из мамкиного пуза выбрался, а, чуть-чуть не доезжая городских ворот, в придорожной харчевне.

Радостей особых не было, но и беды, словно брезгуя глушью, не задевали эти места. И нечисть брезговала. Не пропадали, как в соседнем Хаммельнце, две сотни малых деток, сманенных премерзостными жонглерами, Моровая Дева не махала своим платком на узких улочках. Не обретался в местном болоте страшный Йожин-людоед, не выли на Луну, взобравшись на могильные холмики красноглазые вовкулаки.

Даже Рутен-богатырь, и тот предпочел лечь в курган, что, как не крути, а куда ближе к замшелому и дикому Боброшанску, известному своим зверинцем, заведенным при помянутом Пане Хмеле.

Сплошное расстройство для летописца, ведущего гишторические записи. Не поганить же бумагу упоминанием о том, что Стася-белошвейка забрюхатела, а от кого – не говорит.

Вот только любой хронист, что обретался в Омелуве той осенью, готов был руку давать на отгрыз хоть Йожину, хоть вовкулаке, лишь бы по-прежнему городская жизнь текла без потрясений.

Потому как на холмах реяли черные стяги с золотыми волчьими головами…

Статус коронного городка подразумевал наличие укреплений. И действительно, стены были выстроены, рвы были выкопаны, вода в них пущена, и даже разведены черные караси. А черный карась такая скотина, что любого вовкулаку, будь он хоть десять раз дикопольский, схарчит и хвостом не подавится. Только давно это было. Как бы не семь десятков лет назад. Стены повыкрошились, ров заилился, караси сами себе плавники обкусали да передохли...

Никто и подумать не мог, что снова завьюжит смертная круговерть, и что городу придется отбивать врага. Да и какого врага!

Считай, половина бойцов с обеих сторон друг друга знали. Кто на ярмарку приезжал, кто по другим делам город навещал. Да и родичей много было во враждующих лагерях. Но, про это сегодня забыли все. Не до того было. Одни предателей карали, другие родной дом защищали. Одни на смерть в открытую шли, вторые злодейские свои хари за кожаными личинами прятали, не желая Айона гневить. Не стоит Величайшему видеть, кто родичу затылок проломил или горлянку ржавым ножом перехватил. Он, хоть и Всеилостивейший, но запросто может и молнией-перуницей сверкнуть из своих небесных владений.

Кто первым присел на коротком привале с иглою и куском кожи – неизвестно. Но не прошло и недели, как во всем многотысячном войске, даже у последнего пикинера из свинопасов, лежала в котомке криво, но надежно сшитая маска, прячущая лицо.

Одни Волки не поддались. Как ходили открыто, так на небо и по-прежнему поглядывают. Но тем живоглотам Пан Вылк судья, а не Айон…

Зажатый в тупичке маленький отряд не хотел умирать. Десяток пехотинцев из расквартированной в Омелуве коронной землекопной роты, пяток городских стражников, трое горожан. Полдюжины топоров на всех, два копья, сабля да два пистоля. Вот и весь оружейный запас.

Но те, кто брал город, лить свою кровь попусту не хотели. И на рожон не лезли. Чай, не медведи. Слишком уж уверено держали топоры израненные пехотинцы, да очень нехорошо щурил глаз краснорожий бургомистр, тыча черными дырками пистолетных стволов.

Щелкнули арбалеты, коротко свистнули болты, пробивая калеными жалами многослойную кожупанцирей. Пыхнули дымом и пламенем ружья, засыпав тяжелым свинцовым дробом…

На ногах осталось трое. Переглянулись. Один, тот, чей правый рукав напитывала кровь, выронил копье, неловко ухватил левой рукой топор, выдернув его из теплых еще пальцев мертвого товарища. Второй вытер пот, мешанный с кровью, да оскалился. Ну а третий, который бургомистром числился, решив что незачем беречь порох и пули, выпустил оба пистолетных заряда в плотную серую массу. Неспешно потащил из сапога узкий нож, и, помянув неведомую Стасю-умницу, пошел на врагов. Медленно-медленно. А остальные – за ним.

Сегодня, в один из тех недолгих дней, когда холод приближающейся зимы отступает на полшага, дозволяя лету напоследок подарить еще немного тепла, коронный город Омелув на Хорте, все же прославился. Пусть и не так, как хотелось бы городскому хронисту. Он стал первым городом, взятым войском бунтовщиков.

Орсания. Окрестности коронного города Омелува

Над городом поднимались дымы. Ветер закручивал их в тугие черные жгуты.

- Не удержались… - с нескрываемым недовольством обронил мрачный полковник Косач.

Сидящий рядом с ним человек, чьему лицу придавала особый колорит кроме букв «ЗК», еще и здоровенная цифра “2”, нанесенная тем же способом, только вздохнул.

- Не удержались, – повторил Косач. – Подожгли. А кто-то, совсем недавно, рвал на груди рубаху, и клялся всеми известными ему богами, что не будет ни поджогов, ни беспричинных убийств. Не подскажешь, кто это был, а, Бортнич?

«Разукрашенный», вдруг подскочил, встав на ноги.

- Ты!..

Бдящие рядом Волки, что, судя по длинным усам да просторным штанам, были Пану Вылку земляками, а возможно и дальними сродственниками, и, казавшиеся до этого тремя статуями, по чьему-то недомыслию воткнутыми на «лысину» холма, синхронно положили руки на сабли. Один недвусмысленно наставил на полковничьего собеседника пистоль.

У ротмистра Бортнича, по прозвищу Скаженный, что значит Бешеный, жизнь была сложная. Наличествовали в ней и лихие конные схватки сам-десять, и разрывавшиеся над самым ухом бомбы из инрогов да гуфниц, и два божьих дня в свежей могиле под трупами убитых побратимов тоже были. Так что, определенную горячность старый вояка мог себе позволить. Но не рядом с полковником Косачем. И не после ночи с двумя покушениями подряд. Покушавшиеся, трое мелких шляхтичей и пятеро селюков, с самого рассвету тщились коснуться пальцами ног земли. Повесили их невысоко. Чтобы назидательнее вышло. А к полковнику было решено приставить охрану. Понадежнее, из козарлюг дикопольских.

- Сядь, друже, не мельтеши! – поднял ладонь полковник, и, обращаясь к охране, продолжил. - И вы, хлопцы, ша! Ротмистр больше не будет. Не будешь, пане Бортнич?

Охрана оружие теребить тут же перестала. Бортнич выдохнул, обмяк, будто у него из спины стержень вынули, и сел обратно на здоровенный тулумбас, окованный медными полосами. Походный барабан приволокли на вершину для передачи важных сообщений, но таковых в обозримом будущем не предвиделось, поэтому полковник не возражал. Пусть сидит пока. Толстая кожа от тощей ротмистровой задницы не порвется.

- Прости, друже полковник. Я сорвался, мои ребята сорвались! Так ведь накипело же у них! – ротмистр чиркнул себя по горлу оттопыренным большим пальцем. – Эти ведь городские которые, они же первейшие нам враги! И корольку нынешнему первые присягнули! Забыли про ласку Жигимонтову, одно слово – крысожоры!

Волки не шевелились. Но по глазам видно было – одобряют они речи Скаженного. И сами вовсе не прочь сжечь Омелув дотла.

А Бортнич продолжал, почуяв молчаливую поддержку:

- Да и мы же им лаской предложили! Тряпку Молодого срывайте, стяг Жигимонтов поднимайте! Даже про рекрутскую повинность до поры умолчали!

Полковник слушал, поглаживая изукрашенную рукоять пистоля. Действительно, не попрешь против истины. Городу предложили сдаться. Кровь лить никто не собирался. Да и новобранцев ставить в строй пока нужды не было. С каждодневно приходящим пополнением сиволапым разобраться бы. Чтобы хоть «право-лево» путать перестали и пику не роняли…

Но парламентеры в город вошли. И обратно вышли. Правда не целиком, частями. Голову ни один не сберег, все в Омелуве оставили.

После такого разъяренных бойцов не остановила бы и перворазрядная крепость альвов, не говоря уже о полуразваленных стенах коронного городка. Безликие, как втихую именовали себя те, кто одел кожаную личину, в кровавые брызги размолотили прямо в воротах оборону и выплеснулись на улочки Омелува серой волной. Две роты Волков, выделенные в усиление, даже пальцем не успели пошевелить. Так и просидели в седлах, борясь с зевотой, пока дорвавшиеся до крови Безликие рвали всех, до кого могли дотянуться. Ну и, конечно же, вслух рассуждали о том, сколько старых долгов списывается здесь и сейчас. Волки с Безликими делали одно дело. Но вот, почему-то, первые вторых недолюбливали. И этого не скрывали, вполне логично предполагая, что если бы пан полковник не вернулся, то те по-прежнему бы славили Владзислава. И вся бы их война кончилась на дуле в кармане…

Косач поднялся на ноги, упершись в хрустнувшие колени:

- Жарко-то как! Будто и не осень на дворе…

- Так бабье лето, – неожиданно спокойным голосом произнес Бортнич, вглядываясь в небо над горящим городом.

- Помнишь Грунвальд? Точно так же парило, – Косач искоса глянул на небо, где безраздельно господствовал ослепительный солнечный круг.

- Его забудешь… - хмыкнул ротмистр и потер тыльной стороной ладони щеку. – Ничо, мы и до альвов доберемся! Топленного сала им за шкуру плесканем!

- Они сами придут, – равнодушно ответил полковник. – И приведут свеонов. И вырежут твоих Безликих. А кого не вырежут, тех в Лабе перетопят. Как кутят, – и спеша остановить возмущенного Бортнича, уже начавшего наливаться дурной кровью, добавил:

- Хороши твои Безликие, хороши! И селюки хороши, и шляхтичи! Только первые драться не умеют, а вторые только гонор показывают и сбежать норовят. Это они сейчас храбрые, когда мы сила. А как выйдут против нас свеоны, а?

- И свеонов порвем! – Стукнул себя по груди кулаком Бортнич. – И на шляхту ты зря наговариваешь! По паре ублюдков всех меряешь!

Косач развел руками, кивнув в сторону шибеницы.

- Только там трое висят, не?

- И пусть висят! – отмахнулся ротмистр. – Только все равно зря! Айону хвала, что никто кроме нас не слышит.

- Хвала-то, хвала… Вот только как панцирников начнут резать как баранов, тогда и поговорим. Одно дело жирную стражу грызть, и совсем другое - с кирасирами схлестнуться.

- Обязательно поговорим, пане полковнику! – улыбнулся редкими зубами Бортнич. - Обязательно! Не будь я дважды злодей Короны!

1. Гуфница – «гаубица», по сути мортира с удлиненным стволом, но в отличие от мортир могла стрелять под небольшими углами возвышения

Орша. Харчевня «Кошка и сковородка»

Невысокий лысоватый мужчина, несмотря на возраст сохранивший остатки былой выправки, удивленно заглянул в кружку. Желтоватая шапка пены держалась стойко, будто свеоны под Лореаной и опадать явно не собиралась. Мужчина крякнул. Похоже что в Пуште сдохло нечто большое. Прямо сказать – огроменное. Или с небесной тверди шляпка гвоздя отвалилась и в гости падает. Иначе бы, с чего вдруг, Старый Войцех хорошее пиво в харчевню завез?

На вкус, кстати, тоже оказалось очень даже. Впрочем, после изрядно принятого на грудь количества дикопольской горелки и конская моча могла показаться даром небес, ниспосланным волею Айона Милостивейшего для скрашивания серых будней обитателей Орши. Обитатели, кстати, почему-то решили сегодня обходить «Кошку» десятой дорогой. Кроме них с хозяином, почти никого и не было. Не считать же, сидящего в тени крысомордого незнакомца, судя по одежде – из углежогов.

- Это ты меня кем только что обозвал? – хмуро поинтересовался Войцех, вытирая руки о засаленный передник. Хозяин «Кошки и сковородки» поставил перед мужчиной еще две кружки. – Гляди, Чардаш, на лысину наплюю, будешь тут богохульствовать.

Чардаш улыбнулся, пригубил. Поцокал языком.

- Пиво у тебя, Войтеку[1], прямо таки, не твое. В злодеи подался? Начал коронные пивные обозы щипать?

- Ты пиво пей, да языком не трепись.

- А то что? - Чардаш заинтересовано поглядел снизу-вверх на Войцеха. – По горлу ножом, за ноги, да в колодец, к пиявкам сволочешь? Или, как старого товарища, на кухарне в дело пустишь? Ток гляди, у меня срака жилистая, гости плеваться будут.

- Тебя сволочёшь… - грустно ответил харчевник. – Ты, сам кого хочешь и куда хочешь.

- Не мы такие, жизнь у нас такая.

- Это ты точно подметил. Как оно вообще?

Чардаш махнул рукой и присосался к кружке.

- Тоска зеленая, друже Войтек. Прямо как на погосте посреди болота. Разве что жабы не квакают. А у тебя, как посмотрю, - Чардаш указал глазами на плохо затертые следы крови на полу, - жизнь ключом бьет?

- Матиуш заходил. Да с купчиком поспорили, – пожал толстыми плечами Войцех. – Слово за слово, хреном по столу…

- А убирать тебе довелось? – продолжил мысль Чардаш. – Матиуш человек хороший. Только вспыльчивый. И за саблю хвататься любит. Как бы ему башку его горячую в подворотне кистенем не проломили.

- Не проломят. Наш капрал нынче на казарме живет. Военное положение объявили. Всю стражу посадили по месту приписки.

- Оттого и пиво доброе появилось? – Попробовал угадать Чардаш. – Дороги перекрыты, купцам деваться некуда, цены скинули?

- Твоя правда, да не вся, – Войцех, воровато оглянувшись, достал из-под грязнючего передника шкалик, глотнул прямо из горла, предложил Чардашу. Тот и не подумав отказываться, вылил остатки в пиво, довольно поцокал языком.

- Пиво в Омелув везли, да незадача вышла у купчика. Пан Вылк терперь в Омелуве. Пришлось возвращаться, и за бесценок расторговываться, пока не скисло. Я под это дело бочек пять и взял.

- Да ты что…

- Вот тебе и «да ты шо!» - передразнил собутыльника хозяин. – Подчистую сожгли. Из горожан, не больше полусотни сбежало. Остальных всех порешили.

- Ну насчет остальных - это кто-то очень много выпил … - протянул Чардаш, почесав лысину. – Но, что коронных вырезали, зуб даю.

- Мне твой зуб и даром не сдался, – Войцех собрал на треснутый поднос кружки, - Ты еще будешь? Пока есть?

- Не вижу повода не выпить! – хмельно улыбнулся Чардаш. – Так что тащи еще кружечек пять, пока, как там говоришь, не прокисло?

- Ага, – многозначительно ответил Войцех и уплыл в сторону разливной стойки.

Тут же на согретое тушей харчевника место, присел тот самый углежог.

- Пока хозяин ходит, разговор есть.

- Ну… - Чардаш немного откинулся, уже прикидывая, как ухватит крысомордого за рыжую куцую бороденку, перемазанную в саже, да чиркнет кривым засапожником по напрягшейся жилке. А бороденка-то с перебором выпачкана. Специально, что ли, в сажу макал?

Крысомордый дернулся. Видать, прочитал что-то в глазах. Или же догадался. Не стал разводить всяческих мермихлюндий:

- Ты, друже поручик, приходи завтра на Черную, что в Златом Мясте. Только хвоста не приведи. Не боишься?

Чардаш пытался собрать мысли в кучу и сообразить, что же делать ему: то ли углежога, который, к бабке не ходи, такой же углежог, как Чардаш – моряк, хватать и резать, то ли пивом угощать. Но пока собрался - крысомордый сбежал. Только дверь хлопнула.

Вернувшийся с пивом Войцех поразился. Старый знакомый размахивал руками, и говорил сам с собой. Добро, хоть не на два голоса:

- Приду, зуб даю – приду! И не боюсь я!

Харчевник осторожно поставил поднос около Чардаша, не замечающего ничего вокруг, и пятясь, мелкими шажками отошел в сторонку. Достал пустой шкалик, опасливо принюхался. Маком вроде не пахло. Значит, не в горелке дело. Перебрал старый друг. Ну, то бывает. Пива выпьет, мозги на место станут. А нет – так на лавке переночует, да домой пойдет…

А тот вдруг улыбнулся и сказал:

- При Грунвальде не боялся, а тут возьму, да труса отпраздную?!

И Старый Войцех, хозяин харчевни «Кошка и сковородка», а в прошлом - хорунжий альпенских стрелков, понял, что поручик, Чардаш Косовар, ныне – скромный работник Королевского Архива, вовсе не перебрал. Обрадовался человек, что тут непонятного?

[1] Уменьшительная форма имени Войцех

Орша. Харчевня «У быка»

Две кружки пива негласно входили в плату «подметкам». И горе тому из добывающих, кто поскупится! Свои засмеют, за спиною называя «нищебродом». И хорошо, если только за спиной. Ведь и в глаза скажут.

Хлеб у «подметок» горький. Запивать надо, иначе в глотку не полезет. В ту ведь глотку могут и кол забить. Неошкуренный. Отдельные умельцы и гадюку запихивали. Ее, конечно, положено с другой стороны засовывать. Но затейников хватает. Главное, ведь, как говорится – творческий подход!

А младший кастелян Медного квартала Иероним Гостомский, добывающим был опытным. Десять лет день в день. Поэтому, он морщился про себя, на лице же не показывая ни малейшего признака брезгливости. Очень хотелось треснуть «подметку» по затылку, для ускорения процесса. Но где гарантии, что прозвучит правда, а не то, что Иероним желает услышать? Не тот случай, и не те ставки, чтобы открыто выказывать свое отношение к вонючему хлопу. И уж совсем никак не переложить сомнительное удовольствие от общения на кого-то другого.

Неприметный человечек с бесцветным и совершенно не запоминающимся лицом жадно припал ко второй кружке, шумно хлебая пиво. И куда так спешить? Не прокиснет же…

- Ну? – C легкой, чуть заметной ноткой нетерпения произнес Гостомский, уже не в силах сдерживаться. - И так доклад грозит затянуться надолго. А если этот, это… существо, по-прежнему будет вертеть тупой башкой и напрашиваться на повторение обязательного угощения…

- Все отлично вышло! – Вонючка отставил пустую кружку, оглушительно рыгнул, не попытавшись даже прикрыть пасть грязным кулаком. Выбить бы ему остатки зубов… - Прощения прошу, пан кастелян, премного! Сильно уж гладко на пустой желудок пошло. Да вот беда, назад просится! Может, добавить-то, а? - Но, по тому, как забарабанили пальцы кастеляна по столу, «подметка» сообразил, что лучше погодить с выпивкой: - Вышло все, как вы и говорили, пан кастелян! Тютелька в тютельку, как про карлов с карлицами в Твери россы говорят! У вас, пан кастелян, не голова, а прямо-таки, а цельный Королевский Кабинет!

- Спытек, я же просил! - В морду бы кулаком, сволочи этой, а потом, как завалиться, юшкой залившись, долго ногами пинать. И сапоги неделю не мыть…. Мечты…. Не послал Айон Милосерднейший в Оршу ангелов, приходится с этим сбродом работать….

- Ой, простите, Айона, ради! Все забываю, что ваша милость, пан кастелян сказали, чтобы без чинов!

- Спытек…

«Подметка» перекрестил себе грудь знаком Айона, сложив пальцы кривой щепотью:

- Мой объект встретился с неустановленными и установленными лицами. Как и было известно изначально – на пересечении Черной и Кошачьей. Лица, которых установить сумели, вот, - Спытек вытащил из-за пазухи скомканный лист бумаги, расправил, как сумел и передал Гостомскому.

- Почему лица неустановленные? – Иероним, окинув взглядом не особо разборчивые каракули, отложил бумагу в сторону, жалея, что нельзя немедля выпросить на кухарне уксусу. - Насколько знаю, у тебя два десятка мальчишек?

- Мальчишки-то, мальчишки, - протянул Спытек, поглаживая пустую кружку. – Только ведь там альпенцы сплошные. И гвардейцы Сигизмундовы. А из них хоть песок сыплется, да нюх на слежку как у волка белого.

Кастеляна при упоминании о волке передернуло. Но Иероним сумел скрыть непрошенную дрожь. И воспоминания об окровавленном клинке, падающем на остатки копья, судорожно зажатого в руках.

- Всерьез, конечно, никого за сраку не ловили, но по ушам парочка отхватила. Аж до гошпитальни пришлось волочить, руки-то, у негодяев тяжелые… - печально сказал Спытек, - им бы на лечение, а?

Иероним неторопливо кивнул, разберемся, мол.

- Ну так вот, о чем говорили, кому кости перемывали, да на что сговаривались, я на бумагу переложил. Что запамятовал, мальчишки подсказали. Потому, и опоздал, уж не обессудьте.

Перед Гостомским лег целый “кирпич”, состоящий минимум из пары десятков листов, исписанных на удивление разборчивым почерком.

- Кто писал? – Поинтересовался Иеороним.

- Да так, малец один приблудился, – отмахнулся Спытек, - соплей перешибешь, но руки не из жопы.

- Добрую смену растишь.

- В нашем деле по иному никак! – Осклабился вонючка, показав редкие зубы, обрамленные обширными пустотами в деснах. – Ну а если на словах, то на шабаше старичков наших, что продлился ровным счетом два часа и квадранс, говорено было много и опасно. Наше Величество королевское, как только не склоняли. И мать его поминали, и конюхов… Ну про то я отписал, как сказал уже. После объект зашел в «Кошку и Сковородку». И там напился до полнейшего изумления. Старый Войцех где-то пива урвал, просто само пьется! Любой до поросячьего визгу напорется, пан кастелян! – Спытек снова перекрестил тощую грудь, - Пиво прямо таки вкуса невозможно прельстительного! Войцех, правда, скотина, кикимору ему в постель, в долг не дает! И там, на прошлой неделе, купца жизни лишили! Саблей его – и кишки на пол! Говорят, капрал из Внутренней стражи с перепою буянил …

Иеороним отвернулся к стене, разглядывая плотную завесу грязной паутины.

- Ой, простите, заради Айона! - Спохватился Спытек, почуявший, что есть огромная вероятность быть избитым. Возможно, даже ногами. И тут же вернулся от купеческих кишок к более важным для кастеляна делам. А купцом больше, купцом меньше… Орша – город столичный. Еще приедут. Они там, как про прошлое навспоминали, начали кунтуши на грудях рвать! Это же старикашки. Им только напомни, греха не оберешься. И громко так орали! Как бы не вышло чего…

- Не выйдет! - Хмыкнул Гостомский. Кастелян, пока «подметка» разливался, успел пробежать по строчкам донесения. Все шло как надо, и как задумано изначально. – Мы с тобою, пан Спытек, для того и поставлены, дабы неустанно беречь спокойствие державы нашей!

Спытек буквально расцвел. Не каждый день его сам кастелян вежливо поминает. Но Гостомский не позволил долго наслаждаться радостным моментом. Иеороним уложил бумаги в планшетку рыжей кожи, что висела у него под плащом.

- За службу благодарю. Где оплату получить, надеюсь, не забыл. За гошпитальню, так и быть, докину. Мальчишек беречь надо.

На самом выходе, Спытек обернулся, - Брать злодеев когда будете?

- Эти всех найдут, всех зарежут, - непонятно ответил Гостомский и, улыбнувшись чему-то своему, махнул рукой, иди мол.

Всех найдем, и всех возьмем. Кое-кого и зарежем. Что уж тут поделать. На то мы с тобою, вонючий пан Спытек и поставлены, за то деньги и получаем. А вояки-ветераны, хороши, сволота! Чуть потянуло вонью мятежной, они тут как тут. И хвостами своими серыми машут. Ничего, ничего! Вы и понять не успеете, как паленой шкурой от ваших рож завоняет!

Кастелян потянулся. Вообще-то, сейчас он должен был писать два отчета. Один канцлеру на стол, второй - намного дальше. Но время терпело. А значит, можно взять шкалик горелки, жаренных свиных ушей, да тарелку соленых груздочков. Или лучше взять получетверть, чтобы два раза не ходить? Решено! Получетверть. И кувшин черного Великопоповецкого!

Гостомский обернулся к стойке, поискал глазами хозяина. Тот, здоровенный бугай из отставных стражников, кивнул и поспешил к дорогому гостю. Обтирая и без того чистые руки полотенцем, остановился у стола, преданно глядя на Гостомского. Иероним улыбнулся. Все же старые долги имеют свою прелесть. А Бык, как звали хозяина харчевни и за глаза и в глаза, был должен своему бывшему командиру достаточно много. Да и хозяином Бычара был сугубо номинальным. Просто надо же кастеляну встречаться с «подметками» в относительно приличных условиях. Не в подворотне же про государственные тайны разговаривать?

- Горелочки бы мне. Получетверть. Пива кувшин…

- Горелка с пивом со льда, закусить – как обычно? – Уточнил отставной стражник.

- Именно! – снова улыбнулся кастелян. – Да, Бык, кто там в «Кошке» мог саблей махать?

Харчевник тут же скорчил самую, как ему казалось, безразличную физиономию:

- Не могу знать, пане Иероним!

- Ну тогда, передай своему «немогузнаю», чтобы в гости зашел. На Мариампольскую. Ну ты знаешь. А то сам к нему наведаюсь.

- Так точно! – Тут же вытянулся Бык. Что при его комплекции, истинно бычьей, выглядело достаточно убедительно. – Передам в обязательном порядке!

И тут же, харчевник наклонился к Иерониму:

- Пан кастелян, а можете, как альпенцев ломать пойдем, меня кликнуть? Я, их, суков, на части рвать буду!

- Там порешаем, друже капрал. А сейчас…

- Уже бегу! – Ответил Бык, действительно убегая в сторону кухни, откуда выглядывала на удивление симпатичная посудомойка. Новенькую, что ли на работу, взял? - И подруга пущай не стесняется!

Охлажденная до густоты горелка теплым шариком скользнула внутрь, нисколько не опалив глотку. Сбоку прижалось теплое, даже горячее бедро посудомойки. Кодекс Стражника хорошо соблюдать, когда тебе девяносто лет, а не всего двадцать семь...

Орша. Дом Чардаша Косовара

Внизу что-то разбилось. Я аж проснулась с перепугу-то. Основательно так, со звоном. Потом скрипнули половицы. Протяжно, жалобно. Хлестнуло веткой по окну, еще раз. Ураган там что ли? А то осень на дворе. День-два, и все, холода придут. Коли лучинку, пихай в топку, сверху дрова клади. А дрова-то нынче кусаются!

Снова раздался скрип. Угомонится или нет? А то снова пойдет бродить, вытаскивай потом из каталажки! Стражники нынче злые, что твои псы. Точно, о псах! Надо бы Зверя покормить. С вечера из памяти ветром вынесло. Зверь, это сторож наш. Таврийской породы. Злой, как оборотень!

Хлопнула дверь. Кухонная. Так прикладывать будет – филенки повылетают. Утром надо напомнить. Сейчас-то, бесполезно. Глаза залил, не соображает ничего. Проспится, и не вспомнит, что к чему, кого и как. Проверено. Чай не первый год вместе.

Громкое, чуть ли не нарочитое бульканье. Длинный гитарный перебор…

Ох, не хватило. Продолжать будет. Напьется…

Кто-то из друзей помер. Или какая тоска накатила. По прошлому, будь оно трижды проклято! Вояк этих, хлебом не корми – дай молодость повспоминать! Шлем на затылке, карабеля в руках и грудью на пики… Ох, прости, Айон, лучше бы он под Грунвальдом мордой в грязь лег! Всем легче было бы. И мне, и ему, и всем нам! Ох, Милостивейший, снова прости! Дурость несу, как бабе и должно! Уберег тогда ты Чарда моего неуемного и снова сбереги! Ты же можешь…

Помню первые годы, как со службы турнули, жуткое дело творилось. Как на рынок не выйдешь, там говорят – пулей голову себе расшиб, тот на саблю животом или сердцем лег. И так – чуть ли не каждый день. И молодые, и старые. У нас же, весь квартал, считай, или во Внутренней страже служил, или в альпенских стрелках, козерогах горноскачущих, лямку тянул. В другие войска и не брали наших. А как маршалек Врангелич голову от золоченого меча потерял, альпенцев и разогнали. Зачем там войска горные, которые бунтовать полюбили? Да и Медвежий хребет у нас, под шумок, дикопольцы отчекрыжили, пусть у них на Полынный замок снова комета свалится!

Своего два раза из петли доставала. А он, заместо благодарности, дурой меня, дурой! И кулаком сунул. До сих пор как вспомню, скула болит. Чардаш-то, он хоть костью хлипковат, а на спор жеребчика поднимал, да пару десятков шагов пробегал…

И правильно что муженек дурой крестит. Дура-то и есть. Иные на мошну смотрят, а не на то, что сердце замирает, когда рядом идет. Вот и живут сейчас не в конуре собачьей, у которой два этажа – смеху ради, а во дворцах цельных!

Вон, Яра, тупая же, как валенок росский, а чиновника охомутала – на золоте каждый день ест! Да и не ест, нет – вкушает, чтоб у нее пасть поперек лопнула. Только не лопнет. Это у меня, скорее, селезенка от желчи переполнится. Нельзя же так. У каждого своя судьба, как Айоном завещано. Кто на золоте ест, кто в канаве лежит, кто под дверью запертой слезы глотает, а кто бедную старушку-гитару терзает, струны ей рвет:

…Кедь ми прийшла карта нароковац,

Став я свого неня дошіковац:

"Неню ж ти мій, неню, вчинь ми таку волю -

Йди за мене служить на ту войну".

"Неню ж ти мій, неню, вчинь ми таку волю -

Йди за мене служить на ту войну"…[1]

И смотрели на все это с небосклона звезды. Серебряные на черном. Они не плакали и не смеялись. Они просто смотрели, как и положено им по небесному укладу. Разве что улыбались немного, когда глупые люди пытались увидеть в их дорогах тропки своих жизней. Кратких, как рождение нового Солнца…

[1] Слова из старинной песни лемков – малой народности, проживающей в Закарпатье.

Орша. Дом Чардаша Косовара

Те, кого Чардаш ждал три дня подряд, пришли под рассвет. В самое сонное время, когда Солнце только-только потягивается, пытаясь стряхнуть с век черноту прошедшей ночи, казавшейся бесконечной. Или то мне, дуре, всякое мнится и застится? Помнится, говорили на рынке, что Солнце - это вовсе не сердце Айоново, из груди у него степным злыднем - Тенгри выдранное, а вовсе даже скопище газов. Ну да, наподобие те, что бывают, когда гороховой каши облопаешься. Я, кстати, Чарду своему, никогда не делала! Он все сетовал, что на службе объелся, да обнюхался.

Кто такое говорил? Да кто же скажет-то? Кто на Волков кивал, мол, смятение спокойствия учинять решили, кто на Гостей грешил. Те, мол, охальники, и не такое измыслить могут. Вон, говорят, по небу летать вздумали, на пузырях каких-то. Это где же мыла столько взяли-то? И как выдуть сподобились?

Так вот, пришли они под утро. Чардаш спать и не ложился, а я так, придремала малость.

Как Зверя кончили - не услышала. Мастера, видно... Зверь, говорила, нет - это пес наш. Был.

Чар меня сонную толкнул осторожно, и на ухо шепчет. Горячо-горячо, как только он и умеет. Губами щеки касается...

- Уходи, жонка, милая! Пришли за нами.

- Кто пришел? - бабы дуры не потому что бабы, а потому что дуры! Десять раз ведь сказано было, что делать, куда бечь, и кому, если что, спицу в печень совать. А я сижу на кровати, одеяло мну, и глазами лупаю, что куда там тому филину. Не поняла спросонья.

- Эх, ты, засоня моя любимая... - В лоб поцеловал... - Духи злые пришли.

А внизу, слышу, замки ломают. С хрустом прямо. Только к двери еще шкаф прислонен. А через окна лезть- так сперва решетки надо выдергивать. а их, иначе чем двумя волами не стронуть. Ни железа на прутья, ни раствору с камнями не пожалели. На века делали. Будто живем мы век. А не от зимы до зимы...

Он снова целует, и в руку мне торбочку сует. Ту самую, что собирала. Вязанку теплую, окорока кусок... И повторят, как маленькой:

- Сейчас на крышу, там по лозе, и вниз. А там - как говорили. Понятно? - и за плечи меня трясет. Не сильно, так, чтобы доходчивее было.

- А ты? - слышу, шкаф уронили, да сквозь развалины ломятся. Ох, Айон их покарай! Там же посуды-то! На свадьбу дарили...

- Останусь. - и улыбается. - Духам надо усы выдирать. И шеи рубить. Чтобы дурную привычку людей по ночам будить позабыли надежнее. Оно, ведь, если башку снести, запоминается на раз-два...

Через окошко вылезла, по скользкой черепице проползла, за лозу уцепилась, да и вниз съехала, руки ободрав. И, изо всех сил припустила. Бегу, слезами захлебываюсь. А перед глазами мой Чардаш все стоит. Радостный весь даже. Улыбается. И пистоль в руке не дрожит.

Орсания. Маеток Огоневських

Разбитый тракт под толстым слоем грязи до поры хранил глубокую и узкую яму. Будто какой-то непоседливый суслик - ховрах решил напакостить человекам во славу своих никому неведомых ховрашьих Богов.

Конь свалился у самых ворот маетка. Мелькнула на миг белоснежная кость. Тут же скрылась под обильно хлынувшей крови. Всадник все же сумел выдернуть ноги и стремян, и покатился кубарем, собирая липкую дорожную грязь. Кое-как встал, опираясь руками, но тут же осел назад. Конь жалобно заржал, скорее даже заплакал.

- Рудый…

Парень, так же на четвереньках подполз к сломавшему ногу коню. Обхватил руками голову Рудого, прижался плотнее. Конь снова заржал. На этот раз тише.

- Ах ты же, душа пропащая. Что же ты меня к такой пакости тянешь…

Всадник, перевалившись на спину, вытащил из кобуры, чей цвет был уже не различим, длинный кавалерийский пистолет, приставил его к уху коня. Тот, будто почуяв что сейчас все кончится, замер, позволяя граненному стволу выбрать положение поудобнее. Отвернувшись, парень спустил курок. Несмотря на падение, кремень не вылетел. Он исправно ударил по огниву. Мелькнула искра, коснувшись пороха на полке…

На шум выстрела, оглушительно разнесшийся в окружающей темноте, ответили истошным лаем псы. Показывали, сучьи сыновья и дочери, что хоть за высоким забором сидят, а все-все видят и слышат. И завсегда готовы зубы свои в задницу непрошеному гостю засадить.

Всадник засунул дымящийся еще пистолет в кобуру, снова перевалился на спину. Уставился в небо, затянутое тучами, готовыми еще чуть-чуть и снова разродится дождем. Зарядить пистолет сил не было. За спиной осталось двое суток нескончаемой карусели событий и происшествий. И почти все они, как назло, кончались тем, что приходилось бежать со всех ног. Потому что, если бы его нога попала в капкан суслячьей ноги, то быстрым и легким выстрелом в ухо, он бы не отделался. Вопросы задавали бы долго и больно.

Послышались шаги. Быстрые и легкие. Ну вот, от вопросов не отделался. Догнали...

Ворота так и остались запертыми, скрывая за своей монументальностью разбушевавшихся псов. Отворилась маленькая калитка, на первый взгляд незаметная. Не переступая порога, на незадачливого ездока, растерянно уставилась девушка. С заряженным арбалетом в руках и немалым пистолем, оттягивающим богатый когда-то пояс, с которого уже давным-давно посыпалось золотое шитье. За хозяйкой маячила хлопская рожа, со внушительным топором в руках.

Увидев девушку, парень попытался вытереть физиономию, но лишь сильнее размазал грязь. Поняв бессмысленность, он, кое-как встал на колено, продолжая касаться земли левой рукой. Правой же, сдернул чудом не слетевшую суконную фуражку-рогативку, и изобразил некую пародию на реверанс, снова чуть не оказавшись на земле.

- Сбежавшие от смерти приветствуют тебя, ясновельможная госпожа!

Щеки девушки залило краской смущения. Она осторожно облокотила арбалет на стену и подошла к гостю, высоко поднимая ноги, словно грациозная цапля. Грязь будто целенаправленно гонялась за обувью, норовя ухватить липкой пастью сапожок. И не отдавать. Рожа неодобрительно приглядывала за действиями хозяйки, но из под защиты навеса над калиткой выходить не собиралась.

Впрочем, девушка явно была хорошо знакома с погаными привычками местности, и прошла десяток шагов без особых сложностей. Ее не смутил даже начавший снова накрапывать дождик.

- И с какой же надобностью пан коронный гонец явился непрошеным гостем в маеток Огоневських? Или он скакал мимо? А может пан, и вовсе не гонец? – с недоверием глядя на неразличимые под грязью гербы, спросила девушка. Спросила в лоб, не разводя долгих разговоров. Впрочем, кто еще способен гнать, не жалея, бедного коня по такой грязище? В обход головных шляхов и торных дорог. Лишь гонец, состоящий на королевской службы. Да и то, лишь тот, что везет важное, а порою, и крайне секретное поручение.

Горе-всадник скептически оглядел себя.

- Не похож. Но ты не поверишь, но даже могу показать бляху. Надеюсь, туда-то все это, - парень сбил ладонью с плеча особо жирный шмат грязи, смачно шлепнувшийся под ноги, – не прокралось. И на ней по-прежнему различима чеканка… А что стал непрошеным гостем, так то стечение обстоятельств. Если бы не конь... - парень провел ладонью по начавшему уже коченеть трупу.

- Попробую поверить, - улыбнулась девушка. Тут же она всплеснула руками, будто только-только заметила плачевное состояние собеседника.

- Что же ты, как последний свин сидишь в грязи? Подняться сможешь? А то попрошу Марека помочь.

- Я-то, ради вашей улыбки, пани, способен подняться и на самое небо за звездою! - улыбнулся парень, затем снова обернулся к телу верного коня, - А вот Рудый, все. Добегался.

- Если у тебя найдется еще и коронная бумага, то могу отдать одну из кобыл. Правда, они непривычны к седлу, но других нет. Всех прочих, отец забрал с собою…

Тихо ругаясь и подвывая сквозь зубы, нежданный гость кое-как доковылял к крыльцу. Последние шаги ему пришлось опираться на жилистое плечо Марека, отложившего в сторону свой топор. Общими усилиями они сумели добраться до навеса, где к одной из опор притулилась низенькая скамеечка.

- Подожди здесь, собаки не тронут. Пойду помогу затворить калитку.

Парень с недоверчивостью поглядел на здоровенного пса, сидящего у дальней стены. Тот, почуяв взгляд, шумно зевнул, совершенно по-кошачьи показав клыки. Оборотнева порода, сразу видно. Кроме этого пса, других собак видно не было. Но рычание, раздававшийся, казалось отовсюду, недвусмысленно говорил о том, что маеток охраняем внушительным гарнизоном. Только, до поры, укрытом от чужих глаз.

Дождь усилился. Крупные капли начали взбивать пузыри на глубоких лужах. Еще с полчаса, и они сольются в озеро. Крайне обширное, хоть и крайне мелководное. С другой стороны, чтобы укрыть очередную хитрую яму, много воды и не надо. Особенно, если она взбаламучена и не прозрачна. Девушка помогла хлопу накинуть два массивных бруса на петли, заодно прихватив и арбалет. Вернулась, отряхнула длинные волосы, выбившиеся из под неглубокого капюшона на грудь, и присела рядом. Безмолвный Марек топтался поодаль. К топору он так и не вернулся, обретя достойную замену в виде арбалета.

- Можете разрядить в меня пистоль, ясновельможна пани, но позвольте задать вопрос. - сказал гонец.

Девушка, чьи прелестные ушки снова зарделись, явно претендуя на сходство со стягом Роси, потупилась:

- На пистоле нет кремня, так что даже если захочу – не выстрелю. А Марек не рискнет, ведь он может попасть и в меня. - и замолчала, выжидательно поглядывая на гостя из под пушистых ресниц.

Шлепая лапами, через двор маетка, подошел тот самый пес, которому надоело подпирать собою стену. Зверюга в холке могла потягаться со степной лошадкой. Сел точно напротив гонца, окунув мохнатую задницу в лужу. Массивный хвост размеренно хлопал вправо-влево, напоминая здоровенное полено. Брызги мутной воды так и летели по сторонам.

Гонец наткнулся глазами на пса, поперхнулся.

- Его зовут Шарый, - представила девушка пса. Внимательные глаза зверя уставились на гостя. Губа медленно поползла вверх… Тот, спохватившись приложил руку к сердцу.

- Снова прошу простить меня, пани! Ваш верный пес оказался более куртуазным, нежели я! Януш Косач. Коронный гонец третьего разряду. Спешу из Орши. А вот куда - уж снова прошу простить, но скажу, не иначе как на дыбе. Да и то, вряд ли. Девушка прыснула.

- Нужен ты кому, на дыбу волочить? Ты же испачкаешь там все. - и тут же добавила, заметив попытку Косача встать со скамеечки, - сиди, сиди! Марек под дождь вытащит, все и смоется. Марек! - обратилась она к хлопу, указывая на скамейку, на которой четко отпечаталась гонцова задница. Хлоп кивнул. - Бу сделно, пани Катажина! Коняшку тож оттащим. Не гоже валяться.

- Впрочем, пошли в дом, коронный гонец третьего разряда, - потянула девушка застывшего Януша за рукав, - а то так и замерзнешь в смущении. И помрешь от горячки. А рыть могилу в такую погоду - уж увольте! - девушка деланно поежилась, обхватив себя тонкими руками.

- Пошли, - обреченно выдохнул Януш и, придерживаясь за столб, поднялся.

- Не боись, - поняла причину столь тоскливых вздохов. - Никто не будет против. По-первости, ты коронный гонец. Аж третьего разряда, - хихикнула Катажина. - А во вторых, отец с братьями уехал в Оршу. В королевское войско... - и, не сумев удержаться от легкого хвастовства, добавила, - их хоругвь в гусарии!

Косач промолчал, больше стараясь наследить как можно меньше, нежели уточнять кто и где служит. Ему это удавалось с трудом, но все же, его путь по дому указывали лишь отдельные куски грязи и мокрые следы на половиках, а не сплошной грязевой поток, называемый “сель”...

Впрочем, не прошло и часа, как прежнего бродягу, коим казался коронный гонец, было не узнать. В крохотной гостиной пил чай совсем другой человек. Одежда, хоть и с чужого плеча, но сухая и чистая. Лицо умыто, непонятно как распоротая ладонь - перевязана...

- И вот так взяли, все бросили, да уехали в Оршу? Оставив маеток на юную пани, десяток собак и хлопа?

- Мятежники далеко, - отмахнулась Катажина, - До галуцей еще дальше. Чего боятся? А придут непрошеные гости, так кроме арбалета, есть еще два самопала на втором поверхе

- Почему же тогда в меня не стреляла? - спросил Косач, баюкая обжигающе горячую кружку в ладонях.

- Настоящего шляхтича сразу видно, - пожала плечами пани Огоневська. - Он различим даже в том комке грязи, что лежал посреди тракта...

- Это все великая наука маскировка! - поднял указательный палец Януш. - а на самом деле, я переодетый мятежник, сын того самого полковника Косача.

- Ой, не смеши, - Катажина зарылась в кончик косы, и заулыбалась. - Какой же ты мятежник, если у тебя глаза добрые?

- А у тебя - красивые...

****

После вчерашнего буйства, сегодняшний гость оказался нежданным. К счастью, у него хватило нахальства не дожидаться, пока ему откроют, а взять дело в свои руки.

Солнечный зайчик прокрался сквозь тяжелые складки портьеры, пробежал по стене, выпачкав лапки побелкой, спрыгнул на смятую постель. Пометался среди беспорядочно разбросанных одеял и выскочил во двор. Как раз вовремя.

Ворота были открыты настежь. Тушу бедного Рудого, Марек сотоварищи уже отволокли куда-то. Но седло и прочая сбруя остались прежними. Как и всадник, сидящий на чалой кобылке, нервно прядающей ушами. Одежда, которую пришлось сушить утюгами, торчала во все стороны острыми краями, но кое-где все равно проглядывали влажные пятна.

Около всадника, стояла Катажина, зябко пряча руки в карманах. Появившееся после двух дней непрестанных дождей на небе Солнце спешило отогреть мокрую землю, но все равно было холодно. Зима напоминала о себе

- Вернешься? – робко спросила девушка, прикусывая и без того распухшие губы.

-Обещать не могу. А бросить все… - Януш замотал головой. – Служба. Я должен…

- Отец, когда уезжал, сказал тоже самое. – Невесомый платок коснулся глаз, промокая непрошенную, ненужную слезинку.

- Твой отец – мудрый человек. Для мужчины долг превыше всего. Только я не хотел бы встречаться с ним.

- Почему?!

Косач лишь отмахнулся, промолчав. И только крепко сжал повод. До того, что пальцы побелели.

Катажина решительно тряхнула головой, отчего рыжий локон выбился из прически:

- Я буду ждать. И обязательно дождусь.

- Вряд ли ты захочешь меня ждать. Я ведь вчера сказал тебе сущую правду. Я, действительно, сын полковника…

Девушка потрясенно молчала. Почуяв недоброе, с разных сторон двора появились Елень и Шарый. Первый с арбалетом, второй – с недобрым оскалом. Катажина остановила обоих, подняв руку.

Януш из седла склонился к девушке, тронул губами дрожащую ладонь.

- Прости меня…

Солнечный зайчик, до этого так и пробывший в стороне, захлопнул разинутый от удивления рот, коснулся мокрой щеки. И побежал за помощью, призывая на подмогу всю свою братию. Одному никак не справиться…

Орша. Воинский конец

- Добрый вечер, уважаемые! А не подскажите, как до ратуши пройти, а то я что-то здесь у вас заплутал…

Спросивший дорогу горожанин выглядел так безобидно, и разводил руками так убедительно, что ни один из пятерых стражников, не заподозрил его в чем-то нехорошем. И никто из них, хоть все и помнили строгое указание быть предельно осторожным, не сумел взять и выстрелить в обычнейшего оршанина, заблудившегося в не своем квартале. Даже скомандовать, мол, мордою к стене, руки на ту самую стену, и не дергаться, и то, никто не догадался.

А потом стало поздно. Горожанин вдруг оказался совсем рядом, недобро улыбаясь. Рядом с заблудившимся, словно из-под земли выросли еще несколько человек...

Кинжал ударил хорошо, душевно. Доспех легко пропустил граненый клинок. А тот, пробив кожу, коснулся печени. Та, почуяв прикосновение, дернулась, пытаясь отстраниться. Острейшая боль выгнула тело неестественной дугой, будто желая переломить хребет. Колени подогнулись, и стражник упал. Нехорошо так упал, лицом вниз. Мостовую перекладывали совсем недавно. Молодой король не жалел денег на свою столицу. Выступающий край камня с готовностью проломил тонкие кости. Сердце замерло на миг, стукнуло раз-два и остановилось.

Тут же на упавшего наступили сапогом, чья подошва была изрядно выпачкана в крови. Потом еще и еще. Затем, совсем рядом с убитым, на булыжник мостовой упал капрал. Его полуотрубленная правая рука, висящая на лоскутах кожи и разорванной мышце, будто желая напоследок обнять подчиненного, мягко легла тому на плечо…

- Кончили! Кончили мы их! – радостно закричал невысокий горожанин, вытирая от крови длинный, в пол-локтя, клинок о форменный плащ убитого сержанта. Рядом стояло еще с десяток человек, на первый взгляд, казавшихся обычнейшими жителями небогатого квартала. Впечатление портило лишь наличие в их руках оружия. Самого разнообразного. От мясницких ножей и сабель альпенского образца до кавалерийских пистолей и самопала, явно штучного, с длинной трубкой неизвестного назначения над стволом. На обоих концах трубки поблескивали полированные стеклышки.

- Не ори! – ладонь в толстой боевой перчатке, принадлежащая владельцу самопала, закрыла пасть разоравшемуся. – Еще три квартала пройти надо. А тут этих – как грязи. – Он брезгливо кивнул на трупы стражников, разбросанных по переулку. – Слушай приказ!

Окружающие тут же вытянулись. И любому, даже самому неискушенному наблюдателю, в этот момент стало бы понятно, что воинская выправка вбита в этих людей с самого детства. И ее никак не укрыть серой шкурой гражданского платья.

- Тела в канаву, кровь засыпать, оружие – туда же! – Начал командовать стрелок. Подчиняясь приказам, «горожане» рассыпались по переулку. Кто ухватил за руки и ноги безвольные тела убитых и потащил их к обочине, кто поспешно закидывал потеки крови, загребая грязь ногами.

Не прошло и двух минут, как поле короткого боя, более схожего с безжалостным убийством, приняло прежний облик. Привычную картину портил разве что длинный веер кровавых брызг, плеснувший из разрезанного до позвоночника горла, да кисть, торчащая из неглубокой сточной канавы. Прошедший вчера дождь все же был слабоват, чтобы наполнить ее до краев. С другой стороны, кто там полезет туда, чтобы разобраться, кто же там упокоился? Еще чуть-чуть и Орша полыхнет лесным пожаром. И до пропавших без вести стражников не будет никому дела…

Убийцы тоже пропали из виду, постаравшись как можно быстрее покинуть это место. Времени не так много, а до основной цели оставалось пройти достаточно много. Еще и этот гребанный хандлович, что поставил на уши всю Внутреннюю стражу, и выгнал на улицы Орши усиленные патрули, не оставив в казармах ни одного человека…

________________________________

1. Глава ГУ МВД в Жечи Посполитой

Орша. Пехотные казармы

Дополнительную серьезность звучащей речи придавал труп полковника. По уму, тело надо было не оттаскивать за ноги в сторону, оставляя за собой кровавый след из перехваченного ловким ударом горла. Оставить точно посредине. Не загораживать. И поставить распинающегося оратора рядом. Тогда все смотрели бы на него, а не косили испуганно в сторону. Где переставшая уже течь кровь, загустевала, становятся темно-красной, поистине багряной.

Солдат с боевым опытом здесь практически не было. Учебная часть. На два десятка новобранцев один - два капрала и сержант, на полсотни - поручик, на две сотни - ротмистр. И командиром - полковник. Тот самый, что приковывал к себе взгляды, пусть даже того и не желая. А не надо было орать, что мол присяга и все такое! Кто про присягу помнит, тот от подачек узурпаторских не кормился, брюхо не наедал. Справедливости ради, стоит добавить, что брюха у полковника не было. Как и левой руки, оторванной ядром инрога. Впрочем, все это неважно. Что случилось, то случилось. Зато, новобранцы слушать будут внимательнее!

Новобранцы, действительно, слушали очень внимательно, растопыренными ушами улавливая каждый звук, прозвучащий на плацу. - Вы! Младшие братья наши, насильно призванные защищать преступный режим самозванца! Неправедным путем получившего трон! Вы, наследники былой славы Жечи Посполитой! И, если не мы с вами, то кто?! Кто сумеет восстановить справедливость и прогнать взашей ставленника проклятых альвов и свеонов?! Вперед же, мои кровные братья!

Но серая масса новобранцев не спешила поддерживать распинающегося перед нею ветерана. Практически все молодые солдаты пришли на вербовочные пункты добровольно. Рассуждая при этом, с привычной крестьянству основательностью. Все же, когда в стране не все ладно, лучше всего в солдатах. Войн в ближайшие лет десять никто не ожидал. Кто посмеет лезть против альвов? Да никто! Значит, пики в грудь можно было не бояться. А какая-никакая плата идет, кормежка опять же, обмундирование. Десять лет отслужишь, скопленных деньжат из кубышки на новую хатку хватит...

А тут о чем-то крики какие-то? Да какая разница-то, Владзислав на троне, Сигизмунд. Одинаково. Да и начнешь бунтовать, назад дороги не будет. Лучше постоять, послушать. Авось поорет, да успокоится. Полковника жаль, конечно. Но и он ведь рот мог не открывать. Сам же напросился, что ножом резанули...

- Что же вы?! - В последний раз крикнул обращаясь к угрюмо молчащему строю ветеран, растерянно замолчал. Тишина. Нет, конечно, ротмистр Вильчур не был глупцом, и отлично понимал, что всех поднять не удастся. Это все-таки, не альпенцы, где один за всех, и все за одного. Нет, здесь тупые чушкари, которым, действительно, плевать, что законный и истинный правитель томится в застенках Врановой башты. И что священную землю Жечи топчет сапог наглых якобы союзников, что стали лагерями и уходить не хотят. Вильчур притопнул ногой, мимолетно подумав, что и сам-то, он, в свеонских сапогах ходит. Крамольная мысль тут же сбежала подальше. Поняла, глупая, что не стоит путать мокрое с холодным, и теплое с сухим. Он эти сапоги как трофей взял, а не за верную службу получил.

В дальних рядах новобранцев возникло какое-то шевеление. Ротмистр насторожился. Особых причин для тревоги не было. У оружейных комнат казарм, что располагались сбоку и чуть поодаль, была выставлена охрана из опытных бойцов с самопалами и пистолями. Двери надежно закрыты до поры, а сквозь решетчатые окна еще попробуй пролезть, если ты не хорёк. Что местные попробуют взбрыкнуть, Вильчур тоже не верил. Не те люди. А кто мог бы дать искру - местные сержанты с капралами как один, вступили в отряд. Почти все. На плацу валялся полковник, а в казармах да за конюшней остывало еще с дюжину зажравшихся предателей. Не всех, не всех, сумел поручик Рокошаускас сделать своими. Ну то жмудин пусть сам, как помрет с Айоном счета разбирает. Его грех - ему и отвечать. Впрочем, причина разъяснилась скоро. Из строя новобранцев вывалился парень. И решительно направился к ротмистру. Подойти вплотную ему не дал ствол самопала, упертый одним из ветеранов на два пальца над поясом. - Ваше превосходительство! Тут такое дело - Не подумав представиться как положено Статутом, новобранец дерзко продолжил, - вы бы убирались отседова! Обчество против будет! А старшаков с собой забираете, раз им так Сигизмунд дорог!

Вильчур внимательно оглядел парня. Высокий, ладно сложен, волосы черные - явная ракусская кровь. Да и нос - орел позавидует. Точно, ракушанин. Они храбрые до того, что голова за храбростью не поспевает. . Остальные трусят так, что вонью с ног сшибает. Но думают точно так же. Эх, не будет добра тут...

- Мы-то, уйдем! - кивнул ротмистр, внутренне передергиваясь от мысли, о том, что сейчас, не пройдет и пары минут, произойдет. Ему до ужасного не хотелось этого делать. Но оставлять в тылу почти тысячу солдат, пусть даже и таких паршивых, как эти - неразумно. И времени, дабы убеждать, уговаривать, подталкивать нет совершенно. Через пару часов, а то и раньше, о происходящем станет известно во Врановой башне. Да, ловчие соколы перехватят почтовых голубей. Но, Вильчур голову давал на отгрыз, что как бы не была плотна сеть, но гонец проскочит. В город войдут войска и утопят бунт в крови. Их следовало опередить. Закрыть ворота, захватить арсенал и склады. О том, что будет после, ротмистр старался не задумываться. План, что рисовал посланник Косача был красив и тонок. Но, старый солдат помнил о неспособности любых планов пережить первую сшибку..

- Мы-то, уйдем! - повторил Вильчур и поднял левую руку. Он не видел того, что происходило за спиной, но судя по тому, как испуганно подалась назад толпа, мигом ранее бывшая строем, с инрогов сдернули чехлы. И орудия уставились своими жерлами, будто пастями огнедыщащих драконов. Рокошаускас хоть и жмудин, но, как и обещал, весь припас и две полуроты вогнепальные совсем рядом с плацем, с вечера будто совсем случайно оставил. Десять стволов...

- Но вы - останетесь! - Рука ротмистра опустилась. В одно мгновение совпало множество действий. дерзкий парень, что пытался что-то вякнуть, упал, схватившись за простреленный живот. За спиной рявкнули орудия, в замкнутой коробке плаца прозвучавшие вовсе уж оглушительно. Что не могло не радовать. Потому как свинцовый дроб убивал надежно, но подранков оставалось изрядно. А промежуток между залпами, трескотней самопалов все же никак не перекрыть...

Орсания. Лагерь мятежников

С разбегу наткнувшись на скрещенные копья хорунжий Городенко, что был сегодня бунчуковым по лагерю удивился. Можно даже сказать – поразился. Глаза его, и без того, выпуклые, полезли прямо таки на лоб, усы встопорщились, а рожа тут же начала наливаться кровью, придав хорунжему сходство с буряком.

- Ты чего это?! А ну пропусти!

- Не велено. – глядя мимо бунчукового, ответил один из охранников, и не подумав подчиняться требованию разгневанного хорунжего.

- Я ж по делу! - набычился Городенко.

Молодой степняк, что явился к шатру полковника вместе с бунчуковым фыркнул, и, отступив на шаг, положил ладонь на богато изукрашенную рукоять тулвара.

В его сторону тут же уставился восьмигранный пистолетный ствол. А охранник, что взял степняка на прицел, прочистив нос, сплюнул ему под ноги зеленый комок соплей.

- Все по делу. А полковник спит. Приказано не беспокоить. Так что, бери жопу в горсть, да дрыстай отсюда! - охранник недвусмысленно дернул стволом пистоля, - и чурку забирай. Ходят тут всякие.

- Позови Вождя! - вздернул подбородок степняк. Узкие ноздри раздулись, будто у породистого жеребца. – К нему срочное дело! И кон-ди-фи-цаль-но-е! - Продавил по слогам трудное слово гонец. – И я не кусок дерева. Мой отец - посланник Хана Великой Степи Айдар Кысмет!

- Да хоть Тенгри во плоти!

- Что за вопли с утра?! Язь, курва твоя мать, ты чего орешь?! С утра глаза залил, что ли?! – донесся из шатра полковничий рык. Степняк обрадовано шагнул было внутрь и чуть не напоролся на широкое перо рогатины, упершееся под кадык.

- Куда прешь?! Смерти ищешь?!

- Пан полковник! – сложив ладони, заорал бунчуковый на пол лагеря, - то хорунжий Городенко пришел! Со степным! А твои охоронцы не пущают!

Полог тут же откинулся. Из шатра выглянул полковник, одетый в рубаху да портки. Косач махнул рукой:

- Оба-два, заходи!

И, дождавшись, пока степняк и хорунжий войдут внутрь, погрозил охраннику кулаком:

- Язю, вылупок ты безмоглый! Тебе ж башку если снесут – через день отямышь! По бейцалам бы надавать. Эх… - полковник скрылся в шатре.

- По бейцалам, вылупок… - проворчал разозлившийся Язь, когда тяжелый полог шатра опустился. – Раз положено, значит положено! И конец разговорам!

Напарник только хмыкнул про себя, но вслух ничего не сказал. Тут-то ведь как, с одной стороны, и соратник прав, а с другой – у полковника свои резоны…

Гонец рухнул на колено прямо у входа, протягивая Косачу свиток. И замер в ожидании, наклонив голову. – Мой отец, посланник Хана Великой Степи сказал передать тебе.

Хорунжий тоже замер, опасаясь проронить лишний звук. Только голову вытягивал, желая хоть одним глазком заглянуть в послание. Не зря же полковник до себя позвал. Значит, право любопытствовать имею…

Печать треснула в нетерпеливых руках.

- Я верю, что ты достойный сын славного отца… - Косач тряхнул листком бумаги, на котором не было ни единого знака. Даже паршивой точки или запятой не было. Городенко разочаровано выдохнул. Это ж надо было, столько шуму, чуть с охраной не поцапались, а степняк письма перепутал…

По-прежнему стоя в той же коленопреклоненной позе, степняк начал говорить:

- А словами, посланник просил передать своему другу, что нельзя доверять опасные слова ни бумаге, ни шкуре теленка. Поэтому, я привез послание в своей памяти.

Гонец поднял голову, и, глядя полковнику в глаза, продолжил:

- Степь придет. Числом меньшим, чем просил, но большим, на что втайне надеялся. Молодые воины. Пройдет пол луны, и они выступят. А еще, мой отец просил предать своему славному другу, чтобы тот вспомнил, чему учил великий Симба уль Гумиль. И поступил соответствующим образом. И чтобы был готов повторить это даже стоя на черной кошме.

Хорунжий лихорадочно копался в памяти, пытаясь вспомнить, чему же мог учить этот Гуль Симбиль. А полковник же, не скрывая радости, хлопнул зашатавшегося от такой «почести» степняка, ухватил его за плечи, и, поставив на ноги, обнял:

- Благодарю тебя, достойный сын славного отца! Передай Айдару, что Косач пребывает в огромной радости! И добавь, что Косач просил поторопить коней! У альвов много глаз!

Полковник, отпустив, наконец помятого степняка, не привычного к таким проявлением чувств, подскочил к выходу, дернув на себя полог:

- Язь, друже, быстро сюда!

И не успел охранник войти внутрь, как полковник скомандовал:

- Так, дашь парню Дракона! Городенко!

- Йяа! – гаркнул хорунжий.

- Собрать торбочку с харчами, дать пару запасных коней. И бегом!

Когда бунчуковый и охранник вылетели из шатра, один за командирским конем, второй – на кухню, собирать припас, полковник обернулся к степняку:

- Предложил бы тебя вина, да знаю, откажешься.

- Воля Тенгри, - развел руками парень. – Вот когда победим…

- Вот тогда и погуляем! - расплылся в улыбке Косач.

Погуляем! Ведь старые лисовины провели всех! Не рискуя хвостом, они получили возможность хватануть жирного гусака! Да, Хан принимает подарки и твердит что альвам, что Карелу, о том, что не даст ни единого воина мятежному Волку. Но Степь придет. Не вся, лишь семь тысяч молодых воинов. Голодных до крови и добычи. Они придут, нарушив волю Хана и Курултая! Спрячутся под знаменами коварного мятежника, что с радостью отправит их на смерть. По крайней мере, так будут считать все, кто не знает истины. И то, если не выгорит. Если пройдет, как задумано и оговорено, то и выдумывать ничего не придется. Можно и правду сказать будет. Почти правду.

А про то, что было на самом деле, пусть гадают потомки

Орсания. Тракт Ужгород-Орша

Полковник Варенуха уже давно отпустил поводья, предоставив лошади возможность идти самой. Все равно, каурой умнице деваться было некуда. Плотный строй охранного взвода шел бок о бок, сапог к сапогу. Волки напугали всех. И получить два вершка стали в грудь, никому не хотелось. А ведь могли не сближаясь, шарахнуть из кустов из самопала или арбалета. Или вообще, выкатить на склон инрог, да стрельнуть сквозь кусты гренадой. Один выстрел, сотня осколков. И никакая дополнительная охрана не спасет. Полковник, задумавшись, потер длинный шрам, на не вовремя разболевшийся руке. Осколок и оставил. Чиркнул, пропахав наручь. Как только кость цела осталось…

А все свеоны, мать их за ногу, да башкой в болото. Первыми, сволота, начали легкие инроги прям в строй ставить. Да легкие, да заряду мало. Но, когда конный строй, вдруг распадается, и на тебя, считай что в упор смотрит три десятка черных провалов в бездну… Тогда не будешь прикидывать, что батарейный инрог в три раза тяжелее, и таскать его надо не двумя лошадками, а цельной полудюжиной .

Когда гренада в тебя летит все без разницы. Вот жить хочется почему-то, это да.

Варенуха поежился, плотнее запахнув плащ. Вроде тихо. Поскрипывают телеги, бухают сапоги в тракт, да перешептываются охоронцы, поглядывая по сторонам. Те же мысли хлопцев одолевают…

Плотной стеной стоящий вокруг туман скрывал все. Стоило отъехать на десяток саженей, и даже очертаний не видно. Разве что угадать можно, что позади стелется длинная змея полка.

- Сулим! – негромко позвал полковник.

- Тут! – рявкнул мгновенно оказавшийся рядом разведчик. Командир полухоругви разведки, ротмистр Сулим отличался не только круглым лицом с узкими щелочками глаз, выдававшими его происхождение из Великой Степи, но и толковостью. Все же, засады и прочие хитрости, у степняков в крови.

- А пусти-ка, брате Сулим, своих хлопцев по округе. И нехай перекликиваются постоянно.

- Беду чуешь? – наклонился, будто принюхиваясь, ротмистр.

Варенуха промолчал, лишь кивнув. Не хватало еще, чтобы жовниры в каждой тени ворога видели. Пальнешь с перепугу в кусты, что ветвями шевельнули. А то не кусты на деле, а пан полковник на конике едет. И будешь, пока на шибеницу волокут, на туман кивать. Который так густо стал, что хоть ножом руби, да на тарелку клади…

- Добре, я еще прикажу, чтобы пистоли наготове держали.

Полковник снова кивнул. Строй охоронцев расступился, выпуская узкоглазого ротмистра. Тот, гикнув, и легонько стегнув нагайкой коня, сгинул в молоке тумана. Вскоре, по сторонам залунало нестройное эхо пары десятков голосов. Приказ перекликаться Сулим понял буквально. И его бойцы орали не переставая. С другой стороны – точно не заснешь. Оно полезно не заснуть-то.

Снова потянулись тягучие версты. Их еще оставалось, если верить покривившимся указателям, еще с полсотни. Три дня дороги.

Приказ о скорейшем выдвижении лежал где-то в канцелярской телеге. Но перечитывать его Варенуха не собирался, потому и так помнил до последней запятой. «Как можно быстрее!», «Монаршья воля!», «Обеспечить!», «Незамедлительно!».

Как раз дойти сегодня до Жупановки, там заночевать. Передовой дозор с кухнями уже должен быть там, в спешном порядке готовя ужин и завтрак. Добрая система, еще при Сигизмундовом отце, Кейстуте, ввели, у росской армии подсмотрев. Это раньше было, что пришли, и начинай костры разводить, да кулеш варить. А так – пришел полк, котелки под черпак подставил и все дела.

А с утра, еще до рассвету – скорым маршем, на остатках сил, двигаться к столице. По уму, так быстро ходить опасно. Его полк все же пехотный, а не конный. Двадцать верст в день для пешего - предел. А тут - целых четыре дня за спиной. Еще три, и в строю останутся, разве что драгуны Сулима, да хоругвь панцирников. Остальные лягут в лежку, и задерут к небу стоптанные ноги. Уже на каждой телеге по десятку увечных.. На неделю надо лагерем становиться, мудя стертые лечить. А что дальше будет? С кем в поле выходить? Не с кем….

Одно утешает, что не в одиночку на мятежников идти. Не только с галуцкого кордону войска сняли. Разве что на литвинской еще остался кто. А так, форсированным маршем все к Орше стягиваются. Полковника Косача воевать.

Где-то вдалеке снова затеяли перекличку хлопцы Сулима…

Орсания. 20 верст от Орши

Молодым быть плохо. За спиной нет прожитых лет, опыта, верных товарищей, готовых подставить плечо. Связей в армии, в конце-концов, тоже нет.

Но и старым быть плохо. Верные, когда-то, товарищи, перекупленные врагами, с радостью увидят твою голову на блюде. Опыт отдается болью в усталых суставах и переломанных когда-то костях. Да и раны заживают гораздо дольше… С другой стороны, ночуешь, чаще всего, ты не на сырой земле, подложив под голову седло, а в шатре.

Полковник с трудом поднялся на постели. Откинул сшитое из медвежьей шкуры одеяло, посидел с минуту, позволяя телу проснуться окончательно. Наконец, когда призрак короткого сна отступил подальше, Косач встал. Поеживаясь от утреннего холода, натянул штаны из крашеной парусины.

С тоской окинул взглядом стопку документации, громоздящуюся на столе. Как же просто было вначале, когда всех подчиненных – два десятка. А когда число бойцов переваливает два десятка, но уже тысяч, начинаешь более всего опасаться не предстоящей драки со свеонами. А она будет, будет. Не сегодня, завтра, и не через неделю. Но будет. Альвам надоест смотреть на безобразие, что творится в Жечи, и они пошлют своих верных псов. Успеем ли?

Возле входа кто-то заперхал. Нарочито громко. Интересно, кого опять принесла нелегкая? В лагере каждая собака знает, что беспокоить полковника можно или с десяти утра, или если случится вовсе уж что-то несуразное. Например, если к альвам на Остров высадится с нехорошими целями несколько тысяч свеонов. Где-нибудь около Белых Обрывов…

- Все, запускай!

Полог отлетел в сторону, и в шатер вошел тот, кого полковник сегодня увидеть никак не ожидал. Сын. Как был, босиком, Косач подошел. Молча обнял. Тут же отстранился, придерживая за плечи.

- Вернулся…

- А то, - хмыкнул Януш, и отшагнул от прохода. – Не возражаешь?

Косач развел руками, дернув подбородком. Глупые, мол, вопросы задаешь. Сын плюхнулся на стул, что стоял подле стола, заваленного бумагами. Наклонился, взял одну из бутылок, что батареей выстроились у центральной стойки шатра.

- Штопор на столе. – Подсказал полковник.

- Смешно, – пожал плечами Януш. Вытащил из ножен кинжал, рубанул по горлышку. Тягучая красная струя полилась в пересохшую глотку разведчика

- А мне потом по осколкам ходи… - проворчал полковник, накидывая куртку.

- Умные люди в сапогах ходят, вообще-то. Или решил на старости лет в йогари податься?

- Это еще кто такие? – поинтересовался полковник.

- Да так, - отмахнулся поручик Косач, - Последователи святого Нгуен Зиапа.

- Толпами бросаются со скалы?

- Не егози словами, отец. Ты же Вона знал лично… Аскеза, пост и духовное самоочищение…

- Сам не егози. Почему бросил пост?

Януш допил, вернул пустую бутылку на землю. Промокнул капельку вина, застрявшую в густых пшеничных усах.

- В Орше полыхнуло.

- Знаю. – Полковник подвинул второй стул поближе к сыну. – Вильчур прислал весточку. Если ничего не изменилось, то сегодня ночью они будут брать Вранову башту.

- Им это ничего не даст… - Януш отвернулся. Правая рука безвольно повисла, касаясь пальцами чудом уцелевшую посреди шатра травинку.

- То есть, - начал вставать полковник. Промахнулся мимо подлокотника, чуть было не упал.

Младший Косач, верно оценив состояние отца, не стал играть в таинственность:

- Сигизмунд мертв. Его удавили на следующий день после коронации Молодого. Два альва, два свеона. Кто держал, а кто душил, подозреваю, тебе не важно.

- Не важно, – эхом повторил отец, – уже все не важно… - полковник устало откинулся на спинку стула, бездумно глядя куда-то сквозь сына.

- Кроме того, к Орше стягивают войска со всей страны. Гребут всех. Даже с галуцкой границы сняли половину.

- Галуцы… - дернулся было полковник, уже прикидывающий последствия нападения диких горцев.

- Они и не дернутся, – замотал головой поручик, – их вождям заплачено столько, что они любого своего гайдамаку зарежут посреди схода. Так что…

- А еще, день-два, и выступят свеоны. – грустно улыбнулся полковник.

- Если это не произошло еще вчера…

- Нет. Они могли узнать вчера, с этим спорить не буду. Но тут же броситься на нас они не могут. Их «быстрые» отряды, мы размолотим, не заметив. А любая часть крупнее полка требует минимум дня на подготовку к выходу.

- И подтягиваются коронные…

- Эти – не столь страшны. Считай, у каждого их полковника, за спиной наш верный человек.

- А у тебя за спиной нет такого человека?

- У меня – нет, – резко одернул сына Косач. – Я готов отвечать за каждого.

Поручик хмыкнул, решив не продолжать опасную тему. Он был в лагере не более часа, но всяческих слухов наслушался вдоволь. Ну и шибеница видна была издалека.

- Ладно, - встал полковник. - Ты свое дело сделал. Дальше - за мной. А ты, сынку, иди спать. Рожа - как у вовкулаки похмельного.

- На том свете выспимся.

- Ой, сынку, рано ты туда собрался. Мы еще здесь не все дела закончили...

Поручик ушел, оставив в душе полковника полнейший раздрай. По уму, надо было собирать совещание, продумать слова, что разлетятся в посланиях: Казимежу Смелому в Круков да в Степь – Айдару. А потом упереть в подбородок пистолетный ствол и нажать спуск. То-то удивятся охоронцы, еще и недобрым словом помянут, соскребая мозги.

Все бесполезно. Все! Даже если Вранова башта падет, а Владзислав повиснет в петле, дрыгая обоссанными ногами, это ничего не даст! Сигизмунд мертв, и его кости давно истлели в сыром подвале. Без короля - все бессмысленно, и он, полковник Косач, вовсе не вызволитель законного правителя, а смутьян и мятежник. От него отвернутся все. И Ливония, и Степь, и те, про кого Косач запретил себе даже думать.

Рука сама потянулась к вину. Терпкая жидкость лилась и лилась в глотку. Полковник отбросил пустую бутылку. Вино напрочь потеряло вкус. А вместе с ним и способность туманить разум, отдаляя беду.

Пришла беда. И никто не поможет с нею управиться. Никто. Даже Тенгри-Вседержатель, и тот не рискнет помогать полковнику Косачу, что ошибся так сильно.

Холодным собачьим носом в ладонь ткнулась рукоять пистоля. Хороший пистоль, два ствола, два спуска. Росы делали. Слухи доносятся, у них самопалы делают на десять зарядов. Под ложем коробка, и все там. Пуля, порох – все в одно слиты. Таких бы пару десятков... И тройку их «особых взводов». Тех, что поклыкастее…

А говна на лопате не хочешь, пан полковник?! Хуже бабы стал!

Косач встал, покачнувшись. Все же коварное вино ударило в ноги

Пакость какая! Надо Язя позвать, нехай заберет эту отраву да в овраг выльет. Не время за кувшин браться.

Полковник потряс головой и докрасна растер себе уши.

Пить с горя, а после мозги себе вышибать – слабых удел. Умные – сперва подумают. Так, Жигимонт, следовательно, мертв. И с ним вместе, твой план помер. Пока не воняет, но скоро смрадом потянет. Бросить бы всё, ущипнуть казны малость, Дракона нет, так не хуже кони найдутся. И ищи-свищи ветра. В Дикополье завсегда примут. А нет - так язык не только до Полынного Замку довести может, но и до Магриба...

Но вот с другой стороны, ты, пан полковник столько мозолей оттоптал, да стольким на спину плюнул, что везде найдут. Хоть в Магрибе, хоть где. Найдут, и за содеянное спросят. Так что, нет из Орсании дороги. Оставаться придется. И молчать.

Если правда наружу выйдет, то держава вся полыхнет. От моря до украин. Против Владзислава все станут. И шляхта, и народ. Не всех же купить удалось. Но вот стоит ли птицу-правду из клетки выпускать?

Когда все завертится, то другие найдутся. Более хитрые, более верткие, более… более первые. А оно тебе надо? Ведь того, кто принесет победу, на трон не посадят - на кордон выпрут. Галуцей гонять. Нет уж! Хрен вам всем в зубы! Не бывать того!

Не для того он потом, кровью и верным служением выбился из «босой шляхты»! Не для того! Жаль, отец не видит. Эх, отец, дурная твоя голова! И зачем тебе было против Яремы идти? Зачем правду выискивать решил там, где её и быть не могло? Хотел в перьях куриных обваленным быть? Или в канаве жизнь кончить, хлебая грязь вспоротым горлом? Ну то не журысь, батьку! Не спасли Ярему его сердюки с гайдуками! Помер паскудно, как такой крысе и положено! На колу пан Ярема два дня сидел. Пока не сдох. Жаль, отец не видел. Понял бы тогда, как надо правду искать!

Страшно на себя всё брать и стяг падающий ввысь поднимать? Так первый раз, что ли?

Помнишь, полковник, как тридцать годов назад Степь в набег пошла, да шальным отрядом наскочила? Помнишь, кто во главе хоругви Старомясской стал, из стариков да детей набранной? Не магнат княжего роду в сечу вел. А ты - нищий сын опозоренного отца. Потому как, если не ты, то кто? Так что, орудием в руках чужих быть не стоит. И про смерть Сигизмундову лучше промолчать. А то ведь, набегут, не отмашешься. Все надо в свои руки брать...

- Пан полковник! – без предупреждения сунулась в шатер голова сегодняшнего бунчукового, хорунжего Яремчука. – Разведка повернулась!

- Что говорят?

- Коронные поблызу!

Косач улыбнулся. Ну что же, хвала тебе, Владетель Небес! Ты вовремя подаешь знак! Спасибо тебе, дальше, уж как заведено – я сам. Быть полковнику Рышарду Косачу королем Рышардом Верным. А кто против скажет - сам себе могилу выроет.

- Сколько и где?

- Два часа ходу пешаго ходу! Разъезды навкругы, но наших не видели! Полк «квартцяных»! Бобёр гербы читал – говорит, с галуцкого кордону! Полковником у них – Чупрына.

- Шестой день идут, – начал вслух рассуждать Косач. – Чупрына служака завзятый, без отдыху полк гнать будет...

- Так сам говоришь – шестой день идут, – встопорщились усы Яремчука. - притомились чупрынчики...

- Сожрем, пан хорунжий?

- Отчего бы и не сожрать, пан полковник!

- Мухой до Скаженного, пусть Безликих поднимает!

- Уже бегу, пан полковник.

И только сапоги затопали по земле.

Орсания. 35 верст до Орши

Начавшие уже опадать листья складывались в чудный красно-желтый ковер. Полковник улегся за кустом. Не удержавшись, открутил черную капельку тёрна, раздавил зубами, мимолетно скривившись от кисло-горького вкуса ягоды. Ничо. Вражьей кровушкой зубы прополощем, горло омоем... Из обшитого бархатом футляра, полковник вынул подзорную трубу. Левой рукой осторожно раздвинул ветви, прильнул к бронзовой трубке.

Косач присмотрелся, опытным взглядом старого офицера, готовясь подмечать мелкие детали и деталюшки. Оно, как ведь? Хочешь чтобы сделано было хорошо? Сам делать не лезь - хватит и проверки выполненного. Но разведка не сплоховала, недаром хлеб жуют.

Над устало плетущимся авангардом ветер рвет ткань Да, ключ на щите – Привислянский коронный. Добрый полк, с добрыми командирами и толковыми сержантами. Полковник у них тоже добрый. Спуску по службе не дает, и в рожу заехать не постесняется.

Самого Варенуху не видно, он где-то в середине грязной и серой змеи, что толстенным брюхом елозит по ужгородскому тракту. Медленно ползет. По всему видно, заморились.

Один из разведчиков тронул Косача за плечо, ткнул пальцем направо. Полковник перевел трубку в указанную сторону. Подкрутил резкость. Тщательно хранимая оптика, за которую было по весу отдано ракушанскими дукатами, послушно отозвалась на ласковое касание хозяйских пальцев.

Рота инрогов. Правильно отметили. Пригодятся. Первейшей целью назначим...

Рядом плюхнулся Скаженный. Довольно ухмыльнулся, будто кот, схарчивший пол-кувшина хозяйской сметаны. Нахально отобрал у Косача трубу, внимательно оглядел тракт, по которому месили грязь пехотинцы.

- Что делать будем? - ротмистр склонился к самому уху, - ждем ночи? И шомполами в ухи перетыкаем?

- Шомполами, оно, конечно, с одной стороны даже хорошо, - задумчиво протянул полковник. - вот только не запамятовал ли пан Бортнич наш разговор под Омелувом.

Усы ротмистра встопорщились сами собой. Будто пану Бортничу молния в сраку шибанула.

- Не ори только! - на всякий случай предупредил Косач. - Разъезды далеко, однакож, могут и услышать.

Скаженный дернул кадыком, словно проглотил что-то противное до безобразия, типа лягушки чего, к примеру.

- Помню, пан полковник, как не помнить?

- Вот и славно, вот и хорошо. - улыбнулся Косач, который, отобрав все же у ротмистра подзорную трубу снова начал разглядывать неровный вражеский строй. - Думаешь, зря я приказ дал твоих хлопцев приводить? Вот тебе и панцирники. Как на заказ.

- Ну ты и курец! - беззлобно выругался Бортнич. - Тогда, я до своих, перцу сыпать буду.

- Сыпь поболе. Через две версты тракт поворот делает. И лесок по верху.

- Всех никак не зацепим! - закрутил головою ротмистр, словно ему натер шею узкий воротник. - За раз, в смысле.

- А зачем за раз-то? - не понял Косач. - Твое дело боем связать. А там, как говорится, все будет. И белка, и свисток.

Бортнич расцвел в улыбке, что на его изрезанной физиономии смотрелась до крайности пугающе. Какое дите узрит на ночь глядя - все пеленки перепачкает со страху. Затем, ротмистр кивнул, и огромной ящеркой уполз, беззвучно продираясь сквозь хитросплетение колючих веток, так и норовящих выдрать кусок ткани, а если повезет, то и шкуры.

Косач проводил взглядом спину товарища, протер запотевшее стекло мягкой тряпочкой, и снова уставился на тракт. Полковник наблюдал за противником, прокручивая предстоящую схватку в голове, надеясь обойти все подводные камни заранее, а не тогда, когда будет уже поздно. “Любой, даже самый лучший план живет до первого выстрела.” Очень правильно сказано. Впрочем, тот, кто первым произнес эти слова - Буонопартас - величайший из гибелингов, что чуть было не создал империю, могущую на равным бороться с альвами, все же предпочитал не импровизировать.

Особенно, в первой, по настоящему серьезной схватке. Бортнич рад как ребенок предстоящему. Но ротмистр то ли не понимате, то ли не хочет показать своего понимания.

Нам нельзя проигрывать ни одной битвы. И каждую надо выигрывать так, чтобы восхищенные хлопы и шляхта, что на деле, от хлопов отличается только глупым гонором, охали радостно, били себя по коленям и приходили под черное знамя с золотым волком...

Косач улыбнулся, глядя сквозь ветви. Начавшие уже осыпаться листья не могли скрыть от взора полковника силуэт орла, кружащей в небе. Мы победим. Потому что иначе и быть не может.

Орсания. 33 версты до Орши

Верный Дракон ходил под седлом лихого сына Айдара где-то в Степи. Топтал копытами серебристые метелки ковыля, что не до конца еще вбиты в землю дождями. Но замена подобралась неплохая. Свеонская кобылка, прежде ходившая под драгуном. Следовательно, и стрельбы над чутким ухом не боялась, и всяческим кунштюкам была обучена.

Типа того, чтобы распластаться на земле и лежать, пока хозяин в который раз меряет ногами вершину холма. Холм располагался в значительном отдалении от места предстоящих событий. И особой нужды хорониться не было. Если бы Привислянский только-только вышел за ворота, то разъезды полковника Чупрыны, кружили бы вокруг полка, отдаляясь на добрую версту. Но устали не только кони, но и люди. Да и все предыдущие дни прошли тихо, без малейших треволнений. Не стреляли из зарослей из пистоля, не ставили на узкой тропке арбалетную ловушку-самострелку. Некому было. Армия мятежного полковника втянула в себя всех, кого можно было, не оставив окрест ни одной горячей головы. Разведка расслабилась, разленилась…

И сейчас, за ошибки малой части, должны были пострадать все.

По левую руку от тракта вздымалась цепочка холмов, кое-где приближающихся вплотную к дороге. На тех холмах в достатке росли всяческие деревья и кусты, дарующие в летнюю жару благословенную тень. Сейчас же, когда от неба ждали не прохлады, но тепла, заросли могли порадовать уставшего путника ягодами тёрна и смородины. Вездесущие птицы не рисковали лезть в колючки, изобильно украшавшие ветви, поэтому, их оставалось еще достаточно.

Как Косач и ожидал, разъезды не стали карабкаться по склонам. Так, проехали, бросив косой взгляд, да сорвав, наклонившись с седла, смородинку-другую. Прожевали, скривившись от кислоты, да поехали себе дальше, погоняя усталых коней. Полковник проводил их взглядом. Пусть едут себе. Два десятка конных не представляют никакой опасности. Да и ждут их в версте, дальше по дороге.

Полк шел себе и шел. Наконец, весь строй, за исключением телег обоза, миновал траверз приметного дубка, назначенного полковником точкой начала. Руки нетерпеливо крутили подзорную трубу. Ну что ты телишься, пан Бортнич? Сейчас же ведь, уйдут супостаты, по пустому месту клепать будешь…

Ротмистр будто услышал мысленный пинок командира. Над холмами взлетел к небу чистый звук трубы. Следом, запоздав на малую долю мига, взревели тулумбасы, чью кожу, будто желая пробить, из-за всех сил лупили вислоусые сигнальщики.

Одновременно с барабанным боем, по ушам ударил стрекот пальбы. Оглушительный, если стоять рядом, выстрел из самопала или инрога, на расстоянии казался несерьезным. Будто ломается об колено сухая ветка. Множество веток.

Холмы сразу же окутались седыми тучами сгоревшего пороха. И оттуда, из густого марева, сбившись на втором уже залпе с общего ритма, продолжили бить самопалы, чей грохот, иногда перемежался взрыкиванием инрогов. Орудия выплевывали длиннющие языки пламени, что доставали, казалось, чуть ли не до самого неба. Ветер, с утра вроде бы поддувавший, вовсе скис. И дым оставлася на месте, лишь сгущаясь.

По уму, если бы на месте Чупрыны оказался он сам, то, скорее всего, принял бы единственно верное решение. Как сказал в похожей ситуации пан Хмель, когда его зажал в излучине Лабы пан Штефан, расстреливая из луков: «Вверх по склону и на них!»

Да, карабкаться по кручам под непрерывным обстрелом – паршиво. И очень многие стали подобием ежиков, будучи истыканными стрелами до полного безобразия. Но те, что дорвались до лучников – вырвали, вернее, вырезали победу…

Но Чупрына, то ли был убит удачным выстрелом, то ли в суматохе потерял голову. И полк бессмысленно топтался на месте, истекая кровью. Впрочем, могло быть и иначе – возникшая сутолока не позволила пробиться порученцам, чтобы надавать полную сраку поджопников, растерявшимся поручикам и хорунжим.

Как бы-то ни было, но минут через десять, темп пальбы начал ощутимо проседать. На левом фланге атакующих вдруг оглушительно рвануло. Взрыв был такой силы, что виден был даже через всю накопившуюся гарь. Судя по всему, обмишулился заряжающий, вогнав шелковый мешочек с порохом поверх запыжованного уже ядра… Или же, плохо пробанили ствол, и затаившиеся до поры тлеющие остатки пороха дорвались до лакомой добычи.

И тогда, над полем боя снова заиграли трубы. На это раз, их было значительно больше. Что происходило на холмах, полковник не видел. Но чутье опытного вояки подсказывало, что летят сейчас к небу последние слова молитв, опускаются на лица кожаные маски, и, кто-то, оступившись, матерится, размазывая на роже грязь.

И тут же, на вконец растерявшихся привислянцев, будто жуткие демоны, плотным строем повалили со склонов Безликие. И рвал из глотки хриплый рев: - Гыыыыр на вас!!

Навстречу противнику, более не скрывающемуся за прикрытием дыма, ударил жидкий залп из самопалов. Щелкнуло с полсотни арбалетов, опрокинув на спину пару десятков неудачников, чьи молитвы не дошли до ушей Милостивейшего Айона. А может, небожитель просто не захотел слышать их…

Остальные же, неудержимой лавиной, из которой во все стороны торчали пики и косы, посаженные на древко торчком, зверея от криков и пролитой крови, врубились в ряды пехотинцев Привислянского полка…

Издалека показалось, будто пуля из самопала ударила в арбуз. Только ошметки кровавые во все стороны. Привислянцы не сумели сдержать первый удар. Строй коронных, будто толстая откормленная мышами-полевками да тушканами гадюка, попавшая под безжалостный секач-капусторез ополоумевшей с перепугу хозяйки, развалился на множество маленьких кусочков. Но, распавшись, перестали быть опасными.

И их добивали, не оглядываясь на то, сколько товарищей осталось лежать на тракте…

Обозные попытались было, нахлестывая коней сбежать подальше от бойни. Но не сумели. Выскочили им навстречу всадники, шарахнув по передним возницам безжалостной плетью пистолетного залпа. Больше никто убегать не стал. То ли не рискнули, то ли и мысли такой не возникло.

Косач поднялся на ноги, передал подзорную трубу подскочившему вестовому, свистнул. Кобылка, услыхав сигнал, тут же встала, тряхнув мордой.

- Стреляют еще, – буркнул Язь-охоронец, переминаясь с ноги на ногу, – мало ли что.

- Пока доедем – все и кончится.

- Тоже верно, - не стал спорить с полковником командир охоронной сотни. – Лишь бы они пленных резать не начали. Привислянцы с галуцами часто рубятся, у них хлопцев толковых должно быть много.

- Скаженный, он скаженный и есть!

Орсания. 33 версты до Орши

Чупрына уцелел. Миновали полковника и пули с дробом, что летели в кучу, наугад. И пику никто в грудь не вогнал, и в требуху ржавым ножом не сунул. Бравого полковника с коня не стягивали, и руки не крутили. Даже пистоль с саблей, и те, оставили болтаться на роскошном поясе...

Косач к разбитому полковнику подходить пока что не стал. Были дела и поважнее. Все же, первый правильный бой у Безликих. Не числом давить, десятеро на одного, и не в потемках горло резать. Грудь в грудь. Каждого похвалить надо, по плечу похлопать. Молодец, мол, все как надо сделал. А что кишки из брюха выпадают - не беда! Лекари сейчас заштопают кривой иглой, кипящего маслица плесканут не жалеючи. Терпи, друже, полковником станешь...

Раненных, впрочем, оказалось немного. Да и убитыми Скаженный потерял немного. Все же, внезапность атаки и массированный огневой налет сыграл свою роль. В чистом поле с хлопцами Чупрыны если бы столкнулся - еще неизвестно кто кого за хвост оттаскает.

Вот привислянцами погибшими, весь тракт был завален. Косач не приглядывался, но похоже, что большая часть на совести стрелков. А рукопашная схватка уже, по большому счету и не нужна была. Так, поле боя за собою оставить...

Раненных коронных, как ни странно, не добивали. Сумел, видно, ротмистр внушить своим башибузукам, что негоже грехи множить. И что далеко не все, кто сражается под негодяйскими стягами - сам негодяй. Всякое могло случиться. Могли и силой заставить, да и морок с помрачением рассудка тоже бывают. Особенно у вояк, если их по шлему долго бить.

Между телами деятельно сновали “трофейщики”, собирая годное в дело оружие и доспех. Не брезговали и в исподнем деньгу поискать. И с окоченевшего пальца драгоценный перстенек срезать, если стянуть не получилось. Себе ничего не оставляли. Кому хочется за “крысятничество” получить пацюка в кувшине на живот? Потому, все ценное - не за пазуху, а на расстеленное полотно. Кое-где уже запачканное свежей кровью.

Для войны, в первую очередь нужны деньги. И во вторую, и в третью. Да, жалование бойцам платить не надо - добровольцы. Но кормить надо, лечить надо! Оружие тоже закупать надо. Порох опять же... С селитряных ям много не соберешь, да и время уходит.

Там же, около сваленных в кучу кошельков и колец, лежало оружие. Сабли, пики, самопалы с пистолями. Временами “трофейщики” подтягивали очередную партию, складывая неопрятными грудами. Навстречу выскочил Скаженный, нутром ощутивший присутствие командира. Был ротмистр взьерошен и радостен. Точь в точь, как все прочие. Кроме, конечно, уцелевших привислянцев, что бросив оружие в кучу, мигом становились похожими на курей, ошпаренных перед ощипом крутым кипятком.

- Порвали, друже! Порвали! - не удержавшись, Бортнич кинулся обниматься. Облапил полковника так, что у того аж спина хрустнула.

- Задавишь!

- Ну так порвали же ведь!

- Молодцы, что могу сказать! Потери какие?

- Да почти и никого! - отмахнулся ротмистр. - Мы ж их, как кутят передавили!

- Потери какие? - с нажимом повторил Косач, давя на корню неуместные восторги.

- Да то разве потери? Полсотни всего к Айону ушли. А ихних, ихних-то, считай пять сотен покрошили!

Казалось, что еще немного, и Бортнич пойдет в пляс, хлопая по коленям испачканными в крови ладоням. Видать, не сдержался ротмистр на положенном командиру месте, тоже в рубку попер. Ну, как Язь верно говорит - Скаженый, он скаженый и есть.

- А что там у тебя за взрыв был? Инрог?

- Не поверишь, друже! Шальная пуля в ствол угодила! И ядро как раз! Ствол - в труху! Прислугу - в труху!

- Ствол пробанили плохо, да? - хмыкнул Косач.

- Похоже на то, - смущенно развел руками ротмистр.

- Так бы сразу и говорил, а то плетешь байки. На инрога-то, никто сракой не посадит.

- По уму - надо бы. - вздохнул Скаженный. Ротмистр уже успокоился, и обниматься не лез. - Только некого.

- На будущее учти.

Бортнич кивнул. И, видать, чтобы запалу не потерять, умелся к пушкарям. Вставлять фитиль. На будущее.

Косач же, решив не влезать в хромую, но все же налаженную систему работы, отошел подальше и уселся на кочку, наблюдая за происходящим.

Сбор ценного имущества подходил к концу. Убитых, многие из которых раздеты были догола, сволакивали к обочине, чтобы прямо там и закопать. Трупы оставлять на потраву лисам и воронам никто не собирался. Ты ведь только подобное сотвори раз, и все. Такая резня пойдет, что все кровью умоются. Никак нельзя взять и оставить. Ни Айон не поймет, ни Тенгри...

Но долго скучать полковнику не пришлось. Из пленных привислянцев надо было отобрать тех, кто готов стать под золотое знамя с волчьей головой.

Говоря между своими, полковника немного потряхивало. Трусом он не был, упаси Айон и все прочие боги. Но одно дело кидаться в омут драки-круговерти, где каждый миг сулит пулю в грудь или клинок в печень. И совсем другое, стоять напротив врагов нынешних, пытаясь заставить стать врагами бывшими. Стоять, и знать, что не обыскивали ведь их. И запросто может найтись пистоль, до поры укрытый за пазухой или в кармане...

- Долго говорить я не буду! - сказал Косач, взобравшись на лафет. Тушу разорвавшегося инрога скинули, а вот лафет пригодился. Не на тулумбас же влезать грязными сапогами.

Привислянцев уцелела, считай, треть. Потому, на полковника уставилось пар триста глаз. И у каждого из смотрящих, меньше часа назад погиб товарищ, друг, а то и кровный родич...

- По первости, прошу меня простить, - И полковник низко поклонился, - за ту кровь, что вы пролили, побратимы ваши.

Неожиданное начало взбудоражило пленных. Пошли переглядки, шепотки поползли. Удивил пан Вылк, ей богу, удивил! До самых печенок прямо!

- Вина в том, не на мне! И не на них! - выпрямился Косач, и обвел рукой цепочкой стоящих Безликих. Зацепил и роту Волков, расположившихся поодаль. Гвардейцы, в молниеносной схватке вырезав все разъезды, потеряли всего пару человек... - Вина за кровь вашу - на преступном Владзиславе, что трон узурпировал, истинного короля нашего, в темницу заточив! Сановники же и магнаты, преференции всякие получив, Жигимонта нашего предали! За тарелку супу!

Привислянцы загудели. Видать, не такими уж верными они были, как в Орше считали. Но Косач не позволил себе радоваться раньше времени. Мало ли что...

- Вот! За тарелку супу! А вы за что Жигимонта продали, братья? Вам что посулили за присягу забытую?!

- Мы среди своих кровь не лили!!! - крикнул кто-то из глубины.

- А как с предателями поступать надо?! Халвой кормить?! Или что?!

Неизвестный крикун не ответил...

Орсания. 33 версты от Орши

- Вот и встретились.

- Неожиданно, да.

- Сколько лет прошло?

- До Грунвальда три, и после.

- Много…

- Все в руках Айона. Или Тенгри?

- Да какая, по большому счету, разница?

- Сказал тавропонт, поглядывая на овцу…

Полковники засмеялись.

- Ты, как погляжу, не меняешься. Все такой же…

- Как говаривал поручик Ржевский – если что-то работает, то не стоит чинить!

- Умнейший был человек. Где сейчас – не знаешь?

- Где-то у ракушан погиб…

- Жаль. Хороший был человек.

- Все мы хорошие…

Косач подсел ближе, оказавшись с Чупрыной лицом к лицу:

- А теперь, давай начистоту. Не будем кота за яйца тягать.

Командир Привислянского полка склонил голову, внимательно глядя на старого товарища.

- Давай ко мне.

Чупрына грустно улыбнулся, провел большим пальцем по усам:

- Тут какое дело, друже Косач…

- Да какое дело тут может быть?! Твои-то, все почти к нам перешли. Полсотни отказалось всего!

- А ты у тех, кто перешел, спросил, с чего вдруг? Может, они не Владзислава возненавидели, а жить хотят? Кто тебя знает, моргнешь, да ухорезы твои всех и покончают.

- Злой ты, друже… - плечи Косача поникли, - правду прямо таки бердышем рубишь…

- А ты как хотел? – удивился Чупрына. – Мы с тобою, бок о бок шесть годов служили. Что же я буду за человек, если соратнику в глаза совру?

- Паршивым будешь человеком, - согласился Косач.

- Вот и зачем мне такое счастье под конец жизни? Ты же моих хлопцев пряниками кормить не будешь. В первом же бою на смерть пойдут. На пики да на инрожий дроб.

- Доверие заслужить надо…

- И скверну предательства кровью смыть, – продолжил мысль гвардейского полковника, полковник пехотный. – И прав будешь до последнего знака. Сам бы так поступил.

- Так я же тебя и зову. Полковником и будешь. Только не за предателя сражаться будешь, а за истинного короля! Доброту Жигимонтову забыл? И присягу, что в Соборе давал? Саблю-то, не потерял?

- Даже твои гайдамаки забрать не рискнули, – в подтверждение своих слов, Чупрына коснулся рукояти карабели. – Видать, умные.

- Дурных не держим.

- Ну, раз дурных не держишь, то ответь на один вопрос.

- На один всего? Я же не жадный, могу и на два ответ дать.

- Там глянем. Может и два задам. Ты мне, друже вот что скажи. Ты на что надеешься?

- То есть? – насторожился Косач, - ты разве письма мои не читал?

- Читал, - кивнул Чупрына. – Хорошего ты сказочника нашел, ой, хорошего. Прям не письма, а чистый мёд. За ним даже крови не видно. Жигимонта вызволить, на трон посадить, альвам да свеонам от ворот поворот устроить и дулю в харю сунуть. Вот только с чего бы это альвам дулю твою, полковничью, стерпеть захочется не думал? Ведь войска двинут, и все. Ни Степь не поможет, ни литвины.

- Двинут – по рогам получат. Вместе – мы сила!

- Жигимонт тоже так думал. Второго Грунвальда хочешь?

- Не хочу, – тихо сказал Косач. – Но и смотреть на все это не хочу. Поперек горла стало…

- А мне, полковник, поперек горла Степь стала. Степные ведь, хуже галуцей. А ты им дорожку ковром выстилаешь. Еще с караваем навстречу выйди

- Зато бойцы справные.

- Ты это тем скажи, кого сволота узкоглазая по дороге до последней нитки обберет. Или юшку пустит. Чего, мол, жалеть, Косач-батыр сказал – враг, значит всё кругом - враг! – Варенуха не размахивал руками, не брызгал слюной. Он говорил спокойно, взвешивая каждое слово. – Потому и к тебе не пойду. Ни добром, ни злом. Хочешь, тут кончай, - полковник оглянулся на десяток охоронцев, стоящих поодаль. – Хочешь, к обочине увести прикажи. Чтобы кровью сапоги тебе не заляпать.

- Не дождешься, – оскалился Косач, – не будем свеонов радовать грызней напрасной.

- А что, живым отпустишь? Или еще и пайзцу выдашь? Или что там у степняков заместо белолиста выдают?

- Выдам, друже, обязательно выдам. И тебе, и тем, кто под Волка идти отказались.

- Шутишь?

Косач только руками развел:

- Не шутят такими делами, друже, не шутят. Полковничье слово – крепче гороха, сам знаешь. Оружие не верну, пойми верно. А так - иди куда хочешь.

- Вот так возьмешь, да отпустишь? – прищурился Чупрына.

- Не просто так. Ты слово дашь прилюдно, что против не пойдешь. И в Рось иди. Последний совет.

- В Рось? – полковник удивился, и этого не скрывал.

- В нее самую, – коротко ответил Косач и поднялся на ноги.

Глядя снизу-вверх на прежнего соратника, Чупрына произнес:

- А тебе такой совет, полковник. Зима близко, гляди – не замерзни.

- Не боись. В крови отогреюсь. Она, как из вены плескает – горячая.

Орша

Имя “Вранова башта”, замок королей Орсании получил вовсе не оттого, что птахи легкокрылые ему крыши загадили, отчего все поверхности, к небу обращенные стали схожими с нечищенным курятником. Вовсе нет! Дело в другом.

С того дня, как над замком взвился красно-белый стяг державы, верхний этаж одной из башен использовался для содержания почты. Как это и велось с изначальных времен, послания доставляли вороны. Вот имя и привязалось. Это потом уже при дедушке Жигимонта, что сидит нынче в подвале под этой самой Врановой баштой, при Ягайле, когда в благословенный Мир начали приходить скудоумные Гости, почтари перешли на голубей. Те и жрут меньше, и не каркают внезапно монарху на ухо, да и когда летят, не раскидывают черные крыла на полнеба. Воронов сменили сизокрылые квохтачи, но людскую память не обмануть…

Однако от Гостей бывают не только беды, но и радости. К изгнанным из Башты вороньим мастерам прибился Гость. Тощий, бородатый и огненно-рыжий. Однако самым приметным в облике Гостя был не цвет бороды, благо в Мире и не такое бывает. На плече у него сидел ворон. И была эта птица раза этак в три больше, нежели самый большой Посланец вороньих мастеров. Когтям, коими этот Царь птиц впивался в кожаную накладку на куртке хозяина, мог позавидовать любой леопард. А клюв был подобен наконечнику таларского копья, того самого, чье предназначение пробивать насквозь закованных в железо рыцарей Свеонии…

Вороньи мастера не упустили столь заманчивый шанс, способный изменить многое. И так на свет появилась династия Мастеров Крауков, именующихся столь затейливо в честь Гостя-первотца. А еще, удивленный Мир широко распахнул тысячи глаз, не в силах поверить в увиденное. А увидел он – крачетов, а по иному – соколиных воронов. Были те птицы велики будто золотые орлы, чье второе имя - беркуты, однако ж, как гордо заявляли многие, видевшие их воочию - если крачету и беркуту доведется столкнуться в бою, еще неизвестно, от кого больше пуху полетит.

Крачеты все же не сумели вернуть вороньих мастеров во Вранову башту. Да те, впрочем, особо и не стремились. Пускай воронов не привечали королевские власти, и умение управлять птицей не давало право на позолоченную гильдейскую бляху. Зато вороньих мастеров, сберегших и приумноживших доставшееся им богатство, приветила Порубежная стража. А кордонный полковник в своем воеводстве – о-го-го, какой важности человек.

И согреть может, и на костер отправить. И, что важнее всего, убедить всех столичных проверяющих, что марится им силуэт птицы, раскинувшей крылья на пару саженей… Конечно, убедить удавалось не всех. Но то же Державное Вопрошение закрывало глаза – летают, и пусть себе летают. Не вредят же. А хлыщи столичные пусть дальше дурью маются. У нас тут не равнина, тут климат .

Мастера отвечали верной службой. Связь-то, она в бою важнее всего прочего. Особенно, в горах. Командир должен знать, что происходит. И как следует поступить. Атаковать ли, отступать, или еще чего сделать, что вынуждает переменчивое воинское дело. Само собой, что мастера участвовали в любом мало-мальски значимом предприятии. А таких на границе с беспокойными соседями хватало. То лезли ракушане, груженные й контрабандой, то ломились за поживой галуцы, норовя разграбить приграничные села… И в каждом, даже самом малом отряде, был вороний мастер.

Оттого и знали о крачетах все и каждый, кто Порубежье топтал. Потому и пришли дневной порой, не таясь, к Мастеру Крауку два старых знакомых. И предложили проехать до столицы. Да, с воронами. Да, работа будет. Да, Вранова башта. Да, он будет не один, но к нему пришли к первому. Как к лучшему.

До конца не поверивший в сказанное, Мастер зашел за угол и спросил воронов. Те, помедлив немного, два раза ударили клювами в стену. И вылетели из-под навеса, обсев яблоню, подле которой ждали ответа гости. Те не удивились. Они-то, знали не хуже прочих, что соколиные вороны разумны. Не как полковник, конечно, или там, ротмистр из Порубежной стражи. Но на доброго капрала из пехоты вполне тянули…

Мастер Краук провел ладонью по бороде, чувствуя, как жесткие волоски скребут тонкую кожу перчатки. Затем, легонько, кончиком пальца погладил по голове Кра. Ворон тихонько щелкнул клювом, отвечая на ласку. С другой стороны, чуть слышно хлопнул крыльями Ук, требуя свою долю внимания. Крачеты предпочитали летать парами. Оно надежнее…

Занимаясь крылатыми друзьями, мастер не забывал и о главном. Его сюда позвали не просто так. Внимательное око подзорной трубы обшаривало верхние этажи башен. Пернатого гонца могли выпустить не только с Врановой Башты. Подходящих мест было в избытке – сизарь-квохтач ведь в любой, даже самый узкий лаз протиснется. Будто глист в сраку.

Дворец осадили по всем правилам. Даже мышь не проскочит. Но вот “пернатая крыса” могла пролететь. Не любил Мастер Краук голубей, хоть ты тресни. И не только потому что положено так по заветам предков. Просто не любил. За курлыкание бессмысленное, ни в коей мере не сравнимое с благородной речью воронов, за жестокость, столь же бессмысленную...

Осажденные решились ближе к полудню. Посланцы взлетели стайкой. Не меньше десятка. Видно был на голубятне кто-то умный, помнящий о дружбе вороньих мастеров с порубежниками. Да и лишь слепой не заметил бы воронов, кружащих над дворцом, и бивших на лету всякую птаху без разбору, что сорок, что воробьев...

Кра и Ук кивнули. Пробежали по паре шагов, оттолкнулись от земли когтистыми лапами и взмыли в небо. Захлопали черные крылья, унося крачетов ввысь. Голуби, поднявшись над дворцом, начали делать круг, определяя в какую сторону им взлететь. Пернатые крысы по-прежнему держались тесной стайкой.

Мастер Крау улыбнулся, поглаживая бороду. Нет, не сравниться тупарям с подлинными владыками неба..

Вороны ударили сверху. Кого сшибли грудью, кого достали когтями, а кто получил по маленькой своей головенке крепким крылом…

Не прошло и минуты, как от голубей в небе остались лишь подхваченные ветром перья. А сами Посланцы безжизненными окровавленными комочками попадали на крыши Врановой Башты…

Украйны Великой Степи и Орсании

Широка Великая Степь. Раскинулась вольно от Меотского моря до Отца-Океана, и от Леса до Гор. Только нет в ней места тем, чей род слаб. И кого не призовут на белую кошму. Оно-то и понято. Что будет делать нищий род, которому Тенгри вручит поводья Степи? Верно! Будет набивать мешки, не думая о том, что придет завтра. Потому и переходит белоснежный чупан, сшитый из бесценного меха снежного барса-альбиноса лишь среди трех родов. Иртим Цур, Харавои Чамлан, Кулпеи Гила. Ибо лишь те, чьи кони гнуться к земле от тяжести богатства способны думать дальше одного дня. Так завещал Тенгри. А он – Всемудрейший. И не мог ошибиться.

Что же до судьбы остальных, то они обязаны верно служить Первым родам, не отступая ни на шаг от заповеданного. Верно служить и честно!

Ну а если не по нраву кому прислуживать разжиревшей скотине, что не своими руками, а лишь по дурости Момр, владеет табуном коней, и чья юрта не худа, то ему прямая дорога головой в реку. Пусть Речной Владыка одаривает… А если не хочется рвать с жизнью, ибо дороги тебе ветер и простор. Если нет ничего дороже, чем запах Степи и верный конь, то слушай. Внимательно слушай, не пропуская ни звука.

Ибо Первые на виду, но за их спинами есть и Вторые, что не прочь стать Первыми. И они платят за службу не воздеванием пальца к небу, а полновесным серебром. Впрочем, когда в твоем казане варится мясо байбака, сгодится и медь…

В богатой Орсании, что лежит на заход от Великой Степи, полыхает война. Ну а где война, там и серебро. Там роскошные каменные юрты и крепконогий скот. А еще, в Орсании живет Господин ВОлк, чье второе имя Полковник, большой друг Великой Степи, что позвал на помощь, суля богатую плату.

Ничто не могло помешать собраться войску! И оно собралось. Десяток приглядчиков от Первых, плеснули кровью на пожухлую траву. А их глаза выклевали птицы. Уши же, повисли на уздечках. Чтобы провялиться должным образом, и украсить собою новые юрты, что добудут лихие воины в тучной старне трусливых оршан!

Тумены идут разными дорогами. Ведь лишь даже у самых бедных по три коня! Надо нести воина, оружие, пустые мешки… И каждый конь должен хоть что-то есть, дабы не околеть с желудком, прилипшим к хребту…

И воин должен что-то класть в рот, чтобы его руки были сильны, а глаз меток! Да, Полковник обещал дать право на всякое движимое после победы. Но случается всякое, и до коца войны доживет не всякий! Потому, и надо плату брать сразу! Так пусть же хватается за пробитое горло жадный оршанин, что поднял жалкие вилы на воина Великой Степи! Ведь всего лишь корова, всего лишь куль муки, всего лишь женщина! У тебя есть еще! А еще, Полковник сказал, что ты нарушил слово, данное Первому! Нет прощения тебе!

Тумены идут разными путями, но за каждым остается след, усыпанный пеплом сожженных хат и залитый кровью убитых, виновных лишь в том, что отказали они узкоглазому степняку…

Орша

Группа заблудилась еще полчаса назад.

Проникнуть во дворец несложно. Все же, не пещера отшельника – под сотню выходов точно есть. И на кухню продукты везти надо, и золотарям отдельная калитка полагается. Обороняющимся все ходы-выходы перекрыть куда сложнее, чем щелку найти. Тем паче, ветеранов и числом поболее оказалось, да и опыта не занимать. Сунулись в дверь, получили по сопатке, харкнулись выбитыми зубами и пролезли в форточку. Стражники ворота стерегут, а про нее и забыли. Если вообще знали…

Дверку бревном приложили, и вошли, как домой, к любимой жене. Не в пример приятнее, чем лезть по стенам, мучительно ожидая, что вот-вот выкрошится зубец, или «кошка» проскребет закаленной «лапой» по камням, и полетишь вниз, на плотоядно ощерившую зубы-булыжники мостовую.

А потом, заблудились. Слишком уж похожи оказались друг на друга переходы с галереями. И очень уж корява была карта, лежащая у сержанта Бьярни за пазухой. Если быть честным, то это была даже не карта. Любой толковый офицер альпенцев за подобный клочок бумаги, исчерканный кривыми линиями, снес бы голову ротному картографу, и самый строгий судья не нашел бы в том убийстве состава преступления.

Что обиднее всего, но все было готово заранее. Нашелся понятливый народ в Королевском Архиве, что, наглотавшись пыли, выдрал из крысиных зубов кучу нужных бумаг. Писцы месяц скрипели перьями. А потом, за день до Начала, очень сволочные парни из Державного Вопрошения накрыли обе харчевни, где в задних комнатах кипела работа по размножению карт. Кто «сдал», не выясняли, не до того было. Но общее решение звучало «Как найдем – доооолго подыхать будут!».

А командиры групп узнали об этой оказии за пару часов до начала штурма. Когда хватает других забот, кроме как запоминать сотни поворотов и прочих изгибов. Впрочем, Бьярни сумел выкроить квадранс и наскоро, буквально на спине заместителя, набросал свинцовым карандашиком маршрут. И теперь, пришло время разбираться в своих же каракулях…

- Вит, подсвети! – Тут же вспыхнул узкий лучик «воровского фонаря» - небольшой масляной лампы со шторкой, прячущей от лишних взглядов огонек. Маленькое пятно света запрыгало по мятой бумаге, временами промахиваясь и выхватывая из темноты грязную кирпичную кладку. Если верить слою пыли местами толщиной в три-четыре пальца, не пользовались этим коридором очень давно. Зачем сюда свернули? Словно нечисть какая под руку толкнула…

- Крепче держи.

Заместитель кивнул.

- Так… - палец прошел по сдвоенной кривой линии, остановившись у нескольких маленьких квадратиков, нанизанных на нее, словно бусы. – Мы, примерно здесь.

Над бумагой тут же склонились остальные бойцы.

- Кто что думает?

- Кухарня, – уверено сказал Витольд, потянув носом. - Жратвой тянет аж сюда. Мясо….

Поддерживая хозяина, квакнул его желудок, да так громко, что все услышали. Кто-то хмыкнул.

- Кухарня это хорошо… - задумчиво произнес Бьярни. – Через нее куда угодно пройти можно.

- Так пошли!

- Через стену? – выразительно стукнул по кладке командир. – Вперед!

- Не… - протянул Витольд, погладив себя по животу левой рукой. - Сквозь стену идти – башку разбить можно. Мы с моим брюхом, лучше нос озадачим. Пусть работает.

В доказательство своих слов, капрал громко принюхался, фыркнул. Махнул рукой, чуть не расколотив лампу о выступ стены.

- Прямо идем, еще шагов десять, – всем телом прислонился к стене и буквально пополз на манер улитки, прощупывая ребрами каждый кирпич.

Команда двинулась за капралом. Никто особо не верил в таланты его носа, но мало ли?

Идти, действительно, пришлось недолго. Витольд ошибся всего на пару шагов. Даже капральское чудачество оправдалось. Крохотный перепад можно было лишь прочувствовать пустым брюхом. Глаза скользнули мимо. Разве что коридор светом залить…

Витольд тут же отпрянул от стены. Бойцы прощупали подозрительное место, мигом обнаружив стыки. Во все стороны полетела труха и штукатурка, стало тяжело дышать, но гвозди, вколоченные в брусы еще лет двести назад, поддались напору кинжалов, используемых в роли ломов, оглашая окрестности немилосердным скрипом.

- Ловим! - крикнул Бьярни, первым кидаясь под падающую панель.

Деревянный щит успели подхватить, и кое-как оттащили в сторону. За ним открылась обширная, но полупустая кладовая, освещенная тусклым солнечным светом, пробивающимся сквозь заросшие лохмотьями сажи световые колодцы.

Но бойцам и этого хватило. Отвыкнув от света, они с пару минут пытались проморгаться.

Первым справился Бьярни. Вытерев глаза куском полотна, сержант отбросил его подальше, и тут же выдернул из поясных кобур оба пистолета – за входной дверью кто-то загремел железом.

- Ключи…

Смахивая с грязных рож слезы, бойцы, старясь ни во что не врезаться, разбежались по кладовой. Капрал с сержантом стали по бокам у двери. Наконец, шумящий снаружи, справился с замком…

- Ээээ, - только и протянул поваренок в грязном колпаке, когда его крепко ухватили за шиворот и ткнули в лицо аж двумя пистолетами. Рот мальчишке закрыла ладонь Витольда. Сторожко выглянув в коридор, Бьярни прикрыл дверь.

- Орать будешь?

Паренёк замотал головой.

- Заорешь – упокоим. Гвардейцы есть рядом?

Капрал убрал ладонь, брезгливо вытерев о грязную, всю в паутине, штатину.

Поваренок судорожно сглотнул:

- Рядом нет, в Лазоревом коридоре пяток сидят.

Тут же перед ним развернули «карту».

- Лазоревый этот твой, где?

Мальчишка наморщил лоб в нешуточных попытках разобрать сержантовы кракули. И дрожащим голосом признался:

- Не знаю, у вас тут неразборчиво…

И тут же весь сжался, закрыв глаза в ожидании выстрела.

- Проведет, – уверенно сказал Витольд сержанту. И обратился теперь уже к парню. - Ты же нас проведешь в этот Лазоревый коридор?

- Да, конечно! Только не убивайте меня! Я, я, я… Владзиславу в подливу плевал!

Бойцы, переглянувшись, заржали боевыми жеребцами.

- Герой! – хмыкнул Бьярни. - Ну раз плевал, тогда точно проведешь.

- Всем стоять! – хлопнул вдруг в ладоши капрал и наклонился поближе к поваренку, заговорщицки прошептал. - Ты ведь, если к нему в подливу плевал, то, может, и к нему самому проведешь? В покои, так сказать?

Бьярни только хмыкнул и почесал бровь пистолетом…

Как оказалось, дорога в королевские покои все равно лежала сквозь Лазоревый коридор. Ощетинившись пистолетами, что твоя улитка, отряд сержанта Бьярни вывалился из-за угла, готовый стрелять во все что движется. Но в коридоре, что получил имя из-за цвета обивки стен, кое-где уже продранной, никаких стражников не оказалось. Следов оказалось в достатке, и натоптано, и крошек полно. А вот их самих – как корова языком слизнула.

- Ищи их, сволочей, - буркнул Витольд, растирая пальцами мусор, подобранный с пола. Мальчишка-поваренок побледнел в ожидании удара под ребро, но его никто и не подумал в чем-то упрекать. Причина того, что стражники покинули пост, была весомой – внизу, под окнами выходящими во двор, кипела схватка. Один из бойцов, решив глянуть, что там происходит, не успел и через подоконник перегнуться, как осел на пол, разбросав руки. Тут же, в стену напротив оконного проема, ударило с пяток пуль и вонзилось стрела.

Капрал удержал Бьярни, ухватив за рукав.

- Все, сержант, кончился наш Дмитр…

Закативший было глаза поваренок получил увесистую оплеуху, захлопал глазами, и ткнул пальцем направо:

- Тут мы через переход, потом зал торжественный, а там – спальня королевская.

- Спальня - это хорошо! – многозначительно улыбнулся сержант, почесав подбородок. – Веди, что уж!

На подступах к дворцу бой то вспыхивал с новой силой, то затухал, ограничиваясь редкими выстрелами, пока командир какой-нибудь стороны не решал, что пора подкинуть в костер поленьев. Время от времени, в многочисленные окна влетали пули, безнадежно портя отделку. Когда группа уже покинула служебные помещения, пробираясь сквозь бархат и шелк, с каждым шагом становясь все ближе к цели, в стену грянулось ядро и застряло, наполовину уйдя в драгоценную панель из корельской сосны. Мальчишка сунулся к пробоине, начав считать на пальцах количество пробитых комнат, теряющихся вдали…

- Две точно! А дальше не видно…

- Бегом! – рявкнул Бьярни, срываясь с места, - сейчас следом гренаду шарахнут – поджаримся!

«Двойной выстрел» считался визитной карточкой альпенцев-инрожников, наловчившихся разбивать кишлаки и сакли диких горцев. Сперва проделывая дыру в тонкой стене, летит ядро. А затем, в то же отверстие летит радостно шипящая гренада. Второй выстрел далеко не всегда приходится точно в цель. Но если бить метров с полста, да наводчик будет не одну собаку схарчившим ветераном…

Никого осколками не посекло, но жаром взрыва обдало.

- Узнаю кто, - прорычал Витольд, отряхивая куски дерева с одежды, - в морду дам!

- Герой… - фыркнул сержант. – Сами виноватые.

А потом стало не до смеха. Потому что, выглянувший из-за угла рядовой, тут же подался обратно. Повернулся к Бьярни и зашептал, глотая слова:

- Есть, есть, пришли мы! Охрана торчит. Дюжина, не меньше…

- Дюжина – это тоже очень хорошо! – голосом, который заставлял усомниться в правдивости оценки сержантом сложившегося положения дел, произнес Бьярни. – Вит, не потерял?

Капрал мотнул головой, осклабился, и открыл небольшую кожаную сумку, что оттягивала пояс:

- Налетай, подешевело!

Гренад оказалось шесть штук. Как раз досталось всем, кроме «рекрута» - поваренка. Вспыхнули, плюясь искрами фитили.

- Делай «раз!» - хохотнул Бьярни, взвесил рубчатый кругляш на ладони, и, высунувшись за угол, швырнул гренаду. Следом метнули и остальные. Взрывы прогремели практически одновременно. Все тут же затянуло кислой вонь сгоревшего пороха.

- Делай «два!» - скомандовал сержант, и вытащил из-за пояса длинный кинжал.

Он не понадобился. Стены хоть и поглотили в себя значительное количество осколков, но ограниченное пространство сыграло роль. Стражников буквально порвало в лохмоты. И Бьярни совсем не удивился, когда поваренка вывернуло на пол.

Заодно, не пришлось ломать двери. Ей тоже хватило могучего взрыва. Одну створку оторвало напрочь, забросив ее вглубь спальни. Вторая повисла на одной петле, сиротливо поскрипывая. Входя внутрь, капрал не удержался, и качнул ее. Дверь заскрипела пуще прежнего, и до того мерзко, что захотелось заткнуть уши.

- Оставь! – произнес поморщившийся сержант.

Четверо бойцов остались у входа. Сомнительно, что кто-то пришел бы проверять как дела у уничтоженного караула. Но чем бес не шутит, пока Айон моргнул? Бьярни и Витольд пошли внутрь. Вместе с ними увязался и проблевавшийся, но, по-прежнему бледный как побелка, мальчишка.

Как и следовало ожидать, спальня пустовала. В смысле, живых там никого не было. Вся обстановка, если не считать столика, безжалостно раздавленного упавшей дверной створкой, уцелела. Разве что покрылась мелкой пылью.

Витольд обошел спальню по кругу. Капрал переворачивал шкафы, наскоро простукивал стены, если можно так назвать полновесные удары сапогом. Сержант наблюдал за происходящим, держа пистоль наготове. Но никто не прятался ни в шкафу, ни за тяжелыми портьерами. Даже паршивого тайного хода за гобеленом и того не было.

- Чисто. Опоздали мы…

- Думал, по-другому будет? – спросил Бьярни, встав у закрытого окна.

- Нет, конечно. Карел, хоть и последняя сволочь, но не дурак.

Лицо сержанта неожиданно вытянулось. Он рывком засунул пистоль в кобуру, подошел к грандиозному ложу, что кроватью назвать и язык не поворачивался. И, не снимая сапог плюхнулся на роскошную постель. Все это сержант проделал со столь постной физиономией, что неладное почуял и мявшийся в дверях поваренок, не говоря уже о капрале.

- Не понял…

- Это я так, чтобы что на том свете рассказать было. Мол, Кареловскую перину жопой мял.

- Не понял, - повторил Витольд.

- А ты прислушайся.

Капрал подскочил к окну, чуточку отдернув материю. Радостный ветер ворвался в щелочку, принеся с собою гнусавый звук свеонских волынок…

Украйны Свеонии и Орсании

Капрал наседал с уверенностью отличного бойца. Майор кое-как отбивался, чудом парируя порхающий в руке Лингрена палаш. Рубящий в область живота, тут же, по восходящей вверх, до грудины, и глубокий выпад, что мог бы пробить майору горло, не будь оно прикрыто горжетом бычьей кожи. И будь палаш Лингрена не учебной деревяшкой, а настоящим оружием.

Майор, дрожащей от усталости рукой отсалютовал победившему сопернику.

- Гере майор! – окрикнули его со стороны сидений для наблюдателей.

Гамсунсон снял глухой шлем, что оставлял минимальный обзор, зато прекрасно защищал голову что от рубящих, что от колющих ударов. Взъерошил мокрые волосы. Голова чесалась неимоверно. Сейчас бы в пруд со всего размаху…

- Что там, Оле?

Вестовой молча протянул маленький цилиндрик. Капрал Лингрен, поняв, что продолжения учебного боя сегодня не будет, кивнул командиру и, подхватив палаш командира ушел в сторону помещения для переодевания.

Майор подошел к ближайшей скамьи, присел. Уставшие ноги гудели, будто колокола. Еще не достав послание, майор Гамсунсон знал, что там прочитает. Футлярчик для письма красно-белый, значит, голубь прилетел из Жечи. Или с нею очень плотно связан. У соседей второй месяц происходят беспорядки. Если бы кто спросил мнение майора, то он лишь пожал бы плечами, и сказал «Совсем подурели!». И добавил бы, что союзнические соглашения, конечно, вещь хорошая. Но лично он видел всю эту дипломатию в белом драккаре!

Заваруха продолжалась долго, но до сегодняшнего дня Посланцев не было. А сейчас – он есть… Вестовой бежал на тренировочное поле из-за всех сил. Вон, до сих пор пытается перевести дух. Молодец. Давно пора повышать.

Миниатюрная крышечка скользила по толстой коже. После второй попытки, майор ухватился зубами за палец, и стянул перчатку с правой руки. Взялся голой рукой. Два оборота и тонкая жестяночка упала на песок.

Теперь осторожно, что не порвать, нужно развернуть туго свернутую бумажку. Против ожидания, там было всего несколько слов. «В столице бои. На помощь. Срочно». Писал явно не коронный писарь – буквы короткого послания не помещались на отведенной малости, налезая друг на друга. Но с обратной стороны стояла крохотная печать Почтового Корпуса. Всех деталей вязи не рассмотреть без увеличительного стеклышка, но это можно будет сделать и потом. Когда «быстрый отряд» майора Гамсунсона разгонит бунтовщиков и вздернет на шпиле Врановой башты зачинщиков.

- Оле! Бегом в штаб, пусть поднимают отряд. Выступаем через полчаса.

Вестовой умчался. Майор проводил парня взглядом. Толковый, старательный. Свеония потеряет многое, если сей юнец погибнет бездарно. Оставить в расположении? Гамунсон медленно сдернул левую перчатку, уронил поверх правой. Нет. «Быстрый отряд» обязан выдвигаться в полном составе. И никому нет, и не может быть поблажек. До Орши – три стандартных конных перехода. «Быстрый отряд» преодолеет это расстояние за два дня. Если не возникнет никаких непредвиденных задержек, то еще быстрее. Хотя, что может быть непридвиденного? В огромном шкафу, что сам по себе занимает добрую половину третьего этажа Главного Штаба, есть планы на любую ситуацию. И на тот случай, что в соседней стране, начнется затяжной мятеж, план тоже был. С полутора разными вариантами. Гамсунсон готов был поспорить на годовое жалование всего отряда, что если хорошо поискать, то найдутся и разработки высадки свеонского десанта на Остров к альвам. Где-нибудь в районе Белых Скал.

Майор так же неспешно встал, и двинулся в сторону изогнувшейся широкой подковой длинной двухэтажной казармы, около которой уже заметно было движение. «Коробки» подразделений еще не начали выстраивались в четком порядке. Но метались вестовые, слышались приказы. Гамсунсон вскинул голову к небу, пытаясь разглядеть в тучах светило. Да уж, в такую облачность, солнце не помощник. Ничего, в штабе есть клепсидра, точная, как все, что выходит из рук свеонцев. По ней и прикинем, сколько времени отделяет первое от последнего.

Интересно, сегодня опять последними станет дивизион инрогов? Или гауптман Керн сумел устранить замеченные на недавнем смотре недостатки? Судя по шуму в районе конюшен – гауптман не справился. Если все в порядке, то так не кричат. И вообще, столь яркое выражение вслух своего недовольства – плохой признак. Хороший командир так не поступает

Орсания. Тракт Швицен - Орша

Повозка засела крепко. В другой ситуации, майор применил бы слово «надежно». Но именно в другой. Сейчас же, телега, груженная провиантом, сидела по оси в черной и липкой мерзости. Выбившиеся из сил лошади уже не замечали кнута возницы, лишь понуро вздрагивая после очередного удара. За незадачливой повозкой уже начали скапливаться остальные. Дорога узка – не объехать. И по бокам не пройти даже пешеходу. Не вовремя пошедший дождь, который многие выходя за ворота Швицена сочли добрым знаком, вздул окрестные ручьи, сделав из них подобие горных рек.

Майор снова окинул диспозицию взглядом. И от всего сердца вознес хвалу Великим Асам за то, что Боги Севера надоумили его держаться в авангарде, а не по старой привычке объезжать колонну «быстрого отряда». В ином случае, Гамсунсону пришлось бы тоже карабкаться по расплывшемуся подобию дороги. Командир спрыгнул с коня, и высоко поднимая ноги с мгновенно налипшими грязевыми «кандалами», подошел к краю, опасливо балансируя. Свалиться на глазах подчиненных было бы непростительным пятном. Не сколько на форме, что и так изрядно перепачканной, а на авторитете. Чего будет стоить офицер, не удержавшийся на ногах? Следом за командиром безмолвно следовал порученец.

- Что у вас? – окликнул Гамсунсон возницу.

- По ось влетели, гере майор! – ответил тот, глядя на командира снизу – вверх. – И ни туда, ни сюда! И паскуды эти… - обозник снова замахнулся кнутом.

- Отставить! – скомандовал майор, и обернулся к порученцам. – Догнать дивизион, передать приказ гауптману Кёрну.

Фэнрик всем видом изобразил готовность запоминать и передавать.

-… Пусть занимают позицию на первой же удобной высотой, и всем конским составом выдвигаются сюда. Повторить. Своими словами.

- Догнать инроги, передать, чтобы останавливались, занимали холм, и всех лошадей гнали сюда, - отбарабанил фэнрик.

- По-мужицки, - поморщился майор. – Впрочем, доходчиво и без искажения сути. Выполнять!

Порученец вскинул ладонь к виску и пошлепал к своей лошади. Майор же, снова обернулся к подножию. Прикинул на глаз. Да, очень неприятно. Обоз застрял практически весь. И, даже если применить весь конский состав дивизиона легких инрогов, чтобы лошади не уставали, все равно, затаскивание срощенными вожжами полусотни телег – тяжкий труд. Да и размокшая глина…

Гамсунсон поглядел на серое небо, где иссиня-черные тучи обещали скорый дождь. Будет потерян минимум день. А то и два. Не успеть.

Тщательно продуманный план, родившийся в недрах Главного Штаба, будто щетинистый дикопольский свин, с радостным уханьем шмякнулся в жидкую грязь дороги и начал пускать пузыри. Придется оставлять все снабжение. И минимум роту драгун для охраны. И две батареи инрогов останутся неподвижными. Драгунские лошади привычны к седлу, и не более. В левом виске начало ощутимо простреливать болью. Будто сел майору на плечо зловредный кобольд и начал тыкать в голову толстой ржавой иглой…

Впрочем, сдаваться раньше времени – глупо. Никаких подробностей в письме, принесенном Посланцем не было, но майор и так знал, что ему будет противостоять не очень большая банда, весь успех которой основан исключительно на внезапности и том факте, что в Орше не осталось верных Карелу войск. А чтобы разогнать уличный сброд инроги не нужны. Да и за два перехода никто не умрет с голоду. Не зря у каждого воина приторочен к седлу «Железный запас». Четыре сухаря, кусок мяса, высушенного до звона, немного крупы, семена горчицы и перца для вкусу…

Россы - великие придумщики. И у них стоило учиться многим полезным вещам. Начиная от питания личного состава, заканчивая легкими инрогами, что может следовать за драгунами, в котле сражения. Кстати, об инрогах…

- Вызывали, гере майор?

- Именно, гауптман! – ответил Гамсунсон подъехавшему командиру дивизиона. – Задача ясна?

- Так точно! – доложил Кёрн - задача ясна! Ваш предыдущий приказ выполнен. Позиция – возвышенность в полулиге, по правой стороне, небольшой лесок. Конский состав выпряжен на девять десятых, выдвигается сюда…

Майор прервал доклад, подняв руку.

- Прошлый приказ, на то и прошлый. Нынче же…

- Гере майор, - осторожно предложил гауптман, кинув взгляд на копошащихся внизу обозников, - я бы еще предложил использовать фашины для укрепления склона.

- Фашины? – переспросил Гамсунсон, злобный кобольд на плече которого, не остановился на игле, и, повизгивая от радости, примеривался к штопору.

- Связки хвороста. Применяются для заваливания рвов. У нас применяются для укрепления основания для стрельбы…

- Довольно, гауптман! Раз считаете уместным – применяйте. Да, когда вытащите всех – догоняйте ускоренным маршем.

- Слушаюсь, гере майор!

Гамсунсон в последний раз глянул на предательский склон.

- Не подведите, гауптман. Ваши инроги, и ваши умения будут весьма полезны.

Глаза Керна вспыхнули радостью. Все же, его, безродного офицера, командующего подразделением, самым сложным в управлении, не так уж часто хвалил представитель правящей династии…

Орсания. Тридцать верст до Орши

Полковник принял воинов Степи как следует. Хоть и не было времени большой праздник устраивать, но и последнему десятнику досталась часть щедрых даров. Серебро, золото… женщин и скот Полковник не дарил, на сабле своей поклявшись, что помнит про обещание свое, и исполнит все в точности, каждого одарив положенным!

После же рассказа о том, как верещали жадные предатели, как горели их хаты, нахмурился, но от Большого Костра не ушел. Лишь глубокие морщины прорезали высокий лоб. Наутро, не успели воины испить первый, затемный еще чай, пришел от Полковника гонец-дикополец. Был шароварник рожею дерган, будто укусил его скорпион в место потаенное, имя же - Скаженный. Передал он наказ Полковника – идти на Заход и ждать, пока двинут свеоны с той стороны. Будут они после долгого пути, а посему усталы. Воинам Степи надлежит путь им преградить, и так по рогам дать, чтобы и мысли не было дальше идти. Наваливаться же не всем сразу, а разделится. Ибо у свеонов не одна дорога, но целых три. И по каждой враги пойдут. Каждых встретить надо!

А пока Степь с Севером хлестаться будет, Полковник верных воинов своих на Оршу поведет, молодому королю уши резать…

…Свеоны шли тяжело. Не обманул Скаженный, видно, что дорога у них долгая и трудная. Но шли четко, не рассыпаясь на части составные, как бывает, если караван-баши плохой. Даже разведка впереди и по бокам скакала. Плохая разведка, слепа. Будто крота-нороходца из-под земли вынули, да в седло посадили.

Из травы поднялись, луки натянули... В каждой спине по три стрелы. Не поскачешь. Коней перехватить, пока хозяев, в стременах повисших обратно к вражьему строю не унесли. После – следующий разъезд.

Ну а когда не останется никого, со всех сторон обрушить гнев свой на свеонов, поперек Полковника и Степи вышедших. Черная туча стрел закрыла на долгий миг Солнце. И многие, очень многие из свеонов больше не увидели, как бегут облака по небу, как день сменяет ночь. И как возносится жаворонок ввысь, возвещая о скором приходе весны…

Ряды свеонов, не ожидавших нападения столь коварного дрогнули, смешались. Теперь самое время налететь на прореженных врагов, изрубить саблями согнутые спины, размозжить дубинкой обращенный к тебе затылок. Ну а после, пройти по мертвому полю, собирая то, в чем нет нужды у мертвецов. Не нужна ведь мертвому ни тяжелая кольчуга, ни справный самопал, ни кошель поясной, где монеты песню радостную вызванивают, что в руки к воину Степи попали, а не томятся у скряги в заточении.

Вознесли воины Степи великому Тенгри хвалу, и понеслись на врага, горяча коней, и что есть сил выкрикивая «Марга!», что значит «Убить!». Чтобы устрашить, породить в сердцах своенских ужас. Только не дрогнули черные цепи, не показали спины. Наоборот, начали перестраиваться в плотный квадрат, не обращая внимания на сыплющиеся стрелы...

Навстречу разогнавшейся конной лаве хлестнул залп из самопалов. После, стрелки первого ряда присели, и тут выстрелили вторые. И третьи. А потом, снова первые... На миг показалось, будто Тенгри разгневанный проступком внуков своих, метнул с небесной тверди сотню молний. Ведь от свеонских пуль не спасали ни стеганные халаты простых воинов, ни доспехи редких огланов...

И даже признанные храбрецы поворотили коней, желая не приобретать воинскую добычу, но лишь сохранить жизнь. Но немногим удалось. Сбоку, из-за холмов, вылетели вдруг свеонские всадники. И было их - тьма. И копья их были, будто сосны! Догнали, ударили, за раз пронзая по десятку, а после, когда копья, унизанные храбрецами поникли до земли, вынули на свет пистоли, что будто инроги. И летело из каждого по десять пуль сразу... И кричали свеоны ”Кайлюм деник!”, призывая демонов Севера в подмогу...

Великое Небо свидетель - так все и было, до последнего слова! Смежил веки израненный степняк. А в ладонь полковнику Косачу снова ткнулась рукоять пистоля. Намекая и подталкивая

Орша

Орша горела. В небо тянулись струи дыма, пожарища бросали в облака пригоршни искр. Свеонские «быстрые отряды» вошедшие в столицу, лишних церемоний не разводили. Король из города сбежал? Сбежал! Значит, недоволен всем городом. И долг верных союзников примерно покарать ослушников! Плевать, что многие горожане потеряли родных в схватках с мятежниками. Те из Орши почему не выбиты? Плохо старались! Или же, вообще в сговоре! И горе случайному прохожему, попавшему на глаза свеонскому драгуну? Свистнет сабля или грохнет пистолет, и все. Доказывай на небесах Айону, что ничего худого не замыслил. И пусть Милосерднейший скорбно качает бородой, и силится выдавить слова утешения, ненужные свежему трупу, сползающему по окровавленной стене.

Весть о смерти Жигимонта подкосила ряды «войска стариков» сильнее, чем известие о бегстве молодого короля. Сбежал и сбежал. Пардуса ему вслед не пустишь, так что пусть бежит по подземным коридорам. Может, в темноте башку свою, ворованным венцом увенчанную, о кирпич свода расшибет…

Кольцо, замкнутое мятежниками вокруг Врановой башты рассыпалось после первого же удара. Впрочем, никто не считал главаря глупцом. А лишь глупец будет до последнего оборонять замок, когда нет в том ни малейшего смыслу. Вот если бы вышел Жигимонт на балкон, поднял бы руку, да гаркнул на весь мир, что хватит, ша! И стало бы «Ша!». Но перепуганный до мокрых портков вельможа трясущимися руками вскрыл потайную дверь и вывалил под ноги мятежному ротмистру кучу бумаг. И каждая говорила, нет, кричала, что Жигимонт умер. И Владзислав Молодой занимает престол Орсании по праву наследования, пусть и замаранному отцеубийством. Оборона потеряла смысл. И ветераны рассыпались по городу, благо знали его не в пример лучше свеонов. Главной задачей было затаиться, укрыться до поры, дождаться того дня, а он наступит вот-вот, когда отряды полковника Косача под стягом с волчьей головой, придут на выручку…

К огороженному рогатками кварталу, что начинался на углу Черной и Кошачьей, подлетел десяток всадников. Восемь свеонских драгун и два оршанина. Остановились, как по команде спешились. Два драгуна тут же ухватили лошадей под уздцы и отвели в сторону, куда не доносило едкий дым горящих домов. К новоприбывшим подбежал капрал Внутренней стражи, на ходу пытаясь застегнуть обсыпанный сажей кунтуш с оторванным рукавом. Узнал того, к кому всего пару дней назад приходил в неприметный дом на Мариампольской…

- Пан Гостомский…

- Друже Иероним сегодня будет уместнее, - оборвал кастелян, - Мы, с одной стороны, при исполнении служебных обязанностей, а с другой, - он кивнул в сторону двух убитых, лежащих на мостовой. Оба мертвеца были одеты в форменные, серо-черные кунтуши Внутренней Стражи.

- А с другой, - повторил Гостомский, - все под смертью ходим.

- Истинно говоришь, друже! – выдохнул запыхавшийся капрал, покосился в сторону молчаливых драгун, с самопалами наизготовку. – Дозволь доложить? – и не дождавшись и кивка, продолжил: - с десяток мятежников воон в том доме засели, - стражник ткнул куда-то за спину, - с красной крышей который.

Иероним перевел взгляд на квартал. Дым не только скрадывал очертания построек, но и прихотливо играл с цветом, оставив лишь серые тона. Будто нерадивый маляр, смешавший краски без меры…

- И там сидят до сих пор? – буркнул второй оршанин, что был поперек себя шире. Громоздкости ему добавляла кираса, облегавшая плотное тело будто скорлупа жука-скарабея.

- А ты попробуй сунься, потрох, а потом пасть вонючую раскрывай! – огрызнулся капрал.

Драгуны заинтересованно поглядывали в сторону оршан…

- Хаарош оба! – рявкнул Гостомский. – как бабы раскряхтелись. Давай, пан Матиуш, докладывай, что да как, сколько их, чем вооружены, да ты сколько хлопцев привел? А пан Бык пельку затулыть[1], и будет слушать!

- Гере Карлсон, - обратился кастелян к одному из свеонов, очевидно, старшему: - окажите любезность, бо есть у меня мысль, что без вас ну ни как!

Свеон кивнул, и подошел вплотную. Не удержавшись от шпильки:

- Вот как бунтовать, то оршане справляются сами, а когда настает место чинить – зовут нас!

За спиной драгунского сержанта слажено засопели капрал с Быком, преизрядно оскорбленные речами наглого свеона.

Где-то рядом жахнул выстрел из самопала. Ему ответило с десяток других.

- Суки… - мрачно протянул Бык, мазанув рукавом по носу.

- Ну? - спросил кастелян у нахохлившегося капрала, схожего всем видом на филина, которому закинули в дупло гренаду.

Вместо ответа, стражник нервно всхлипнул, покосившись через плечо. – Мы их гнали по Черной, троих упокоили! А в доме, в том, с красной крышей, у них нора была! - Капрал снова всхлипнул.

Кастелян потянул носом. Так и есть. Сквозь резкий запах горелого, ощущался «аромат» горелки.

- И что дальше? Хотя, по роже вижу, что хреново вышло? А ты еще и нарезался, как свинюка!

- Они внутрь, мы за ними! А по нам из окон… - капрал то ли не заметил, то решил пропустить мимо ушей оскорбление. – Семеро легли сразу, двое там померли. Троих вытащили, один к Айону ушел…

- Положение, мягко говоря, хреновое, – вмешался в разговор драгун. Говорил он, кстати, чисто. И то, что служил знамени он желто-синему, а не красно-белому, определить можно было лишь по форме.

- Это еще, мягко говоря, - произнес кастелян. – Хотя, с другой стороны, могли в окошко и гуфницу выставить. Как врезали бы дробом по вашему стаду…

- Упаси Айон! – перекрестился капрал, и, совершенно не стесняясь ни начальника, ни представителя союзного войска, выудил из кармана фляжку, глотнул задвигав кадыком…

- Так, - начал кастялен, и не поморщившись от увиденного. Была бы его воля, сам бы хлестанул прямо из горла… - у тебя, пан Матиуш сколько человек?

Капрал выдохнул сквозь зубы свежим перегаром:

- Два десятка в оцеплении засели, из отставников замшелых. Годных бойцов неполный взвод.

- Полусотня, на круг считай, а командиром – капрал-пьянчуга… - вслух размышлял Гостомский, - ох, чую, получит кто-то пинка в ясновельможну сраку… Стрелков сколько?

- Полтора десятка самопалов, десяток арбалетов найдется. Ну и пистолей две дюжины.

- Пан кастелян, - обратился Карлсон к Иерониму, - можете располагать моими солдатами как своими!

- То добре, гере Карлсон, я ж такой, я распоряжусь… - задумчиво произнес Гостомский, что-то прикидывая, - Капрал, луки найдете? Или хотя бы паклю?

- Как не быть – найдем! Луков, хоть сотню! Время только надо, хоть с полчаса! Своим свистну, мигом с арсеналу принесут!

Тут до капрала дошло, что же такое сотворить хочет пан кастелян, зачем ему луки да пакля.

- Вы их сжечь хотите, да? Так ведь не можна огонь в городе отпускать! Срибне Място до тла выгорит! Пожежна служба[2] и так зашилась уже!

Глаза кастеляна кровью налились, будто у вовкулаки, и он заорал, да так, что присел даже ко всему привычный Бык: - Ты мне указывать собрался, чего можна, чего нет?! Город и так горит! А ты глаза горелкой залил да скулишь, как баба!

Седые усы капрала встопорщились рассерженными ежами и опали: - Дозвольте начинать?

- Давно пора!

[1] Рот закроет! (дикопольский)

[2] Пожарная служба

Орша

Свеонские драгуны расположились грамотно. У хмурого капрала и слова против не нашлось. Кто за углом укрылся, кто за перевернутой телегой, а кто и в сточную канаву залез, не побрезговав окунуться в оршанское дерьмо.

Но и стражники лицом в грязь не ударили. Те, что с самопалами – тоже так затаились, что вовек не сыскать. Разве что, высунуть в окошко инрожье рыло, да засыпать двор свинцовым дробом. Точь в точь, как пан Гостомский сказал. Вот только, хвала Айону, нету еще таких гуфниц, чтобы можно было затащить на руках по тесным лесенкам. Пупки поразвязываются. А кто в окошко сунется, так мигом подстрелят, словно куропатку на взлете. И будет свисать как тот умник, которого сразу из трех арбалетов подловили, а потом из самопала добавили. Перекинулся через подоконник, и руками больше не дрыгает. Почему не падает не поймешь, но крепко зацепился. Болтается головой вниз, и только из черепа расколотого капли тяжелые на землю роняет. Кап…Кап…

Луки принесли быстро. Что удивительно, в обещанные капралом полчаса уложились. И пакли прихватили аж несколько мотков, не поленились. Кастелян тут же усадил половину свободных за работу. Впрочем, работы-то: оторвать пучок, примотать потуже, в котелок, где смола булькает, осторожненько окунуть и в сторонку отложить. Остальным хуже пришлось. Их, пан Гостомский отрядил к пожежникам за водяной бочкой, ведрами и прочим инвентарем. На капрала наорать – одно, а самолично свой город жечь пан собирался в последнюю очередь…

- С богом! – махнул рукой кастелян.

Затрещало дерево натянутых луков. Заскрипели в напряжении зубы стражников. Зашипели радостно огоньки, впившись зубками в паклю.

- Бей!

Лучники вышагнули из-за углов, выпустили подожженные стрелы. Из окон-бойниц хлестнуло несколько выстрелов. Один стражник упал, переломившись в поясе. Прочие скрылись за надежной защитой стен. Тот, кому не повезло, тихонько выл на одной ноте.

- В кишки словил… - спокойно заметил Бык. – Вытащу?

Гостомский кивнул, не отрывая взгляда от темных провалов окон.

Отставной стражник, прошептав что-то, огромной кошкой прыгнул к раненому, подхватил его за руки и ноги, взвалил на себя и, держась спиной к дому, вернулся за угол. По Быку никто не стрелял. То ли берегли заряды, то ли помнили еще о священном праве раненого на помощь.

Огонь, перебравшись с горящих стрел на сухое дерево стен, жадно накинулся на добычу. Потянулся дым. Языки пламени заскользили по бревнам, стремясь добраться до самого верха.

Из заваленного хламом окна, высунулась рука с длинным древком, начала сбивать стрелы. В ответ грохнул залп десятка самопалов. Сколько пуль достигли цели – неизвестно. Но древко выпало из обвисшей руки и покатилось, дребезжа по булыжникам.

- Ну что, хлопцы? – весело улыбнулся Гостомский, - Ждем? - Ждем, друже Иероним! – кивнул Матиуш. – Черного ходу в доме нет, стены глухие.

Командир свеонов не проронил ни слова. Лишь скрутил крышечку маленькой фляжки, вылакал содержимое в два глотка, да швырнул стекляшкою о камни, только осколки брызнули. Капрал угрюмо вздохнул, искреннее жалея, что свой запасец уже давным-давно истребил самым беспощадным образом.

Ждать довелось немного. Пересушенное дерево занялось отменно, будто всю свою долгую жизнь только к тому и готовилось. Дышать стало трудно даже на воздухе, а что творилось внутри, не хотелось представлять. Пекло…

- Сейчас, сейчас, - все шептал сам себе Гостомский, поглаживая рукоять пистоля, что сама просилась в руку. Возьми, друже хозяин, да стрельни, окажи ласку…

Ветеранов ждали и готовы были встретить. Но, в который раз опыт одержал победу над силой и молодостью. Хотя, если в доме инрог есть, то и не такое нетрудно…Инрогу-то, без разницы. Ему что в молодых смертью плеваться, что в старых.

Свинцовая метла прямо сквозь входные двери хлестанула по площади, выметая засевших там стрелков. И не успело эхо выстрела затихнуть, как через нижние окна и обе двери рванулись ветераны. Молча. Ни ора, ни проклятий. Невнятное шипенье сквозь хрустящие зубы, да глухой рокот, что на пару с ненавистью из самого нутра идет…

Если бы на углу Черной и Кошачьей не оказалось свеонов, стражники легли бы все. Или почти все. Но уполовиненных стрелков оказалось ровно столько, чтобы ответным залпом уложить треть атакующих. Больше не успели. Тут бежать-то…А дальше – было просто. Прикладом по черепу - до звона. Саблей по шее - до брызг. И кинжалом в пузо - до крика смертного.

Ненависть застилает глаза красной пеленой, злоба ветвиться на клинке. Рядом пуля находит жертву. Отчаянный вопль рвется на середине. Колотится сердце. Колотят по камням тяжелые сапоги. Спина больно бьется об острые камни. И наваливается враг всей тяжестью, пытаясь достать ножом до глотки. Знакомое лицо. Очень.

- Здравствуй, Матиуш! – и сильнее прижимает. Руки еле-еле держат.

- И тебе поздорову, Чардаш! Сука ты подзаборная! - и вывернуться никак. Крепко зажал отставной поручик. Кишки наружу сами лезут.

- Ты меня не сучь, друже!

- А кого сучить?

- Тех, кто под альвов лег! Кто жену мою убил!

Дрогнули от удивления руки, острие по коже царапнуло. Чутка не хватило…

- Кто убил, за что?!

- За мной пришли, а убили ее. Место наше тайное, и то выведали. Кто рассказал, не знаешь?

Кажется, комар на плечо сядет, и все, не выдержит капрал. Однако помирать не хочется. И держать надо! А поручик все давит. Одна надежда, что из-под ремня ножик не вылетел. Узкий ножик, полоска металла, ни ручки, ни перекрестья. Темлячок - кроха – пальцами зацепить.

Но в печень хорошо вошел. И второй раз, и третий.

Дернулся поручик всем телом, обмяк. Тусклая пелена на лицо набежала. Смерть к Чардашу пришла. Не отвертишься от Безносой, друг. И не откупишься.

Пять лиг от Орши

Прошлым вечером, Солнце, уходя за виднокрай, окрасило небо в багровый цвет. Оно будто знало, что случится сегодня на широком поле в пяти лигах от Орши. Впрочем, на то оно и Солнце, чтобы быть выше всех, все видеть и все знать. И молчать, наблюдая, как многие тысячи людей сходятся лицом к лицу с единственной мыслью «убить»!

Хорошая мысль, дельная. Для ворон она хороша, что любят клевать человечьи глаза, для волков да лис – еда сама себя добыла и лежит, не дергается. Но плоха для людей уставившихся в небо тусклыми невидящими глазами, да для жалобно стонущих лошадей, которых и добить-то некому… Только судьба не спрашивает, что хорошо, что плохо. Берет и ставит в строй каждого. И над одним кумом ветер рвет черный стяг с золотым волком, а над другим – такой же, но красно-белый. Цвета крови и снега. До снега далеко. Но крови будет с избытком. Хватит искупаться и мятежному полковнику Косачу, и Владзиславу Молодому, и всем, пришедшим с ними. Места в купели той достаточно.

А пришли многие. Гвардейцы Полковника, уцелевшие в жарких схватках, Безликие без счету. Сколько народу рожи свои за глухими масками скрыли, один лишь Бортнич знал, но он не из болтливых. Еще Волки Золотые. Стоят, скалятся. За каждого смело можно две дюжины прочих давать… Но мало их, ох, мало!

Точно сказать, столько у него воинов, Косач не мог бы и на суде Небес. Два пришло – один ушел, три ушло – пять пришло… Кто уследит? Ночь перед большой битвой длинная. Много мыслей в голову прийти успевает. И уйти, но не потому, что не застали никого дома, а уступая место новым гостям-мыслям. О победе да злате, само собой. Но и об остром копье, что с легкостью пробьет драный кунтуш, и насквозь пронзит тело, мерзостно скрежетнув по костяку. А от такой мысли становиться тяжко. И уходить она не хочет, как не выпроваживай. Потому и поредело войско. С другой же стороны – лучше до схватки, чем во время!

А схватка обещала жаркой быть! Владзислав не зря голубей рассылал, не зря гонцов на все восемь сторон гнал, наказывая не жалеть ни себя, ни коней.

Большое войско привел. Всех собрал, кто присягу давал. Даже Стражи Порубежной два резервных полка, и тех снял! А чтобы мало не показалось, еще и из Орши вывел в поле всю Внутреннюю Стражу. Оттого и полыхал в городе бунт, пока не задавили его подоспевшие свеоны, сделавшие за Молодого всю грязную работу…

…Подходящий холм, способный вместить королевскую свиту нашелся аж в полулиге от передовых хоругвей. Но на вершину поднялись очень немногие. Сам король, канцлер, пара порученцев. Все маршалы были среди своих отрядов. Владзислав задолго до сражения заявил, что не намерен увенчивать себя славой победителя мятежа, а потому будет лишь сторонним наблюдателем

На помощь пришла зрительная труба альвской работы. И до рядов мятежников, казалось, стало возможным дотянуться рукой.

Король наблюдал, как выстраиваются друг напротив друга армии. Полковник привел много воинов. Очень много. Если прикинуть на глаз, как бы не двадцать тысяч. А скольких еще таят окрестные леса и овраги? И кто бы мог подумать, что столько возни будет с горсткой стариков и оружными хлопами?

- Безликими, мой король. Они зовут себя именно так, - шепотом подсказал из-за спины умница Выльчевский, - последнее, Вы, мой король произнесли вслух! – поспешил уточнить канцлер, заметив, как дернулось веко короля.

- Были Безликими, станут безголовыми… - опустил зрительную трубу Владзислав.

- Все в руках Айона, или, как любят говорить степняки, «под ножом бессердечных Момр»…

- Имечко-то каково! – нервно хохотнул король – Что там, кстати, с их нападениями на «быстрые отряды»? Помогли им их Момры?

Канцлер пожал плечами:

- Уже давно побеждает не тот, кто кричит громко, а тот, кто быстро заряжает и метко стреляет.

- Проклятые Гости… - прошептал Владзислав и снова начал обшаривать холодным взглядом стеклянного зрачка поле битвы, где неровные квадраты войск уже начали приходить в движение…

- Мы и без них прекрасно справлялись с умерщвлением друг друга. А Гости… Гости такие же люди как и мы, мой король.

Над далеким полем вспухли первые облачка дыма. Ветер принес грохот пальбы. Началось.

- Все-то вы знаете, Ян! - не счел нужным скрывать нагрянувшее раздражение Владзислав, протирая заслезившиеся вдруг глаза. - Может, вы еще скажите, чем сегодня закончится?

Ирония в глазах короля нисколько не смутила.

- Конечно, мой король, я знаю и это. Иначе моя срака не продавливала бы канцлерский стул, - неожиданно грубо ответил Выльчевский, - Мы победим.

- Даже так?

- А нам больше ничего не остается, - развел руками канцлер, - Вы же помазанник Божий, и на вас благословление Айона. И Вы, как и я, совсем не горите желанием болтаться в петле, пугая ворон обосранными штанами. Кстати, мой король, я бы рекомендовал уйти несколько дальше от сражения. Истории ведомы случаи, когда смертники умудрялись пройти охрану до конца.

- Не для того я отдал на разграбление Вранову Башту! – огрызнулся Владзислав, - чтобы сегодня сидеть в кустах. Нет уж, мой верный Ян, мы тут до конца. Пока Айон или Тенгри не решит, кому настало время жить, а кому - умирать.

***

Взревели тугой кожей тулумбасы, зазвенели литавры, взвились трели флейт и сурм. Кто шагнул первым – неизвестно. Не до того было. Но качнулись оба строя и зашагали друга на друга. Тут же, будто боясь опоздать, зарявкали инроги . Ловкие мастера инрожьего боя посылали гренады во вражеский строй поверх строя своего. Привычные же не ко всему, но ко многому, люди шли, не замечая. Вот кони, те волновались, чуяли скорую смерть. Твари божьи, они зачастую людей умнее.

Пехота мятежников шла плохо. Строй колыхался, многие выбивались, шаг теряли. Ну а когда между армиями осталось сотня шагов с мелочью, то мятежники вдруг бросились вперед, воющей толпой...

Полковник Косач умел считать. И думать он тоже умел. Оттого и знал, по правилам драться – проще сразу пистоль в рот, да на курок, чтобы холм мозгами забрызгало. Не дурак ведь, понимал, что вчерашние и позавчерашние крестьяне не сумеют на равных противостоять стрелкам Владзислав Ну не может Безликий, как бы его не корежила ненависть к выродку, стрелять чаще раза в минуту. Запасы бы пообильнее… Ведь, когда на расход оглядываться не надо, можно и за месяц стрелка так наловчить, что единолично десяток заменит. Только вот когда на всю учебу три заряда, как не учи – не научишь.

Потому, даже если равными силами сходиться, перестреляют полковниковы войска, потеряв в разы меньше. У Карела-то, новичков нет, все опытные, по десятку пудов пороху сжёгшие.

Да к тому, еще одна беда. Одна большая, прочие поменьше. Воинов у Косача меньше на четверть. Но про то, знать тоже не стоит. Безликие думают - Волков много, Волки – что Безликих много. И все степняков ждут, Полковником обещанных. Только степняки юшкой умылись, по рожам размазали, и со свеонами хлестаться больше не хотят. Про Ливонию же, Косачу лучше и вовсе не напоминать – за карабелю пан полковник хватается. Предал Казимеж, ох, предал! А может, правду раньше узнал? Может и так…

Что битва победой кончится – тому полковник не верил. Разве что Айон чудо свершит, иначе - никак.. . Разобьются Безликие о строй пехотный, изорвут кунтуши о пики… Единая надежда, что удастся строй проломить, да за горло ухватить. У Карела воины правильной войне обучены, а хлопы, крови понюхав, в подлинных вовкулак перекидываются. Вот только им достаточно разок в морду получить, на кишках сотоварищей поскользнуться, и пропадет запал с куражом. И режь ты его хоть чем.

Да и самопалов на все пешее войско – две тысячи. Вот пистолей – много. И сабель с пиками еще больше. А еще, вилы есть да топоры. Для тесноты – самое то!

У Владзиславских железа на поясах тоже в достатке, и махать им выучены изрядно. Но про то лучше вслух не говорить. Кому надо и так знает, а кто не знает, тому лучше не знать. А то, прям из шеренги сбежит, не побоясь капраловой пули в затылок. Она хоть сразу…

Да, стрелки у Молодого вперемешку с пикинерами стоят. Но те против конницы хороши, да против такого же строя. А если враг не грудь подставлять будет, а нырнет под пики, змеею проползет, да в печенку кинжал вонзит, тут-то и конец настанет. Не зря говорят люди, что мол, кто пикинера зарезал, тот будто ребенка изобидел. Одно плохо, мастаков таких, что под пикой проскользнет, и до врага доберется – горсточка. Прочие на пиках и останутся. Но и про то умолчал полковник, когда план будущий расписывал. Кто понял из офицеров – виду не подал. Один Бортнич зубами скрипнул, но во тьме ночной в шатер не пришел с руганью матерной. Видать, сообразил, что иначе – совсем край. А так – есть шанс удачу поймать, да под хвост ей кочергу каленую запихать…

Потому, делать так приказал: идти до последнего рубежа, а потом бежать. Добежав – убивать. Про рубеж никто не переспросил, да то и понятно. Это бойцы рядовые – неграмотные. А командиры все Статуты Строевождения назубок помнят, хоть с бабы за ногу стащи – расскажут. Оно ведь как, пуля из самопала на двухстах шагах убить не убьет, но оглушит, будто молотом. На ста с полтиною – убить может, но чаще ранит смертию поздней. Бой переживешь, так после помрешь. Вот на ста – там что ни пуля, то свежий покойник. Сразу мрут в кого попало.

Взрыкивали над головами инроги. Их бы не три десятка, а две сотни! Чтобы проломить гренадами строй, засыпать осколками… Радуйся, полковник, что хоть столько есть! И дважды радуйся, что вражеские далеко стоят, не каждым ядром попадают! Трусоват у Карела инрог-маршал! Не желает на батарее банником отмахиваться!

Сходятся противники, сходятся. И ждут. Одни, что вторые побегут, боя не дав. Вторые же - пока пора не придет. Коронные палить начнут с полутора сотен. Чтобы и заряды не жечь бестолку, и не устать быстро. Можно по три пули в минуту выстреливать. Но недолго. Полторы же сотни шагов сделать, если бежишь, а не шествуешь - полминуты, не более. Первый залп весь в цель пойдет. Второй - как повезет. А третьего и вовсе не будет. Потому как пойдет драка рукопашная, тесная. Ножами друг дружку рвать будут, зубами грызть…

Все малые и большие командиры план сегодняшней битвы хорошо выучили. Кто, когда, куда. А потому, команды никто не дожидался. Зачем? Добежать главное. А там строй сам дрогнет, да посыпется…

Грохнул протяжно залп. То ли опоздали, то ли специально выждали. Чтобы наверняка. Ахнули сраженные. Кто хоть звук вымолвить мог. Оно ведь, если в голову попадет – так голова будто арбуз колется. В руку – рука плетью повисает. И дух вышибает – только в путь.

Прочие же, даже взгляда последнего на погибших да пораненных не бросив, побежали быстрее. Навстречу им, грохнул второй. Но пожиже, послабше… Не сумел на спину опрокинуть, на сраку посадить! Безликие добежали. И врезались. Частью пики, навстречу протянутые, украсив, частью на землю упав, от боли скуля, раны зажимая. Прочие же, чудом неведомым, до глоток первой линии добрались. И кадык ей рванули. С хрустом, с визгом. Только за первой линией, еще десяток стоит. И спину показывать не желает…

И взлетел над полем рык общий. В коем человечьего малой толики не было. Лишь звериное. Так зверь дикий рычит, до мяса свежего добравшись, до крови горячей. Кровь и брызнула. А после, потоком хлынула. Добрые всходы на поле весной будут, щедро удобренные…

Окрестности Орши

- Ну?! – ротмистр метался разъяренным тигром. А что мечущегося по бокам хвоста не было, так на то у Бортнича прутик в руках есть. Был. Измочаленный огрызок полетел в сторону. – Чего ждем?!

Никто не ответил. Полковник далеко, на Червонном холме штаб держит. А они тут. Две конных хоругви. Одна – из гвардейцев, вторая изрядно разбавлена пришлой шляхтой. Но вояры завзятые, не отнять. Засадный полк. Ждут нужного часу, чтобы махом обрушиться на Владзислава, переколоть убегающих в спины или фланг замять. Бой покажет, где полезней станут.

Только приказа всё нет и нет. А Бортнич не слепой! Все видит!

Погибают Безликие! Зря погибают! Прорвать строй коронной пехоты могло лишь чудом получиться. Не случилось чуда. Первый порыв иссяк, растрепавшись о пики и мечи. Безликие уже не кидались очертя голову, осторожничать начали. Коронные, почуяв слабину врага, двинулись вперед. И с каждым их шагом, мятежники отступали на два. Еще немного, и отступят на три. А после, оглянутся чтобы было виднее, куда идти, и побегут, бросая для легкости бега оружие и подставляя врагу спины и загривки.

А он – тут! Хотя самое время, пришпорить коня, да вперед! Пика в харю метит – плевать! Из седла вынесло – на ноги вставай! Хребет переломлен – зубами грызи! Но нет приказа…

Когда над Червонным холмом, пугая ворон, взлетел в небеса шипящий шар огня, Бортнич уже сидел в седле. И не успел фейр догореть, как гвардейцы стронулись с места, выезжая из-за холмов…

***

Гамсунсон понимал, что не должен этого делать. Не место командиру «быстрого отряда» в первых рядах. А уж командиру драгунского полка, что создан из кавалерии всех свеонских отрядов, успевших подойти к началу битвы... Главное оружие офицера такого ранга – голова, карандаш и вестовые-фэнрики. Но то на учениях. А когда противник заведомо слаб, предписания и инструкции можно оставить в стороне. Хотя бы на пару часов. Дольше и не потребуется. Пехота мятежников начала пятиться, и побегут раньше, чем полк выйдет на расстояние, пригодное для последнего броска. Останется лишь – преследование и добивание…

Майор выругался. Да так грязно и длинно, что два фэнрика, скакавшие чуть позади, порозовели лицами. Из-за невысокого седловатого холма, выезжала конница мятежников. Все выезжала и выезжала. Порывом ветра развернуло знамена…

Ну что же, вот и встретились. Гамсунсон сглотнул непрошеный комок в горле, надеясь, что никто не увидит его смятения. Золотые Волки. Если верить глазам – около двух тысяч. Майор с трудом подавил желание оглянуться, вспомнив, что за спиною не привычная полутысяча драгун, а целых четыре. Стало быть – вероятность победы есть, и не малая. Заодно и опробуем, сколь хороши те самые пресловутые Волки.

- Вперед! – махнул рукой майор. Крестьяне подождут. Займемся ими потом…

***

Свеоны. Много. Ух, много, чертей сине-желтых! Раза в два больше, а то и в три! А даже и лучше. Густую траву косить завсегда легше!

- Ну шо, хлопцы, покажем курвам цим, де раком зымують?!

- Покажем! – взревели в ответ хлопцы и заскрипели замками пистолетов.

- Рубай до седла, дальше само розвалытся!

- Рубай!...

***

Две конные лавы столкнулись с таким шумом, что услыхали даже голуби на Врановой Баште. Заворковали испуганно, да забились поглубже, закрывая глаза и веря, что наступившая темнота спасет от смерти…

Столкнулись. Шарахнули друг в друга из пистолей. Раз, другой! И зашуршали ножны, расставаясь с саблями да палашами. Понеслась круговерть!

Конь, встав на дыбы, лупит копытами воздух. Вьется вокруг змеей «волчий» поручик, и никак его не достать. Злая волна ударила в голову. Ярость побежала по клинку. Раз и все! Не повезло…. Саблю не в корпус послала рука, а навстречу клинку. Удар! Рвущий уши звон. Повод на себя, конь вертится кругом. Раз, два! Хватит с тебя? Вороная кобыла уносит хозяина в сторону… Липкое обжигает бок, струйкой бежит по ноге. Радужные круги в глазах и чернота… Майор Гамсунсон выпал из седла, обняв истоптанную землю широко раскинутыми руками….

***

Взмыленный конь вынес на вершину Червонного холма поручика Косача. Раненого поспешно сняли с седла и положили на расстеленную попону. Отец склонился над сыном.

- Нас больше нет, – темная кровь запузырилась на губах. – Родине – слава, честь – нам!

Полковник отнял руку от груди поручика. Встал.

Сын погиб. Бортнич - тоже. Да и мало кто из них доживет до вечера. Чуда не случилось. Жигимонт мертв, Казимеж забыл про обещания, Степь оказалась слаба и труслива, Вильчур не сумел захватить Владзислава. На что еще надеяться, чего еще ждать? Что Франтишек успеет? Не бывает чудес, ох, не бывает...

Защемило в груди. Навернулись слезы. Тяжелые слезы, не умеющего плакать человека…

Немногие оставшиеся на холме до конца, отводили глаза. И никто не услышал за шумом боя шорох кинжала, покидающего ножны. Отточенный до синих брызг клинок мягко вошел в живот. Ослепительный взрыв боли… И темнота, несущая покой усталому человеку.

Орша

- Шагай, падла! – и пикой в спину. Не острием – древком. Главное – не упасть. Подняться не дадут. Разрядит свеонский драгун пистоль, а колонна дальше пойдет. И на тебя, умирающего, наступит. Потому шевели ногами, да слова ругательные не в полный голос ори, а шепчи. Вон падла на коне рядом едет. С пикой наперевес.

Эх, рвануть бы в подворотню, да уйти дворами! Только не выйдет ни черта! Ноги кандалами надежно скованы – каждый шаг в ладонь длиной, не разбежишься. Да и куда ты дернешься, по бокам колонны, «внутряки» вышагивают. Кто с парой пистолей, кто с самопалом-воронкой. Редкая штука… И гренады мечет, и дробом шарашит. Попрыгаешь, будто заяц, а тебе в спину и жахнут. Тулово в кашу, руки-ноги-голова отдельно… Не уйти…

Колонна пленных свернула в очередной раз, изогнувшись по-змеиному. Те, кто шел в первых рядах, начали замедлять шаг, поняв, куда привели остатних бунтовщиков. Вернее, приведут.

До конечной точки оставалось два квартала. Пехотные казармы. Те самые…

Передние и вовсе остановились, не желая идти. Но, командир конвоя будто знал, что так будет. В спины задних тут же уперлись пики. И те поневоле надавили на соседей, а те, в свою очередь... И вся процессия двинулась дальше.

- Новиков убирать будете! – буркнул один из конвойных, седоусый капрал, перемазанный с ног до головы сажей. - Вы же ребят накрошили… - и злобно харкнул в глубь колонны, попав шатающемуся поручику в лицо.

Поручик дернулся было, но тут же был остановлен прочими. Да и что ты сделаешь, если ноги в кандалах, и руки. А помереть - дело быстрое и несложное. Вот жить труднее…

Завидев пленных, из окрестных домов высыпали жители. Они стояли, оттесняемые к стенам, и во взглядах мешалось многое: от ненависти до страха. А кое-где, отдельными проблесками, мелькало уважение. Но его было мало. Казармы располагались совсем рядом, а дни стояли жаркие…

Внутри все осталось точь-в-точь, как тремя днями ранее, только добавилась удушающая вонь. И мириады мух, плотно облепивших трупы. Впрочем, кое-какая работа уже была выполнена. Возле заваленного телами плаца громоздилось кучи свежей земли, и темнели провалами глубокие ямы…

Задача была немудреной – уложить убитых в яму, после засыпать известью и закопать. По уму, следовало бы в приказном порядке обязать родственников разобрать своих. Но мертвецкие переполнены, лед давным-давно кончился, все новобранцы – не из Орши, а Солнце все никак не уйдет на покой… Еще немного, и, в довершение всех бед, поползет по многострадальному городу эпидемия. А там и на страну перекинется…

Хоть руки развязали. Всё равно провозились почти до темноты. «Внутряки», отобрав у пожежников, прикатили бочку с водой. О еде не позаботились, да и не полез бы никому кусок в горло. И так почти каждый метнул харч, добавив вони…

А когда последняя лопата извести полетела в яму, работников построили у ее края…

Всего один залп. Больше выстрелов не требовалось. «Внутряки» стреляли метко. А где нужна была правка –справились лопатой.

Ямы засыпали уже в темноте. И никто не видел, что земля еще долго шевелилась…

Украйны Орсании

Деревенька догорела еще вчера. Прошедший под самое утро дождик прибил последние искорки, таящиеся под золой, и пепелище умерло окончательно.

Вскоре после рассвета, когда солнце только-только перестало цепляться за виднокрай, на закопченную печную трубу, шумно хлопнув крыльями, сел ворон. Огромная, как и надлежит истинному крачету, птица чистила перья, поглядывая по сторонам выпуклым глазом.

Ворон видел все. От начала и до конца.

Степные пришли ближе к вечеру. Ворвались с трех сторон, мигом очистили обе коротенькие улочки. После спешились и, отогнав коней чуть подальше, пошли частым гребнем, тщательно проверяя каждую хату. Выгребали все, чуть ли не под метелку – благо, лошадей вьючных хватало. Брали и пшеницу с ячменем, не говоря уже о кругах сыра да яблоках.

Запасливым степнякам в добычу годилось всё! И сточенный топор, на треснутой рукояти, и ситцевая выцветшая занавеска. А уж о молодых девчатах, и речи не идет. До самой ночи крики к небу летели. Многие, ох, многие, жалились Айону на судьбу, пока кинжал не втыкался в грудь или не чиркал по горлу…

Глупые люди верят в Айона, но лишь потому, что ходят по земле. Ворон, поднимавшийся выше туч, знает истину. Нет там седого старика с длинной бородой. И никогда ничего не было. А люди – верят. И зовут. Звали…

Малая заминка у нападавших вышла с маетком на холме. До войны там мужчин без счету жило – старший Огоневський, тот еще жеребец, постарался. Но война всех выбрала! Где кто в землю лег, в деревне не знали – шанна пани Катажина про то говорить не любила…

Одна она в маетку осталась, да дворовых мужиков четверо из тех, кто в боевые холопы стал негоден по болезни или возрасту. Старые ли, больные, а степным хорошо врезали, ох хорошо! Добрых полчаса держались пятеро против сотни. И не меньше дюжины положили под маетком. А может и больше. Да еще в доме, дотла сгоревшем – без счета. Кто вошел - из пламени не выскочил. Ни пани Катажина Огоневська, ни хлопы ее, ни степняки кривоногие. Все там остались. Живые ли, мертвые, пламя не разбирает.

Обозлившиеся степняки выместили злобу на деревенских. Дорезали, кто был еще жив, запалили и ускакали в ночь, ведя тяжело груженых коней. Не первая деревенька попалась им по пути. И не последняя. До кордона – ворону полночи лететь. А уж конному - самое малое, три дня...

Ворон посидел еще немного. Если по прежнему укладу, то надо бы лететь с докладом до ближайшего поста Порубежной стражи. Вороньи мастера везде есть – поймут да вышлют отряд навстречу степным, чтобы окстились грязномордые на Орсанию набегом ходить. Кто бы ни позвал!

Но ворон сомневался, не мог решить. Уже трижды в него стреляли. Один раз пуля совсем близко прошла, перья взъерошила. К мастеру Крауку вернуться - тоже не судьба. Набилась земля в рыжую бороду землей, ползут к мастеру черви, на зуб пробовать. Где брат Ук пропал – неизвестно. Отбился по пути, из Столицы в шторм улетали…

Впрочем, куда направиться, можно и потом решить. Сейчас голова о другом мыслит. Спланировав на землю, Кра зашагал по мокрому пеплу, задирая лапы. Идти недалеко, пять пар шагов.

Мощный клюв с легкостью проломил обгорелый висок, добравшись до мозга…

Украйны Речи Посполитой и Дикого Поля

Вахмистр Золотых Волков Франтишек Чарторыйский никогда себя везунчиком не считал. Да и поводов особых не было. Служба шла ни шатко, ни валко. Провалов оглушительных не было, взлетов головокружительных - тоже. Обычная жизнь гвардейца. Живой – и ладно…

А что повезло ему очень сильно, то вахмистр четыре дня назад понял, когда оказался в числе немногих счастливцев, что сумели пробить таранным ударом неплотное еще кольцо, грозившее стать удавкой, и, прорвались, теряя по человеку на каждый шаг.

Без малого пять десятков ушли в сторону Дикого Поля. И земля горела под копытами усталых коней. Обжигало яростное солнце, безжалостное к проигравшим. К тем, кто не сумел усладить взор небесного Владыки.

Мятеж кончился разгромом. Не войдут в Оршу серые отряды гордых собою и Вождем Безликих, начинаюших примерять гонорливость шляхты. Не растекутся по столице неприметными ручейками десятки и пятерки Волков, заранее готовившихся чистить город. Находить, спрашивать, напоминать былое… Ничего не будет, кроме гор мертвых тел на поле прошедшей битвы. А тем, кто пока не умер, надо еще выжить!

И понятно, почему не сумели скрыть радость всадники передового дозора, когда на очередном холме выросла полуразвалившаяся башенка приграничной линии. Один из верховых даже вздернул ладонь, салютуя дикопольскому черно-сине-tкрасному знамени, безвольной тряпкой повисшему на флагштоке.

- Рышард!

На окрик командира появился гвардеец, замер в ожидании приказа.

- Соколом до наших! Обрисуй что тут, да как, пусть рысью дупы тянут. Осторожно, но быстро. А я до дикопольцев схожу. Поговорю, что до прошлого уговора. Помацаю, да понадкусую, ежели что на зуб попадет.

Чалая лошадка унесла седока, окутав на прощание густой завесой пыли. Вахмистр заливисто чихнул, вытер нос кулаком и сполз с коня. Трое обещали – двое обманули. Отчего бы и третьему козью морду не состроить, да в харю не ткнуть? Не, все проверять надо самолично. То молодые нехай носятся, будто в сраку скипидару залили. А мы пешочком пройдемся, ноги разомнем. Тут-то пройти – четверть лиги. А коняшка и ребятам пригодится, ежели что. Мало ли… Ну что, друже вахмистр? В бой идут одни лишь старики. Им терять нечего. Вспоминать и так есть кому.

Затекшие, да и отвыкшие за долгий день от твердой земли, ноги с трудом сделали первые шаги, отозвавшись сотней иголок, воткнутых куда попало. Но, после расходились, а минут через десять и вовсе заработали, как полагается.

- Здрасьте вам, наше с кисточкой, - встали как из-под земли три дикопольских порубежника, откинув накидки, щедро присыпанные пылью и сухой травой. На вахмистра смотрели внимательно, но без злобы. Не доставали ни сабель, ни винтовальных самопалов, что в Диком Поле называют «винтовками».

Рука привычно метнулась к виску.

- Вахмистр Золотых Волков Франтишек Чарторыйский. С миром к вам пришел! Согласно давнему… - вахмистр проглотил окончание фразы. Мало ли что за люди перед ним. Про Старый Уговор знает не столь много народа.

- Вижу, шо не с едой! – оскалился самый высокий из дикопольцев, годами раза в полтора помладше Чарторыйского, и не с привычной саблей - карабелей у пояса, а со свеонским кавалерийским палашом. – Трохвей сие, - перехватил порубежник взгляд вахмистра. - Взят с бою и оставлен за удобность. Это я про ту железяку, бардзо шановный пан, об которую ты сейчас глазоньки поломаешь. Ну а я - осавул Сашко Соловьяненко. Головный над двумя десятками вылупкив безголовых, да вон той вот кучи камней, шо по недомыслию, прозывается Кальмиусской порубежной паланкой.

Соловьяненко хитро подмигнул Чарторыйскому, ожидая ответа.

- Что трохвей, то хорошо, - поддержал игру вахмистр. – Но супротив карабели – что лом.

- Ну то мы с тобою, бардзо шановный пан, после проверим. А то повадились тут шастать всякие. Пяткою в грудь себя колотят, а сами вьетской катане поклоны бьют.

- Катана – тоже дерьмо супротив карабели. А уж если на мумака идти, так вообще.

- Во-во, - согласился Соловьяненко, - хуч ты усрись, а не рубит пополам. Ни вдоль, ни поперек…

И посерьезнел:

- Про уговор – предупрежден. Еще с пару месяцев назад довели под роспись. По вам судя – не выгорело?

- Разбили Пана Вылка вщент, – не стал утаивать горькой правды оршанин, - Только брызги полетели. Наших хорошо если пара тысяч ушла. От свеонов оторвались вроде, остатний раз два дня назад видели. Затаиться бы, дух перевести, портянки перемотать…

- Портянки перемотать – то дело доброе. Только, пан вахмистр, сразу скажу. Альвы по степи, будто по родной лужайке бродят. Старшина наша, войны открытой не хочет…

- Не сдюжите, - кивнул Чарторыйский. – Альвов со свеонами гуртом бить надо. Единым кулаком…

Соловьяненко махнул рукой и горько вздохнул.

- Ну раз я все знаю, то и ты знай, друже Франта. У меня два разъезда без следа гикнулись. Как бы самого под шумок за сраку не схватили. Мы тут альвам – шо бельмо на глазу. Переночевать пустим, места хватит, а дальше, - порубежник развел руками, - дальше без нас. Проводников дам. Вон, Васька пойдет.

Второй порубежник, что весь разговор простоял молча, кивнул.

- Да нам больше и не надо. А то пустим корни, не выгоните.

Порубежник хмыкнул и ласково погладил ложе пищали:

- Вот за шо я, друже, оршан посполитых люблю – так это за незамутненность!

Орша

-Что вы мне подсовываете, Ян?! – доклады всей стопкой полетели на ковер. Правитель Орсании совершенно не был настроен заниматься делами государства…

- Увы, мой король! – смиренно перенес гнев короля канцлер, потупив взор. – Мятежники разбиты, жалкие остатки разбегаются подобно крысам, но за воинскими утехами не следует забывать и о мирной жизни. Она не столь важна Истории, но кратно важнее государству…

- Мирная жизнь, мать ее за ногу?! – выругался Владзислав, - Ян, вашего короля и так преследуют кошмары, а тут вы со своими страшилками. Мало мне Косача?!

Канцлер молчал, улыбаясь краешком рта.

- Давайте, - сломался Молодый, - давайте свои ужасы, кои вы зовете государственными делами…

- Я не буду утомлять вас чтивом, мой король! Но, вы просто обязаны прочесть хотя бы это…

На стол лег потрепанный лист пергамента.

- Я неплохо знал бедного барона. Он отличался завидным отсутствием фантазии. К тому же, его смерть подтвердила все…

- Ну ладно, ладно, - недовольно пробурчал Владзислав, подсаживаясь поближе, - надеюсь, тут что-то серьезнее Рыцарей Козла и прочих фенке…

- Фенке, мой король, исконные жители лесов Свеонии. А Рыцари, к моему огромному сожалению, материальны. Зря вы так рьяно отвергаете подобные сведения. Если подобная грязь завелась у литвинов, то проникнуть из Ливонии ей не составит ни малейшего труда. Состояние границ, вы, мой король, знаете не хуже меня. К тому же, Порубежная стража понесла серьезные потери в противостоянии с мятежниками...

- Успехи-то у ваших обожаемых порубежников есть? - язвительно спросил король.

- А как иначе? - улыбнулся, будто несмышленому ребенку канцлер. - Позавчера, к примеру, завершена операция по уничтожению степняков, что явились на зов Косача.

- Поздно, Ян! Поздно! - взъярился Владзислав, - пока вы чесались, эти дети греха уничтожили огромное количество моих верных подданных.

- Мы делали все возможное, мой король, - прошелестел Выльчевский. – Вы не представляете, какое огромное количество негативных факторов мешало оперативному осуществлению данной операции.

- Вы, вообще, с кем сейчас говорили? Ладно, оставим всё на потом, и ознакомимся с тем, что вы так назойливо и нудно пытаетесь пихнуть мне для ознакомления. Так, что у нас тут, - начал вчитываться в неразборчивый текст Молдодый, - Во имя Айона, Ян, неужели нельзя переписать разборчивее?

- Вы сами пожелали оригиналы донесений, - невозмутимо ответил собеседник.

- Разве? – засомневался король, отхлебнув горячего чаю, - Впрочем, спорить не буду…

- Ничего не пойму! – взорвался спустя несколько минут Владзислав, - отдельные слова прочесть могу, но в осмысленный текст не складываются. И чернила размыты до полнейшего безобразия! И этот запах… - король брезгливо понюхал руки.

- Уксус, мой король. Предосторожность, дабы уберечься от мора…

Молодый отложил пергамент,

- Ян, не сочтите за труд, зачитайте вслух. Подозреваю, что это будем быстрее, нежели я пробьюсь сквозь эти… - он помахал пальцами в воздухе, подбирая нужное слово, - шарады.

Старый чиновник, нисколько не удивившись, положил доклад перед собой.

- Итак, начнем…

Кнеж Ягеллончик занимал должность бургомистра коронного города Дагница, что на побережье. По совместительству приглядывал за окрестными селами и парой мелких городков. А так как прошлая служба барона проходила в рядах Державного Вопрошения, сеть доносителей организовал на славу. И страшную весть узнал одним из первых.

Почти целиком вымерли Дальние Выселки. Крохотная деревушка в нескольких лигах от Дагница. Чудом уцелело два подпаска, что и принесли весть о произошедшем. Мальчишек внимательно выслушали. После старательно облили уксусом, окурили дымом можжевельника, и на всякий случай, сожгли.

По их словам, Выселки проснулись утром. С первыми петухами и язвами. Кто-то из стариков, мучающихся бессонницей, вроде бы видел, как появлялась в окне полупрозрачная рука, и взмахивала черным платком… К вечеру практически все умерли…

Барон выслал дознавальную группу – писарчука потолковее и с пяток жолнежей из старых, но опытных. Писарь вернулся на следующий день. Действительно, Дальние Выселки вымерли целиком. В дома никто из жолнежей входить не рискнул, но и так все было понятно. А ближе к полуночи, часовой увидел, как по улице медленно идет, будто перетекает, женщина в саване и с платком в руках…

- И что дальше? – вскинулся Владзислав, когда Выльчевский замолчал.

- Дальше? – чиновник отложил пергамент. – А дальше,кнеж Ягеллончик совершил чудо.

- Что? – недоверчиво сощурился король. – Какое чудо, Ян? Вы выпили два бокала, а уже начинаете заговариваться?

- В следующую полночь, кнеж вошел в деревню. Навстречу деве. И отрубил ей руку.

- Причем тут рука, причем тут какая-то дева? Хватит держать меня за дурака! Я не позволю! - бокал со звоном разлетелся об стену.

- Моровая Дева, мой король. Она приносит Поветрие и Черную Смерть. А остановить ее можно только ценой собственной жизни. И жизни своего рода.

- А… - Владзислав глотнул вина, чтобы пересохшая глотка могла выдавить хоть слово.

- Сын кнежа по моему приказу уже вызван из рядов Порубежной Стражи и отправлен в отставку по «короннымм обстоятельствам». Герб не должен быть перевернут.

- Благодарю вас, мой верный советник, – Владзислав заерзал по бархату кресла. – Вы в который раз поступаете именно так, как велело бы мне сердце.

- Служу государству, мой король, – склонился в поклоне советник. – И еще, чуть было не забыл упомянуть. Моровая дева является не просто так. А лишь в тех случаях, когда Миру грозит подлинный переворот основ…

- Насколько эти сведения правдивы?

- Насколько может быть правдива легенда, мой король…

- И все, и все же… - в задумчивости, повелитель Орсании начал постукивать по столу кулаком. - Если соотнести ваш доклад еще кое с чем… - Молодый поднял взгляд на Выльчевского, - Ян, будьте любезны, дайте своему королю побыть наедине с собственными мыслями. Ах да, чуть не забыл. Пусть обед подадут сюда.

Канцлер кивнул и прикрыл за собой дверь кабинета, оставив короля в раздумьях.

А через полчаса, весь поварской наряд сбежался на крик – на полу кухарни корчился, захлебываясь кровавой пеной Януш Кругомоец, что готовил исключительно для короля…

Украйны Орсании и Дикого Поля. Кальмиуська паланка

- Есть поверье таковское в земле нашей, Оршанской, про Черного Ежа. Не слыхал, друже Сашко? – вахмистр был на удивление весел. И даже зубы скалил, сучий потрох. Забыл, наверное, про сотню альвских гренадеров, что готовятся к последнему штурму. И про две сотни самопальщиков, что у альвов зовутся «мушкатерами». Хорошие самопалы у альвов. На триста шагов в яблоко бьют… А еще будто и не замечает оршанский гвардионус, как на вершину соседнего холма, втягивают десяток неуклюжих гуфниц, с разверстыми пастями. Такие могут и прямо стрельнуть и бомбу вознести чуть ли не к облакам. И падают те бомбы сверху, будто град или дождь…

- Ни разу не слыхал, друже Франта! – прошипел разбитым ртом Соловьяненко. Зарычал от боли, перевернулся на целый бок, пачкая свои роскошные шаровары, что одел по торжественному случаю. Не каждый день простому порубежнику доводится дули крутить, да альвскому баронету в рожу тыкать. Эх, такую вещь кровью запачкать довелось… - Так шо, пан вахмистр, рассказывай! Времени у нас забагато! Час, а то й больше! Альвы нас сперва из мортирок расстреливать будут. Раньше пойти им никак не можна..

- Хлопцы, кто там? – поморщился Чарторыйский от близкого вскрика, перешедшего в долгий всхлип.

- Штефан до ветру ушел, друже вахмистр! – проорали в ответ. Кто именно – не понятно. Вроде бы Анджей-литвин, на него похоже. А там, какая разница-то, по большому счету? Их тут не так много осталось. Первую сшибку пережили немногие. С дюжину Волков, да пара дюжин порубежников осавула Соловьяненко. И теперь, все они старательно прикидывались камнями, ну или, на худой конец, ящерками, не горя желанием раньше срока получить кусок свинца в грудь… - Ему в голову засадили! Похоже, что три за раз!

- Ну и славно, - прошептал вахмистр, прислонившись спиной к теплому от полуденного солнца камню. - Еще на одного меньше стало. Одно хорошо, борзописца звать нужды нет, надпись на могилу готовая уже: «Три за раз, прямо в глаз! А наш Штефан…»

- Хлопцы, Штефан коз не драл втихомолку? – надрывая глотку, уточнил Чарторыйский. - А то у меня слово в строку не ложится!

- Та не, друже вахмистр! Штефан баб драл! И твою тоже! Да так втихомолку, что полгорода знало!

- Курва мать, - беззлобно выругался вахмистр, - значит правильно все в эпитафии выходило…

- То пан Франта отвлекся не в ту степь, - напомнил осавул, - ты это, раз начал, так продолжай! А то помру, и знать не буду, отчего оршане ежей так боятся. А как бабу твою драли, то мне слушать интересу нет совсем! Штефана своего на том свете за бейцалы на журавель подвесишь!

- - Ну так вот, слухай! Мне то, давным давно Ян Кошка рассказывал, а я, стало быть, тебе перескажу, –! – Франтишек выудил из кармана трубку-носогрейку, и начал сосредоточено набивать. - С давних времен в нашей земле поверье есть такое. Если какой оршанский лыцарь славы добыть возжелает, да не просто славы, а такой, чтобы небеса содрогнулись. Ну, или на худой конец, чтобы пан король припомнил не единожды, или, к примеру, магнаты наперебой дочек подсовывали, то надо одно дело сотворить…

Вахмистр чиркнул кресалом, запыхтел трубкой и продолжил рассказ:

- Раз хочет он всего этого, то должен храбрый лыцарь, до дочек магнатских охочий, пойти самой темной ночью в лес. Найти там ежика колючего, да прибить его бедного.

- И все? – удивился Соловьяненко. - Да я тех ежей штук тридцать сырьем схарчил, когда в Сумах нас на болотах зажали. А ни одной дочки магнатской не увидел…

- Не все! – порывы ветра сбивали тлеющий огонек, и вахмистру пришлось закрывать трубку ладонью, чтобы та разгорелась как следует. - Всенепременно надо голой задницей убить. И едным махом. Иначе нещитово!

Пораженный дикополец расхохотался во все горло. Да так, что услышали даже враги. И переглянулись в сомнениях, не тронулись ли рассудком, загнанные в угол крысы.

- Самисенькой голой сракой? – переспросил Соловьяненко, с трудом сдерживая гогот.

- Ну да, - совершенно серьезно сказал вахмистр, пряча улыбку в уголках прокуренных усов. - Это главное и есть. Зато после такая удача в бою тебе будет, что две дюжины по ноздри в землю вгонишь и не упреешь!

- Ну что там про Черного?

- Не спеши, а то успеешь! Так от, был такой Тадеуш Пшекомуцький. Из файного городу Лемберга. И на Степь войной ходил, и со свеонами дрался, да и ваше племя салоедское рубал не раз. Но попала ему вожжа под хвост, взыграла ретивая. Восхотелось пану Тадеушу, чтобы имя его шляхетное в веках осталось, да чтобы песни по кабакам орали, про подвиги великие… Ну, пан Тадеуш решучий був, долго ждать не умел. И в первую же ночь пошлёндрал до леса. Ежа искать. Нашел быстро, и часу не проходил. Портки скинул, да сиганул на зверушку. Прибил насмерть, ясное дело. Семь пудов с малым в Пшекомуцьком было, как тут не прибить-то? И тут…

На миг высунувшись из-за камня, вахмистр пальнул в строну альвов из пистоля.

- Да! Только-только пан ясновельможный с ежика встал, сраку израненную зажимая, луна взяла, да за тучу закатилась. Темно стало, будто в выгребную яму нырнул. И тут паненька появляется, красы неописуемой…

Изредка гупают винтовки с мушкетами, матерятся бойцы. Гвардейцы, к середине второго дня обороны так с порубежниками перемешались, что и не поймешь, что за зверь перед тобою такой диковинный, в грязи да крови с ног до головы вымазанный…

- Появилась паненька перед Тадеушем. А он – истинный шляхтич: из дупы кровянка хлещет, а пан куртуазности разводит, проводить предлагает… Только глянула та паненька на Пшекомуцкого так, что у него ноги подкосились, да рухнул он прямо на муравейник, мурашей перебудив. И говорит она Тадеушу, что не простая она паненька, а сама Хозяка леса. А дупой своей угробил глупый пан ее любимого ежика. И чтобы не мешкая, натягивал пан свои оксамитовые портки да уносил ноги из ее Леса, голым дупем не посверкивая! Но чтобы бежал осторожно, головой в сосну не вдолбившись. Ибо надо слова Хозяйкины до Мира донести. Будет с тех пор лыцарству оршанскому великая кара. За животинку любимую Хозяйка виру кровью возьмет. Как пойдет шляхтич в лес, да предначертанное исполнит, пусть тогда бережется. Ибо все обещанное он получит, однакож – с довеском. Может ночью безлунной прийти к нему Черный Еж.

- И?

- И сожрать вместе с портками обгаженными, - подмигнул вахмистр, - чего притих, рожа твоя дикопольская, думаешь, когда к тебе придет?

- Да есть малость, - хмыкнул Сашко. - Все ж, не один десяток колючих обглодал…

- Насчет «сожрать», - признался Чарторыйский. - Сбрехал. Не знает никто, что со славными лыцарями случается. Только пропадают иные без следа…

С холма рявкнули гуфницы. Бомбы, взлетевшие высоко вверх, начали по дуге падать вниз. Медленно, будто выцеливая вахмистрову макушку, чтобы хрясь – и все…

То ли Айон ладони подставил, от смерти летучей оберегая, то ли Момры ножи свои порастеряли. Только когда через полчаса, что показались вечностью, вахмистр отряхнулся от каменного крошева и понял, что ему снова повезло. Он жив. И не только он, но и отчаянно матерящийся рядом осавул. Да и много кто из ребят выжил, вон, лаются…

- А теперь они пойдут в атаку… - задумчиво протянул Соловьяненко.

Действительно, в стане врага возникло нехорошее шевеление. Начали сбиваться в плотные атакующие колонны мушкатеры с гренадерами, не прицельно, но плотно, запели певчими пташками пули, фыркая каменной крошкой, выбитой из развалин…

- Готовсь! – заорал Чарторыйский, перекрикивая гнусавость рожков, гонящих альвов в бой. - Соколы мои, помремо мы сёгодни! Но, курвяча мати, нехай падлы эти, запомнит нас на всю свою жизнь проклятущую! И пусть детей днем этим до усрачки пугают!

Живые заорали в ответ. А мертвые… Им-то уже никакого дела до того, что произойдет через несколько минут…

- Здоров ты орать, - покопался пальцем в ухе Соловьяненко.

- Прощевай, друже, - обернулся Франтишек к осавулу. - В жизни бы не поверил, что помирать придется в такой компании. Видать, придет сегодня за мною Черный Еж, да не увижу, как будешь ты себе в шаровары полосу атаманскую вшивать…

- Херня все это! Полосы всякие, и все прочее. Вот жил себе простым шароварником и горя не знал! А как повысили – так и началось! То оршане бунтуют, то князья с ума сходят, то с оршанским лыцарюгой за одним булыганом лежать приходится… А ты, пан Соловьяненко, ложись в курган, но задачу выполняй! - последние слова порубежник произнес, копаясь в сумке. - Владеешь?

И выложил перед вахмистром две росские гренады – с длинной ухватистой ручкой и без фитиля. Фитиль-то имелся, но поджигать его нужды не было, требовалось лишь потянуть за шнурочек с шариком на конце. Ну и швырнуть подале. – Владеешь, нет? Дуподав! – и снова заржал.

- Да как тут не суметь? И не таким бобрам хвост за уши заворачивали! – хозяйственно прибрал нежданный подарок Франтишек. - А что до дуподава, так кто же в своей уме от паненки Вишневецкой откажется? Или еще какой пани…

Первыми двигались россыпью гренадеры, готовые забросать гренадами все, что движется. Следом, пытаясь держать строй, шли мушкатеры, целя в развалины своими великолепными самопалами… Ободренные молчанием, гренадиры перешли на рысь… Кто-то сбоку начал тихонько молиться, путая слова латины с руганью…

Уже видны были веснушки на альвских потных рожах. Спешили! Каждому хотелось первым взобраться на вершину, да сдернуть с флагштока простреленный, но не спущенный флаг Дикого Поля. Почетно и денежно сие! А риску никакого. Кто из защитников живой еще – забился под камень и дрожит в страхе!

Сладкая мечта с треском лопнула, когда до разваленных стен на полусрытом бомбами холме оставалась три десятка шагов. По всему фронту, вдруг вспучилась огненным пузырем земля, разбросав кровавыми кусками тела гренадиров…

- Я же говорю, что херня все эти Черные Ежи, - прокричал на ухо оглушенному вахмистру радостный осавул. - Десяток фладерминн всяко лучше! – и громко, на разрыв гортани, заорал. - Уперед, чмо ниппонське! За нашу честь та на ихню погыбель!

Отряхиваясь от густого слоя пыли, выдергивая из ножен заскучавшие по крови клинки, горстка уцелевших скатилась с склона и с диким ревом врубилась в рассыпавшийся после взрывов строй гренадиров. И хоть мало было Волков да порубежников, но ни один не ушел, не взяв на прощание жизнь врага…

…Темнело в глазах. Слышно было, как из нескольких ран толчками выплескивается жизнь. Вахмистр понял, что ни осталось никого. И гупали все ближе тяжелые сапоги мушкатеров…

Сил достало на три дела. Улыбнуться. Выдернуть шарик из гренады. И швырнуть его вверх. Чтобы последним приветом забрать еще хоть кого-то…

Негоже по чужой земле ходить так нахально. Негоже.

Священная Империя альвского народа. Лореана

Малым Ельник звался по праву. Ибо, как заведено со старых времен, малый – не младший и не низший. Малый – избранный из превеликого количества прочих. А посему Большого не было. А Малый был.

Сросшиеся плотной стеной, переплетенные колючими ветвями ели создавали дополнительный охранительный круг, непроницаемый ни самым острым слухом, ни самым зорким глазом. Ели густы, и колючки остры. Их ведь не по окрестным лесам выкапывали да пересаживали. Лет двести назад, специально вывезли из Дикого Поля, из бора возле Полынного Замка. Оттого и лапы у елей рыжего цвета. Cаженцы, в свое время, обошлись в два веса золотом…

Конечно, зал сей, уже не считался надежнейшим средством удержания тайны. Развитие людское, еще и подстегнутое нечестивыми Гостями, на месте не стояло. И трубки зрительные становились все лучше и лучше, и восковые барабаны, на коих иглы чертят затейливую вязь, отображающую звуки. А еще в тайных мастерских и вовсе дивную штуку мастерят, дабы портреты делать одним нажатием… Ну а где портрет, там и карта. Прицепят, к примеру, на крачета, да пустят летать…

Но не только деревья станут преградою мерзкому доглядчику-шпиону. Много кругом гвардионусов в медвежьих шапках, да и всякого прочего, про что лучше вслух не говорить, пока хмурый чиновник из Башни не зашел в гости. На кружку можжевелового меду…

В любом случае, как бы то ни было, Малый Ельник считался идеальным местом для конфиденциальных встреч и разговоров. И докладов Императору об истинном положении дел в Священной Империи альвского народа …

- Что нового в Орсании?..

- Мятежный полковник разбит, но у него осталось много последышей. Да и этот крайне своевременный бунт в столице… Судя по предыдущим докладам, никакого напряжения не было. Да, имелась горстка недовольных из расформированных подразделений. Но эти недовольные есть всегда. И всегда будут…

- Тем не менее…

- Тем не менее, бунт полыхнул лесным пожаром. Королевский дворец был захвачен. Если бы не наши войска, король в Орсании мог поменяться. А новый правитель не испытывал бы благодарности к Ольховому Престолу… Надеюсь, мой Император, мне будут прощены столь дерзкие слова?

- Продолжайте…

- Судя по всему, мы проморгали грандиозный заговор. У меня есть подозрение, что не обошлось без определенных личностей…

- Не стоит углубляться…

- Но, с другой стороны, нарыв был ликвидирован. Все, кто мог, проявили истинную сущность, и государство изрядно почищено от нежелательных элементов.

- Последыши…

- Остатки разбитых бунтовщиков будут изловлены и казнены с соответствующим оглашением. Дабы отбить охоту к подобным действиям, командиры на местах получили недвусмысленный приказ не церемониться. Кровопускание полезно не только человеку, но и стране.

- Не перестарайтесь…

- Ваше слово – Закон, мой Император!

Священная Империя альвского народа. Окрестности Лореаны

- Ну как?

- Орша полыхнула! Стариков даже не пришлось подгонять. Молодый поперек горла у всех. Достаточно было лишь малейшего намека о готовящемся в городе бунте, и Владзислав начал рассаживать по тюрьмам всех подряд, естественно, бунт начался. Косач, как раз был в паре переходов от столицы. Сам полковник убит, его войска разбиты и рассеяны.

- Как так получилось, что с корольком вышла промашка?

- Непредвиденные обстоятельства. Похоже, что индивидуальные особенности организма. Но, с другой стороны, нам даже лучше. Выльчевский и “родич”, видя перед глазами это, готовы выполнять любые наши указания.

- В Ельнике знают? Не в нашем…

- Нет. Эти слепцы уверены, что на престоле Владзислав.

- Ну, с одной стороны, они правы!

- Но с другой…

- Вот именно. Возможно, в качестве ширмы, он окажется полезнее, нежели трупом. Что по Ливонии, кстати?

- Пока тишина. Никаких акций не проводилось. Казимеж верно понял указание, и сидит молча.

- Кстати, а как там наша Ласточка, Казимеж еще не раскусил, кто вертится у самого трона?

- По агенту «Ясколка» дела обстоят следующим образом….

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Часть вторая. Ливония, Круков

Казалось бы, десять лет большой срок. Все утверждали, что этого хватит. И врачи, и служители Богов. Но не хватило. Боль до сих пор колола сердце отравленной стрелой, оставляя горечь во рту и дрожь в руках. Десять лет…

Где-то поблизости каркнула ворона. Казимеж вздрогнул. Вот же сучье племя! И чего им не летается где-то в других местах? Погода, вон, паршивая какая, того и гляди, Перкунас привет пошлет. Нет, надо же явиться именно сюда и именно сейчас. Трудно разве соколов выпустить, чтобы посбивали всю эту скверноголосую сволочь? Король поискал глазами верного пана Твардовского, что был у него распорядителем. Пан Твардовский кивнул, но приближаться не стал. Умен пан Кат, умен. Понимает, что лучше не нарушать уединение короля. Оно ведь, так редко бывает, то уединение. И бегут, и идут, и даже ползут. Все с прошениями, мольбами и нуждами. И хоть кто-то бы пришел, хоть в хламиде Айоновых монасей, хоть в шкуре служителя Небесных Богов, да сказал бы:

- Не тужи, пан круль, знаю я верное слово. И знаю когда сказать его.

Даже вонючего степняка и того Казимеж готов приветить, лишь бы получилось. Вернулась чтобы любимая Ярина, встала рядом как раньше, погладила бы по щеке, прижалась бы теплом своим. Отогрела тот лед, тот камень, что с каждым днем все больше и больше. Скоро ведь и груди не хватит – разорвет.

Десять лет прошло. Десять…

Король коснулся холодного камня склепа. Осторожно, боясь спугнуть, коснулся рыжего пятнышка на голове ужа. Много их приползло на угощение, много. Не один десяток.

Хрустнула ветка под ногой Твардовского. Казимеж внимательно поглядел на пана Ката, который, не понять уже, то ли верный пес, то ли верный друг. Давно рядом, давно у стремени и за спиной...

На плече у распорядителя щурит глаз ворон. Вернее, крачет. Вот кто каркал в поднебесье, вот кто нарушил тишину королевского свидания с умершей женой. И против него соколы не помогут, тут лишь стрельба залпами из мушкетов верное средство.

Король в последний раз посмотрел на гранитную глыбу склепа, обвитую плющом и диким виноградом, кое-где чернеющим горькими ягодами. Что же, прощай, Ярина. Твоему мужу пора браться за дела страны. Кои вкусом не намного слаще винограда…

Твардовский молча протянул крохотный свиток, снятый с лапы ворона.

- От Косача.

Миниатюрная печать подтверждала. От пана Вылка. Ну что же, глянем, порадует чем старый товарищ в этот день или нет?

Тонкий пергамент так и норовил закрутиться обратно. Но написано было коротко.

«Мы разбиты. Косач мертв».

С неба упали первые капли дождя.

Ливония. Круков

Новый гость столицы приехал со стороны Северного тракта. Неприметный шляхтич из бедных. Выгоревший до полнейшей серости жупан, серые от грязи штаны с сапогами. И лицо у шляхтича было какое-то серое. Не по цвету, а так. Глянешь, отвернешься, и тут же забудешь. И даже конь у того шляхтича, и тот серым был. Как-то сложилось так…

Из общей серости и неприметности, выбивался лишь длинный кожаный сверток у правой ноги, чем-то похожий на те, в которых возили раньше луки. Но гораздо длиннее и уже. Да глаза у шляхтича были ярко-голубыми, словно мать его, когда на сносях была, долго-долго в весеннее небо смотрела.

На въезде в город, шляхтич громко высморкался, вытерев грязные пальцы о штаны, и начал пристально разглядывать стражников, занятых досмотром телег. Какой-то купчина в одночасье приволок целый караван из четырех десятков возов, груженых сеном. Обычно такие пропускали сразу же. Но на этот раз, каждую телегу тщательно обшаривали, тыкая сулицей в сено. То ли искали что запретное, то ли набивали цену за проезд.

Второй вариант казался более жизненным. Вон, как у купца борода топорщится, и рожа багровеет. Сейчас плюнет на все, да накинет пару таляров[1] к обычной плате. Мужик он, сразу видно, опытный, ничего такого, за что могут яйцы отрезать, в Круков ввозить не будет. А если и будет, то спрячет так, что найти можно будет, лишь разобрав на части все телеги ….

Наконец, не выдержав затянувшегося представления, шляхтич, выбрав из горсти монет, стертый до полнейшей не читаемости медяк, швырнул им точнехонько в голову одного из стражников. Грош звонко ударился о шлем. Стражник обернулся, заранее наливаясь гневом. Шляхтич мигнул обоими глазами. Сперва левым, после – правым, а потом, снова левым.

Стражник, вместо того чтобы шарахнуть явного юродивого саблей плашмя, затравленно покосился на очередную проверяемую телегу, что-то шепнул на ухо одному из сослуживцев, и начал пробиваться к шляхтичу.

Тот терпеливо ждал.

- Доброго вам дня, пан ясный! – Произнес стражник, глядя снизу - верх, на и не подумавшего оставить седло гостя города.

- И вам горести не знать, уважаемый. Как погодка?

Стражник тоскливо оглянулся на обоз, где выведенный из себя долгою тягомотиной купец, тряся бородой, уже совал украдкой старшему увесистый даже на вид мешочек.

- Паршивая погодка, вот что я вам скажу, ясный пан! Орлы в небесах летают, а нам на голову серут!

- Ну то ты не журысь, козаче! И по твоему проулку пьяный мытарь с мошной пойдет.

В подтверждение своих слов, шляхтич, глядя в совершенно другую сторону, уронил стражнику в ладонь тяжелый кругляш, маслянисто желтеющий боками. Дукат. Настоящий. Вон как золотится…

- Как записать? – сглотнул мигом набежавшую слюну стражник, преданно, даже как-то по-собачьи глядя на шляхтича.

- А то ты не знаешь?

- Сделаем в лучшем виде, не извольте беспокоиться!

Шляхтич не ответил, лишь пожал безразлично плечами. Стражник кивнул, и, придерживая колотящую по боку саблю, кинулся в караулку. Откуда выскочил, не проведя внутри и пары минут. То ли все готово было заранее, то ли он искренне надеялся на добавку. Но тут уж нет. И так, жалование за месяц за раз получил. Запыхавшийся от бега стражник протянул лист подорожной, слегка присыпанный мелким песком. Печать блеснула краями не успевшего застыть сургуча.

- А чего не Вишневецкий-то?

- Для Вишневецкого вы, пан ясный, уж простите, финансом не вышли…

- Солидно тут у вас…

- Для того тут и поставлены, пан Дмитр! – В глазах стражника не осталось и тени прошлых горестей. Наоборот, грудь выпятил, усы во все стороны. Такому леопардовую шкурку на спину, пику в руку, да в гусарию, крыльями по ветру хлопать… Эвон как на соратников своих посматривает. Прямо таки пан подскарбий, не иначе…

Всадник пожевал губами, будто примеряя на себя новое имя, усмехнулся чему-то своему.

- А тебя как звать?

- Штефан Непийпыво.

Дмитр аж фыркнул от удивления.

- Ну так братец Непийпыво, а подскажи-ка мне, где тут этого самого пыва можно испить с дороги страждущему человеку?

Штефан задумался, глядя на серый сапог шляхтича. Прошел тот сапог много, вон, даже подметка оторвалась где-то, да на скорую руку прихвачена дратвой. С такими сапогами не в каждое место пустят. Да и не в каждое место идти надо…

- А подскажу! Следуйте пан Дмитр прямым ходом до «Пропитого квадранса». Ганделык так себе, но пиво доброе, да и девки не ломаки. Ну и…

- «Пропитый квадранс», говоришь… От и добре, туда и заеду… - шляхтич направил коня вперед.

Стражник, проводив взглядом гостя, поправил сползший ремень, приосанился. Поглядел на Солнце, выпуклым ослепляющим брюхом царапающее шпиль ратуши…

До конца смены еще около трех часов. Жаль, раньше никак не вырваться. Ну то дело не страшное. Пан шляхтич до пьяна пива нахлебаться не успеет. Так, распробует. В «Квадрансе» сортов много, на любой вкус…

Пиво в «Пропитом Квадрансе», действительно, оказалось весьма приличным. Даже слишком приличным.

Круков. “Пропитый квадранс”

Обычно, в тех местах, куда пускают с рваными сапогами, пиво больше похоже на разбавленную помоями конскую мочу, а жратва такая, что и пацюки брезгуют. Тут же – самое то. И горькое в меру, и пена густая, вон, стоит сколько, не опадает...

Хуже другое было. Время тянулось смолой. Тягучее, липкое…Обычно с дороги, которая, несмотря на всевозможных попутчиков, все же предполагает определенное одиночество, любая деревенька казался подожженным муравейником. Народ куда-то бежит, кого-то ловит, от кого-то убегает. Вон, на взорке, какой-то ворюга промчался, а за ним толпа целая. Рыжий еще такой. С конопушками на всю харю. Тщета мирской суеты, понимаешь. С другой стороны, в городе не успел оглянуться, а полдня где-то потерялось.

А вот как-то не выходило. Медленное все, нудное. И пиво, как бы оно хорошо не было, слишком много не выпьешь. С одной-то стороны, самое то будет, но с другой, как потом дела делать и работу работать, если разит от тебя, как от бочки? То-то же. Хотя, никто особо внимания не обращал. Сидит себе заезжий шляхтич, кружку обнявши, пиво хлебает маленькими глотками. Да и нехай себе сидит, может вера у человека такая? Или Айону зарок дал, кварту за раз не выхлебывать?

Дмитр протянул руку, взял с широкой тарелки зажаренную гренку, обильно сдобренную чесноком, захрупал. Вкусная ведь штука! А сам, сколько не бился, всё чушь какая-то выходит. То пережарит, то вовсе спалит к чертям собачьим. Похоже, корчмари знают Слово, чтобы хрустела, а внутри мягко…

Народу вокруг начало потихоньку прибавляться. Рабочий день подходил к концу, и многие мастеровые и приказчики, получив свои заработанные честным трудом деньги, заскакивали, пропустить кружку-другую. Далеко не каждый на этом останавливался. Кое-кто и горелкой догонялся, чтобы после, уйти, шатаясь, домой…

Но сидели чинно, без драк и громкого рыка. Разговоры разговаривали. В основном, городские сплетни. Кто с кем переспал, кто у кого родился, кто кому козу отравил. Но и соседей государственных поминали часто. Империю альвов – матерно, Орсанию с ихним королем – очень матерно. Своего же круля Казимежа, как ни странно, особо не склоняли. Разве что, в укор ставили, что не помог согласно Старому Уговору, полковнику Косачу, коего по здешней привычке называли паном Вылком. Вообще, похоже было, что про этот самый Старый Уговор знали все. Неудивительно, что не выгорело у Косача-Вылка. Альвы-то, не глухие и не слепые. Меры приняли. То ли посулили чего, то ли пригрозили чем недобрым.

Россов тоже поминали, но с оглядкой, и вполголоса. Никакого вреда от восточного соседа не было, а прямая польза имелась. И в голодные года помогали, и литвинские товары с охотой берут, и молодежи в учебе не отказывают. Ну и альвам дули в их рыжие наглые хари тычут раз за разом. Как такого соседа ругать-то? Не за что! А что вполголоса, так на всякий случай. Не всякий круль потерпит, чтобы на его месте народ державный другого помазанника рад видеть был…

Все же, как не стремился не напиваться – не вышло. Тело, отвыкшее от доброго пива, нахлебалось будто само. И теперь, тяжесть в брюхе забирала быстроту у мыслей, добавляла туману в голове.

Пройтись надо. Продышаться, да коника проверить. Ну и природе волю дать, не под пол же лужу прудить. Воткнув в столешницу двузубую вилку, оставляя знак, что место занято, и хозяин скоро вернется, Дмитр вылез из-за стола, придерживая ножны, чтобы никого не ударили по ноге. Когда человек выпьет, ему для драки повод нужен ничтожный. А драка сейчас – ну никак не нужна.

Ветер, заблудившийся в узких проулках, выскочил на маленький дворик позади корчмы, и с размаху ударил в лицо. Дмитр поморщился, упрямо мотнув головой, и продолжил путь к щелястому строению, в двери которого была вырезана дыра в форме кривоватого сердца, больше похожего на сраку.

Когда на душе стало легко-легко, Дмитр вышел наружу, морщась от запахов. И тут же, чуть было не захотел обратно, в царство злобных и кусачих мух.

Его ждали. Недобрым взглядом голодных волкодавов, на гостя столицы пялилось четыре стражника. Двое держали пищали. И что хуже всего, здоровенные – палец пройдет, дула, смотрели точнехонько в Дмитра. Одно в голову, второе в живот. У третьего в руках был длинный протазан. Четвертый же, на вид безоружный, держал, норовящий скрутиться пергаментный свиток. Вот же ретрограды, холера ясна! Все давным-давно на бумагу перешли… Хотя, чего у пергамента не отнять – живучей он, и дурную погоду лучше переносит, кашей не расползаясь.

- Дмитро Ярошевский, шляхтич из Северной Мазовии?

- Он самый, – отрицать очевидное глупо, - Только, позволю уточнить, не Дмитро, а Дмитр.

- То мелочи! – довольным голосом произнес безоружный, пряча свиток в продолговатый футляр на поясе. Тубус, вроде бы, называется… - Пройдемте, шановний пан.

- А еще мне бы хотелось уточнить, какого, спрашивается, хера? – Ярошевский положил ладонь на рукоять карабели, второй коснувшись пистоля, заткнутого за пояс. – Порядков я не нарушаю, на ратушу не ссу, круля нашего ругательно не поминал. А тут хлопы какие-то…

- Сказано, что пройдемте, значит, пройдемте! – тут же начал багроветь рожей старший. Тот, что с протазаном, перехватил свою рогатину поудобнее, целя Дмитру в грудь.

- Ну раз надо, значит, надо, – развел руками Дмитр и открыто улыбнулся. Ситуацию до предела доводить он не собирался. А то в этом тесном дворике, можно и остаться. Что не засланные – уже ясно. Старший явно из шляхты, вон, харя как буряк стала. – А куда идем-то?

- На месте разберетесь, ясный пан! – буркнул старший, явно удивленный столь легким разрешением дела. И тут же скомандовал, - Свят, рысью в конюшню, коня его милости захвати. А то, ясный пан местечко себе под стать выбрал! Моргнешь, и коня уведут. Вместе с сапогами. А мы виноваты.

Ярошевский пожал плечами, и хмуро глядя на свой сапог, решивший окончательно расползтись именно сейчас, произнес:

- Так то ж вашими советами, панове! И только ими!

Круков. Подвалы

- Дмитр Ярошевский, урожденный в Северной Мазовии? – человек, который серостью облика вполне мог соперничать с мазуром, голосом обладал под стать себе. Такой же бесцветный. Будто не с человеком говорил, а с деревом. И комната у него была такая же. Разве что коричневое пятно на стене выбивалось из общей картины. Свежее, видать, не высохло еще.

- А с какой, простите, целью интересуетесь, пан безымянный?

Все может быть. И то, что сработали так быстро – совершеннейшим образом ничего не доказывает. Могли Штефана и перехватить сразу же, и перекупить за полгода до. Все возможно. А дерьмо, на то оно и дерьмо, чтобы в него с размаху влетать. И хорошо, если сапогом, а не рожей.

- А с той, что Ярошевским записали, а не Радзивиллом[1], - и улыбка у человека была такой же. Неразличимой. Но отзыв знал верный. Что не могло не радовать.

- Ну так Радзивиллам соответствовать надо. Золотом сорить, серебро на сдачу не брать. И в драных сапогах ходить не можна.

Человек заглянул под стол, скривился, увидев кусок грязной портянки, вылезшей сквозь дыру:

- Сапоги заменим. Запасной конь тоже будет. Ну и вообще по списку. Отдельные пожелания будут?

- Не без этого. Если в двух словах, то зачем меня вообще выдернули? Не верю, что местные чем-то хуже.

Собеседник хмыкнул, разом растеряв серости.

- Ты, пан Ярошевский, вудку потребляешь?

- Да вроде не из Анатола, чтобы рожу кривить. Особенно, когда сам пан безымянный угощает. Или неназываемый?

Пан Безымянный хмыкнул:

- Томашем зови, если без имени не можешь.

Дмитр кивнул. Томаш так Томаш.

Безымянный встал из – за своего стола, подошел к шкапчику, вмурованному в толстую стену. Достал бутылку мутного стекла, заткнутую каким-то корешком. Затем последовали и медные стопочки, и тарелка с несколькими ломтями вяленого мяса и парой соленых огурцов.

- Местные не хуже. Но они местные. А тут такие дела, что нужен кто-то, чью парсуну не знают все. Кому положено и кому не положено.

Томаш подвинул гостю стопочку, лихо опрокинул свою, хрупнул огурцом. Продолжил:

- Задача будет твоя проста и незайтелива. Как курчонку бошку отвернуть.

- Курчонку-то оно вроде как и не сложно, но ведь и птичник следит.

- Вот поэтому и ты. К лисам оне привычные, а к хорям навыка нет.

- Хорь, получается? – недобро ухмыльнулся Ярошевский, зачем-то посмотрев внутрь опустевшей стопочки.

- Хорь не только вонью ценен, но и изворотливостью, - снова налил Томаш, - хотя и вонь качество по нашим временам очень уж пользительное. Выезд назначен на завтра. Ты в списках значишься. Изъять нужное вряд ли выйдет – щупали мастера. А вот присмотреться со стороны свежим взглядом, оно никогда не вредно. Ну и пресечь, по необходимости.

- Выезд? – оторопел Дмитр, - какой-такой выезд?

Томаш кротко улыбнулся и убрал со стола бутылку.

- А вот что за выезд, и что тебе в том выезде сделать надо будет, вот про это мы сейчас и поговорим. На трезвую голову.

[1] Радзивиллы – вторая по богатству, после Вишневецких семья в Ливонии. Отдельные представители сиживали и на троне.

Круков. Замок круля

Король Ливонии Казимеж Смелый тоскливо пялился на витраж. На картине цветного стекла, кто-то из длинной череды ливонских королей браво рубил здоровенным фальшионом огнедышащего дракона. Король голову давал на отгрыз хоть дракону, хоть черному карасю, хоть дикопольскому вовкулаке, что не было у того вояки тогда стольких бед и горестных мыслей. И Казимеж готов был отдать что угодно, лишь бы поменяться с чужим предком местами. И даже был согласен на дракона. Не так уж и страшен ящер, жрущий траву, что твоя корова, закованному в латы мечнику. Огнем-то, дышал разве что витражных дел мастер, пропивая заработанное…

И от таких мыслей рука сама тянулась к бутыли зеленого стекла…

- Ваше Величество! – Осмелился нарушить тягостную тишину гвардеец в наброшенной на плечи волчьей шкуре. – Кнеж Старохацкий!

- А? – вздрогнул Казимеж, - кнеж? Зови, что уж тут… А вы – свободны. Все.

Гвардеец коротко кивнул, как пристало литвинскому лыцарю, что склонять шею непривычен, махнул рукой в кожаной перчатке, усиленной стальными накладками, и пошел к выходу. Вслед за ним вышел и охоронный десяток, сегодня несущий службу в Малом Зале.

Стало тихо. Мух, правда, звенящих крыльями, слышно не было. Но то мух упущенье – сами виноваты, что не в силах залететь столь высоко. Малый Зал-то, в который выходят двери королевских покоев, расположен аж на седьмом поверхе Соколиного Гнезда – дворца королей Ливонии…

Дверь бесшумно отворилась.

- Приветствую, Ваше Величество!

Король кивнул человеку, застывшему у двери Малого Зала. Был тот человек невысок ростом, но широкоплеч. Короткие светлые волосы топорщились, словно колючки у ежа или сосульки, вставшие дыбом, а неожиданно скуластое лицо совершенно не портил старый шрам, перечеркивающий высокий лоб. И черные, будто ночь глаза. Такие же были у Ярины, такие же достались и ее младшему брату

- Приветствую и тебя, Йозеф! С чем пожаловал в столь ранее время?

- Через квадранс – полдень, не такое уж и раннее!

И улыбка у него, точь-в-точь такая же... Только Ярина улыбалась и в глаза и за спиной. В отличие от.

- Кто рано встает, тот не высыпается, - хмуро произнес Казимеж, - Так понимаю, ты зашел не ради того, чтобы пожурить меня за долгий сон?

- Вовсе нет, - улыбка слетела, как и не было ее никогда, - Я всего лишь товарищ короля по заграничным сношениям, и никогда этого не забываю.

- Это радует, - теперь уже улыбнулся Казимеж. Точнее, его улыбка была гораздо схожее с оскалом, нежели с проявлением дружелюбия. Косач оценил бы, мелькнула непрошенная мысль. Эх, пан Вылк, не простишь ты меня и на том свете. Одно радует – ад у нас разный будет. Не пристыдишь. – Ну так, Йозеф, зачем пришел? Или помня одно, забыл прочее?

Йозеф не зря сидел на своем кресле второй десяток лет. Ни на миг не дрогнул, и даже кулаки не сжал, дабы расквасить мерзкую харю наглому корольку. Терпи, паскудник. То ли еще будет.

- Завтра отбывает.

- Кто и куда? – спросил Казимеж, хотя и отлично знал про кого идет речь.

- Про мою дочь. И твою племянницу.

- А… - протянул король, - а я-то думаю, что за заноза у меня засела. А это твоя дочь и моя племянница… И как? Все готово? Подорожные там, придорожные.

Выдержка не подвела Йозефа и сейчас.

- Готово все. Целиком и полностью. И подорожные, и придорожные. И провиант, и все, чтобы всухомятку не потреблять, - шурин короля неодобрительно посмотрел на полупустую бутылку, забытую подле трона.

Казимеж растер руками лицо, не забыв и про уши. Прекратил лишь когда все начало гореть огнем.

- Прости, Йозеф. Это все дурные вести. Десять лет как умерла Ярина. Твоя сестра и моя жена. А тут еще… - Смелый махнул рукой, - про Косача ты узнал раньше меня, я прав?

Кнеж Старохацкий только развел руками, не отрывая взгляда от Казимежа. В том взгляде читалось многое. Но еще больше угадывалось.

- Прав, Казимеж, ты как всегда прав.

- Прости, Юзек, – повторил Казимеж, - пан Вылк был моим другом. Одним из очень малого числа. Что ты хотел сказать про Ядвигу?

- Все готово. Сперва на Адессау, после, через Росское море в Черемное, а там и Магриб недалеко.

- Магриб... – протянул король, - Юзек, ты же не был в Магрибе?

Старохацкий мотнул головой и попытался продолжить, но был прерван королем.

- Подожди, зачем такие сложности? А что если через Ракусиию?

Кнеж выдохнул, кротко посмотрел на короля, не в силах понять, то ли тот всерьез несет такую чушь, то ли просто развлекается в связи с изрядным нажратием. Смелый с трудом задавил ехидный смешок.

- Через Ракуссию, дорога по суше. Гораздо дольше. К тому же, в Орсании сейчас очень неспокойно. Да и в Империи не слишком рады видеть литвинов. Пусть даже у нас и мир. Многие помнят про Старый Уговор, пусть даже он и нарушен.

- Точно-точно… Как же я мог забыть? – пробарабанил по подлокотнику трона Казимеж, выбив ритм неприличной строевой песни. Слова товарища по заграничным сношениям об Уговоре он пропустил мимо ушей, – А галуцы?

- Дикополье взялось за них всерьез. Галуцы сидят по своим погребам и молятся своим богам-кошкодавам.

- Значит, у тебя все решено?

- И только так! – на губах кнежа Старохацкого снова появилась улыбка.

- Ну тогда передавай дочери мои пожелания доброй дороги.

- Всенепременно.

Кнеж Старохацкий вернул своему королю полуулыбку-полуоскал…

Еще немного и брат Ярины выступит против Гнезда открыто. Хотя, почему против Гнезда? Он - часть его. И выступит кнеж исключительно против Казимежа Смелого, который, решив попрать вольности лыцарские и магнатские, удумал кинуть страну свою на поруганье росам. И плевать, что Твери ни Ливония, ни сами литвины, ни даже король Казимеж, не нужен и даром. Росы сидят за кордонами тихо. И плевали они на всю эту грызню. И на весь Мир они тоже плевали. У росов своя игра, и свои пешки… Только голос разума услышать готовы немногие. Особенно, если заткнуть глухоту золотом альвов.

А вот пана Старохацкого надо кончать. За него Ярина не просила.

Круков

Двое сидели на залитом солнечным светом балконе. Мужчина и женщина. Скорее, девушка. Мужчину знал каждый – грех не знать товарища короля по заграничным сношениям. С девушкой было сложнее. Она с детства привыкла к одиночеству, и к особой публичности не стремилась. Кому надо, и так узнают, а кому не положено, тот пусть глазами проводит, да и забудет. Не велика птица, не тот размах крыльев.

С другой стороны, оно, может и не к чему, чтобы каждый бродяга в лицо знал. Так жить спокойнее. И дела всякие делать, тоже удобнее. Кто заподозрит, что незамужняя девчонка, с пшеничной косой, уложенной калачиком, не простая горожанка? Вот то-то же! Ходи где хочешь, смотри куда хочешь...

Неизвестно, кто первым предписал, что говорить о тайных делах положено или в подземельях, или, на худой конец, под покровом ночной темноты, надежно скрывающей от незваных свидетелей.

Оттого, разговор, происходящий среди белого дня, не мог вызвать никаких подозрений. Особенно, если знать, что собрались тут не случайные люди, а прямо таки родственники. Что, спрашивается, любящий отец не может поговорить с любимой дочерью?

Единственное, что разговор шел вовсе не о свадьбе, что маячила белизной праздничного платья совсем рядом, как мог подумать досужий зевака, знающий дворцовые новости. Говорили о вещах более приземленных, и что скрывать, более грязных. О деньгах, о верных людях, о том, что ошибается пан круль, ох и ошибается… О саблях, мушкетах и орудиях. Об измене говорили, хоть и по иному ее называя. Ну и альвов поминали – как без них-то, когда измена и деньги в одном месте собираются? Никак без рыжих, да наглых не обойтись…

Многое сказано, еще больше вслух не прозвучало, но подумано обоими было. И о прошлое вспоминали, и о настоящем. И о будущем думали. Как бы его так повернуть, чтобы всем досталось. Кому хорошего, кому плохого, а кому и заслуженного.

Расстались чуть ли не затемно. В разные стороны разошлись. Один – указы писать, вторая – с Гнездом прощаться, что домом так и не стало.

Круков

Когда за плечами шестьдесят лет, рано утром просыпаться легко в одном случае – если не ложиться вообще. Казимеж так и сделал. У правителя всегда найдется, чем занять время. Нашлось и сегодняшней ночью. Канцлер как с цепи сорвался, почуяв невысказанное желание короля работать всю ночь, и оба писаря сбились с ног, таская пачки документов.

Вот и пришлось, не разгибаясь, водить пером. Кому перечеркивая все планы, кому даруя надежду. Рука ощутимо побаливала – очень уж много пришлось подписей и резолюций проставлять. С другой стороны, дурные мысли не успевали пролезть в голову, отгоняемые более важными делами…

Отложив в сторону перо, Казимеж с удовольствием взглянул на россыпь бумаг, сваленных с правой стороны стола. Нехорошо, конечно, сваливать все в кучу, но писаря разберутся. Зря что ли, морды у них такие отожранные, как у боровов?!

Король хмыкнул, отгоняя веселые мысли. Сна ни в одном глазу. Даже непривычно как-то. Зато нужного времени дождался, и вроде как соображение работает, не выворачиваясь зевками. Ладно, хватит. Да и пора уже. Казимеж кивнул гвардейцу, сидящему на полу у стены. Тот резво подскочил, помог сдвинуть в сторону тяжелую стенную панель. За нею скрывался низкий и узкий коридор, изначально предназначенный для вентиляции, но позднее приспособленный и для перемещений, которые не следовало особо афишировать.

Казимеж прошел полсотни шагов, временами задевая головой кладку свода. Вот где шлем бы не помешал! Хорошо хоть освещение, какое-никакое было. Лучики света пробивались сквозь крохотные – в кирпич, отдушины, обильно загаженные голубями и прочей летающей пакостью. Король поморщился – он, как и любой старый вояка предпочитал суетливым и грязным квохтачам молчаливых и умных крачетов.

Дойдя до места, он остановился. Прислушался. Вроде бы никто не шел следом. Стараясь не вляпаться в свежее голубиное дерьмо, изобильно насранное бессмысленными птицами, король сдвинул вокруг вентиляционного окошка четыре кирпича, сделав его смотровым. Кирпичи провернулись как на оси, даже не скрипнув…

Внизу, как раз под окошком, со стороны кажущимся черным провалом, находились Южные ворота. С минуты на минуту сквозь них должна была выехать Владислава. Чтобы преодолев степи и моря, оказаться в вонючих лапах черномазого магрибца. Король, в который раз, пожелал чтобы магрибец был как можно мужественнее. Во всех смыслах. И чтобы «мужественность» была побольше и покорявее.

А вот и она! Невзирая на требования этикета, королевская племянница не таилась в карете, пряча белую кожу прелестного личика вот похотливых взглядов быдла и прочей худой шляхты. Нет! Она ехала верхом, то и дело, озираясь по сторонам. То ли оглядывалась в поисках шпионов, то ли прощаясь с городом, который вряд ли когда увидит.

Казимеж хотел бы поверить во второе. Но не верил. Потому что неплохо знал семейку, в которой каким-то невообразимым чудом родилась Ярина… И ждал какой-то гадости до последнего. Оттого и выбрался в столь ранний час, чтобы собственными глазами увидеть, как Круков покидает очередная змея из рода Старохацких.

Свадебный конвой проходил ворота быстро. Что не удивительно. Было в нем всего полсотни человек, да дюжина повозок. Как донесли до ушей короля, Владислава сочла это очередным пинком в ее нежную сраку от злобного короля. Не понимая, что большой процессии просто не проскользнуть маршрутом, предложенным ее же отцом. Глаз сам собой зацепился за неприметного шляхтича, трусящего в хвосте процессии. Всадник показался знакомым. Не про этого ли парня шептал пан Кат позавчерашним вечером?...

Сорок лиг до кордона с Ливонией

Легкости, с какой он оказался в свадебном конвое Дмитр не удивился. Томаш Неназываемый мужиком оказался правильным и не голословным. Удивила разве что некоторая суматошность сборов – решено вроде бы давно, а нихрена и не готово.

Зато не пришлось долго торчать в Крукове. Вечером под ясны очи явился, утром в путь! Дмитр ни примелькаться не успел, ни служаночку какую приголубить. А уж те, сочные варенички, вокруг племяшки королевской так и вились! Будто специально таких выбирали. Посочнее, и чтобы глазёнки поблудливее.

Свадебный кортеж подловили в сорока лигах от ливонского кордона. Там, где никто и подумать не мог о нападении. Коронный шлях тянулся широкой ровной полосой по-над высоким обрывом, обильно поросшим хмызом. Как пояснил один из гвардейцев конвоя, хорунжий Ирумченко, с которым Ярошевский успел за четыре дня неторопливого пути малость сдружиться, шлях торили по руслу реки, высохшей еще в те времена, когда про Ливонию и Оршу среди окрестных лесов и слышно не было. Очень уж удобно оказалось…

Из кустов шарахнул густой залп, разом выкосивший добрую половину, и без того, маленькой гвардейской четы[1], что из-за узости дороги вынуждена была ехать плотным строем. А потом – еще один! Был среди нападавших умный человек, на кол бы его голой сракой натянуть!

Ярошевский выстрелил в набегающего на него галуца, размахивающего валашкой - топориком на длинном древке. Перехватил разряженный пистоль поудобнее, и засадил увесистой рукоятью в лоб другому, что ухватился перемазанными в каком-то дерьме руками за повод Грома – коня Владиславы. Каким бесом племяшку пана Казика, как за глаза называл ее Дмитр, принесло ему под бок, он не понял. Да и до того ли?...

Галуцы, мерзкий народец, выводящий свой род чуть ли не от самого Айона, но чтящий Богов-кошкодавов, кроме своей пакостливости, славился еще и подлинно крысиной многочисленностью. Что еще делать в темных пещерах, кроме как молитвы Богам возносить, да сношаться? Вот и выплескивались с гор по весне, многочисленные отряды-стаи оголодавших галуцей. Особо везучие доходили аж до Свеонии. Где, впрочем, их ждала та же участь, что и везде. Разве что свеоны, люди незлобивые, да душой чистые, крысо-людей сразу резали. Не заставляя их испытывать те муки, коим любили подвергать своих жертв эти выродки.

Обычно, через кордон проникали малые отряды, не больше дюжины. Здесь же, только на первый взгляд, была добрая сотня вражин. И неизвестно, сколько еще скрывалось по округе…

Последних гвардейцев добили быстро. Кого застрелили, кого взяли в копья, а кого и зарезали. Большая часть галуцей, почуяв, что сопротивления больше не будет, кинулась грабить обоз.

Дмитра же, с панной племяшкой, окружило десятка два горян[2]. Знатную даже на вид девушку решили брать живьем. О чем и заявили с препохабнейшими подробностями. Не стягивая, мол с коня, натянут так, что уши завернутся!

Она, прижавшись плечом к Ярошевскому, невозмутимым истуканом зашептала быстро, обжигая дыханием ухо:

- Не знаю, кто ты на самом деле такой, но если уйдем с теми вьюками, - кивнула она, щекоча длинными волосами, выбившимися из косы-рогалика, в сторону неприметной лошадки, - на золоте срать будешь. Понял? – и прижалась сильнее, будто от страха.

- Ну то гляди, королевишна, за язык тебя не тянул, - не глядя на Владиславу, прошептал Дмитр, уже прикидывая диспозицию будущей драки. По всему выходило – получится. Ну а там – как пойдет. Воинское дело, оно не всегда предсказуемое.

- Злазь, москалыку, приїхав вже! – точнехонько Дмитру в пузо смотрело копье, вернее, обугленная заостренная палка. Судя по свежему потеку крови – в деле уже опробованная. – Та й бабу залышай. А то удвох дупами на кониках сидите, а їм може, тяжко!

- Знаешь что, - совершенно миролюбивым голосом произнес Ярошевский, наклоняясь в сторону звероватого мужичка, в вывернутом наизнанку овечьем тулупе, пронзительно воняющем даже на расстоянии, - а не пошел бы ты своему Господарю Вольфу в дупу? Изнутри её вылизывать. Самое для тебя, и всех твоих упыряк пригодное дело.

Галуца, однако, судя по искривившейся роже, излюбленное занятие галуцких Младших Богов не вдохновило. И он, покраснев рожею, начал набирать побольше воздуха, чтобы заорать что-то оскорбительное.

Ярошевский метким броском послал поводья ему в лицо. Галуц отшатнулся, перехватывая корявое копьецо. Дмитр выдернул из узкого свертка, притороченного к седлу, мушкет с удивительно тонким стволом, затянутым дырчатым кожухом.

- Ховайтесь, падлы кривожопые! - заорал он. И вскинул оружие к плечу. На дульном срезе мушкета, который вовсе и не мушкет, забилась рыжая бабочка пламени, чуть ли не в пол локтя длинной. Удивительное дело, но выстрелил он не один раз, а целых десять. И так быстро, что выстрелы чуть было в один долгий протяжный залп не слились.

Окруживших Дмитра и Владиславу галуцей порасшвыривало, будто гренадой жахнуло...

Ярошевский с размаху залепил оглушенной и ошарашенной племяшке пощечину, от которой ее голова чуть не оторвалась от шеи.

-Не спать, дура!

Галуцы, сбежавшиеся на грохот пальбы, потеряли еще троих, и разбежались. Дмитр окинул взглядом разгромленный вдрызг караван. Живых не заметил. Походу - все. А вешать гирей на шею подранка-недобитка, значит утонуть всем вместе. И ему, и вообще...

Конь у Владиславы оказался выучен толково. От стрельбы не шарахнулся, запаха свежепролитой крови не испугался. И даже не вздрогнул, когда ему на спину легли два тяжелых вьюка а следом запрыгнула королевишна.

Вперед?- оглянулась Владислава на хмурого Ярошевского, по прежнему держащего мушкет наизготовку.И как можно быстрее, пока крысы не очухались. И берданки свои зарядить не догадались.Неизвестно откуда прилетевший порыв холодного ветра сорвал пару дюжин листьев, бросил их на разбросанные в изобилии тела, будто намереваясь укрыть погребальным саваном.

[1] Примерно взвод.

[2] Горяне – жители гор

Ливония. Где-то

Ночь наступила сразу и вдруг. Словно и не в Ливонии они были, а где-нибудь на южных берегах Ифракии, где лохматые фуззи гоняют по пустыням изнемогающих от жары альвов. Вместе с темнотой пришел и холод.

Его встретили подготовившись. Шалашиком сложены тонкие веточки, сверху – чуть потолще, в самое нутро - невесомую древесную паутинку, снятую с сухой чурки ножом. Огонь занялся сразу, осветив и согрев. Правда, лишь тела. Мысли так и остались холодными, будто ледышки. Ворочались где-то глубоко, и оттаивать не собирались.

Впрочем, Дмитр не спешил. Неприятности стоит переживать по мере их поступления, а не заранее. Сейчас гораздо важнее вычистить оружие. Росская винтовка - штука прекрасная и замечательная. Но в обиходе гораздо сложнее привычного здесь оружия. Не каждый сиволапый селюк, справится. Не сдержавшись, Ярошевский хмыкнул. «Здесь», «сиволапые”, “селюки”. Не зазнался ли ты, ясный пан?

Если бы не Гости, то гонял бы сейчас шомпол с протиркой по стволу пистоля, или, если очень уж повезло бы, то винтовальной пищали. Твоей заслуги в обретении столь убойного оружия нет ни пол ногтя. Так что, умерь пыл и постарайся не растерять детали. Они, как на зло, мелкие и зловредные. И в неверном свете пляшущего костра так и выжидают момента, дабы свалиться с холстинки. Чтобы оставить пана с одной голой сракой. В смысле, с четырьмя гренадами, шаблюкой и двумя пистолями.

Дмитр искоса глянул на королевишну. Племяшка сидела неестественно ровно, будто кол ей в нежную задницу вогнали. Отвернувшись от огня, смотрела во тьму мокрыми глазами. Ну что, дело нужное, что уж тут. Не совсем, видать, прожженная так, как Томаш Неназываемый обрисовывал, раз так мертвого коня жалеет. Хотя, ты же не первый год живешь, знаешь же, что чем больше грязи вылито, тем сложней все устроено…

А Грома, действительно, было жаль. Черная молния с ногами.... Но вот если оказывается в одном пространстве конское копыто и сусличья нора, они обязательно встретятся. И основательно. А там уже, весь лоск не важен. Один хрен, кость хрустнет. И любая молния окажется несчастной лошадью, бьющейся в агонии. Пока милосердный удар узкого ножа не поставит последнюю точку.

Где-то рядом порскнула птица, разогнав крылом ночную тишину. Дмитр прислушался. Нет, тихо. Пойти бы проверить, да зловредные деталюшки разбегутся. Тут дел осталось на две минуты...

Звонко щелкнул магазин, встав на место. На металлический звук Владислава вздрогнула всем телом. Ошалело посмотрела на шляхтича. Ярошевский подсел рядом, осторожно толкнул плечом. Не раскисай, мол.

- До кордона всего ничего осталось. Осторожненько пойдем, проскочим. Дикопольцы встретят, сопроводят… - сообразив, что, скорее всего, перспектива подобного путешествия Владиславу не обрадует, добавил: - Ну или вернемся нахрен, и все.

- Вернемся?! - взвилась Владислава, мигом позабыв про скорбь и печаль, - куда вернемся?!

- В Круков, - на миг Дмитр даже растерялся от такой неожиданной перемены.

- В Круков?! К этому чудовищу?! Никогда и ни за что!

- Это еще почему? – осторожно спросил Ярошевский, готовясь вываживать и подсекать.

- Да потому! – всхлипнула Владислава и уткнулась в колени. Дмитр долго сидел рядом, даже не пытаясь вслушиваться в неразборчивый злой шепот, перемешанный со шмыганьем носа. Все что ему надо было знать, он и так знал. А что Казимеж – гад, подонок, сволочь, душегубец и вообще очень разносторонняя личность, так то его с племянницей личное дело. И ветра беспристрастной истории. Она пусть рассудит, кто прав, а кто виноват. И стоило ли рубить голову зажравшейся скотине прямо на ступенях трона, или же надо было втихую удавить в темнице. И кто более достоин занять трон, официальный наследник, прописанный в завещании о престолонаследии, заблаговременно выпрошенном предусмотрительным Герольдическим советом, или же его брат, поднявший шляхту против сумасшедшего...

Дмитр Ярошевский, шляхтич из Мазовии, настоящее имя которого знало от силы человек десять, упал лицом вниз, мелко и страшно подергивая левой ногой, с которой слетел сапог.

А из темноты, в круг освещенный костерком ступила фигура с крестом самострела в руках. Перепуганная Владислава закрыла рот ладонью и молча смотрела, как ночной гость подходит к трупу со стрелой в спине, переворачивает и долго всматривается в дело рук своих. После, убийца обернулся к девушке:

- Долго же мы вас искали, леди Ясколка. Чуть было не опоздали…

Владислава облегченно выдохнула. Ее нашли.

Хотелось смеяться. Громко-громко

Лореана

По периметру Малого Ельника выстроились гвардейцы. Парни в медвежьих высоких шапках стояли не густо – через каждые десять шагов. Но у каждого в одной руке был пистоль, а в другой – тяжелый палаш.

Их, впрочем, и не замечали. Привычное зрелище. Когда-то, «медвежий круг» означал, что среди рыжих елей находится сам Император. И никто из посторонних не мог сказать, охраняют те пустое место, или же Императора.

Впрочем, сегодня стража мерзла под мелким холодным дождем не зря. Среди колючего лабиринта находился не только владыка Империи, но и весь цвет ее разведки.

Обслуги - самый необходимый минимум. Чтобы было, кому запись докладов вести и время от времени подносить свежий чай, своей янтарностью гармонирующий с окружающей рыжиной «стен» и причесок. Последние, впрочем, по нынешней моде все чаще прятались под огромными париками.

Присутствующие молчали, внимательно слушая стоящую посреди Ельника девушку, в новеньком мундире советника второго ранга Дипломатического Корпуса. Она, нисколько не смущаясь столь высоким обществом, зачитывала длинный доклад, шурша листами. Один из шуршащих листов, выпал и был придавлен к полу каблучком изящного сапожка. Слушаетли отмечали, что глаза у новоявленного советника странно тускловаты, а речь совершенно не выразительна. А ведь рапорт был не о падеже скота, а родном дяде, что пока еще сидит на ливонском троне.

- Отдельно хочу отметить в положительную сторону действия группы прикрытия, и ее командира, - речь подходила к концу, - Без поручика Гарайда операция могла завершиться с худшим итогом. Или вообще завершиться провалом.

Рапорт подходил к концу: - Считаю нужным отдельно отметить удачные действия группы прикрытия и персонально ее командира – поручика Гарайда. Его высокопрофессиональные и смелые действия в решающий момент обеспечили успех всей операции... - Что за поручик? – переспросил Император у Главы Разведывательного Ведомства. – Не припомню такого.

- Полуальв, полуоршанин. Служит в Дипломатическом, в отделе особых поручений, - пояснил, склонившись поближе, министр.

- Из Псов, - понимающе кивнул владыка Ольхового трона, внимательно глядя на докладчицу. Та стояла молча, уронив руки вдоль тела. – Молодой, но, как понимаю, толковый…

- Другие у нас не задерживаются, - позволил себе немного хвастовства министр. Впрочем, нужно ли называть хвастовством чистую правду?

- Мы благодарны вам, баронесса! – поднялся Император, оборвав беседу с разведчиком, - Мы ценим вашу помощь и ваш огромный вклад в наше общее дело.

Советник-баронесса коротко кивнула, принимая похвалу.

К ней тут же подскочил полковник Гауштер, курирующий Ливонию, в поклоне выдернул из-под сапожка листок, и приобняв за плечи вывел из основного зала.

Следующим докладывал об обстановке на Анатоле, граф Анжуанский. Но Император не стал слушать о том, что происходит в тамошних прокаленных солнцем горах.

- Она же натуральная кукла, - разговор вернулся к баронессе. – И у нее определенный непорядок с рассудком.

- Я не думаю, что о возможное помрачение рассудка свежеиспеченной баронессы омрачит успехи Империи, - чуть улыбнулся министр.

- Вы же призваны рассеивать тьму сомнений, - поддержал шутку Император, - вас не должны терзать сомнения. А у Ливонии, действительно, дела пойдут заметно хуже. Особенно у их обнаглевшего королька, лишившегося столь вопиющих бумаг…

- Таким образом, смею заверить, что ситуация на Анатоле требует усиления гарнизонов… - вмешался в разговор визгливый голос графа. Император поморщился, и продолжил:

- Передайте Гауштеру, чтобы начинал готовить своих подопечных. Пора им, наконец, отрабатывать свои деньги.

- А что с баронессой? – уточнил министр.

- Баронессу мы прибережем. Когда Казмежа припрут к стенке его же письмами и долгами, нам понадобится ручной зверек на тамошнем троне.

- Кстати, Ваше Величество, а не выдать ли нам ее замуж? А то ведь леди Ясколка по-прежнему считается завидной невестой.

- Подумайте над этим, - кивнул Император. – Ну а если наша девочка решит взбрыкнуть, не мне вам напоминать о методах успокоения.

Мужчины, переглянувшись, усмехнулись. Так улыбаются волки, готовые разорвать глотку добычи.

Преломляясь в пыльном стекле, свет причудливо окрашивал рабочий зал. Казимеж перебирал пачку документов, перехваченных контрразведкой. И наткнулся на бумагу, из-за которой лакеи и гвардейцы сбились с ног, таская в опочивальню "Слезу" тройной перегонки.

"Всей Лесной Империи и восьми сторонам света!

Мы, Император Рей Кели Умманр, Вседержатель Мирового Дерева, Владелец Ольхового трона, Владыка благородных Эльдаров и прочая, повелел :

По итогам операции "Малая корона" за особые заслуги перед Империей и Нами, наградить княгиню Владиславу Понятовскую орденом Высокой Горы и присвоить звание - Командер Гвардии.

Дано и собственноручно подписано

во Дворце

5-го арп-аслана 1405 года от СМ"

И пришла тоска. Захотелось взвыть на Луну, такую чистую и далекую от грязи, которую, мы творим сами. С ясным взором и чистой совестью. Прикрывшись долгом и судьбой...

Круков. Замок круля

- Граф Монтегю, полномочный посол Священной Империи Альвов!

Казимеж махнул рукой, запускай, мол, полномочного посла. Можно было еще с полчасика поморить скукой почетного гостя, но надо знать меру. С одной стороны, заставить напыщенного и расфуфыренного альва томиться в ожидании - сущее благо, каждый подтвердит, кто с альвами сталкивался. Но с другой – лучше не перегибать. Иначе может раздаться хруст. И полномочный посол сбежит прямо из Гнезда. Попробует сбежать…

Высокородный гость вошел, вернее, вплыл в Приемную Залу. Улыбка во все стороны сразу, одуряющий запах дорогих духов, ослепляющий блеск драгоценностей и золотого шитья. И тускло-голубые глаза, в которых плещется лютая злоба. Ну то и понятно, Ливония долго шла по дороге Альвского Раздражения, испытывая терпение Императора. Пришла пора демонстрировать покорность и понимание ошибок. Принимать коленно-локтевую позу покорности, так сказать.

Вслед за графом вошли два альвских гвардейца. Такие же рыжие, веснуштчатомордые, раздутые от важности. Попытались чеканить шаг на обильно навощенном полу, тут же сбились. Чуть было не толкнули в спину графа…

Круль дождался, пока невеликая процессия окажется у трона, поднялся, с натугой оторвавшись от подушки, что, казалось, надежно приклеилась к седалищу за долгие часы. «Старею!», - подумалось вдруг.

- Приветствую вас, граф, в моем дворце, и в моей Ливонии! - воздел Казимеж монаршью длань, - Легка ли была дорога? - и, не дожидаясь ответа, круль продолжил: - Как поживает мой венценосный родич? Крепка ли рука и спокойны ли границы?

Тонкое лицо уполномоченного посла тут же пошло пятнами. Казимеж мысленно обругал себя галуцем, от всей души, пнувшим медведя по дзёндзыкам и ждущим корчагу меду.

Монтегю молча подошел к Казимежу вплотную, презрительно смерив взглядом подавшихся вперед панцирников, что стояли рядом с троном. Подал, почти бросил верительную грамоту, будто монетку нищему швырнул.

Круль ласково улыбнулся, принял сверток, сломал печати…

- Граф, я понимаю беспокойство моего венценосного брата. Я дал слишком много поводов усомниться в моей честности. Но заверяю вас, у меня и в мыслях не было ничего того, в чем меня укоряют…

Альв обвел взглядом небольшую комнату, где находились только он и круль Ливонии, пригубил вино, поставил бокал на место.

- Император не укоряет ни в чем. Он недвусмысленно обвиняет в предательстве и тайном заговоре…

- А вам не кажется, что тайный заговор, о котором судачат на каждом перекрестке, не такой уж тайный? Или это вообще не заговор, а завеса? Игра, в которую приходится играть, чтобы не оказаться выброшенным? Поймите, у меня нет абсолютной власти. Приходится учитывать интересы магнатов и князей. А это, иногда требует двусмысленности действий.

- Возможно, - дернул плечом Монтегю. – Возможно это завеса, возможно, что-то другое. Ни Императору, ни Империи, ни, тем более, мне лично, неважно. Важна лишь воля Императора… Не сочтите за дерзость, но Вы, действительно перешли все границы. Пособничество, укрывательство…

- Не хватает лишь обвинения в скупке краденного, - устало улыбнулся Казимеж, постаравшись забыть о страстном желании ударить альвского посла в его тонкое породистое лицо. Ударить так, чтобы во все стороны полетели брызги крови и крошево зубов…- Граф, вы же умный человек

- Умный, - не стал спорить Монтегю, взял с блюда тоненький, почти прозрачный ломтик вяленого мяса, закинул в рот.

- Тогда подумайте сами, как можно поймать черную кошку в темной комнате? Особенно, если в этой самой комнате нет никаких кошек? Я готов пойти на любое содействие, - тяжело вздохнул Казимеж, - но выдать остатки мятежников… - круль потряс головой, - при всем желании, я не умею ловить туман.

Заметив, что лицо графа снова покрылось пятнами злости, круль поспешно добавил:

- Нет, я, конечно, могу наловить бродяг по дорогам. Притом, эти бродяги будут совершенно искренне заверять любого имперского дознавателя в своем непосредственном участии в мятежах. Не удивлюсь, если кто-то назовется самим Косачом или кем-то из приближенных Вылка. Но это будет обманом. Я же хочу быть честным.

- Так будьте им, - улыбка графа стала похожа на оскал. – Мы оба отлично знаем, что остатки бунтовщиков находятся на вашей земле. Я не удивлюсь, если и непосредственно во дворце скрывается кто-то из преступников. Возможно, и настоящий Косач. А не тот бедняга, которого бросили умирать с вспоротым животом. Кстати, лицо изуродовали для того, чтобы было проще узнавать?

- К моему большому сожалению, Рышард Косач действительно мертв. Что же до убеждения Империи в его подмене, то, как по мне, это даже к лучшему. Гоняйтесь за тенью.

- Пан круль, вы же должны осознавать цену такого ответа?! - начал приподниматься из кресла посол, - Вы ведь уже обнаружили, что некоторые ваши бумаги сменили владельца?..

Казимеж молчал долго, пристально глядя на графа. Монтегю вдруг ощутил, как невидимая удавка перехватывает горло и перед глазами начинают плыть круги…

Граф попытался вскочить из глубокого кресла, однако предательские ноги подкосились, и альв рухнул обратно, бессмысленно царапая пальцами рукоять парадной шпаги

- Выыыы…

- Ага, ну а кто же еще? – хмыкнул Казимеж и тут же рявкнул во всю мощь глотки:

- Тадеуш, цурпалок курвячий, ты де сраку носишь?!

Одна из панелей стены бесшумно сдвинулась в сторону. В комнату вошел неприметный на лицо человек, одетый столь же невыразительно. То ли штукатур, то ли ночной сторож – и не разберешь.

- С охраной чуть завозились. Гвардионусы зело живучи оказались.

- Ты с дозой не перепутал?

- На его вес и привычки по жратве – самое то. Через два с небольшим часа, придет в себя. Правда, еще день блевать будет по любому поводу, но нам ли их жалеть?

- Вот и я, пан Кат, думаю, что альвов жалеть – то не благо, а вовсе уж последнее дело.

- Именно, - кивнул единственный человек во всей Ливонии, которого Казимеж Смелый считал незаменимым.

Круков. Старая Площадь

- Ка-зи-ме-жа прочь! Прочь! Прочь! Прочь!..– надсадно хрипела толпа, что клубилась напротив тонкого строя стражников из Внутреннего Безпечинства, перегородивших Западные Ворота – главный выход с Площади. Сами ворота снесли еще лет двести назад, а название так и не думало меняться. Прижилось за долгие годы.

Началось все вчерашним вечером. Кому-то то ли на ногу наступили, то на спину харканули, но словесная перепалка обернулась ударом ножа в спину. И не обидчику, а городскому стражнику, решившему разогнать орущих студиозов.

Тут же, будто по сигналу, неприметные в человеческом месиве люди, начали опрокидывать повозки, выпрягая лошадей. Их, повозок, оказалось в тот день на удивление много. Будто и не Старая Площадь, а рынок какой…

Следом начали ломаться заборы – досками забивали промежутки между телегами, громоздя нелепое посреди города укрепление, схожее на вагенбург, смастеренный пьяными возчиками.

За сломанными заборами - зазвенели стекла в окружающих лавках, завопили приказчики, заперхали перехваченными глотками. Радостно взвыла толпа, узрев, что можно если не все, то многое.

А уж потом, когда прям на Площади, горожане, пьяные от вудки и крови, разорвали десяток стражников, прибывших на шум и крики, все те же неприметные люди указали, что делать дальше. Когда нашептывая в оттопыренное ухо, когда бросаясь первым, показывая пример…

Тут бы разогнать, вывести на Площадь не десяток стражников, а обе сотни. Не забыв усилить несколькими ротами саперов из Инженернаго ведомства, из тех, что прибыли готовить зимние квартиры для войск. Но командующий Безпечинства, как оказалось, очень вовремя уехал на воды с неделю назад. Ну а заместители рискнуть то ли побоялись, то ли еще какие причины имели. Более приземленные, да позвякивающие.

Кто первым крикнул «Казимежа прочь!» - не ясно. Тоже, наверное, кто-то из неприметных людей. Не откладывая, решили идти на дворец, выгонять хама-круля, обманом севшего на трон. Дворец-то, рядом. Но как-то не шлось – ведь и здесь хватало выпивки и закуси. Да и куда бежать в темноту? Идти недалече, но можно и заплутать с перепою. Лучше с утра, со свежими силами!

Ночью Старая Площадь грелась кострами и все той же вудкой из разгромленных кабаков и складов. Кое-кто, чуть протрезвев и сообразив, во что может вылиться бунт и прочие безобразия, втихую сбежали, растворившись в криках и отблесках пламени. Но кое-кто, наоборот, явился. Волоча за собою здоровенный пустой мешок. Такие вот заварухи – самое то для людей, понимающих всю тонкость момента…

Казимеж наблюдал за происходящим из-за тяжелой шторы. Всего было не разглядеть, хоть костры и пылали так, будто бунтовщики решили сжечь всю, что на Площади сумеют найти.

Монарх вернулся в город заполночь. И теперь стоял у окна. Нет, круль не боялся выйти. Он был предусмотрителен. И отлично знал, что у тех, кто сейчас воет посреди продуваемой всеми двенадцатью ветрами Старой Площади, могут найтись не только ножи и старинные арбалеты, но и мушкеты с пистолями. А то и фальконетик какой, припрятанный до поры в сараюхе. Они ведь тоже предусмотрительные. Выйдет круль, пообещав выслушать просьбы разгневанных мещан, а его – бах, из толпы и все. Укроются за перевернутыми телегами, за рогатками, и за стеной перекошенных от ненависти морд, разогретых вудкой.

Альвы. И только они. Их рыжие уши видны…

Казимеж криво усмехнулся. Было бы огромной глупостью полагать, что Империи неведом Старый Уговор. И что Ливония его вроде бы и не соблюла, но с другой стороны, вроде бы и не совсем отказалась от выполнения обещанного. Ну и что Империя не простит «Волков» тоже было ясно. Ну а маленькая шутка с графом Монтегю, поверившим, что круль Ливонии искренне испугался и желает прогнуться, и вовсе стала крохотной вишенкой на торте. Думается, вельможный граф на всю жизнь запомнит вонь дерьма того свинарника, где он изволил продрать глаза…

Тадеуш Твардовский вырос за спиной. На сей раз, Кат был в панцире стражника, с шестопером в руке, и парой пистолей за поясом.

- Докладывай, раз пришел, - оторвался от созерцания бушующего в ночи людского моря круль.

- Более-менее вычислили тех, кто мутит воду в толпе.

- Более-менее?

Кат пожал плечами, дернул носом.

- Ага. Бунт готовили не дураки. И второй, а то и третий слой подстрекателей и бойцов обязательно будет. Соответственно, следующим может стать человек, что сейчас ничем не выделяется.

- Понятно… И слой этот обнаружится только после того, как твои парни выдерут первый?

- Помнишь, я как-то говорил, что безпечинец из тебя получился бы весьма неплохим?

- Ну, друже, я стал крулем. Есть мысль, что это чуть сложнее.

За окном снова слажено заорали про Казимежа, которого надо прочь. Круль прислушался, снова шагнув к окну.

- И кого этот твой первый слой пророчит вместо меня?

Тадеуш промолчал, предоставив монарху самому догадаться. Или услышать.

Кнежа Старохацкого помянули почти тут же.

- Вот же сволочи!

- Ты снова прав, моцный и зацный пан круль…

- Легко быть умным, когда все прочие хотят казаться дураками. Ладно, что с этими… - Казимеж махнул рукой в сторону площади.

- Тебе их жаль?

- Они сами выбрали.

- Тогда, мы не будем жалеть.

- Они сами выбрали.

Круков, Старая Площадь

Зал был до того мал, что и залом его назвать затруднительно. Но не комнатушкой же оскорблять помещение, где кроме самого круля, сидит еще пять маршалеков и три подскарбих? Все, кому Казимеж хоть сколько-то доверял.

Разговор был тяжелым, но недолгим. Глупцов и прочих ясновельможных трусов у трона Казимеж не терпел, предпочитая выбирать людей по уму и делам. К тому же, в рукаве у круля несколько месяцев хранился убойнейший довод поступить именно так. Услышав его, военачальники и чиновники тут же начали переглядываться, не послышалось ли. А удостоверившись, что так и есть, уши не обманули, начинали блестеть глазами и чесать могучие загривки, прикидывая, как бы столь благую весть к делу ловчее приспособить....

- Значит, решение принято окончательно?

- Да. Почему именно такое – я уже сказал, - круль не стал дожидаться, пока его ближний круг окончательно поверит в услышанное, время наступало на пятки. - И каждый, кто против, пусть хорошо подумает, прежде чем выражать недовольство вслух. А то сочту гнусным шпионом Империи. Или полным дураком. Это, конечно, если повезет.

- Дураков среди нас нет, - подал голос грузный, похожий на старого медведя, маршалек Говорский – командующий пушкарей.

- А шпионы, значит, есть? – прищурился Казимеж, внимательно глядя на мастера огненного боя, в замешательстве покрывшегося пунцовыми пятнами.

- Нет, шпионов у нас тоже нет, - отрывисто бросил Говорский. - Ну кроме... - пушкарь не стал продолжать пути по скользкой дороге, и махнул рукой, - да и хрен с тем кнежем, мы ему яйцы-то вырвем. Ну ежели пан круль не против членовредительств родичу причиненных.

- Пан круль против. Он кнежу предательскому яйцы сам отчекрыжить желает, - кивнул Казимеж и продолжил. – Значит, по плану?..

Бунт городской черни, изрядно разбавленной студиозами, что суть самая бессмысленная и глупая часть миронаселения, был запланирован задолго до визита блистательного графа Монтегю в Круков. Запланирован и неплохо подготовлен. Благо, круль-захватчик оттоптал множество мозолей. И продолжал их старательно оттаптывать, напоминая, порой, слепого медведя. К пострадавшим приходили невзрачные люди, говорили. Иногда по душам, чаще – намеками. Уходили, оставив увесистые кошельки.

И краткую роспись, что делать дальше, когда придет время.

Время пришло. Конечно же, многие получившие сладко звенящие кошели, предпочли забыть об этом, и остались в стороне. Но хватало и других. А к ним присоединялись третьи, увидевшие в очередной бузе возможность половить рыбки… Ну и пограбить вдоволь, пока, пользуясь суматохой. Так-то, пока Казимеж увязнет в собственной столице, явятся войска Северного Союза. Ну или сгорит в сутолоке архив Безпечинства и все концы в огонь уйдут.

Но к бунту были готовы не только альвы.

Еще затемно, когда первые лучи Солнца только-только коснулись стен города, из Гнезда пришел долгожданный приказ начинать.

Стражников, что всю ночь не смыкали глаз, меняли свежие бойцы. Многие отказывались покидать строй, забыв про усталость. Но их выгоняли в приказном порядке. Месть – штука сладкая, но работа предстояла трудная. Ни к чему, если в самый решающий миг дрогнет рука. Поворчав, уставшие безпечинцы, оставив сменщикам тяжеленные щиты, оттягивались от площади, пробираясь проходными дворами и стараясь не попадаться лишний раз на глаза прохожим. Так-то, не ясно, сколькие из горожан искренни в своей злости к бунтовщикам, а сколькие, с удовольствием бы к ним присоединились, не будь столь трусливы. Но выстрелить в спину может и трус… Мало кто из безпечинцев заметил, что смена - не их братья по "цеху", прибывшие из Смелы, как говорили командиры. Да и трудно заметить под глухим шлемом. А так, оружие держат ловко, плечами широки. А что говорят коротко, будто взрыкивая, так то, видать, в Смеле так заведено. Оне, смеляне, завсегда со странностями были.

Почуяв неладное, бунтовщики зашевелились, завозились, будто муравьи, чей лесной домик пнул пробегающий мимо мальчишка...

Толпа ревела раненным зверем, многорукой волной наваливаясь на стражников, укрывшихся за тяжелыми «фонарными» щитами. Летели в стражу камни, доски. Мелькали копья, мясницкие ножи, сабли. Стража почти не отвечала, разве что, встречая короткими выпадами пик самых рьяных и невезучих. А у безпечинской пики, древко короткое, а вот "рог" длинный и широкий - будто короткий меч...

Нахлынув в очередной раз на строй, взбудораженные горожане отскочили, осыпая проклятиями неуступчивых ослов, бьющихся за преступного круля.

Раздалось вдруг несколько выстрелов. Загромыхал щит, выпавший из ослабевшей руки безпечника, получившего пулю в голову. Стрелял кто-то меткий, что сумел попасть в тонкую прорезь щита.

Строй, будто того и дожидаясь, дрогнул, рассыпался.

Бунтовщики, увидав спины врагов, радостно взвыли. А потом замолкли, ощутив на глотках ледяную хватку страха. Вглядываясь, кажется, в самую душу, на них презрительно смотрели две дюжина инрогов, стоящих колесо к колесу. А пушкари уже подносили факелы к запальникам…

Картечь врубилась в тела, со свистом рикошетя от мостовой, находя новые жертвы. Не дав опомнится, по разбегающимся хлестануло два мушкетных залпа.

- Вперед! – рявкнул, забравшись на инрога, подскарбий Ягудский – дородный господин лет шестидесяти, не утративший, однако, за государственными заботами, крепость рук и верность глаза. И через орудия, начали перебираться стражники. Оставив неудобные «фонарники», и в довесок к пикам, взявшие пистоли с кордами.

Рубили, кололи и стреляли в спины и затылки без малейшей жалости. Не спасали ни мольбы, ни руки воздетые, ни кошельки протянутые. Таким везло разве что в том, что смерть лицом встречали.

Щадя разве что детей, да и то не всех, а лишь тех, кто до пояса стражникам доставал макушкой.

Перепуганные горожане, что перестали быть таковыми после нарушения договора, попытались проломиться в узкие проулки, ведущие в Нижний город. Но их ждали и там…

На следующий день, ближе к полудню, когда за оградой кладбища, последние трупы уже закидывали землей, а кровавые лужи еще засыпали опилками, на Площади прозвучало известие, что Ливония отныне и до победы, находится в состоянии войны с Северным Союзом.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Часть третья. Лореана

Чай требует вдумчивость и неторопливость. На дно две ложки сахару – коричневого, блестящего «тростника». Затем, стараясь, чтобы тоненькая струйка из крохотного заварного чайника текла равномерно, наполнить точно до середины, до незримой линии. Долить кипятку, следя за рождением миниатюрных водоворотов в темной, почти черной жидкости. Вдохнуть чуть пьянящий аромат, почуять мимолетное касание далекого Востока, который, без сомнения, рано или поздно, но будет сиять в короне Империи…

Император отставил тонкостенную кружку в сторону, откинулся на спинку кресла. Обжигающе-горячий чай хорош для выливания на допрашиваемого. Он же предпочитал остывший, считая поговорку о подобии холодного чая укусу змеи, детским лепетом.

За высоким окном, по случаю теплого дня, распахнутым, зашумели деревья, поймав листьями порыв ветра. Ничего, вечный бродяга вырвется из паутины ветвей, засыплет траву желтым ковром…

В дверь стукнули. Коротко, с легким опасением – тревожить Императора в недолгие полчаса послеобеденного чая было рискованно. Но если кто-то решился, значит, повод действительно серьезен.

- Входите, - негромко произнес Император, бросив короткий взгляд в сторону окна.

Дверь распахнулась. Багровея физиономией, внес свои огромные телеса генерал Айкилир – редкостная сволочь и негодяй, ценимый за великолепный ум, что с избытком перевешивал пару десятков девчонок из простонародья, пропавших в поместье генерала.

Айкилир закрыл дверь, подошел к столу и без разрешения плюхнулся в гостевое кресло. Впрочем, генералу дозволялось многое. Пока он оправдывал это.

- Чаю? – чуть наклонил голову Император, глядя сквозь пришедшего.

Тот смахнул обильную россыпь пота со лба, спрятал могучий платок, схожий с небольшим парусом, потянул ноздрями:

- Чи Анг? В который раз искренне восхищен вашим вкусом. Впрочем, от чая откажусь. Потом. Неприятные вести, мой император.

- За последний год вы, мой генерал, не принесли ни одной приятной. Если бы у нас была традиция казнить за недобрые вести…

- Бестелесному призраку не пристало бояться физической боли, - кротко улыбнулся генерал. – Впрочем, если моя смерть будет угодна вам и полезна Империи…

- Роб, переходите к делу.

- Ливония объявила войну Северному Союзу. Мятеж в Крукове утоплен в крови простецов.

Император помолчал, слушая, как трепещут листья во дворе, и как мерно стучит сердце генерала. Питать такую тушу – работа не из легких.

- Меры принимаются, – склонил голову Айкилир. – Свеоны будут знать ближе к вечеру. Соответственно, объединенные воинские контингенты будут в готовности к выступлению, ориентировочно через два дня, плюс-минус несколько часов. В зависимости от того, не всплывут ли какие либо факторы.

- Роб, - поморщился Император, - вы определенно переобщались с Гостями. Не знал бы я вас с детства, принял бы за одного из них.

- Их речь въедается. Очень уж емко выходит. Да и многие нынешние ситуации куда проще описывать их терминами, то есть, определениями, - поправился генерал.

- Казимеж, старый пройдоха. На что он надеется?

Айкилир пожал плечами:

- Склонен предположить, что на помощь россов. Но это сугубо одна из рабочих версий. Тверь существует сама по себе. Простецы могут думать что угодно, но пока что нет ни одного достоверного случая, когда бы россы влезали в наши дела.

- Все происходит впервые… Какие еще есть варианты? Косач, Степь, Дикое Поле, в конце концов? Или узнав о нашей Ясколке, Казик, как у них говорится, сошел с глузду?

- Прорабатываем. Признаться, я ждал разгона Круковской черни. Но объявление нам войны рассматривалось в сугубой теории. Минимальная вероятность.

- Но она все же произошла… Ладно, - хлопнул ладонью по столу Император, - в сложившейся ситуации мы не будем решать, кто виноват сильнее. С этим можно разобраться и позже. Не так ли?

Айкилир молча кивнул

- Ну раз возражений нет, то мы не будем касаться данного вопроса. Что сейчас на границе с Оршей?

- Тишина и спокойствие. Казимеж ограничился объявлением войны, не предприняв ничего. Его войска стоят, где стояли. Посполите рушение, то есть, сбор ополчения, не объявлено. Признаков скрытого усиления армии тоже не замечено.

- Будет забавно, если это всего лишь рокош. Притом, объявленный до того, как Казимеж признал нас сюзереном. Впрочем, это все частности. Чтобы это ни было, Круков достоин показательной порки. Кстати, как у нас с набором рекрутов на Анатоле? Варвары должны сражаться с варварами.

- В данный момент, темп слегка просел в связи с определенными финансовыми затруднениями. Но «серебряный фрегат» выйдет в море в течение завтрашнего дня.

- Держите меня в курсе, мой генерал. А сейчас, извольте оставить меня. Чай не требует суеты.

Лореана

Догонять и ждать, как говорят, самые паршивые занятия на свете. Но с данным высказыванием, поручик Рышард Гарайд, что уже пятый год служил в отделе сопровождения Дипломатического Корпуса, был не согласен. Не сказать, что категорически, но в общем, склонялся к ошибочности. Есть занятия куда более гадкие и неприятные. Впрочем, даже если касаться поднятых вопросов, то там тоже не все так прямолинейно и однозначно.

Ведь, когда ты гонишь кого-то, то ты этого самого, вышеозначенного, явно сильнее. Иначе бы он не убегал. А вот когда тебя гонят, дыша в затылок хлопками ружейных залпов и хрустом ветвей, разрубленных картечью, это куда хуже.

Да и ждать можно по всякому. Одно дело сидеть где-нибудь на солнцепеке, изображая из себя груду камней, и терзаться, пройдет ли сегодня хурда*(*шайка, банда) разбойных ракушан со свеженаграбленным или ты здесь сидишь зря, а голову доносчика уже доедают вечно голодные собаки горцев. И совсем другое, когда ты сидишь в уютной чистой комнатушке, где даже грязными ногами и прелой кожей почти не воняет. А уж когда у тебя под боком несколько ящиков вина и никуда спешить не надо… Таким образом, поручик согласен был ждать приказа если не вечность, то хотя бы ее половину…

Хрусь-дзынь-бух! - Врезался в доску, прислоненную к стене метательный нож, прервав грохотом вязкую нить нехитрых размышлений.

Рышард кивнул ухмыляющемуся Гаспару и, прищурившись, швырнул свой трофейный кинжал. Доска раскололась пополам. Нож и кинжал упали на пол, жалобно звякнув.

- Медведь! – скривился отставной мушкетерский сержант и потер пальцами тот огрызок, что был у него вместо правого уха.

- Как по мне, так проще один раз врезать, чем плести кружево, - произнес Гарайд и встал.

Поручик подошел к расколотой доске, поднял оружие. Рукояткой вперед мягко кинул нож Гаспару, свой кинжал отер о штанину и взял левой рукой, правой уцепив одну из половинок бывшей мишени.

- Точно, медведь! – хмыкнул Гаспар, поймав нож и упрятав его за пазухой. Там, на перевязи у бывшего мушкетера хранилась с полдюжины таких же братьев-близнецов. – Никакого почтения к древнему искусству!

- Нам, с сержантом, все эти пляски, как-то до жопы! – подмигнул поручик Велге, второму своему сержанту. Велга статью командиру не уступал, а может, и превосходил, но мешковатая форма отдела сопровождения очертания фигуры скрадывала на отлично.

- Позволю себе не согласится, герр поручик! – чуть помедлив, ответил Велга – он всегда не спешил с ответом, подбирая слова попроще – сержант был не по чину умен, и спрятать это, у него не всегда выходило. Хоть и старался. – Как сказал бы один мой давешний товарищ, однохерственно. То ли раз тебя стукнули, то ли два, но если черепушка расколота, и мозги лезут наружу, ты все равно помрешь.

- Великой ты мудрости человек! – снова ухватился за остатки уха Гаспар. – Но вот ты учти еще такой момент…

Поручик покачал головой, глядя, как закипают страсти. Впрочем, того, что в пылу сержанты друг друга поубивают, он не опасался. Спорщики даже до взаимопроклинаний не доходили, обычно в процессе ругани находя общую тему, и вдвоем набрасываясь на подходящую. Так обернулось и сегодня.

Вот отчего, к примеру, рядовые первого класса, а именно: Юхан, Марек, Карли и примкнувший к ним капрал Росбах, в данный момент не повышают свои знания и навыки, а совершенно наглым образом, жрут винище?! Которого и так почти не осталось?!

Рядовые вяло отбрехивались, сержанты так же вяло наседали – оно, когда всем понятно, что грызня от скуки, а не по делу, особо всерьез не воспринимаешь. Да и вина хватало – бутылок под сорок, а то и с полсотни.

Поручик, которому подобные сцены осточертели уже давным-давно, сел в углу. Уперев кусок доски в пол, быстро настрогал тонкой, почти прозрачной лучины. Под столом, в одном из вьюков что-то зашебуршилось.

- Иди, Фьюри, иди, готово…

Из вьюка, подняв крышку когтистой лапкой, выбрался зверек, размером с небольшую кошку, и на кошку же очень похожий. Если, конечно, бывают кошки оранжевого цвета, и с крохотными рожками. Выбравшись, потрусил к хозяину, смешно покачивая на бегу лобастой головой.

Рышард натянул на правую руку перчатку, погладил зверька по спине. Тот умильно изогнулся, косясь черными глазками на горку лучины.

- Давай, давай, вроде без красок и прочей пакости.

Фьюри тут же, будто только и ждал разрешения, ухватился лапками за лучинку, и с тихим рокотком, взгрызся в древесину.

Какими учеными словами был записан сей зверь в толстую книгу, поручик не знал. Вернее, не сумел бы выговорить, да и запомнить нагромождение незнакомых букв не сумел. Огневушка, она же – бобровая саламандра. Этого достаточно. А что Фьюри никакого отношения к холодным и склизким саламандрам не имеет, и вообще она пушистая и теплая настолько, словно у нее внутри – крохотный костерок, это уже не важно. Зря, что ли, деревяшки глодает, будто заправский бобер?

По коридору раздалась быстрая дробь шагов – будто к атаке выстукивали. Гарайд поднял голову, насторожились и прочие бойцы, мгновенно позабыв о выяснении, кто же в Крукове в позапрошлом году пьяным свалился с моста.

- Поручик Гарайд на месте? – сунулась в дверь растрепанная голова.

Лореана

Так-то, сопровождающий поручику был без надобности. Заплутать в Дипломатии – городском квартале, отделенном от остального города высокой стеной, мог лишь сопливый юнец-курсант. Но порядок должен быть! Положен тебе сопровождающий, так сопровождайся и не фыркай.

Гарайд и не фыркал. Он шел знакомыми коридорами, поглядывая по сторонам.

Интересно, куда? И с какой задачей?

Отдел сопровождения своим основным составом выполнял те задачи, для которых создавался по указке хитроумных Гостей – охранял послов и консулов, возил почту и прочие дипломатические грузы. Но, как всем известно, в дипломатии встречаются всякие задачи. Именно для этого, в отделе существовал подотдел, под неофициальным названием «Крылатые Псы». Состоял он из пары десятков групп, одной из которых, поручик и командовал.

Группы тоже выполняли задачи сугубо дипломатические. Другими методами. Соответственно, и задачи бывали порой… странными. Но службу не выбирают. Особенно, когда ты не чистокровный альв, а наполовину оршанин.

Поручик подозрительно присмотрелся к затянутой в красное сукно спине, деловито вышагивающей впереди – не почуял ли чего местный лакей. А то вместо кабинета полковника Смайлса, попадешь сразу в Багряную комнату. Откуда своими ногами выходят только охранители.

Однако лакей свернул на нужном повороте и стукнул в нужную дверь, украшенную начищенной табличкой со званием и именем.

- Если поручик, то пусть заходит. Кто другой пусть ждет!

Гарайд потянул ручку на себя.

- О, это все-таки поручик! Проходи, присаживайся! – махнул приглашающее полковник Смайлс. Полностью оправдывая имя, полковник был олицетворением улыбки. Искренней и добродушной. За такой очень легко прятать остроту клыков. А те у Смайлса были таковы, что любой саблезубый тигр обзавидуется.

- Чай, уиски, горелка? – поинтересовался командир, потянув носом, когда Рышард сел перед ним.

- Если это предложение, сэр полковник, то чай. А если вопрос про то, что было раньше, то вино.

- Вино? – гримаса исказила румяное лицо. – Вы, Гарайд, только что рухнули в моих глазах ниже самой глубокой шахты. Или это вы готовитесь к следующей работе?

Полковник, с лица которого пропала улыбка, внимательно смотрел на Рышарда.

Тот начал быстро прокручивать в голове варианты. Дикое Поле? Нет, в Таврии, конечно, есть вино, но его мало. Да и по дикопольцам он никогда не работал. Орша? Нет, там пиво и горелка…

- Анатол?

Смайлс откинулся на стул, улыбнулся:

- Он самый. Сопроводите нашего любезного графа Анжуанского. Насколько помню, вы с ним пересекались пару лет назад?

Гарайд хмыкнул. Пересекались, это мягко сказано…

Невзирая на титул Брюс, граф Анжуанский был чужд обычной для аристократа его уровня спеси. К группе сопровождения относился не как к своре сторожевых собак, как это обыкновенно случалось. А к поручику вообще отнесся как к равному, разделяя с офицером последнюю бутылку вина и сухарь.

- Поработаете еще раз. Империя нуждается в тамошних аборигенах.

- Ливония? – коротко уточнил Гарайд.

- Она самая, - кивнул Смайлс. – Ваших родичей мы благополучно утихомирили, а вот литвины решили встать на дыбы.

Рышард кивнул, сделав вид, что не услышал той части фразы, где шло о родственниках. В конце-концов, мать оршанка только по крови

Анатол, город Неф

Сразу по прибытию в Неф – портовый город, из которого путь лежал на Анатол, граф умелся к градоправителю – какие-то инструкции передать или вин местных отпробовать – из невнятного бурка начальника Гарайд нихрена не понял.

Правда, самому поручику, граф, хмыкнув чему-то своему, настоятельно посоветовал зайти в местный отдел дипкорпуса…

- Вот вы какой, господин поручик… - майор мерил каменный пол мелкими, но частыми шагами. – Признаюсь, представлял другим. Чуть ниже, чуть уже в плечах, и не с такими честными глазами…

Рышард лишь пожал плечами и сам налил себе вина из зелено-прозрачной бутылки, угнездившейся среди стопок бумаг.

- Ваша слава, поручик, бежит впереди вас, - резидент остановился возле стола, поморщился, отставляя бутылку, оставившую после себя мокрый след на истертом сукне.

- Чувствую, очередь в чем-то признаваться теперь моя, - поручик отпил вина, сморщился – сладковато и неприятная вязко-липкость. – И я признаюсь, господин майор, о том, что чем-то прославился, узнал только что. От вас.

Майор усмехнулся, выудил из кучи документов бумагу с разляпистой печатью, - вот эти Г-О-С-П-О-Д-А…. – Каждый звук звучал все презрительнее, хоть и казалось, что предел достигнут. – Хотят вашей крови, господин поручик. Очень хотят. Используя жаргон низов Лореаны – сучат ножками от лютой похоти. При необходимости, допускается даже смерть вашего нынешнего клиента. А вот эти, - на сукно лег второй лист, украшенный не менее богатой печатью, - требуют оказать любое содействие, даже выходящее за рамки официальных полномочий.

- Вплоть до самоубийства по моему приказу? – Гарайда происходящее с одной стороны нервировало – он не мог понять, что происходит, и отчего старикан-майор ломает перед ним комедию, будто заправский актер. Но с другой, это все же было несколько забавным.

- Именно, – кивнул резидент и смахнул бисерную мелкость пота. – Естественно, что я ничего делать не буду. И по вашему выходу из моего кабинета, оба эти послания сожгу. В столице затевается что-то нехорошее. Поручик, кому верить?

Гарайд отставил пустой бокал, покосился на бутылку. Тут бы, конечно, махнуть бы горелки, но чего нет, о том и горевать не стоит.

- Верить, уважаемый майор Краукс, нельзя никому. Что происходит в столицах, я и сам не знаю. Так, - поручик покрутил ладонью. - Неопределенные слухи и побасенки. Не более, но и не менее. Я бы на вашем месте, господин майор, воспользовался бы волею всемогущего Провидения. Подкинул бы монетку. орел-решка, император - герб...

- А если станет на ребро? - майор прищурился. - Или того хуже, монета с ликом нашего императора упадет в кучу дерьма?

- Значит, надо было кидать другой рукой, - хмыкнул Гарайд. - И вообще, господин майор, не могли бы вы меня ввести в курс дела? А то в мой последний визит на Анатол, я писался в пеленки и терзал няню.

Краукс совершенно по-простонародному шмыгнул носом, без надобности дернул ящик стола, задвинул его обратно.

- Ничего с тех пор не поменялось. Как говорят все в той ж Лореане, хоть и по другому поводу: постоянство - признак мастерства. Анатолцы же мастерски режут друг друга. ну и тех , за чье горло им заплатили.

- Есть в тамошних народностях что-то такое, - Гарайд помолчал, подбирая слова. - Первобытное, что ли.

- Звери, - кивнул Краукс, - Видит Айон всемогущий, сущие звери... Признаюсь, мне не по душе то, что мы спускаем из поводка.

- Как мне кажется, вы бы предпочли другой путь?

- Скорее, я бы предпочел новый Потоп. Но чтобы он ограничился теми краями.

- Паршивый вы дипломат, господин майор, - улыбнулся поручик.

Краукс ничего не сказал. Даже когда Рышард захлопнул за собой дверь.

Парни коротали время в таверне. Пили, кривясь, терпкое местное вино, глазели на девок-подавальщиц, что сновали по залу чуть ли не голыми. не назвать же одеждой те обрывки ткани, что держались на потных телах чудом.

- Это, наверное, чтобы жажда сильнее была, - заключил многоопытный Гаспар и, в подтверждение своих слов, долго и шумно глотнул из мятого латунного бокала.

- Тут и так жара - глотка пересохла будто летний тракт, - сморщился Велга, растирая пальцами подгоревшую горбушку.

Распахнулись двери, и в проеме возник человек. Тут же выругался, поминая клятую темень.

- Поручик! - гаркнул во всю мощь сержант, стряхнув хлебное крошево.

- Это вы удачно спрятались! - сказал Гарайд, когда умостился рядом с безухим мушкетером, тут же подвинувшим командиру наполненный бокал. - О! И вино прохладное!

- Мы же не варвары теплое хлебать. Что хорошего рассказали?

- Да особо и ничего такого, о чем бы на каждом углу не судачили, - отмахнулся от вопроса Рышард, и с наслаждением припал к сосуду.

Допить не дали.

Наглый человечек, выряженный по местной моде в безумно грязные тряпки, уселся к солдатам, взгромоздил локти на стол. Наклонившись, шепнул чуть слышно:

- Я от Войта, пан Рышард.

- Отставить, - скомандовал поручик, уловив легкое шипение ножа, выползающего из ножен. - Вы это о чем, любезный? На солнышке перегрелись? Или на грибах вино курили?

- К чему подобная грубость, поручик? - гость изобразил удивление. - Или вы запамятовали тот разговор?

- Какой разговор?

Поручика так и подмывало оглянуться - не подползают ли под столами вопрошатели, с каленым железом в руках. Но было тихо. Относительно, конечно же. В портовой таверне тихо не бывает.

- Тот самый. - незваный гость улыбнулся. -О прошлом, будущем и о том, что медом пишут по засохшей крови.

Несмотря на то, что в таверне стоял приличный шум - пара десятков мужиков и с пяток девок тут - тишины никак не будет, кости черепа хрустнули оглушительно. Гость как сидел, так и свалился на пол. Покатился по грязному полу бокал, выпачканный в серо-красном.

- Перепил человек. - объяснил безухий мушкетер обернувшимся на звук посетителям. Те сразу же повернулись обратно. Видно, поверили. Да и как не поверить, если шесть альвов сидит. Все оружные, лица добрые-добрые, да в порту два фрегата мачтами облака щекочут...

Провокатора вытащили через черный ход. Опытный тавернщик, моментально разобравшийся в ситуации, безвозмездно пожертвовал на нужды Дипломатического Корпуса подходящий мешок. Ну а камней в Нефе хватало всегда.

Жижа выгребной ямы даже не плеснула, приняв свежий труп.

Окрестности Нефа, ставка князя Баграта

Ставка князя Баграта была типично варварской. Притом, не благородно-северной, а шумно-крикливо-южной. Роскошь мешалось с грязью, а на поясах замызганных оборванцев висели клинки, ценою кратно дороже золота того же веса.

В шатер пустили только графа и Гарайда. Поручик кивнул ребятам, мол, по распорядку. Если что, вы знаете что делать, куда бежать, и кого резать. Отряд безмолвно подтвердил получение и понимание инструкций.

- Очэнь харашо гаварышь, альв, очэнь хорошо! - князь, приземистый даже для местных горцев-пещерников, сосредоточено набивал длинную трубку с серебряным мундштуком и глиняной чашечкой. Мелко нарезанные табачные листья сыпались на дорогущий ковер. - По адын серебряный в неделю, и по одын золотой сразу. Харашо гаварышь, красивый цифра, да! Зав-лэ-ка-тэль-ний!

Граф закашлялся - не выдержали легкие того сизого дыма, что густой стеной стоял в шатре. Князь внезапно взорвался, швырнул трубку в угол, заверещал, топая ногами:

- Ваняит тебе?! Твоей матэри рот воняет! Не нравится – иди отсуда! К литве иды, к галуцам иды! Они дупа альвский лубят, ой, лубят! Раз к нам прышел, то сыды, гавары, слушай! - Зеленой каплей повис на сверкающей кольчуге плевок. – Знаешь, пачэму пахожы альв и море?

- Нет. – осторожно ответил посланник. Заранее понимая, что не пробиться ему сквозь дремучие анатолийские остроты…

- Как увыдыш – тошнить сразу начынает! – Зураб громко засмеялся над удачной шуткой.запрокинув голову, Полоснуть бы там, чуть ниже подбородка, чтобы капли крови разлетелись на пару уардов вокруг, залив всю эту грязь вокруг. Нельзя. Не пристало посланнику великой Империи, сиятельному графу, давать волю гневу из-за выходок полупьяного вонючего коротышки.

Его задача куда важнее: заручиться согласием. Набрать несколько отрядов. А война такая вещь, что частью войск часто приходится жертвовать. И, кажется, он уже знает, кто будет на острие атаки в следующий раз

- Хорошо, князь, я сказал все. Теперь говори ты. А я буду слушать. Внимательно слушать.

Вождь сел напротив альва, поймав графа в прицел красных глаз подземника. Неприятные глаза буравили переносицу, заставляя без причины покрываться пятнами холеное лицо аристократа.

- Золотой сразу. И адын за две руки дней. Еда и корм – ваши, – откинувшись, ушел за плотную завесу табачного дыма.

- Империя согласна, князь.

Одинокий всадник догнал у самого города - вонь окраин уже резала отвыкшие было глаза...

Молодой, на дорогой лошади, со штандартом третьего в роду...

- Поговорю я, не против? - шепнул Гарайд командиру, когда стало ясно, что всадник скачет именно к ним.

- Думаешь, что-то важное? - прищурился граф.

- Знаю! - ухмыльнулся поручик. - И что-то мне подсказывает, мессир, что это связано с нашим последним разговором...

Анатол. Где-то в горах

- Где-то здесь, - задумчиво протянул Велга, крутя в руках “карту”, нарисованную Охратом, сыном Ицхака.

Охрат водил в бой “длинный десяток” всадников, но давно примерял к руке саблю князя. Мысленно, разумеется. За прикосновение к рукояти драгоценного клинка, ему по местным законам, отрубили бы конечности. Поэтому он выбрал иной путь. И разозленные грубыми речами князя альвы показались идеальными орудиями Судьбы.

- Ну раз здесь, то пошли. Только очень аккуратно.

- Обижаете, герр поручик! - фыркнул сержант.

Шаманы у князя Баграта весьма опытны и неплохи в своем деле. Но если знать, где сходятся “кольца” спирали, то все становится куда проще.

Главное - осторожность и быстрота.

Слишком уж изощренно погибали медленные. Страшно умирать, чувствуя, как прорастает сквозь тебя куст шиповника, или тому подобной колючей сволочи...

Сползли в маленькую ложбинку, укрытую от лишних глаз. Гарайд осторожно потыкал коротким метательным копьецом подозрительно целую траву. Мало ли какие сюрпризы могли ждать. Все-таки, надо помнить, по каким местам ползем. Не взвилась ввысь сигнальная ветвь, и не лопнул «бешеный огурец», засевая окрестности семенами, прораставшими мгновенно, и даже на металле.

Очень близко, чуть ли не над головой хрустнула ветка под неосторожной ногой.

- Ник та мер! - выругался кто-то, очевидно, дозорный. И тут же продолжил, плюясь на каждом слове: - Коназ, сука, в шатре сидит, а ты ходи туда-сюда, туда-сюда...

Разведка замерла, перестав дышать даже. Для запаленных легких это оказалось не такой уж легкой задачей.

Его невнятно утешил второй дозорный, глотая слова по привычке уроженца Восточных Скал. В этих-то, диалектов разбирались все. Не одну ведь сотню лет счет за гномами тянется…

Анатольцы шли мимо, казалось, вечность. Кровь начала застывать в замерших до полной неподвижности телах. Но, в жизни проходит все. И шаги все-таки, затихли вдали.

Из сдавленной груди воздух выходил с легким шипение. Растворяясь в еще не рассеявшейся темноте.

- В себя пришли. – не спросил, а утвердил Гарайд. – Вперед.

Беззвучно постанывая от боли в сведенных ожиданием мышцами, отряд пересек дорогу, и, через еще пол-лиги, забравшей у каждого не один год жизни, остановился у огромного мусорника. Прожорливые дикари, дорвавшись до имперского снабжения, отчаянно отъедались после несытой жизни под горой. И мусора, соответственно, навалили за два месяца стояния лагерем, столько, что за кучей мог вполне незаметно пастись не один мумак.

Лучшего укрытия и придумать нельзя было. По свалке шныряли только крысы, а до нужной точки было не больше квадранса не быстрого бега.

Зарывшись в хлам и объедки, распределив по часам дозор, «Псы» провалились в провал сна.

Тот, кто нужен был, появился уже под самый вечер. Небольшой эскорт частично остался перед штабной землянкой, частично втиснулся отогреваться.

- Есть. – обрадовано шепнул Велга, приникший к увеличительной трубке. – Наша птичка на месте.

Последняя проверка не заняла больше времени. Да и роли расписаны были давно. Еще в Видье. Больше времени заняло переодевание.

Когда несколько офицеров во главе с полковником союзной армии, появился совсем рядом с постом, старший десятник даже не удивился. Клан уже пятнадцатый год поставлял в союзную армию солдат, и он, Подрыв Устоев, был еще в числе первых. Так что, не без оснований считал себя ветераном, и привык, не удивлялся ничему.

Так и умер с улыбкой на лице. Когда один из встреченных альвов вбил тонкий клинок, похожий на шило, между широких колец байданы. В печень. Десятник сполз по стене, так и не поняв, что его караул уже готов встретить командира за столом Пришедших….

На освещенный несколькими десятками свечей стол плеснуло чем-то черным, тускло блеснувшим в неверном свете. Успевший только схватится за топор, единственный из выживших, тут же уронил его, и упал лицом точно на вспоротый живот своего зама.

- Князь Баграт? – Спросили, небрежно вздернув позеленевшего гнома, оторвав от земли на пару вершков.

- Нет! – отчаянно замахал головой пленник. – Не Баграт я!

- Врешь. – неправильный ответ сопроводился полетом в стену. Обшитую чем-то очень твердым.

Тут же на горло князю наступила нога в офицерском альвскомсапоге и начала медленно давить. – Ты – Баграт.. И ты пойдешь со мной. Вернее побежишь.

И пошел. Вернее, побежал. Чуть слышно поскуливая сквозь кляп. Решив не отступать от толковой идеи, в пасть трофею снова забили портянку. Ношенную.

Вражины пришли в себя быстро. Не прошло и часа, как какой-то новобранец заинтересовался тишиной возле, обычно, шумной палатки. Подошел ближе, облевался, увидев свежие трупы, и побежал поднимать тревогу.

Анатол, город Неф

У плохих вестей длинные ноги...

Когда поручик во главе своего крохотного отряда въехал в Неф, ему сразу бросились в глаза некоторое, так сказать, оживление. Зрелище было весьма схоже с развороченным муравейником, в коий, для пущей красоты, еще и факел сунули.

Город пребывал в панике. Ждали горцев...

- Поручик, мать вашу, что же вы так долго тащились... - поприветствовал граф, явно пребывающий все в той же ажитации. И некотором алкогольном опьянении. За поясом Анжуйца торчали рукояти трех пистолетов, а правая ладонь то и дело касалась рукояти зигмунтовки.

- Спешили, как могли, - только и смог ответить Рышард.

- Еще пара дней и было бы поздно. Мы заварили очень крутую кашу, - командир не стал перекладывать всю вину на подчиненного. Все-таки, убийство охамевшего князька было его идеей. - Впрочем, поручик, не стойте на пороге! Вина?

- Безусловно!

- Что стряслось-то? - спросил Рышард, дождавшись, пока граф найдет в бедламе готовящегося к эвакуации кабинета хотя бы относительно чистый бокал.

Анжуец с подозрением посмотрел на пробегающего мимо носильщика из местных, с огромным тюком на спине. Из посольства спешно вывозили архивы. На понимающий взгляд поручика, бумаг было слишком много. Выходило, что сжечь куда проще. Впрочем, прошлый опыт подсказывал, что плотные стопки бумаги горят плохо...

- Смерть Баграта. Ее ждали. Шикарный повод к войне. Мы слишком мешаем местным. А сейчас, когда армия завязла в куче мелких войн, и в столице весьма неспокойно...

- Принято решение бросить колонию и город?

- Да. Именно что бросить, не пытаясь даже обороняться.

Рышард незатейливо, но громко выругался. Такого он от Ельника не ожидал. Да, альвы никогда н отличались благородством, но не настолько же...

- Горцы, если верить разведке, подойдут через несколько дней. Самое большее, неделя. - Задачи будут?

- Какие уж задачи в этом бардаке, друг мой... Наш фрегат отходит через четыре дня. Не опоздать на него, вот ваша главная задача.

- Не самая трудная в карьере.

- Надеюсь!

Граф задумался на миг, влил в себя оставшиеся полбутылки. Замер, уставившись стеклянными глазами на снующих грузчиков.

Поручик осторожно прикрыл за собой дверь. Делать тут было нечего...

Кости брошенные сержантом Велгой прокатились по грязному столу, неведомым чудом не влипнув ни в одну из многочисленных лужиц вина, в изобилии усеивающих поверхность.

- Шесть-шесть! - оторвавшись на миг от потертой карты, готовой рваться на сгибах, произнес Рышард, скосив взгляд на грани.

Не проронив ни слова, сержант дотянулся до костяных кубиков, сгреб их. Метнул.

- Шесть-шесть! - снова озвучил результат поручик, сложив карту. - А ну еще разок!

На лице сержанта, щедро украшенном дюжиной мелких шрамов, родилось некоторое подобие кривой ухмылки.

- Не видят - не верят. Но и узрев, продолжают пребывать в неверии...

- Последние времена наступают! - вклинился в разговор Гаспар, отставив к стене свой любимый мушкет. -Знаем, знаем, кое-чьи отговорки!

- Не отговорки это, а непреложные факты, сиречь -истина! - насупился Велга. И метнул в третий раз.

- Шесть - шесть! - хмыкнул Рышард. - Велга, ты нам определенно что-то о себе не рассказываешь.

- А разве я отрицал когда либо наличие в жизни своей лакун, про кои вслух, особливо при наличие вокруг стольких внимательных глаз и ушей, - сержант обвел рукой таверну, набитую людьми, будто бочка селедками. Несколько человек явственно вздрогнули, почуяв на шкурах внимательный взгляд Велги.

- Вот не надо про уши! - буркнул Гаспар, машинально коснувшись правой рукой того места, где когда-то было ухо, а нынче остался лишь старый шрам.

- Играем? - прохрипел вдруг кто-то над ухом. С легким хрустом в столешницу, прямо меж игральных , вонзился длинный складной нож, на рукояти которого веднолось странное украшение в виде трех соединенных друг за другом шариков

Рышард поднял голову. Хмыкнул.

Возле их стола, уперев ладони в грязь досок, стоял невысокий ракушанец в плаще. Голову его покрывал красный платок, явно видавший виды, а то и сменивший не одного владельца. По крайней мере, три пятна скорее всего были небрежно застираными пятнами крови.

- Играем! - утвердительно сказал сам себе ракушанец. - А эльбарато кто платить будет, а? Или думаете, что если чужестранцы, так вам с рук все сойдет? Так каморра видит все!

- О чем это он? - спросил ничего не понявший Рышард у многомудрого сержанта Велги. Впрочем, от незваного гостя поручик не отворачивался. Мало ли, может у него под плащом и пистоль найдется...

- Он думает, что мы играем, и пришел получить свою долю с выигрыша. - хмуро пояснил сержант. - Местная традиция. У нас тоже такое дерьмо водилось. Впрочем, горцы придут, выметут.

- Может ему еще и авиньонский флорин в пасть сунуть? - буркнул Гаспар. - Милейший, мы не играем. Так что идите, и возлюбите какого-нибудь осла. Благо тут их на каждом углу полно.

- Ах ты сын шлюхи! - взревел ракушанин, выдернув нож из доски и скинув плащ. Под плащом у него оказалась грязная рубаха и широченный пояс, закрывающий живот чуть ли не целиком. Пояс был богатый - из толстой кожи, с множеством нашитых монет. - Думаешь, что ты вальент?! Выйдем, и ты увидишь свои потроха в пыли!

Посетители таверны давно уже прекратили жрать и орать, наблюдая за бесплатным представлением. Не каждый день кто-то осмелиться сказать что-то против Игнасио Аргуманьо!

Сдвоенный выстрел прозвучал оглушительно. Таверну заволокло дымом. Но не настолько, что не разглядеть ужасную картину. Славный баратеро Игнасио валялся на полу, сжавшись в комок. Из под судорожно сжатых пальцев толчками выбивалась кровь. Темно-вишневая с легкой зеленцой. Впрочем, в полумраке цвет было особо не различить, но Рышард Гарайд мог за него ручаться

Над умирающим разбойником присел на корточки сержант Велга. Под гробовое молчание окружающих, старательно обшарил карманы будущего покойника. Взвесил на ладони жалкую полудюжину мараведи. Подумав, срезал ножом баратеро его же щегольский пояс, с натугой выдернув из-под хрипящего наглеца. Встал, ковырнул носком сапога свеженатекшую лужицу:

- Искусный гаруспик мог бы увидеть многое в жидкости, истекающей из брюха сего прохвоста.

- А что видишь ты? - спросил Гаспар, предусмотрительно ухватив мушкет. Вдруг да решится окружающая шваль кинуться на троицу альвских солдат. Гарнизон мал и далеко...

- Я же вижу, что сей плут подохнет с развороченной печенью.

Где-то в море

Тучи ползли над водой, почти касаясь волн. Тяжелые тучи с Востока. Черные с красным. Будто напитавшиеся дымом и кровью, что в избытке пролились и еще не раз прольются.

Будет дождь. И, хорошо если ветер не поднимется. А то ведь до благословенных берегов Ракуссии доплывут не все. С другой стороны, лучше уж утонуть, чем оказаться в руках горцев. Смерть выйдет куда быстрее!

Гарайд поежился, представив купание в морской воде. Оно, так-то и неплохо окунуться. Но не когда ближайшая земля в полумиле под ногами. А о суше и говорить не приходится. Миль пятьдесят, не меньше. Хотя, если придерживаться учения древних иберийских умников и пытаться найти что-то хорошее в любом куске грязи, то в случае бури можно даже обрадоваться. С палубы смоет всю кровь. И поредевшей команде не придется после выгрузки драить доски швабрами.

Крови было много. И еще добавится. Фрегат, на котором им удалось вырваться из Неф, был переполнен. При положенной полусотне пассажиров, на судно загрузилось человек двести. Две трети – раненые. Да что там говорить! Из его Псов, только он, сержант Велга да Гаспар вышли из драки целыми. Юхану отрубили три пальца на ноге – еле допрыгал. А вот Росбах остался где-то на пирсе со стрелой в брюхе, ну а Мареку снесли голову здоровенной секирой…

Поручик оглянулся. Все заняты своими делами. Граф Анжуанский горюет над составлением отчета в Военное Ведомство, пытаясь уместить в скупых строках случившееся. На палубе тоже нет праздно шатающихся. Кто меняет перевязку, кто шепчет отходную молитву над умирающим другом. И никто не таращиться по сторонам. Рышард вытащил нож и отрезал щепку, болтающуюся на волоконцах – видать, картечиной оторвало. Щепка пошла за пазуху, где тут же потеплело. Фьюри стойко переносила тяготы и лишения службы, но кушать хотела хотя бы раз в сутки. Бобровая саламандра всё же не рекрут, а мыслящее существо, практически, можно сказать – человек.

Из глубин корабля, хлопнув жалкими остатками люка, на палубу поднялся смутно знакомый Рышарду человек в камзоле ракусской морской пехоты, подошел к краю, навалился животом на изрубленный леер, уставился вдаль.

Широкоплечий, лет тридцати. Светловолосый и светлобородый, что твой гибелинг, а не природный ракушанин, коим безусловно является. Ибо лишь уроженец Ракуссии может отправлять на смерть других уроженцев тех прекрасных краев - такие уж там традиции. Прекрасность, конечно, у Ракуссии относительна. Жарко, пыльно, каменисто. И женщины потные и волосатые. Но про это лучше вслух не говорить.

Впрочем, странности пехотинца на цвете волос не заканчивались. У него не было левой руки.

Почувствовав чужой взгляд, ракушанин оторвался от созерцания горизонта, за которым давно уже пропали дымы догорающего Кадеса.

- Знатная была драка у Липанто, - кивнул он на пустой рукав, завязаный хитрым узлом, - мы тогда абордировали галеру ихнего капудан-паши. Из куршейных орудий весь залп в борт, с размаху носом под ватерлинию, и громогласной толпою вперед. И хлоп, смотрю, левая моя лежит себе отдельно от меня. А пальцы на пистоле, что интересно, так и не разжались…

Гарайд протянул руку:

- Рышард Гарайд. Поручик особого отряда при дипломатическом Корпусе.

- Мигель ди Серва. Лейтенант отдельной роты морской пехоты при дипломатическом Корпусе. Тоже империи, но объединенной[1]. А что до особости вашего отряда, так это я заметил. Если бы не ваши орлы. Или Псы? – улыбнувшись, уточнил Мигель.

- Какая разница, если между нами? – улыбнулся в ответ Гарайд.

- И не поспоришь! - расцвел ди Серва. – Ведь глядя на ваших бойцов, что расправлялись с безумным стадом подобно древним иберийским богам, как-то не думается о том, к какому из ведомств принадлежат столь прекрасные воины.

- Древние иберийские боги? – скептически хмыкнул Рышард, представив себя в драном хитоне, но с парою пистолей. И с обязательным кинжалом-ардити[2] в зубах

Лейтенант тут же смутился.

- Прошу простить меня, любезный мой друг, если вы, конечно, не против такого поименования.

- Сочту за честь, - церемонно наклонил голову Гарайд. Сухопутно-морской гидальго[3] ему понравился сразу же. Да и, как подсказала услужливая память, подкинувшая воспоминания о недавнем бое, однорукий пехотинец своей саблей владел отменно, на зависть многим. А что до некоторых странностей, так ди Серва определенно имел на это право. С отрубленной рукой и не так можно чудить…

- Что же до некоторой цветастости моих речей, любезный мой друг, - вернулся к теме Мигель, - сие является плодом неустанных корпений над бумагою. – Ди Серва махнул в воздухе ладонью, будто написал невидимым пером несколько слов, - ввожу, понимаете ли, в разорение родное министерство. Который год работаю над романом. Кто ознакамливался с черновиками, пребывает в восторге. Надеюсь – искреннем. Хотя, признаюсь, я не особо верю отзывам. Ведь могут же и обманывать, желая не обидеть калеку…

- Человек с вашим опытом, просто обязан разбираться в жизни, и, соответственно, ее описывать. Роман – это хорошо. Он, как и всякая бумага оставляет след, что тянется из настоящего в будущее, становясь по дороге прошлым.

- Да вы поэт! – восторженно заявил Мигель ди Серва, мигом растерявший уныние. И, судя по легкому румянцу, вспыхнувшему на бледных щеках морского пехотинца, лесть так же достигла цели.

Лейтенант заговорщески оглянулся, кашлянул в кулак:

- Кстати, поручик, а как вы отнесетесь к предложению спуститься вниз, и отведать пару стаканчиков отличного вина? Мои обормоты под шумок спасли из разгромленного чернью посольства пару ящиков «Трех валахов».

От такого предложения поручик не сумел бы отказаться даже при угрозе немедленной смерти после распития. «Три валаха», вино из далекой Пацинакии, ютящейся у границы Дикого Поля и Росского моря, получившее имя в честь трех топориков-валашек, нарисованных на этикетке, не были отличным вином. Они были вином восхитительным. Великолепным и почти божественным!

По крайней мере, так говорили немногие счастливцы из окружения поручика, которым довелось опробовать сей нектар.

Гарайд нашел взглядом сержанта Велгу. Тот кивнул, мол, все в порядке, а если что, три зеленых выстрела в палубу. Как обычно.

- Осмелюсь спросить, а про что роман, лейтенант?

- Про рыцаря, что родился в то время, когда рыцари уже не нужны миру.

- Подозреваю, книга выйдет печальной.

- А как может написать калека?...

__________________________________________________________________________

[1] Полное название Ракуссии – Объединенная Империя Ракуссии, Иберии и Этруссии

[2] Табельный кинжал морской пехоты Ракуссии

[3] Служивый дворянин в Ракуссии. Чаще всего, небогатый