Медиум из второго подъезда

Глава 1

— Сашок…

Кто-то настойчиво и устало повторял его имя раз за разом. Саня накрыл голову одеялом и опять отправился к Морфею в тёплые объятья — утром надо было рано вставать.

— Сашок, Саня, — в голосе послышались отчаянный нотки, заставляя перевернуться набок и узнать, кому он понадобился ночью. Саня прищурился, силясь разглядеть туманное нечто с правой стороны кровати. Именно оттуда, со стороны окна, доносился негромкий старческий шёпот.

— Дядя Игорь, — выдохнул он, узнав в полупрозрачной фигуре старика из соседней квартиры, — ты, получается, всё?

— Да не знаю, — ночной визитёр пригладил ладонью растрёпанные волосы. — Лежал, лежал, а потом раз — и в воздухе очутился. Не понял, что такое… И нутро больше не болит… И вообще…

Дядя Игорь переместился ближе к подоконнику и сгорбился ещё больше. Он всегда был таким, невысоким, щуплым и сутулым — как будто в определённый момент жизни законсервировался и больше не менялся. Разве что морщин прибавилось, и волосы из тёмных стали седыми. Года два он практически не выходил на улицу, а месяц назад всезнающая старшая по дому доложила, что доживал старик последние деньки — уже с кровати вставать перестал и есть толком.

Не то чтобы Саня переживал или тому подобное, но увидеть с детства знакомого человека в виде бесплотного духа было… странно. Пусть не в первый раз, но всё так же неуютно становилось у него на душе: как будто очередной перешедший за грань человек приближал его собственную встречу с неизвестным и неизбежным, заставлял думать о мимолётности жизни, и показывал, как быстро существование может смениться небытием.

Вот, к примеру, был дядя Игорь. Был, да весь вышел. А ведь когда-то он тоже дышал полной грудью, улыбался проходившим мимо девушкам и смотрел в будущее с надеждой… А теперь что? Всё по Есенину. Прошло, как с белых яблонь дым, и сам он сделался дымом, который ещё трое суток побродит по знакомым местам, истаивая с каждым днём, а затем и вовсе канет в Лету — или куда там отправлялись души после гибели физической оболочки…

— Ну, нормально, — Саня осторожно свесил ноги вниз, чтобы шевелениями не разбудить жену, — пойдём, поговорим, что ли…

Где можно было уединиться ночью, чтобы не вызвать подозрений? Он щёлкнул выключателем, запер дверь и водрузился на белый трон совмещённого санузла. Кто порукастее и посвободнее, давно уже разделили крошечное пространство на полноценные туалет и ванную, оттяпав кусок от коридора, а у Сани то отпуск срывался в последний момент, то поясницу прихватывало, то Катькина мать приезжала с визитом… В общем, стоял их храм чистоты в первозданном виде с того самого момента, как в 1973 году дед получил от завода квартиру за стахановский труд — на благо Родины и собственной семьи. Нет, ремонт делали, конечно, но глобальных изменений с перепланировкой не наблюдалось.

— Отмучился, значит… Анна Фёдоровна говорила, что из дому не выходишь. Ну, оно теперь по-другому будет, не как здесь было…

— А как?

От одинаковых вопросов, которые задавали ему с завидной регулярностью, веяло неуверенностью и страхом. Ладно, когда из тела по несчастливой случайности вылетал тот, кто мог бы ещё жить и жить — тут всё понятно. Но в исполнении стариков, которые по возрасту давно приблизились к черте и вроде бы должны были сами понимать, что к чему, подобные фразы выглядели по-детски наивными. Жалко было, конечно, но что поделать… Саня ничем помочь не мог. Разве что поддержать разговор в меру своих скудных способностей к коммуникации.

Ну не был у него язык подвешен, как у журналистов или политиков, которые могли болтать без умолку на любые темы. Ему каждый раз приходилось напрягаться, чтобы найти нужные слова. Раз уж небеса — или кто там заведовал раздачей способностей — возложили на него эту миссию, следовало выполнять её без отлынивания.

— Да кто его знает, — он потёр влажную от выступившего пота лысину, — мне не докладывали. Никто ещё не возвращался, чтобы рассказать. Приходи, если получится, я послушаю и другим передам.

Дядя Игорь сморщился ещё больше, сделавшись похожим на смятый пакет из пакета с пакетами, и ткнул пальцем в рулон туалетной бумаги, притулившийся на стиральной машине рядом с порошком, отбеливателем и ещё бог весть какими средствами. С места сдвинуть не смог и теперь с интересом рассматривал собственную ладонь с такими же, как при жизни, искривлёнными артритом пальцами.

— А чего это, — выдал наконец он, сложив в уме два и два, — я умер, что ли?

— А ты не помнишь, как сюда попал? Двери-то заперты…

— Ну, получается, что да. Через стену прошёл. Ты же во втором подъезде живёшь, а я в третьем. Ну дела…

Саня хмыкнул согласно и вздохнул — чтобы приободрить и выразить поддержку. Кого живого он бы обнял или по плечу похлопал, а вот с духами — или душами — можно было только разговаривать. По первости он пробовал прикоснуться, но пальцы проходили туманный образ насквозь, не чувствуя сопротивления. На то он и бесплотный дух, чтобы в материальном мире не ощущаться физически.

— А… а обратно как же? — дядя Игорь смотрел заискивающе, будто Саня сейчас не на крышке унитаза сидел, а как минимум в кресле руководителя, и готов был дать ответ на любой вопрос об устройстве Мироздания.

Но Саня не мог. Он не знал. И даже чтение эзотерической литературы не приблизило его к пониманию, потому что каждое учение отличалось от остальных таких же теорий и в единую систему координат встраиваться не желало.

— Хочешь обратно?

— Так не знаю… Там вроде всё ясно было, а тут полная неизвестность.

— Ну, попробуй, — Саня пожал плечами, — я вряд ли смогу помочь.

Почему-то люди, узнав, что он работал в бригаде скорой помощи, совершенно искренне считали, что Саня должен был разбираться во всём, начиная от причины головной боли и заканчивая способами вывести из запоя с помощью народных средств. И даже то, что водители к медицине имели примерно такое же отношение, как осветители к балету, их не останавливало. Думали, наверное, что знания от человека к человеку передавались эмпирическим путём, по принципу сообщающихся сосудов — достаточно лишь постоять рядом, и ты в дамках.

Дядя Игорь исчез за дверью, а Саня встал и умылся холодной водой. Всякий раз, когда приходилось сталкиваться с умершими, он испытывал что-то вроде мандража перед экзаменом, когда в животе холодело, ноги становились ватными, а ладони — потными. Его давно уже не пугала встреча с потусторонним, а вот вероятность быть раскрытым кем-нибудь из живых заставляла нервничать и тщательно контролировать поведение, чтобы никто ничего не заподозрил.

Потому что, как он успел убедиться за прошедший год, никто, кроме него, таким даром не обладал. Саня тоже феерии чувств не испытывал, но всем своим флегматичным нутром постарался убедить себя в простом постулате: если звёзды зажигали, значит, это было кому-то и зачем-то нужно. Знать бы только, зачем именно…

Глава 2

— Ну как? — спросил он, когда перед глазами вновь замаячило туманное облачко в виде мужского силуэта.

— Не вышло ничего, — дядя Игорь совсем по-человечески почесал в затылке и перевёл на соседа взгляд бесплотных глаз, — лежу там, как обычно, на кровати… Я и сбоку попробовал, и сверху, но не пускает обратно, как будто преграда какая стоит и прочь отталкивает. Может, скорую вызовешь? Ну, чтоб откачали?

— А надо?

Чтобы вызов выглядел правдоподобно, нужно было озвучить веские причины. Явление призрака умершего к ним точно не относилось. И даже если бы Саня сказал, что услышал крик за стеной, ему бы посоветовали обратиться в полицию или к родственникам одинокого старика — это он точно знал, как-никак всю взрослую жизнь провёл за рулём машины скорой помощи.

Можно было просто озвучить дяде Игорю истинное положение дел, так сказать, прямо в лоб, но что-то мешало. То ли совесть, то ли уважение, то ли здравый смысл. Саня уже порядком повидал призрачных истерик и не хотел повторения вновь — только не здесь и не сейчас. Во-первых, на дворе ночь. Во-вторых, завтра рабочий день. А в-третьих… А в-третьих, у Сани тоже была нервная система и будоражить её лишний раз ему не хотелось — и без того он успел пережить за прошедший год столько, что впору было мемуары писать. Или сериал снимать. Про паранормальные явления в голове отдельно взятого гражданина.

Он смахнул полотенцем капли с опять вспотевшей головы и начал продумывать слова, чтобы постепенно подвести свежеумершего к мысли о неотвратимости будущего — или что там начиналось после смерти. Но дядя Игорь его опередил, вновь вспомнив про дела житейские.

— Так Светка утром придёт, напугается… Она-то думает, что я тут живой, а на самом деле уже всё, — он махнул рукой, отворачиваясь. Наверное, заплакал или тоже не мог подобрать нужных слов.

Кем именно Светка приходилась соседу, Саня не знал: то ли внучатая племянница, то ли ещё какая-то неблизкая родственница, но именно ей достался уход за доживавшим свой срок дяде Игоре. Ну, как уход — прийти прибраться, накормить и показания счётчиков переписать раз в месяц. Как ёмко выразилась старшая по дому, за квартиру можно было бы и получше стараться.

— Люди не вечны, — философски рассудил Саня, заменив нейтральной фразой то, что было ясно без слов. Не будет никто расстраиваться, а вовсе даже наоборот. Светка обрадуется долгожданной жилплощади, похоронная контора новому клиенту, а Анна Фёдоровна факту, что тело обнаружено сразу и не залежалось в квартире надолго. Сплошные плюсы, получается…

Полупрозрачный силуэт колыхнулся в сторону, и дядя Игорь воскликнул, хлопнув себя туманной рукой по такому же туманному лбу.

— Муська моя! Муська моя без присмотра останется! Светка, когда приходила, её кормила и лоток убирала. А теперь, получается, некому. Не будет же она ради кошки сюда каждый день наведываться.

Саня кивнул, соглашаясь. Конечно, не будет. В лучшем случае попытается пристроить животину соседям, а в худшем — просто на улицу выкинет. Ну кому нужна кошка в наследственной квартире? Точно не новым хозяевам, покупателям или квартирантам.

— Может, возьмёшь её себе, а? — полупрозрачное лицо искривилось страданием. — Она же немолодая совсем, на улице точно выжить не сможет. Жалко… Хоть и животное, а разумнее многих. Она, знаешь, какая умная? Ни разу своих дел мимо не сделала. Как принёс её в дом котёнком, в поддон посадил, так она сразу поняла, куда ходить надо. И в еде не перебирает, ест всё, что положено. Саш, ну возьми, а?

Он приблизился вплотную и замер, чуть касаясь Саниного живота. Сквозь туман было видно выложенный плиткой орнамент и полотенца, висевшие на полотенцесушителе. Можно было, конечно, согласиться для вида и на самом деле обещания не выполнить, но Саня такие приёмы не одобрял в принципе. Уж лучше сразу отказать, чем дать человеку ложную надежду.

— Эх, — старик верно оценил его молчание и отвернулся, собираясь исчезнуть за стеной, соединявшей санузел с кухней.

— Ладно.

Саня пока не знал, как ему придётся объяснять Светке и Катерине внезапно приключившийся с ним приступ любви к животным. Ну, может, София поддержит — девчонки её возраста должны любить всякую живность… Не объест же их одна кошка, верно? Тем более, воспитанная и неприхотливая.

Как только ведьмы и прочие экстрасенсы умудрялись оставаться всегда беспристрастными? Почему у них получалось не вестись на просьбы живых и умерших? Он поначалу несколько сезонов по телевизору посмотрел, пока не наткнулся в сети на видео с разоблачением и вроде бы перестал верить, но внутри всё равно оставалось ощущение, что всё не так просто в этом мире, как многие думали. Что не было чёткого деления на чёрное и белое, на плохое и хорошее, на видимое и невидимое… Всё на самом деле было гораздо сложнее для человеческого понимания.

Взять, например, дальтоника. Вот как можно объяснить тому, кто не различал цветов, что такое красный или синий? Хоть в лепёшку расшибись, а результата не будет, потому что эта область не получила достаточного развития — или сломалась внутриутробно, на генетическом уровне. Можно, конечно, красиво и подробно описать, да только своё видение другому передать не получится, как ни старайся.

То же самое с глухими от рождения. Когда отсутствовала способность слышать, то возможность восприятия мира оставалась ограниченной до пяти чувств — и всё. А если удавалось починить поломку и подарить человеку слух, то для него открытие мира звуков становилось чудом, и по первости могло ощутимо давить на психику. Совсем как у Сани произошло. Пока он был обычным человеком с базовым набором функций, он и не задумывался о том, что их может быть больше. Ну, вроде способности видеть прошлое, предсказывать будущее, или, как получилось с ним, общаться с людьми, чья физическая оболочка приходила в негодность.

— Вот, — дядя Игорь опять просочился в туалет, где Саня по-прежнему сидел на унитазе, предаваясь философским размышлениям, — спит она в кресле. Даже не поняла, что хозяин теперь всё.

— Ну, может, у неё нет сверхспособностей, и она тебя не видит в таком образе.

— Жаль, — искренне огорчился старик, — даже кошка по мне тосковать не будет. Никому я не был нужен при жизни, а после смерти и вовсе забудут. В гроб положат, землёй закидают — и прощай, Игорь Степанович.

— Ну, я-то помню, — а вот сейчас даже обидно сделалось. — Выходной будет, так помяну, как полагается. А сейчас ни-ни, за рулём, сам понимаешь…

— Эх, Сашок, — вздохнул дядя Игорь, — веришь нет, как один миг жизнь промелькнула. Вроде недавно в школу бегал, мать ругала за штаны рваные, а отец ремнём грозил, когда двойки в дневнике появлялись. И всё казалось, что лучшее впереди и жизнь будет долгой и счастливой… А теперь стою я тут, такой же старый, как прадед Михаил, и понимаю, что и не было её, этой жизни вовсе… Всё чего-то суетился, туда-сюда по работе, по хозяйству, то родителям помочь — а вроде и не жил я совсем. Вот если бы можно было назад вернуться, в то время, когда только начал разума набираться, я бы точно по-другому жизнью распорядился. Да только не вернуть прошлое и время вспять не повернуть.

Долго говорил он, исповедуясь напоследок перед единственным слушателем, а Саня кивал головой, молчаливо отпуская ему грехи. А что ещё ему оставалось делать? Прогнать, выказав неуважение к пожилому человеку? Вернуться в кровать и ворочаться там до будильника, потому что уснуть всё равно не получилось бы? Или на кухню пойти и чайник поставить? Так пузо и без того уже спасательным кругом вперёд выпирало, врач на очередном осмотре опять ругалась и грозилась зашить ему рот. Ничего, посидит, послушает… Не каждый день у него соседи из жизни уходили, чтобы отмахиваться от них, как от надоедливых комаров.

Глава 3

Годом ранее

— Да она вообще берега попутала, — Евгения Михайловна раздражённо кинула планшет на приборную доску. — Представляешь, вместо обеда вызов на Ложникова дала. У неё что, карту заблокировали? Где мы сейчас и где улица Ложникова!

Евгения Михайловна, старший фельдшер, была дамой весомых со всех сторон достоинств: и внешне, и профессионально, и по темпераменту. Саня, честно говоря, её не только уважал как специалиста, но и побаивался как человека, потому что за словом в карман она не лезла, пьяных усмиряла одним взглядом, а носилки таскала наравне с мужиками. И даже в те моменты, когда Евгения Михайловна изливала негодование на кого-то другого, неуютно делалось всем вокруг: и напарнице, и водителю, и пролетавшим в небе птицам.

— У нас с такими расстояниями время доезда в три раза больше получится, да, Саш?

Саня прикинул примерный маршрут и кивнул, соглашаясь.

— Похоже на то. Это без пробок и при нормальной плотности движения. Там, в самом конце, когда с горы спускаешься, одностороннее движение. Если кто большой встанет, за ним вся улица выстроится, потому что дорога узкая…

— Коза безрогая… И без толку ей объяснять, что мы за это время два адреса бы успели обслужить. Видит свободную бригаду — и тут же на неё оформляет первый поступивший вызов.

— А что там? — Ольга Степановна, несмотря на молодость, отличалась спокойствием и невозмутимостью даже в самых сложных ситуациях. Стрессоустойчивая девушка попалась, таким на скорой работать — самое милое дело.

— Боль в груди, одышка. Мужчина 74 года. Как думаешь, что нас ждёт при подобном раскладе?

Напарница благоразумно промолчала, но даже Сане было понятно, что в лучшем случае это окажется межреберная невралгия, а в худшем — инфаркт со всеми сопутствующими. Учитывая возраст больного, было бы лучше, чтобы скорая прибыла на место как можно быстрее.

— Врубаем светомузыку? — уточнил он. — Сияем?

Звук сирены бодрил, как всегда бывало, заставлял мобилизовать все силы, задействовать давно отработанные навыки, чтобы выполнить работу максимально качественно. Саня не считал спасение людей своей миссией, но знал, что являлся важной деталью в общей конструкции, поэтому старался функционировать эффективно. И да, его вклад тоже был немаловажным, потому что медицина медициной, а без быстрой доставки медиков до места, а потом пациента до стационара никакой бы скорой помощи не получилось. Вот так вот.

И в целом он свою работу любил. Как сел за руль двадцать лет назад, так до сих пор из-за него не вылезал, довольствуясь всего лишь двумя записями в трудовой книжке. Да и то вторая была сделана в связи с реорганизацией системы, когда при смене названия их скопом перевели в штат другого юридического лица, но по факту ничего не изменилось.

— Куда прёшь, дура! — пришла его очередь возмущаться чужой глупостью. — Ну кто так обгоняет! Жить надоело?

Евгения Михайловна успокаивающе похлопала его по колену.

— Не нервничай, Саш, ты нам нужен здоровый и уравновешенный.

— А чего она! — досадливо отозвался он. — Ну ведь ещё немного — и задела бы. Пришлось бы потом загорать по чужой вине.

Нет, Саня женщин в целом уважал и не считал автоледи хуже водил-мужчин — в том случае, если дама за рулём вела себя дисциплинированно и из общего потока машин не выбивалась. Но когда они своими неумелыми или даже откровенно вредительскими действиями создавали на дороге опасную обстановку, хотелось остановиться и высказать всё, что кипело на душе. Ладно, когда сама в аварию попадёт. А если втянет в неё ничем не повинных людей, оказавшихся рядом?

Справедливости ради, некоторые мужики тоже отличались лихой манерой вождения, но даже они при виде мчащейся скорой с включенными сигналами, старались вести себя пристойно и медиков пропускать вне очереди. Понимали, наверное, что сегодня ты не уступишь дорогу, а завтра так же задержится скорая, которая будет спешить к тебе самому или к близкому человеку… Такой вот круговорот добрых и не очень дел в пределах одной магистрали.

Светофор сменил свет с зелёного на красный прямо у них перед носом. Саня рассеянно отстукивал пальцами долгие полторы минуты, привычно оценивая обстановку намётанным взглядом. Перекрёсток был большой, оживлённый, со сложной системой светофоров, когда выделялось специальное время, чтобы повернуть в сторону, а ещё периодически движение машин полностью прекращалось на полминуты, чтобы пешеходы по прямой и по диагонали могли перейти на нужную сторону дороги. Протиснуться без очереди даже скорой было затруднительно.

Табло загорелось зелёным, и стоявший перед ними автобус с небольшой заминкой двинулся вперёд. Саня так же плавно выжал сцепление, добавил газ и последовал за ним, сохраняя положенную дистанцию. Нужно было спешить, но условия пока не позволяли. Это потом, по мере удаления от центра города, основной поток транспорта иссякнет и можно будет позволить себе некоторые вольности. Сейчас же приходилось придерживаться общей скорости и ничем не выделяться — ну, кроме бело-красной окраски, сирены и светового сигнала.

Завывало знатно. Саня за время работы к неприятному звуку привык, но прекрасно понимал людей, которые инстинктивно находили источник громкого звука взглядом и вжимали голову в плечи — надеялись, наверное, что это не к их родным и близким людям спешили в данный момент медики.

Поток машин, двигавшихся в противоположную сторону, дрогнул, и тут же раздался гулкий звук удара, когда запоздавший автомобиль на скорости задел маленькую машинку на два места, а следом за ней протаранил мотоциклиста в ярко-оранжевой куртке. Справа вскрикнула фельдшер, и это был последний человеческий звук, который Саня успел услышать перед тем, как в боковое окно влетел отброшенный ударной волной мотоцикл. Уже без хозяина — тот потерялся где-то по дороге.

Стало так тихо, что Саня мог слышать, как стучало собственное сердце в каждой вене и артерии, как шумно выходил воздух из приоткрытого рта, как остатки волос с тихим шелестом встали дыбом на затылке. Груда покорёженного металла ме-е-едленно, как в кино, долетела до машины скорой помощи, смяла боковую стойку вместе со стеклом, зацепив при этом лобовуху. Её отчего-то было жальче всего — наверное, из-за стоимости. Да и машину в целом было жалко: в прошлом году новую выдали, на ней ещё ездить и ездить, а тут вот какое дрянное дело… Девчонки точно расстроятся, потому что опять придётся пересаживаться на что-нибудь из старого фонда. А кому хочется возвращаться к более плохому, когда уже попробовал хорошее и успел к нему привыкнуть?

Себя он в этой парадигме почему-то не рассматривал. То есть, про девчонок-фельдшеров и прошлый автомобиль подумать успел, а про того, что будет крутить руль — нет. Восприятие — оно вообще штука странная, избирательная, можно сказать. Когда сознание не хотело видеть очевидное, оно как бы закрывало свои виртуальные глаза на реальные факты и делало вид, что их не существовало — типа, чик-чик, я в домике. А на самом деле перспектива вырисовывалась таким образом, что помимо новой машины бригаде и водитель теперь потребуется новый. Ну, наверное…

Как-то это всё вихрем пронеслось в голове, пока красно-оранжевое тело мотоцикла направлялось в его сторону, но самой главной, животрепещущей мыслью оставалась следующая: как теперь Катерина будет оплачивать репетиторов для дочери, которая перешла в одиннадцатый класс и собирается поступать в следующем году? На свою зарплату она их точно не потянет, даже если принимать во внимание пенсию по потере кормильца. Ну, то есть, его, Сани, собственной персоной.

Сцена замедленной съёмки подошла к логичному финалу, и мир вновь наполнился звуками, запахами и солнечным светом. А ещё истошным криком всегда выдержанной и стрессоустойчивой Ольги Степановны. Тут же стало очень жарко, очень душно и очень тесно — а ещё темно. Не как ночью на кухне, когда свет фонаря обрисовывал контуры мебели, а совершенно темно, абсолютно и стопроцентно.

Глава 4

— Да конечно! — голос был знакомым и привычно сосредоточенным. — Чтобы я, да своего любимого водителя на тот свет отпустила? Не бывать этому, пока я жива.

Голова ощущалась стотонной цистерной, которую по ошибке присоединили к шее, а не к железнодорожному составу. Ещё чуть-чуть — и она могла лопнуть от распиравшего изнутри давления, как забытая на балконе бутылка шампанского. Эффектно, масштабно, со стеклянными брызгами во все стороны.

Саня попытался открыть глаза, но у него не получилось — так же, как не вышло шевельнуть рукой, ногой или хотя бы пальцами. Да что там говорить, каждый вдох давался ему с трудом, до боли обжигая грудную клетку. Неприятных ощущений добавляло плотно засевшее во рту и горле инородное тело.

Следующим впечатлением оказался звук. Такое привычное завывание сирены неотложки. Сил на то, чтобы проанализировать ситуацию, совсем не нашлось, и он вынужден был принять этот факт как данность: раз рядом слышны знакомые звуки, значит, кому-то требовалась скорая медицинская помощь. Но кому именно, Саня никак не мог догадаться. Раз он слышал бодрый и вполне себе профессионально-сосредоточенный голос Евгении Михайловны, значит, она не пострадала и взяла помощь раненым в свои опытные руки. Шикарная женщина, что тут ещё можно сказать... И коня остановит, и в избу войдёт, и тяжёлого пациента нормализует.

— Сердце частит, — а вот и Ольга Степановна нарисовалась в непосредственной близости. Значит, с ней тоже всё было в порядке.

— Диуретик добавь, надо снизить внутричерепное давление. Самое главное, до стационара успеть довезти, а там уже ребята справятся, — каждое произнесённое слово гулко резонировало внутри черепа, как будто по нему колотили кувалдой. — Ну, долго они там копаться собираются? У нас тут пациент вообще-то.

— Так не проехать никак. Огорожено всё…

— Вот именно, — недовольно отозвалась Евгения Михайловна, — гаишники тут как тут, а медиков уже десять минут ждём. Сань… Глянь, он вроде реагирует.

Ему сжали ладонь, и он постарался выдать обратную реакцию, чтобы показать, что всё слышал и понимал. Даже то, что это над ним сейчас хлопотали девчонки-фельдшеры, а не над неудачливым мотоциклистом, как ему подумалось в самом начале. Это что же получалось — он живой, и всё ещё может обойтись?

— Так, не нервничаем, — его трепыхания заметили, — не шевелимся и трубку не грызём. Терпи, Саня, до стационара совсем чуть-чуть осталось. Вон, коллеги с носилками бегут за тобой. Не уверена, правда, что обратно они так же резво поскачут — ты у нас мужчина солидный — ну, да им не привыкать.

Саня слушал уверенный голос, и от размеренных интонаций на душе становилось спокойнее. Даже неприятные ощущения вроде бы смягчились и уже не так перетягивали внимание на себя. Или, что вернее, подействовали медикаменты, которые щедро вливались в него через иглу в локтевом сгибе — её он теперь тоже чувствовал, спасибо достижениям современной медицины.

— Осторожно и ласково, как китайскую вазу, — напутствовала коллег Евгения Михайловна, — и побыстрее, пожалуйста. У нас хорошие работники на вес золота.

Слышать нервную дрожь в голосе всегда уверенного в себе фельдшера было непривычно, но Саня просто отметил этот факт, не углубляясь в причины и следствия. От движения и тряски в голове опять загудело и заухало, как в пустом ведре. Бывали на колокольне во время перезвона? Когда от зародившейся в теле колокола вибрации начинало дрожать и вибрировать всё вокруг, а волны передавались через пространство, заставляя организм подстраиваться и отвечать камертоном? Примерно то же чувствовал он сейчас, только ощущения были не положительными, одухотворённо-возвышенными от прикосновения к прекрасному, а тягостными и вымученными, как будто тело из последних сил выдавало реакции, но подстроиться под изменившуюся реальность в виде физических повреждений у него получалось с трудом.

Плохо ему было. Плохо и точка. А ещё трубка эта интубационная, будь она неладна, распирала гортань изнутри. Было даже не больно — скорее всего, анестетик тоже добавили в коктейль — больше всего на свете хотелось сглотнуть слюну и откашляться. Но раз медики посчитали нужным оставить её внутри, несмотря на то, что дышал он сейчас сам, ему оставалось только терпеть со смирением. Животные в ветеринарных клиниках терпели — и ничего. Вот и Саня потерпит.

Даже сквозь закрытые веки он определил, что яркий свет сменился приятной тенью — значит, его вместе с носилками переместили в машину скорой помощи. Или в карету, как любил говорить дед со стороны матери. Саня по малолетству наивно считал, что медики в самом деле разъезжали по адресам в карете, запряженной четвёркой лошадей. Навроде тех, что показывали в исторических фильмах и детских сказках, когда по бокам завитушки, а на козлах усатый кучер с кнутом в руке. А внутри Золушка, Белоснежка и какая-нибудь царская дочка, которая не умела смеяться...

Но в жизни всё оказалось намного прозаичнее, когда его с воспалением лёгких впервые повезли в больницу: обычная машина, ничем не отличавшаяся от сотен остальных машин, снующих по дорогам города. Разве что надписью, эмблемой и внутренним наполнением салона. Вместо принцесс и принцев на вызов приехали обычные мужчина и женщина с усталыми лицами, а за рулём сидел вовсе не щеголеватый кучер, а немолодой дядька с редкими волосами — почти такой же, каким видел себя Саня в зеркале в последние годы. Что поделать, сидячая работа давно наложила отпечаток на худощавое когда-то телосложение.

Интересно, зачем мозг выдавал ему сейчас кадры из прошлой жизни в хронологическом порядке… Саня где-то когда-то читал, что перед смертью все жизненные события проносятся перед глазами, чтобы человек мог увидеть, сколько хорошего и сколько плохого он успел сотворить за отведённый судьбой срок. Ему пока плохого не показывали, но он точно знал, что оно было. Например, разбитая кружка, которую он закопал за домом, но так и не признался в содеянном. Или подтёртые лезвием двойки в дневнике… Может, для Мироздания такие незначительные проступки не считались грехом? Но были в его жизни провинности посерьёзнее…

— Открытая черепно-мозговая, — переговаривался с кем-то врач, — в сознании, давление сбили. Подозрение на гематому или отёк. Да, наш. Водитель пятой бригады. Да, они сами всё сделали ещё до нашего приезда… Чудом повезло, что живы остались, а его вот задело… И как только голову не снесло… В рубашке родился, точнее, в каске… Да, пока состояние стабильное, постараемся довезти в целости и сохранности...

Они ещё о чём-то говорили, вроде бы обсуждали подробности ДТП, в котором помимо Сани пострадали другие люди. Гул в голове продолжал нарастать, пока не достиг того уровня, когда сквозь него перестали доходить внешние звуки, вновь замыкая его восприятии по периметру. Физические ощущения отошли на второй план, мысли сделались хаотичными и вязкими, как недоваренный холодец у тёщи, а сознание опять начало размахивать синим платочком на прощанье.

Но Саня этого уже не отследил, вновь отправившись в непроглядную черноту небытия. В этот раз надолго. Всё прошло мимо него: приёмный покой, МРТ, операционная и реанимация, куда перевели тяжёлого пациента после экстренного хирургического вмешательства, которое сохранило ему жизнь, разделившуюся в тот момент на до и после. Он, правда, об этом ещё не знал, и все новые открытия, чудесные и не очень, ожидали впереди.

Глава 5

Трещина делила стену на две неравные части, проводя визуальную границу между Саниной койкой у окна и остальными кроватями. Палата была четырёхместной, но в данный момент в ней находились только три пациента. Не слишком много, чтобы устать от многоголосого храпа по ночам, но и не слишком мало, чтобы заскучать от одиночества в четырёх стенах с обшарпанным потолком сверху и затёртым линолеумом на полу.

Кто бывал в подобных местах не по долгу службы, а по причине недуга, тот понимал, что главное не условия, а мастерство врачей и сноровка среднего медицинского персонала. Неврология — она такая штука, тонкая. Саня уже успел погрузиться в предмет с головой, так сказать, и мысленно поставил свечку всем ангелам, которые прикрыли его крыльями в критический момент. А когда из больницы выпустят, первым делом собирался дойти до церкви, чтобы сделать всё, как положено. Не то чтобы он был верующим человеком, но в детстве прабабка часто брала его с собой в храм, поэтому некоторое благоговение перед обрядами до сих пор сохранилось в душе. Сейчас же, когда судьба — или высшие силы — провели его через игольное ушко счастливого случая, как того самого верблюда из притчи, что-то похожее на веру опять всколыхнулось внутри.

— Домашняя курочка, только вчера зарубили. Софию специально отправила забрать, чтобы успеть с утра сварить, — Катерина выставляла на тумбочку контейнеры и банки с едой. — Тут котлеты и пюре. Хлеба не стала покупать, потому что не по пути было, но могу сейчас в буфет сбегать. На первом этаже который. Плюшки там точно были.

Громкий голос и энергичные движения разогнали сонное вечернее болото палаты не хуже сквозняка. Хорошо, когда было кому о тебе позаботиться и проявить внимание, пусть даже оно напоминало беспокойное квохтание курицы-наседки. Женщины, что поделать…

— Не надо, — ответил Саня, — может, похудею, бока поменьше станут.

— Так куда же ещё больше? — воскликнула жена. — Щёк нет, одни глаза остались. И нос. Как восстанавливаться без полноценного питания?

— Нормально всё…

Из-за неуёмной заботы второй половины было неудобно перед соседями по палате. Их, старого деда с переломом шейки бедра и сотрясением мозга и молодого парнишку со спицами на ноге и повреждением шейных позвонков, почти никто не навещал. И передачек не передавал. Изредка к первому забегала замученная бытом женщина непонятного возраста с магазинными пельменями и колбасой, а пацана проведывал такой же молодой друг с чипсами и сухариками. К Сане же приходили, как на работу, ежедневно: либо Катерина, либо дочь. Было приятно, что о нём заботились и вообще не забывали, но он каждый раз отнекивался, когда его спрашивали, что принести на следующий день. Не хотелось лишний раз напрягать семью.

— Да нормально тут кормят, есть можно. Что вам постоянно сюда мотаться? Я же не лежачий, не голодный…

Даже тёща специально приехала из другого города, когда узнала о том, что зять попал в больницу. Привезла сала солёного и сушёных грибов, так любимых Саней, но пока недоступных по состоянию здоровья — доктора предписали употреблять диетическую пищу без излишеств. Сегодня, например, его ожидала куриная лапша. Он покосился на литровую банку, обмотанную полотенцем для сохранения тепла, и сглотнул накопившуюся слюну. Лапшу он тоже любил.

— Какой-то ты бледный, — Катерина достала из пакета полуторалитровую бутылку воды. — Голова опять болит, да?

— Да по-всякому, — уклончиво ответил Саня, не желая нагружать её ещё больше. Она и так испереживалась за эти две недели до нервного дёрганья глаза, добавлять ей новых причин для тревог не хотелось. Голова на самом деле болела адски, и только уколы могли усмирить эту ноющую боль.

Лечащий врач говорил, что восстановление шло своим чередом, но ждать чудесного исцеления не стоило. Не тот был случай и не та травма, чтобы через такой короткий срок вернуться к прежней нормальной жизни.

— А как же работа? — это было первое, о чём спросил его Саня, когда окончательно пришёл в себя. — Права у меня не заберут?

— Пока больничный не закроем, о работе не может быть и речи. Если никаких побочек не приключится, то возврат в профессию возможен. Но, опять же, пока рано об этом говорить…

Саня смотрел в окно, за которым голубой бесконечностью раскинулось небо и чувствовал себя птицей в клетке, которой до свободы было рукой подать, если бы не препятствие в виде стекла.

— Каких побочек? — он старался не хмуриться, чтобы не тревожить и без того тянувший шов.

— Неблагоприятных последствий в виде ухудшения слуха, зрения, концентрации внимания… Не с бумагами работаете, людей возите — тут аккуратность нужна.

Это было понятно без слов. Саня кивал и хмурился ещё больше.

— Нормально всё с глазами. И с ушами. И остальное функционирует, как раньше. Голова только побаливает, но это же не навсегда. Да?

— Пока всё в пределах нормы, учитывая недавно перенесённую операцию, — доктор тоже наморщил лоб, — но перспективу предсказать невозможно. Да та же эпилепсия может вылезти в неподходящий момент. И психическую составляющую тоже исключать нельзя. Органическое поражение головного мозга — это не шутки, а патология… Головокружение всё ещё присутствует?

— Есть немного, когда в вертикальном положении, — Саня немного покривил душой, но уж очень хотелось принять желаемое за действительное, — а вот головная боль никуда не делась.

— Это нормально. Лечимся, восстанавливаемся и, самое главное, не нервничаем. Всё уже произошло, остаётся только ждать. Если по неврологии замечаний не будет, я препятствовать не стану. Медосмотр по новой проходить придётся, конечно, без этого никак. Но лучше раньше времени об этом не думать. Пусть всё идёт своим чередом…

Саня честно пытался не думать и просто терпеливо наблюдать, как чередом шли дни в больничной палате, но червячок сомнений подтачивал его спокойствие изнутри. Всякие негативные мысли так и норовили пробраться в сознание, чтобы водить там хороводы, заставляя владельца дум погружаться в уныние. В такие моменты он старался вспоминать о том, что ему вообще-то сказочно повезло и всё такое прочее. Что мотоциклист, чей железный конь протаранил машину скорой помощи, погиб на месте, а ещё несколько людей получили травмы. Что виновник происшествия отделался не только испугом, но и сложным переломом позвоночника. Что всё могло сложиться иначе, не отправь их диспетчер в тот день на улицу Ложникова. Что… А, причин можно было придумать сколько угодно, но когда потеря трудоспособности нехило так маячила на горизонте, все они казались недостаточно убедительными.

Даже Евгения Михайловна и Ольга Степановна, дважды навещавшие его сначала в реанимации, а теперь в палате, сдержанно улыбались и желали скорейшего выздоровления. А на Санин вопрос, взяли ли кого-нибудь на его место, уклончиво отвечали, что появилась временная замена — до той поры, пока постоянный водитель не вернётся в строй.

Саня понимал, что штат станции должен быть укомплектован полностью, особенно сейчас, в сезон отпусков, но тот факт, что его так быстро списали со счетов, неприятно царапал внутри, подкидывая червячку сомнений очередную порцию пищи. Для размышлений, ага.

— Ну, я пойду, — Катерина тронула непривычно задумчивого мужа за плечо, — ты устал, я смотрю. Спать хочешь?

— Да нет, — Саня пожал плечами, — просто задумался. С завтрашнего дня на физио буду ходить. А потом, если всё нормально и врач разрешит, на ЛФК.

— Значит, на поправку идёшь. Я просто видела в соседней палате мужчину, он тоже после ДТП, но даже ходить без помощи не может. А у тебя ничего такого нет, всё как обычно, только молчишь всё время и не шутишь, как раньше.

— Как-то не до шуток, Кать, — ответил он. — Вот из больницы вернусь, тогда и пошутить можно будет. А пока не получается.

Он растянул губы в улыбке, чтобы подсластить горечь высказывания, и вздохнул. Побыстрее бы уже наступила ясность…

Глава 6

Из больницы его выпустили через месяц, предварительно исследовав вдоль и поперёк. Органы чувств работали исправно, когнитивные функции тоже были в порядке, поэтому лечащий врач не стал портить выписку из истории болезни страшными диагнозами, как и обещал ранее. За это Саня был ему безмерно благодарен, занеся по обычаю презент в пакете, который накануне передала Катерина. Хорошее отношение обязывало быть благодарным.

Впереди его ожидало трёхнедельное пребывание в санатории, а после него медицинская комиссия для восстановления права на управление транспортным средством. Ничего другого в своей жизни Саня никогда не делал, поэтому сейчас не имел представления, чем ему придётся заниматься, если он получит от ворот поворот.

Саня свою работу любил. Пусть не всегда было легко и просто, но где всё постоянно гладко? Нет таких профессий и должностей, везде свои плюсы, минусы и прочие нюансы.

Нынешний июль выдался жарким до неприличия, и он, честно говоря, с облегчением променял душную квартиру на комнату в санатории. Построенная ещё при советской власти здравница базировалась в сосновом бору, живописно проглядывая белыми боками корпусов среди тёмных стволов деревьев. Здесь даже воздух отличался от привычного городского: его хотелось медленно вдыхать, смаковать, как что-то вкусное — одним словом, наслаждаться отдыхом и хвойными флюидами.

Персонал выглядел дружелюбным, сосед по комнате нормальным, пусть и неразговорчивым, а питание — убойным, так что перспектива вернуться домой с прежними объёмами превратилась из возможной в очень даже вероятную.

— Нормально всё, — отчитывался он жене по телефону каждый день утром и вечером, — ем, гуляю, хожу на процедуры. Даже сплю теперь лучше.

Сон в самом деле стал почти полноценным. В больнице Саня маялся бессонницей, ворочаясь на кровати до рассвета. И лишь ближе к трём часам ночи засыпал, чтобы встать утром разбитым и с усилившейся головной болью.

Здесь же, вдали от цивилизации и шума большого города, туман в голове постепенно сошёл на нет, прояснив сознание полностью. Наверное, тишина вокруг убаюкивала, а постоянный полумрак от вековых сосен способствовал выработке мелатонина*. Изменения происходили медленно, незаметно, но к концу второй недели санаторного лечения Саня чётко осознал, что состояние его здоровья изменилось в лучшую сторону. В ушах больше не гудело, приступы головокружения не беспокоили, и даже головная боль, с которой он почти свыкся в последнее время, прекратила терзать его повреждённый мозг.

Неужели он возвращался в норму? К нормальной жизни, работе и обычному существованию человека чуть за сорок? Когда летом в выходные дача, в отпуск поездка к тёще, а жена с дочерью не смотрят с жалостью, как на инвалида…

— Эй, ты чего? — прозвучало рядом, и Саня проснулся, спросонья не понимая, что происходило вокруг и где он вообще находился. Темнота, подсвеченная посветлевшим на горизонте небом, уже редела, и силуэт соседа по комнате нечётко вырисовывался на фоне окна.

— Кричишь во сне, — буркнул тот и шагнул в сторону, — приснилось, наверное, что-то.

Он ещё какое-то время потоптался возле своей кровати и вышел в коридор. В туалет, скорее всего. Саня тоже встал и вытер футболкой вспотевший лоб. Даже если ему в самом деле приснилось что-то страшное, он этого не помнил. Но сам факт подобного явления настораживал: раньше за ним ничего подобного не наблюдалось. Ни кошмаров, ни криков, ни разговоров во сне. Если бы такое действительно имело место быть, Катерина бы точно молчать не стала — а так только ворчала по поводу храпа и всё.

Саня налил воды в стакан и сделал несколько глотков. Вода была приятной температуры, чуть прохладной и такой же вкусной, как здешний воздух. Он собственным ногами ходил сегодня за ней на родник, по пути остановившись на берегу реки и понаблюдав, как на другой стороне купались мальчишки. Там находился какой-то населённый пункт — то ли село, то ли деревня — и большая часть обслуживающего персонала проживала именно в том месте.

За окном стало совсем светло. Саня откинул штору и с минуту постоял возле окна, дожидаясь, пока сердце вернётся к нормальному ритму. Сосед по-прежнему отсутствовал, но они были не настолько близки, чтобы дожидаться его прихода, поэтому Саня вернулся в постель, перевернул подушку влажной от пота стороной вниз и накрыл ухо одеялом.

Сон пришёл почти мгновенно, как будто только и ждал, когда его будут готовы принять. Впервые за долгое время Саня погрузился в сновидение — не конкретные образы или действия, а что-то светлое, яркое и тёплое. Как будто он очутился в потоке солнечного света, который огибал его со всех сторон и рассыпался в стороны искрами, не обжигая и не ослепляя. Там было хорошо и уютно, как в детстве на руках отца или под боком у матери. Родителей уже не было в живых, но связанные с детством и их постоянным присутствием воспоминания навсегда остались с ним. Как хорошо, что травма не забрала их у него, лишив памяти и части жизни…

— Александр Евгеньевич, — в дверь постучали, вновь прерывая процесс сна, — откройте, пожалуйста.

Саня сел на кровати и огляделся. В комнате было совсем светло, соседская постель всё так же пустовала, а часы на заставке телефона показывали почти семь утра.

— Не заперто у меня, — он открыл дверь, позволяя администратору войти внутрь. — Что-то случилось?

Ну с чего бы дежурному работнику ломиться к нему в комнату с утра пораньше? Естественно, по веской причине. И вряд ли ею была внезапно вспыхнувшая в женщине преклонного возраста страсть к очередному постояльцу такой же не первой свежести.

— Сосед ваш скончался, — без хождений вокруг да около заявила она. — Видимо, в туалет перед сном пошёл, да прямо в кабинке и остался. Никто его за закрытой дверью не заметил, просидел там всю ночь до самого утра.

— В смысле, всю ночь, — не поверил Саня, — он же здесь ночевал, в комнате. Уже к утру вышел, я подумал, что…

Он перевёл взгляд на вторую кровать и осёкся — та была накрыта покрывалом и вовсе не выглядела так, будто бы в неё ложились этой ночью. Отдёрнутая штора и стакан на подоконнике неопровержимыми фактами свидетельствовали о том, что Саня действительно вставал до рассвета, потому что его разбудили. И никто иной, как сосед по комнате. Не могла же его память так исхитриться, что одни события в ней сохранились, а другие оказались плодом воображения. Нет, конечно, он прекрасно помнил события ночи.

— Он закоченел уже, — администратор, повидавшая много на своём веку, излишней щепетильностью не отличалась, — значит, времени прошло много. Точно больше трёх часов. Вы что-то путаете, Александр Евгеньевич. Может, приснилось вам. Или привиделось…

Саня открыл было рот, чтобы возразить и отстоять свою правоту, а потом вспомнил про травму, возможные нарушения мозговой деятельности, последствия, к которым могло привести ограничение в трудоспособности… и промолчал. Просто кивнул согласно и больше не произнёс ни слова, соглашаясь с официальной версией. Не потому, что боялся, а потому, что сам не был уверен в реальности произошедшего.

*Мелатонин — гормон, регулирующий глубину и качество сна. Вырабатывается шишковидной железой головного мозга под воздействием световых сигналов на сетчатку глаза, то есть с наступлением темноты.

Глава 7

Этот инцидент оказался самым ярким впечатлением за всё время санаторного лечения. Саня ещё пару дней мысленно покрутил ситуацию, рассматривая её со разных сторон, и пришёл к единственно возможному с точки зрения логики выводу — ему всё приснилось. То ли сам по себе, то ли под влиянием медикаментов мозг выдал галлюцинацию, так похожую на правду. Бывали же такие сны, когда происходящее казалось реальным настолько, что после пробуждения разум ещё какое-то время отказывался принять действительность за аксиому. Саня сам прекрасно помнил, что в детстве во сне и летал, и плавал, и даже в туалет шёл, а потом просыпался от того, что вокруг становилось тепло и сыро. В общем, обычная работа подсознания, которое брало на себя лидирующую роль в те периоды, когда человек погружался в сон.

Не было никакого соседа, который разбудил его во время кошмара. И не стоял он возле кровати, вглядываясь в недоумённое Санино лицо. И не шаркал потом тапками в сторону выхода, чтобы бесшумно покинуть комнату и больше никогда не вернуться.

Приснилось ему это всё. Приснилось — и точка.

Смерти и покойников Саня не боялся. Привык за годы работы и знал, что мёртвый человек никакой опасности для живого не представлял и всяко был предпочтительнее какого-нибудь обдолбыша или шизофреника в острой фазе. Медики, которых он возил, и вовсе к естественному ходу событий относились если не с юмором, то весьма цинично, позволяя себе иной раз пошутить по-чёрному.

Как иначе справляться с эмоциональным перегрузом, если не попыткой снять напряжение смехом? Когда люди на работе постоянно сталкивались с болью и смертью, это неизбежно накладывало отпечаток на восприятие. И на Санино тоже. Не такой сильный, как у врачей, которые всегда стояли на первой линии, но всё равно заметный. Даже Катерина, уж настолько знакомая и родная, и то временами удивлялась равнодушию мужа в отношении трагической гибели второстепенного героя в сериале, например. Саня себя чёрствым человеком не считал, просто относился к сценарному повороту, как к ещё одному способу зацепить интерес зрителей. А уж как именно создатели сериала это делали, оставалось на их совести. Жестокости по отношению к детям и животным он не терпел и подобных фильмов не смотрел.

— Называйте буквы, на которые я указываю.

Офтальмолог водила указкой по строчкам, а Саня послушно выговаривал, прикрыв один глаз пластиковым кругляшом:

— Шэ. И. Мэ. Нэ, — на самой последней строчке засомневался и брякнул по памяти: — И. Нэ. Бэ. Ка.

Потом ему долго исследовали глазное дно, предварительно закапав капли для расширения зрачка, заставляли смотреть в разные приборы, задавали кучу всяких вопросов… Как будто не для медицинской справки осмотр проводили, а для отправки в космос. Но Саня не обижался и выносил пристальное внимание с мужеством стоика. Врачей тоже можно было понять — они перестраховывались.

Невролог так вообще никаких заключений читать не стала, а сразу же отправила его на электроэнцефалографию, несмотря на то, что он её проходил месяц назад. Процедура не была неприятной — к голове прицепляли датчики, которые считывали активность коры головного мозга, но долгожданный выход на работу всё откладывался и откладывался.

— Да что тебе дома не сидится? — недоумевала Катерина. — Больничный закроют, бери отпуск и спокойно долечивайся без лишней беготни. Никто там в твоё отсутствие без помощи не останется. Своя рубашка ближе к телу.

Саня понимал и даже отчасти разделял её беспокойство, но тревога за неясное будущее дышала в спину, заставляя действовать. Три недели безделья и праздного времяпровождения в санатории оказались тем пределом, который смогла выдержать его деятельная натура. Ну не сидеть же ему теперь дома в ожидании решения комиссии, верно? Можно заняться делами, которые из-за работы и усталости постоянно откладывались на неопределённый срок.

Катерина наложила вето на затею с ремонтом, и Саня хотел уже было инициировать редкий в их семейной жизни скандал, но потом подумал, посчитал и пришёл к выводу, что жена и в этот раз была права — неизвестно, чем закончится его больничный, и вбухивать большую часть сбережений в квартиру было бы рискованно…

Зато на дачу он уже успел несколько раз смотаться. Не на машине, правда, а на рейсовом автобусе, и в полной мере ощутил, каково это — остаться без средства передвижения. Насмотрелся и на бабок с тележками, и на не совсем адекватных мужиков в подпитии, и на шумных подростков, которые вели себя так, будто бы вокруг никого не было.

— Если не допустят до «С» и «D», таксовать пойду, — объявил он жене после первой поездки. — «В» точно должны оставить. Даже если не пройду медкомиссию в этот раз, через год попробую снова. Без машины как без рук, честное слово. Ладно сейчас, а потом, когда урожай надо будет домой перевозить?

В общем, на приём к психиатру он пришёл с холодной уверенностью, что отступать было некуда: позади маячили стоячие места в душном ПАЗике и необходимость подстраиваться под расписание рейсов, не говоря уже о том, что Катерине с Софией тоже пришлось бы таскать рюкзаки и сумки. Про перспективу потерять работу он себе думать запретил. Волевым усилием, да. Когда столько времени волнуешься о чём-то, ощущения притупляются, и острота реакций постепенно сходит на нет.

Немолодой доктор внимательно изучил документы, включающие в себя выписку из истории болезни и результаты обследований, и перевёл на него пристальный взгляд глубоко посаженных глаз. Пробуравил насквозь, если выразиться литературно. А потом задал вопрос, который оказался простым и сложным одновременно:

— Сын вашего отца, но не ваш брат, кто это?

И продолжал смотреть, пока Саня пытался сообразить каким должен быть правильный ответ. Выискивал, наверное, на его лице признаки умственной неполноценности или психического расстройства. Но Саня-то был нормальным! И должен был убедить в этом психиатра.

— Ну, я, получается. Какие ещё могут быть варианты?

Доктор сделал пометку у себя в бумагах и выдал следующий вопрос:

— Что тяжелее — килограмм железа или килограмм ваты?

— Вы серьёзно? — у Сани от напряжения даже во рту пересохло. — Они весят одинаково.

— Пятнадцать умножить на три?

— Сорок пять.

— Какое сейчас время года?

— Лето.

— Сколько человек вам встретилось по пути сюда?

Саня на секунду задумался, но понял, что это было бессмысленным занятием.

— Я не считал.

— Когда вы в последний раз видели призрака?

— Когда смотрел мультик про кентервильское привидение.

Раньше ему всегда задавали стандартные вопросы о фактах биографии. Где учился, где работал, женат-не женат, есть ли дети… Нынешний доктор отличался. Но и Саня был не тот, что раньше — мотоциклом стукнутый.

— Ощущаете ли вы в себе изменения после травмы?

— Ну, не знаю, — ничего такого особенного он не чувствовал, если не считать хандры от затянувшегося периода ничегонеделания. — Нет, наверное. Сплю, ем, телевизор смотрю — всё как обычно. На дачу вот ездил два дня назад.

— Какие-нибудь странности, нетипичные реакции замечали за собой? Быть может, большую раздражительность или, наоборот, заторможенность… Апатию?

Саня пожал плечами.

— Да нет наверное… Как жил, так и живу. Скучно без дела, а так всё нормально. Жена тоже ничего такого не говорила, а уж у неё-то глаз намётанный.

— С алкоголем как дела обстоят?

— Какой алкоголь? Мне ж нельзя. Врач ещё в больнице сказал, что теперь придётся забыть про праздники и дружеские посиделки. Голова — штука сложная, вот.

Доктор похмыкал, вновь просмотрел все бумаги с начала до конца и шлёпнул печать на бланк.

— С моей стороны замечаний нет. Если вдруг почувствуете какие-то изменения, приходите, не стесняйтесь.

Ага, щас! Саня прижал к груди заветную папку и быстро-быстро зашагал по коридору. Теперь оставалось получить общее заключение о пригодности — но это уже чистая формальность — и можно с чистой душой и лёгким сердцем отправляться на место работы.

Глава 8

— Даров, Санёк! Давно не виделись.

Мужики из гаража встретили его искренним интересом и похлопыванием по плечу.

— Я бы раньше вышел, да врачи не пускали, — он вдохнул знакомый запах из смеси масла и дезинфектора, — пока не проверили вдоль и поперёк.

— Оно и видно, — заржал один из водителей, — даже в голову залезли.

— Не без этого, — ровно ответил Саня и пошёл себе дальше — шутка показалась ему несмешной и неуместной. Хотя раньше он бы тоже не упустил случая позубоскалить, но теперь, когда неудача и везение уравновесили его чаши на весах жизни, искушать судьбу второй раз казалось… кощунственным, что ли… Словно в голове вместе с раной прочно поселилось мысль о бренности и сиюминутности — совсем как в произведения поэтов серебряного века.

Нельзя сказать, что Саня любил стихи, но Елена Евгеньевна, школьный учитель литературы, была такой строгой, что забивать на её предмет не получалось. Так что помнил он и Есенина с заметавшимся голубым пожаром, и пьяниц с глазами кроликов за авторством Блока, и рубленые топором рифмы Маяковского. Философ, блин, доморощенный… Неужели близкое дыхание смерти и чудесное спасение оказали влияние на его восприятие жизни? Как будто всё то, что было раньше простым и понятным: шуточки, совместные посиделки, праздное времяпровождение в ожидании вызова — теперь отошло на второй план, превратившись в декорацию для чего-то более важного…

Нет, определённо, психиатр не зря допрашивал его с пристрастием. Что-то изменилось внутри — незаметно для самого Сани, но видимо для специалиста. Никогда раньше он не чувствовал себя так неуютно в знакомом коллективе, а теперь вот пришлось…

— Пятая, выезжаем!

По причине недавней нетрудоспособности ему были положены исключительно дневные смены, когда утром пришёл, а вечером ушёл, как белый человек. И врачей ему дали других, не тех с которыми он ездил раньше. Михалыча, старого доктора, он знал, а вот молоденькую девицу с недовольным лицом видел впервые.

— Передаю опыт подрастающему поколению, — врач пожал протянутую руку. — Новый фельдшер у нас в команде. Только из колледжа, ещё учить и учить.

Девчонка фыркнула и отвернулась в сторону. Саня не стал настаивать на знакомстве — его делом было баранку крутить, а не беседы беседовать — и забрался в кабину. Автомобиль ему выдали не слишком новый, но в приличном состоянии. Оставалось главное — привыкнуть к особенностям механики, которая у каждого из них была своя, как характер у человека, а там уже должно стать полегче.

От напряжения заболела голова, но на остроте реакции это вроде бы не сказывалось. Саня аккуратно и неспешно лавировал среди более шустрых водителей, опасаясь развивать скорость до максимально разрешённой. Он и раньше лихачить не любил, а сейчас уж и подавно не станет. Михалыч, человек бывалый и понимающий, его не поторапливал, безмятежно откинувшись на подголовник, а вот новая фельдшер демонстративно постучала по планшету.

— А чего мы тащимся с черепашьей скоростью?

— По регламенту положено, — Саня даже не успел открыть рот, Михалыч его опередил. — У нас тут не гонки.

— Опять родственники жаловаться будут.

— Пусть, — спокойствию старого доктора можно было позавидовать, — имеют полное на то право. В цивилизованном обществе живём, у всех есть права и обязанности — и у них, и у нас.

Надо же, как завернул! Саня кивнул уважительно, благодаря за поддержку, и перестроился в левый ряд. Напряжение немного отпустило, и даже пальцы, вцепившиеся в руль, как в спасательный круг, чуть ослабили хватку. На следующем повороте надо будет свернуть на боковую улицу, проехать ещё два дома и попробовать припарковаться во дворе, поближе к подъезду. В рабочее время с парковкой обычно было попроще.

Медики исчезли за дверью в подъезд, а Саня остался нести вахту в машине. Детская площадка пустовала, а на косенькой лавочке вольготно и безмятежно раскинулся кот с пыльной шерстью — наверное, уличный. Он так сладко спал, что внутри всколыхнулось что-то вроде уважения к такому маленькому, но уверенному в себе зверю.

— Прямо к подъезду сможешь машину подогнать? — голос Михалыча в динамике телефона был неузнаваем. — У нас тут крупный пациент, особо не развернёшься. Лучше бы его сразу на выходе загрузить.

Саня прикинул габариты и согласился:

— Сейчас попробую. Вы уже выдвинулись?

— Почти. Но мы быстро, тут второй этаж.

Он подъехал максимально близко и проверил, не мешало ли что-нибудь открывать двери. Вскоре домофон пискнул, выпуская из темноты подъезда небольшую процессию из медиков и двух мужиков, которые несли носилки с пациентом. Саня мысленно поблагодарил небеса за такую удачу и тут же опомнился: вряд ли бы его попытались привлечь к переноске тяжестей. С недавних пор он превратился из ещё одной пары свободных мужских рук в простого водителя, чьи должностные обязанности ограничивались вождением автомобиля и уходом за ним.

— Не настаиваю, но желательно бы побыстрее, — негромко обрисовал ситуацию Михалыч.

— Куда везём?

— В четвёртую. В кардиологию.

— Понял, принял, обработал, — скороговоркой отвели Саня и двинулся вперёд, по обратному маршруту — от дома больного до медучреждения.

Следующий вызов поступил сразу за этим, потом они получили третий, затем четвёртый — и так до самого вечера. Даже на обед времени не оставалось, таким плотным выдался первый после больничного день. Уже ближе к четырём часам образовалась небольшая пауза, и Саня успел покидать в рот то, что Катерина приготовила накануне… После еды сразу же потянуло в сон, но диспетчер всё не унимался, подкидывая им новые адреса один за другим.

На последнем вызове пришлось задержаться. Когда бригада подъехала, двухэтажный деревянный барак в старой части города пылал вовсю. От жара скрючились, а кое-где даже занялись огнём ветви растущих рядом деревьев, а о том, чтобы приблизиться к месту происшествия хотя бы на несколько метров, и речи не было. Даже если кто-то не смог вовремя выйти наружу, его уже невозможно было спасти.

Пожарные прибыли минутой позже и тут же начали разворачивать оборудование и заливать гигантский костёр — не с целью сохранить строение, а чтобы не позволить огню перекинуться дальше.

— Все выйти успели? — спросил Михалыч у сбившихся в стайку людей, то ли погорельцев, то ли сочувствующих соседей.

— Да кто его знает, — махнул рукой щуплый мужичок лет за шестьдесят, — одни здесь, другие на работе… Может, кто и остался. В пятой квартире бабка старая одна жила, знаю. Но, может, к детям уехала или в магазин пошла, тут не уследишь.

Крыша здания просела в середине и через пару минут с треском провалилась внутрь. От дома остались неровные стены с пустыми провалами окон. Теперь, когда площадь возгорания уменьшилась, работа пошла быстрее, и минут через сорок по пепелищу уже ходили пожарные, разгребая баграми завалы.

Саня вышел из машины, чтобы размять уставшие от долгого сидения ноги, и прогулялся до небольшого пятачка, именуемого детской площадкой. В вытоптанную землю были врыты старые-престарые качели, скрипевшие на все лады от малейшего прикосновения, тут же доживала свой срок проржавевшая горка, а рядом с ними была устроена самодельная скамейка из берёзовых чурок и некрашеной доски. И на этой самой скамейке сидела пожилая женщина в засаленном халате и растрёпанными волосами, вытирая кулаком слёзы. Взгляд её, отрешённый и пустой, без слов свидетельствовал о том, что она многое потеряла в этом пожаре.

В таких случаях людям могла понадобиться медицинская помощь, и Саня вернулся к машине, чтобы позвать Михалыча.

— Там это, — начал он и обернулся, указывая рукой направление, и тут же осёкся, не договорив — скамейка была пуста, и только ветки сирени, росшей по периметру, колыхались туда-сюда от налетевшего ветра.