Медная роза

Глава 1. Необходимое умение

***

Дельный Край — главное скопление различных видов людей занятых торговлей. Здесь нуждающиеся, при наличии денег могли купить вещи, не встречавшиеся больше ни в однойточке мира. Торговый перекресток семи дорог. Как и любой город, собиравший под свое крыло множество непохожих один на другой ремесел, изделий, изобретений и, конечно же, услуг. Он прикрывал в скрытых от любопытного глаза местах уйму не славных и прямо сказать – нечестных свор и компаний. Еще более известным делали его местные развлечения. Чего только стоит упоминание о местном борделе «Алые Губки», восторженные отклики, онем расходились далеко за пределы города.

Весь город выглядел муравейником в глазах птиц пролетавших над улицами. Но только иные глупые птицы, теперь, когда торговые центры начали поглощать постройки заводов, захотят снизиться над ним или приземлиться на крыши его домов.

***

Медленно шагая по вымощенной брусчаткой, мостовой он приближался к обширной торговой площади. Площадь собирала главных торговцев изделиями из железа. Коваными решетками, орудиями. Но большинство прилавков ломилось от нагруженных на них, сюрреалистического вида, украшений. Они пользовались высоким спросом. Вокруг, проезжали на биротах важного вида господа, выбиравшие очередную дорогостоящую игрушку для своей очередной дамы сердца. Из выхлопных труб, при наклоне вперед либо в стороны под давлением вырывались клубы сжатого и горячего воздуха. Бедные же люди передвигались своими силами и имели лучшую физическую форму. Реймонд Кингстон всегда подмечал всякие мелочи, имея врожденное повышенное чувство любопытства.

Он все так же медленно вышагивал вдоль прилавков, рассматривая предложенные товары. Пока не нашел, по его мнению, лавку, хозяин которой может помочь ему решить вопрос, для чего он сюда и прибыл.

Преодолев большой путь во всея торговли Реймонд, искал необходимую оружейную лавку. Он выбрался так далеко в попытках заменить или исправить и усовершенствовать напоминавший о местах и временах былой славы нож танто, помогавший ему в трудной ситуации. И не раз спасавший жизнь. В нынешнее время нельзя без оружия, и бывший военный офицер понимал это как никто другой. Любые средства защиты хороши. Но сила, прирученная еще в глубокой юности. И техника отточенная годами тренировок, давали понять – лучшее не даст осечки здесь и сейчас. С чем придется отбиваться от нападок охотников за легкой выгодой и чужими кошельками.

А кузнецы, способные в короткие сроки заточить любое лезвие, почитались, хоть и проигрывали в количестве затачиваемых ножей точильным аппаратам. Зато качественно заточенный на точильном камне нож не нуждался в повторной процедуре долгие годы использования. Да и иметь дело с человеком гораздо приятнее, чем с пустой железкой.

Но и обычная прогулка по новому месту не могла не пойти на пользу. Предоставлялась возможность очутиться в центральном городе, через него проходило все в последствии оказывавшееся на прилавках и витринах по всей стране.

В палатке, отделанной со всех сторон в традициях народов с востока, просматривались новые модные веяния обустройства большим количеством рычагов и мелких сплетений проводов и железных сочленений, применяемых должно быть для облегчения обслуживания покупателей, но занимавших непростительно много места, в сравнение с приносимой ими пользой.

Не став долго тянуть, Реймонд начал разговор с мужчиной лет сорока, со смуглой от постоянного нахождения под солнцем кожей. Его однодневная щетина и раздраженный вид свидетельствовали о том, что сегодня он встал поздно и собирался впопыхах.

- Где здесь можно наточить старый нож?– спросил он, обращаясь к купцу тучного вида, торгующему всяким железным барахлом. Правда, среди прочего иногда попадались интересные вещи. Рей вытащил из кучи серебряный маленький ножик с неизвестными ему письменами на острие. Повертел его в руках. Таким, наверное, может управляться только очень маленький человек…или ребенок?! – со знанием дела заметил он. И я не расслышал ответа на свой вопрос, будьте так любезны, повторите еще раз, – его губы еле видно изогнулись в насмешливой улыбке.

- У старого Лиса лучшая в Пароте кузница. Он изготовляет мечи ножи, а так же всячески изделия из железа, меди и серебра. Я думаю, он сможет помочь тебе с твоим несчастьем, – сделав вежливый вид, но, не упустив возможность ответить каверзой, толстопузый купец искривил свои пухлые губы в улыбке. И негромко рассмеялся. Чем привел в действие весь механизм своего грузного тела. Оно стало содрогаться от вибраций, зародившихся на лоснившихся багровых, как и все лицо торговца, щеках. И быстрыми, исчезающими на, прикрытом расписным шелковым халатом животе, волнами.

– Спасибо за неравнодушие, – бросил Рей отворачиваясь, и задумывая, в какой части города искать кузнеца. Ускоряя шаг дабы не быть ввязанным в очередную беседу с представителем ремесленной гвардии. Торговец уже готовился внести свое предложение насчет глиняной посуды. Он утверждал будто она – она самая стойкая и долговечная по эту сторону реки Кегабры.

Рей продолжил свое знакомство с новым ему городом. Он двинулся дальше, обходя толпу зевак обступивших игрока, за небольшую сумму заключавший пари с любым желающим. Выбор лежал между тремя стаканчиками. Чтобы выиграть требовалось всего лишь угадать, в каком из них после нехитрых движений руками окажется маленький шарик, сделанный игроком ранее из обычного листка белой бумаги так же перед глазами наблюдателей.

Везде по городу пестрели вывески. По пестрой вывеске можно даже определить – какую выручку за день имеет их заказчик.

Особенно позабавила вывеска ремонта тяговых механизмов повозок и телег. Хозяин расположил ее аккурат, когда дорога превращалась в сплошные ямы и ухабы. Мастер тяговых механизмов не лишен смекалки. И знал, как лучше всего расположить свою рекламу. А саму лавку построил неподалеку от мест неудач будущих клиентов.

По описанию торговца кузница старого Лиса находилась на другом краю города. И попасть туда, сегодня, Рею никак не получалось – ворота, разделяющие город на восточную и западную части, закрывались на ночь. И человек без пропуска не стражей не жаловался. А пропуск у Реймонда отсутствовал, ведь он не жил в городе постоянно. И он решил остановиться на ночлег в ближайшем на пути трактире.

***

Трактир под названием «Свинячьи уши».

Он вошел.

В трактире его сразу обдало запахом пива. Из сена на полу, впитывающее объедки, падавшие на пол. Или кидались туда специально – за ненадобностью.

- Вы впервые в этом районе, я вас раньше не видел? – спросил мужчина в кухонном, заляпанном уже не в первый, судя по засохшим пятнам, фартуке.

- Я, Сэм Гелорд. Но все здешние называют меня – Сэм Рэд.

И действительно лицо Сэма кроваво–красного цвета. От давления, вечной беготни или просто от природы. Реймонд не обращал внимания на попытки проявить гостеприимство.

- Да. Но у меня нет желания обсуждать кто я и откуда в столь поздний час.– Рей рассматривал, как обставлена зала. На стенах висели головы животных. В самом центре нависала над остальными трофеями голова могучего кабана. Складывалось впечатление, что кабан при изготовлении чучела оставался живым и пытался откусить руки – так ощетинилась на гостей трактира его пасть.

- Вы охотник?! – спросил Рей, закончив осматриваться вокруг. Или сделал вывод.

- Я – нет. Я и чучел то этих побаиваюсь, господин. Все что на стенах мне досталось от отца. Его считали большимлюбителем охоты. Да и зверей в наших местах раньше встречали многим больше чем сейчас. Если вообще так можно выразиться. Со всем этим новьем в виде заводов, последнего зверя видели далеко за пределами нынешнего города. А головами украсил стену, чтоб людей попугать, да предать трактиру хоть какой то занятный для посетителей вид.

- А комната свободная у вас найдется? – Рей стал быстрее задавать вопросы, чтоб не натолкнуться на очередное любопытство трактирщика.

Внешний вид и одежда потенциального постояльца бросалась в глаза в того момента, когда он открыл дверь. Сэм уже раздумывал над суммой, которую Рей может оставить в кассовом аппарате и соответственно в кармане хозяина трактира. Пользуясь ночным запретом на пересечение Главных ворот, и понимая безвыходность будущих гостей его постоялого двора, он мог потребовать за ночлег любую сумму. Но понимал, что есть ограничения, если он запросит слишком много, то может потерять клиента.

Но сегодня доме гостей набилось, как семян в огурце. И свободной оставалась лишь одна комнате близ чердака. Никто из местных жителей не успевших попасть на ту сторону города, не хотел ее занимать. О ней в последнее время ходили неприятные слухи, и все просто боялись, в нее подселятся.

Хозяин трактира помнил об этом, и хоть деньги никогда не бывают лишними, но пускать в злополучную комнату постояльца? Тем более он не из местных жителей. Он долго не отвечал Рею. Но, осмотрев его с ног до головы и убедив себя, что этот человек не пугливый, решился на неоднозначный ответ.

- Комната есть, но вы осмотритесь вокруг. Может, закажите выпить–закусить, а потом, если вам еще захочется, мы обсудим детальнее все условия проживания.

Без сомнения Рей почувствовал, что от него что–то скрывают. И что трактирщик не все рассказывает. Но, Реймонд все списал на жадность – что Сэм лишь пытается набить цену.

- Ох темните вы, господин Ред, ну так и быть – я вам подыграю. Рей улыбнулся и отошел от прилавка глубже в зал. Там сел за первый попавшийся столик и развернул меню. И стал его изучать. Большинство позиций в нем занимали слабоалкогольные напитки: пиво, настойки на ягодах и тому подобное. Небольшой раздел отводился под закуски и обычную еду.

Реймонд заказал себе стакан вина с труднопроизносимым названием и приемлемой ценой.

Заказы носила молодая девушка–официантка, в широкой, ниже колен юбке с оборками, в высоких сапогах. Из–под юбки на поворотах, когда девушка резко меняла направление движения, виднелись резинки чулок. Рубашка, с длинным рукавом и кружевными манжетами вызывающе обтягивалась талию и бюст. И естественно – кухонный фартук, чтобы не пачкать одежду. Волосы, цвета меда в сотах – ярко оранжевые, еще напоминавшие Рею закат солнца, собранные в хвост и прижаты неописуемым белым головным убором, такие носили все, кому длинные волосы могли помешать выполнять свою работу.

Рей следил за ней взглядом.

Невысокого роста, она так быстро и легко лавировала между рядами столов и стульев с подносами или кружками с пивом. Притягивала взор. У нее внутри, будто жужжал моторчик, как в новейших изобретениях ученых. Она, самый веселый человек на постоялом дворе. Всем улыбалась. Смеялась. Ее глаза излучали свет того солнца, увиденный Реем в ее блестящих волосах.

Рей следил за ней…взглядом.

И тут их глаза встретились. Серо–зеленые глаза бывшего военного участвовавшего в войне и видавшие множество смертей и страданий. И каре–зеленые добрые глаза молодой девушки работавшей официанткой и помогавшей отцу в деле всей его жизни. И замерли, рассматривая друг друга. Ненадолго. Она продолжала разносить заказанную еду и напитки. Изо всех сторон залы доносились голоса требовавшие обслужить их первыми.

Внимание Реймонда привлекла компания за дальним столом в высоких рабочих ботинках, темно–коричневых куртках. По их виду – они все работали на одном заводе. Кепки – основной головной убор рабочих, остались сложены рядом с каждым рабочим из их компании. Куча пустых кружек свидетельствовала о том, что они давно отмечают важное событие – скорее всего день зарплаты.

Рей допил мелкими глотками свой стакан вина. Поняв – время, отложенное Сэмом на раздумья и приготовления к обсуждению аренды комнаты, прошло. Стало интересно, что ж придумает Ред для того, чтоб поднять цену на комнату. Встал. Пропустил шатающегося пьянчугу, потратившего последние гроши, собирался уходить домой и неуверенно следовал к дверям, Рей подошел к прилавку. Трактирщик с напряженным и сосредоточенным видом протирал чистую посуду. Наливал пиво в бокалы и выставлял их для официантки.

- Это то, что я умею – мыть стаканы и кружки да разливать в них пиво и угождать людям. Необходимое умение, – не обращая внимания на бывшего военного, сказал трактирщик, протирая мокрый последний бокал. – И иногда переубеждать людей – как в вашем случае с комнатой.

- Кстати, что там насчет комнаты? Все проблемы устранились? – усмехнувшись, спросил он.

За дальним столом компания оживилась и захохотала. Чем привлекла внимания и Рея и трактирщика.

- Видите вон тех, за дальним столом? – кивнув на уже надоевшую Реймонду компанию, сказал Рэд.

- Ну и? – не поворачиваясь, пробубнил бывший военный.

- Так вот – они заняли последние оставшиеся на третьем этаже комнаты кроме одной. На чердаке. Но она маленькая, в ней нет кровати, можем лишь постелить на полу матрас. Окно забито досками. И вообще мы всегда ее использовали как кладовое помещение. Чердак ведь!

- Хм…Выбора у меня все равно нет. Так что давайте хоть эту. Ночь переждать где–то нужно. И во сколько мне обойдется этот чуланчик?

- Всего лишь 50 ро.

- 50 ро? В этих краях обычная цена комнаты – 50 ро. Давайте 40? И 10 я доплачу, если мне принесут таз горячей воды. Как раз и получите свои, честно заработанные, деньги.

- По рукам! Но есть еще одна проблема. Как вы относитесь к неупокоенным душам. То есть – к призракам.

- Встречать такое не приходилось. Но можете не бояться – на войне я чего только не повидал!

- Это хорошо.

- А у вас тут еще и призраки имеются?

- В последнее время люди стали жаловаться. И как раз на третьем этаже. По ночам из коридора слышаться странные звуки. Скрипы. Лязг железа. Как в той истории про замок Кентервилль. Но ни один еще посетитель не рискнул открыть дверь, выглянуть и посмотреть – что же является причиной всей какофонии.

- Ну, вот заодно и гляну впервые в жизни на приведение. Только вот нож лучше бы заострить. Вдруг понадобится. Надеюсь, против приведения и притупленное лезвие подействует.

- Удачи вам, господин Реймонд.

- Еще один нескромный вопрос. Эта официантка с волосами цвета зари, она не совсем вписывается в мое понимание о подобных заведениях.

- Это моя племянница Джей. Она иногда помогает мне, приезжает на несколько дней и помогает по хозяйству и вечерами когда полно народу. А могла бы и не помогать – отец ее известный купец из большого соседнего города. У них там целая усадьба с огромным количеством лакеев, слуг еще и сторожевых собак два вольера. Редко ее отпускает.

Вечером на чердак в покои Рея принесли таз с горячей водой.

Девушка среднего роста, худая с темными, как уголь, волосами и серыми глазами. Ее взгляд, похожий на взгляд котенка оставленного под дождем нерадивыми хозяевами и промокшего до нитки. Путешественник ожидал увидеть ту рыжеволосую девушку, разносившую заказы в главной зале. Но видимо трактирщик Сэм не посылал племянницу на столь грязную работу как обслуживание и уборка в комнатах постояльцев.

- Чего–нибудь еще? – спросила темноволосая, поставив таз перед матрацем, служившим в эту ночь кроватью, и поклонившись, показывая готовность прислуживать.

- Нет. Спасибо. Ты можешь быть свободна. – уже не обращая на нее внимания Реймонд принялся за то чего с самого утра ждал – водные процедуры с теплой водой.

Она еще раз поклонилась и вышла за дверь, легко прикрывая ее. Послышались только шаги, доносящиеся из-за двери в коридоре.

Зачерпнув ковшом воды Рей, наклонил голову и полил на нее. Предварительно развязав завязки на рубашке. И чтоб уж точно не намочить – снял рубашку и кинул ее на край матраца. Продолжил круговыми движениями втирать душистую вязкую жидкость в кожу головы, выпрямляя пальцами мокрые волосы. Закончив с мытьем головы и завязав мокрые волосы в конский хвост, бывший военный принялся обтирать свое тело мочалкой смоченной в воде и смягченной припасенным куском пряно пахнущего мыла. Пена покрывала его от крепких плеч до низа живота. Вода, политая им на плечи, стекала по груди, отблескивая от огня единственной свечи стоявшей в углу комнаты на полу. И достигая пупка, капала обратно в таз, вздымая вихри мыльной воды и оседая на дне. Реймонд, в позе лотоса, склонился над сосудом с уже мутной от мыла и шампуня водой. Его напряженная спина переливалась капельками оставшейся на ней жидкости, а сильные руки быстро двигались по телу в поисках еще не покрытых пенной жидкостью мест. Он уже полностью обнажился. Труднее всего далось снять брюки и прикрепленную вокруг правой ноги конструкцию, поддерживавшую раненую на войне ногу. Не оставив ни одного места без внимания шершавой мочалки, он встал ногами в таз и стал медленно обмывать себя. Пена стекала по груди, подпрыгивала на рельефном, от кубиков пресса, животе и стремилась к ногам, не обходя причинное место. Изредка капли задерживались на самом его крае и подолгу держались на нем. Закончив мыться, он вылез из таза. Обтерся единственным имевшимся под руками полотенцем. Обвернулся им вокруг пояса, спустился по лестнице и вышел в коридор, с наполненным мыльной водой тазом, в руках. В его каморке окна отсутствовали и он, найдя первое попавшееся окно, повернул щеколду, распахнув окно, и вылил содержимое на улицу. С улицы громко и грязно выругались недовольные попавшими на их ботики брызгами прохожие.

Вернувшись в комнату Рей, скинул полотенце и повесил его сушиться. А сам, положив, как он всегда делает перед сном – армейская привычка, нож под подушку спокойно лег спать. Подушкой служила наспех свернутая куча различных тряпок, к его счастью, чистых, на скорую руку скрепленная между собой булавками. И утомленный дальней дорогой он сразу же уснул.

За ночь его будили два раза: когда около полуночи, изрядно выпившая компания рабочих, сидевших с ним за соседним столиком в зале, возвращалась в свои комнаты. Они кричали, смеялись, дергали своих женщин на одну ночь, а те в ответ тонко вскрикивали или громко матерились. И уже ближе к двум часам ночи, когда он услышал странные звуки из коридора. Звуки похожие и на плач и на скрип не смазанных деталей и на лязг цепей бьющихся друг об друга.

Поднявшись и надев брюки, Реймонд направился к двери. Приоткрыв ее, в комнату с лестницы повалило небольшое свечение, будто в коридоре внизу зажгли несколько очень маленьких свечек. Звук усилился. Что–то медленно приближалось к пролету от его двери в коридор. Поскрипывало и постанывало своими отростками. Путешественник заглянул в небольшой проем от открытой двери. Его глазам предстала очень странная и местами не поддающаяся описанию ситуация. По коридору, скрипя и издавая звонкие ноты, двигался силуэт. Он отдаленно напоминал человеческую фигуру. Но …

Решив проследить за приведением, Реймонд достал свой нож и завязал высохшие волосы, вышел за дверь. Спустился вниз и замер, увидев непонятный силуэт, хаотично двигавшийся по коридору. Приведение продолжало движение, отдаляясь от него, и казалось, не замечало следившего за ним человека. Рей медленно двигался и наблюдал, как поведет себя приведение. Он продолжал крепко держать в руке нож, готовый в любой момент бросить в бой. Подобравшись ближе, бывший военный рассмотрел необычное приведение. Поверия описывали приведений из плазмы и сгустков энергии. Но только не это. Оно состояло полностью из огромного количества мелких медных, железных и латунных частей часов.

Внизу дребезжала маленькая подставка круглой формы на четырех равноудаленных друг от друга колесах, похожих на колеса роликовых коньков. От нее вверх устремлялась вереница из шестеренок и деталей. Больших и маленьких. Все они выстраивались в причудливую форму. Напоминала она фигуру человека, но с руками, прижатыми к туловищу, а вместе ног – шлейф из шестереночного механизма. Все шестерни соединялись между собой. И вертелись, придавая хаотичного движения всей фигуре. Казалось, вместе их не держит ничего. Но первое мнение оказалось ошибочно. Так как их удерживало в центре поле притяжения. За обеспечение его отвечала подставка на колесах. Строение постоянно менялось. Магнитному полю не хватало силы притяжения. Форма призрака хаотично менялась. На подставке светились три небольшие газовые лампочки. Такая подсветка, освещавшая всю форму творения, придавая ему более устрашающий вид. И придавала ему объем, и казалось, что оно нависает над стенами и дверьми и достигает самого потолка.

Рей не покидал своего импровизированного убежища. Он изучал потенциального врага и старался быстро разобраться каким образом вести себя с таким противником, если придется вступить в схватку.

Из внутренностей творения исходил яркий по природе, но приглушаемый постоянным перемещением частиц, свет. В ней будто теплилась жизнь. И свет, исходивший из центра, олицетворял ее.

Энергетический центр, мотор всего строения, если его разрушить существо можно остановить, подумал путешественник.

Сделав шаг и обнаружив себя, Рей пошел на сближение с недоброжелательно настроенным оппонентом. Очертания призрака вдруг стали заметно модифицироваться и приняли форму вихря. Механизмы закрутились с, в тысячи раз, большей скоростью. По коридору эхом пронесся шум бьющегося в столкновениях железа, меди и латуни. Воронка смерча, издавая жуткий для барабанных перепонок гул, двинулась на бывшего военного. Внутри все большим огнем разгоралось пламя металлического духа. Казалось, сущность злится, и чем ярче свет, исходивший от него, тем яростнее оно становилось по отношению к непрошеному гостю, коим являлся путешественник Реймонд Кингстон, бывший военный, офицер разведывательного корпуса девятнадцатой дивизии вооруженных сил Варакии.

Железная воронка, олицетворявшая теперь приведение, сократила расстояние до путешественника вдвое и заглохла, сбросив обороты вращения, и словно кобра раскачивалась медленно из стороны в сторону. Кольца, сформировавшиеся из шестерен во время выжидательного маневра - остановки, неспешно оборачивались вокруг основного корпуса махины. Жизнь в ней, если таковая вообще существовала, - замерла либо прекратилась совсем.

Обе стороны противостояния не проявляли дальнейшую инициативу в борьбе и обоюдно избрали тактику изучения.

После минутного ожидания, Реймонд перешел к решительным действиям. В попытке спровоцировать приведение и проверить его атакующие возможности. И можно ли, и стоит ли ему противостоять. Он сделал легкий шаг вперед и в резком выпаде направил острие своего длинного ножа в сторону затихающих колебаний механического силуэта.

Посмотрим, что я до сих пор еще умею, пронеслось в голове бывшего военного с сомнением, - давно я не участвовал хоть в сколь либо малых сражениях.

Продумывая каждый шаг, каждое свое малейшее движение, бывший военный быстро перенес центр тяжести вперед и как бы пригнувшись, направил лезвие в центр своей вращающейся мишени. Шестереночный вихрь мгновенно ответил, уйдя в сторону от удара, и играючи опрокинул Рея на дощатый пол третьего чердачного этажа постоялого дома при таверне. Реймонд не заставил себя долго любоваться сосновыми досками пола, подскочил, и снова приняв прежнюю выжидательную позу, прокручивал новые возможные повороты событий. А призрак, словно издеваясь, и вовсе замер на том месте, где оказался после нехитрого приема со стороны путешественника.

Рей, делая неспешные движения, старался медленно обойти препятствие стороной и зайти с тыла. Осмотреть все возможные прорехи в защите своего врага и нанести еще один удар. Удар, разбивающий энергетическое поле призрака и разрушающий выстроенную железякой преграду. И когда он уже почти зашел за спину железному монстру, бывший военный едва касаясь, наступил на нетвердо прибитую доску пола со скрипом выдавшую его. Деревяшка прогнулась под его сапогом, переломилась вдвое и он, одной ногой, провалился по колено в подпол, выронив нож. И тут же железное движение призрака приняло новые, невероятно быстрые обороты.

Теперь вихрь кружился по всему коридору, цепляя стены и оставляя в них зазубрины от острых, как оказалось позже, шестерен.

Реймонд не мог пошевелить застрявшей в образовавшейся дыре ногой. И нож при падании отлетел в сторону и лишь издевательски поблескивал в лунных лучах в нескольких метрах от места битвы. Под рукой валялась лишь сосновая дощечка толщиной в пару сантиметров. Из-за ее непрочности постоялец таверны и угодил в неприятное и набирающее опасности положение. И ей то ему и пришлось защищаться.

Призрак набирал обороты. Пламя внутри него разгоралось с все большей силой. И уже освещало весь этаж. И пробивалось сквозь неплотно запертые щели в комнаты. Вихрь накопил силы для последней атаки и остановился на месте, в нескольких метрах от возящегося в попытках освободиться путешественника. Призрак расширился в стороны и сейчас занимал собою весь проход и слепил своим светом глаза. Реймонду оставалось прикрывать глаза обломком доски, что давало небольшую тень и возможность хоть как-то видеть действия соперника. Тем временем на приведении из общего сонма деталей отчетливо начали выделяться мелкие шестеренки с множеством заточенных концов. И в следующий миг три из них, крутясь и разрезая воздух, летели в путешественника. И с визгом врезались в своевременно подставленную под огонь доску.

Реймонду повезло, из залпа шестерен лишь одна наполовину вошла в деревяшку и ее острие показалось с другой стороны. Остальные три плотно впились в дерево, но не прошили его насквозь.

Путешественник и не думал радоваться данному событию, ведь на его глаза готовился новый залп. Более многочисленный и крупный. Он понимал, что второго выстрела железа и меди ему уже не отбить. А значит и не пережить.

Вся их суматоха подняла много шума пыли и скрежета железа об железо и железа об дерево и камень.

В резких последних попытках вырваться из сосновой хватки бывший офицер мысленно обдумывал разные финалы своей жизни, и то, что найдет хозяин таверны «Свинячьи уши» - краснолицый Сэм Гелорд по прозвищу Рэд, утром на третьем этаже, когда пойдет осматривать причины ночного гула. И как найдет полуголое тело путешественника, утыканное мелкими медными звездами, еще вчера разговаривавшего и так бесстрашно решившегося на глупый поступок – переночевать на третьем этаже ради любопытства увидеть приведение.

Но…

Вместо лавины шестерен его окатило с ног до головы ледяной водой. Сидя на деревянном полу, Рей с головой окунулся в прорубь. От неожиданности он зажмурился. По всему телу пробежали мурашки. Все тело пронзила мелкая дрожь. Ощущения резкого погружения в прорубь повергли тело в шок. Услышав звук, падающего метала, путешественник открыл глаза и увидел девушку державшую в руках пустой таз. Это же та девушка, что ранее вечером разносила заказы. Он перепугалась до смерти. Глаза, заполненные слезами, готовыми вырваться наружу. Но все же Джей сдерживала себя. Они, как и до этого в таверне застыли, уставившись друг на друга, но, уже не рассматривая, а задавая взором немой вопрос. Ответить на него не мог ни он, ни она. Нога бывшего офицера, все еще зажата между досками пола. Девушка, увидев, что Рей не может освободиться, поставила тазик на пол, обошла застывшую от паралича фигуру, и постаралась помочь.

Мучаясь в попытках вырвать или хоть на миллиметр отогнуть доску, она наклонилась над застрявшей конечностью. Но все зря – ей не хватало сил.

- Подай мне нож, попробуем использовать его как рычаг. Вон он лежит. – он указал девушке, все еще хранившей испуганное молчание, на противоположную сторону коридора. Она быстро подбежала и неумело с опаской взяла его двумя изящными пальчиками за рукоять. И быстро подала застрявшему мужчине.

- Вот, пожалуйста, – она, наконец, нарушила молчание.

- Спасибо, ты спасла меня, ты это понимаешь? – он начал ковырять края доски, и резко поднялся, когда хватка ослабла. Нога слишком долго оставалась зажатой и кровь не поступала. Он пошатнулся. Она поддержала его за руку.

- Как ты догадалась, что это подействует?

- Я подумала, что вода может помочь – он же механический? Я стирала внизу и услышала шум на чердаке, поднялась посмотреть. А тут такое! Я видела, как от него отходят какие-то лучи.

- И как нельзя, кстати, пришелся тазик воды, который ты, почему-то взяла с собой!

- Да, – она улыбнулась.

- Хорошее совпадение.

Он оперся руками на подоконник – нога оставалась еще немного замлевшей и плохо слушалась.

- Спасибо тебе, еще мгновение и репутация вашего чердака подтвердилась бы, – он слегка усмехнулся.

- Я даже и не понимаю, как все произошло – я просто увидела - и все само собой получилось, – и ее губы озарила такая же улыбка.

- Давайте, я вас теперь провожу, а потом постараюсь уснуть, до рассвета еще далеко, и мне нужно постараться выспаться.

- Да, - она сделала шаг, пошатнулась и, если бы не Реймонд, упала бы на пол.

Он подхватил ее за талию. Поддержал и поднял ее. Ее тело расслаблено висело на его руках. Шок отошел и, от переизбытка эмоций за вечер, она почти потеряла сознание.

- Спасительница, ты не показала куда идти.

- Я, Джей – называйте меня так если хотите – произнесла девушка, на ухо, еле шепча от бессилия, - идти вниз по лестнице и налево.

- Хорошо Джей, а я Реймонд, если спешишь, то просто Рей.

Он улыбнулся и понес ее по указанному маршруту.

***

Утром бывший военный офицер уходил рано, но неспешно. Оставив на тумбочке рядом с кроватью договоренную плату и немного сверху чтоб покрыть расходы на починку пола и за ночной шум. И невозмутимо вышел через главный вход. Казалось, Рей единственный, кого ничуть не волновало произошедшее этой ночь. Редкие для столь раннего времени посетители смотрели на него и перешептывались, а единицы даже указывали в его сторону и бросались в его адрес ругательствами.

Он поблагодарил Рэда за предоставленный ночлег и извинился за ночной переполох. Ни словом не обмолвившись о том, какую помощь ему оказала Джей.

В его голове витали только две мысли: воспоминания о том, как девушка-спаситель уютно спит на своей постели и куда, за время его отсутствия, могло подеваться местами рассыпавшееся приведение из медных шестерен. Сегодня он быстро и без приключений добрался до кузницы Лиса. Над входом висела огромная размером метр на два медная вывеска. Изображение – морда лисицы, торчавшая из норы и принюхивающаяся к молоту, как бы случайно, лежавшему перед входом в нору. И посеребренная гравюра меча вонзенного в крышу лисьего дома. Вся медная часть гравюры выцвела и окислилась легким зеленым напылением.

Путешественник переступил порог и, сразу, ему в лицо ударило жаром горнила, и испаряющейся, от помещенной в нее горячей стали, водой. Перед ведром с водой стоял высокий мужчина, с часто покрытыми сединой, яркими рыжими волосами выше плеч. Руки, иссеченные вздувшимися от жара венами, держали в воде шипящую стальную заготовку. Он, не замечая пришедшего клиента, продолжал шагать от ведра к наковальне. Настолько кузнец увлекался своим делом.

Мгновение пронаблюдав за метаниями кузнеца, Реймонд подал голос:

- Здравствуйте, это вы Лис? Мне вас порекомендовали, мне нужно наточить свой нож.

- Я, кто же еще?! Больше тут никого нет! – недовольный отвлечением от дела ответил старик.

- Мне нож нужно наточить – по слогам и медленно проговорил путешественник.

- Сейчас всем что-то нужно. Что за нож? Покажи! – все так же недовольно, но с интересом проворчал Лис.

Реймонд вытащил из кожаного одеяния длинный для ножа, но короткий для меча клинок. Рукоять в два, а то и три раза длиннее, чем лезвие - плоское и широкое. Острие заточено только с одной стороны. Весь нож размером чуть менее 12 дюймов легко помещался в рукав. Что бывший военный и делал при необходимости.

Нехотя, протянув кузнецу, не успел он, и высказать свои условия к осторожности в обращении с оружием, как огненноволосый старик уже по деталям разобрал нож. И уже перед ними на деревянном столе лежали: небольшая резная железная гарда, две железные шпильки, поддерживающие клинок в рукояти и сама рукоять – тоже украшенная различными резными рисунками животных и природы.

- Хм, хороший танто, видно, что выкован давно и уж точно мастером своего дела, – прищурившись и осматривая, обнаженный от рукояти и остальных деталей клинок ножа, он явно выражал свою заинтересованность этим оружием. Он быстрыми шагами прошел к большому точильному камню. Чуть не сшиб Рея с ног когда проходил мимо. Казалось, что кузнец забыл про своего недавнего гостя. Лис, полностью поглощенный затупленным куском стали, находившийся сейчас у него в руках.

Сделав несколько быстрых движений лезвием ножа вокруг точильного камня, он поднял лезвие вверх и посмотрел на него в лучах солнечного света пробивавшихся сквозь соломенную стену кузницы. Удовлетворенный увиденным, он провел последнее испытание для новой заточки лезвия, – поднес его к уху и резко провел поперек лезвия подушечкой большего пальца. Судя по сосредоточенному взгляду сначала, – он желал услышать какой то звук издаваемый клинком. И судя по беззубой, но довольной улыбке после – он его услышал. Почти что, бегом подойдя к столу, на нем лежали недостающие для полной сборки ножа части, он так же быстро собрал все обратно. Покрутив свою работу в руках, он отдал ее обратно в руки путешественника, не успевавшего следить за скоростными передвижениями Лиса и только крутившего головой в разные стороны за кузнецом.

***

Телега прошла медленно, груженная мешками с крупами, сушеными фруктами и семьей торговца, который не мог с ней расстаться и вез все свое добро и на рыночную площадь. Крупы для продажи. И семью – есть с кем поговорить и не так страшно в дороге. Семейство ютилось на пассажирской части повозки. Состояло оно из жены, трех старших дочек и одного самого маленького сына купца. Все радостно взвизгивали от мысли о долгожданном конце пути.

Она, скрипя шестеренками, на диковинном для здешних краев моторе, тяжело пыхтя и испуская клубы пара, двигалась изо всех сил. По пути, пересчитывая все камни на мостовой брусчатке. В глаза бросалось, что торговец прибыл издалека. И пробыл в пути немало времени и потратил много сил и нервов, доставляя груз в срок, и стараясь продать его дороже. Хотя мог сэкономить драгоценное время, но выторговать мизерную, по сравнению со здешними ценами сумму за предлагаемые продукты. Металлическая, странной конструкции, повозка поравнялась с ним, преградила дорогу так, что ему пришлось остановиться и подождать пока проход к железнодорожному вокзалу не освободиться. Наконец–то он сможет перейти эту последнюю преграду на его пути. И покинуть этот ненавистный город навсегда.

Навстречу побежал мальчишка, торгующий свежими газетами.

- Свежие новости, на заводе по переработке отходов снова случился пожар…,– донеслось из–за спины, когда он уже скрылся под крышей здания вокзала.

Как в муравейнике внутри кишели люди. Дамы, туда–сюда, бегали за непослушными детьми, не обращавших внимания на окружающую их общественность. Мужчины же будучи в подпитии подпирали стены и колонны зала. Девчонки постарше, на вид лет 8–11, игрались вокруг этих колонн в догонялки, а дворовые мальчишки пытались вывести пьянчуг из себя. Дергая их за полы пиджака, местами испачканного грязью во время долгого и трудного пути, из ближайшего трактира домой, и обратно. Или кидая в них камни, заранее принесенные с улицы в карманах подстреленных брюк. Перешедших к ним в наследство – от старших детей в семье. У окон касс, как всегда в это время года и суток, толпились желающие уехать из города ближе к морю природе и отдыху.

- Куда желаете уехать, господин? – спросила девушка за стеклянной витриной кассы. Лицо, красное от прилившей к голове крови, свидетельствовавшее о том, что работы сегодня невпроворот, и времени отдохнуть, – не было ни минуты. И форменная пилотка, выполненная в виде летящего на полной скорости локомотива

- Как можно дальше – туда, где ждет тишина, и нет этого нависающего над головой смога от работающих фабрик. Отрывавшихся в большом количестве в каждом городе с населением, чуть превышающим среднее и имевшем свободные места – пригодные для сбрасывания отходов в реки. Обратно домой.

Девушка положила круглый с донышко пивной кружки лист бумаги на прозрачную панель. Панель тут же взмыла вверх, устремленная никелированным рычагом, и прижала его к отверстию блестящей трубы, в ней на лист бумаги быстрым потоком пара наносились надписи, гласящие начальную и конечную станции отправления. Потом панель опустилась, и мигом поднялась к другой трубе, без отверстия, но на конце имелась губка, впитывающая всю влагу с мокрого билета. Вся технология сильно походила на работу печатной машинки.

Реймонд, хоть и являлся бывшим военным и знал, как развитие технологий помогает победить менее развитого технологически противника, но абсолютно не поддерживал такое стремительное застраивание территорий городов различным набором порою никому не нужных строений. Пользы для общества никакой да еще и несоизмеримый с ней вред, наносимый окружающей среде.

– Индустриализация! Здесь ничего не поделаешь. Ученые слишком много открывают в последнее время. А количество изобретений, многократно превосходит предыдущие годы.

Она интересовалась последней «модой» на застройку городов большими и шумными от находящейся внутри техники, с каждым днем все сильнее приводимой в совершенство, но с каждым днем, создающей все больше ненужного и разрастающегося шума, фабриками и заводами.

- Да уж, бессмысленное заполнение безмятежных и с вялотекущей жизнью мест скрипящими и воняющими маслом, машинами.

Наконец обработка завершилась, и билет попал в руки Рея.

Он взял свой билет, направленный в маленькую деревню. И дорога там появилась совершенно недавно. Но ему было все равно. Он хотел поскорее убраться отсюда. И отдохнуть.

Часы на башне показывали еще сорок минут до отправления – рейс отложили, паровоз задерживается по неизвестной причине. Надо провести время за очередным бессмысленным, но отлично убивающим свободное время, делом. Решив присесть на скамейку, поставленную в тени ловко высаженной прямо под стенами вокзала елью. И сидеть рассматривать устройство колесных пар паровоза стоящего на путях первых попавшихся ему на глаза, в поиске отвлекающих внимание объектов.

Издалека эхом отзывался лай собак, гонявших друг друга, в, только им одним, известной игре.

Рей поднял голову и посмотрел на небо затянутое серыми тучами. То ли тучи или испарения, то ли дым от близстоящего завода, он и сам, наверное, не мог понять. Раскинувшись на скамье и закинув голову наверх, он продолжал смотреть на серое и наводящее тоску небо этого города. Иногда перед его устремленным вверх взглядом пролетали разные пестрые и невзрачные птицы. Казалось, все они старались либо покинуть это место, либо поскорее пролететь мимо.

Время тянулось, словно джем из клубники, урожай ее собирали здесь каждое лето в огромных количествах. Он понимал, что чем дольше он находится на вокзале на этой с облупившейся краской скамейке, тем меньше людей оставалось ждать на платформе отправления поезда. Вскоре стало понятно, что в одну с ним сторону едет не больше двух трех десятков, в здании вокзала суетилось около сотни человек.

Из–за угла показалась компания, явно недавно посетившая одно из увеселительных заведений. И поэтому с весельем и шумом продвигавшаяся, теперь, по привокзальной площади. Распугивая немногочисленных дам своими, как им казалось своевременными, матерными частушками. Рей узнал в них рабочих из вчерашнего трактира. Поравнявшись со скамейкой, на которой сидел Рей, они почтили громким смехом еще одну частушку, вызвавшую самый бурный восторг. От компании отделился парень с лицом, обильно обсыпанным не прошедшими еще угрями. Друзья называли его по имени, но Рей не слышал или не хотел слышать. Похоже, что выпил парень больше чем все остальные, и не видел препятствий на своем пути в достижении своей самой главной в тот момент цели. Рей мысленно прозвал его Шустрым. В этом состоянии он действительно шустро принимал решения.

- Закурить не будет? – спросил он все же немного помявшись, и менее осмелевшим, в отсутствии за спиной своих приятелей, голосом.

- Не курю – ответил Рей даже не оборачиваясь, и всем видом показывая, будто его не интересует происходящее вокруг. И уж тем более те, кто рыскает по улицам и пристает ко всем подряд лишь бы поразвлечься, и по возможности ввязаться в небольшую драку и уже там выплеснуть всю накопившуюся за день энергию.

- Не куришь, говоришь. Хочешь умереть здоровым и в глубокой старости? Ну и зря! – ухмыляясь, он пытался разозлить Рея и втянуть его в потасовку, и тем самым хорошо повеселиться. А я тебя узнал! Это ты вчера шумел на чердаке и разбил окно. С приведением дрался, да? Какой смельчак нашелся. Лучше бы выпил с нами и проспал всю ночь, и не мешал обычным работягам отдыхать после тяжелой рабочей недели.

Не получив ответа, и поняв, что спровоцировать никого не получится, - ожидаемого мордобития не будет Шустрый быстро присоединился к своей компании. Теперь в ней смеялись над новым рассказанным не менее трезвым другом Шустрого в картузе и вельветовом клетчатом пиджаке. Он схватил большой мешок полный мелкого железного мусора, возможно украденного с завода, для сдачи на металлолом. Содержимое едва вмещалось, контуры сильно очерчивались на грубой ткани.

Рей лишь проводил его пустым взглядом исподлобья. И продолжил рассматривать небо, к тому времени еще сильнее затянутое тучами. Птицы уже совсем не летали. Только ветер шумел в зеленой и сочной летней листве. В вдалеке, куда не доставали тучи, виднелось восходящее из-за горизонта солнце. Значит, оно еще не вышло, подумал он и продолжил рассматривать колесные пары паровоза перевозившего уголь – главное топливо на железной дороге.

Будучи весьма молодым, для своего чина, бывший армейский офицер вновь расслабившись, облокотился на спинку скамейки и продолжил глядеть по сторонам в поисках занятных глазу событий или людей. Все лишь бы время ожидания рейса прошло быстрее.

***

Паровоз начал отходить, впрыгнув в вагон, и споткнувшись о выступающий шуруп, Реймонд пролетел еще немного и влетел всем весом в стену. Успел только подставить руки, а так бы снес к чертям замазанное грязными пальцами стекло на другой стороне тамбура.

На шум появился мужчина лет сорока двух с усами, прикрывающими всю линию губ, и легкой сединой на висках и легкой вчерашней небритостью, проводник, одетый в темный пиджак с полами, на котором блестели и позвякивали позолоченные пуговицы. На голове плотно сидела ярко красная фуражка. А из кармана торчала цепочка часов, под стать пуговицам.

Он посмотрел на упавшего человека снизу вверх. Осмотрел, нет ли повреждений обшивки тамбура. Не увидев повреждений, спокойным глухим голосом спросил:

- Ваш билет.

Реймонд медленно поднялся с колен и удивившись такому хладнокровию рабочего, начал искать бумажку по карманам. Наконец, обшарив все карманы, билет нашелся. Поднявшись на ноги, он протянул его, казалось заскучавшему от ожидания, проводнику. Тот посмотрел внимательно, сделал вид, что детально изучает личные данные (а на самом деле лишь посмотрел место назначения) и подытожил:

- И стоило так спешить! Убегать из такого охуенного города?! – никто не понимал смысла отъезда из города. Он пробил билет и отдал его обратно.

- Билеты приготовьте, приготовьте ваши билеты – его голос становился тише, отбиваясь от стен коридоров паровоза и наконец затих в конце вагона.

Бывший солдат зашел в вагон, пассажиров почти не было. По правую сторону, растянувшись во весь рост, спали две старушки. Торговки травами и пряностями – вместо подушек они использовали в несколько раз свернутые плетеные мешки. Слева же спал, облокотившись о подоконник, какой то грязный господин. От него тянуло перегаром. Пассажиров почти не было.

Искатель прошел еще три вагона, пока не нашел для путешествия приятную, на его взгляд, компанию.

Вагон был пуст.

Он сел в конце вагона, на место в углу, откуда открывался вид на все входы в вагон, в груди тревожно скребло. Чувство приобретенное на войне не подводило ранее. Он закинул ноги на соседнюю лавку. Запонки на сапогах поблескивали отражая лучи восходящего солнца.

Реймонд расслабился. Ощущение тревоги отступало. Глаза смотрели за проплывающей зеленью деревьев, красными крышами домов. Туман над полями медленно рассеивался.

Колеса паровоза мерно постукивали.

Из тамбура раздавался шум. Он приближался. Двери вагона раскрылись и в вагон вошла компания. Рей насчитал пятерых. Компания шумела и громко смеялась, толкаясь между лавками и обзываясь.

Реймонд признал своего недавнего знакомого. Шустрый парень с привокзальной площади. Он шумел сильнее всех. Реймонд не удивился.

Знакомая компания.

Тревожное ощущение возвратилось в груди. Оно скребло с новой силой.

Внимание переместилось на толпу шутников. Глаза быстро бегали от одного к другому шутнику. Задерживались только на парне в кеппи и клетчатом вельветовом пиджаке и с мешком за спиной.

Вспомнят ли они меня, пронеслось у бывшего военного в голове. Полная сосредоточенность и медитативное спокойствие. Сохранять выдержку. Он глубоко вдохнул. Задержал дыхание на секунду. Выдохнул.

Закрыв глаза, Рей прикинулся спящим.

Компания приближалась ближе. Поравнявшись с лавкой на которой лежали ноги Реймонда, он из пятерых толкнул Шустрого в сторону спящего на лавке знакомца. Шустрый свалился на колени, сбив ноги с лавки и преклонив голову перед сапогами. На его лице, опущенном вниз, сверкнула то ли улыбка, то ли ухмылка. Он быстро поднялся на ноги, опираясь грязными руками на ногу Рея. Отряхнулся и продолжая сдерживать себя в полноценной улыбке он сказал:

- Простите великодушно, господин. Дурачки дурачатся. Дети. Нечего взять.

Реймонд поднял взгляд и кивнул. Оттер пыль со штанов. И продолжил рассматривать пейзажи за окнами.

Шустрый узнал его.

- А, так это ты, некурящий. А я то думаю, кто тут в угол забился, крыса или местный алкаш. А вот оно как. Сигаретами не обзавелся?

- Нет, не обзавелся.

- Ути, какой неразговорчивый, мы ведь уже знакомы, угости друга по-братски?

Он сел напротив. С уже неприкрытой ухмылкой, начал ловить взгляд Рея, как пес, который ищет повод напасть на добычу. Но вот кто из двух был хищником, а кто добычей, он знать не мог.

Ощущение тревоги вновь не подвело.

Взгляды встретились. Кто первый отведет его, тот и проиграет. Друзья Шустрого замолчали. Они предвкушали дальнейшее веселье. То, что не получилось сделать на вокзале, наконец-то случится в вагоне. Тем лучше, меньше свидетелей увидит, меньше смогут поднять крик и позвать проводника.

- Не услышал вашего имени, молодой человек?

- Стивен. - шустрый немного замялся от неожиданного вопроса.

- Стивен, значит. Так вот, Стивен, прекращай-ка ты баловаться, да забирай своих одноклассников. Идите куда шли. Да шутите там свои шутки. Я еду домой и не хочу проблем. Ни себе, ни кому либо еще.

- Проблемы говоришь? Это то нам и интересно, мы те, кто проблемы решает, правда парни? - уговоры не подействовали.

В компании закивали головами и засмеялись.

Реймонд рассмеялся вместе с ними. Проблема возникла.

Отступив на шаг назад Шустрый вроде уже собирался уходить, Рей делал вид, что потерял интерес к его персоне, но концентрация не снижалась. Руки скрещенные на груди говорили об отстраненности и попытке защититься, а ладони сжатые в кулаки — о готовности сделать ответный шаг по отношению к обидчику.

Шустрый быстро развернулся и с хлестко замахнулся в сторону бывшего военного. Реакция не подвела, нырнув под руку, военный перевел удар шутника себе за спину. Кулак встретил препятствие в виде деревянной спинки вагонной скамьи. Захрустели кости. Клетчатый заскулил как собака, которую пнул нерадивый хозяин, схватился за поломанную конечность и упал на колени. Незамедлительно получил удар носком сапога в лицо и откинулся на спину, потеряв сознание.

Друзья уже бежали, забыв про разложенные вещи, и перелетая спинки скамеек, в две секунды оказались рядом с Реем.

Первый с силой по инерции пролетел мимо и перекинулся через ближайшую скамью, но быстро встал, отряхнулся и уже медленнее двигался, заходя за спину.

Второй влетел ногой в грудь жертве. Реймонда отнесло силой удара и ударило все в ту же спинку скамьи. Он охнул и быстро выпустил воздух, резко оттолкнулся от опоры и дернулся вперед. За рукав кто-то держал, он дернулся с больше силой, выводя из равновесия соперника. Тот просеменил вперед двигаясь за рукавом вперед, но вовремя успел войти в равновесие и с инерцией нанес удар в под дых. Бывший военные согнулся и сплюнул кровью, следующий удар пришелся в левый глаз, который тут же заплыл и от этого перестал видеть.

Третий уже успел поднять Шустрого и пытался привести его в чувства, посадил его на скамью и, взяв кусок деревянной рейки, замахнулся и с размаху на бегу ударил в правое колено. Бывший военный пошатнулся и упал на колени, он выхватил танто и размахивая перед собой старался держать зачинщиков на расстоянии. Но внезапно по затылку прилетел удар другой рейки. В глазах потемнело и Рей потерял сознание.

***

- Давайте, залей его водой, пусть видит последний раз, с кем он пытался поравняться! Ну что, мразь, как тебе вид?

Рей стоял на коленях, мокрый от вылитой на него воды. Вода стекала, смешиваясь с кровью на затылке и спускалась по шее под рубашку холодила тело до дрожи. Пейзаж за открытыми дверями тамбура плыл перед глазами.

Руки отпустили и сильный удар в спину выбил из и без того шаткого равновесия. Реймонд вылетел из вагона и покатился по насыпи вниз. Голова гудела, казалось сильнее, чем гудели колеса паровоза. Несколько раз перекувырнувшись по жесткому гравию насыпи он вновь потерял сознание.

Междуглавье. Осколок памяти 1

***

Сознание не возвращается светом. Оно врезается как боль. Сначала гравий под щекой — мелкий, злой, въелся в кожу так, будто его туда специально засыпали. Земля влажная, пахнет железом. Своей кровью, понял он потом. Потом позвоночник — каждый позвонок горит, будто его волокли по наждаку. И голова — тяжёлая, раскалывается, внутри гул, как от дальних орудий.

Реймонд открыл глаза. Над ним — серое небо. Низкое, тучи рваные, тащатся на запад, волочат дождевые полосы. Солнце уже село, сумерки падают на насыпь, гравий становится однообразной серой массой. Где-то за поворотом ещё слышен стук колёс — поезд уходит. Оставляет его одного.

— Жив… — губы шевелятся, голоса почти нет. Горло как наждак.

Пробует пошевелиться. Левая рука плохо слушается, но сгибается. Правая затекла — он на ней лежал. Ноги… ноги отзываются тупой болью в коленях. Хорошая боль — живая. Кости, кажется, целы. Перекатывается на спину, гравий хрустит под лопатками.

«Выбросили как мешок с углём», — думает без горечи. Просто усталость. Огромная, до костей.

Закрывает глаза — и перед внутренним взором вспыхивает не насыпь, а совсем другое небо. Грязно-серое, в разрывах шрапнели. И запах — порох, горячая сталь, прелая листва и кровь. Много крови.

***

Он снова лежит на спине, но под ним не гравий, а мокрая, скользкая листва, перемешанная с землёй и сосновыми иглами. Старые, ветвистые деревья над головой — Они не горят, но солнце пробивается сквозь дымную взвесь, и свет жёлто-бурый, как старая фотография. Справа трещат выстрелы — одиночные, редкие. Добивающие. Противник прочёсывает лес.

Пытается приподняться — боль в правой ноге обжигает как кнутом. Реймонд вскрикивает хрипло, тут же закусывает губу. Нельзя.

Ищет взглядом. Штанина выше колена тёмная, почти чёрная от крови. Сапог внутри еще тёплый и липкий. На бедре, там где должна быть гладкая ткань, — разрыв. Рваные края, а под ними что-то белое. Кость. Его собственная кость. Белая, с острым краем.

Тошнота подкатывает к горлу. Он пересиливает — нет, не пересиливает, он просто не может сейчас блевать. Сунет руку за голенище, нашаривает бинт — носовой платок, всегда носил с собой. Пальцы дрожат, когда пытается наложить жгут выше раны. Ни черта не получается — кровь хлещет толчками, тёмная. Если не перетянуть артерию…

— Лежите, капитан.

Голос раздаётся так близко, что капитан вздрагивает. Низкий, с хрипотцой, акцент гортанный — не здешний, чужой.

— Лежите, не дёргайтесь. Сам перетяну. Вы только кровью истечёте, а мне потом отвечать.

Реймонд поворачивает голову. Над ним склоняется человек, которого он никогда не ожидал увидеть в имперском лазарете. Смуглая кожа — почти чёрная. Глубокие морщины вокруг глаз. Короткая борода с сединой. На голове не фуражка, а какой-то шарф, намотанный кое-как по кругу, поверх него — санитарная сумка. Гимнастёрка грязная, без знаков различия, рукава закатаны, руки жилистые, сильные.

— Вы кто? — выдавливает раненый.

— Тот, кто вас вытащит, если вы заткнётесь. — Человек уже опустился на колени, рвёт бинты. Пальцы длинные, с мозолями на подушечках, работают быстро, без дрожи. — Военный врач. Бывший. Ваш, не ваш — сейчас не важно. Меня зовут Хаким. Но вы будете звать меня просто - «доктор». Потому что «эй, ты, чёрный» я уже наслушался.

Говорит сухо, рублено, в каждом слове — усталость. Не притворная. Но руки — руки мастера. Жгут наложен, затянут, кровь перестаёт хлестать.

— Откуда вы… — Оттуда же, откуда и ваша дыра в ноге, — перебивает Хаким, не поднимая глаз. — С войны.

Только я начинал по ту сторону.

Воевал за них. Полевым хирургом числился. Потом нас разбили, я в плен попал. Ваши офицеры — умные люди, не все. Один решил: лучше живой врач, чем мёртвый враг. Предложил службу. Я согласился. Империя платит, империя кормит, голову не отрубит. А чью сторону резать — мне всё равно. Внутренности у всех одинаковы.

Выпрямляется, вытирает лоб тыльной стороной ладони. В свете, пробившемся сквозь дым, Реймонд видит его глаза — чёрные, глубокие, с желтоватыми белками. Глаза человека, который не боится ни бога, ни черта. Потому что уже пережил и то, и другое.

— Берцовая раздроблена, — говорит Хаким, глядя на рану. — Осколок задел артерию. Если мы не доставим вас в лазарет в ближайшие два часа — вы либо умрёте, либо потеряете ногу. Лично я ставлю на первый вариант. Ноги часто отнимают, а жизнь — реже. Так что молитесь своему богу, капитан. Мой мне давно надоел. — Выбираете?, — усмехается Реймонд. Сознание уплывает. — Я уже выбрал, — отвечает Хаким и свистит — резко, пронзительно. Из дыма, будто по мановению, выходят двое. — Третий вариант: вы выживете, будете хромать и до конца жизни благодарить того чёрного, который вас вытащил. А теперь — не дёргайтесь. Мои парни вас понесут, а они не любят, когда пациент брыкается.

Реймонд хочет сказать что-то едкое, но темнота накрывает его — не как вода, а как удар мешком по голове.

***

Он приходит в себя рывками. Сначала тряска — каждая кочка или уступ отзывается в ноге дикой болью, и он снова проваливается. Потом голоса. Два, нет, три. Один — командирский, с акцентом: «Осторожнее, там корень. Придержите справа. Если уроните — сами понесёте. Я не шучу». Другой — молодой, срывающийся: «Он бледнеет, доктор, кровь теряет». Третий — хриплый, матерящийся сквозь зубы: «Куда ж вы его тащите, здесь же болото!»

— Это не болото, это ваша совесть, — отвечает Хаким. — Она тоже жидкая и воняет. Несите дальше.

Потом — лицо. Чёрное, в каплях пота, седая борода. Хаким идёт рядом, держит его за запястье, считает пульс и командует. Реймонд видит двух парней в замызганных шинелях, без оружия, с лопатами за спиной. Они тащат носилки из плащ-палатки и жердей, спотыкаются о корни и валежник.

— Сколько ещё? — спрашивает один. — Полмили, — отвечает Хаким. — Или до смерти. Кто быстрее. — Он не дотянет, — шепчет второй. — Дотянет. — Голос врача железный. — Я ему обещал, что он будет хромать, а не лежать в земле. И я своих обещаний не нарушаю. В отличие от некоторых, кто обещал мне хороший обед за спасение полковника, а потом дал солонины трёхнедельной давности.

Реймонд снова закрывает глаза. Ему кажется, что нога отделилась от тела и живёт сама по себе — пульсирует, горит, стонет. А тело плывёт где-то выше, над лесом, над дымом.

Потом — река. Переходят вброд. Вода по пояс, ледяная, перехватывает дыхание. Носилки держат на вытянутых руках, чтобы не замочить раненого. Кингстон на миг приходит в себя, видит над головой звёзды — небо очистилось от дыма, луна светит ярко, как прожектор.

— Почти пришли, капитан, — говорит Хаким. — Там, за поворотом, мой лазарет. Не самый чистый, но крыша пока не течёт. — Вы… всегда такой… оптимист? — хрипит Реймонд. — Реалист. — Хаким сплёвывает в воду. — Оптимисты дохнут первыми. Пессимисты — вторыми. Реалисты просто делают своё дело и живут достаточно долго, чтобы получить заслуженное. А теперь молчите. Вы разговариваете как женщина на базаре — много шума, мало толку.

Реймонд не обижается. Не успевает. Темнота.

***

Палатка военно-полевого госпиталя. Пахнет карболкой, йодом, горелой тканью. И ещё — пряностями. Хаким, оказывается, держит в углу мешочек с какими-то травами и курит их, когда никто не видит.

Реймонда кладут на складную койку. Снимают сапог. Разрезают штанину. Хаким смотрит на рану при свете керосиновой лампы — лицо сосредоточенное, почти злое.

— Хорошо, — говорит он не оборачиваясь. — Жгут держит, ткани не некротизированы. Будем шить. Морфий есть, но кончается. Вколю половину дозы. Остальное потерпите. Кричать можно — не запрещено. — Ампутация? — спрашивает Реймонд. — Пока нет. — Хаким берёт иглодержатель. — Извлеку осколки, срежу раздробленные края кости, наложу швы. Если не начнётся гангрена — нога останется. Если начнётся — отрежу. И тогда будете бегать на одной ноге, как мой дядя Ахмед. Он, правда, бегал только за бутылкой. — Ваш дядя... Он был калекой? — Нет, — Хаким усмехается и вкалывает шприц в бедро. — Пьяницей. Но когда напивался, падал. Так что фактически — да. Только по собственной глупости. А вы — по чужой. Это простительнее.

Реймонд чувствует, как морфий растекается по телу. Боль уходит, оставляя странное, отстранённое спокойствие.

— Почему вы… спасли меня? — спрашивает он заплетающимся языком. — Мы же… враги были. — Были, — кивает Хаким, начиная зашивать. — А теперь вы — пациент. Пациент — это не враг. Это мясо, которое я должен починить. Неважно, какого цвета форма. Кровь красная у всех. И гной зелёный. Это объединяет.

Он работает быстро, молча, иногда бормочет что-то на своём — то ли молитву, то ли проклятие. Реймонд смотрит на него и думает: «Странный. И страшный. И, наверное, единственный, кто мог меня вытащить».

— Спите, капитан, — говорит Хаким, завязывая последний шов. — Когда проснётесь, расскажу, как правильно благодарить человека, который спас вам ногу. Спойлер: коньяк подойдёт. Желательно выдержаный. А лучше — хороший ром. Не привередлив, но дешёвое пойло вылью на голову. В качестве лечебной процедуры.

Реймонд усмехается и проваливается в сон.

***

Три недели в лазарете. Хаким заходит каждый день — не только как врач, но и просто так. Садится на табурет, достаёт трубку (травяную, не табачную), курит, говорит. Обо всём: о политике, о войне, о том, почему они проиграли, а империя выиграла.

— Проиграли, потому что дисциплины не было, — говорит он, меняя повязку. — Командиры думали не о победе, а о том, как украсть побольше. А ваши — тоже воровали, но хотя бы стреляли метко. Это я вам как бывший враг говорю. Без обид. — Без обид, — отвечает Реймонд. — А почему вы согласились служить империи? — Потому что в плену кормили лучше, чем у нас дома. — Хаким усмехается кривыми зубами. — И потому что инструменты нормальные дали. У нас оперировали тем, что найдут. Нож, ложка, раскалённая кочерга. А здесь — скальпели, зажимы, шовный материал. Я как ребёнок в кондитерской. Как я мог отказаться? — Не боитесь, что назовут предателем? — Уже назвали. — Хаким пожимает плечами. — И что? Мёртвые не обижаются. А живые… живые могут идти нахрен. Я спасаю жизни, капитан. Чьи — неважно. Имперские, союзнические, даже такие упрямые, как вы. Кровь везде одинаковая.

Однажды вечером, под шум дождя по брезенту, Реймонд спрашивает:

— Хаким, семья у вас есть?

Долгая пауза. Хаким затягивается, выпускает дым в потолок.

— Была. Жена и трое детей. Все умерли во время осады. Голод и болезни. Я был далеко, в армии. Не смог спасти. — Он отворачивается, начинает складывать инструменты в порядок — хотя они и так лежат идеально. — С тех пор ни за кого не держусь. Пациент пришёл — лечу. Ушёл — и слава богу. Не надо хоронить.

Реймонд молчит. Что тут скажешь.

— Коньяк, говорите? — спрашивает он наконец. — Коньяк, ром, виски. — Хаким кивает. — Или просто хорошая беседа. Это тоже лечит. Иногда лучше скальпеля. Дождь стучит. Где-то ухает филин. — Знаете, капитан, — говорит Хаким, — я вам завидую. — Чему? — Нога есть, которую можно спасти. А у меня ничего нет. Только руки и память. Но руки — моё богатство. А память… память я топлю в роме по пятницам. Эффективно. Рекомендую.

Реймонд усмехается. Впервые за много дней — искренне.

***

После войны их пути разошлись. Хаким получил имперское гражданство, небольшую пенсию и разрешение на частную практику. Снял подвал на окраине, повесил табличку: «Хаким ибн Рашид. Хирургия. Лечение ран и последствий войны. Недорого. Имперским скидка». А внизу мелким почерком: «Шутка». Реймонд узнал об этом из письма — Хаким написал первым, коротко: «Капитан, открылся. Приходите,

я вас от хромоты подлечу. Только не настаивайте, а то отрежу к чёртовой матери».

Реймонд, демобилизованный по инвалидности, начал выполнять частные поручения. Они переписывались — без сантиментов. Письма Хакима:

«Капитан. У меня новый пациент — ваш бывший полковник. Ему оторвало два пальца на левой руке. Я пришил. Он спросил, смогу ли я играть на пианино. Я сказал, что он и до этого не умел. Обиделся. Пришлите рому, он успокаивает».

Реймонд отвечал:

«Хаким. Ром выслал. Берегите печень. Моя уже не та, что в двадцать лет. Если встретите полковника, передайте, что он всё равно играл отвратительно».

Раз в год, в сентябре, они встречались. В маленькой таверне на окраине, у камина. Заказывали тёмное пиво или, если Хаким настаивал, ром. Говорили обо всём, кроме войны. Иногда просто пили молча. Им не нужно было много слов.

— Знаешь, Реймонд, — сказал Хаким в прошлую встречу, — я иногда думаю: а что, если бы я не нашёл тебя тогда в лесу? — Ты бы нашёл. — Реймонд отхлебнул пива. — Ты же врач. Врачи всегда находят тех, кто нуждается. — Нет. — Хаким покачал головой. — Я бы прошёл мимо, если бы ты был из союзников. Но ты был в имперской форме. А империя платила за каждого спасённого офицера премию. Я не дурак.

Они рассмеялись. Грубо, хрипло.

— Ты ужасный человек, — сказал Реймонд. — Обычно философы называют таких - реалист. — Хаким поправил тюрбан. — И ты жив. Значит, мой цинизм работает.

***

Реймонд открывает глаза. Над ним — серое небо. Потемнело, первые капли дождя падают на лицо. Насыпь, гравий, запах крови и грязи. Поезд ушёл давно. Тишина, только ветер и где-то далеко лает собака.

Он медленно, с трудом, приподнимается на локтях. Правая нога болит — та самая, раненая когда-то в лесу. К счастью, не сломана. Голова гудит, затылок в запёкшейся крови. Но жив. Опять жив.

Глава 2. Охотник или жертва

***

Сознание вернулось не светом — оно выползло из темноты, как мокрый червяк из грязи. И сразу — боль. Не острая, нет, а глухая, тягучая, будто кто-то мешает смолу в его правой ноге. Реймонд Кингстон открыл глаза — и сначала вообще не понял, где находится. Потолок низкий, из грубо тёсаных брёвен, щели мхом забиты. В углу коптит лучина — ни свечи, ни керосиновой лампы. Пахнет кислой капустой, овчиной и ещё чем-то горьковатым, вроде полыни. И дымом, конечно, куда без дыма.

Он попытался привстать — и рухнул обратно. Правая нога туго замотана тряпками, колено распухло до размеров тыквы, ступня вывернута. Приспособления — ну, железка с пружинами и ремнями, которую он носил много лет — нет. Вместо него грубые лубки и какая-то пахучая мазь. Марля, бинты самодельные.

— Очнулся, касатик? — скрипучий голос раздался из полутьмы. В голосе — что-то странное, будто она не рада, а напугана.

Из угла выступила женщина. Реймонд прищурился. Лет сорок — пятьдесят, хрен разберёшь. Лицо в морщинах, но не старое, глаза серые, быстрые, руки крепкие, жилистые. Волосы русые с проседью, собраны в узел на затылке. Одета в застиранный сарафан и ватник, латаный-перелатаный. Всё как у всех тут.

— Ты где, касатик? — спросила она, подходя ближе, но не слишком — будто боялась. — В Заречье. У меня. Мартой звать. Нашла тебя у насыпи, у самого переезда. Лежишь весь в крови, нога распухшая, из головы течёт. Я тебя волоком, волоком… думала, не дотащу. А ты возьми да задыши. Чудо.

Она говорила, а сама отводила глаза. Реймонд был слишком слаб, чтобы это заметить. А если бы и заметил — не придал бы значения. Мало ли, баба боится крови.

На самом деле Марта нашла его вечером, когда ходила в лес за хворостом. Лежал в канаве у насыпи, тёплый ещё. Она сначала испугалась — думала, мертвяк. А потом пригляделась: одет хорошо, сапоги крепкие, куртка почти новая. И нож у пояса. И подумала: «Мясо-то свежее. Зимой корова пала, в погребе пусто. Разделать — и не пропадёшь». Она уже и нож свой точильный прикинула, как подойдёт. Но тут он застонал. И открыл глаза. Марта отшатнулась, чуть в кусты не упала. Сердце заколотилось. Живой, значит. Не мертвец. Мясо не годится — грех, да и люди узнают, засудят. А что делать? Бросить? А вдруг очухается и пойдёт, расскажет? Тогда точно беда.

И она решила: надо тащить в избу. Вылечить. Пусть работает потом. Мужик в доме — это не мясо, это польза на годы. Тем более хромой — никуда не денется.

— Ты меня спасла? — спросил Реймонд хрипло.

— А то, — ответила Марта, глядя в сторону. — Жалко ведь. Человек всё-таки.

Она подумала про себя: «Ни хрена мне тебя не жалко. Но так надо говорить».

Реймонд сглотнул. Горло пересохло, язык не ворочался.

— Сколько… — прохрипел.

— Чего?

— Сколько я здесь?

— А кто ж его знает? — Марта пожала плечом. — День, два, седмица. Я счета потеряла. Ты всё без памяти лежал. Пить давала, отварами поила. А встать — не вставал. Температура была, бредил. Кричал чего-то там, про войну, про каких-то немцев… ну, не немцев, а других. Я не разобрала.

Реймонд закрыл глаза. Внутри поднялась тоска — знакомая, тягучая. Он уже переживал это однажды, после войны. Тогда его выходил Хаким — тот циник с золотыми руками. А теперь — эта баба, богом забытая деревня и зима за окном.

— Зачем спасла? — спросил, не открывая глаз.

— А зачем собаке хвост? — усмехнулась Марта. — Жалко. Лежишь, как куль. Кровь хлещет. А я одна, скучно. Вот и приволокла. Будет хоть с кем слово молвить. — Она помолчала, потом добавила тише: — И потом, у меня внуки малые. Может, и им кто поможет, случись беда. По совести надо жить, не по расчёту.

«Вот так, — думала она. — Пусть верит в совесть. А мне работник нужен».

Реймонд промолчал. В совесть он не верил — война вытравила. Но спорить не стал.

— Где моё приспособление? — спросил. — Железка такая, на ногу. Пружины, ремни.

— А, та штуковина? Сломалась. Я её в чулан закинула. Там пружины все растянутые, ремни порваны. Чинить надо, а у нас кузнец только подковы да сошники правит. Не до таких хитростей. — Марта вздохнула. — Лежи, касатик. Вставай пока не надо.

Она вышла. Реймонд смотрел в потолок и слушал, как за стеной возится скотина, колодезный журавль скрипит, собака лает где-то далеко. Обычная деревенская жизнь. Такая далёкая от всего, что он знал. И такая, чёрт возьми, реальная.

***

Он лежал и думал. О том, как оказался здесь. Поезд, драка с теми рабочими — точнее, он уже не помнил, с кем. Потом удар по голове, полёт, темнота. А до этого? Война. Война, которая кончилась уже давно, но не кончалась внутри..

Реймонд попытался вспомнить, за что они воевали. Официально — за империю, за государя, за землю. Но были ещё разговоры, шёпотом, в казармах, в госпиталях, у костров. О каком-то источнике энергии. Что-то такое, что якобы нашли в горах, на юге. Или на севере. Никто толком не знал. Говорили, что тот, кто владеет этим источником, получит невиданную силу — города смогут летать, оружие будет резать броню, как бумагу. И что противник тоже искал это.

Реймонд помнил обрывки. Как-то раз, ещё до его ранения, в разведке они захватили пленного. Офицера, с нашивками, важного. Тот болтал, чтобы спасти шкуру. Говорил про «Праматерию» — так он назвал. Что это не просто энергия, а живая субстанция, которая может менять свойства металлов, лечить раны, даже воскрешать мёртвых — последнее он, наверное, врал. Реймонд тогда не поверил. А сейчас? Сейчас у него в руке ничего нет, только тупой нож, но он видел механического волка. Железного. Который двигался, охотился, горел рубинами. Что его питало? Водяной пар? Спирт? Нет.

Он попытался вспомнить, что говорил Хаким. Тот араб, циник. Однажды, когда Реймонд лежал в лазарете, Хаким перевязывал ему ногу и бормотал: «Ваша империя, капитан, воюет не за землю. Земля — это так, для дураков. Они воюют за камень. За кусок светящейся породы. Мой народ знал о нём сотни лет, но никто не мог использовать. А ваши учёные — смогли. Или думают, что смогли. Поэтому они всех режут». Реймонд тогда спросил: «А ты откуда знаешь?» Хаким усмехнулся: «Я врач, капитан. Я видел раны. Не от пуль, а от излучения. Такие ожоги не делает обычный порох. Ваши генералы возят эти камни в бронированных контейнерах. Я сам видел, как один разгружали. Светился, как адская лампа». И замолчал. Больше он ничего не рассказывал.

Реймонд лежал и ворочал эти мысли в голове. Голова гудела. Может, это бред? Может, всё, что он помнит, — лихорадочный сон? Но волк был настоящим. И кристалл в кармане — тоже.

Он уснул, так ничего и не решив.

***

Первые месяцы он почти не вставал. Марта поила его отварами — горькими, с кореньями, — кормила похлёбкой из сушёных грибов и картошки, меняла повязки. Говорила много — без умолку, как сорока. Реймонд слушал вполуха. Она была неграмотная, слова коверкала, фразы строила криво, как плетень, но в этом была своя прелесть.

— Ты, касатик, не боись, — говорила она, помешивая что-то в чугунке. — Нога твоя заживёт. У меня муж такой же был — лошадью ему ногу отдавило. Ходил потом, правда, кривовато. Но ходил. И ты будешь. Только время надо. Время лечит, это точно.

— Сколько твоему мужу лет было? — спросил как-то Реймонд.

— А кто ж его знает? — Марта махнула рукой. — Он сам не помнил, я тем паче. Жили — и ладно. А помер — ну, царствие небесное. Ты, главное, не торопись. Организм умный, сам знает, как срастаться.

Реймонд усмехнулся. Такого отношения к времени он не встречал ни в армии, ни в городе.

Через полгода он впервые попытался встать. Марта подсунула ему клюку — корявую берёзовую палку, с сучком, который больно впивался в ладонь. Он опёрся, приподнялся на левой ноге, перенёс вес на правую — и заорал от боли. Нога подогнулась, он рухнул на лавку, едва не сбив бабу с ног.

— Ох ты, господи, — запричитала Марта, подхватывая его. — Тихо, тихо, не торопись. Год пройдёт — привыкнешь. Два пройдёт — научишься. Время есть, куда спешить? Век короткий, а дни длинные.

И время действительно было. Реймонд учился ходить заново. Сначала — по избе, держась за стену, каждый шаг — как пытка. Потом — без стены, только с клюкой, и клюка скользила по дощатому полу. Потом — во дворе, по утоптанной тропинке к сараю, где стояла корова. Нога болела постоянно, но он уже привык — как привыкают к тиканью часов, которого перестают замечать. Боль стала фоном.

Марта оказалась не просто бабой, а хозяйкой лихой. Держала корову, кур, огород, за которым нужен был глаз да глаз. Реймонд помогал, как мог: колол дрова — сидя на чурбаке, потому что стоять было больно. Носил воду — с передышками через каждые пять шагов, ведро перекашивалось, вода плескалась на штаны. Чинил крышу — ползая по стропилам на одной ноге, балансируя, как канатоходец. Это было унизительно. И в то же время — очищающе. Он, бывший офицер разведывательного корпуса, человек, который знал дюжину способов убить и остаться незамеченным, теперь возился с навозом и полол грядки от лебеды и пырея.

— Ты не горюй, — говорила Марта, видя его мрачное лицо. — Всякая работа от бога. И куры, и огород — всё нужное. А ты мне помощник. Я одна не управлюсь, старая уже.

— Сколько тебе лет? — спросил он однажды.

— А бог весть, — усмехнулась она. — Сорок? Пятьдесят? Я счёта годам не веду. Живая — и ладно. Мне бы ещё внуков поднять, а там хоть трава не расти.

Реймонд покачал головой. Ему самому было под сорок, и он чувствовал каждую кость, каждую старую рану.

***

Внуки у Марты бывали наездами. Старший, Апрель, лет двенадцати, молчаливый, волчонком глядел исподлобья. Он Реймонда побаивался и старался не подходить — может, чувствовал в нём чужую кровь, а может, просто не любил незнакомцев. Младший, Май, пяти годков — совсем другой. Веснушчатый, вихрастый, нос вечно грязный, глаза-блюдца. Он не боялся никого и ничего. Лез к Реймонду, трогал его шрамы, таскал за рукав, требовал сказок. И сказки ему Реймонд рассказывал — не детские, а какие помнил. Про битвы, про разведку, про то, как можно затаиться в снегу и не дышать час, чтобы тебя не нашли.

Но особенно Мая привлекала охота. Реймонд, несмотря на хромоту, иногда ставил силки на зайцев или ходил с самодельным арбалетом на уток. Арбалет он смастерил из старых досок и тележной рессоры — тетива была жильная, натягивалась с трудом. Май увязывался за ним, несмотря на запреты бабки. Сначала Реймонд отмахивался — ребёнок будет мешать, шуметь, спугнёт дичь. Но Май оказался на удивление терпеливым. Он умел сидеть тихо, как мышонок, и смотрел на всё круглыми восторженными глазами, затаив дыхание.

— Дядя Рей, а почему вы не стреляете? — шептал он, когда они замирали в кустах у реки.

— Потому что утка ещё не подлетела, — так же шёпотом отвечал Реймонд. — Охота — это терпение, Май. Тот, кто спешит, уходит с пустыми руками. Утка должна сесть на воду, подплыть поближе. Или заяц должен выйти на тропу. Нельзя дёргаться.

Май кивал и затихал. А через минуту снова тянул:

— А можно я подержу арбалет?

— Нет. Ты маленький, тетиву не натянешь.

— А я вырасту и натяну!

— Вырастешь — тогда и поговорим.

Однажды, когда Реймонд возился с капканом в лесу — хотел поймать лису, которая таскала кур, — Май вдруг сказал:

— Дядя Рей, а я нашёл след. Вон там, под берёзой.

Реймонд пригляделся. И правда: свежий лисий след, уходящий в овраг. Чёткий, с глубокими ямками от когтей. Он удивлённо посмотрел на мальчика.

— Как ты разглядел?

— Вы же сами учили: смотреть не глазами, а нутром. Вот я и посмотрел нутром.

Реймонд хмыкнул. Он не помнил, чтобы говорил такое пятилетнему ребёнку. Но, видимо, Май впитывал всё, как губка — не только слова, но и интонации, и жесты.

С того дня они стали ходить на охоту вместе почти каждые выходные. Реймонд учил мальчика читать следы — различать заячьи, лисьи, птичьи, человеческие. Различать птиц по голосам — зяблик, зарянка, сойка. Определять стороны света по мху на деревьях и по солнцу. Май оказался способным учеником — цепким, внимательным, без капризов. Он помогал Реймонду нести добычу — если заяц, то вешал на палку через плечо. Чистил рыбу под руководством — первый раз порезался, но не заплакал. Даже научился разводить костёр с одной спички, аккуратно складывая бересту и тонкие веточки.

— Из тебя выйдет толк, — сказал как-то Реймонд, глядя, как Май ловко разделывает пойманного рябчика. Ножик в руках мальца ходил ходко, не хуже, чем у взрослого. — Ты терпеливый и не брезгливый. Это важно. На войне без этого никак.

— А вы будете меня ещё учить? — спросил Май, подняв глаза.

— Буду, пока я здесь.

— А когда вы уйдёте?

Реймонд не ответил. Май сам понял и опустил голову. Но через минуту снова улыбнулся:

— Тогда я запомню всё, что вы покажете. Чтобы самому потом.

Эта привязанность трогала Реймонда больше, чем он хотел признавать. В глубине души он понимал, что мальчик видит в нём не просто постояльца, а замену отца — или деда, которого у него не было. И это одновременно согревало и тяготило. Потому что Реймонд не умел быть отцом. Он умел убивать и выживать. Но не учить жизни.

***

К концу первого года, когда Реймонд уже более-менее ходил без клюки, в Заречье появилась девушка. Её звали Рона, дочь соседа Марты — мельника Ермолая. Рона приехала из города, где училась на фельдшера, но из-за болезни отца вернулась в деревню помогать по хозяйству. Ей было лет двадцать пять — высокая, русые косы до пояса, лицо с веснушками и спокойные зелёные глаза. Ничего лишнего. Держалась прямо, говорила без сюсюканья.

Реймонд впервые увидел её у колодца. Она набирала воду, он нёс дрова. Остановились.

— Вы тот самый хромой, которого Марта подобрала? — спросила она без улыбки.

— Тот самый.

— Рона. А вас?

— Реймонд.

— Нога болит?

— Постоянно.

— Я умею лечить суставы. В городе работала в госпитале. Могу посмотреть, сделать массаж. — Она говорила деловито, без кокетства. — Но просто так не буду. Вы мне поможете с отцом — он старый, дрова колоть некому. Я на вас час в неделю, вы на меня — час. Идёт?

Реймонд оценил прямоту. Никаких «ах, какой вы мужественный», никаких вздохов. Чистый расчёт.

— Идёт.

Так началось их сотрудничество. Рона приходила дважды в неделю, осматривала ногу, делала упражнения и массаж — жёстко, до слёз, но грамотно. Приносила мази — из окопника, из сабельника, из какой-то ещё дряни, которая пахла дёгтем. Реймонд в свою очередь колол дрова для мельника, чинил забор, носил тяжёлые мешки с зерном. Никаких лишних разговоров. Иногда, после процедур, Рона задерживалась — не для нежностей, а просто отдохнуть. Они сидели на крыльце, молчали или обменивались короткими фразами о погоде, ценах на рынке, новых указах из столицы. Рона курила самокрутки — крепкие, вонючие — и плевала сквозь зубы.

Однажды вечером, когда Марта ушла к соседке, Рона сказала прямо:

— Спать со мной будешь? Я не замужем, детей не хочу. А скучно. И тебе полезно — напряжение снимать.

Реймонд подумал секунду. Она была не глупа, не требовательна, не падка на сантименты. Удобный вариант. И вообще, бабы в деревне — это не про любовь, а про быт.

— Хорошо, — ответил он. — Без обязательств.

— Само собой.

Их связь длилась несколько месяцев. Рона приходила после заката, уходила до рассвета. Никто в деревне не знал — или делал вид. Они не целовались на людях, не гуляли за руку, не говорили о чувствах. Это был договор двух взрослых людей, которым не хотелось усложнять жизнь. Реймонд даже не узнал, нравится ли ей. Ему было всё равно.

Когда Реймонд объявил, что уходит, Рона кивнула:

— Жаль. Ты хорошо колол дрова. Но я найду другого.

— Найдёшь, — согласился он.

В последний вечер она пришла попрощаться — без слёз, без объятий. Протянула маленький пузырёк с мазью:

— Возьми. В дороге пригодится. Ногу береги, она у тебя не железная.

— Спасибо, — сказал Реймонд. — Береги отца.

— Береги ногу.

Она ушла. Реймонд сунул пузырёк в котомку и лёг спать. Никакой грусти — только сухая благодарность за полезно проведённое время. И ещё — лёгкое сожаление, что хороший дровосек в деревне лишним не бывает. Но это не про сердце.

***

Случилось это в конце лета. Лес стоял золотой, пахло грибами, прелыми листьями и дымом от дальних торфяников. Реймонд вернулся с реки — ставил вершу на рыбу, верёвка запуталась, провозился долго. Заходит во двор, а Марта на крыльце стоит, белая как мука, руки трясутся.

— Май пропал, — говорит глухо. — Ушёл с утра. Сказал, что хочет сам поохотиться. Взял твой арбалет — самодельный, который ты ему давеча показывал. И ушёл. Думал, ты его научил, он и решил показать себя. — Голос у неё задрожал, а потом сорвался: — Это ты, касатик, приучил мальца к ружью, к лесу. Твоя забота. А теперь он один в чаще. А если с ним что? А? Ответишь? — Она не кричала, но слова хлестали, как плеть. — Я ж тебе доверила внука! Думала, ты человек разумный. А он из-за тебя пропал!

Реймонд молчал. Внутри что-то ёкнуло — не страх, а тяжесть, вина. Он и правда учил Мая. И мальчишка, дурак малый, решил, что уже всё умеет. Взял арбалет — тот самый, с тугой тетивой, который ребёнку и натянуть-то трудно. Реймонд вспомнил, как Май смотрел на этот арбалет — с жадностью, с желанием доказать. И он, старый идиот, не запретил. Подумал — пусть привыкает.

— В какую сторону? — спросил тихо.

— За огороды, к старой дороге. Он туда часто ходил. Мы с Апрелем облазили всё вокруг — нету. А лес большой, сами знаете.

Реймонд взял со стены нож — старый танто, тупой. Ничего другого. Фонарь, спички, флягу. Перекинул через плечо ремень с котомкой.

— Я найду, — сказал.

— Найди, — Марта отвернулась. — Ради бога. И не возвращайся без него, слышишь? Без него лучше не возвращайся.

Он зашагал к лесу, припадая на правую ногу. Злость на себя — вот какую-то. Почему не доглядел? Зачем втянул пацана в это? Навыки выживания — это хорошо, но Маю пять лет. Пять, чёрт возьми. Он не понимает, где игра, где настоящая опасность.

***

Лес встретил тишиной. Нехорошей, настороженной. Птицы не пели, белки не стрекотали. Только ветер шумел в кронах да сучья хрустели под ногами. Реймонд прошёл с версту, останавливаясь. Следы — маленькие, в лаптях — он заметил сразу. Свежие, ещё не успевшие заплыть грязью. Но идут они не к земляничнику, а в глубь, к старым вырубкам, где деревья повалены буреломом, где земля сырая и пахнет гнильцой.

— Май! — крикнул он. Тишина.

Выругался сквозь зубы. Пошёл дальше. Нога болит, но не до того. Следы петляют — мальчишка то ли сам заблудился, то ли что-то его пугало. Реймонд наклонялся, проверял каждый отпечаток. Один раз потерял — пришлось возвращаться, прочёсывать кусты, ползать на четвереньках. Второй раз след раздвоился: Май сначала пошёл к оврагу, потом вернулся. Зачем? Может, увидел зверя? Может, испугался?

Лес темнел быстро. Между стволами поползли серые тени, ветви стали цепляться за одежду, как живые. Реймонд зажёг маленький фонарь — плошку с фитилём, заправленную дешёвым маслом, которую Марта сунула ему в руку. Света было ровно на три шага вперёд, но лучше, чем ничего.

Он шёл час, второй. Нога начала ныть сильнее — он не щадил её, перелезал через поваленные деревья, обходил заросли крапивы, карабкался по глинистым склонам, где глина скользила под подошвой. Пот выступил на лбу, рубашка прилипла к спине. Он чувствовал запах своего пота — кислый, солёный, запах усталости.

— Май, твою мать! — крикнул уже хрипло.

И вдруг услышал — далеко, справа, тонкий всхлип.

Реймонд замер. Сердце заколотилось. Всхлип повторился, потом оборвался, будто его зажали рукой. Он бросился в ту сторону, забыв о боли, о ноге, о том, что темно и скользко. Ветки хлестали по лицу, нога провалилась в какую-то яму, полную ледяной воды, но он выскочил, побежал — вернее, захромал с такой скоростью, на какую был способен.

Через сто шагов лес расступился. Он вышел на поляну, освещённую луной — она уже поднялась над деревьями, круглая, холодная. Посреди поляны стоял огромный дуб, старый, в три обхвата, раздвоенный молнией. Одна половина ушла вверх, кривая, обгорелая, другая наклонилась почти к земле. В развилке, обхватив ствол руками и ногами, сидел Май. Грязный, дрожащий, с огромными испуганными глазами. Арбалет валялся внизу, в траве.

— Дядя Рей! — голосок тонкий, как мышиный писк.

— Май! Ты цел?

Мальчик только кивнул — говорить он, видимо, боялся.

— Слезай. Я сниму.

— Т-там… — Май ткнул пальцем в темноту за поляной. — Там волк. Железный. Он меня поймал, я убежал, залез сюда. Он ходит вокруг, я слышу.

Реймонд прислушался. Тишина. Но где-то далеко, едва различимо, послышался лязг. Металлический, ровный, как у старой шестерни, которую не смазывали. Он вздрогнул.

— Сиди тихо, — сказал, вытаскивая нож. — Я сейчас.

Он начал карабкаться на дерево, подтягиваясь на руках, помогая себе здоровой ногой. Ветки скрипели, но держали. Кора шершавая, царапала ладони. Май сполз ниже, и Реймонд подхватил его, прижал к себе. Мальчик обхватил его шею, вцепился мёртвой хваткой, весь дрожит, как осиновый лист.

В ту же секунду из леса выступил механический волк.

***

Он был огромен — с небольшого пони, собран из ржавого железа, медных пластин и латунных шестерён. Глаза — два тусклых рубина — горели красным светом, неровным, пульсирующим. Пасть раскрыта, и оттуда, из глубины, слышалось низкое гудение, похожее на работу паровой машины, но с металлическим призвуком. Хвост — гибкий, суставчатый, заканчивался шипом, похожим на наконечник копья. Лапы — когтистые, с явными следами сварки и клёпки, суставы скрипели. В боку зияла пробоина, из которой сочилась маслянистая жидкость — чёрная, вонючая, — но волк двигался легко, почти бесшумно, если не считать того самого лязга.

Реймонд, не выпуская Мая, спустился по стволу — быстро, неловко, больно ударившись коленом о корень. Оказавшись на земле, он оттолкнул мальчика к дубу:

— Стой там, за стволом. И не высовывайся. Слышишь? Даже не дыши.

Сам повернулся к волку. В руке — старый тупой нож. Оружие против железной твари — смех. Но другого нет. Арбалет валяется под дубом, но пока добежишь, волк разорвёт.

Волк наклонил голову, гудение в его горле усилилось. Реймонд чувствовал запах горячего масла и озона — как после грозы. Он медленно пятился к болоту, которое темнело за поляной. Туда, где земля чавкала под ногами, где кочки были зыбкими, а вода стояла в ямах. Единственный шанс — заманить тварь в трясину. Волк тяжёлый, железный — увязнет.

— Иди сюда, — сказал он тихо, почти ласково. — Иди, железный. Я тебе покажу, где раки зимуют.

Волк шагнул. Потом ещё. Потом прыгнул — тяжёлой, лязгающей рысью, земля под ним дрожала. Реймонд рванул к болоту, прыгая с кочки на кочку, забыв о больной ноге, о том, что может провалиться сам. Сзади слышалось чавканье и треск — волк не отставал, его лапы оставляли глубокие следы.

На краю топкого места, где мох был рыжим и зыбким, Реймонд резко упал на бок, уходя в сторону. Волк, не успев затормозить, рухнул в жижу. Заревел — не по-звериному, а как искореженный механизм, с визгом и скрежетом металла. Он уходил вниз медленно, цепляясь лапами за кочки, вырывая комья грязи и травы. Его глаза-рубины вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли. Масло из пробоины потекло чёрным пятном на поверхности.

Реймонд поднялся, подошёл ближе, осторожно ступая с кочки на кочку. Волк уже увяз по грудь, его передние лапы судорожно скребли воздух, задние погрузились в трясину. Гудение в горле превратилось в хрип, потом в свист, потом затихло. Только шестерёнки внутри ещё щёлкали, как заводики в старых часах.

Бывший офицер наклонился, дотянулся до груди зверя, где сквозь ржавые пластины пробивался золотистый свет — слабый, но ровный. Просунул лезвие ножа под ближайшую заклёпку, поддел, выковырнул. В руке оказался небольшой кристалл, размером с куриное яйцо. Тёплый, почти горячий, внутри него пульсировал золотистый огонь — как живой.

Волк дёрнулся в последний раз, и рубины погасли окончательно. Трясина медленно поглотила его — сначала голову, потом шею, потом спину. Пошли пузыри. Чавкнуло — и всё.

Реймонд сунул кристалл в карман, вытер руку о штаны.

***

Он развернулся к дубу. Май уже не сидел на месте — он бежал к нему, раскинув руки, с мокрым от слёз лицом. Но склон под ногами Реймонда оказался коварным — мшистая кочка вдруг поплыла вниз, земля ушла из-под ног, и он, не успев вскрикнуть, рухнул в другое болото — меньше, но глубже. Скрытое осокой, незаметное.

Холодная жижа сомкнулась над головой. Реймонд барахтался, пытаясь найти опору, но дна не было — только гнилая взвесь, склизкая, вонючая. Нога застряла в коряге, дёрнулся — не вытащить. Он понял, что тонет. Нелепо, глупо — после войны, после всех передряг, после Хакима, после железного волка, утонуть в болоте, спасая пятилетнего пацана. Вот так финал.

— Дядя Рей! — закричал Май. Голос у него был испуганный, но не панический.

Реймонд вынырнул, отплёвываясь. Жижа доходила до груди, до плеч. Холод пробирал до костей, зубы застучали.

— Май, беги! — крикнул он. — Зови людей! Быстро!

Но мальчик не побежал. Он уже карабкался на раздвоенный дуб, цепляясь за кору, подтягиваясь на руках, как учил Реймонд. Долез до наклонной ветки — той самой, что росла почти горизонтально. Повис на ней, раскачался — и ветка медленно, с треском, наклонилась ещё ниже. Почти до самой поверхности болота.

— Держись!

Реймонд ухватился за ветку обеими руками. Ветка прогнулась, затрещала — вот-вот сломается, но выдержала. Он подтянулся, вылезая из трясины по пояс, по колени, по щиколотку. Наконец, весь в тине, в водорослях, в какой-то гнилой траве, вывалился на твёрдую землю. Упал лицом в мох, задышал часто-часто.

— Молодец, — выдохнул, поднимая голову. — Молодец, Май. Ты меня спас.

— А ты меня, — ответил мальчик, сползая с дерева и тут же всхлипывая. — Теперь мы квиты, да?

— Квиты.

Выбраться из леса сразу не получилось. Стемнело окончательно, луну затянуло тучами. Фонарь разбился при падении — от него остались только осколки маслянистого стекла. Реймонд попытался идти на звёзды, но туман, поднявшийся от болот, скрыл небо. Пришлось искать сухое место для ночлега.

Они нашли старый шалаш — видимо, охотничий или грибника. Покосившийся, из жердей и лапника, внутри сыро, но ветер не задувал. Реймонд наломал свежего лапника, укрыл Мая своей курткой — грязной, мокрой, но тёплой. Сам сел у входа, глядя в темноту. Развёл маленький костёр — спички отсырели, но он всё же сумел высечь искру, береста нашлась в кармане. Огонь разгорелся, затрещал, запахло дымом и живицей.

— Дядя Рей, — тихо позвал мальчик из-под куртки. — А вы расскажите что-нибудь. Страшное. Чтобы я не боялся.

— Чтобы не боялся — расскажу страшное? — усмехнулся Реймонд.

— Ну да. Если будет страшнее, чем здесь, то здесь уже не страшно.

Реймонд помолчал, подбрасывая сухие ветки в огонь. Пламя осветило его лицо — жёсткое, с морщинами, со шрамом на скуле. Потом заговорил — глухо, не глядя на Мая, в темноту:

— Был у меня друг на войне. Молодой, весёлый, звали его Лёшка. Мы вместе в разведку ходили. Однажды попали в засаду. Немцы — вернее, не немцы, другие, но неважно. Они нас окружили в лесу, вот как сейчас. Только их было много, а нас — шестеро. Мы отстреливались до последнего патрона. Лёшка сидел рядом, перезаряжал винтовку, шутил ещё: «Рей, если меня убьют, напиши матери, что я герой». А я говорю: «Сам напишешь».

Май замер, не дыша, глядя на отблески пламени.

— У Лёшки кончились патроны. Он выхватил нож и побежал на врага. Я видел, как его ударили штыком. Он упал, но встал и зарезал того солдата. А потом его застрелили. — Реймонд замолчал, сцепив пальцы. Костёр трещал. — Я лежал за камнем и смотрел. Не мог помочь — у самого нога была перебита, как сейчас. Кровь текла, а я смотрел, как умирает мой друг. Он смотрел на меня, пока не погас. И ничего не сказал. Просто смотрел.

— И вы… вы его не спасли?

— Не смог. — Реймонд повернулся к Маю. Его лицо в свете костра казалось вырезанным из дерева — жёстким, неподвижным. — Вот так, Май. Война — это когда твои друзья дохнут у тебя на глазах, а ты ничего не можешь сделать. И ты живёшь с этим всю жизнь. Иногда мне снится, что я подполз, вытащил его. А просыпаюсь — и понимаю, что нет. Он там, в лесу. А я здесь.

Май заплакал — тихо, без звука, только плечи вздрагивали. Реймонд притянул его к себе, погладил по голове, по мокрым волосам.

— Но мы не на войне, — сказал он. — Мы в лесу. И мы живы. Завтра утром выйдем к дому. А сейчас спи.

Май уснул только под утро, прижавшись к тёплому боку Реймонда, изредка вздрагивая во сне. Сам бывший офицер не сомкнул глаз — слушал лес, в котором больше не было лязга железа. Только ветер да сова ухала где-то далеко. Он думал о Лёшке. О том, что мог бы сделать по-другому. О том, что не сделал. И о кристалле, который жёг карман.

***

На рассвете туман рассеялся, и они нашли тропу. Реймонд нёс Мая на руках — мальчик ослаб, замёрз и не мог идти сам. Нога болела невыносимо, каждый шаг отдавался в позвоночнике, но он не останавливался. Только один раз, уже на опушке, остановился, оглянулся на лес. Тот стоял тихий, зелёный, ничего не обещал.

— Откуда ты взялся, железный? — прошептал он. Ответа не было. Только ветер шумел в листве да где-то далеко кричала птица.

В деревне их встречали всей улицей. Марта упала на колени, когда увидела внука, зарыдала, обняла, прижала к груди, целовала в макушку, в щёки. Апрель стоял в стороне, бледный, сжав кулаки, и молчал — видно, тоже перепугался. Мужики подошли к Реймонду, хлопали по плечу, предлагали выпить.

— Рассказывай, хромой, что там в лесу случилось? — спросил кузнец Филипп, потирая руки.

— Волк, — коротко ответил Реймонд. — Большой. Я его в болото загнал. А потом сам чуть не утонул. Май меня вытащил.

— Молодец парень! — Филипп похлопал мальчика по плечу. — Настоящий мужик. Из таких разведчики хорошие получаются.

Май улыбнулся — впервые за сутки. Красный, чумазый, с размазанными по лицу слезами и грязью, но живой.

Реймонд, ни слова не говоря о кристалле, ушёл в свою половину избы. Ему нужно было отмыться, перевязать ногу и подумать. Сильно подумать.

***

Вечером, когда все улеглись, Реймонд сидел у печи и вертел в руках кристалл. Тот мерцал, переливаясь янтарным светом, и от него шло тепло — не жар, а именно тепло, как от живой плоти. Внутри, в самой глубине, будто двигались крошечные искры — живой огонь, запертый в камне.

Он вспомнил механического волка. Его строение, сочленения, шестерни, провода — всё это напоминало те эксперименты, о которых он слышал в столице. Безумные учёные, работающие над созданием искусственной жизни. Говорили, что сам император покровительствует таким изысканиям. Говорили, что есть целые лаборатории, засекреченные, охраняемые, где творят невиданные машины — для войны, для порядка, для устрашения.

Но волк был не в столице. Он был здесь, в глухом лесу, в сотнях миль от больших дорог. Кто его привёз? Зачем? И главное — где его создатель?

Артефакт в его руке казался ключом. Реймонд не знал, как им пользоваться, но чувствовал: это не просто камень. Это источник энергии — возможно, сердце механического зверя. Без него волк был грудой металла. С ним — живой, опасный, почти разумный.

Он взял в другую руку нож — старый танто, тупой, в зазубринах. И на секунду прикоснулся кристаллом к лезвию.

Вспышка была ослепительной. Золотистый свет вырвался из кристалла, пробежал по клинку — и лезвие загудело. Реймонд отшатнулся, выронил нож, но тот не упал. Он повис в воздухе, светясь, и лезвие его стало не металлическим, а каким-то другим — текучим, как расплавленное стекло, но холодным на ощупь. Реймонд осторожно взял нож за рукоять. Лезвие не обжигало. Оно светилось ровным золотистым светом, и от него шёл низкий гул, похожий на пение.

Он поднёс нож к полену, лежавшему у печки. Лезвие вошло в дерево без усилия — как в масло. Края разреза оплавились, задымились, запахло палёной древесиной. Реймонд вытащил нож — полено распалось на две части, и на срезе остался тонкий слой спекшейся золы.

— Ни хрена себе, — сказал он вслух.

Он снова прикоснулся кристаллом к лезвию — свет погас. Нож стал обычным, тупым, зазубренным. Ещё раз — и лезвие снова загудело, засветилось.

Он понял. Кристалл передавал ножу некую силу. Не магию — он не верил в магию. Но что-то, похожее на электричество, на плазму, о которой шептались в столичных лабораториях. Лезвие становилось не просто острым — оно резало само, без усилия, оставляя оплавившиеся края.

И тут его осенило. Источник. Тот самый, о котором говорили на войне. Праматерия. Эфир. Камни, которые светятся и дают энергию. Хаким говорил о них — ожоги, не похожие на обычные. Генералы возят в бронированных контейнерах. А теперь один такой камень лежит у него в кармане.

Реймонд попытался вспомнить больше. В каком году начались разговоры? Кажется, в последний год войны. Кто-то из штабных офицеров обмолвился, что противник тоже ищет эти камни. Что в горах нашли жилу, а может, не жилу, а целое месторождение. Что учёные из Академии наук ездили туда, но не вернулись — то ли погибли, то ли пропали без вести. А может, их убили, чтобы не разболтали.

— Война из-за камней, — прошептал он. — Из-за этого.

Внутри поднялась злость. Сколько людей полегло — а ради чего? Чтобы какой-то чиновник или учёный получил игрушку? Чтобы строить железных волков? Реймонд не был наивным, он знал, что войны всегда из-за ресурсов. Но чтобы из-за таких — светящихся, непонятных? Это было за гранью его понимания.

Он посмотрел на кристалл. Тот пульсировал, как живое сердце.

— Что же ты такое? — спросил он. Кристалл молчал.

***

Он уходил на рассвете. Марта проснулась раньше — наверное, не спала всю ночь. Стояла на крыльце, закутанная в шаль, с усталым лицом, красными глазами.

— Уходишь, касатик? — спросила она.

— Ухожу.

— Знаю. Я давно поняла — ты не здешний. Твоя дорога дальше идёт.

— Спасибо тебе, — сказал Реймонд. — За два года. За кров. За всё. И за то, что накричала тогда — правильно сделала. Моя вина.

— Не за что. — Она помолчала. — А куда теперь?

— Не знаю. Туда, где есть ответы. — Он похлопал по карману, где лежал кристалл. — Есть одна вещь. Не пойму, что это. Но надо разобраться. Может, из-за этого люди умирали.

— Колдовская, что ли?

— Не знаю. Может, и колдовская. Может, наука. А может, и то и другое вместе.

— А мне всё едино, — вздохнула Марта. — Ты только живой будь. И если что — возвращайся. Мы с Маем всегда рады.

А про себя подумала: «Ушёл. Жалко. Хорошо дрова колол. Может, и зря я тогда не пустила на мясо — хлопот меньше было бы. Но кто ж знал, что он такой работящий? Ладно, бог с ним».

В дверях показался заспанный Май. Он тёр кулаками глаза, увидел Реймонда с котомкой — и бросился к нему, обхватил за пояс, уткнулся лицом в живот.

— Дядя Рей, не уходите! — заревел он. — Я вас без вас боюсь! А вдруг опять железный волк придёт?

— Не бойся, — Реймонд погладил его по вихрастой голове. — Ты сильный. Ты меня из болота вытащил. И себя спасёшь, и бабушку. А я вернусь. Когда всё узнаю.

— Правда?

— Правда. Дай слово.

— А вы возьмите меня на охоту ещё раз. Настоящую. С арбалетом. Я больше один не пойду, честно-пречестно.

— Обязательно, — сказал Реймонд, хотя оба знали, что это вряд ли случится скоро.

Он отцепил мальчика, перекрестил его — не по привычке, а просто потому, что так надо было Марте. Потом повернулся и зашагал прочь, хромая, но твёрдо, по пыльной дороге на восток. Солнце вставало, бросало длинные тени.

В кармане пульсировал кристалл. В другой руке — нож, пока что тупой и бесполезный. Но стоило прикоснуть их друг к другу — и мир менялся. И Реймонд Кингстон, бывший офицер, хромой бродяга, не знающий покоя, шёл вперёд, туда, где надеялся найти ответы.

Он не знал, что этот путь займёт годы. Не знал, что кристалл — не единственный. Не знал, что в мире есть и другие механические звери, и другие артефакты, и другие люди, которые охотятся за ними. И что некоторые из этих людей знают гораздо больше, чем он. Но он знал одно: надо разобраться. Иначе зачем всё это было?

Междуглавье. Осколок памяти 2

***

После войны Реймонд Кингстон быстро понял, что частный сыск — это не благородное ремесло. Это когда три дня сидишь в подворотне, выслеживаешь мужа, который изменяет жене, а в итоге получаешь синяк под глазом и пять монет — ровно на хлеб и дешёвое пойло, от которого наутро раскалывается голова.

Первые полгода он работал один. Ходил по городу, стучался в двери, расклеивал объявления: «Кингстон. Бывшая военная разведка. Раскрытие краж, слежка, сбор сведений. Дорого». «Дорого» было шуткой. Он брал что дадут.

Вот тогда он и понял: ему нужны люди. Не такие, как он — бывшие офицеры с чистыми мундирами. А те, кто живёт в тенях. Кто знает чёрные ходы. Кто не побрезгует вытащить кошелёк из кармана убийцы, пока тот ещё тёплый. Отбросы. Те, кого империя списала.

Но где их искать? Не в полицейском участке же.

Один старый знакомый, тоже инвалид, посоветовал:

— Есть тут один… священник. Настоятель храма в Нижнем городе. Говорят, он всех знает. И калек, и воров, и тех, кто хуже. Если ему заплатить — познакомит с кем угодно. Только он… чудной.

— Чудной — это как?

— Да сам увидишь. Если заинтересует.

Реймонд тогда усмехнулся. Священник? Он в бога не верил никогда. Даже когда под ним рвались снаряды, даже когда Хаким зашивал ногу без морфия. Война выбила из него всё. Веру — в первую очередь. Но любопытство осталось. И нужда.

***

Нижний город — это не место для прогулок. Узкие улочки, мостовая из битого камня — оскальзываешься на каждом шагу. Фонари горят через один, и те коптят больше, чем светят. Дома стоят вплотную, нависают, будто хотят рухнуть друг на друга. Пахнет речной сыростью, гнилыми овощами и ещё чем-то кислым — то ли дешёвым пивом, то ли мочой. Реймонд шёл, переступая через лужи, и думал: «Ну и место для храма».

Храм стоял в самом конце тупика. Реймонд уже хотел повернуть назад — подумал, что ошибся адресом, — но тупик вдруг распахнулся маленькой площадью. Мощёной, с колодцем посередине, из которого несло тухлятиной. А за ней — храм.

Он был готическим. Старым, доимперским. Две башни по бокам — одна чуть выше, вторая с обрушенным шпилем. Стрельчатые окна, узкие, как бойницы. Между ними — каменные горгульи. У одной морда отбита, у другой не хватало крыла, третья обросла мхом так, что её лица и не разобрать. Реймонд поднял голову. Над порталом — огромное окно-розетка, но стекло в нём давно выбили, и зияла чёрная дыра, как выбитый глаз. Стены из тёмного песчаника, в выбоинах, кое-где закопчённые — может, здесь был пожар, может, просто копоть от заводов.

Двери — тяжёлые, бронзовые, в зелёной патине. Ручка в виде кольца — Реймонд дёрнул. Дверь открылась с протяжным скрипом, будто её не смазывали лет сто.

Внутри пахло ладаном, воском и ещё чем-то — пылью, старым деревом, мышами. Свет проникал только через верхние окна, и в нефе царил полумрак. Колонны уходили вверх, терялись в темноте. Где-то под сводами бились птицы — голуби, наверное. Скамьи для прихожан стояли криво, половина сломана. На алтаре горели три свечи — маленькие, жалкие. Их огоньки отражались в позолоте иконостаса, который выглядел слишком дорогим для такой нищеты.

— Вы по делу или душу спасать? — раздался голос из темноты. Негромкий, сухой, с лёгкой хрипотцой.

Реймонд обернулся. Из-за колонны вышел человек. Высокий. Очень высокий — Реймонд был не маленький, но этот возвышался над ним на голову, а то и больше. Худой — ряса висела как на вешалке, плечи торчали острыми углами, руки длинные, пальцы сплетены в замок. Лицо вытянутое, бледное, с резкими скулами и глубокими глазницами. Борода седая, густая. Глаза светлые — то ли серые, то ли голубые, почти бесцветные, но живые, быстрые. Они ощупывали Реймонда с головы до ног — как товар на рынке.

— Настоятель Пигидий, — представился он. — Или просто «отец», если вам так удобнее. — Он сделал шаг вперёд, и свет свечей упал на его лицо. — Хотя я сомневаюсь, что вы будете звать меня «отцом». Вы не из тех, кто верит.

— А вы из тех, кто угадывает с первого взгляда? — Реймонд не стал отрицать.

— Я из тех, кто смотрит. — Пигидий указал длинным пальцем на скамью. — Садитесь. Или стойте. Мне всё равно. Только говорите быстрее. У меня сегодня ещё исповедь одного вора, которому совесть спать не даёт, и крещение младенца, которого мать хочет продать в бордель. Обычный день.

Реймонд сел. Скамья жалобно скрипнула, и он чуть не провалился — одна ножка была подгнившей.

— Мне нужны люди, — сказал он. — Те, кого не видит полиция. Кто знает улицы, закоулки, чёрные ходы. Кто не боится грязи и крови. Калеки, воры, бродяги — любые, кто может смотреть и молчать.

— Ого, — Пигидий поднял бровь. — Вы ищете не соучастников. Вы ищете армию. Без оружия и без мундиров.

— Я ищу информаторов. Помощников. Напарников. — Реймонд полез за табаком. — Можно закурить?

— Можно. Но лучше не у алтаря. Идите к дверям.

Реймонд пересел на крайнюю скамью, свернул сигарету, прикурил от свечи. Пигидий проследил взглядом, но ничего не сказал.

— И что вы мне дадите за это? — спросил настоятель. — Я не благотворительная организация. Храм — видите? Крыша течёт, горгульи падают на головы прохожим, а прошлой зимой мы жгли скамьи, потому что дрова кончились.

— Я заплачу. — Реймонд затянулся. — С каждого дела — доля.

— Сколько?

— Пять процентов.

Пигидий рассмеялся. Коротко, сухо, как кашель.

— Десять. И вы будете исповедоваться раз в месяц.

— Я не верю в бога.

— А я не верю в вашу честность. — Пигидий сел напротив, сложил руки на коленях. — Но исповедь — это не для бога, это для меня. Так я узнаю, не подставили ли вы моих людей. Десять процентов. И вы не воруете с тех, кто приходит ко мне за помощью. Идёт?

Реймонд помолчал. Десять — много. Но если сеть работает…

— Исповедь — формальная. Я буду говорить, что считаю нужным.

— Ваше право. — Пигидий кивнул. — А я буду слушать. И, может быть, однажды вы скажете что-то, что вас спасёт.

— От чего?

— От вас самих. — Настоятель поднялся, чуть не задев головой низкую арку. — Пойдёмте. Я покажу вам своих прихожан.

***

Они спустились в подвал. Каменные ступени скользили — на них была вода. Внизу горела одна масляная лампа. Воняло плесенью, кислой капустой и немытым телом.

Первым Реймонд увидел старика без ноги. Сидел на ящике, курил самокрутку. Рукава закатаны — вместо кистей культи, к которым проволокой примотаны крюки.

— Кость, — сказал Пигидий. — Не спрашивайте почему. Он слышит всё в радиусе трёх кварталов. Шаги, скрип дверей, звон монет. И замки открывает. Даже без пальцев.

— Здарова, — Кость кивнул Реймонду. Крюком почесал щетину. — Ты тот самый сыщик?

— Тот самый.

— Платить будешь?

— Буду.

— Ну тогда слушаю. Но если обманешь — найду, где ты спишь, и закрою все двери снаружи. Шутка.

— Не смешно, — сказал Реймонд.

— А я и не шучу. — Кость оскалился. Зубов не хватало.

В углу на тряпках сидела девушка. Лет восемнадцати, но выглядела на все тридцать. Бледная, худая, глаза красные — то ли от бессонницы, то ли от дыма. Перебирала чётки. На запястьях — старые шрамы, как от верёвок.

— Молли, — представил Пигидий. — Знает все притоны, все бордели, все тайные комнаты в городе. Мужчины платят ей, чтобы она молчала. Но она молчит только за деньги.

— Или за справедливость, — поправила Молли. Голос хриплый, с проседью. — Ты, сыщик, если найдёшь того, кто меня… — Она запнулась, мотнула головой. — Ладно. Пять монет за выход.

— Найду, — сказал Реймонд. Просто чтобы она согласилась.

— Посмотрим.

Потом были ещё двое. Горбун по кличке Шкив — он лазил по крышам и мог проникнуть в любое окно, даже на четвёртом этаже. И мальчишка, лет двенадцати, без имени — его звали Сопля. Бегал быстрее всех, знал все канализационные стоки под городом.

Реймонд смотрел на них и думал: «Это моя команда. Калеки, воры, шлюха и мальчишка. И поп-барыга».

***

Они вышли на паперть. Пигидий закурил — дешёвую папиросу, зажал в длинных пальцах, затянулся глубоко.

— Ну как? — спросил он. — Впечатляет?

— Пугает, — честно сказал Реймонд. — Они справятся?

— Они выжили. В городе, который их не хотел. — Пигидий выпустил дым в небо. Небо было низким, тёмным, с красноватым отблеском — где-то горел завод. — Знаете, капитан, я ведь не всегда был таким. Раньше я верил, что бог спасёт каждого, кто молится. Потом я увидел, как умирают дети от голода. Как стариков выбрасывают на помойку. Как женщины продают себя за кусок хлеба. И я понял: бог не спасёт. Он дал нам руки и голову. Остальное — наше дело.

— Так вы не верующий?

— Верующий. — Пигидий посмотрел на Реймонда. Взгляд у него был странный — ищущий, но не осуждающий. — Просто я верю не в того бога, который сидит на облаке и раздаёт пряники. Я верю в бога, который внутри. Который говорит: «Не проходи мимо». И я не прохожу. Я собираю этих калек, потому что никто другой их не соберёт. А десять процентов — не жадность. На эти деньги я их кормлю. Крышу чиню. Лекарства покупаю.

— Вы хороший человек, — сказал Реймонд. — Чудной, но хороший.

— Прагматик, — поправил Пигидий, и в усмешке его вдруг проступило что-то детское, почти наивное. — А теперь идите. Я дам вам адреса. Кость, Молли, Шкив, Сопля — они будут ждать. Но помните: если вы подставите кого-то из них, я найду способ отправить вас на исповедь к дьяволу. И он не будет таким терпеливым, как я.

Реймонд кивнул. Он не знал, шутит священник или нет. Но проверять не хотелось.

***

Он шёл по Нижнему городу, и улицы казались ему уже не такими тёмными. Или, наоборот, ещё более тёмными, но теперь в этой темноте он видел не только опасность. Где-то в подвале сидит безногий Кость и слушает шаги. Где-то на крыше горбун Шкив смотрит на звёзды. А в храме, среди разбитых витражей и облезлых колонн, высокий худой священник молится за них всех. И за него, Реймонда, тоже — хотя Реймонд в бога не верит.

«Странный поп, — подумал он. — Но, кажется, я нашёл то, что искал».

Он достал сигарету, прикурил от фонаря — тот коптил, но дал огонь. Выдохнул дым.

«Исповедь раз в месяц. Чёрт бы его побрал. Придётся что-то врать».

А впереди, в конце улицы, маячил его временный офис — комнатушка над мясной лавкой, где пахло кровью и чесноком. Реймонд сунул руки в карманы и пошёл туда. Не спеша.