Медицинская академия им. Макоши. Спецкурс

Глава 1

— Ма-а-ам, ты уверена, что это именно вуз?

Я смотрела на двухэтажное длинное здание из белого силикатного кирпича, на низкие окна, словно уходящие под землю, на выщербленное бетонное крыльцо... И понимала, что меня дурят: какое высшее после девяти классов?

— Это училище, от академии здесь только филиал, — мама втащила меня в распахнутые решетчатые ворота, выкрашенные в противно-зеленый цвет.

— Изолятор какой-то, — пробурчала я.

Высокий забор из того же, что и здание, кирпича как бы намекал: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

И только большая овальная клумба, засаженная желтенькими бархатцами и фиолетовой петунией, радовала взор.

Крыльцо в две ступени, тяжелая дверь, сейчас подпертая кирпичом и... пять ступенек вниз — так и есть, первый этаж располагался в полуподвале.

Коричневые полы, скрипучие деревянные лестницы, покрытые масляной краской стены... Прямо декорации из древнего советского фильма про специализированное учебное заведение. Куда я попала?

— Мам, я не буду здесь учиться!

— А тебя никто и не спрашивает! — мама отпустила мою руку лишь на минуту, чтобы достать из сумки документы. — Это единственное приличное учебное заведение в городе, к тому же медицинское! Отучишься, поступишь в вуз, станешь врачом, уважаемым человеком...

Это была мечта всей её жизни: сделать дочку врачом. Мама спала и видела, как я иду по коридору больницы в белом накрахмаленном халате, вокруг роем вьются почтительные медсестры и санитарки, а больные плачут от благодарности.

То, что медицину я ненавидела с детства, во внимание не принималось.

Как и то, что в этом провинциальном городе даже «единственное приличное учебное заведение» не давало путевку в жизнь.

Ну кому я буду нужна с этим дипломом? И ладно бы вуз, так нет — училище!

— Мам, может, одиннадцать классов закончить?

В рекреации толпились сверстники. Кто-то пришел сам, кого-то, как и меня, привели родители. Ну, со мной-то все понятно — чтобы не сбежала. А эти? Мамочкины детки!

Я давно знала, что от медицины не отверчусь. Но почему учиться нужно именно здесь? Что заставило родителей продать квартиру в большом городе и уехать к черту на кулички именно сейчас? Сорвать меня с занятий перед самым ОГЭ? Лишить возможности поступить в престижный вуз, запихнув в какую-то провинциальную дыру...

Объяснений не было. Просто мамочку всегда тянуло на родину, дом от бабули остался хороший, добротный, со всеми удобствами, даже перестраивать не пришлось. И сейчас, по мнению родителей, было самое время для переезда. А училище... да какая разница, где оно — в огромном городе или в провинциальном городишке, который больше, чем наполовину еще деревня?

ОГЭ я сдала. И баллы набрала хорошие, здесь проходной куда ниже. Доучиться бы в школе да поступить на высшее...

— Нечего два года терять! Получишь диплом фельдшера, а потом уже выбирай любой вуз, какой душа пожелает! — твердили родители.

«Если он будет медицинским», — молча добавляла я. И подчинялась, потому что выхода не было.

Но мама все равно не доверяла. Контролировала каждый шаг, даже документы сама понесла. Мне оставалось только изучать плакаты на стенах.

— Ты в курсе, что здесь униформа? Белый халатик и шапочка... высотой 20 сантиметров. Прямо поварской колпак! — почему-то насмешили именно цифры, написанные как на чертеже каких-нибудь мудреных деталей.

— Где? — щелкнул смартфон: мама сфотографировала стенд. — Дома разберусь. А халаты есть, я уже купила.

От этого стало еще тоскливее.

Правила, правила, правила... Да как же их все запомнить?

Стоящие рядом девушки заволновались. Я оторвалась от плакатов и оглянулась.

По коридору, не обращая внимания на толпу поступающих, шел парень.

Высокий, широкоплечий, красивый... Вот реально — красивый! Острые скулы, прямой нос, чистый лоб, потрясающие губы... А общем, мой типаж! Цвет глаз в полумраке не рассмотрела, ну и ладно. А вот фиолетовую прядь в темных волосах — вполне.

Девчонки вокруг притихли. Даже, кажется, дышать перестали. Во мне на мгновение проснулась жалость к красавчику: рассматривают, как диковинного жучка, чуть ли не под микроскопом.

Но парень словно не замечал всеобщего восхищения: мазнув равнодушным взглядом по толпе, он скрылся за дверью с надписью «директор». Вот это выдержка! Я даже восхитилась, вспомнив собственные демарши.

Тишина взорвалась громкими шепотками.

Я тут же узнала, что зовут красавца Кирилл Романов, что учится на третьем курсе академии, что туда никого не берут просто так... Ну и что половина явившихся поступать сделала это, только чтобы быть поближе к своему кумиру. Идиотки! Нужны ему такие курицы!

Романов вышел от директора и направился дальше. Падающий из окна свет позволил рассмотреть парня получше.

Футболка с какими-то странными символами, рубашка в фиолетовую — в тон волосам — клеточку, на руке — широкий кожаный браслет с заклепками. Мелькнула мысль, что хочу такой же — стильно! И круто! Когда Кирилл повернул голову, в правом ухе сверкнул фиолетовый же камень. Еще и серьги носит, пижон!

— Кирь! Подожди!

Парень остановился, а сквозь с трудом расступающуюся толпу недовольных абитуриенток протолкнулась девушка.

Обычная такая: бесформенная кофта, длинная, почти в пол, коричневая юбка. Через плечо перекинута торба с рваной бахромой, словно ей моль лакомилась. И сама владелица... никакая. Бесцветные волосы забраны в бабушкин пучок, круглые очки, которые совершенно никому не идут. Бррр.

Шепотки тут же сообщили, что эта мышь серая — тоже со спецкурса. Парочка прошла мимо, даже не взглянув на окружающих.

Интересно, что это за академия такая, что открывает филиалы в затрапезных училищах и принимает к себе... фриков?

Надо сказать мамуле! Может, испугается и передумает запихивать меня именно сюда? В конце концов, время еще есть, целых два года!

Но мама уже тянула меня в распахнувшиеся навстречу двери — подошла наша очередь.

Сидящая за длинным столом женщина равнодушно посмотрела на нас и подала бумаги для заполнения. В местах для подписи стояли жирные галочки.

Ненавижу! Что я ненавижу едва ли не больше больниц - это заполнение всяких документов. Обязательно ошибусь!

Поэтому прежде, чем вписать что-то в очередную графу, долго думала, не обращая внимания на недовольное фырканье мамы:

— Ну что ты там возишься?

— Стараюсь все сделать правильно! Ты же хочешь, чтобы я поступила? — протянула капризно.

— Не груби матери! — присутствие посторонних её никогда не останавливало. Дома точно будет скандал!

Чтобы хоть как-то сгладить, обернулась к ней — и застыла: в углу, сразу за кадкой с тощим и жутко высоким кактусом, сидел... сидело нечто.

Черный мохнатый шарик с огромными зелеными глазками. И зубами, которые недобро сверкнули, когда он улыбнулся.

— Тоня? — голос мамы заставил отвести взгляд от шарика, а когда я снова посмотрела в угол, там никого уже не было.

— Тоня, что с тобой?

— Голова болит, — ну не говорить же о внезапно посетивших меня глюках!

— Таблетку дать? — отмазка прокатила, и я вернулась к заполнению бумаг.

Наконец, мучения закончились, документы приняли и велели следить за списками зачисленных, причем заверили, что я, скорее всего, пройду еще в первую волну — из-за высоких баллов.

Кто бы сомневался!

Наверное, это неплохо — два спокойных года в училище. Зато потом заберу документы и поминай как звали. Становиться врачом, фельдшером или медсестрой я не собиралась. Пачкаться в крови и проводить часы за заполнением никому не нужных бумажек? Вот еще! У меня другая судьба! Я хочу свободы!

Проходя мимо клумбы, мама взвизгнула:

— Крыса! Ты видела? Прямо под ноги кинулась!

Я встрепенулась:

— Ага! Огромная какая! Может, заберем документы? Медицинское заведение - и такая антисанитария...

Довод пропустили мимо ушей:

— Еще чего! Тут вокруг частные дома, куры, коровы, свиньи... Забежала, наверное. Идем!

Мне оставалось только смотреть на бархатцы, в которых спрятался зверек. Не знаю, что там показалось маме, а я его хорошо разглядела. Крысы не ходят на двух лапах и, тем более, не улыбаются.

— Тоня! — позвала мама уже от ворот и словно разбудила.

Я вздрогнула и увидела Кирилла. Он стоял на другой стороне клумбы и сосал леденец на палочке. Леденец! На палочке!

Перехватив мой взгляд, Кирилл надменно усмехнулся и сделал вид, что клумба его ничуть не интересует. Но я была готова поклясться, он тоже видел эту крохотную двуногую тварь! И мало того, отлично знал, что это такое. Ах ты...

От немедленных разборок с нахалом удержала мама: злить её не стоило.

По дороге домой я строила планы, как бы уговорить родителей забрать документы. Куда угодно, только не в это странное заведение! Я жить хочу!!!

Но мама была непреклонна: медицинское училище располагалось почти рядом с домом — двадцать минут на автобусе до нашей деревеньки, считалось хорошим и давало мощную практику. Папа, как всегда, её поддержал. Вечно так — мои желания никому не интересны!

Не вышло мытьем — попробую катаньем. Попыталась воззвать к разуму: ну какой университет, институт или академия будут располагать филиалы в затрапезном училище?

— Ну, значит, были причины! Тонь, хватит дурью маяться, в огороде лучше помоги.

И я помогала: полола перчики, подвязывала помидорчики и огурчики, мечтая, чтобы они сгнили на корню, потому что руки после ухода за ними превращались в черт знает что и не отмывались даже содой... и продолжала ныть.

А потом полезла в интернет, чтобы нанести последний, сокрушающий удар:

— Мам, в сети об этой академии ничего нет!

— И что с того? Не считают нужным. Делом люди заняты, в отличие от тебя, работают, детей учат...

Все попытки объяснить, что сейчас даже «левые» курсы имеют собственный сайт или, на худой конец, страничку в соцсетях, натыкались на глухую стену непонимания. Родители словно не желали ни видеть, ни слышать неугодного. Ну как донести, что сайт — это не прихоть директора, а обязанность любого государственного учебного заведения?

И когда я уже отчаялась доказать хоть что-то, мама сообщила:

— Да проверила я эту твою академию, поспрашивала знающих людей. Программа у них такая, помощь одаренным детям в глубинке. Открывают филиалы на базе училища, студенты занимаются какими-то предметами вместе со всеми, а основные — по индивидуальной программе. Их даже на практику вывозят в другие города!

Час от часу не легче. Чтобы о таком в интернете умолчали?

Не верю! Но добилась я одного: папа бухнул кулаком по столу и велел не спорить: медицинское, значит — медицинское.

Оказалось, все мои старания и опасения были приняты за обыкновенное нежелание поступать! Совсем родную дочь не жалеют! Кидают прямо в пасть чудовищам, о которых, кстати, интернет тоже ничего не знал.

Оставалось только смириться. Благо, документы подали в училище, а не в академию, а его выпускников здесь было — половина области! То, что они предпочитали не распространяться о филиале, только усиливало подозрения. Но выхода не было.

Значит, буду действовать, как задумала раньше: дотяну до совершеннолетия и свалю подальше. С моими мозгами и амбициями проживу и без родительской помощи!

Мама, не подозревавшая о таких планах, радовалась смирению дочери и уже видела меня во главе фельдшерского пункта или даже главным врачом какой-нибудь клиники, может, и владелицей частной. И чтобы ничто не помешало воплощению старинных мечтаний, лично поехала смотреть списки поступивших, как будто простого звонка было недостаточно.

Она долго искала фамилию, а потом растерянно обернулась ко мне:

— Тоня, проверь сама. Кажется, тебя пропустили.

— Не может быть! — я на мгновение задохнулась от радости и прочла список еще раз, медленно и очень внимательно. — Точно нет! Не прошла! Поехали домой!

Главное, не выдать ликования! Но мама не смирилась:

— Это какая-то ошибка! Нужно выяснить!

Протолкавшись сквозь толпу абитуриентов, она скрылась за дверью директорского кабинета.

А я привалилась к стене и прикрыла глаза. Хотелось петь, танцевать, смеяться и орать от восторга - и все это одновременно.

— Тоня, — позвала мама, — Подойди, пожалуйста!

Ох, зря я радовалась. Рано. Не с моей удачей. Вот сейчас точно скажут, что это ошибка, и меня просто забыли внести в списки.

— Тонечка, — у мамы был слишком торжественный вид, что напугало еще больше. — Представляешь, директор посоветовал подать документы прямо в академию, сказал, что ты проходишь на бюджет и...

— Мама! — этого еще не хватало! — Какая академия? У меня девять классов всего.

— Неважно, — директор сложил руки на столе. — Академия на базе училища, так что программа составлена так, чтобы студенты могли пройти двухлетний школьный курс за год плюс специализированные предметы.

— Не хочу!

Жизнь давно научила, что с неба ничего не падает. Если судьба приготовила какой-то приятный сюрприз, то он обязательно окажется сыром в мышеловке. Будучи хронической неудачницей, я дула на воду.

— Хочешь! — отрезала мамочка и повернулась к директору, — Разумеется, мы подадим документы! Все-таки высшее образование...

Я не слушала. Дождалась, называется, поддержки от любящих родителей. Вечно так: «мы лучше знаем», «вырастишь - поймешь, еще спасибо скажешь». В последнее время это случалось постоянно и было так невыносимо, что мысль сбежать посещала меня все чаще.

Но когда я услышала, что директор говорит об общежитии, испугалась:

— Мама!

— Наверное, это лишнее. Тоне до училища двадцать минут езды, автобус ходит по расписанию, опозданий не будет! — последние слова она почти прошипела, поскольку предназначались они мне.

И я радостно закивала:

— Не будет!

Директор замялся:

— Мне понятно ваше нежелание отпустить дочь практически в никуда, но у нас очень хорошее общежитие! Студентам академии даже выделяются одноместные комнаты!

— И все-таки... — протянула мама, но договорить ей не дали.

— Это правило. Студенты училища могут жить где угодно: дома, у родственников, снимать комнаты. Но ученики академии — только в общежитии. Поймите, это не блажь, это связано с организацией занятий. Профессора могут приехать в любое время, может подвернуться интересный клинический случай, может быть, поездка. Зачастую подготовиться нужно в течение часа... А обзвонить всех студентов, да еще собрать их, например, ночью...

— И куда же вы возите учеников ночью?

Слава богу, мамулечка сообразила! Никто не отдаст меня в эту непонятную академию, а может, и в училище не отдаст!

Но нам все-таки сунули какие-то документы: аккредитацию, правила, что-то там еще...

Директор не торопил, а я дышать боялась: к подобного рода вещам мама относилась очень серьезно, помешаю — прибьет. Зато и разбиралась во всем досконально. Недаром работала в юридической конторе!

Оставалось только молиться, чтобы хоть что-то оказалось не в порядке. Я даже пальцы скрестила... И тут увидела, как на полке за спиной директора сидит тот самый колобок!

Черная шерсть топорщилась, словно от статического электричества, а зеленые глазки любопытно поблескивали. Заметив, что за ним наблюдают, мохнатый шарик подмигнул и улыбнулся. Ну, я предпочла подумать, что это не оскал, иначе спать мне в ближайшую неделю со светом.

— Все в порядке, — мама отложила документы. — Тоня переедет в общежитие.

— Вот и отлично, — директор просиял так, словно ему сообщили, что в его стенах будет учиться дочь наследника Британской короны! — Всю необходимую информацию вам предоставят в деканате, там же возьмете направление в общежитие и не забудьте об отработке!

О какой еще отработке?

Оказалось, он говорил о полезной деятельности на пользу alma mater, то есть о банальной уборке территории.

В назначенный день бывшие абитуриенты, которые еще не успели стать студентами, собрались во дворе, вокруг клумбы. Нам раздали лопаты, грабли, веники и отвели фронт работ, предупредив, что если будем сачковать, ничего не засчитают.

Парням — на весь курс их оказалось трое — вручили топоры и отправили выкорчевывать проросшие вдоль забора кусты.

Мне же досталась клумба. Та самая, огромная, в которой спряталась напугавшая маму «крыса».

Как же я боялась, что она еще там! Даже хотела попроситься на другую работу, но преподаватель уже исчез. Оставалось только надеяться, что хоть в одном мне действительно повезет — зверька там не окажется.

Но на всякий случай я сначала трясла кустики бархатцев за листья, чтобы спугнуть, а потом уже раздвигала их для прополки.

— Они не кусаются.

Разворачиваться, сидя на корточках неудобно, а я не гимнастка, так что просто с размаху села на асфальт. И, сдерживая слезы, пробурчала:

— Кто — они?

— Мелкие такие. С зубами. Не кусаются.

Сообщив мне это архиважную новость, Кирилл засунул в рот леденец и скрылся в здании. Мимо других абитуриентов прошел, как мимо пустого места. Восхищенных девчонок даже взгляда не удостоил!

А я еще долго сидела на земле, переваривая новость: этих тварей здесь много!

Мамочка! Забери меня отсюда!

Но проще поезд голыми руками остановить, чем маму, увидевшую цель.

Остаток лета я, вместо того, чтобы бегать на речку, купаться, загорать и просто набираться сил перед новым учебным годом, провела в сборах. Мама устроила ревизию моего гардероба, запрещая брать «лишнее»:

— Пяти футболок хватит, шорты оставь — нечего мальчиков дразнить, родителей рядом не будет, проследить некому.

— Но жарко же!

— Не разжареешь! Вот, штанишки: и прилично, и удобно!

Спорить с ней — что вставать против ледокола на тонком льду.

А еще пришлось учиться стирать и крахмалить халаты и шапочки. Почему-то это нужно было делать на руках, да еще кипятить в тазу на плите, с добавлением синьки.

— Учись, пока я жива! После машинки белые вещи становятся сероватыми, так что кипячение — наше все!

— А крахмалить-то зачем? — взмолилась я, представляя выходные, проведенные на кухне, в облаке пара и стирального порошка.

— А затем, что с крахмального грязь лучше отстирывается! Да и аккуратно. Отпаришь, гладенько все будет, красивенько.

— Очень, — пробурчала я, представляя, во что превратится халат, пролежав какое-то время в пакете.

— Утюг! — спохватилась мама, — Утюг купить забыли.

— И фен! — крикнула я вдогонку.

Ближайшее будущее теперь рисовалось в очень мрачном свете.

Похоже, мама решила лишить меня не только свободы, но и любимых вещей!

Так, дома остались все шорты, зато в гардероб добавились платья и юбки: девушка должна быть женственной! Удобные кроссовки, в которых я собиралась появляться на занятиях, забраковали. Вместо них купили туфли на невысоком каблучке-рюмочке.

— Мам, да перед кем мне красоваться?

— Ты уже взрослая, вот и веди себя соответственно! Кстати, не смей ярко краситься, туши и блеска для губ хватит.

Этот приказ я выполнять и не думала: девчонок в училище полна коробочка! Быть серой мышью? Вот еще!

Все оставшееся от сборов время я проводила в огороде: переехав в деревню, мама как с ума сошла. На участке росли огурцы, помидоры, баклажаны и перцы в промышленных масштабах! Разумеется, ухаживала за ними вся семья, но мне теперь доставалось больше всего:

— Зимой спасибо скажешь! Накручу банок, так тебе в общежитии всегда что поесть будет.

Папа, которого тоже впрягли в работу, только посмеивался:

— Вот такая она взрослая жизнь, Антонина.

Он всегда называл меня полным именем, баловал, но не заступался, когда я попадала маме под горячую руку:

— Пойми, жизнь у неё была тяжелая, она как в шестнадцать лет из дома уехала, так и маялась по чужим углам, пока я квартиру не получил. Так что слушайся её, она плохого не посоветует: и сестрам помогала, и тебя подняла, и выучилась, вон какой специалист, даже здесь нарасхват.

Я в ответ только вздыхала и мечтала о речке. Выбраться туда удалось всего несколько раз, но я надеялась на теплый сентябрь — в городе тоже был стихийный пляж. Даже купальник тайком в сумку кинула. Правда, потом вытащила — все же до переезда еще далеко. Да и комнату следовало вначале получить.

В день заезда родители были сами не свои. Папа отпросился с работы, чтобы отвезти нас в город и терпеливо дождался в машине, пока мы с мамой заполняли документы, стояли в очереди в бухгалтерию, получали ключи. Я не понимала, зачем для этого вся семья, но мама отмалчивалась, а пару раз словно слезу смахнула. Плачет, что ли?

Наконец, мне выдали пропуск, ключ с биркой, на которой маркером была выведена цифра шесть, и велели заселяться.

Девочки жили на втором этаже, третий отводили мальчишкам. На первом располагались бухгалтерия, душевые, помещение охраны и комендантская. Жилых комнат не было. Но моя явно находилась на первом этаже!

Вот честно — не подсказали бы, ни за что бы не догадалась, что надо войти в невзрачную дверь. За ней обнаружилась рекреация, заставленная цветочными горшками и офисными креслами. На стене висел список студентов. Несмотря на то что комнат здесь было восемь, жильцов, кроме меня, оказалось четверо. И судя по всему, все со старших курсов.

Положеньице!

— Открывай скорее, — мама уже стояла возле двери с металлической цифрой шесть. Обычная такая межкомнатная дверь, только с замком.

Когда вставляла ключ в скважину, руки заметно дрожали.

Ого!

Нет, ничего особенного, но по общему состоянию общежития я ожидала худшего, а здесь и приличный письменный стол, и платяной шкаф, и книжные полки, и кровать с хорошим, непродавленным матрасом.

— Ничего так, чистенько, — мама критически окинула взглядом бумажные обои — желтовато-бежевые, в мелкий цветочек. — И линолеум крепкий. Надо только настольную лампу докупить, а микроволновку нашу заберешь.

Но та нашлась на кухне — оказалось, у студентов академии есть своя, собственная. Небольшое помещение с двумя большими раковинами, плитой, электрическим чайником и даже кофеваркой! Вдоль одной из стен тянулся металлический кухонный стол.

— Смотрю, тут заботятся об учениках, — мама выглядела довольной. А я решила обследовать остальные двери — кто знает, может, за ними еще что-то полезное есть!

Одна душевая и один туалет. На восьмерых вполне достаточно. В принципе, жить можно, даже с комфортом. А рекреацию использовать как гостиную — не зря же там диваны. И полки с цветами. Может, стащить росток хлорофитума? Вон какой «паучок» разросся.

Но когда я протянула руку, чтобы отщипнуть с длинного уса розетку, из-за кашпо на меня уставились два зеленых глаза. Я смотрела на оскалившийся рот, темную шерсть и понимала, что схожу с ума.

— Какая прелесть! — мама протянула руку и сняла с полки мягкую игрушку. — А мордочка-то вручную сделана!

Да блин! Так и заикой можно стать! Я ведь решила, что опять мерещится. А это всего лишь игрушка! Но как живая!

Стоп!

Раньше я видела не игрушку! В прошлый раз этот черт-те что и с боку бантик живьем являлся!

Значит, не одной мне? Раз его в кукле повторили!

Значит, он действительно существует?

Мамочки!

Рекреация тут же перестала быть уютной. Цветы напомнили о джунглях, где за каждой травинкой прячется если не леопард, то какая-нибудь жутко опасная муха це-це. Или ядовитый паук. Или...

Меня передернуло.

— Мам, осмотрелись... пошли отсюда? Там папа ждет.

— Да, пойдем. — Она посадила игрушку на место.

Надо бы убрать куда-нибудь, чтобы на глаза не попадался. О чем я думаю? И так здесь спать не смогу!

И уже в машине решила, что нужно найти того, кто сшил эту игрушку. Найти и серьезно поговорить.

Глава 2

В общежитие я переехала тридцатого августа. Ну как переехала? Папа перевез вещи, но на первую линейку я отправилась из дома. Мама тоже хотела, но помогла истерика — надоело, что меня везде за ручку водят, как ребенка.

— Я жить одна собираюсь! Отдельно! Что, в училище группу свою найти не смогу?

Мама вздохнула и обещала заглянуть после работы — проверить, как у меня дела:

— Сама знаешь, тебя ни на минуту нельзя оставить без присмотра.

В этом она была права: я вечно находила приключения на свою пятую точку. И вечно влипала в неприятности. Мамины подруги даже считали, что это сглаз или порча. Экстрасенсы и бабки-ведуньи, по которым меня потащили после таких предположений, радостно подтверждали догадку и брались все исправить.

Только ни у одного еще не получилось. Наверное, судьба у меня такая — быть вечным лузером.

А ведь страшно! Всю жизнь у родителей под бочком, под защитой. И вдруг — в большой и жестокий мир! Ну и что, что мама примчится по первому зову? Все равно справляться теперь придется самостоятельно.

С другой стороны, я же совсем недавно решила готовить пути отступления, стать самостоятельной, чтобы забрать документы из ненавистного училища. Теперь эта идея казалась не очень хорошей.

Для начала посмотрела расписание — его вывесили на большом стенде в крохотном холле, справа от входной двери. Меня зачислили в обычную группу, никакого упоминания об академии. И уроки те же, что и в школе: алгебра, геометрия, литература... Никакого упоминания о медицине.

Оказалось, в халаты и шапочки надо было облачиться до начала линейки. Это нам поведала куратор общего курса — высокая худая женщина с длинными волосами. Мало того, что на них была мелкая химия, так еще и цвет жутковатый — бордовый.

Строгий костюм, классические туфли на небольшом каблуке — настоящая «училка». Образ завершали очки «кошачий глаз» с затемненными стеклами.

Старшекурсники смотрели сочувствующе. Услышав, что куратора называют «ведьмой», еще раз убедилась в своей невезучести.

Чтобы отвлечься, я озиралась. Ни Кирилла, ни той «серой мышки» в балахонистой одежде на линейке не было. Дисциплинка, однако!

Но с ней все оказалось очень строго. Это нам поведали на классном часе.

Прогулы записывались, и чтобы попасть на следующий урок, нужен был допуск. Дать его мог только декан или заведующая, и каждое такое разрешение требовало документального подтверждения, например, справки от врача. Записки от родителей во внимание не принимались.

Мало того, если причина была неуважительная, следовало заплатить штраф, через бухгалтерию. И явиться за допуском уже с квитком. А после — отработать этот самый пропущенный урок с другой группой.

Порядочки!

Ну а чего я хотела? Если бы попала в нормальное учебное заведение, могла бы удивляться! Ну и ладно. Со мной все ясно. Но за что страдают остальные? Что держит их в этих стенах? Например, того парня-третьекурсника, стоящего на линейке в первом ряду.

Идеально отглаженный халат без единой морщинки, туфли вычищены так, что сверкают на солнце! Стильные солнцезащитные очки в прямоугольной оправе...

Либо педант, либо... О втором варианте думать не хотелось, но мне и первый не подходил — с моей привычкой все терять, ломать и раскидывать с аккуратистами я не уживалась.

А потом столкнулась с этим парнем в рекреации.

— Добрый день, — за спиной прозвучал хорошо поставленный голос. Приятный баритон, мягкий, бархатистый...

— Здравствуйте.

Здесь он был без шапочки и халата. Голубая рубашка, классически брюки с настолько идеальным стрелками, что казалось, тронь — порежешься. И обувь, такая же сияющая.

— Артем Громов, — равнодушно выдержав осмотр, представился этот «мистер безупречность».

Кажется, спокойной жизни не будет. Мало мне того мохнатого колобка, так еще...

Кстати! Может, пока разговариваем, получится что-то выяснить?

— Антонина Бересклетова, — улыбнулась я как можно приветливей. Так, что аж губы заболели.

Громов кивнул. На лице — ни тени заинтересованности. Такого со мной еще не было! Кажется, второй вариант оказался верным — этот гад предпочитает парней!

Словно в подтверждение карие глаза сверкнули — в рекреацию вошел Кирилл. Все в той же фиолетовой рубашке, он промчался мимо, едва одарив нас взглядом.

— Опять не был на линейке? — крикнул вдогонку Громов.

Кирилл только рукой махнул — отстань, мол, не твое дело. Но перед самой дверью остановился и спросил:

— Дашу видел?

— Нет.

На мгновение на лице Кирилла появилась озабоченность, но тут же исчезла:

— Придет - скажи, я искал.

— Сам скажи, — забыв про меня, Громов скрылся в своей комнате.

А я заранее возненавидела эту незнакомую пока Дашу, по которой сохли оба парня. Мне же внимания совсем не доставалось.

Это было непривычно — обычно в ухажерах наблюдался избыток. Ну и ладно! Все равно ни с кем не встречалась, не нашла еще интересного молодого человека. Такого, с кем можно разговаривать на равных, обсуждать кино, книги, строить планы. Почему-то среди кавалеров преобладал другой тип: сходить на дискотеку, в гости, на речку... Похвастаться своими победами. Вот за километр чуяла, что во мне видят лишь очередной трофей.

И все-таки... Эти парни, такие взрослые, будоражили кровь. Жаль только, о меховом колобке ничего не узнала. Ну, узнаю потом. А сейчас нужно поесть — живот такие рулады выводит, что, наверное, за стенкой слышно.

Оптимальным вариантом было наварить супа: дня три есть можно. Пока размораживалась курица, пожарила яичницу — поняла, что не выдержу. Заглотила в два укуса и вернулась к готовке.

Возилась с овощами и гадала: а чем же эта пресловутая академия отличается от самого училища? Преподаватели одни и те же, предметы тоже одинаковые. Единственная разница — в условиях проживания, у спецкурса они были лучше.

Артем вошел, когда я почти закончила. Молча почистил картошку, поставил на огонь сковородку. Я невольно залюбовалась его точными движениями: Парень делал все не торопясь, без суеты, но успевал много.

Одним своим присутствием он вселял уверенность, и я почти решилась спросить. Но в кухне появился Кирилл. Сунул в микроволновку тарелку с бутербродами, щелкнул кнопкой чайника.

— Язву заработаешь, — заметил Громов.

— Некогда, — не оборачиваясь, отрезал Кирилл. — Я в анатомичку. Дашку увидишь...

— Может, хватит третировать бедную девочку? — прозвучало так раскатисто, что даже эхо появилось.

В кухню ворвался черно-багровый ураган и я постаралась стать как можно незаметнее.

Кожаная куртка с блестящими металлическими накладками. Короткая джинсовая юбка, обвешанная цепочками разной толщины. Тряпичные берцы почти до колен.

И очень громкий голос.

— О, новенькая!

Новая соседка остановился напротив. Я старалась не пялиться ни на слишком накрашенные глаза, ни на топорщащиеся волосы багрового цвета, ни на черную обводку губ. На пирсинг в носу тоже пыталась не смотреть.

— Парни, вы чем её так запугали?

— Это не мы! — Кирилл, не дрогнув, заварил чай.

— Я, что ли? — девушка уставилась на меня невероятного цвета изумрудными глазами и тут же поспешила успокоить: — Я не кусаюсь. Так что обращайся.

Развернувшись на пятках, она направилась к выходу, по дороге попытавшись стащить у Кирилла бутерброд. Но тот ловко убрал тарелку:

— Это мое!

Снаружи донеслось два хлопка — это закрылись комнатные двери.

Из ступора вывело спокойное:

— Еда убегает.

Я вздрогнула и кинулась к плите — крышка начала приподниматься. Сняла кастрюлю и выдохнула:

— Что это было?

Кажется, произнесла вслух. Потому что в ответ Артем равнодушно пожал плечами:

— Академия Макоши. Спецкурс. Привыкай.

Громов подхватил сковородку с жареной картошкой, и до меня только сейчас дошло: все это время он продолжал спокойно готовить! И даже успел перемыть посуду. И раковину сполоснул!

После Артема на кухне остался идеальный порядок. Я не верила собственным глазам. Кухня. Мужчина. Порядок. Это же несовместимо!

Мамочка! Куда ты меня запихнула!

К счастью, в мою комнату никто не лез. Пока обедала, пришла в себя. И снова появились вопросы. Обращаться к соседке или Кириллу я побоялась, слишком уж странные личности. А вот Громов... Он, кажется, нормальный. Хоть с одним соседом повезло.

Оставалось подкараулить его в коридоре. И я вышла в рекреацию, прихватив ноутбук — может, мне там читать удобнее?

Между диванами раскинулся зеленый гимнастический коврик. А на нем буквально завязалась в узел девушка.

Пепельные волосы, лицо без грамма косметики, графитового цвета спортивный костюм... Та самая серая мышь, вокруг которой увивался Кирилл. И за которую так рьяно заступался Громов.

— Привет! Я Даша! — голос прозвучал очень тихо, не сразу и поняла, что она ко мне обращается.

— Знаю. Уже сказали, — положила ноут на диван и осталась стоять: — А я Тоня. Антонина.

Даша кивнула и сменила позу. Просто перетекла из одной в другую, как будто не имела костей.

— Ничего себе!

— Могу научить, — все так же тихо, на грани слышимости. И словно через силу.

— Не мешаю? — я приготовилась ретироваться, но получила в ответ бесцветную улыбку:

— Нет-нет. Я специально здесь занимаюсь. Лечу неуверенность в себе. Так что если посидишь рядом, скажу спасибо.

Причина уважительная. Я плюхнулась возле ноутбука, но открывать его не стала. Как и задавать вопросов: Даша выглядела очень сосредоточенной, страшно было отвлечь. Но на всякий случай сообщила:

— Кажется, тебя искал... — вот как его назвать? По имени? А вдруг приревнует?

— Кирилл? — Даша поняла заминку по-своему. — Тот, что с фиолетовыми волосами? Он меня всегда ищет.

Она выпрямилась и потрясла руками, расслабляя мышцы. И радостно улыбнулась. Не мне — игрушке, что по-прежнему сидела на полке, привалившись к цветочному горшку.

— Кто это?

— Прокуда, — Даша взяла мехового колобка в руки, повертела, вглядываясь в серую мордочку. — Проказник. Здесь его держим, чтобы не куролесил да предупреждал, если кто чужой забредет. Мы же часто уходим, мало ли.

Она посадила куклу на место и отошла.

Придумает же — охранник. И имя какое дали — Прокуда. От него так и веет чем-то бесшабашным, веселым и... бездумным.

Как только Даша ушла, я было осмелела:

— Значит, охраняешь?

И с визгом отскочила, когда мордочка сморщилась и ярко-зеленый глаз дернулся, подмигивая в ответ.

Двери распахнулись моментально.

— Что случилось?

Мои соседи выглядели встревоженными. Даша первая догадалась:

— Прокуда напугал? — Она подняла игрушку и усадила обратно на полку: — Скоро привыкнешь.

— Что. Это. Было.

Даже спросить не получалось: язык заплетался, а перед глазами мельтешили разноцветные пятна.

— Прости. Я не могу пока рассказать. Никто не может.

— Ты права, ещё рано. Антонине нужно учиться, — присоединился к беседе еще один человек.

— Павел Семенович!

От меня не укрылось, что ребята обрадовались. Но при этом растерянно поглядывали на часы. У каждого на левой руке были ручные часы! Причем одинаковые. Циферблат светился желтым.

— Давайте знакомиться? — в светло-карих глазах мужчины появилось участие. И интерес. — Меня зовут Павел Семенович Скуратов, я куратор спецкурса. Надеюсь, мы сработаемся. — Ребята, — обратился он к остальным, — желтый код! Где Романов?

— В анатомичку пошел.

— Хорошо, тогда дождемся. А пока познакомимся поближе с новой студенткой. Надеюсь, её уже ввели в курс дела?

Увидев потупленные взгляды, покачал головой:

— Что же вы! Могли бы и позаботиться о новом товарище! Ну, тогда позвольте мне самому представить вас друг другу: Антонина Бересклетова, шестнадцати лет от роду. Девушка хорошая, хотя, кажется, сама не знает, чего хочет от жизни.

Вот те раз! Как догадался-то? И зачем такое... при всех?

А Павел Семенович не стеснялся:

— Майя Зубкова, — указал на красноволосую. — Будущий фармацевт. Но — без царя в голове. Никогда не знаешь, что учудит в следующий раз. Иногда мне кажется, что её опасно подпускать к пациентам.

— Ну так не подпускайте! — пожала плечами Майя и выдула огромный пузырь из жевательной резинки. Когда он лопнул, в воздухе запахло клубникой.

— Дарья Миронова, — продолжил куратор. — Наша скромница и весьма неуверенный в себе человек. Слова лишнего не вытянешь.

Даша залилась краской, а Павел Семенович повернулся к следующей жертве:

— Артем Громов. Аккуратист и педант. Неплохие качества для врача, но своей «правильностью» выведет кого угодно.

Артем не отреагировал. Как смотрел в окно, так и продолжал смотреть.

— Ну, надеюсь, Романова Кирилла ты видела? Эгоист, сноб и нарцисс. Все. Кажется, со всеми познакомил. Теперь можно и побеседовать. Присаживайтесь.

Разговора не получилось — вернулся Романов.

— Простите, задержался, было очень интересное вскрытие, даже уходить не хотелось.

Меня замутило, остальные же выслушали совершенно спокойно.

Петр Семенович встал:

— Так, времени на светские беседы совсем не осталось. Давайте в следующий раз. А пока запомните, Антонина: вам нужно старательно учиться и ничему не удивляться. Хотя бы первое время. Надеюсь, ты за этим присмотришь?

Клянусь, этот меховой колобок подмигнул в ответ!

Через пять минут наше крыло общежития опустело. Стало обидно: явно происходило что-то интересное, а меня прокатили. Как будто на праздник не взяли!

С другой стороны... меня предупреждали о дедовщине! О том, что первокурсники за людей не считаются и тому подобное. Но не от куратора же!

Нет, мириться с таким положением я не собиралась. Еще чего! Я - да на вторых ролях!

Взять в руки Прокуду оказалось нелегко. Но раз никто его не боялся, то и мне не пристало. Сначала дотронулась осторожно, одним пальцем. Ничего не случилось, и тогда я унесла игрушку в комнату.

— Ты говорить умеешь?

Посмотрела на серое личико и почувствовала себя полной дурой. Докатилась! С игрушкой разговариваю. Хорошо, что никто не видит!

За спиной послышался смешок. Я развернулась вместе со стулом, шаря рукой в поисках чего-то тяжелого. Пальцы зарылись в теплый мех.

Черный колобок сидел на спинке кровати. Разве что ножками не болтал, да и то по одной простой причине: их у него не было.

— Ду-у-урочка из переулочка! — тонкогубый рот растянулся в ехидной улыбке.

Ах ты... колобок недепилированный!

Вовремя вспомнила, что это чудо — что-то странно-потустороннее. И соседи мои его любят. Стоило познакомиться поближе. К тому же ответ на свой вопрос я получила — разговаривает. Да еще как!

— Тебя же Прокудой зовут?

— Меня не зовут, сам прихожу!

Упс! Оно еще и шутит? Правда, плоско и баянами, но...

— Я заметила.

Ощущения были не очень: разговаривать с полупрозрачным нечто и одновременно видеть его точную копию на столе казалось странным. Мелкий паршивец это просек и явно наслаждался!

— Можешь сказать, что здесь происходит?

— А что здесь происходит? — колобок снова ухмыльнулся. — Нормальный учебный процесс. Все зубрят, работают, делом заняты, и только Тоня-Тоня-Антонина дурью мается — с тряпичной куклой разговаривает.

Ах, так!

Аккуратно, двумя пальцами, как что-то грязное и противное, подцепила игрушку за длинное ухо. И отнесла на место. Настоящий Прокуда запрыгал у ноги, как мячик:

— Эй, ты чего? Обиделась, что ли?

А вот попрыгай, попрыгай! Я тоже умею на нервах играть!

Остывшую кастрюлю отправила в холодильник, ноут — на всякий случай — спрятала под матрас, туда же запихнула паспорт. И отправилась выяснять, как в общежитии обстоят дела со стационарным Интернетом — все-таки мобильный хоть и удобен, но дорог.

Прокуда и не подумал отстать. Скакал вокруг, вставлял комментарии, пока я разговаривала с комендантом, хихикал над чем-то, но тут же обрывал смех, поняв, что я не ведусь.

— Могла бы и меня спросить, — бурчал, провожая обратно. — Я бы и про Интернет все рассказал, и про привычки... Слушай, — он вскочил было на стул, но я сделала вид, что не замечаю, и села, заставив вредного колобка скатиться на пол.

— Ай! Да что же деется, люди добрые! Вот Павел свет-Семеныч вернется, я ему все расскажу!

Попался!

— Ябеда соленая, на горшке вареная, шишками обитая, чтоб не была сердитая!

Бедняга даже замолчал на мгновение. А потом надулся и ускакал прочь. Прямо сквозь закрытую дверь.

Я была уверена, что он вернется. А еще, что вечером Прокуда кому-нибудь нажалуется на мое плохое поведение.

Не ошиблась ни в первом, ни во втором.

Для начала темный сгусток попытался залезть в сумку. Когда не получилось — скинул со стола всю канцелярию. Я недосчиталась любимого зеленого маркера и заявила в пустоту:

— Не вернешь — о хорошем отношении можешь забыть.

В ответ Прокуда материализовался, но лишь для того, чтобы показать язык. Длинный и розовый. Захотелось схватить и намотать на кулак — я начала злиться.

Разумеется, ничего не получилось. В ответ услышала смех, и с полки слетела книга. Толстый такой фолиант по морфологии. Откуда он вообще взялся? Я и слова-то эдакого не знаю. Ну, Прокуда!

От раздумий отвлек телефонный звонок.

— Да, мамочка? — Ты уже освободилась? Я сейчас зайду.

На часах — семнадцать сорок. Мама минут тридцать, как с работы, может быть, даже отпросилась пораньше. Но я была рада: что-то стала напрягать эта самостоятельная жизнь.

— Привет, — объятия и поцелуй в щечку. — Освоилась?

— Осваиваюсь, — я смотрела, как из сумки появляются конфеты, сыр, колбаса. — Мам, зачем? Вчера же все купили!

— Лишним не будет! Хорошо помню, как на одних бутербродах сидела, — взгляд стал мечтательным. — А без сладкого студенту и вовсе туго. Ну, напоишь чаем?

— Может, пообедаешь? Я суп сварила.

— Дома, дома! А сейчас давай чайку, — я пошла на кухню.

Прокуда сидел на подоконнике и с интересом наблюдал, как я наполняю чайник, как включаю. Помня об учебнике, решила остаться, пока вода не закипит.

— Мам, погоди чуток, я сейчас.

Прокуда хмыкнул и растворился. В тот же миг из комнаты раздался вскрик.

Мама стояла, схватившись за голову, на полу живописно раскинулись разбитые яйца. Желток, белок, скорлупа — все вперемешку.

— Ты представляешь, словно под руку кто толкнул!

Я заметила ухмыляющегося Прокуду, но разговаривать с ним при маме было чревато. Но паршивец, видимо, понял, что переборщил и снова исчез.

Пока убиралась, вскипел чайник. Нарезав бутерброды, мы уселись за письменным столом.

— Ну, рассказывай! Как прошел первый день?

— Скучно! Линейка, классный час... С куратором вот познакомилась.

— И кто это?

— Павел Семенович Скуратов, — сообщила я.

— Ну и фамилия! Надеюсь, характер не малютовский? — хохотнула мама.

— Кажется, — на краю стала снова появился Прокуда, заставляя потерять нить разговора.

Его нос шевелился, ловя запахи, а взгляд был прикован к конфетам.

Вид оказался настолько уморительным, что я с трудом сдержала смешок.

— Смотрю, тебе здесь нравится! — мама по-своему поняла мое веселье. — А как соседи? Хорошие? Где они, кстати?

— Да вроде неплохие, — перед глазами встало равнодушное лицо Кирилла. — Их куратор увел. Наверное, на практику, они все на старших курсах.

— На практику, как же! — тут же встрял Прокуда, — Сидят в подвале у Яги, зубрят.

Судя по всему, мама его не услышала. Это хорошо — можно не беспокоиться. Хотя, может, и не очень: глядишь, и забрала бы меня отсюда.

— Ну все, дочка. Побежала я, — мама допила чай. — Вечером позвони. И держи нас с отцом в курсе!

Я проводила её до самого выхода, но возвращаться было страшно: Прокуде времени бы хватило. Но он грустно сидел над пакетом с конфетами и вздыхал.

— Я думала, уже все слопал.

— Не могу, — он поднял полные слез глаза. — Не могу без разрешения.

Бедолага! Так жалко его стало, хоть садись рядом и реви. Вместо этого спросила:

— Какие больше любишь?

— Шоколадки!

Я развернула «Кара-кум». В мгновение ока от неё ничего не осталось.

— Еще! — вместо благодарности потребовал шерстяной нахал.

Протянула вторую. Её он тоже слопал и выжидательно на меня уставился:

— Чего ждешь?

Третью конфету съела сама. Медленно, наслаждаясь каждой крошкой. Этого концерта Прокуда не выдержал:

— Ладно, не буду больше вещи раскидывать. Прощеньица просим!

Буркнул, словно одолжение делал. Я еще сомневалась, принимать ли извинения, да и понятно: запас проказ больше, чем простое раскидывание всего, что под руку попадет.

Но Прокуде ждать было невмочь:

— Тебе что, неинтересно, где остальные?

— Сам же сказал — в подвале, учатся.

— Совсем-совсем не хочешь знать, почему там? И Яга... — Прокуда даже про конфеты забыл.

Мне действительно было все равно. Может, там оборудованы помещения для внеклассной работы? А Яга... Да как мы только наших учителей в школе не называли!

Но если все так просто, почему Прокуда шокирован? На всякий случай сунула ему еще одну конфету, но предупредила — последняя! Больше халявы не будет!

Тот сразу сменил тактику:

— Спустись и посмотри! Дорогу подскажу: прямо по коридору до запасного выхода. Там вниз по лестнице, пара пролетов. Дальше сама увидишь.

— Зачем? — я убрала остатки чаепития и отправилась на кухню мыть посуду. Две чашки, нож и блюдце — делов на пару минут.

Но за это время я чего только не напридумывала.

Прокуда явно темнил, подбивая меня на что-то нехорошее. С другой стороны, эти одинаковые часы на старшекурсниках. И куратор странный — обещал все рассказать, а вместо этого просто собрал всех и увел. Всех, кроме меня.

Вроде — новенькая, в студентах первый день ходит. Освоиться надо, понять, что к чему, проникнуться моментом и величием академии, так сказать. Но при этом мне настолько технично указали на место, что... Одно дело, если твою судьбу решают родители — они плохого не посоветуют, хотя от происходящего я не в восторге. И совсем другое — пренебрежение и указивки от чужих людей.

Убрав посуду, я заперла комнату. В конце концов, кому какое дело, чем я занята? Кто мешает студентке первого курса ознакомиться с расположением эвакуационного выхода в здании? Мало ли зачем. Законов не нарушаю, в закрытые двери ломиться не собираюсь... Да и в чужие секреты особо лезть — тоже. Но узнать, чем эти самые секреты грозят лично мне — обязана.

Глава 3

До двери с надписью «Запасный выход» добралась легко. Кстати, почему именно «запасный»? Всегда волновал этот вопрос и всегда не хватало времени выяснить.

Дверь оказалась не то что не заперта, а и полуоткрыта. Темная площадка перед уходящей вниз лестницей. Затхлый воздух, что странно — вроде это место не закрывается.

Никто не окликнул, не остановил — всем на всех плевать, лишь бы не мешали.

Тусклая лампочка освещала длинный коридор. Я словно в постапокалиптический мир попала: облупившаяся синяя краска на стенах, латаный-перелатанный линолеум на полу, покосившиеся, грязноватые двери. На некоторых висели большие амбарные замки. Парочка забита крест-накрест досками. Несколько оставшихся приоткрыты, так что можно спокойно заглянуть в щель.

Как я и предполагала, здесь находились классы для самостоятельной работы: зеленые доски на стенах, полки с немногими книгами. Почти везде заляпанные полы и катающаяся по углам пыль.

Только один класс показался обитаемым. Парты в нем стояли ровно, сломанные стулья унесены назад, на доске - какие-то формулы, и даже губка для стирания записей чистая и влажная.

Здесь явно только что занимались! Может быть, даже мои соседи - спецкурсники. Но куда они все подевались?

Я дошла до конца коридора и повернула обратно. И тут дверь того самого класса распахнулась, выпуская Майю. Та вскинулась на мой вскрик:

— А ты что здесь делаешь?

— Гуляю! — сказала единственное, что пришло в голову.

— Что там? — в коридор выглянул Павел Семенович. — Антонина?

— А вы... откуда?

Я ведь видела, что класс пуст! Ходила по нему, трогала вещи, рассматривала гербарий! И вдруг — такое.

— А зачем тебе фонарь?

Появившийся Кирилл машинально протянул руку к налобному фонарю:

— Значит, надо. — И повернулся к куратору: — Может, расскажете ей уже?

— Обязательно, — кивнул Павел Семенович. — Пойдемте отсюда, разговаривать лучше в другом месте.

Но как только мы добрались до лестницы, как воздух завибрировал, что-то тревожно загудело, и все старшекурсники привычно взглянули на свои странные часы.

Циферблаты полыхали алым. Пиликанье на одной ноте резало слух. Не сговариваясь, старшекурсники бросились наверх. В подвале остались я и Павел Семенович.

— Что происходит?

— Извини, — куратор тоже не сводил глаз с циферблата. — Разговор снова откладывается. Я все объясню, как только вернусь, обещаю. Даже если ты в это время будешь на занятиях.

Э... мы вроде бы на «вы» были... Я так удивилась, что не заметила, как подошла заведующая общежитием:

— Может, не стоит откладывать? Возьми девочку с собой. Уверена, её присутствие...

— Она студентка первого курса! — отрезал куратор. — Мало того, в академии всего один день. Зачем она там? Под ногами путаться?

— Зато сразу узнает, почему её на спецкурс зачислили! И зачем. Вот что, поскольку мое слово здесь решающее, Антонина отправляется с нами! А потом вы, Павел свет-Семенович, ответите ребенку на все вопросы.

Я ничего не понимала. Взрослые сверлили друг друга такими взглядами, что оказаться между ними не хотелось.

Выиграла заведующая. И улыбнулась куда-то в пустоту:

— Халат девочке передай!

Через пару минут на лестнице послышались торопливые шаги. Спецкурс, нагруженный сумками, возвращался в подвал.

— Вот, сказали, тебе понадобится, — Майя протянула белый халат. Мой собственный! Но я точно помнила, что запирала дверь!

Правильно поняв, Кирилл равнодушно пояснил:

— Прокуда принес. Сказал, ему разрешили. Ну, чего стоишь? Заходи!

Что здесь творится? Почему все такие взволнованные? И куда они собрались? Вернее, куда они меня тащат?

Последней в класс вошла заведующая. Закрыла двери и пояснила:

— У жар-птиц начался брачный период. Особо крупная стая в своих игрищах подожгла часть леса вокруг Солони. Сильно пострадала южная окраина города. Специалисты из ожоговых центров уже там. Вы, как обычно, их усиление.

Пока она говорила, свет, и без того неяркий, тускнел. Класс медленно погружался в темноту. В полумраке я видела, как ребята натягивали на головы фонарики. Вскоре помещение освещалось только их лучами.

— Бересклетова! — прикосновение к плечу вывело меня из ступора. — Раз уж ты с нами, уясни себе намертво: куда поставлю, чтоб там и была! Первое: никакой самодеятельности! Твоя задача: наблюдать, запоминать, учиться и делать выводы. Второе: не путайся под ногами, пока ты только помеха. Третье: что бы ни случилось, не пугаться, не удивляться и позаботиться о собственной безопасности. Ну, и четвертое: до возвращения — никаких вопросов. Усекла?

Вот это поворот!

Мне стало страшно. И белеющие в темноте лица спецкурсников оптимизма не внушали. Особенно равнодушно-холодное Кирилла. Даша смотрела чуть выжидательно, а Майя вдруг задорно подмигнула, но тут же отвернулась, старательно выискивая что-то в своей сумке.

— Ну? — поторопил с ответом куратор. — Или тебя приковать к ближайшему дереву, чтобы никуда не вляпалась?

— Усекла!

Ответила — и не узнала собственного голоса. Какой-то комариный прерывающийся писк. Но этого оказалось достаточно. Павел Семенович стиснул мою руку:

— Держись рядом. И ничего не бойся — ты под защитой самой Макоши.

Уверенности это не добавило, но колени подкашиваться перестали. До той поры, пока заведующая не распахнула дверь:

— На выход. И да помогут нам Пресветлые Боги!

Просторную комнату со множеством дверей наполняли люди. Входили и выходили врачи в белых халатах или медицинских костюмах. Подбегали к столам, отмечались в списках, выслушивали задания и убегали снова. На многочисленных полках стояли плошки, крынки и горшочки, плотно завязанные тряпицами. Их забирали и уносили, но на пустое место немедленно ставилась другая посуда.

Суета оглушила, я даже забыла, что нужно выходить. Очнулась от чувствительного толчка в спину. Кирилл недовольно буркнул:

— С дороги, салага! — и рванул в людскую круговерть.

— Степан, я привел своих! — Павел Семенович пробился к столу. Мужчина за ним поднял голову:

— Те же?

— Плюс Бересклетова Антонина. Первый курс.

Мужчина устало кивнул и повернулся к заведующей. Та уже просматривала записи.

Мамочки! Да это же береста!

Небольшие кусочки покрывали стол, на них что-то корябали острой палочкой, а потом написанное отправлялось в корзинку.

К столу скользнула девушка. Тонкая, худенькая, в белой рубахе до пят и венке из листьев в поверх распущенных волос. Подхватила корзинку и... исчезла.

— Пойдем! — куратор взял меня за руку и поволок к выходу, а я все оглядывалась. — Что, берегинь никогда не видела?

Ответить на это извращенное издевательство не успела: дверь распахнулась, и я застыла, не смея даже вздохнуть.

Зарево гигантского пожара достигало затянутого дымом неба. Багровые языки пламени метались в поисках добычи. Деревья, дома, заборы... Пылало все!

В горле запершило — запах гари пропитал все вокруг.

— Скорее! — Павел Семенович потащил меня вперед.

Повсюду на расстеленных покрывалах лежали люди. Кто-то кричал от боли, кто-то выл по-звериному, а кто-то молчал - и это было страшнее всего.

Обгоревшие тела, обуглившаяся одежда... Я отметила её необычность, но ужас, творившийся вокруг, затмил все. Он казался осязаемым, густым, как черный жирный дым вдалеке.

— Сиди здесь! — Павел Семенович толкнул меня на большой чурбан. — Смотри, запоминай, а главное — никому не мешай! Кирилл, за мной! Остальные — к бригаде!

Ребята рванули к группе врачей, одетых в синие комбинезоны. Расхватали сумки и тут же растворились среди людей.

Я осталась одна.

Какое-то время оглядывалась, не понимая, что происходит, потом шум в ушах сложился в слова, а люди перестали беспорядочно мельтешить: оказалось, у всех передвижений есть своя цель.

Прямо на земле расстилали покрывала. Люди в грязных от копоти и крови рубахах подтаскивали раненых и, освободив носилки, снова убегали вдаль.

Между пострадавшими плавно скользили девушки в длинных рубахах и юбках чуть ниже колена. Их измазанные в крови передники давно потеряли белизну.

Было в этих нарядах что-то знакомое, словно я уже видела все это. Осталось вспомнить, где и когда.

Понимание пришло внезапно, стоило кинуть взгляд на ноги раненого, которого как раз пронесли мимо. Лапти! Не узнать их — невозможно даже такому профану, как я.

Стоп, это что? Прошлое?

Мамочка-а-а! Как же хочется домой, в свою комнатку, под одеяльце! И чтобы никакого открытого огня в печке!

— Ох, бяда-бяда! — раздался то ли стон, то ли всхлип.

Рядом возник мужичок. Невысокий, мне по плечо. В лохматых волосах запутались листья, а борода отливала болотом. Пронзительные зеленые глаза смотрели на меня не мигая.

— Бяда какая! Огневушки пляски затеяли, расшалились, никого не слушают! Так, глядишь, весь лес мне спалят! Ты, девонька, Бабу Ягу не видела? Если кто и поможет, так только она...

— Не-е-ет...

Мужичок как-то грустно посмотрел на меня и ушел, продолжая причитать об огневушках, погибшем лесе и Бабе Яге.

Понять, что это было, не дали. Сильный толчок в плечо заставил вскочить.

— Ты! — в лоб уперся палец. — Откуда?

— Академия Макоши, — все, что сумела выдавить.

— Спецкурс? — врач сунул мне оранжевый ящик: — Не отставай!

О том, что куратор велел ждать здесь, сказать не успела, пришлось бежать следом.

Я очень старалась не смотреть на раненых. Влажно блестящие ожоги, одежда, спаянная с кожей... Коричневые струпья, а главное — запах. Никогда не забуду вонь горелого мяса!

— Помогай! — рявкнул врач. В руках появились ножницы и коробочка, в которой лежали клубки: черный, красный, желтый и зеленый. — Код — черный!

Я не сразу поняла, чего он хочет. Врач раздраженно выхватил ножницы и отрезал кусок нитки, после чего закрепил его на запястье едва дышащего человека. И кинулся к следующему.

— Желтый! Асептическая повязка и охлаждающая мазь на первую степень. Ну же!

Накатило оцепенение. Я видела бегущих людей, раненых, врачей, старающихся оказать помощь. Смотрела на девушек в рубахах и поневах. Все, как в замедленной съемке. И я не понимала ни слова!

Было очень страшно.

С одной стороны — стонущий от боли человек. С другой — желание бежать. Бросить все и бежать прочь. Не видеть. Не слышать. Не обонять!

— Да не стой истуканом!

— Первый день на спецкурсе, — Кирилл забрал ящик и присел на землю перед больным. Миг — и на руке красуется желтая нитка. А потом на кожу наносится спрей и какая-то мазь из глиняной баночки. Я видела такую в том зале, куда мы вышли из учебного класса.

Быстрые, ровные движения спецкурсника завораживали. Он знал, что делать! И делал.

— Что ты здесь забыла, говорю? — до сознания дошел вопль недовольного врача. — Марш на место, курица. И не путайся под ногами!

Выругавшись, он помчался дальше. Кирилл, чуть пригибаясь под тяжестью двух ящиков, заторопился следом. А я поплелась к своему чурбану.

Он стоял у большого щита, сколоченного из грубо оструганных досок. На нем трепетали под порывами ветра наскоро прибитые клочки бересты. Я вгляделась в едва заметные вмятины, но знакомые буквы отказывались складываться в слова.

Рядом раздался вой. Женщина в сбившемся платке осела на землю. В глазах бушевало безумие.

Её тут же подхватили под руки и оттащили в сторонку. У стола, заставленного плошками и горшками, хозяйничали те, кого куратор назвал берегинями. Одна из них что-то старательно переписывала с кусочка бересты, шевеля губами.

Вокруг толпились люди:

— Матушка, глянь, может, жив мой Соловушка?

— А про Ждана, сына Желаны, тоже ничего? Ты уж погляди, не откажи...

Берегиня только кивала, не прерывая своего занятия.

А я снова всмотрелась в линии на бересте.

Теперь было ясно, почему некоторые символы показались знакомыми. Такие буквы я видела на фотографиях в учебнике по истории. Похоже, на этом щите вывешивали списки пострадавших.

Плач, стоны, надежда, горящая в глазах обступивших стол людей... Захотелось помочь. Хоть чем! Но в медицине я полный ноль, как и в старославянском.

К столу подошла еще одна берегиня, поставила корзинку и исчезла.

Стоп! Я такое уже видела! В похожую складывал записи тот мужчина! Он точно писал на русском!

Так и есть! Кривоватые линии складывались в знакомые буквы. А берегиня просто переводила!

— Я могу помочь?

Толпа отшатнулась. Белый халат, что ли, так подействовал? Берегиня подняла усталый взгляд и обвела раненых.

— Я еще не врач. Ну, не целитель, поэтому там бесполезна. Может, здесь на что сгожусь?

— Может, и сгодишься... — улыбнулась берегиня. — Сможешь вслух прочитать? А я записывать буду. Тяжко ваши письмена разбирать.

Захотелось ответить, что не сложнее, чем их, но вместо этого я послушно вытащила берестяную записку.

— Нет, эти потом. Здесь... — в уголках покрасневших от дыма и усталости глаз показались слезы. — Сначала выжившие, легкораненые. Бери отсюда.

— Тихомир из Кузнечной слободы, — буквы скакали, сливались, пришлось вглядываться.

За спиной раздался вскрик. Девчушка, подхватив подол, метнулась в сторону, только украшение на конце длинной косы звякнуло.

Люди теперь обступили не берегиню, а меня, вслушиваясь в каждое слово.

Это нервировало. Но у них, может, родные сгорели! Так что потерплю!

— Ёрш, Третьяков сын...

Мужик, нервно теребивший шапку, крякнул и, поклонившись, заспешил туда, где собирались легкораненые.

— Беляна...

Я читала, и народу вокруг становилось все больше. Посыпались вопросы с именами. На любопытных шикали, чтобы они не мешали слушать. Наконец, береста закончилась, но принесли еще парочку корзин.

— Отдохни покуда, вон, язык заплетается. Кваску попей... — в руках оказалась глиняная кружка, а берегиня пошла к щиту. Люди кинулись следом, нетерпеливо ожидая, когда она повесит такие важные листочки.

В эти несколько минут я перевела дух. Квас пощипывал небо, но хлебный дух не перебивал запах гари. Раненых куда-то увозили на подводах, но на их место тут же поступали новые. К счастью, уже не такие «тяжелые», в основном — небольшие ожоги рук и лица.

Люди искали своих и радовались, или заходились в диком вое. К таким тут же подбегали берегини, поили чем-то, пытались успокоить.

Врачей, тех, к которым я привыкла в своем мире, было немного. Синие комбинезоны и белые халаты мелькали тут и там, пару раз я заметила Павла Семеновича. Увидев меня за столом, он одобрительно кивнул и тут же склонился над очередным раненым. Берегиня рядом с ним полезла в укладку, выполняя распоряжения.

Кирилл и Артем работали самостоятельно. Дашу и Майю найти не получилось, да и времени не было — вернулась моя "начальница".

— А почему вас называют берегинями? Вас так много...

— И все похожи, да? — она чуть улыбнулась, придвигая мне следующую корзинку, и пояснила: — Потому что оберегаем. Богини мы!

Так. Кажется, у меня крыша едет. Наверное, не стоит пока вопросы задавать. Потом, все потом!

Я уткнулась в бересту, заняв мысли работой, и очень удивилась, что корзинка пуста.

— Так закончили, — берегиня складывала последнюю партию записей. — Вывели всех, теперь разве что залетный какой обожжется. Устала, милая?

Я потерла глаза и огляделась.

Раненых действительно стало меньше. Кого увезли, кто сам ушел. Издалека доносились причитания. Смотреть в ту сторону не хотелось, именно там собирали всех умерших, и от тонкого воя на одной ноте холодела спина.

— Вот проклятая, — услышала я обрывок разговора, — накликала! Приманила жар-птиц!

— Говорят, как три дня назад птица Гамаюн подала голос, так и не замолкала, — вздохнула берегиня. — Только не кликала она беду, а предупреждала. Не услышали. Ну, ступай, милая, отдохни. А за помощь благодарствую.

И отсюда гонят. Спасибо этому дому, пойдем к другому.

Теперь я уселась на чурбан с чувством выполненного долга: тоже помогала. Но радости не было: слишком много горя.

— Чего нос повесила? — подошедший Павел Семенович уселся прямо на землю. — Устала?

Отвечать не хотелось, ограничилась кивком.

— Ну, ничего, потерпи. Сейчас Яга вернется - и домой.

— Пожар же... Какая Яга?

Кирилл, застегивающий укладку, фыркнул:

— Заведующая общежитием. Ты что, ничего и не поняла?

— Стоп! — оборвал его куратор. — Вы во все это с открытыми глазами шли, после подготовки, а Тоня... В общем, моя вина, не успел рассказать. Домой вернемся, поговорим.

— Так же, как в прошлый раз? — вспомнилось, как его все время что-то отвлекало.

— Нет. На самом деле поговорим.

Но почему-то мне этого не хотелось, и так слишком много эмоций. Особенно после «курицы».

— Кирилл, — позвала и сжалась от страха, что обожжет, ошпарит презрением. Он же был свидетелем того позора. — Спасибо за помощь. Сама бы я...

— Ничего. Надеюсь, в следующий раз язык не проглотишь. Нельзя же быть такой неуверенной!

— Кирилл! — Павел Сергеевич даже не повысил голос. Но в нем прозвучала ярость, и замолчали все.

— Вот вы где! — напряжение разбавила заведующая. Её аккуратный пучок растрепался, опаленные волосы рассыпались по плечам, но перемазанное в саже лицо сияло. — Угомонили огневушек. Те еще... пакостницы. Ну, чего пригорюнились? Пойдемте ужинать, сейчас и остальные подтянутся!

Это было далеко от обещанного возвращения, но в животе забурчало, и только теперь я поняла, как проголодалась.

Никто не обратил на это внимания Все слишком устали. И медленно плелись за... Стоп! Что там тот бородатый говорил, что огневушек может только Баба Яга остановить?

От страшной догадки я споткнулась и чуть не упала, поддержал Артем и подтолкнул вперед:

— Под ноги смотри, дороги тут неровные.

Но смотрела я не на землю, а на стоящий на опушке дом.

Высокий, в два этажа, сложенный из толстых бревен, он опирался на столбы в обхват толщиной. И столбов этих было не счесть. К двери вела высокая лестница, а окна обрамляли кружевные наличники.

— Чего встала? Милости просим! — улыбнулась заведующая и первая полезла на резное крыльцо.

— Простите, а вы...

Она остановилась, глядя сверху вниз, а потом расхохоталась:

— Уже наслушалась? Да, я та самая Баба Яга, которой в вашем мире детей пугают. Но не бойся, не съем! А вот накормить да в баньке попарить - это за милую душу. Ну, чего застыли, как неродные? Скорее заходите, время позднее, а мне еще вас по домам провожать!

Карабкаясь по лестнице, я не понимала, как не заметила её раньше. Мы же отсюда выходили!

Зал тоже изменился. Теперь здесь никто не суетился, да и сам он стал как будто больше. Люди сидели на деревянных лавках, а у дальней стены я разглядела печь. Самую настоящую! Со всеми заслонками, устьями и шестоком! Только не белую, как рисовали в детских книжках, а расписанную яркими цветами, напоминающими хохлому.

Вдоль стены расположился стол, сколоченный из потемневших от времени досок. Его украшала длинная кружевная дорожка, на которой стояла ваза с цветами.

— Первые уже парятся? — поинтересовалась заведующая у собравшихся. Часть из них успели сменить медицинские комбинезоны на банные простыни. — Вот и отлично, вот и хорошо. Только девочкам надо уступать, так что...

Мужчины закивали, и заведующая, которую я никак не могла назвать Бабой Ягой, поманила меня за собой:

— Не стой, ровно истукан! Народ здесь ушлый, затопчет! — и рассмеялась.

Я только теперь заметила, что Даша с Майей давно машут из соседней комнаты.

Мне выдали махровую простынь, полотенце и березовый веник, а одежду забрала безмолвная девушка в неподпоясанной рубахе и зеленом венке:

— Мавки быстро все в порядок приведут, никакой стиральной машинки не надо.

Я не стала спрашивать, кто такие мавки — хватило и признаний берегинь. Сказать кому — божества! А я с ними так запросто, за одним столом...

Мамочки! О чем думаю!

На мгновение почудилось, что все это не на самом деле, что я просто свихнулась и сейчас нахожусь где-то в сумасшедшем доме, в комнате с мягкими стенами.

— Ты не рехнулась, — тычок в плечо заставил очнуться. Майся хохотала: — Я сама чуть с ума не сошла, когда поняла, что все это правда! Неделю ходила, как оглоушенная. Вон, Дашка подтвердит!

Даша только кивнула. И заметила:

— Нас зовут!

Парная обняла теплым жаром и квасным духом. Заведующая крякнула:

— Ох, друже банник, постарался, благодарствую!

И разложила на полке сначала Дашу, потом Майю, а напоследок и меня.

И как же это отличалось от того махания вениками, что я знала до сих пор.

Сначала тело превратилось в квашню, расплылось по полку, а после словно переродилось. Я не сразу поняла, что, охаживая меня вениками, заведующая что-то бормочет себе под нос.

— Что? — не расслышала.

— Заговор это, на здоровье. Ну, девушки-красавицы, давайте-ка мойтесь поскорее, красу наводите да к столу, а то мужчины ждут, тоже умаялись, бедные.

— Погодите! — окликнула я её. — Так почему вас Бабой Ягой называют?

— Так сказала уже — потому что Баба Яга и есть.

— Страж она между мирами, — прошептала Майя и плеснула на каменку воды, отчего помещение наполнилось паром. — Эта её изба, она в нескольких мирах одновременно стоит, в каждом в своем виде.

— Общежитие? - ахнула я, уж очень не вязалось кирпичное здание с добротным домом.

— Оно самое. И попасть из мира в мир можно, только если Баба Яга проходы откроет, а делать она этого очень не любит, мало ли какая пакость проберется. Кстати, ты здесь без разрешения двери не открывай, занесет к черту на кулички, не найдем.

— А где мы сейчас?

— На Кромке, — Майя сказала это так, словно я должна была понять и проникнуться. — Ну, место такое, между мирами. Павел Семенович потом объяснит.

— А чего ждать-то? — возле нас остановилась, снующая вдоль стола заведующая. — Приволок девчонку, бросил в пекло и думает, что та все сама поймет! Сейчас объясняй!

Но мне было не до объяснеий. Голод оказался сильнее любопытства. Я смотрела, как на небольшом столике появлялись блюда с пирогами, тарелки с кашей, горшки с ароматно пахнущим варевом... Такого я не видела!

— Скатерть-самобранка! — шепнула Майя и скользнула на лавку в самом конце стола, к остальным спецкурсникам.

— Я тоже думаю, что зря Антонину сюда взяли. Не готова оказалась, растерялась...

Вот от Кирилла я такого не ожидала! Сама знаю, что не справилась, но зачем лежачего-то бить?

— Но дело себе нашла быстро! — встряла заведующая. — Больно её берегиня хвалила.

— Дело-то дело, да не того от неё ждали!

— А ну тихо! Салажатам права голоса не давали! — не желала отступать Баба Яга. — О Даре её хоть кто-то поинтересовался? Или так и будете из пустого в порожнее?

Когда в тишине все взгляды устремлены на тебя, а ты сидишь в одной махровой простыне, становится очень неуютно. Люди, только что кидавшиеся в пекло, ждали ответа. А что я им скажу? Сама ничего не знаю! И о чем вообще речь?

— Дар Антонины — удача! — сообщил Павел Семнович.

И тут я не выдержала. Расхохоталась. Да так, что задыхаться начала.

Скажет тоже! Это у меня-то удача? У меня? Точно, я сейчас в дурке! А все вокруг — галлюцинации. Правда, очень качественные.

Смех ободрал горло и превратился в слезы. Заведующая отставила очередное блюдо, которое тащила на стол, и крепко меня обняла, позволив спрятать лицо.

— Довел девчонку и рад? Как гадом ты был, Павел свет-Семенович, так им и остался.

И, подняв меня из-за стола, увела в другую комнату:

— Здесь отдохни. Завтра разбужу да в училище твое честь по чести снаряжу. А пока спи. С утра поговорим, и злыдень этот от извинений не отвертится.

Кого она так назвала — куратора или Кирилла, я не поняла. Но послушно улеглась и даже глаза закрыла. Только не шел сон. Кусок пирога, который успела проглотить, вызвал жажду. Но искать воду не осмелилась, помнила слова Майи о дверях, которые нельзя открывать.

И все-таки пить хотелось неимоверно. И я решилась. Можно ведь не заходить, а приоткрывать, заглядывать и, если за дверью ничего не окажется, просто захлопывать! Да и вряд ли в этом доме так много дверей.

Я ошиблась. Они здесь были повсюду. Одни вели в пустые комнаты, другие — в кладовки, за третьими скрывались спальни...

Но существовали и иные, на вид ничем не отличающиеся от обычных.

Пустота. Это первое, что я почувствовала, открыв низкую даже не дверь — дверцу. Не увидела, а именно почувствовала. И эта пустота тянула ко мне невесомые щупальца, затягивала, звала сделать шаг вперед...

За другой колосились хлеба. Над полем плыла огромная полная луна и вдалеке ухал филин. Мне было туда не надо, поэтому я просто прикрыла дверь.

А вот за очередной появился знакомый коридор. Крашеные стены, коричневые ступеньки, тусклые лампы под потолком. И старые парты, сложенные одинаковыми штабелями. Общежитие! Может, вернуться? Все же в своем мире спокойнее, тем более что остальные уже дома — вон, переговариваются. Уж равнодушно-снисходительный голос Кирилла я везде узнаю. И Дашин, вялый и очень тихий, так что слов не разобрать.

— Куда, чокнутая? — сильные пальцы обхватили запястье и выдернули обратно в избу. — Разве можно вот так, без проводника, самой?

Рядом стояла разъяренная Баба Яга.

— Так я же... домой! Там и Даша, и...

— Это не Даша, — глухо ответила Баба Яга. — И это не твой мир. Одевайся — кивнула на стул с чистой и сухой одеждой, — да пойдем почаевничаем. Чую, беседа долгой будет.

Скатерти-самобранки не было, но на столе стояли и пироги, и кувшин с квасом, и разные варенья, а рядом пыхтел самовар.

Баба Яга налила чай, протянула мне чашку:

— С ромашкой. Самое то сейчас. Ну чего тебя в тот коридор-то потянуло, болезная?

— Домой захотела!

— К дому твоему иная дверь ведет, после её открою, сама и провожу. А на будущее: не могло там твоих друзей быть, никак не могло. Ибо нет у них двойников ни в одном из ведомых мне миров. Да и твоего — нет.

Почему-то это показалось неприятным. И ведь слышала, что видеть своего двойника не к добру, а все равно стало обидно! Баба Яга продолжала:

— Сколько говорила Павлу, чтобы сразу все, как есть, рассказывал, так нет, темнит... — Баба Яга аоняла мои сомнения: — Да человек он, человек, из вашего мира. Врач хороший, да вот только суров не по чину. Но тем и ценен.

Я хотела уточнить, но получила предостерегающий взгляд, словно она читала мысли.

— Знаешь уже, что на Кромке оказалась, а теперь поведаю, зачем. Все эти миры — она оглянулась на двери, — отражение друг друга. Но живые люди есть только в вашем и здесь, на Кромке. Мало того, почти все они - двойники. И случись что с одним, другой тоже пострадает.

— А как же я... мы?

— Вы — чудо из чудес. Одиночки могут спокойно находиться в любом мире без опасения, что он выкинет их в безвременье или уничтожит.

— И на том спасибо!

Баба Яга не обратила на мой вздох внимания.

— Вот богиня Макошь и придумала объединить знания и умения наших миров, дабы поменьше людей погибало.

— И потому нас заставляют участвовать во всем этом? — я указала на окно, за которым еще виднелось слабое зарево.

— А разве в вашем мире врачи не выезжают на места катастроф? Не спасают пострадавших на пожарах, при землетрясении или наводнении? Здесь то же самое. Только, помогая нашим бедам, вы предотвращаете их в своем мире. Думаешь, это — она повторила мой жест, — нигде не аукнется? Двойники тех, кого вы сегодня спасли, останутся живы.

— А те, кого не спасли... они на том пожаре... тоже?

Баба Яга пожала плечами:

— Двойники могут и вовсе там не оказаться. А загорать где-то на пляже, или ехать в поезде далеко от места катастрофы. У кого сердце прихватит, у кого давление подскочит... Или солнечный удар.

Я не знала, что сказать. Понимала лишь, что из академии надо бежать. Еще одного такого пожара я не переживу.

Глава 4

Увязав в узелок целое блюдо с пирогами, Баба Яга всучила его мне:

— С ребятами поделись, а то знаю я вас, студентов. Вечно все на бегу, так хоть позавтракаете! Ну, готова? Пойдем, провожу.

Она без раздумий открыла одну из дверей, на глазах превращаясь из добродушной хозяйки дома в строгую заведующую. Даже походка изменилась.

— Подождите! — почему-то показалось правильным спросить именно сейчас, до того как переступлю порог между мирами: — Павел Семенович сказал, что я обладаю удачей, что это такой дар. Но ведь это же неправда!

— Милая, — взгляд серых глаз смягчился на мгновение, — учись слушать! Он сказал по-другому: "Дар Антонины — удача". Понимаешь? Не ты удачлива, а твой дар — удача. И это, прости уж за тавтологию, огромная удача для всех нас!

— А мне что с этого?

Заведующая вздохнула:

— Расстроилась? Ничего, все у тебя хорошо будет. Идем!

Прокуда мячиком скакал по рекреации, одновременно попрошайничая и ябедничая. Заведующая подмигнула:

— Думаешь, откуда я все знаю? Ну, иди спать!

Закрывая дверь, услышала, как она велела Прокуде присмотреть за новенькой и вовремя разбудить, чтобы не проспала занятия.

Сделал он это привычно: скинув с полки все книги.

— Вредитель! — буркнула я, отправляясь умываться.

— Это чье? — поманила из кухни Майя и указала на блюдо с пирогами.

— Общее! Велели позавтракать!

Готовка в этот раз отменилась, гостинца хватило всем: и с луком, и с рисом, и с ливером. И со сладкой начинкой!

Завтракали все вместе, для чего притащили стулья из комнат — на кухне не было ни одного. Даже Кирилл присоединился, хотя до этого держался особняком.

— О чем вы с ней разговаривали?

Имен Майя не называла, и так было понятно, о ком речь.

— Да так. Обо всем и ни о чем, — я прожевала и решилась задать мучащий с ночи вопрос: — А у вас всех есть какой-то дар?

— Конечно! — Артем кусал пирог аккуратно, не уронив ни крошки. — Майя, например, хорошо в растениях разбирается. А на Кромке так прямо чувствует, что к чему; одним корешки посоветует, другим — вершки.

— А ты?

— А я диагност.

— Ага, УЗИ, МРТ и рентген в одном флаконе! Руками поводит и видит, у кого что болит, — хихикнула Майя.

— А Даша?

Та не ответила, сидела на уголке и больше чай пила, чем ела.

— Она будущий хирург. Знаешь, если она зашивает рану, никогда осложнений не бывает! Её наузы...

— Что?

— Наузы. Узлы такие специальные. Даша может «пришить» или «привязать» к человеку здоровье. Думаешь, почему Кирилл требует, чтобы ему только она ассистировала?

— А... — я повернулась к Кириллу.

— Я хирург. Лучший на Кромке!

— Потому что из остальных там только Даша, и она на втором курсе, ей пока самостоятельно оперировать не разрешают! — не удержалась Майя.

Кажется, не все так просто в местных отношениях. Но Майя могла бы быть повежливее! Ни с того ни с сего налетела, обидела.

Кирилл молча пожал плечами и посмотрел на часы:

— Мне пора.

За ним потянулись остальные.

Оказалось, сменилось расписание! Кроме обычных предметов и анатомии, «на закуску» мне придется изучать «спецпредмет». Какой, доска с объявлениями не уточнила.

Майя, с которой мы вместе пришли в училище, тут же пояснила, что занятия индивидуальные, каждый занимается тем, что важнее в данный момент.

— Кирилл из анатомички не вылезает, Дашка тоже. Ну а я... — она загадочно улыбнулась. — Знаешь, какие красивые там леса!

«Там» - это, видимо, на Кромке.

Вот только возвращаться туда мне совсем не хотелось. Перед глазами стояла та черная пустота и странные, невесомые щупальца, от которых чернильной кляксой растекался ужас.

Сдвоенные уроки пролетели быстро. В нас действительно пытались впихнуть двухлетний курс за ограниченное количество времени, отчего к концу третьей пары голова гудела, как пустой котел. А ведь в расписании еще анатомия стояла!

Толстый учебник весил больше, чем остальные, вместе взятые. На уроки было велено принести не только толстую тетрадь, но и альбом, фломастеры и цветные карандаши. Однокурсники посмеивались: наверное, перепутали с уроком рисования.

Все оказалось сложнее.

Учитель сразу заявила, что не педагог — те остались в школе. Она — преподаватель, от слова «преподавать». И если мы не желаем учиться сами, то бегать она ни за кем не собирается. А вот спрашивать наличие домашнего задания — будет. У всех. И очень строго. Ибо анатомия и физиология — суть основа медицины.

Дав несколько минут на осмысление, учитель начала урок. Слушать об истории предметов было скучно, а уж когда начались имена! Ну, ладно Пирогов, Авиценна или Гиппократ! Об этих-то каждый слышал. А вот Гарвей, Андрас Везалий или Шванн сводили с ума.

Ну кому это надо?

Через десять минут стало ясно, что моя ненависть к медицине взаимна. И что я или нахожу способ свалить, или... не доживаю до выпуска.

А еще вездесущая Майя! Вечером, когда я выползла наполнить чайник, она сочувственно покачала головой и прошептала в ухо, словно секретом делилась:

— Анатомичка у вас — зверь. Но предмет знать будешь. И мой тебе совет: учи все, что задает, иначе... — движение ладони возле горла было понятно даже идиоту. — И поешь перед спец, он может затянуться.

— Я не пойду! — желания возвращаться на Кромку не было ни капли.

— Да ладно! — Майя опешила. Не картинно, а на самом деле. — Тебе что, параллельные миры неинтересны? Ученые и фантасты жизнь готовы отдать за возможность хоть одним глазком...

— Я не ученый и, тем более, не фантаст. Я человек, которого насильно отправили в этот дурдом. Поверь, все, о чем мечтаю — свалить как можно быстрее и как можно дальше.

И ушла к себе. Только услышала изумленное:

— Дела-а-а!

Вот наивная! Не видела я этой «сказки» шестнадцать лет, и еще бы три раза по столько не видела! Вместе с долбанным училищем. Пардон — академией. И Макошью заодно.

Но прогулять просто так занятия... Мне уже рассказали, чем такое чревато: замучаешься допуск добывать. И это в училище! В академии, наверное, еще строже. Пришла пора включать фантазию! А она у меня безграничная!

Ну и хронический тонзиллит помог. В детстве я много и часто простужалась, горло болело почти всегда, результат — увеличенные миндалины. Они особо не беспокоили, поэтому удалять их не стали. А классе в пятом я сообразила, что простуда — прекрасная отмазка для школы.

Может, и здесь прокатит?

Заглянув в горло, фельдшер ахнула:

— Сильно болит?

Я покивала, привычно делая вид, что не могу говорить. Результатом была справка-освобождение от сегодняшних занятий и приказ немедленно обратиться в поликлинику.

Получилось!

Я занесла справку в деканат и позвонила маме. Удивительно, что она до сих пор не раскусила обман.

Она примчалась немедленно. И забрала домой, жаль, что на время.

— Вот и оставь тебя одну на несколько дней! Ледяную воду пила? Или мороженым объелась? А может, ночью окно не закрыла, продуло?

Я только кивала, радуясь, что «больное горло» спасает от ответов.

Дома мне развели полоскание и велели лечиться. Противный привкус лекарств я считала платой за свободу от занятий.

Зато можно было не думать об академии. И разработать план побега. Надо только мамин настрой прощупать! Может, отыщу слабое место.

— Ничего себе! — послышалось из большой комнаты, папа как раз включил телевизор.

По всем каналам передавали одну и ту же картинку — на перегоне столкнулись пассажирский и товарный поезда. Цистерны с мазутом опрокинулись, залив все вокруг черной вонючей жижей. Пожар признали беспрецедентным.

Стена огня, пожирающая деревья; валяющиеся на боку составы, все это вызвало острое чувство дежавю. А мечущиеся фигуры его только усилили.

Врачи, пожарные, МЧС... теперь я видела в их работе упорядоченность. И знала, кого будут спасать в первую очередь — людей с красной и желтой нитками на запястьях.

Это было страшно.

— Тоня? Тонечка? Тебе плохо? — мама пощупала лоб. Её рука была холодной. — Температура, так и знала! Марш в кровать!

Я не сопротивлялась. Но, свернувшись калачиком под одеялом, видела плачущих людей, слышала крики обожженных звучали — они звечали как наяву. А еще я знала: тот мужчина, который только что давал интервью, погибнет. Потому что я видела его, неподвижно лежащего на деревянных носилках, с черной ниткой на запястье, и берегиня аккуратно закрывала его лицо белой тряпицей.

Но ведь были и другие! Были те, кто выжил! И если Баба Яга права, они уцелеют даже в этом аду!

Думать, а тем более вспоминать, не хотелось. Организм ответил на нежелание тяжелой, затяжной болезнью: ангина перешла в бронхит, я провалялась в кровати почти месяц. И окончательно решила, что не вернусь в академию. Все эти походы на Кромку, геройства ради спасения чужих жизней не для меня. Если останусь, о спокойной жизни можно забыть.

Главной проблемой оставалась мама. Теперь, после поступления, она окончательно видела меня в медицине.

Ну да ладно! В конце концов, не всем быть спасателями! И на «Скорой» не всем работать. Устроюсь куда-нибудь в кабинет и буду жить тихо-мирно, без катастроф и ужасов.

Но в академии считали иначе.

— Ты много пропустила, — первое, что сказал при встрече Павел Семенович. — Надо нагонять. Готова работать?

— Нет, — я ошалела от собственной наглости и не представляла, чем может закончиться этот бунт. — Я не хочу на Кромку. Я не хочу учиться в академии. Хватит и училища!

Куратор помрачнел:

— Не передумаешь С твоим Даром...

— Что мне с того Дара? Помогает кому угодно, только не мне. Подруги ржут, прозвища придумывают. Даже не уговаривайте, я все решила!

— И все-таки, не торопись!

Спецкурсники были не столь деликатны:

— Дура ты, Тоня, — сходу залепила Майя. — Другие бы душу за такую возможность отдали...

— Готова поменяться!

— Ну чего пристала к человеку? Не видишь — не на своем она месте, — Кирилл поставил на плиту чайник и сунул в микроволновку всегдашние бутерброды. — Хуже нет, чем заниматься тем, что ненавидишь.

— Но её Дар...

— Её Дар — её личное дело. Но все же, — он повернулся ко мне, — рекомендую сходить на пару занятий. Может, узнаешь что-то интересное.

— Нет! Не хочу время терять — мне по основным предметам класс догонять!

— Как знаешь! — забрав бутерброды, Кирилл скрылся в своей комнате.

— Тебя будет не хватать, — робко вклинилась в разговор Даша.

— Почему это? Я же всего один раз с вами работала, и то — в сторонке просидела.

— Баба Яга тебя хвалила. Берегини просили передать благодарности — , с помощью твоего Дара многих удалось спасти.

— Дару, не мне, — вот это было обиднее всего. И я только укрепилась в своем решении.

В этот день на спецзанятия так и не пошла. Учила в комнате анатомию — мне уже сообщили, что преподавателю плевать, болел ты или нет — пройденный материал должен от зубов отлетать.

Последствий не было, разве что Прокуда громко вздыхал и время от времени скидывал что-то с полок. Я делала вид, что не замечаю.

Через несколько дней стало ясно: никто никого силком на Кромку не потащит. Спецкурсники со мной почти не разговаривали — здоровались, и только, а в остальное время делали вид, что студентки Антонины Бересклетовой не существует.

Куратор был другого мнения:

— Тоня, твой Дар — редкостная находка! Ты не представляешь, скольким людям он может спасти жизнь.

— Павел Семенович, — я решилась на прямой разговор. — Меня в это училище запихнули насильно, мама воплощает свою мечту. Будь моя воля — давно бы документы забрала. И так несладко, а тут еще вы со своей Кромкой...

— Понимаю, — куратор сник. — Очень жаль, что...

— Подождите! — встрепенулась я. — Меня что, на самом деле отпустят? Вот просто возьмут и... отпустят?

— Почти. Конечно, переведут на обычную форму обучения, да из комнаты придется переехать, но это детали.

— А... вы не боитесь, что я кому-нибудь расскажу?

Он засмеялся. Искренне, открыто:

— И тебе поверят? Подумай: какая-то Кромка, Баба Яга, другой мир... Сама бы поверила?

— Ни за что!

— То-то! Но на всякий случай отказавшихся поят отваром забудь—травы.

— Я потеряю память? — стало страшно.

— Нет. Забудешь Кромку и все остальное. Разве что приснится. Так что не бойся, ничего опасного. Не ты одна через это прошла — никаких побочных действий, леший свое дело знает.

— Кто?

Вот теперь мне точно стало плохо.

— Считаешь, приготовление такого важного отвара можно доверить простой травнице? Ладно, пойдем.

— Куда?

— За травками. Ты же все решила, зачем тянуть?

— Вот так... сразу?

Павел Семенович пожал плечами и вышел из комнаты. Я заторопилась следом.

— Решилась? — грустно спросила заведующая. — Твое право...

В подвале ничего не изменилось. Те же парты вдоль стен, облупившаяся краска, серая от старости побелка... И пустой класс. Но не успели двери закрыться, как раздался тонкий писк, и часы на руке куратора замигали красным.

Заведующая встрепенулась. Рядом материализовался Прокуда и запрыгал на месте, тараторя что-то о рыкаре, скале и волколаках. Баба Яга и куратор переглянулись, а через минуту в класс ворвались остальные спецкурсники.

— Сегодня у нас Кирилл с...

— Можно с Дашей?

Куратор кивнул, и Артем с Майей вышли в коридор.

— Тоня, ты пока тоже... подожди.

— Постой, — Баба Яга закусила губу, что-то обдумывая. — Можно попросить тебя помочь?

— Нет! — ответила сразу же. — Хватит с меня вашей Кромки.

— Один раз! А после возвращения выпьешь отвар. Пожалуйста! Я бы не просила, но рыкарей не так много, если с ним что-то случится...

Судя по тому, как Баба Яга побледнела, дело и вправду было серьезным. Захотелось помочь, но возвращаться в тот ад желания не было.

— Тебе ничего не надо делать! Просто быть рядом с раненым.

— И все?

— И все. Тебе ничего не грозит! Хорошо, можешь остаться в спецкрыле.

А вот это было уже интересно.

— Один раз.

— Спасибо! — выдохнула Баба Яга и закрыла дверь.

Лампочки под потолком стали привычно гаснуть, но я успела поймать неодобрительный взгляд Кирилла.

В этот раз не было ни зарева, ни суеты. Баба Яга вывела нас на улицу, где у крыльца лежал потрепанный, но все еще яркий ковер. Рядом стояла пара врачей. На их халатах я увидела вышитый алый знак — странное переплетение линий.

— «Жучок», символ Макоши. Используем вместо красного креста; он еще и защитой служит, — заметил мой взгляд Павел Семенович. — Удачи!

Врачи и мы уселись на ковре. Я чувствовала себя неловко — взрослые вроде люди, а поведение какое-то детское. Баба Яга что-то прошептала, хлопнула в ладоши, и украшенные бахромой края приподнялись, образуя бортик.

— Поехали! — рассмеялся один из мужчин, заметив мое удивление, и ковер взмыл в воздух.

— Нравится? — врачи полулежали, видно было, что этот способ передвижения им не в новинку. — Такая вот «Скорая помощь».

Оглядев нас, главный бригады посерьезнел:

— Так, студенты, слушайте вводную: рыкарь повздорил с волколаком, не учел, что у того стая поблизости. Скинули его в овраг, да так, что парень, похоже, все кости переломал. Так что готовимся к серьезной работе. Ты, — его палец уткнулся в меня, — какой курс?

— Первый.

Мужчина замолчал, что-то подсчитывая, и нахмурился:

— Зачем тебя сюда отправили? Рановато.

— Из-за Дара, — вмешался Кирилл. — Для неё этот выезд последний, сказала, уходит из академии.

— Понятно, — врач потерял ко мне интерес. — Значит, сиди рядом и не высовывайся!

Овраг оказался в лесу. Переплетенные ветки не позволяли ковру-самолету лететь даже вдоль тропинок, и нас пересадили в телегу. Тряскую и жесткую, так что не спасало и сено, на которое опустился наш ковер. Лошадка мчалась во весь дух, пришлось вцепиться в борта, но коврик вовремя приподнимал то один свой край, то другой, словно оберегая.

Раненого уже вытащили. Увидев это, врач заругался и кинулся к распростертому на земле телу:

— А фиксировать кто будет? А если позвоночник сломан?

Осмотрев раны, помрачнел:

— Несколько переломов и явно пневмоторакс. Фиксируем и транспортируем в больницу! Ты, с Даром... не отходи от него!

Я опустилась на колени в изголовье. Рядом, напевая какие-то заклинания, застыли две берегини. Еще одна о чем-то очень тихо докладывала врачу, и с лица того уходило недовольное выражение:

— Ладно хоть, вас позвать догадались! Даша, повязку на грудную клетку! Кирилл — на тебе ноги.

Они оказались переломанными. Парень ловко зафиксировал их с помощью досочек, которые уже притащили помощники — людей здесь набралось достаточно. Вот тебе и глушь лесная!

А Даша, разрезав рубаху рыкаря, священнодействовала.

Вскрыла какой-то пакет, наложила на рану грудной клетки ворох марли, а сверху закрепила толстый полиэтилен, оставив один уголок повязки свободным.

— Зачем?

— Чтобы воздух из плевральной полости выходил. Видишь, приподнимается на выдохе. А на вдохе пленка мешает. Поняла?

Смотреть на окровавленное тело было неприятно, но результат на самом деле впечатлял! Я пересела, чтобы взять мужчину за руку, а врачи продолжали суетиться: фиксировали переломы лангетами, прослушивали дыхание, измеряли пульс и давление.

— Надо было вместо Даши другого парня брать... диагноста, — пробормотал один.

— Ничего, справимся, — ответил второй. — Зато после Дарьи раны не гниют. Верно? — он подмигнул, и Даша залилась пунцовым румянцем.

Ковер-самолет приподнялся над телегой так, чтобы за раненым было удобно наблюдать. В себя он так и не пришел, и, как считали остальные — к счастью, иначе мог не пережить болевого шока.

Но на полпути к дому Бабы Яги рыкарь вдруг начал задыхаться.

Кирилл зметил первым, встрепенулся, схватил фонендоскоп. Остальные замерли, чтобы не помешать. Все, кроме врача. Тот отстранил студента и начал осмотр.

Закончив прослушивать, простукал грудь рыкаря и сообщил:

— В плевральной полости скопилась жидкость. Явно пнематоракс. Кто скажет, откуда такие выводы?

— Данные перкуссии, анамнеза, давления. Кожные покровы... — начал Кирилл. Врач не дослушал:

— Делай. Ты же умеешь?

Кирилл кивнул:

— В морге получалось.

— Отлично. И не бойся — я не дам тебе ошибиться.

Снова кивнув, Кирилл открыл укладку.

— Не трать время на анестезию — он все равно ничего не чувствует.

Толстая игла с трубкой, большой шприц... У меня от одного их вида по спине холодок пробежал. И в то же время я не могла оторвать взгляда от происходящего.

Даша взялась помогать, что сразу сделало её в моих глазах героиней. Я бы и близко не подошла! Да что там, уже жалела, что согласилась на эту авантюру. Но деваться было некуда, и я наблюдала.

Смыли кровь, обработали кожу йодом, и не один раз. Кирилл снова простучал грудную клетку, а потом очертил пальцем зону:

— Вот здесь. Иглу!

Даша подала требуемое. Мне опять стало плохо, но я только крепче сжала ладонь рыкаря, стараясь думать о чем-то постороннем. Получалось плохо — любопытство оказалось сильнее.

Плавное движение, игла медленно проткнула кожу, утонула в теле... Я едва сдержала рвотные позывы, а уж когда шприц наполнился кровью...

— Дыши глубже! — раздалось над ухом.

Хотя внимание врачей было сосредоточено на действиях Кирилла, один из них заметил, что мне нехорошо.

— Может, нашатыря? Что, крови боишься?

Ох, не крови я боялась, а боли. Это не рыкаря кололи толстой иглой, а меня — даже заболело в том месте. Мама любит повторять, что её дочь слишком впечатлительная. Наверное, так и есть.

Но, вместо того, чтобы засмущаться, разозлилась: сама ведь все знает, ну куда отправляет с такими нервами в медицину?

— Наверное, все-таки нашатырь... — в нос ударил едкий запах, я даже задохнулась. — Держи, — в руке оказалась вонючая вата. — Протри виски. И крепись — скоро приедем.

Лес действительно расступился. Оба врача с Кириллом умчались на ковре-самолете. Мы с Дашей продолжили путь на телеге — из-за раненого всем места не хватило, а Кирилл с его уменями был куда полезнее, чем мы.

Лошадь уже не летела напролом, а тихонько трусила, отчего и тряска почти исчезла. Даша растянулась на сене и закусила травинку:

— Красота! Отдыхай, пока можешь!

Пахло зеленью, немного землей и... покоем.

Настроение не портил даже конвой из двух всадников. Едут себе и едут, к нам не лезут. И все-таки...

— Даш, а кто эти самые волколаки? Оборотни? — вспомнились русские народные сказки.

— Оборотни. Да не дергайся, не нападут — у нас охрана.

Но мне теперь двое мужчин надежной защитой не казались: а ну как целая стая? Вон, на рыкаря же напали! Кстати, а кто это такой?

— Рыкарь? — приподнялась Даша. — Ты о берсерках слышала?

— Это которые мухоморы ели и с ума сходили?

— Сама ты... с ума сходишь. Но что-то вроде, да. Так вот, рыкарь — это нечто подобное, только мозги не отключаются. Сила в воине просыпается, а разум остается чистым.

— Поняла, — я покивала, хотя на самом деле лишь окончательно запуталась.

Даша хмыкнула и снова откинулась на сено:

— Смешная ты, Тоня. Жаль даже, что уходишь — с тобой легко. Хочешь, останемся подругами?

— Я же память потеряю!

— А я — нет. Так что познакомимся заново. Хочешь?

— Хочу.

— Ну и дуры! — над головами завис вернувшийся за нами ковер-самолет. Кирилл попросил его опуститься ниже, чтобы можно было перебраться с телеги. — Между спецкурсниками не может быть дружбы! Мы — конкуренты. Только лучшие окажутся в больнице Макоши. Остальные...

— Уговорил, — хихикнула Даша. — Не буду с тобой дружить. А вот с Тоней — буду. Она же уходит из академии.

— Правильно делает! Баба с возу... — пробормотал Кирилл и тут же ойкнул от того, что Даша ткнула его кулаком в бок. — Прекрати! И береги руки, хирург недоделанный!

— Сам-то, — обиделась Даша и до конца пути не сказал больше ни слова.

У крыльца нас встречала Баба Яга.

— Не передумала?

Я оглянулась на телегу, на безразличного Кирилла, на смущенную Дашу, и замотала головой:

— Нет. Давайте свое зелье!

Баба Яга вздохнула:

— Знать, так лучше будет. Как выпьешь, не пугайся — голова закружится, в сон начнет клонить. Заснуть — заснешь, а как проснешься, про Кромку и не вспомнишь. Готова?

Я кивнула.

С крыльца спустился невысокий, смутно знакомый мужичок. В руках он бережно нес расписную посудину, напоминающую изогнувшего шею лебедя.

— Вот, держи. Залпом!

Вкус оказался неприятным, сладковатым и очень вяжущим. Я осушила чашу до дна и только тогда поняла, где видела мужичка: в прошлый раз он искал Бабу Ягу, чтобы огневушек успокоила. Так вот ты, значит, какой — леший.

Голова закружилась. Я улыбнулась — все, как предупреждали. Появилась какая-то легкость, предметы потеряли резкость, их очертания поплыли, как будто на бумагу с акварелью плеснули воды.

Последнее, что запомнилось перед провалом в пустоту — испуганные лица и кричащая что-то Баба Яга.

Глава 5

Голова болела зверски. Тихий разговор людей впивался в черепную коробку сверлом соседской дрели. Хотелось послать всех к чертям и спрятаться от людских голосов и солнечного света, который резал глаза.

— Очнулась, — раздался рядом довольный вздох.

Половицы чуть скрипнули под уверенными шагами. И тот же голос позвал:

— Передайте князю, что гостья проснулась!

Что?

Какому князю?

И... почему я все помню? И тот пожар, и раненых, и рыкаря, а главное — как пила отвар забудь-травы. Не подействовало?

Рывком откинула одеяло и огляделась.

На самом деле в просторной комнате царил полумрак — окна оказались завешаны вышитыми занавесками, напоминающими рушники. Вдоль стен тянулись лавки и сундуки, а рядом с дверью застыл странный шкаф, больше похожий на буфет. Возле него суетились девушки.

— Проснулась! Радость-то какая! — нарочито-слащавый голос был приятен для слуха, но его обладательница — немолодая женщина в синем вышитом сарафане и расписном платке поверх невысокого головного убора доверия не внушала.

— Где я?

— Как где? В палатах княжеских! Вот сейчас в мыленку сходишь, наряд новый примеришь да ко князюшке на беседу пожалуешь. А там отобедаешь да на перинку пуховую отдыхать увалишься!

Этого мне только не хватало! Воспаленный мозг сплел воедино князя, обед и пуховую перину. Мамочки! Меня что, взамуж отдали? Ну, Баба Яга, ну погоди! Вовек тебе этого не прощу!

— Никуда я не пойду! — заявила я и отползла подальше от края кровати, к самой стене.

— Да как же так? — всполошилась женщина. — Как это — не пойду? Посмотри на себя! Растрепанная, одежда грязная...

Суета у входа заставила её замолчать.

— Оставь девушку в покое!

В комнату по-хозяйски вошел мужчина.

Ой! Никогда не думала, что такие на самом деле бывают! Высокий, сильный — просторная рубаха облегала плечи, как вторая кожа, так что были заметны перекатывающиеся мышцы. Но в то же время — не увалень, легок и гибок. А еще золотистые волосы и синие-синие глаза. Прямо как с картины про русских богатырей сошел.

Хотя почему — как? Может, на Кромке таких полным-полно?

— Голова болит?

Я кивнула — язык прилип к небу, губы от волнения пересохли. В какой-то момент мысль о замужестве перестала пугать — чего бояться, коли жених — такой красавец, да еще князь! Хоть в этом Баба Яга удружила.

Но мозг уже включился, и томное волнение утихомирилось от одной мысли: о свадьбе речи не шло. Женщина говорила о пуховой перине и отдыхе.

Вот это больше походило на правду!

Зачем князю я — невзрачная девица из другого мира? К нему — только свистни — все знатные боярышни прибегут да рядком выстроятся: выбирай, князюшка, невестушку. Небось не одно девичье сердце иссушил красотой. Уж себе могу признаться: таких днем с огнем не сыскать, разве что в каком модельном агентстве.

— Не бойся, никто тебя ни в чем неволить не станет. Как решишь поговорить, так милости прошу. Коли понадобится что — скажи Богдане Желановне. А ты, кормилица, не пугай девку, чай, не местная, обычаям нашим не обучена.

— Обучу, князюшка, всему обучу! — согнулась в поклоне женщина.

Князь улыбнулся и вышел, а в комнате враз стало просторно и темно.

— Ну, не хочешь в мыленку, так откушай, чего боги послали, — не унималась Богдана Желановна.

— Не хочу, — без боя я решила не сдаваться.

— Да за что на мою седую голову эта упрямица? — всплеснула руками княжеская кормилица. — Так чего же ты хочешь?

— Домой!

В комнате повисло молчание.

— Домо-о-ой, — протянула надсмотрщица. — Вот об этом, душа моя, забудь. Жить тебе в тереме княжеском до скончания века! В почете и уважении. Так и запомни!

Как же! В почете и уважении... Хотя... кажется, фаворитки на самом деле при дворе почитались? Или это не в Древней Руси? Стоп! А при чем тут вообще Древняя Русь? Я на Кромке, а здесь все может быть.

Пока думала, отлежала бока. Еще немного повалялась в кровати на чистом упрямстве. А потом попросила:

— Умыться хоть дайте!

— Сейчас-сейчас! — захлопотала Богдана Желановна. — Сейчас в мыленку пойдем, там напаримся...

Опять она о своей мыленке! Да хоть что это такое?

Оказалось — баня. Но не обычная.

В углу просторной комнаты пыхала жаром раскаленных камней изразцовая печь. От неё до стены тянулся полок, устланный сеном. Поверх, чтобы не кололось, лежали простыни.

В ушате плавали веники, из открытого туеска доносился хлебный аромат, а разложенные повсюду пучки свежей травы пахли просто одуряюще.

Княжеская кормилица осталась за дверью. В предбаннике меня встретили девушки в длинных рубахах и принялись раздевать.

— Я сама!

Но никто не слушал. Халат, блузка, юбка снимались с боем. Я ругалась, топала ногами, махала руками, но они оказались сильнее. Отпустили, только когда осталась совсем голая. И пригласили в парную.

Баню я никогда не любила. Жарко, влажно, душно... и гарью воняет. Но не здесь.

Лежать на сене оказалось мягко и удобно, веники в руках девушек работали, как опахала, нагоняя горячий воздух, а не выступали в роли розог, как обычно. Так что когда меня запихнули в бадью с водой и принялись намыливать голову, я не протестовала. Хотелось лечь, закрыть глаза и заснуть.

Только проснуться уже дома, в собственной кровати. Или, на крайний случай, в общежитии.

Увы, мечты остались мечтами. Я находилась на Кромке, в неведомом княжестве, и что будет дальше, зависело только от правителя. Чертовски красивого, но...

Проклятье, я не желаю становиться ничьей любовницей! Мне всего шестнадцать лет! Я еще жизни не видела!

Разозлившись, я выскочила из кадки, совсем забыв про девушек.

Они поняли мое движение по-своему.

Миг - и я обнаружила себя в соседней комнатке, в кресле, укутанной в простыни. На столе рядом стояли миски с ягодами, сладкими пирожками, ватрушками, кувшины с квасом и морсом.

— Может, сбитня желаешь? Так это мигом! — хлопотала рядом Богдана Желановна.

И вот эта суета наводила на размышления.

С чего бы кормилице самого князя так лебезить перед чужачкой? Перед любовницей она бы спину не гнула, насколько помню, «молочные матушки» пользовались уважением и кучей привилегий; замуж меня не звали. Значит...

Значит, им что-то нужно. И чем раньше узнаю, тем лучше!

— Есть не хочу. А вот с князем вашим поговорить — очень!

Что началось! Меня тут же обрядили в длинную рубаху, укутали во что-то, похожее на вышитый халат, и вернули в уже знакомую комнату.

На кровати лежал алый с золотом сарафан, на полу, на подушечке, ждали мягкие туфли.

— Не побрезгуйте нашими нарядами!

— А где моя одежда?

Все было новое, но свое — оно привычнее. Подумаешь юбка короткая, а топ — облегающий? Под медицинским халатом не видно!

— Да разве можно в той одёже-то пред светлы князевы очи являться! К тому же грязная она. Девки постирают, заштопают, где надо, принесут, в сундук положат, и пусть лежит все, как память.

Ох, как хотелось ответить! Но ясно же, что кормилица всего лишь передавала мысли хозяина. А значит, и истерики устраивать нужно было ему.

Пришлось надевать то, что дали. Неожиданно оказалось, что ходить в сарафане нужно по-другому, плавно, а не размашисто, как я привыкла. Иначе просто не получалось! Это бесило. А расшитая жемчугом лента впивалась в лоб, давила на виски, но просьбы ослабить её оставались без внимания.

Волосы заплели в косу, а к ней привесили какое-то звенючее украшение. Прикольно!

Я покрутилась возле зеркала, но ничего не поняла: полированная металлическая пластина отражала только силуэт.

— А ты в воду, в воду поглядись! — служанка указала на широкую миску.

Действительно, так лучше. Конечно, с таким «зеркалом» не накрасишься, да и нечем — моя косметика осталась дома, а местной я не доверяла, но выглядело неплохо, хотя и непривычно.

— Ну, теперь можно и подождать, когда светлый князь тебя позвать изволит, — Богдана Желановна выглядела довольной.

Меня же такое положение не устраивало. Он, может, неделю «изволять» будет! А я сейчас домой хочу! Да хоть в академию, только в свой мир! Ох, вот недаром поступать не хотела! Как чуяла! Еще и с моей «удачей».

А, была не была!

— Ваш князь сам заявил, что когда захочу поговорить, достаточно будет сказать, — я направилась к двери.

Девушки застыли, а кормилица просто не успела преградить путь. Зато крикнула так, что уши заложило:

— Не выпускать!

В соседней комнате, только что пустой, началось светопреставление. Женщины, мальчики и даже мужчины выстроились так, что обойти их было невозможно. Возвращаться? Как же!

— Или сейчас же зовете князя, или... я тоже умею орать!

— Да будет тебе, золотце! Ну зачем же так? — замахала руками Богдана Желановна. — Князю уже сказали, как освободится, так пришлет отрока. Надо только немного подождать.

— И сколько?

— А вот, отобедай покамест. А там отдохни... после мыленки-то самое то, — стала уговаривать меня, как ребенка, разве что не сюсюкала. Тьфу!

— Не хочу. И вообще, пока вашего князя не увижу — есть не стану! Так и знайте!

Положение спас запыхавшийся мальчишка. Он протиснулся сквозь толпу и объявил:

— Князь гостью отобедать приглашает.

Суета тут же прекратилась. Заслон исчез, и меня повели по бесчисленным переходам и галереям. Честно, дорогу я не запомнила, и обстановку тоже. Единственное, что осталось в памяти — красочность. Расписные стены, резная мебель, в окнах — витражи из разноцветного стекла: красного, синего и белого. Простые ромбики - а вкупе с остальным выглядело потрясающе.

Наконец, мы добрались до столовой. Или нет, скорее — трапезной. Здесь не было витражей, в окнах вообще не было стекол, и пахнущий травой и цветами ветер врывался в помещение и пытался поиграть с бахромой скатерти. Но ему удавалось лишь немного качнуть тяжелые кисти.

Стол стоял в центре, а вдоль стен жались лавки и что-то вроде сервантов. В памяти всплыло услышанное где-то слово «поставцы». В них красовалась посуда.

На лавках то ли для мягкости, то ли для уюта лежали толстые тканые дорожки. Табуреты венчали квадратные подушки. Все шитое — украшено вышивкой, все деревянное — покрыто резьбой.

Я бы еще долго рассматривала убранство просторной и светлой палаты, да низенькая дверь открылась, пропуская хозяина.

— Княже, — согнулись в поклоне Богдана Желановна и девушки-служанки. А я только сильнее приостанилась — не буду спину ломать перед похитителем!

Он принял это как должное, а на шипение кормилицы, пытающейся заставить меня поклониться, покачал головой:

— Будет тебе. Девушка тут не по своему желанию, разреши — и в глаза плюнет. И права останется.

— Да что ты такое говоришь, Зареславушка? — охнула Богдана Желановна, а я с интересом оглядела князя.

Имя-то какое! Зареслав. Словно солнышко в небе — яркое, горячее. Так идет ему. А главное ведь — понимает, что украл меня, и, кажется, ему это тоже не нравится.

Или, может, купил? Ну ничего, сейчас выясню!

— Присаживайся, — указал князь на короткую скамейку, застеленную тканым полавочником. — Не побрезгуй моим хлебом-солью...

Я и не думала. Переживания переживаниями, а живот от голода подводило, тем более что от стресса всегда есть хотелось. А здесь было, чем подкрепиться.

В центр стола, застеленного алой скатертью, поставили глиняный горшок. Крышку ему заменяла лепешка, золотистая и так ароматно пахнущая, что голова закружилась.

Князь ловко срезал её ножом, и по комнате поплыл мясной дух. Во рту сразу набралось столько слюны, что я непроизвольно сглотнула.

— Угощайся, — Зареслав, отмахнувшись от служанки, сам наполнил мою тарелку похлебкой. Густой, вкусной! Интересно, что это за овощи в нем плавают? И травки какие-то неизвестные: явно не лук, не петрушка и даже не укроп! Да и мясо — не говядина. И не свинина.

Князь с видимым удовольствием наблюдал за тем, как я наворачиваю похлебку. Сам же только водил ложкой в своей миске, не торопясь пробовать. В голове тут же завозились нехорошие мысли, какие-то обрывки информации о ритуальной еде, о жертвоприношениях, о табу...

— Невкусно? — заметив, что я перестала есть, князь всполошился, чем только усилил подозрения.

— Что... это? — с трудом выдавила я, боясь услышать ответ.

— Кабанятина, — князь торопливо попробовал похлебку и недоуменно уставился на меня. — Сам намедни добыл. Неужто не понравилось?

Уф!

Я выдохнула. Но все-таки поинтересовалась:

— А сам что же не ешь, князь?

Зареслав посерьезнел и взмахом руки отправил приближенных прочь.

— Не до еды мне нынче. Кусок поперек горла... Да еще ты... Думал, затоскуешь, помирать соберешься, а ты вон как... кушаешь. Даже завидно.

Я отложила ложку. Раз уж здесь куском попрекают, то...

— Неужто обиделась? — вздохнул князь. — Прости, если что не так сказал. Тут... навалилось. Считал, сядем думу думать. Да сам все и испортил, — он вкинул кулак ко лбу и зажмурился. Того и гляди — застонет от отчаяния.

А актер неплохой! Вон как играет! В то, что князь, глава княжества, будет открыто выражать эмоции, не верилось — все-таки я телевизор смотрю, интернеты читаю, думать тоже умею. И родители об этом постоянно говорят, что хороший правитель — отличный лицедей.

Ну, посмотрим на этот театр одного актера. Пусть рассказывает, за сколько меня купил, а главное — зачем. В то, что замуж позовут, уже не верилось.

— Вот что, — князь внезапно прекратил спектакль и уселся обратно. — Кормилица говорила, что ты не ела ничего. Давай так: сейчас пообедаем, а после все тебе и расскажу.

— Давай, — не стала я упираться.

— Кто там есть? Несите следующее!

Горшок с похлебкой убрали, вместо него на стол водрузили блюдо с запечёнными курами. Вокруг, по ободу, лежала картошка, только какая-то странная. Я тут же попробовала и уставилась в тарелку:

— А это что?

— Так репа же! — удивилась подающая еду девушка.

Я молча наблюдала, как она ставит на стол досочку с нарезанным хлебом взамен съеденного, как уносят опустевшие миски из—под пирогов, а на их месте появляются свернутые конвертиком блины с разными начинками, и понимала: живой я из-за стола не выйду. Объемся вусмерть — это же надо так вкусно готовить! Нет уж, пока все не попробую — меня отсюда не выгонят!

И все-таки обед закончился. Я с трудом допила пахнущий медом и вишней взвар — так назвала Богдана Желановна этот напиток — и решила, что к серьезному разговору не готова: из-за сытости мозг отключался. Но князь и не подумал отпустить меня отдыхать.

Так вот оно, коварство правителя! Накормить до отвала, чтобы думать не могла, а тогда уже и вести важные беседы. Разморенная сытостью гостья будет невнимательна, и можно... А что, собственно говоря, можно?

— Прогуляемся? Погода отличная.

Двигаться не хотелось, но здравый смысл подсказывал, что моцион поможет прийти в себя и поскорее переварить съеденное. И согласилась.

Зареслав вывел меня в крохотный палисадник за высоким частоколом и усадил на скамейку. Сам остался стоять, привалившись спиной к корявому стволу яблони. Прямо над головой князя висело яблоко, и я тут же вспомнила закон всемирного тяготения. Не дословно, а легенду про его открытие, когда на Ньютона яблоко грохнулось. Даже интересно стало, упадёт — не упадет князюшке на головушку?

— Хочешь? — перехватил мой взгляд князь и протянул руку, чтобы сорвать.

Я икнула и замотала головой:

— Мы же поговорить сюда пришли!

— Поговорить, да, — Зареслав как-то сник и уставился в одну точку. На лицо словно тень набежала. А потом, решившись, он выдохнул, как в омут нырнул: — Княжеству моему удача нужна. Во как!

И рубанул ребром ладони по шее.

Ясно, зачем меня приволокли. Только мириться не хотелось:

— Сколько ты заплатил?

— Что? — вскинулся князь. Видимо, других вопросов ожидал. Или истерики. А она уже зарождалась: паникой, дрожью, слезами. Только виду я не показывала.

— Сколько ты за меня Яге заплатил? Хочу знать, сколько стою. Надеюсь, она не продешевила.

Зареслав замер, а потом охнул:

— Если Яга узнает, что это я... Она меня... А, — махнул рукой, — ни мне не жить, ни роду моему. Превратит княжество в болото, людей — в жаб да лягушек. Так что прости, но отсюда тебя не выпустят даже погулять, не ровен час, заметит лихой глаз, донесет.

— Не высока цена за воровство-то?

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, это и ребенку известно. Может, смогу своей головой откупиться. На двор мой защита поставлена, поэтому отсюда — ни ногой! Жить будешь на всем готовом, жемчуга-яхонты захочешь — принесу. Наряды, опять же — любые, только скажи. Сад, чтобы гулять — вот этот тебе отдам, устраивай тут все, как душе угодно. Только со двора не выходи.

Он вроде и приказывал, и одновременно просил, жалобно моргая. Я было поддалась, а потом...

Это меня в золотую клетку посадить хотят? Все на блюдечке поднесет, только сиди дома и не рыпайся! Бегу и падаю! Рабство, между прочим, давно отменили!

— Не хочу. Не нужны мне ни жемчуга, ни наряды. Домой меня верни.

— Прости, не могу, — князь отлепился от ствола и направился к крылечку. — Если что понадобиться, Богдане Желановне говори. Она все устроит. И ни о чем не тревожься.

Я молча смотрела ему вслед. И где я о таком уже читала?

Сидеть в комнате было скучно. Из развлечений — вышивка, огромные книги непонятного содержания, которые притащили приставленные ко мне девушки, да прогулки по саду, уже тронутому невидимыми пальцами осени.

Это удивляло: на дворе стоял октябрь, а по ощущениям — ранний-ранний сентябрь, даже листья еще не везде пожелтели. Цветы тоже не торопились увядать, качали яркими головками и манили припозднившихся пчел.

— Тут всегда так? И зимы, наверное, мягкие! — я подставила лицо еще теплому солнышку.

— Разные, — ответила Белава, сенная девушка, отряженная мне в услужение. — О прошлом годе лютая была, мы птиц на снегу собирали да дома отогревали, горемычных. Железо на морозе лопалось... Видать, не угодили чем-то Маре и Чернобогу...

Снова боги. Как они тут любят в людские дела вмешиваться! А Макошь - та вообще до моего мира добралась.

С каждым днем становилось понятнее, что надо бежать. Но с меня глаз не спускали и ежевечерне Богдана Желановна обходила мои покои, шептала какие-то заговоры, по наличникам рисовала настоянной на травах водой странные символы. Как говорили сенные девушки — чтобы нечисть не добралась, не увидела.

Но я-то знала, что это за «нечисть».

Иногда ясное небо разом темнело, и тогда Беляна накидывала на меня покрывало, расшитое бисером и жемчугом. Ясно же — не простое.

Князя с того раза я больше не видела. Зато слышала о нем постоянно: в девичьей только и разговоров было, что о синеоком красавце.

Любили здесь Зареслава. Так любили, что всякий проступок прощали. Послушать домочадцев, так он — идеальный мужчина во плоти: и умный, и справедливый, и почтительный. Я только хмыкала: похищение студентки медицинской академии в эту картину совершенно не вписывалось, но я молчала — нечего людей против себя настраивать. Хотя очень хотелось встрять и высказать все, что думаю.

А вот правильно делала, что молчала! Окружающие перестали сторониться, так что вскоре я узнала о князе все, вплоть до того, чем в детстве переболел, а также что любит на завтрак.

А еще его жалели: принял из рук отца нестабильное княжество, от которого соседи так и норовили отщипнуть кусочек послаще, сумел удержать, сохранить... Уже просвет впереди показался, даже невесту сосватали... И тут как сглазили Зареслава! А вместе с ним и остальных: на княжество, как из рога изобилия, посыпались всяческие беды.

Коли солнечные дни, то такие жаркие, что земля трескалась, а посевы сгорали на корню. Коли дождь, так до потопа: реки из берегов выходили, смывали дома вместе с хозяевами, скотина по шею увязала в раскисшей земле. Коли гроза, так молниями пол леса спалит, того самого, что на продажу выращивали, отборного, строевого...

И такая дребедень целый день... то есть три года тянулась.

Помолвку расторгли — не пожелал отец свою кровиночку в этот ужас отдавать. А люди, во главе с князем, задабривали богов, чем могли, да все без толку. Отвернулись они от Тулимского княжества.

Появление человека с Даром Удачи князь принял за послание свыше и ухватился, как за последнюю соломинку. Уж если это не поможет, так ничто не спасет!

Не думая о последствиях выкрал меня прямо из-под носа Бабы Яги. Как ему это удалось, не знали даже приближенные.

Вот тут стало обидно до слез. Ну, понадобилась ему удача. Мог бы по-человечески подойти, поговорить. Я бы на каникулах приехала, пожила месяцок-другой в свое удовольствие и для всеобщей пользы. А он сразу — похищать!

Но и эти мысли держала при себе, потому что разговоры становились все интереснее. Так, в верховьях какой-то большой реки зарядили дожди, а на юге раньше времени пришли заморозки. Ночью такой иней намерзал, что двери к порогу прилипали, приходилось отогревать, чтобы открыть.

Значит, не помогла моя удача? Все зря?

О, это сладкое чувство злорадства. Конечно, мне было жаль людей, но не князя. А нечего похищать без разрешения! Чай, не в средние века живем.

Мозг услужливо подсказывал, что здесь как раз и в средние, а, может, и еще раньше, но я не пожелала прислушиваться. Потребовала встречи с Зареславом. Пусть отправляет домой, все равно не нужна!

Но князь был другого мнения:

— Несмотря ни на что, с твоим появлением осень выпала мягкой и теплой, мы успели убрать поля и засеять озимые. Лесные звери нагуляли жир. Сено уродилось хорошее, зимой не будет падежа скотины. Нет, нельзя тебя отпустить. Если тоскуешь — скажи девкам, пусть развлекут.

— Да чем они развлечь могут? Песенку спеть? Станцевать? — это была плохая замена моей обычной жизни. — И потом, где доказательства, что такая осень пришла из-за меня? Может, совпадение?

Зареслав разозлился. Кулак впечатался в стол. Стоящая на нем посуда подпрыгнула, жалобно звякнули серебряные ложки:

— Думаешь, мне не доложили о твоих попытках сбежать? О том, что весть стараешься подать нелюдям, руны охранные с окон стираешь да плат защитный каждый раз скинуть хочешь? Так вот — не выйдет! Не отпущу.

И тут же, словно растеряв весь запал, князь упал на лавку и обхватил голову руками:

— Ну что тебе надо? Чего ты желаешь? Только скажи! Уборов драгоценных? Достану! Яств тонких, вин заморских? Привезу! А хочешь, терем выстрою? Высокий, цветной, с золочеными петухами на крыше? Сад разобью, поболе того, что здесь? А?

В голосе звучала такая надежда, что стало больно. Захотелось успокоить этого отчаявшегося мужчину, обнять, погладить по голове, по золотым кудрям...

Но цена была высока. Я не желала платить за покой князя собственной жизнью. И чтобы не расплакаться, развернулась на каблуках и выскочила из трапезной.

Не выйдет, говоришь? А вот дудки! Все равно сбегу! Надо только быть повнимательнее — челядь при мне уже не стеснялась обсуждать дела княжества. Не может быть, чтобы не нашлось ни одной зацепки!

Глава 6

Время шло, девушки продолжали болтать, я — слушать и искать способ если не сбежать, то подать весточку.

А потом князь велел мне присутствовать при «важных беседах». Для этого в палате возвели фальшивую стену из деревянной решетки и задрапировали её тканью. Мне поставили кресло и столик, на котором разложили разные вкусности.

— Сиди тихо, — напутствовал меня Зареслав. — Разговоры здесь, конечно, не для женских ушей, но очень нужна удача в решениях. Смотри, чтобы никто ничего не заподозрил.

Я кивнула и превратилась в слух.

Дела оказались еще страшнее, чем рассказывали служанки.

Дожди в верховьях вызвали небывалый подъем реки. В это время года её курица вброд переходила, теперь же, набрав силу, вода снесла половину большого села, оставив людей без крова и средств к существованию. И это осенью! Бедолаги даже землянки вырыть не могли: почва настолько раскисла, что засасывала уцелевшие дома, как болото.

Юг же, скованный ранними заморозками, страдал от пожаров: угольки выпрыгивали из печек так, словно их кто выкидывал. Даже крохотная искра порождала буйный огонь, который не могли потушить. Он угасал сам, оставив вместо двора пепелище.

Если такое случалось постоянно, то теперь понятно, отчего Зареслав решился меня похитить, хотя это ничуть его не оправдывало. Мог же по-хорошему!

А ведь молодец! Я даже по-другому на него взглянула: пока рядом были подчиненные, управляющие и бояре, он выглядел уверенно, четко отдавал приказы, иногда предлагая невероятные варианты действий.

Кажется, в такого Зареслава я могла бы влюбиться. И даже согласиться переехать к нему насовсем. Женой, хотя и рановато мне об этом думать, шестнадцать лет всего!

Но вот закончился совет, вышел последний посетитель, и князь грузно осел в своем кресле, уронив голову на скрещенные на столе руки. Захотелось подойти, пожалеть, погладить по золотым волосам.

Но Зареслав уже выпрямился, губы упрямо сжались:

— Антонина, выходи. Устала?

— Немного, — я подсела к столу. — Можно спросить?

— Конечно, — он старался держаться, но по тому, как заострились черты лица, по повороту голову, по напряженным плечам было видно: князю тяжело.

— Почему ты просто не пришел за помощью? Не рассказал? Не попросил? В гости не позвал, в конце концов?

— А ты бы согласилась? Зная все это?

— Не знаю, — ответила честно, Зареслав сейчас тоже не лукавил.

— То-то и оно, что не знаешь. Я не имел права рисковать. Поэтому... вот так.

— Только не сильно помогла твоя самодеятельность. Наводнения, заморозки, пожары... Не помогает моя удача. Отпустил бы, а, князь?

— Нет, — ответил он глухо. На меня не смотрел, вперив взгляд в открытое окно. Со двора доносился лязг железа и задорные выкрики — там тренировались воины.

— Не подходи! — запретил Зареслав, когда я решила посмотреть поближе. — Защита стоит, но кто его знает, на что ты способна.

Я уселась обратно и снова спросила:

— Что делать-то будешь?

— Ехать надо. Вместе с тобой. Видимо, твоя удача на расстоянии бесполезна, — и, обрывая мою усмешку, добавил: — Это несложно: повозку можно защитить от ненужных взглядов, да и дом, в котором остановишься, тоже.

В это я поверила сразу — кто помешает покрыть магической резьбой все деревянные части телеги, или в чем там меня повезут? А остальное расписать волшебными узорами так, что и Баба Яга не найдет? И все же... дорога — не княжеский терем. В пути может появиться возможность подать весточку тем, кто меня ищет. А они ищут, судя по тому, как сторожко здесь следят за рунами и узелками.

Но князь тоже это понимал:

— Пообещай, что не попытаешься бежать!

Я даже онемела от такой наглости! Украл, запер, а теперь еще что-то требует вместо того, чтобы нормально договориться!

— Обещаю, что сбегу при первой же возможности! — врать не хотелось, да и разозлил он меня.

— Хорошо, — кажется, князь не ожидал ничего другого, — тогда... поторгуемся?

Как князь умеет это делать, я уже знала — успела насмотреться-наслушаться, сидя за занавеской. Даже интересно стало, что он может мне посулить!

— Давай! — уселась поудобнее, готовая ответить отказом на любое предложение.

— Чего ты сама хочешь? Только не проси отпустить!

— Тогда — ничего.

Зареслав нахмурился:

— Не годится. Антонина, ты вообще понимаешь, что играешь с огнем? Я ведь и в темницу могу отправить, на хлеб и воду!

Я пожала плечами:

— Если взаперти, то какая разница?

Я блефовала, и сильно. Но за последнюю неделю сумела увидеть князя в различных ситуациях. И в гневе, и в отчаянии, и просто в благостном настроении. Он мог творить что угодно, отдавать самые жестокие приказы. Но ясно было одно: Зареслав — не подлец. И чувствует себя виноватым.

Давя на совесть, я не испытывала раскаяния: на войне как на войне - так, кажется, говорят?

— Проверим? — князь остался спокойным.

Я пожала плечами, хотя внутри все сжималось от ужаса: а вдруг решится? Да и не верила, что сумею переиграть того, кого с детства учили править: хитрить, недоговаривать, а главное — держать лицо.

Зареслав вздохнул. Встал, прошелся из угла в угол, отчего половицы надсадно заскрипели. А князь остановился у окна, словно больше всего на свете его занимали дружинники.

Монотонно жужжала муха. Как надоевшая соседская дрель ранним утром. Я не шевелилась, боясь нарваться на вспышку гнева. То, что князь в ярости, выдавала напряженная спина.

Наконец, он развернулся на пятках. Быстро пересек комнату и навис надо мной. Синие глаза сверкали, а в их глубине собиралась грозовая марь.

— Ну, хорошо. Хочешь воли? Так вот, я не могу тебя отпустить. Но могу сделать своей женой. Княгиней. Ты получишь не только свободу, но и определенную власть.

И замер в ожидании ответа.

Муха захлебнулась жужжанием. Исчезли лязг мечей и вопли дружинников. Казалось, из мира сгинули все звуки разом. Вообще все — пропало. Остались только я и князь.

И он ждал ответа.

Мамочка! Да что же это такое! Предложение от самого князя, красивого, сильного, умного! Кому сказать — обзавидуются.

На мгновение мелькнула мысль согласиться. А что? Стану полновластной княгиней, тут тебе и почет, и уважение. И не надо будет ходить в постылое училище, зубрить анатомию.

Зато придётся осваивать вышивку, вязание или чем там знатные дамы занимаются? Либо умирать от скуки: ну какие здесь, на Кромке, развлечения? Кулачные бои, народные гулянья да пакости от мелкой нечисти?

А там детишки пойдут.

Ой, нет! Не хочу! Сама еще... не нагулялась.

Да и что это за предложение такое? Ни цветов, ни кафе, ни банального мороженого. Вот так р-р-раз — и «выходи за меня». Даже колечка не подарил!

Все эти мысли возникли одновременно, создавая сумбур. С трудом удалось загнать их в самый дальний уголок сознания, чтобы не мешались. Нечего богатствами смущать. Я не из этого мира, мне шестнадцать лет и я не собираюсь замуж! Да, богатство и почет хороши, но променять на них беззаботную жизнь дома? Не стоит оно того.

— Прости, князь. Не хочу.

— Али не мил? — усмехнулся он уголком рта. — Не пригож?

— Пригож, врать не стану. Даже в нашем мире слыл бы красавцем. Но... рано мне замуж, возраст не тот.

— Как это? — удивился князь. — Вроде не ребенок уже. Какой год-то пошел?

— Семнадцатый.

Зареслав нахмурился:

— Странные у вас там порядки. Здесь — так самое время заневеститься. А, ладно, — махнул он рукой. — Мы сейчас на моей земле, а, значит, и законы — наши.

— Выходит, просто так спрашивал? — я начинала злиться.

Ответить князь не успел: в комнату влетел кто-то из помощников: писарь или еще кто — я еще не успела разобраться в местных чинах.

— Беда, князь! — выдохнул он и замолчал, выразительно поводя глазами.

— Что еще? — Зареслав тут же потерял ко мне интерес, вызвав усмешку: вот и вся забота о невесте. — Говори при ней.

— Князь, по твоему приказу открыли мы житницы запасные. Так там... мыши все зерно погрызли, до зернышка! Только шелуха и обойка в ларях.

Зареслав стал белее своей рубахи. Даже глаза сделались прозрачными. А потом потемнели:

— Как так? Осень теплая, дождей здесь не было, откуда мыши?

— Не иначе, божья кара это, князь... По-другому и не скажешь.

Я примолкла. В голове крутились картинки разных бедствий, что время от времени показывали по телевизору: наводнения, смерчи, метели. Но там людей спасали, а здесь, на Кромке, МЧС не было. Разве что врачи, которых по приказу Макоши мотало туда-сюда.

Первым порывом было согласиться на все условия. А потом включился мозг. Ну чем я теперь-то помогу? Коли даже склады не уберегла моя удача? И пакостным червячком зудело: глядишь, теперь-то князь отправит меня, бесполезную, обратно?

А Зареслав упал в кресло, закрыв глаза. Чтобы прийти в себя после такого удара, даже ему требовалось время.

— Нет. Это не Светлые Боги, — наконец, протянул он. — И не Навьи. Здесь что-то иное. Что волхвы?

— Молчат.

— А и будут молчать, коли сказать нечего — в комнату вплыла Богдана Желановна. — Ты, князюшка, не гневайся, я тут тоже думу думала да со знающими людьми советовалась. Воду лила родниковую, воск плавила чистый, солнечный. По всем приметам выходит, сглазил кто-то наше княжество Тулимское. Понять бы еще, кто.

— Да как поймёшь-то, — горестно развел руками писарь, — коли уж даже волхвы помочь не берутся.

Волхвы, колдуны... Казалось, я попала в какую-то секту. Но Кромка есть Кромка, тут свои законы, пусть даже и противоречащие логике. Магию здесь воспринимали как что-то естественное, хотя и обладали ей только избранные. Такие, как...

— А как вы меня у Бабы Яги похитили?

— Да в отвар кое-что подмешали, он и подействовал иначе. Антонина, — отмахнулся князь, — прости, но не до твоих похи...

Зареслав замер, уставившись на меня. Потом перевел взгляд на кормилицу. Та ловила ртом воздух, словно узрела что-то чудесное.

— Так о чем я и говорю! — не сдержала смешка. — Если уж смогли саму Бабу Ягу вокруг пальца обвести, то...

— Коня, — приказал князь. — А тебе, душа моя, благодарность будет. Вот только вернусь, так сразу.

Меня тут же отправили обратно в горницу. Подали обед, но ни чечевичная похлебка, ни караси в сметане, ни стопка масляных блинов не прельщали. Хотелось знать, куда отправился князь, однако Богдана Желановна как воды в рот набрала, а все вопросы сводила к одному: чем одарит меня князюшка по возвращении.

Даже прикидывала, какие наряды сошьют из парчи, как украсят их жемчугами да золотой канителью:

— Поплывешь, будто пава, ровно белая лебедушка. Зазвенят накосники, засияют самоцветы и яхонты на высоком кокошнике, затмят звезды небесные.

Что-что, а зубы заговаривать она умела.

Но меня больше интересовало, куда умчался князь, и что делать дальше. А еще были подозрения, что предложение о замужестве прозвучит снова, и отвертеться не получится.

Я ошиблась.

Князь вернулся через три дня и сразу потребовал меня к себе. Богдана Желановна засуетилась, забегали сенные девушки, собирая меня для встречи.

— Ну где это видано: из стремени — совет! Грязь дорожную в баньке горячей не смыл, одежду чистую не потребовал, а сразу — приведи гостью да приведи. Ты вот что, ступай ровно, глаза долу опусти, говори голоском тихим, ласковым…

Я кивала, пропуская наставления мимо ушей. Было интересно, что узнал Зареслав. А он точно что-то узнал, иначе бы не торопился.

Князь был не один — вокруг стола с расстеленной картой столпились воины. В кольчугах, при мечах, разве что шлемы сняли.

— Пришла? — князь едва удостоил меня взглядом. — Знакомьтесь, други, моя советчица, светлая головушка!

Мужчины поприветствовали меня легкими кивками и снова повернулись к Зареславу. Они тоже сгорали от нетерпения, только умело это скрывали.

— По твоему совету, Антонина, был я у волхва. Долго мы с ним беседовали, а того дольше он разговаривал с богами лесов и полей. Поведали они ему, что княжество наше облюбовало Лихо Одноглазое, держит его за вотчину.

Воины загудели, не веря услышанному. А я отчаянно пыталась понять, о чем речь, что за чудо такое — Лихо, да еще и Одноглазое. Помнилось, было такое в сказках. Или в былинах?

А князь продолжал:

— Главное - выяснить, где оно засело.

Оглядев собравшихся, Зареслав полез в подвешенный к ремню мешочек и вытащил яйцо.

Обычное яйцо, разве чуть более вытянутое и с ослепительной, в синеву, скорлупой.

— Готовы?

Не дожидаясь ответа, князь ударил яйцом прямо о карту. Оно разлетелось на тысячи кусочков, которые тут же превратились в тонкую мерцающую пыль. Она заклубилась над столом, а потом собралась в невесомое облако.

А в руках князя осталось кольцо, к которому на цепочке была подвешена игла.

— Истинное железо, — пояснил он и, неслышно шепча что-то, медленно провел рукой над картой.

Игла качнулась. Облако замерцало и расплылось, превратившись в точную копию кольца. В его серединке, словно в иллюминаторе самолета, медленно проплывали луга, леса, вились синие ниточки рек, сверкали на солнце неровные зеркала озер.

Я застыла: если подумать, в этом мире я видела не так уж много чудес. Скатерть — самобранку да волшебную избушку Бабы Яги - и все.

Глаза присутствующих впились в облако. Князь не спешил, обследуя каждый уголочек княжества. В палате повисла такая тишина, что уши закладывало.

Игла дернулась - и тишина взорвалась общим вздохом. Окошко полыхнуло тьмой, а земля стала стремительно приближаться.

Вскоре получилось рассмотреть каждый листочек на дереве, каждую трещинку коры на стволе.

Под деревьями топорщился коленчатыми иглами хвощ. Мох покрывал камни и узловатые корни, в дуплах гниющих выворотней затаились тени.

Князь поводил кольцом туда-сюда. Игла, как примагниченная, указывала в одну точку.

— Так и думал, что оно в Гнилушках засело, — хмыкнул князь. — Ну что? Собираемся?

— Погоди, княже, — остановил его один из воинов. — Неужто думаешь уничтожить Лихо?

— Если бы, — губы Зареслава искривила горькая усмешка. — Неубиваемое оно!

— И как? — заволновались воины: — Без надежды на победу навстречу смерти идти?

— Почему же — без надежды? Волхв сказал, есть способ Лихо загнать туда, откуда оно вылезло, надо только амулет его добыть.

По мрачным взглядам было ясно — мужчины сомневаются.

— Да и сама удача с нами! — указал на меня князь. — Надо только переправить её в Гнилушки так, чтобы Баба Яга не пронюхала, где мы девицу прячем.

Я мысленно усмехнулась. Фигушки! Не хочу плясать под чужую дудку и в плену жить не желаю, даже в золотой клетке.

— Послушай, князь, — я поймала взгляд синих очей и едва не забыла обо всем. Но где-то в глубине памяти зазвучал голос парня с фиолетовыми волосами, и это помогло очнуться. — Давай начистоту: тебе надо лихо изгнать, а мне домой вернуться. Так?

Зареслав кивнул, и я продолжила:

— Предлагаю сделку: я еду с вами Лихо прогонять, а ты после этого отправляешь меня домой.

— Ага, — хмыкнули за спиной. — Если после Лиха выживем, то Баба Яга точно не помилует, после всего-то.

— Погоди, — оборвал князь. — Добровольно пойдешь?

— Точно так, — подтвердила я и уставилась на Зареслава. Даже сама понимала, что нахально, но выбора-то не было!

— И Бабе Яге скажешь, что тебя здесь не обижали?

— Скажу!

— И подтвердишь, что все было добровольно?

— Подтвержу!

Да я что угодно готова была подтвердить, лишь бы вернуться домой как можно скорее.

— Собираемся! — приказал князь. И добавил специально для меня: — Из возка не выходить, руны не стирать, наузы не распутывать! И скажи там кормилице, чтобы подобрала тебе одежду поудобнее, путь неблизкий.

Узнав о поездке, Богдана Желановна заохала, запричитала: виданное ли дело, девке в воинские походы ходить.

— Тебе в тереме сидеть, от нечисти прятаться да мир в княжестве блюсти, пока князюшка делом ратным занят.

Но, понимая, что я не простая гостья, смирилась. И озаботилась гардеробом:

— Ни одного сарафана широкого, ни одной рубахи!

— А что, из готового подобрать нельзя?

Кормилица всплеснула руками, словно умирающий лебедь — крыльями:

— Да какое там! Ты же ни одному роду не принадлежишь, нельзя тебе чужую вышивку вздевать. Глянь на рукава, там только знаки обережные, милость богов призывающие.

Интересненько!

В ближайшие полчаса я выяснила, что здесь ничего не делается просто так, особенно украшения.

Так, серьги носят только замужние, а кокошники и ленты — удел девушек.

По узорам, украшающим одежду, можно было узнать не только род человека, но и его статус: крестьянин, воин, боярский ли сын или связан с каким-нибудь культом. А еще семейное положение: какой ребенок в семье или сколько детей имеет, просватана ли девка, женихается ли парень. Выучить всего не получилось бы и за год, да мне и не надо было. Я просто почувствовала волнение, словно попала в любимую приключенческую книгу про шпионов:

— А, может, использовать вышивку как маскировку?

В глазах Богданы Желановны застыл вопрос. Пришлось пояснять:

— От глаз Бабы Яги, леших, водяных и прочих меня с помощью рун и наговоров укроете. А от людей? Увидят странную одежду, проболтаются, а там сложить два и два несложно.

Кормилица снова всплеснула руками и куда-то умчалась, чтобы через полчаса принести голубую рубаху и алый сарафан. И то, и другое было обильно украшено вышивкой, но, кроме украшений, новый наряд от привычного отличала широкая юбка.

— Вдруг верхом скакать придется, чтобы не осрамить честь девичью, не сверкать коленками, аки смердова женка.

На мой взгляд, мужская одежда была бы удобнее, но Богдану Желановну разве переспоришь!

— Ну хоть не такую яркую!

Алый сарафан сменился синим. В сундук уложили еще зеленый, голубой и рыжий, а к ним — рубашки.

Приготовили и ленты, и накосники, и головные повязки, унизанные мелким жемчугом. А в довершение принесли большой плат. Тонкий-тонкий и невесомый, словно паутинка, и такой же прозрачный. По краю вилась выложенная золотой канителью и разноцветным бисером дивная кайма.

— Накинешь на голову и в пути не снимай. Даже с лица не убирай, только в возке или в защищенном доме!

Я кивала, пропуская половину наставлений мимо ушей. Мысли витали далеко, и вовсе не около родного дома. От предвкушения чего-то волшебного, приключений и чудес сладко сводило живот, а в голове уже рисовалось триумфальное возвращение с победой.

Тогда-то с Кирилла слезет вся спесь, и он перестанет задирать нос, этот городской пижон.

Долго мечтать не дали — быстро собрались и вскоре кавалькада покинула столицу Тулимского княжества.

Возок оказался кожаным коробом, поставленным на телегу. Внутри лежали набитые одуряще ароматным сеном мешки, покрытые мягкими звериными шкурами. Сидеть на этом было невозможно, а вот лежать - вполне удобно. Правда, трясло неимоверно, вскоре я с завистью поглядывала на рысящих в строю верховых — им морская болезнь не грозила.

К ней добавилась скука: девушка, которую князь ко мне приставил, упала в ноги, размазывая по лицу слезы - ехать на войну с Лихом никому не хотелось.

Мне стало жалко бедолагу, и я уверила Зареслава, что справлюсь сама.

Останавливались в обед, давая возможность отдохнуть лошадям, и поздно вечером, на ночевку. Мужчины, даже князь, устраивались спать прямо на земле, разложив волчьи или медвежьи шкуры и сунув под голову седла. Мне всегда было интересно, как это выглядит со стороны, ведь седла, которые я видела, были громоздкими.

Оказалось, с них просто снимают подушку, которая крепилась к остову ремнями.

Я ночевала в возке, там же и ела: для этого приходилось снимать покров.

К нему я привыкла быстро: платок давал возможность гулять практически везде и даже ездить верхом — князь брал меня в седло, когда я очередной раз закричала от отчаяния, так закружилась голова.

Трясло не меньше, но здесь был свежий воздух и хоть какие-то упражнения. Я с удивлением поняла, что верховая езда требует немалых мышечных усилий и совсем не похожа на сидение на мотоцикле.

Рысь я возненавидела, а вот шаговые прогулки, когда лошадям давали возможность отдохнуть, пришлись по душе. Можно было расслабиться и глазеть по сторонам.

А посмотреть было на что!

Осень выдалась мягкой и красивой. Темнели сжатые нивы, в лугах дозорными замерли высокие стога: аккуратные, словно причесанные, - а в крутые бока упирались крепкие палки — стожары.

Оказалось, стога на самом деле причесывают! Намечут хорошо просушенное сено, а потом проходят по кругу деревянными граблями, укладывая травинки одна к другой.

— Так дождь мочит только верхний слой. Внутри все остается сухим и не гниет, — пояснил князь.

Он хорошо знал свои земли и рассказывал о них любовью! Так, я узнала, что из липы вырезают лучшие ложки, звонкие, как дробь дятла, а проезжая через зеленеющие поля, узнала, что озимые взошли хорошо, и если зима будет снежная, без хлеба княжество не останется.

В лесу Зареслав указывал на незаметные мне дупла, говорил, что там живут дикие медоносные пчелы и радовался, что их больше, чем в прошлом году. Обращал мое внимание на следы животных, а однажды громким свистом вспугнул косулю. Та вскинула голову и умчалась прочь резвыми прыжками.

Но чем ближе отряд приближался к логову Лиха, тем мрачнее становилось вокруг. Пахло сыростью, все чаще сквозь лесную подстилку пробивались метелки хвоща, а звериных троп становилось меньше.

В воздухе повисло ожидание чего-то нехорошего. И в один из дней, когда люди предвкушали вечерний отдых, едущий чуть впереди дозорный вскинул руку — поперек дороги лежало тело.

Глава 7

Кавалькада остановилась. Нашедший тело ратник спрыгнул с коня и перевернул мертвеца, после чего отскочил, как ужаленный. Я вытянула шею и зажала рот ладонью, борясь с тошнотой: губы покойника покрывала засохшая кровяная корка.

— Это Осока, — один из воинов выехал вперед, — у него тут хутор недалеко. Сам, да трое сыновей, да снохи… Одна была на сносях.

— Едем на хутор, — после недолгого раздумья велел князь. — Антонина, ты остаешься, мало ли.

— Княже, тебе бы тоже поберечься, вдруг зараза какая, — попросил дозорный и предложил: — Дозволь я съезжу, коли что прицепилось, так уж одному мне…

Брови Зареслава сошлись на переносице:

— Хорош я князь буду, коли стану от заразы бегать. Сам поеду.

Перекинув Осоку через спину запасного коня, князь и трое воинов скрылись за деревьями.

Мои спутники спешились и пустили лошадей пастись, а сами расположись вокруг возка. Разговоры не клеились — все ожидали возвращения князя.

Это давалось нелегко — в воздухе висело напряжение, люди раздражались по малейшему поводу, готовые кидаться друг на друга. Сдерживала их железная дисциплина, а меня — страх оказаться крайней.

Поэтому, когда послышались удары копыт по мягкой земле, встрепенулись все.

Ратники окружили возок, готовые защищать меня любой ценой. Испытанное в этот момент чувство оказалось незнакомым и странным — ради меня еще никогда не рисковали жизнью. Не уверена, что мне понравилось, но чувство облегчения испытала: я не одна!

Воины вернулись галопом. Подлетев, князь натянул повод:

— Разя, мухой в ближайшее село! Пусть весточку Яге шлют, чтобы иномирных врачей звала — на хуторе мор. Взрослых мы похоронили, младенец жив. С ним Куделя остался.

— А чем он ребенка кормить будет? — вырвалось у меня.

— Корова в сарае, овцы. Мука есть. Главное, чтобы не заразились. Но и уходить им с хутора нельзя, чтобы заразу не разнести. Ну, ты еще здесь? — развернулся князь к ратнику.

Тот споро затянул подпруги и рванул обратно, к ближайшему селению, которое мы до этого старательно объехали стороной.

Князь гнал остатки отряда, торопясь как можно дальше уйти от хутора до наступления темноты. Привал объявил, только когда из-за облаков выглянула, щерясь на землю, бледная луна, и сам заступил первую стражу.

Мне не спалось. Укутавшись в платок, я уселась рядом с ним на поваленное дерево.

— Что-то чувствуешь? — шепотом спросил Зареслав.

— Нет. Просто ерунда всякая в голову лезет… Долго нам еще ехать?

— Уже нет, — вздохнул князь. — Завтра будем в Гнилушках, а там посмотрим.

Голос был нерадостный, как будто князь беспокоился о завтрашнем утре.

Огонь перебирал угли, выкидывая неугодные за пределы костра. Они вспыхивали алым, чтобы тут же почернеть, слившись с ночью. Князь прутиком закидывал их обратно или от скуки разбивал на крошечные кусочки.

Из-за деревьев прилетал сырой ветер, забирался под плащ, холодил спину, но уходить в возок не хотелось. Я так и заснула там, возле князя, привалившись к его плечу.

А проснулась на своем месте.

В котле кипело варево, мужчины оживленно переговаривались, ожидая завтрака. Отдохнувшие за ночь кони фыркали, лениво жуя травинки. Зареслав, отбросив мрачные мысли, шутил с ратниками, утихомиривая их тревоги. С каждым днем я все лучше понимала, почему люди так любят своего князя. Все, от чернавок до воинов. Да что там, я сама перестала злиться, переживая беды княжества, как личные. Поход этот стал делом чести. Не ради освобождения, но ради победы.

Сидя в возке и глядя на проплывающие пейзажи сквозь тонкую вуаль защитного покрова, снова ощущала себя как в книге. В этот раз — приключенческой. Что-то из Майн Рида. При виде дымов, вырывающихся из печных труб, сердце заколотилось сильнее.

— Гнилушки, — указал князь.

Село удивительно оправдывало неприглядное название.

Темные дома, пусть и крепкие, казались вросшими в землю по обеим сторонам разбитых улиц. Дети играли в зарослях пыльного бурьяна слишком тихо, и даже приезд князя не вызвал обычного ажиотажа: нас только проводили тусклыми взглядами и продолжили ленивую возню.

Князь направил пегого к большому дому в центре деревни. Отряд втянулся в покосившиеся ворота. Судя по лицу Зареслава, его что-то сильно беспокоило.

На крыльцо вышел, почесывая пузо, дюжий мужик. Заляпанная рубаха на правом плече разошлась по шву, вышивка обтрепалась, и наружу торчали засаленные от времени и грязи нитки.

Увидев гостей, хозяин сделал попытку расчесать всклокоченную бороду пятерней, потом махнул рукой и поклонился:

— Здрав буде, князь. Прости, не ждали. Потчевать нечем, да и неурожай.

— А у вас он никогда не прекращается, — князь спрыгнул на землю. Синие сафьяновые сапоги тут же покрылись толстым слоем пыли. — В Гнилушках не севом, не пахотой живут.

— Да зверя тоже не особо. Ушел он, опустел лес.

Князь оглянулся на своих людей:

— Надеюсь, не объедим, — и, поднявшись по скрипучим ступенькам, протянул руку: — Здрав будь, Лукоша.

Мужик спокойно вытер ладонь о рубаху, ответил на приветствие и только после этого посторонился.

В избе пахло сыростью и гнилью. Зареслав огляделся:

— Дружину мою размести в амбаре, чтобы все вместе. Антонина, — посмотрел на меня, — в возке поживет, не хочу никого стеснять.

В кои-то веки я согласилась без разговоров: хоть и соскучилась по нормальному жилью, но ночевать в неуюте не хотелось.

— Куплю я у тебя несколько баранов? — спросил князь. — Сейчас пирком, да поговорим ладком…

— Поговорить-то оно, конечно, неплохо, — протянул Лукоша, — только баранов нету. Овец тоже. Лес всех взял, одна корова на всю деревню осталась, да и та яловая.

— И как ты лесу кормилиц-то отдал?

— А он спрашивает? — вспыхнул старейшина. — Скотину забрал, до людей добрался. За три месяца пятого дитя забирает. Старики уже хотят жертву большую делать, сами на поклон идти…

— Пусть погодят с поклонами, — процедил князь, глядя, как безмолвной тенью мечется по избе, собирая на стол, хозяйка. — Сперва я сам с лесом поговорю.

Я сидела на лавке под окошком, затянутым чем-то полупрозрачным — тусклый свет проходит, а рассмотреть, что снаружи, не получится.

Из-за сумрака обстановка казалась убогой: длинный стол без скатерти, на скамейках ни полавночника, ни подушечки, зато на полатях — груда тряпья. Пол утопал в темноте, а под ногами катались то ли крошки, то ли крупный песок.

С огромной печки на гостей сверкали три пары любопытных глаз — дети прятались за занавеской, не смея спуститься.

— Антонина, — позвал князь, — не побрезгуй!

Хозяин дома удивленно на меня покосился, но ничего не сказал. Я тихонько пересела за стол. Ложки и миски казались чистыми, но все равно хотелось протереть их платком.

Снимать покров Зареслав запретил, но я приноровилась в нем и есть, и пить. Главное — не задирать голову, чтобы ткань в рот не лезла. Вот и теперь привычно поднесла ко рту ложку.

Варево оказалось совершенно безвкусным, а Лукоша вздохнул:

— Совсем все плохо, княже. Даже луковицы аира гниют, не сваришь, не засушишь… Ягоды на болоте в этот год тоже нет. Да что там ягод — трав целебных бабы не нашли, даром что ноги исходили.

— А лешаки что же?

— А нету лешаков, — Лукоша развел руками. — Или попрятались, или ушли куда. Мы, было, их хлебом-солью приманивали, а нынче даже зверь угощение не трогает, ровно брезгует.

Я смотрела на старейшину и думала, что, наверное, нелегко выживать в таких условиях, а еще о том, что имя Лукоша совершенно не шло этому коренастому широкоплечему мужику с всклокоченной бородой.

А потом от спертого воздуха у меня закружилась голова.

— Потерпи, — заметил князь, — сейчас вместе прогулемся. А ты, — повернулся к Лукоше, — не беспокойся, сам дорогу найду, чай, не впервой.

Деревня угнетала. Дома казались какими-то блеклыми и покосившимися, роспись на распахнутых ставнях облупилась и потускнела. Облезлые куры копошились прямо на дороге, что-то выискивая в пыли, а взъерошенным собакам было лень даже выглянуть из будок.

— Почему они не уедут? — спросила у князя. — Жить в такой нищете… Что их здесь держит?

— Гнилушки не всегда были такими, — вздохнул Зареслав. — Люди здесь жили охотой, промышляли лисьим и медвежьми мехом, дичиной, лесными ягодами. Болота всегда были щедры на клюкву и чернику, а уж сколько здешние бабы вывозили на торги целебных трав! Поговаривали, что местные жители водили особую дружбу с лесовиками. А как их не стало…

Князь помрачнел, и дальше мы шли молча.

Взгляд тонул в серости. Лишь Зареслав казался ярким солнышком: высокий, светлый… Вот почему у меня все не как у людей? В книгах попаданки обязательно влюбляются в похитителя, даже если от него надо бежать, роняя тапки. А мой — ну все при нем! И красив, и богат, и умен, а главное — обходителен и вежлив! Да и меня украл не забавы ради, а чтобы княжество спасти, и это оказалось единственным злом с его стороны. В княжеском тереме меня почитали, слова плохого не говорили, прихоти исполняли, даже приглашали на советы, признавая равной.

Только почему-то я все равно не влюблялась.

Нет, князь мне нравился, я хотела ему помочь, но стать княгиней не жаждала, а вот домой хотела.

Вот что со мной не так?

Задумавшись, не заметила, как мы дошли до амбара, где расположились дружинники. Они уже разложили во дворе костер, и в большом котле булькало варево.

Первую миску поднесли князю, вторую — мне. Мясная каша, сваренная на костре да приправленная какими-то травками, собранными прямо здесь, показалась божественной. Я глотала ложку за ложкой, а вот князь застыл, глядя в костер:

— Не ошибся волхв: здесь Лихо. Лесовиков с насиженного места выжило, а может, и сожрало… Зверя повыгнало, травы вытоптало… Ты, Антонина, прости за все. И не обессудь: придется тебе рискнуть наравне с остальными, потому что без тебя ни у кого даже призрачного шанса не будет.

— Куда ж я денусь, — голодные взгляды детишек с печки не давали покоя. Не должны люди жить в таких условиях! — Конечно, помогу.

— Ну, коли так, — Зареслав отставил миску и поднялся с бревна, — благодарствую.

Он легко согнулся, коснувшись правой рукой земли. А потом приказал:

— Гостью нашу, Антонину, защищать пуще очей своих, пуще жизни. Даже если придется меня оставить.

— Княже! Да что же ты такое говоришь? — послышалось возмущенное, но Зареслав одарил воинов таким взглядом, что те быстро угомонились.

— Тебе же, Антонина, еще один наказ. Лихо Одноглазое не просто так по земле шастает. Оно считает землю своей вотчиной, кормится с неё. Овцами-коровами не брезгует, но слаще человеческого мяса ничего не знает. А на заедку тянет из людей горестные мысли, вгоняет в тоску беспросветную. Собирает её в амулет колдовской, и чем больше горя, тем сильнее тот амулет делается, тем сильнее становится Лихо. Говорят, может настать день, когда оно затянет в зеленую тоску все три мира: Навь, Явь и даже Правь!

— И что делать?

— Отыскать и уничтожить амулет. Гляди, — в руках князя появилась путанка из кожаных ремешков и алых ниток, — ежели вот сюда его подвесить и вот таким узлом завязать, то все горести, что Лихо собирало в свою кубышку, развеются! А вместе с ним - вся Лихова сила.

Я несколько раз завязала-развязала тесемки. Просто на всякий случай, вдруг мне придется возиться с амулетом, пока мужчины сражаются. И вздохнула:

— Не меня бы сюда, а Дашу. Вот та наузы вяжет - всем на зависть.

— Ничего, — улыбнулся Зареслав, — ты справишься не хуже. А теперь — спать. На рассвете выступаем!

Я хотела спросить, как он собирается искать амулет, но князь уже забыл и обо мне, и о наузах, занявшись своими воинами.

Спалось плохо: казалось, вокруг рыскают какие-то полупрозрачные тени, копаются в вещах, пугают лошадей, отчего те волнуются. Дружинники ворочались во сне, иногда вскрикивая, отчего становилось совсем неуютно.

Я на всякий случай поплотнее куталась в покров — говорили, он оберегает от взглядов нечисти, но помогало мало, я постоянно просыпалась. И каждый раз видела сидящего у костра князя; он так и не сомкнул глаз.

Поднялись на рассвете, в тот миг, когда звезды начали гаснуть.

Дружинники молились своим богам, поливали друг друга ледяной колодезной водой, обнимались… и все это в полной тишине, словно малейший звук мог спугнуть удачу. Меня об этом ритуале предупредили загодя, так что вместо утреннего приветствия я просто кивала.

Облачившись в чистые вышитые рубахи, мужчины пошли седлать коней. Судя по всему, завтрак отменялся, да и попить не разрешили, хотя по языку словно наждачной бумагой прошлись.

Но по-настоящему испугалась я позже: оказалось, мне положена своя собственная лошадь! Маленькая гнедая кобылка с точеными копытами и хитрым взглядом.

Она прядала ушами, приседала на задние ноги, пыталась прикусить за плечо седлавшего её воина. И на этом мне ехать предлагают? Да я эту лошадь больше Лиха Одноглазого боюсь!

Но едва затянули подпруги, как гнедая преобразилась. Изогнула шею и замерла, словно ожидая чего-то, и, когда меня водрузили в седло, покорно двинулась следом за остальными, даже не пытаясь взбрыкнуть.

Я быстро приноровилась к плавному шагу и даже смогла осмотреться.

Улицы деревни словно вымерли. Даже куры не копались в пыли. Гнилушки провожали дружину князя слепыми домами с плотно закрытыми ставнями.

Тишину нарушали лишь всхрапывания лошадей да звон стремян, когда всадники слишком сближались на узкой тропе, чуть попозже к этим звукам добавились вскрики просыпающихся птиц. Несмотря на ранний час, лес казался таким мрачным, словно мы въехали в него не на рассвете, а глубокой ночью.

Наконец, князь натянул повод. Всадники остановились, а вместе с ними и моя лошадка. Ближайший ко мне воин прицепил к её уздечке веревку. Я уже знала, что это чомбур и служит он для того, чтобы вести коня в поводу.

Зареслав вытащил из сумки и взвесил на руке большой клубок ниток. Пронзительно-алые, они словно пылали и рассылали волны жара.

Князь оглянулся на нас и резким взмахом отправил этот огненный шар в небо.

Я даже дышать перестала: клубок завис над головами и медленно крутился, разматываясь. Вскоре он напоминал Сатурн, только колец было куда больше.

Наконец, из переплетения тонким червяком показался кончик. Он удлинялся, стягивая «кольца»обратно, а потом щелкнул кровавой плетью, и клубок упал на землю. Миг, другой - и вот мы уже мчимся за петляющим между деревьев шерстяным шариком, и красная нить путается под копытами коней.

Я прокляла все на свете. Вцепившись в седло обеими руками, ногами я изо всех сил сжимала бока лошади. Все пригибались, когда проезжали под низкими ветками, я же просто легла животом на переднюю луку, и она больно впивалась в ребра. Но жизнь была дороже!

Я молча ругала князя за такой быстрый темп, лошадь — за скачки, Кромку - за само существование, академию, Лихо - и при этом радовалась, что не приходится самой заботиться об управлении: свалилась бы при первых прыжках!

А еще хвалила себя за то, что вняла предостережению и как следует закрепила покров: так, что даже шальная ветка не могла сбить его с головы. Да и вуалью он послужил неплохой, пыль и старая трава в рот не летели.

— Куда торопитесь, люди добрые? — казалось, это зашелестели листья на деревьях.

Зареслав натянул повод: чуть не под копыта его коня кинулся нищий старик. Я чуть не свалилась, так резко остановилась моя лошадь. Даже спину потянула, пытаясь удержаться в седле.

Остальные животные тоже волновались: хрипели, перебирали ногами, роняли на грудь пену, вставали на дыбы. Сначала я решила, что они разгорячены скачкой, но по серьезным лицам воинов поняла: дело неладно.

А старик, скрючившись почти до земли, униженно молил князя подвезти его до ближайшего селения:

— Хоть на хромой лошадке, хоть за спиной холопа…

Зареслав тоскливо смотрел поверх его головы. Туда, куда, виляя среди деревьев, звала красная нить.

Я оглянулась. Полыхающая линия прочертила наш путь, но уже гасла, сливаясь с лесной подстилкой. Еще несколько минут, и она исчезнет, оставив отряд без проводника. А нищий уже не просил — требовал, потрясая клюкой.

И все это — при полном молчании как князя, так и дружины.

Нить уже тускнела впереди. Словно решившись, Зареслав сунул руку в поясной кошель, а потом с размаху швырнул в старика его содержимым. Тот взвыл, схватившись за глаза, а потом упал на колени, пытаясь найти в траве крохотные маковые семена. Потрескавшиеся губы зашевелились, начиная отсчет.

Князь махнул рукой, и мы сорвались с места, догоняя исчезающий клубок.

Я даже спросить не успела, кто это был и почему так кинулся на семена.

А клубок продолжал петлять, словно нарочно выбирая самые непроходимые места. Воины ругались вполголоса, жалели лошадей, которые рисковали переломать ноги, кляли какую-то Недолю и Лихо, из-за которого теперь должны лазить непонятно где, а не сидеть на честном княжеском пиру.

Я молча с ними соглашалась. Пир всяко лучше этого болота! Земля чавкала, обнимая кованные копыта, деревья тянули узловатые ветви, а их стволы словно перекрутила невиданная сила. Такое пару раз показывали по телевизору, какую-то аномальную зону.

Но хуже всего была скачка. Даже не предполагала, что для верховой езды нужно столько мыщц! Ломило все: руки, ноги, спину, шею, а уж про пятую точку было больно даже думать! Я просто вцеплялась утром в седло, а вечером вываливалась из него мешком картошки. Ну или избитого, несчастного мяса, и испытывала жгучую зависть к остальным: даже не морщатся! И сидят ровно, красиво, как на картинке.

Вот ни за что больше даже к лошади не подойду! И передачи про них смотреть не буду — хватило личного общения.

Сжав зубы, я старалась не свалиться. И даже умудрялась краем глаза отслеживать клубочек. Он полыхал далеко впереди, стал привычным маяком, а потом вдруг подпрыгнул и… рассыпался на тысячи мелких искорок, как будто в костре угли поворошили. Я даже не сразу поняла, что многодневная скачка окончена.

— Внимание! — натянул повод Зареслав.

И мы остановились. Всадники спешились, я привычно выпала из седла на руки своего опекуна, которого уже ненавидела: он не давал умереть. Следил, чтобы не свалилась, чтобы поела, выпила воды… Вот и теперь подхватил и поставил на ноги:

— Осторожнее, боярышня.

— Всем осторожно! — прошипел князь, и я вздрогнула, услышав в его голосе незнакомые нотки.

Остальные подобрались, напружинились, как-то неуловимо изменились, и я впервые поняла, как же они опасны. Хорошо, что не для меня.

К чему же они готовятся?

Здесь было полно поваленных деревьев. Трухлявых и крепких, сломанных ветром и просто рухнувших от старости.

Но то, возле которого исчез путеводный клубок, отличалось от них всех.

Для начала — размером. Исполин белел лишенными коры боками, и червоточины напоминали узловатые переплетения вен. Сломанные ветви высохли и напоминали острые сколы зубов. Сколы вцеплялись в землю, тянулись к небу и охраняли длинную трещину в боку.

— Там, — указал на неё князь и первым шагнул вперед.

Громкое шипение заставило замереть. Но стоило пошевелиться, как оно раздалось снова.

Насыпанные на корни выворотня ветки зашевелились, и наружу вылезла…

Нет, назвать ЭТО человеком было трудно. Но слепая старуха, закутанная в какие-то тряпки, местами сохранившие первоначальный цвет, была именно человеком. Она неловко шагала, постоянно наступая босыми ногами то на ветку, то на колючку.

Но шипела не она.

Тощую шею в три кольца обвивала черная, как вороново крыло, змея. Треугольная головка возвышалась над седыми космами, а раздвоенный язык пробовал воздух на вкус. Похожие на драгоценные камни глаза сверкали. Чешуя переливалась, когда кольца смыкались, заставляя старуху двигаться.

Я похолодела: князь и остальные уверяли, что покров сделает меня незаметной для нечисти, но змея смотрела прямо на меня. И когда взгляд скользнул дальше, на князя, колени ослабли, а вдоль позвоночника прошла горячая волна облегчения.

Внимание змеи, а значит, и старухи, досталось Зареславу, но мне не было стыдно: в конце концов, это его идея - похитить удачу. Князь обещал мне безопасность, вот пусть и держит слово.

Только… почему так заходится сердце? Почему до обморока страшно смотреть, как он обнажает меч, как, пригнувшись, ждет нападения? Почему дрожат ноги, и все вокруг затягивает дрожащая пелена? Почему я плачу?

Но переживать времени не было. Земля вздрогнула, и из-под гнилых стволов, из переплетения корней, из-под груд валежника полезла наружу нечисть.

Схватка началась в полной тишине, и лишь через мгновение воздух разорвали крики, шипение и лязг стали.

Зубастые карлики с перекошенными от злобы лицами словно не чувствовали боли. Мечи разили, разбрызгивая вокруг бурую жижу, которая текла в них вместо крови, но даже перерубленные пополам, они не успокаивались: куски продолжали шевелиться, руки с черными ногтями скребли землю, подтягивая верхнюю половину тела поближе к врагу, и вцеплялись в ноги, валя на землю. А там в дело вступали зубы. Я стояла, не в силах пошевелиться, в желудке свернулся тугой узел, но тошноты не было. Было отвращение. И дикий, животный ужас.

Карликов было так много, что дружинники падали один за другим.

— Антонина! — резкий окрик привел меня в чувство. Нечисть не обращала на меня внимания, и Зареслав кивком указал на щель в дереве, одними губами прошептав: — Достань!

Сам он до сих пор занимался старухой. У змеи была хорошая реакция, а сморщенное, древнее тело оказалось очень шустрым. Получив поддержку от карликов, эта парочка имела все шансы остаться в живых.

Если только я не успею раньше!

Под ногой предательски хрустнула ветка. Её острый конец пробил толстую кожаную подошву сапожка, впившись в ногу. От боли в глазах потемнело, я даже не поняла, что кричу. Зато вопль услышала старуха. Застыла на мгновение, раздувая ноздри, а змея завертела головой, ища источник звука.

Это промедление стоило им жизни. Взмах клинка - и треугольная голова падает в гнилую лесную подстилку, чтобы через мгновение слиться с ней навсегда. Тугие кольца на шее ослабевают, одно за другим скатываясь по поникшим плечам.

Старуха захрипела, схватившись за горло, словно дышала благодаря змее, и упала на колени, затем на бок. Несколько судорожных движений, и плоть пылью осыпалась с костей, а потом и они растворились, оставив небольшое белесое пятно.

Карлики, пораженные случившимся, заверещали и бросились врассыпную.

— Скорее! — Зареслав кинулся к дуплу. Острые ветки извернулись ему навстречу, хотя такого просто не могло быть — гибкость они утратили много-много лет назад, еще будучи живыми. Но теперь дупло скалилось их обломками, словно защищая какое-то сокровище.

Князь не обратил на это внимания. Рубанул мечом, отсекая лишнее, и снова попытался просунуть руку в дупло.

Я даже о ране своей забыла. Воины застыли в немом ожидании. Воздух сделался неподвижным и плотным, словно овсяный кисель Богданы Желановны. Еще чуть-чуть, и амулет Лиха будет у нас, можно будет вернуться домой, к маме, к папе… даже к этому проклятому училищу, глаза бы мои на него не видели.

И все же, невзирая на страх и напряженное ожидание, я поймала себя на том, что откровенно любуюсь князем. Сейчас он был красив по-настоящему. Пожалуй, повтори Зареслав свое предложение, отвечу согласием!

Я уже шагнула вперед, чтобы встать рядом, шепнуть, что передумала. Но решила не торопиться. Пусть сперва уничтожит Лихо. И, словно завороженная, смотрела, как исчезает в дупле рука, как меняется в лице князь, как отпрыгивает прочь, победно вздымая сжатый кулак. В нем, подвешенный на толстую веревку, сиял черно-алыми всполохами амулет.

Глава 8

Ярко-желтый шар, внутри которого переливались сплетались черные и алые нити, заставил обрадоваться одних и потерять голову других.

Лязг металла оглушал. Хриплое дыхание воинов и выкрики перемежались ядрёными выражениями. Карлики вообще как с ума сошли, кидались прямо на мечи, прорываясь к князю.

Земля вздрогнула. Дуб-исполин, что еще цеплялся за жизнь, не выстоял — немыслимая сила вывернула его из земли и отшвырнула на другие деревья, расчищая путь.

Я похолодела и поплотнее натянула на голову платок, надеясь на его защиту — то, что приближалось, явно не было человеком.

Из-за деревьев вынырнуло серое нечто, отдаленно напоминающее человека. С руками-ногами, с головой, только вместо волос — что-то непонятное, словно сильно спутанная шерсть. И глаз всего один. Черный, кажущийся бездонным.

Кроваво-красные губы кривились в злой гримасе, а из груди вырывался то ли рык, то ли низкое гудение, какое доносится летом из осиного гнезда. Казалось, открой Лихо рот, и из него вырвется рой насекомых, чтобы жалить врага.

Взмах руки — и выдернутая из недовольно чавкнувшей земли березка превратилась в дубину. Гигантские комья земли летели в разные стороны, и один, размером с детскую голову, угодил Зареславу в висок.

Князь покачнулся. И оставил карликов своим воинам, увидев нового, самого опасного врага.

Дерево и сталь встретились и разминулись. Удары, подсечки, выпады следовали один за другим. В краткий миг, когда Лихо отступило для замаха, Зареслав развернулся, швыряя амулет в мою сторону:

— Вяжи!

Кошель с наузами полетел следом.

Чтобы поднять их, мне нужно было выйти из укрытия. А это было страшно.

Умом я понимала: воины не тронут, напротив, помогут пробраться к амулету, а для нечисти я невидима. Но одно дело знать, а совсем другое — выбраться из укромного и безопасного уголка и ринуться в водоворот боя.

И все-таки... надо.

Проклиная все на свете, я подобрала длинные юбки и, озираясь, выбралась из ямы. Лучшим вариантом было ползти на четвереньках, но не в этой одежде: она путалась под ногами, цеплялась за все подряд, мешала двигаться. Вот где добрым словом помянешь старые удобные джинсы!

Рядом рухнул карлик. Прошипел что-то сквозь зубы и вскочил на ноги, едва не отдавив мне пальцы своими лаптями.

Нет, ползти — не вариант. Платок работает, твари ничего не замечают... так чего тушеваться?

Амулет лежал недалеко, только руку протяни. Но вокруг... теперь я знала, что такое сеча. В ней нет ничего красивого или благородно-возвышенного. Война — это кровь фонтаном, кишки по земле, вонь, боль, крики и гвалт такой, что как ни затыкай уши руками, оглохнуть не получится.

Всем нужен был этот цветной шарик. Карлики ломились к нему, а дружинники из последних сил оттесняли их подальше. А вот Лихо просто обезумело. Березка взлетала и опускалась, так что князю приходилось зайцем скакать, чтобы увернуться от ударов. Иногда он подставлял меч, который жалобно лязгал, грозя сломаться. На самом Зареславе места живого не было. Он рычал, орал, ругался... А я, как могла, пробиралась сквозь сечу.

Шажок, другой, увернуться от летящего камня, свалиться от толчка в бок, перекатиться, уходя из-под ног дерущихся, вскочить и в немыслимом прыжке...

Что-то промелькнуло возле лица. Слишком быстро, чтобы понять, но оно сорвало с головы платок.

На миг все застыло.

Карлики взиарли на меня, как на какое-то диво, появившееся невесть откуда. И не столько на меня, как на стрелу, засевшую в давно упавшем дереве. На ней, пришпиленный к коре, мертвым листиком повис полупрозрачный покров.

— Беги! — тишину прорезал вопль князя.

Он заставил очнуться, подхватить с земли амулет и кинуться прочь.

Увы, на остальных этот крик тоже подействовал. Карлики спохватились и, словно забыв о давешних противниках, ринулись следом.

Дружинники встали железным заслоном, позволяя отойти, убежать, спрятаться.

Но остановить Лихо оказалось не так просто.

Чудовище взревело и поперло на меня, раскинув руки. Коренастое, похожее на медведя, оно просто отмахивалось от попадавшихся на пути; карлики и люди разлетались в разные стороны. Вот тогда я и поняла, что избитая книжная фраза про сломанные куклы подходит сюда как нельзя лучше.

Все это я додумала, пока бежала к кустам. Зареслав пытался прикрыть, остановить Лихо, даже остальные воины кинулись на помощь, подставляя тела под удары, только бы отвлечь, не дать догнать.

Скатившись в какую-то яму, я лихорадочно стала распутывать ремешки и веревочки. Главное — привязать амулет в нужное место, правильным узлом и ничего не напутать.

Пальцы дрожали, голова отказывалась соображать, в глаза словно пыль набилась. А тут еще Лихо тянет ко мне крючковатые лапы.

Между нами встал князь. В крови, сцепив зубы, он врос в землю и поднял потускневший меч. У меня была пара минут, чтобы успеть.

Узлы затягиваться не желали, а кончики ремешков скользили, словно их маслом смазали. Но я справилась! Зубами вцепилась, рванула так, что шея заболела, но — справилась.

Последний узел затянулся, амулет Лиха вплелся в рисунок.

Разноцветные всполохи внутри шара закружились, создавая дивные завихрения. Они напоминали галактики, что танцевали в золотом небе, а потом слились, чтобы появилась сверхновая.

Полыхнуло так, что я ослепла. Чуть позже в темноте запрыгали разноцветные пятна. Они постепенно светлели, и мир вокруг проявлялся, как на старой фотографии.

Лихо каталось по земле, молотя руками и ногами. Карлики убегали, закапывались в гнилую листву и падали, когда их настигали невысокие мужички в странной одежде. Они ловко орудовали дубинками, и, кажется, деревья подчинялись их приказам, высовывали корни, чтобы подставить врагам подножки, или лупили ветками, норовя попасть по глазам.

Лихо вопило так, что уши закладывало. А потом затихло. Его тело темнело, раздувалось, чтобы через мгновение взорваться ворохом перегнившей листвы. Грязно-коричневые ошметки покружились в воздухе и умчались, подхваченные ветром.

— Теперь нескоро вернется! — послышалось довольное.

Я резко обернулась на голос.

Рядом с князем, уперев руки в бока, стояла заведующая. А Зареслав выглядел, как напроказничавший школьник, вызванный в кабинет директора. На миг я даже позлорадствовала: а нечего студенток похищать! Но тут же пожалела о таких мыслях, все же он так поступил не со зла. Да и защищал меня, как мог.

— Жива? — расплылась Баба Яга в улыбке. — Напугала ты нас, Антонина Бересклетова. Ну что, домой?

— А как вы меня нашли? — глупо спросила вместо приветствия и тут же сама поняла — как. Покров-то сорвали!

— Все потом. Сейчас марш на ковер-самолет, домой пора. А с тобой, князюшка, особый разговор будет.

Зареслав кивнул и вдруг кинулся ко мне, схватил за плечи так, что почудилось — сломал. А он развернул меня и осел, наваливаясь всем весом.

Охнула Баба Яга. Закричали дружинники.

Князь лежал на быстро сохнущей земле, а в его спине дрожала стрела.

Несколько человек кинулись в болото, туда, откуда она прилетела. Остальные — к князю.

Баба Яга властно отодвинула ближайших, опускаясь рядом с Зареславом на землю и покачала головой.

Мне стало страшно — лица людей посерели, некоторые скрипели зубами в бессильной ярости, почти у всех сжимались кулаки.

— Попробуем, — Баба Яга тряхнула головой, отчего из прически вылетели шпильки, и аккуратный пучок рассыпался по плечам длинными прядями. — Ты, девка, давай поближе, а я рану заговаривать стану. Потом на ковер-самолет да в больницу, там, глядишь, вытянут.

Пока говорила, успела разрезать на Зареславе рубаху. Коричневое древко дрожало, а там, где оно входило в тело, виднелся венок запекшейся крови.

— Нельзя вытаскивать, кровью истечет, — произнес кто-то.

— И так истечет, — буркнула Баба Яга. — Жила повреждена, все в груди собирается. Вы, молодцы, обломите-ка древко аккуратно, а дальше наша с Тоней забота.

Я не успела ни возразить, ни охнуть, как дюжий дружинник зажал древко у самой раны и резким движением сломал пропитанное кровью дерево. Князь только охнул да клещом вцепился мне в руку.

— Молодец! Вот так и держись! — подбодрила его Баба Яга и что-то зашептала.

— А оперение-то знакомое, — пробормотал дружинник и тут же втянул голову в плечи, поймав яростный взгляд Бабы Яги. Та привычно перевязывала рану, не переставая бормотать.

По её сигналу князя устроили на ковре. Зареслав лежал головой на моих коленях, и синие глаза то и дело темнели от боли.

— Уймись, руда непослушная, затворитесь, жилы крепкие... На девять замков затворитесь, девятью ключами замкнутые...

Шепот стал непрерывным, превратившись в монотонное гудение. Ковер-самолет мчался над самой землей, ловко петляя между деревьями. Если приглядеться, можно было увидеть тонкую строчку тропинки.

Ветер бил в лицо, и хотелось думать, что глаза слезятся из-за этого, а не от пережитого ужаса. И не от того, что я двумя руками удерживала князя, чтобы не повернулся неловко, не загнал стрелу еще глубже. И уж точно не потому, что болит запястье, в которое он вцепился двумя руками.

— Прости, — слишком бледные губы шевельнулись, — не сдержал слово, домой тебя вернут другие. А ведь княгиней хотел сделать.

— Так что мешает? — сама не знаю, кто за язык тянул. Но... сейчас я была готова на что угодно, лишь бы Зареслав выжил. Хватит смертей! Не хочу больше видеть, как умирают люди.

— Неужто... согласна? — на губах князя появилась розовая пена. Он закашлялся.

Баба Яга нахмурилась и зашептала громче. Пальцы двигались с немыслимой силой, связывая в узелки какие-то веревочки, ниточки, вплетая между ними веточки и травинки.

— Правильно, девка. Держи его! Не давай уйти!

— А и согласна! — я уже ничего не соображала. — Сам не передумай.

— Кто же в своем разуме от удачи откажется?

Говорил он тяжело, хрипя и кашляя.

— Молчи! — прижала ладонь к губам. — Мочи. И как поправишься, сдержи слово.

Он не ответил. Смотрел васильковыми глазами и улыбался. И от этого становилось еще страшнее.

— Может, перевязать?

Баба Яга качнула головой, не прерывая наговора, и перебралась поближе к князю, охватывая своим плетением огрызок древка.

— Лихоманки-сестрицы, заклинаю вас огнем жгучим, землей могучей, быстрой водой, ветром яростным! Заклинаю и приказываю: оставьте тело сильное, дух крепкий! Уходите в болота гнилые, пещеры глубокие! Трясея, Огнея, Гнетея, Желтея...

Она долго перечисляла незнакомые имена, и с каждым словом князю становилось лучше. До того я не успевала вытирать с его лица холодный пот, а теперь Зареслав спокойно улыбался:

— Потерпи немного. Вот вернусь из твоего мира, сразу честным пирком да за свадебку. В шелках ходить будешь, на злате-серебре... — князь закашлялся.

— Молчи, сказала, — я снова закрыла его рот ладонью, — успеем наговориться.

— Приходи хоть навестить.

Вот неугомонный! Баба Яга так старается, а он все усилия на нет сводит.

— Молчи! А то передумаю!

Князь покорно прикрыл глаза.

Вдалеке уже маячили стены какого-то городка. Навстречу мчались всадники.

Ковер вильнул и сменил направление. Встречающие тоже.

Догнали они нас быстро. Я испугалась, но никто даже не думал нападать. Кони летели во весь опор, люди поглядывали то на князя, то на меня, то на Ягу. И молчали.

Наконец, ковер осторожно спланировал на землю. Спешившиеся мужчины тут же подхватили его за края, не позволив мне спуститься:

— Князю нужна твоя удача.

Впереди виднелись резные столбы в пару обхватов толщиной, между которыми горели костры, я испугалась: в памяти всплыли страшные легенды про силу неведомую, про капища и человеческие жертвоприношения.

Ковер уложили у одного из столбов. Вблизи оказалось, что это грубо вырубленный идол. Из серовато-белой древесины проступали резкие черты лица, угадывался рогатый головной убор, а в сложенных на животе ладонях было зажато веретено.

Беловолосый старик в длинной вышитой рубахе подал Яге берестяной туесок и отступил.

Из-под поднятой крышки разлился сладкий цветочный дух, желтый прозрачный мед, что потек в плошку, пах одуряюще, его почувствовал даже князь: перестал метаться, дыхание стало ровным.

Яга крутанулась вокруг себя на одной ноге. Плюнула, дунула... В руках оказалось растрепанное помело, увитое разноцветными лентами. Оседлав его, как коня, Яга крикнула перед тем, как исчезнуть:

— Держи его, Тоня! Не отпускай! Макошь поможет.

Но она не помогла.

Зареслав снова захрипел, на губах появилась кровавая пена, а на лице — холодный пот. Я уговаривала его подождать, потерпеть, звала по имени, ругалась, даже пела, отчего у самой уши в трубочку сворачивались.

Бесполезно.

В какой-то момент он вздрогнул, распахнул глаза, в которых отражалось небо, улыбнулся мне ясно-ясно, как солнышко, и...

Князя не стало. Исчезли хрипы. Кровь на губах засыхала, превращаясь в розовый налет. Грудь не вздымалась, и сильное тело вытянулось, лишенное живой гибкости. Ледяная неподвижность медленно вытесняла уже неживое тепло.

И только пальцы все так же крепко сжимали мою руку.

Старик тихо опустился на колени, молча провел ладонью по лицу князя, навсегда закрывая тому очи. А потом осторожно разомкнул пальцы, освобождая меня из захвата.

Я не позволила.

Я не верила.

Я не хотела смиряться.

Князь жив! Просто на мгновение ему стало лучше. Или... Да, надо сделать искусственное дыхание! Массаж сердца. Как там еще в больницах к жизни возвращают?

Но я ничего не могла. Не умела. А почерпнутые из телепередач клочки знаний просто вылетели из памяти.

И я завыла. Обхватила голову Зареслава руками — и завыла. Как баба. Как зверь, потерявший ребенка.

Сейчас я была готова на что угодно: свадьба — так свадьба. Провести жизнь в тереме, не выходя на улицу? Да запросто! Лишь бы не умирал князь. Потому что это страшно, когда тот, с кем разговаривал, с кем жил в одном доме, с кем делил трудности и ужас, вдруг... вот так...

Разум мне вернула оплеуха.

Рядом стояла Баба Яга, потирая красную от удара ладонь.

— Очнулась? Вот и ладно.

Голос словно не ей принадлежал. Стал каким-то сухим, безжизненным, как шелест листьев. И взгляд сделался пустым. Он был устремлен в сторону, на покрытое синей простыней тело. Вокруг стояли нагруженные укладками и какими-то приборами врачи. И Кирилл.

— Князь...

Кирилл вскинул голову. В фиолетовой пряди на солнце сверкнули багровые блики:

— Слишком поздно.

Сейчас он не выглядел таким уверенным. Закушенная губа, бледное лицо. Но спина — по-прежнему ровная, и плечи расправлены.

— Сама как?

Я не ответила. Слова застряли в горле, грудь сдавливали рыдания, не могущие вырваться наружу. Тело под простыней было немым упреком: не уберегла. Не смогла. Не сумела.

— Он умер из-за меня... — получилось, наконец, сказать хоть что-то.

— Глупости не говори, — разозлилась Яга. — Ты делала, что могла. Не твоя вина, что удачи не хватило.

Отвечать я не стала. Уселась на землю и спрятала лицо в коленях. Пусть что хотят говорят, я-то знаю правду.

Слез не было. В глаза как песком сыпанули, они чесались и оставались сухими. Хотелось исчезнуть, стать маленькой-маленькой, меньше макового зернышка, и затеряться в высокой траве. Или превратиться в дым, подняться в небо и развеяться среди облаков.

Все, что угодно. Только бы не думать о случившемся. Забыть. Стереть из памяти.

Не получалось. Я смогла только отрешиться от происходящего, но перед глазами стоял улыбающийся Зареслав. Он звал замуж, но мы оба знали, уже тогда знали, что это не взаправду.

— Тоня, — чьи-то пальцы больно обхватили плечо и потрясли. Я подняла голову. Рядом стояла Яга.

— Тебе пора.

Кинув последний взгляд на тело князя, я пошла к ковру самолету. Врачи молчали, и даже Кирилл смотрел иначе, без обычного своего превосходства.

— Отвар Забвения дома выпьешь. Потерпишь?

Я кивнула. Мне было все равно, и заполошный стрекот сороки показался слишком громким и неуместным.

— Подожди!

Яга, нахмурившись, поинтересовалась:

— Ты можешь задержаться? Поймали убийцу, просят прибыть, как свидетеля.

Я ничего не знала. Я не видела, кто выпустил стрелу. Но уехать просто так, все забыть, не убедившись, что виновник наказан, не имела права. Поэтому вместо ответа развернулась и пошла прочь от ковра, от людей из своего мира. Шла навстречу неизвестности, навстречу собственным страхам. Шла и понимала: Кромка так просто меня не отпустит.

Баба Яга улетела вместе с врачами, обещая нагнать позже, а меня усадили на коня позади воина. Ехать так оказалось не очень удобно, но свободных лошадей не было, даже телегу с телом князя тянули волы.

— Куда мы едем?

— В Тулим. Там, на Капище, дружинники ответят, почему не уберегли князя, а убийца выйдет на суд богов.

Больше я не спрашивала — возвращаться в недавнее прошлое не хотелось. Это так тяжело — вспоминать умерших, особенно, если еще вчера они были живы, ходили, смеялись, шутили...

Душную серость дня разгоняли скрип телеги, фырканье лошадей да позвякивание сбруи и доспехов — мужчины не снимали кольчуг, словно ожидали нападения. А те, кто сопровождал князя, надевали шлемы. Так и ехали в полной выкладке. Я позже догадалась: почетный караул.

Баба Яга нагнала нас после обеда, который тоже прошел в тишине — переговаривались шепотом, да и костер разжигать не стали, перекусили хлебом и вяленой рыбой, запили чистой водой.

Князя аккуратно переложили на ковер-самолет — дни стояли жаркие, надо было спешить. Летели высоко, так что снизу нас, наверное, принимали за крупную птицу. Придерживаясь за войлочный край, я бездумно смотрела на пасущихся на лугах коров, на возделанные поля, на ровные квадратики огородов, на ладные домики. Сверху все это казалось ненастоящим, игрушечным, каким-то... сказочным.

А ведь точно!

— Скажите, — повернулась к Бабе Яге, — на Кромке есть молодильные яблоки?

Та приподняла нахмуренную бровь:

— Есть-то есть, да рано тебе молодиться. Постой-ка... никак о живой воде сейчас подумала?

Я кивнула. И услышала тяжелый вздох:

— Вода та только седмицу хранится, а потом превращается в обычную, родниковую. Хоть и вкусную, а толку с неё?

— А как же сказки?

— Ты, видимо, их плохо читала, — Баба Яга поправила на князе сбившееся от ветра покрывало и снова вздохнула: — В сказках погибшего героя сначала водой мертвой сбрызгивают, дабы раны затянулись, а по-вашему — консервируют тело, чтобы разлагаться не начало. К Живому-то ключу не один, не два дня добираться, да еще доберешься ли? А там еще семь замков отвори, на семь загадок ответь... да вернись, пока целебные свойства не иссякли.

— Мертвой, как я понимаю, в запасах тоже не имеется.

Баба Яга кивнула:

— Мертвый Родник на камнях в Темных Горах дорогу себе проложил. За три года всего одна кружка набирается, да и от той уже ни капли не осталось. Чернобог на волю вырваться пытался, много тогда безвинных людей полегло, вот и пришлось кропить направо-налево, потому что рано еще их нити было обрываться.

— Значит, никак?

— Никак, — сказала, как отрезала.

Оставшийся путь мы проделали в полной тишине.

Капище располагалось к югу от Тулима. Широкая дорога стрелой рассекала лес и упиралась в похожую на блюдце поляну. По краю её огораживал низкий, мне по пояс, частокол, а в центре полыхал костер.

В наступающих сумерках он кидал алые блики на огромных идолов, перед которыми на деревянных подставках стояли плошки с медом, зерном и молоком.

Ожидающий возле костра старик поклонился Бабе Яге. Его примеру последовали остальные — похоже, она пользовалась непререкаемым уважением. Коротко кивнув в ответ, та недовольно покачала головой:

— Уже темнеет. Скоро Хорс распряжет своих коней, и тени осмелеют. Не время сейчас для суровых дел.

— Суд соберем на рассвете, Хранительница Врат, — не стал спорить старик. — А пока мы будем жечь огни, дабы не заблудилась душа князя в темноте, не сбилась с правильного пути.

— Хорошо задумали, — кивнула Баба Яга — у меня язык не поворачивался назвать её заведующей. — Я с вами останусь, а вот гостью мою прошу приветить, как полагается.

Стоять под пытливыми взглядами оказалось не очень уютно. Сдержала порыв спрятаться за спину Бабы Яги, только голову вскинула да плечи расправила, не желая выдавать страх.

По знаку старика из круга вышел пожилой мужчина и велел следовать за ним. Баба Яга ободряюще кивнула:

— День тебе выпал нелегкий. Ступай, отдохни до рассвета.

За капищем стояли привязанные к коновязи лошади. Мужчина легко закинул меня в седло и сам вскочил следом. Сидеть было не очень удобно, но из-за усталости я была согласна на любые условия, лишь бы поспать дали.

Как въезжали в ворота усадьбы, почти не помню. Был какой-то переполох, когда хозяйка увидела, кого привез муж, но грозный окрик заставил её замолчать. Потом меня мыли в небольшой бане, пытались накормить чем-то вкусно пахнущим, но сил не осталось даже жевать.

— Отведите её в опочивальню, — приказал женский голос, и вскоре я утонула в мягкой перине. Последнее, что помню - как служанка задувала свечу.

Глава 9

Утро выдалось тяжелым. Я не могла разлепить глаза и вырваться из душного, тягучего сна. Кто-то усадил меня и плеснул в лицо ледяной водой.

Теплую истому как рукой сняло. Я вскрикнула и огляделась.

Небольшая комнатка, куда вмещался только сундук, на котром я спала, и лавка с разложенной женской одеждой: рубахой и сарафаном. Все без вышивки, украшенное простым швом, проложенным алой нитью.

В памяти шевельнулось что-то про обереги и родовые знаки, но тут же исчезло, вытесненное реальностью.

— Просыпайся скорее, хозяин уже давно ждет.

Только теперь я обратила внимание на девушку примерно моего возраста. Крепкая, румяная, она держала в руках тазик и кувшин с водой. А потом, помогая одеваться, все причитала, какая я тощая да бледная, и подозревала страшную хворобу.

На завтрак выдала миску овсяного киселя с молоком и стопку блинов, обмазанных сметаной. Правда, все время торопила — явиться на Капище нужно было до рассвета.

Ехала снова пассажиром, крепко ухватившись за широкий кожаный пояс, и с удовольствием спрыгнула на землю, как только добрались до коновязи. Все-таки этот способ передвижения не для меня.

Костер полыхал во всю мощь, кидая оранжевые блики на суровые лики идолов. Не менее суровыми казались и лица стоящих рядом людей. Воины. Дружинники. Я узнала тех, кто сопровождал князя в походе, многие были ранены, но держались ровно, словно готовились идти в последний бой.

Старик и Баба Яга пели на два голоса. Призывали богов на честной суд, и звуки гимна поднимались к небу, встречая выводящего золотую колесницу Хорса.

Когда солнце рассыпало лучи по проснувшейся земле, в песню людей вплелись птичьи трели. Закончив молитву, Баба Яга и жрец замолчали, уступив место воинам.

Те выволокли к костру крепкого мужчину. Порванная и заляпанная кровью одежда показалась знакомой, а когда он поднял голову, я ахнула: Лукоша!

Но этого просто быть не может! Старейшина был с князем в хороших отношениях, помощи просил...

А просил ли?

Я прислушалась к тому, что рассказывали воины. Видела, как показывали стрелы — и первую, и вторую. Одинаковые оперения и наконечники подсказывали, что сорвались они с одной тетивы. А доказательством послужил тул, полный точно таких же стрел. Его отняли у Лукоши, когда тот в кустах прятался.

— Антонина! — Я вздрогнула от прикосновения. Баба Яга взглядом указала на середину Капища. — Расскажи все, что знаешь, все, что видела. Не утаивай ничего.

Я и не думала. Но говорить, когда на тебя смотрят несколько десятков внимательных глаз, не так-то легко. Это даже хуже, чем насмешки одноклассников, когда не учила, а отвечать приходится у доски.

Но куда тяжелее было вспоминать. Улыбку князя, то, как он поводил плечами, когда был недоволен, как наклонял голову, если что-то привлекало его внимание... Слова застревали в горле, больно его царапая.

— Не волнуйся, — послышалось спокойное, — просто расскажи.

И я рассказала. Как Зареслав выкрал меня прямо из-под носа Бабы Яги, как прятал в тереме, как просил помощи. О его заботе и честном отношении. О трудностях похода и...

О битве рассказать не смогла. Горло перехватило жесткой удавкой, слезы болезненно покатились из глаз.

Но жрец был неумолим. Он заставил рассказать обо всем. И о стрелах, и о попытках удержать князя в этом мире, и о его смерти.

В этот момент стало ясно, что будь у меня хоть немного знаний, хоть толика умений... у Зареслава мог появиться шанс.

Но об этом сказать уже не дали, отправили на место. Когда проходила мимо Лукоши, тот вскинул голову и прошипел:

— У-у-у, злыдня! Из-за тебя все.

И плюнул.

От скорой расправы его спасло положение подсудимого и жрец, вставший на пути дружинников.

Дальше все было, как в тумане. Воины выходили один за другим, что они говорили, проплывало мимо. Я не понимала, хотя и пыталась слушать.

А когда замолчали, вперед выступил жрец.

Стоя возле священного огня, он воздел руки к небу.

С дуба трижды прокричал ворон. Я охнула — никогда не видела таких больших птиц. А Баба Яга взглянула в небо и оттащила меня подальше от Лукоши:

— Не смотри!

Разумеется, я тут же задрала голову.

В вышине медленно проплыли два орла. Хищники купались в бездонной синеве, которая резко загустела и потемнела. Вскоре огромные птицы исчезли в грозовых тучах. Они клубились и закручивались спиралью, а внутри, как в клетках, бились молнии.

Сухая рука до боли сжала запястье. Баба Яга тоже не сводила глаз с облачной мистерии. И чем ниже опускались тучи, тем тише становилось вокруг.

Замолкли птицы. Сбежал только что игравший травой и листьями ветер. Воздух стал густым и тяжелым, он застревал в легких, и выдохнуть было очень трудно.

Когда тишина стала осязаемой, её проколол тихий скулеж, перерастающий в вой. Лукоша кричал и бился в путах, а потом вскочил и кинулся прочь, петляя, как заяц.

Ему было тяжело бежать со связанными за спиной руками. Любой из мужчин мог догнать его в два прыжка.

Но никто не сдвинулся с места.

Никто даже не пошевелился.

Какое-то время вокруг жили лишь убегающий Лукоша да танцующие в небе тучи.

А потом одна из молний вырвалась на свободу.

Вспышка. Свет плетью ударил по глазам, заставив закрыть их руками. Темнота сменилась разноцветными пятнами, а потом кругами, которые медленно плавали туда-сюда, мешая смотреть.

Там, где только что находился Лукоша, лежала горстка белесого пепла, напоминающая очертаниями человека. Ветерок ожил, словно только и ждал этого момента, и в мгновение ока развеял прах, а начавшийся ливень смыл малейшие следы погибшего.

Мужчины расходились. Капли стекали по волосам, впитывались в рубахи. Мокрая ткань липла к плечам и спинам, но на это неудобство никто не обращал внимания.

Мне же было тепло и сухо.

Я задрала голову, ожидая увидеть зонтик или низко нависшую ветку. Но оказалось, капли просто отклонялись, падая справа, слева, спереди и сзади, словно боясь прикоснуться ко мне или Бабе Яге.

— Ну, что стоишь? Поехали, дел невпроворот.

Ковер-самолет она тоже сумела защитить, а за пределами Капища было сухо. Я оглянулась: дождь падал на поляну гигантской серой колонной, а вокруг светило солнце.

— Держись крепче!

Я помнила, с какой скоростью может мчаться наше волшебное средство передвижения, и уже привычно вцепилась в край ковра.

— Почему его убило молнией?

— Так Божий суд. Боги признали его виновным... и наказали...

— Казнили? Неужели нельзя было как-то по-другому?

— Как? — голос Бабы Яги стал жестким. — Режь, грабь, обманывай, насилуй... И за это лишь пальчиком грозить? Нет, законы Прави суровы, но справедливы. Лукоша еще легко отделался, моя бы воля...

— И все-таки, — я не понимала. Можно же было не убивать! Посадить в тюрьму, еще что-то придумать, но сжечь заживо... Просто мурашки по коже!

— Уже забыла, как умер князь? И остальные. Тебе напомнить, что натворил этот изверг? Лихо призвал, в собственный дом привел! Ох, жадность людская...

— Разве он привел? Может, Лихо его потом подчинило!

Баба Яга покачала головой:

— Лихо само не заводится. Его приманить надо, мыслями черными, думами недобрыми, отчаянием и готовностью на подлость.

— Мы не знаем, что толкнуло его на этот шаг...

— Мы — нет, а Боги ведают. Они умеют читать в сердце. Поверь, твори это Лукоша не по своей воле, исход суда был бы иным. Да, несладким, да, грозным... но милостивым.

— А у него... есть двойник в моем мире?

В ответ молчаливый кивок.

— И он умер вместе с Лукошей?

Баба Яга не ответила, а меня проняло:

— Получается, ваши хваленые боги приговорили к смерти двоих! Преступника и невиновного! Значит...

— Второй тоже заслуживал наказания! Пойми, не все так просто! Двойники похожи не только внешне. Они связаны внутренне. Не бывает так, чтобы один ангел, а другой — исчадье ада. Боги это тоже знают и судят двоих. Просто здесь наказание последовало раньше. А в вашем... в вашем такое называют «карма догнала». Слышала, как люди друг друга кармическим бумерангом пугают? Вот, это оно и есть. Кстати, у князя ведь тоже двойник имелся. И он уж точно ничем не провинился.

Нет, я никогда не пойму этот мир с его странными понятиями о чести, отношением к жизни и обычаями. Забыть! Забыть обо всем!

Желание поскорее вернуться домой, пусть даже и в общежитие, но в такую привычную и понятную реальность, стало нестерпимым. Мне уже казалось, что ковер летит слишком медленно, что кто-то не хочет, чтобы я уезжала. Все выглядело таким реальным, но вид спокойно сидящей Бабя Яги развеивал морок.

Наконец, впереди появилась избушка. Двери гостеприимно распахивались навстречу, а хозяйка вела меня из одной в другую, пока мы не очутились в знакомом подвале.

— Ступай к себе. Отвар Забвения я принесу тебе в комнату. Прокуда!

Черный комочек запрыгал вокруг, норовя заглянуть в глаза. Не обращая на него внимания, я взбежала по лестнице и ворвалась в свою комнату.

На полу, на столе, на полках, даже на чемодане, стоящем у окна, лежал слой пыли. Ох, сколько же меня не было? Что говорить маме? Она, наверное, с ума сошла!

Скорее поставить телефон на зарядку и набрать заветный номер.

— Мам, привет. Ты...

— Уже вернулась? — голос был спокойный, только немного обрадованный. Так она встречала меня из летнего лагеря или из туристической поездки с классом. — Тоня, очень прошу, предупреждай меня заранее о своей практике. А то позвонил твой куратор, сообщил, что у тебя времени нет родную мать набрать.

— Прости, — а что еще можно было ответить? — Я только что вернулась, даже не присела. Сейчас умоюсь, поем — и спать.

Маме оказалось этого достаточно. Я же, отложив телефон, уставилась на Прокуду:

— Значит, подстраховались?

Впрочем, так даже лучше. Только разборок с родителями не хватало.

Оставалось ждать заведующую со снадобьем. Поскорее бы!

Я свернулась калачиком на кровати. Забыть. Забыть обо всем как можно быстрее. Ничего не помнить и не узнавать о Кромке, о спецкурсе, а в идеале — и об академии.

Но перед глазами стояло лицо князя. Сильный, отчаянный, он так любил жизнь! А умер из-за меня! Ну зачем полез под ту стрелу?

На глаза навернулись слезы. Даже неугомонный Прокуда притих: уселся на столе и только вздыхал едва слышно. Видеть его было нестерпимо, как и все, относящееся к Кромке:

— Сгинь, нечисть!

Невероятно, но он... послушался!

Мне было наплевать на его чувства. Кромешники влезли в мою жизнь грязными лапами, подставили под удар, показали смерть — страшную, внезапную. Одну героическую, а вот вторую... Каково это — быть судьей? Определять, кому жить, а кому умереть? Что ни говори, а казнь - это тоже убийство.

Четыре человека погибло. Зареслав, Лукоша, двойники... Последние-то в чем виноваты?

В дверь постучали.

Я приподнялась на локте в надежде, что принесли зелье. Но руки Павла Семеновича были пусты.

— Как ты?

— Отвар? — спросила о том, что интересовало меня больше всего.

— Готовится, — куратор придвинул к кровати стул, — понимаю, тебе тяжело, но...

— Кто дал вам право лезть в мою жизнь?

Павел Семенович промолчал. А меня понесло:

— И не только в мою! Каково чувствовать себя всесильным? Тем, кто может распоряжаться чужой судьбой, решать, кому жить, а кому умереть? Это вас ваши боги научили ни с кем не считаться? Те, что приговаривают к смерти двоих за грехи одного?

Что я творю? Ору в голос и не могу остановиться. Рада бы, да слова льются нескончаемым потоком, претензии следуют одна за другой. Да, справедливые, но... не в таком же тоне!

От хлесткой пощечины дернулась голова. Эхо подхватило резкий звук, и выглядывающий из угла Прокуда испарился в ужасе.

Щека горела, но в голове прояснилось.

— Кромка жестока, но честна. Напакостил — получи.

— А если нет? Зареслав...

— Люди смертны независимо от грехов. И тут, и там. Князь делал, что считал нужным. Он знал, что может умереть, но раз не отступил, значит, думал, что так будет лучше. Учись, Тоня, думать. Это во всех мирах пригодится...

Павел Семенович поднялся и направился к выходу.

А я с головой нырнула под одеяло. Да, душно, да, жарко... Зато можно спокойно поплакать.

Я глотала слезы, жалея себя, и не услышала шагов. Опомнилась, когда одеяло было сорвано.

Рядом с кроватью стояла Майя:

— Себя жалеешь? — она уперла руки в бока. — Дело нужное, но непродуктивное. Подумай лучше о Тулимском княжестве. Наследников у Зареслава нет, братьев-сестер тоже... Думаешь, что теперь будет?

— Не знаю, — я попыталась спрятаться под подушку, но её тоже отняли.

— Историю в школе не учила? Земли там лакомые... В общем, если не найдут, кого на престол посадить, быть войне.

— А мне-то какое дело?

— Как... — Майя замерла, открыв рот. Потом усмехнулась: — А и правда — никакого. Выпьешь отвар - и как ничего и не было . А нам разгребай...

— Отстань от неё! — Всегда тихая Даша фурией влетела в комнату. — Думаешь, ей легко? Похитили, к Лиху потащили, потом на Божий Суд. Забыла, что нам с первого дня вдалбливают? Туда, где Лихо или Кумоха — не соваться. Ни в одиночку, ни в компании!

— Кумоха? А это еще кто такая?

— Ох, не надо тебе этого знать. Майка, приготовь отвар, что ли, какой-нибудь успокаивающий, нам тут нервного срыва не хватало!

Пожав плечами, Майя направилась к двери. Я проследила за ней взглядом.

На пороге стоял Кирилл. Он протянул Майе пучок трав:

— Заведующая передала.

И ушел, даже не удостоив меня взглядом.

Вот же... пижон! Ну и что, что лучший на курсе? Можно же быть повежливее.

Вскоре я пила горячий, пахнущий солнцем и цветами отвар.

— Я туда мед добавила. И вкуснее, и успокаивает.

Майя все еще злилась. Стояла у стены, сложив руки на груди, но не выговаривала. За этим следила Даша. Она словно забыла про обычную робость:

— Ты на Майку не сердись. Война — это всегда страшно. А нам работы прибавится. В больнице людей не хватает, так что нас привлекут.

— Обязательно, — подтвердил Артем. Он протянул букет ромашек и васильков, красиво перевязанных льняной лентой и джутом. — Прости, не знаю, какие цветы тебе нравятся... С возвращением! Ваза есть?

— Банка, — кивнула я на стол.

— Нет, так дело не пойдет. Цветы — и в банку. Прокуда, принеси вазочку с подоконника.

Мохнатый шарик материализовался на полке. Рядом с ним поблескивала черными боками похожая на стакан вазочка. Как раз под букет.

Я с ненавистью смотрела на цветы. Нашел, чем утешать! Скорее бы принесли отвар — забыть их всех, как кошмарный сон!

Но пришлось ждать:

— Его сложно готовить: кипятят, остужают, снова кипятят... там же разные травы, к каждой свой подход, — пожала плечами Майя на мой вопрос. — Ничего, потерпи, недолго осталось.

Ребята старались окружить меня вниманием, но их тревога за княжество передалась и мне, и выплеснулась новым приступом раздражения:

— Теперь еще я и в войне виновата буду!

— С чего это?

Они уставились на меня , как будто видели впервые.

— Ну так сами сказали: князь из-за меня умер, значит, и междуусобица...

— Что за бред? Ты сделала все, что могла.

— Скорее, что сумела, — омут самокопания затягивал все больше. Хотелось, чтобы или добили, или убедили, что не права. — Не хватило моей удачи...

— Так она же не бездонная. Да и против Макоши не попрешь: если кудель закончилась, то и прясть она не станет.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего. Это судьба.

Я не верила. Боги Кромки казались мне жестокими и злыми, чем-то напоминающими Лихо Одноглазое. Они вертели людьми, как хотели, не считаясь с их чувствами и желаниями.

Оставаться на Кромке, даже помнить о ней, я не хотела и уже мечтала о том моменте, когда пригублю отвар забвения. Мой мир куда уютнее!

Ребята не оставляли меня ни на минуту — в комнате постоянно кто-то находился.

Вскоре это стало надоедать — я что, больная или сумасшедшая?

— У вас других дел нет? — поинтересовалась прямо.

Они тут же отыскались. В комнате остался только Прокуда, да и тот забился в дальний угол и не шевелился. Теперь он полностью походил на меховую игрушку, и только блестящие глаза напоминали, что это живое существо.

А я... боялась. Неизвестности. Прошлого... Ждала отвара - и в то же время понимала: Кромка будет существовать независимо от воспоминаний, а значит... Значит, и Лихо, и злыдни, и множество других существ смогут попасть в мой мир, станут ходить рядом, пакостить или помогать... А может, и отомстить захотят.

Википедия и справочник потусторонних существ не успокоили: нечисти оказалось столько, что не запомнить с первого раза. Со второго, впрочем, тоже... Нет, забыть обо всем — лучший выход. Люди вон не верят в чертовщину и горя не знают, живут как ни в чем не бывало.

Скорее бы! Никогда не думала, что отвары так долго готовятся. Лечи таким Зареслава, он бы не выжил.

Если бы лечили...

Ой, мамочки!

А ведь владей я профессией, будь хоть немного опытнее, у князя появился бы шанс! Перевязать смогли и дружинники, а вот вылечить... Ну почему я такая дура бесталанная?

От обиды даже слезы выступили. Чтобы не палиться, уткнулась в подушку — она заглушала рев.

— Тоня?

— Стучаться надо! — я повернулась к дверям.

Павел Семенович пожал плечами:

— Так стучал. Громко стучал, все слышали.

Я шмыгнула носом и вытерла слезы:

— Принесли отвар?

— Так не терпится? Хотя тебя можно понять, столько всего свалилось. Наверное, это и моя вина. Должен был предупредить, подстраховать. Но все так резко завертелось...

— Я ничего не знала о Кромке. Совсем ничего! И тут...

— Никто не мог предугадать, что Зареслав тебя похитит. Выпила бы отвар да и забыла все, как страшный сон. А тут вон как вышло... Не вовремя князь с Лихом бороться решил, ох не вовремя. Потому и голову сложил. Тоня, — его голос стал жалобным, — ты потерпи чуток, к вечеру от воспоминаний ничего не останется, все забудешь.

— И... ребят?

— И ребят, но с ними можно будет заново подружиться.

— А Прокуда?

— Он постарается не показываться. Верно?

Огромные глаза согласно и невинно заморгали.

— С остальными кромешниками тоже решим, не ты первая отвар забвения просишь. Все образуется. Все будет хорошо.

— Не будет. Князя не вернуть. А он... — я снова разревелась, — из-за меня погиб! Если бы я могла оказать хоть какую-то помощь... Но я не учила-а-ась!

— Ты просто не могла учиться. Тебе не дали.

Услышав тон, с каким это было произнесено, я даже плакать перестала. В глазах куратора поселилась сталь:

— Ты только на первом курсе. Это общеобразовательные предметы и немного специальных — анатомия и основы патологии. Все.

Хотелось верить. Очень хотелось. Но подлый червячок внутри не позволял успокоиться, грыз и грыз душу, и казалось, Павел Семенович говорит так только для того, чтобы успокоить.

Я ему не верила.

И не знала, что чувство вины может быть таким сильным. Особенно после понимания, что погибли двое: сам князь и его отражение.

В дверь заглянула Майя:

— Еще успокоительных?

— Не надо. Справимся.

А мне не хотелось справляться, хотелось забыть и больше не вспоминать.

— Да когда же это зелье будет готово?

— Скоро, — бросил взгляд на часы куратор.

Ждать стало невыносимо, снова начиналась истерика, и в миге от неё в комнату вошла заведующая.

Строгий костюм, аккуратная прическа-пучок, в руках — кружка с крышкой.

— Пей, — протянула без лишних слов.

Не спросила ни о чем, не попыталась уговорить. Наверное, Прокуда докладывал обо всем, что здесь происходило.

Воздух наполнился странным ароматом. Скошенная трава, парное молоко, духмяный мед прямо из улья. И гудение пчел в цветущих кронах. Легкая горечь раскушенной вишневой косточки.

Словно кадры из фильма.

Едва я поднесла кружку к губам, они сменились другими: расписные ставни, вышитые скатерти, тихо жужжащее колесо прялки. И — лязг железа. Крики умирающих. Привкус крови на губах. Князь, не переставший улыбаться даже на пороге смерти.

А ведь он берег меня! — догадалась. Потому и шутил до последнего. Чтобы не напугалась, не прокляла все на свете, не расхотела жить!

— Скажите, — обратилась сразу к обоим, куратору и заведующей, — я точно все-все забуду? Даже эмоции?

— Первое время будет ощущение, что чего-то не хватает, но потом все придет в норму.

— А... можно будет вот после этого, — я показала на отвар, — вернуться в академию? Начать все заново?

Они переглянулись. Ясно. Нельзя.

Я опять подняла кружку. И поняла, что не смогу выпить. Это будет... предательством. Князь верил в мой Дар настолько, что рискнул добрым именем, а потом и жизнью. Так есть ли у меня право перечеркивать случившееся? Отвернуться от его земляков? Дар Удачи, помноженный на умение лечить... Кто знает, возможно, так и получаются чудеса?

— Я не хочу забывать. Я хочу остаться в академии.