Медальон

Пролог

Возвышаясь над одной из самых высоких точек скалистых гор Колорадо—горы Робсон, молодой индеец смело выставляет дрожащую от холода руку. На кончике почти заледеневшего мизинца свободно болтается увесистое украшение.

—Талисман теперь уже моего племени! — победоносно восклицает он.

Почти обезумевшего от счастья мужчину абсолютно не смущает, что он стоит у края пропасти, с трудом балансируя, как на острие ножа. Он будто играет с самой природой, внезапно почувствовав своё превосходство.

Обычному человеку было бы не под силу забраться так высоко, но он спешно подгоняемый бесами своей потемневшей души, преодолел длинное расстояние меньше, чем за сутки.

Вокруг пустота, словно время потеряло счёт и весь мир теперь принадлежит ему одному.

Горы раскинулись по обе стороны, ослепляя блестящими снежными пиками, а ветер порывисто завывает, так и норовя пошатнуть его волю.

Здесь он не самый желанный гость.

И все же, сейчас именно он в шаге от блаженного осуществления давно зреющего плана, встаёт на колени и гулко на перебой вихрю взывает к чрезвычайно капризному и неуловимому духу.

Духу ветра.

Глава 1

— Мне пора... — прошептала бабушка, вложив мне в руки свой ониксовый медальон.

Все детство он манил меня к себе, а сейчас, получив заветный талисман я ничего, кроме досады, не почувствовала.

— Прошлое никогда не отпускает. От него не сбежишь.

— Бабушка…

— Моя Амо.

Я крепко обняла ее, отвернувшись, чтобы скрыть слезы. Не так представляла я свой восемнадцатый день рождения. Не так.

— Я всегда с тобой. Ничего не бойся.

— Не боюсь. У моего разума твой голос.

****

До недавнего времени я не верила в существование загробного мира, духов, приведений или, тем более, Бога.

Мне казалось, что судьба ко мне несправедливо жестока. Если бы высшие силы существовали, обошлись бы они так со мной?

Маленький бедный домик вдали от города, смерть родителей, которых я не знала и до боли обособленная жизнь. Меня растила бабушка. Ее воля, она бы заперла меня в доме, дабы я всегда была на виду. Бабушка Мискодит была строгой женщиной.

Когда я родилась, ей было всего тридцать девять лет. Всю жизнь она была частью древнего индейского рода - это предполагает много родственников, друзей, уважение и почет. Но ради меня она сменила привычный уклад жизни и поселилась в глухой деревне, вдали от всех. Ее целью был наш покой. Мы жили тихой жизнью. В доме никогда не было гостей. И каждый день был похож на предыдущий.

Мне всегда было интересно, кому могла насолить моя добрая бабушка и какова причина нашего затворничества.

Только через месяц со дня похорон, я поняла, что ответ на эти вопросы я уже не получу.

Несмотря на то, что месяц был серый и безвкусный, горевать времени не было. Пришлось на следующий же день идти на работу, по большей части чтобы не потерять ее. Ведь, в наследство мне осталось мало: пару платков, которыми бабушка всю жизнь прикрывала раннюю седину и ее любимый медальон.

Глупо, наверное, думать, что вещь обладает силой. Но «Камень вождей» одновременно пугал и завораживал меня.

В одну из холодных октябрьских ночей, я поздно вернулась домой. День на нелюбимой работе тянулся особенно долго. Я в тысячный раз проверила заперта ли дверь и уютно устроилась в бабушкином кресле, внимательно изучая свой подарок со всех сторон. Круглый черный камень был обрамлен в серебро. Холодный. Тяжелый. Блестящий. Интересно, он так же красиво будет смотреться на мне?

Так и не решившись примерить его, я проваливаюсь в сон. И сплю себе сладко, пока беспокойный бабушкин голос не разбудил меня.

« Amo, onave» - эхом отдавалось у меня в голове.

Я вскакиваю с кресла, будто ошпаренная. Сердце дрожит, как на ниточке.

Сон. Всего лишь сон.

В очередной раз перед тем, как лечь в кровать я плетусь проверять заперта ли дверь. Знаю, что заперта, но проверю еще раз и спокойно забудусь сном.

Моя рука замирает за секунду до того, как ручка сама опускается вниз. В легких разом сжался воздух. Не вдохнуть не выдохнуть.

А сердце давно ушло в пятки…Ненавижу это чувство беспомощности, когда кровь горячей волной с головы к ногам приливает и стоишь в оцепенении. Ручка снова дёргается. За дверью явно кто-то копошится и перешептывается.

Мне это точно не кажется.

В ушах так сильно гудит кровь, что я еле слышу голос бабушки, который уже не просит, а приказывает «Sha-sha. Onave»

Я из последних сил стараюсь не поддаваться сжирающей меня панике.

Вдох- выдох.

Несмотря на то, что в темноте физически ощущалось чьё-то присутствие, глаза легко разобрали, что в комнате никого, кроме меня нет. Пока нет.

За дверью слышится звяканье ключей.

Глава 2

Тяжелый холод медальона заставляет судорожно перебирать варианты побега.

На ходу отметаю идеи спрятаться под кроватью или в шкафу. Но в нашем крохотном доме, в принципе, негде спрятаться. Мы вдвоём то еле-еле помещались.

«Думай. Думай. Думай».

Внезапно меня осеняет— я могу спрятаться в соседнем саду. Открытого доступа у нас в него нет, но окно выходит именно туда. Хватаясь за эту идею, как за соломинку, я мысленно воспеваю хвалу соседям, которые когда-то продали нам свой гостевой домик. За долю секунды до того, как дверь открывается, я вываливаюсь из окна и низко прижимаясь к земле ползу в самый дальний угол сада. Деревья и кустарники не станут мне защитниками, если мои ночные гости осмелятся проверить сад, но здесь меня навряд ли додумаются искать.

Дрожа, я вжимаюсь в забор позади себя. Так трясет, что зубы отбивают американский степ, а в горле застревает истеричный вопль. Хочется кричать и звать на помощь!

Но все же волей приказываю себе успокоиться, не хватало еще выдать себя с потрохами.

Я сижу на сырой земле за кустом можжевельника. Его запах щекочет мне нос, напоминая о ягодно-яблочном пироге, который бабушка пекла на каждый мой день рождения. Кроме последнего....

Через тюль легко можно разобрать как несколько больших фигур воровато передвигаются по дому. Один за другим открываются шкафчики, отодвигаются книжные полки, неизвестно что с размаху летит на пол и разбивается в дребезги, разрывая ночную тишину. Только бы не моя любимая кружка.

Они явно что-то ищут.

С ума сойти, ведь минуту назад я была там. Спала себе в кресле ничего не подозревая.

Подношу медальон к губам.

— Orummas Soney Gartsilluni, — шепчу молитву, которой еще в детстве научила бабушка.

Эта молитва взывает к древним духам о помощи. Бабушка Мискодит предупреждала, что ее можно использовать только в крайних случаях.

—Духов нельзя тревожить попусту, — строго говорила она.

Сколько она не билась, говорить на языке ее племени, я так и не научилась. Однако, это никак не мешало мне отлично понимать ее и учить молитвы. Последнее я делала неохотно, главным образом, потому что считала это, мягко говоря, ещё той чепухой. Чтобы поверить в чудеса, с ними, как минимум, нужно столкнуться, так ведь?

Один из мужчин подходит к окну резко отдёрнув тюль. Он по-хозяйски высовывает пол туловища осматривая сад. В это время, луна освещает его лицо. Знакомое, изуродованное шрамами лицо, я будто видела его во снах. В кошмарных снах.

Мужчина просто дышит насилием. Жутко даже на него смотреть.

Его насторожённый взгляд цепляется за куст, я уверенна, что остаюсь в тени, но все же задерживаю дыхание и прикрываю глаза отчаянно ожидая, что он вот-вот заметит меня.

Но мой страх мигом испаряется, когда я слышу знакомый голос.

« O Noshi Tangekvunu», что означало - «Ты ему не по зубам».

Мужчина с досадой плюет в сад и тихо выругавшись, задергивает тюль, словно пытается выместить всю свою злость на кусок ткани.

До рассвета я сижу, как завороженная устремив взор в окно, надеясь поймать хоть малейшее движение или тень.

Ушли мои незваные гости или поджидают меня внутри, точно притаившееся гиены жертву?

Время явно на стороне противника, тянется вязкой, густой массой. Я чувствую, что еле барахтаюсь в этом болоте неизвестности.

Глава 3

— Мэкхья, я наверное, оторвал тебя от очень важных городских дел,—нарочито официально произнес шаман, прикуривая трубку.

Комнату сразу заполнил сладковатый запах табака.

— Нет дел, важнее вашего благополучия, дедушка Хокин.

Старый шаман хрипло засмеялся, выдыхая из носа струи дыма.

— Почтение....- умиротворенно протянул он, — то, чему нужно учиться с детства. Горжусь.

Искренняя улыбка озаряет морщинистое лицо.

— Я переживаю за вас.

— Пустяки, — махнул жилистой рукой старик.

— Чем я могу быть вам полезен?

— Вот это уже деловой разговор, а то грусть мне разводишь!

— Я знаю, что вы скоро ...

— Ты ничего не можешь знать, — строго перебил его шаман,— духи сами решат мою судьбу. К тебе у нас другое дело. Ты должен найти ее.

****

Никогда раньше не замечала, что птицы начинают нежно щебетать перед самым рассветом. Вместе с ними будто просыпается весь мир. Их утренняя трель - это прощание с беспокойной ночью или приветствие блаженного утра?

Как только первые лучи солнца широкими мазками окрашивают синеву неба, так и в моей душе зарождается слабый огонёк надежды на то, что из моего безнадежного положения должен найтись выход. В самом деле, не буду же я сидеть в этом саду вечность...

Словно услышав мои мысли дверь в сад распахивается, неторопливой походкой соседка Дорис плетется к своему креслу.

Это был ее утренний ритуал уже год, с тех пор, как она осталась одна. Привычка покойного мужа будто по наследству передалась ей.

Ох и вредный же был старик! Именно из-за него все детство на окне висели темные шторы, нам с бабушкой было запрещено любоваться красотой его сада.

Но все меняется.

Дом некогда полный детей, внуков и друзей опустел. В нем больше не было заливистого смеха и радостных семейных вечеров. Несчастный случай унёс жизни всех горячо любимых людей Дорис, а наши темные шторы сменились прозрачным тюлем.

Старушка, укутавшись посильнее платком, тяжело опускается в кресло, но бросив быстрый взгляд на окно, поспешно встает.

Будто что-то почувствовав, она усталым взглядом проходится по саду, пока не встречается с моими молящими о помощи глазами. Судорожно прижав палец к губам, я останавливаю старушку на полуслове.

Немая просьба не выдавать меня, сразу оживляет ее.

На месте Дорис я бы приняла себя за полоумную, но мудрая женщина каким-то образом все поняла.

Она тяжело вздыхая подходит к приоткрытому окну и одергивая тюль намеренно громко произносит:

- Ах, Амо, ты опять забыла прикрыть окно. Теперь, мне придётся сделать это самой. Столько пыли налетит, пока ты вернёшься!

Тишина.

Слава Богам! Впервые спокойно выдыхаю. Напряженность, которая преследовала меня столько часов благополучно покидает тело. Откидываясь на замёрзшую за ночь траву, я блаженно потягиваюсь.

Какое счастье, размять затёкшие мышцы. Не так много, оказывается, нужно человеку для радости!

Краем глаза замечаю, что соседка все ещё встревожена. Дорис ростом метр пятьдесят, поэтому привстает на носочки чтобы заглянуть в дом. Выглядело бы комично, если бы не сложившаяся ситуация.

Она все ещё сомневается, что мои незваные гости ушли. Бедная, не на шутку напугалась!

Охваченная чувством благодарности, я решаю закончить свой праздный отдых и наконец успокоить мою спасительницу. Но увидев, что она в ужасе пятится назад, мою радость, как рукой сняло.

Свернувшись клубочком, я зажмуриваюсь, как делают это испуганные дети.

«Только бы не заметили. Только бы не заметили».

Одно дело, прятаться за деревьями летом, когда широкая листва легко скроет даже от самых зорких глаз, другое дело осенью, когда сад наполовину опал.

Окно заполняет широкая мужская фигура. Не решаясь дальше подглядывать, я вся превращаюсь в слух...

— Вы кто? - спрашивает Дорис.

— Я ищу Амо, —отвечает хриплый, чуть грубоватый голос.

«Я ищу Амо», - одними губами вторю ему я.

— Как вы, наверное, успели заметить, ее нет, — лепечет намеренно милым голосом Дорис.

— Да, — хмыкнул тот.

— Могу я узнать, как вы попали в дом? Вы ее новый молодой человек?

Молодой человек? Старушку сразила деменция. Этот урод мне в отцы годится.

— Я... почти. Хм.. Можно сказать...— мужчина явно теряется от неожиданного натиска со стороны безобидной старушки.

Немного выждав будто подбирает правильный ответ, он, прочистив горло сказал уже уверенней:

— Дверь была не заперта, мне показалось это странным, и я решил ее дождаться внутри.

Глава 4

Старушка внимательно вглядывается в незнакомое лицо, наверное, в надежде, что опыт былых лет подскажет ей, стоит ли верить в благие намерения этого человека.

— Как вы сказали вас зовут?

— Простите мои манеры, я забыл представиться. Мое имя Мэкхья Аткинс, — он чуть склоняет голову в почтительном поклоне.

Ладошку, сжимавшую медальон мгновенно пронзает жгучая боль. Камень буквально горит огнём. От неожиданности я роняю его на землю. Этот мой опрометчивый жест не остается незамеченным.

— Вы позволите? - мужчина легко спрыгивает с окна, оставив оцепеневшую от недоумения старушку позади, и направляется в мою сторону.

Идет он легко и быстро, в то время, как мое сознание окутывает туман. Оно отказывается верить, что вот так я, загнанная в угол, паду жертвой неведомых мне обстоятельств.

Я намеренно не поднимаю глаза, когда надо мной склоняется огромная фигура. Внутри такая буря эмоций, что я вот-вот захлебнусь. Посмотреть в глаза и показать свой страх, значит признать поражение. И все же прятаться нет смысла, поэтому я облокачиваюсь на забор позади себя, все еще избегая возможности встретиться взглядом с этим мерзким типом.

А он тем временем, бесцеремонно присаживается рядом, на ходу снимая куртку и заботливо накидывает мне на плечи.

Не выдерживав, я бросаю мимолетный взгляд на соседку, которая лихорадочно сжимает в руках свои очки.

— Ты Амо? Дочь Вэноны? Внучка Мискодит? - с нескрываемым интересом он осматривает меня с головы до ног.

При упоминании родных имён внутри надрывается последняя струна и непрошеные слёзы катятся по щекам.

— Как вы меня нашли? - всхлипывая, спрашиваю я.

— Мне дорогу указывали духи. Они меня, правда, недолюбливают, поэтому твои поиски заняли чуть больше времени, чем я предполагал.

Рискнув взглянуть в лицо человеку, который поймав меня в клетку, ещё и умудряется насмехаться, я встречаюсь с искренне виноватыми глазами. Ему действительно жаль. И он совсем не похож на моего ночного гостя. Лицо того отталкивающего мужчины навсегда отпечатается в лабиринтах моей памяти, этого же я вижу впервые.

Молодой мужчина, на вид немного старше меня. Волевой подборок выдаёт решительность характера, а орлиные глаза не вызывают во мне ничего, кроме смятения. Он потянулся к камню, бережно подхватив его за шнурок и передал мне.

— С ним нужно быть аккуратнее.

Я настороженно смотрю на него.

— Ты, наверное, успела заметить, что это не обычный камень.

Стыдно признать, но пока он этого не сказал в моем воспалённом мозгу и мысли такой не возникло. Недавние события ещё не успели осесть в голове, чтобы их можно было осмысливать. Однако, чтобы не выдать свою невнимательность, я просто молчу.

— Тогда я приоткрою тебе завесу тайны. Ещё с древних времён известно, что почти у каждого ониксового кристалла невероятное магическое свойство - его обладатель всегда находится под защитой высших сил, —дружелюбно объясняет он.

— Ты мне лучше открой другую тайну, — с вызовом отвечаю я, — зачем вы пробрались в мой дом? Что вы ищите?

Мэкхья, ошарашенный моим напором не меньше меня, шумно выдыхает. Было видно, что он борется из последних сил, чтобы не потерять самообладание. На его лице будто отпечаталась усталость бессонной ночи, а может и ночей. Мужчина вымотан, но мне совсем не жаль его.

— Как я и говорил раньше, я пришел, а дверь была открыта, — он делает многозначительную паузу, — Предлагаю зайти в дом и там все обсудить. Все, наверное, замёрзли, — указывая на Дорис, вежливым тоном говорит он.

Я игнорирую протянутую мне руку. Этот галантный жест совсем не к месту. Сбрасывая с плеч куртку и не говоря ни слова быстрым шагом направляюсь в дом. Краем глаза вижу, как он подходит к старушке и заботливо протягивает ей руку, та без колебаний опирается на неё, и они медленным шагом семенят домой.

Мысли беспорядочным вихрем крутятся в голове. Он не дикарь. Однозначно. Вероятно, помощник того омерзительного типа. В любом случае, он в разы сильнее меня. Нужно быть осмотрительнее.

Моя фантазия рисует жуткие картины, я перебираю сотню вариантов, как защитить себя.

Мэкхья же тем временем удобно усаживается за маленький стол, а старушка, которая каким-то образом уже успела проникнуться к нему симпатией, хлопочет вокруг, накладывая варенье.

Они о чем-то оживлённо разговаривают, но я не разбираю слов, хоть и стою от них в полуметре.

Сама того не замечая, я останавливаю взгляд на кухонном ноже. Будто прочитав мои мысли, Мэкхья произносит:

— Тебе это не понадобится. Я не желаю тебе зла.

— С какой стати я должна тебе верить? Ты что забыл в доме одинокой девушки посреди ночи?

Глаза старушки Дорис округляются до невероятных размеров:

— Детка, зачем тебе нож?

Мэкхья накрывает своей ладонью руку Дорис и успокаивающе похлопывает:

— Даже маленькая мышь имеет право на ярость, — поясняет он ей,—Присаживайся, я все по порядку расскажу, - обращается уже ко мне.

Не понимаю, обидеться на замечание о мыши или воспринять это философски. Я все ещё не выпуская нож из рук присаживаюсь рядом с Дорис. Я понимаю, что веду себя неадекватно. А от него веет невероятным спокойствием и выдержкой.

На самом деле меня совсем не пугает Мэкхья, от этого мне становится ещё страшнее. Нельзя же быть настолько наивной, чтобы доверять кому попало, сидеть на кухне мирно есть варенье...

Он по-хозяйски подливает старушке чай, будто не я, а он с ней всю жизнь знаком.

— Не так я представлял нашу встречу. Изначально, я планировал, что подойду к тебе где-нибудь в городе и спокойно объясню суть дела. Но как я уже говорил, духи пустили меня по ложному следу, — с не скрываемым раздражением произносит он.

Он совсем не сильно похож на индейца, я не многих видела, но могу заверить кого угодно, что кожа у них куда смуглее, по крайней мере у мужчин, а черты лица грубые и отталкивающие, как у того уродливого типа. Этот же, можно сказать, почти бледнолицый, как я.

- Вчера ночью я все-таки добрался до твоего дома, но потревожить в такой час не решился. Я не так плохо воспитан, как ты обо мне думаешь.

- Я вообще о тебе не думаю, — перебиваю его я.

- Так вот, я принял решение, что дождусь утра. Мне не впервой ночевать в лесу.

Старушка восторженно ахает и с ещё большим интересом и восхищением внимает каждому его слову. Индеец же одаривает ее чуть заметной улыбкой.

— Пока я не заметил, как двое мужчин воровато покидают твой дом. Скажу честно, я не на шутку перепугался. И хотя, я видел в своей жизни не мало, твоё бездыханное тело найти мне совсем не хотелось.

Внезапно непривычно громкие звуки нарушает утреннюю тишину. Мэкхья резко направляется в сторону грохота приказав нам сидеть.

«Sha-sha Onave» уже, как предзнаменование чего то фатального звучит в ушах.

- Боже это снова они, — хватаясь за голову почти визжу я.

Вбежавший в кухню Мэкхья утвердительно кивает.

— Они хотят обыскать дом при дневном свете. Нам пора. Пока они заняты, у нас есть прекрасная возможность сбежать. Не думаю, что в ближайшие сутки они спустят глаз с дома. За это время мы успеем добраться до шошонской резервации и спрятать тебя. Там никто не осмелиться тебя искать. Я обещаю, что ты будешь в безопасности.

Старушка без лишних колебаний достает из шкафа длинный вязаный кардиган.

— Возьми. Моей покойной Кэрол он уже не понадобится, — с грустью вздыхает она.

Растрогавшись заботой, я поддаюсь нахлынувшим на меня эмоциям и крепко сжимаю ее в объятиях. Неизвестно, когда я увижу ее снова и увижу ли вообще.

Дорис взволнованно проговаривает:

— Я вверяю ее в твои руки, позаботься о ней.

— Благословите на добрый путь, — опускает голову Мэкхья.

Ошарашенная непривычной просьбой старушка лишь мягко касается его головы.

Мэкхья берет меня под локоть и стремительно шагает к парадной двери, но Дорис внезапно останавливает нас:

— Нет-нет. Я проведу вас через заднюю дверь, мы давно ей не пользуемся, но думаю у тебя хватит сил отпереть старые засовы.

Глава 5

Мышцы горят от усталости. Это тебе не в регистратуре бумажки мять, Амо....

Словом, то было куда лучше нынешнего положения. Помню, как я удрученно плелась на работу, мечтая о том, чтобы жизнь преподнесла мне подарок в виде непредсказуемого приключения, любви или хотя бы нового интересного знакомства.

Скучные записи на приём, ежедневные обзвоны - из этого состояли мои будни. Работала я на пол ставки, да и попала в клинику совершенно случайно. Поэтому чтобы хоть как-то развлечь себя, я выуживала лишнюю минутку из графика и подглядывала, за тем как ведётся приём терапевта.

В общем все всегда было одинаково, но завораживало одно, как задав буквально пару вопросов врач приходил к точному заключению, чиркал рецепт на бумажке и отпускал.

А на следующий день мне уже восторженно звонили пациенты с бесконечными словами благодарности в его адрес. Он всегда самодовольно повторял:

— Правильно заданный вопрос неизбежный путь к разрешению любой, даже самой сложной задачи.

За последний час я замучила индейца своими расспросами, но не получила ни одного ответа. Вывод - вопросы задаю я плохо.

Тем не менее, у меня складывается впечатление, что все вокруг знают, что происходит, но намеренно скрывают от меня.

— Может быть поговорим? — делаю ещё одну попытку наладить диалог.

— Нет смысла тратить время на разговоры, — озираясь по сторонам безразлично ответил он.

— Вот поэтому я не доверяю индейцам, бабушка не зря ушла из племени. От вас одни неприятности.

— Не бросай все дрова в один костер. Индейцы индейцам рознь, — спокойно отвечает Мэкхья.

Чем больше мы отдаляемся от дома, тем чаще я задаюсь вопросом, как я могла втянуться в эту авантюру. По сути, у меня и выхода не было, если бы в другой ситуации от индейца поступило щедрое предложение скрыться в его родной резервации, я бы наотрез отказалась.

Всю жизни мы непонятно почему скрывались, жили как изгои, а сейчас, видите ли, шошонское племя хочет меня приютить. Откуда такое безграничное милосердие к совершенно незнакомому человеку?

Любая, даже самая незначительная помощь всегда должна вызывать недоверие. Сейчас же, моя подозрительность растёт в геометрической прогрессии. Но выбора у меня действительно, пока нет.

Поэтому целью является скрыться от тех головорезов. Судя по тому, что этот безразличный индеец их остерегается, мне так и подавно стоит их бояться.

Я слабо верю в духов, обряды и прочую мистику. К тому же давно приняла решение жить самостоятельной нормальной жизнью, как все. Поступить в университет, переехать в городское общежитие. Даже бабушка почти согласилась отпустить меня, но после ее смерти все пошло наперекосяк.

Я своими ногами тащусь в каменный век. Интересно, они все ещё вызывают дождь ритуальными танцами? Спросить об этом своего хмурого спутника, я не решаюсь.

«Бабушка, милая, если ты меня слышишь, дай знак, что я делаю все правильно».

Ругаясь с землей, я плетусь позади Мэкхьи, тщетно борясь с диким раздражением, именно такие чувства вызывает во мне неразговорчивый индеец. Впечатление, что не он позвал меня с собой, а я напросилась.

Вдруг он резко оборачивается и я, не успев прервать размеренный темп шагов, врезаюсь в него. Он отодвигает меня от себя, как неразумного ребёнка. Взгляд снова падает на медальон. Пялится на него, как заворожённый.

Мэкхья снова осматривается и решает свернуть в чащу леса.

— Нам придётся петлять. Пару часов мы передохнём в лесу и дальше отправимся в путь.

Я киваю.

Удивлённый моей молчаливости он продолжает:

— Ты недооцениваешь силу медальона. Это не просто побрякушка какая-то. Этот камень - проводник в загробный мир. Обладать им могут только сильные личности, поэтому зачастую камень принадлежит вождям, без него вождь лишается своей власти и влияния. Обычно медальон передается из поколения в поколения. В случае если один из носителей его не уберег, духи отворачиваются от всего его рода на много лун. Правда, рано или поздно камень все равно возвращается к обладателю.

— Мне он от бабушки передался. Но она ничего подобного не рассказывала.

— Потому что ты была не готова. Ты и сейчас, по моему мнению, не готова, но духам виднее.

— Я не чувствую в нем силу, о которой ты говоришь.

— Это пока. Чем дольше ты находишься рядом с камнем, тем больше растёт твоя сила.

— Ты считаешь, что я не заслуживаю его?

— Камень, как дарует силу, так и убивает. Духи безжалостны.

Новость о том, что у камня есть сила не радует меня. Однако объясняет почему всю жизнь бабушка Мискодит так тряслась над ним.

— Все индейцы могут общаться с духами?

— Нет.

— Почему?

Ответа я так и не дождалась. За короткое время пребывания в его компании, я кажется привыкаю, что мой странный спутник игнорирует заданные ему вопросы.

Вскоре мы делаем небольшой привал по среди леса. Мэкхья разводит огонь из сухих веток и уходит. Молча.

Да пропади ты пропадом!

Укутавшись с головой в кардиган, я ложусь на холодную землю и тихо плачу. Я так устала, мне кажется, что этот длинный день никогда не кончится.

Не знаю сколько я так лежу, пока не возвращается индеец.

— Поешь ,— протягивая мне огромную горсть ягод говорит тот.

Я и не чувствовала, как была голодна, пока сладкая ягода не растеклась, лопнув во рту... Я смакую каждую ягодку по вкусу напоминающую гибрид смородины и вишни, стараясь продлить вкус и успеть насытиться.

Все это время по щекам льются слёзы. Мэкхья молча смотрит на меня, не пытаясь успокоить.

Сочувствия от черствого индейца ждать приходится.

— Где ты взял их? Я ничего вкуснее в жизни не ела.

— Растения - наши братья и сестры. Они говорят с нами, и, если мы прислушаемся, можем услышать их голоса.

Я театрально закатываю глаза. Он не умеет говорить по-человечески.

Глава 6

Усталость прошлой ночи сильно сказалась на мне.

Я сама того не заметив погружаюсь в тревожный сон. Мне так тепло и уютно, что через некоторое время я еле умудряюсь разлепить слипшиеся веки.

Индеец сидит ко мне спиной.

Резко вскочив, я смотрю на него в недоумении.

— Почему ты не разбудил меня?

Он поводит плечами не поворачивая головы.

— Как долго я спала?

— Часа три-четыре, — вглядываясь в небо медленно отвечает Мэкхья.

— Спасибо...

Он кивает понимающе, или быть может снисходительно.

Взяв добрую охапку сырых листьев он засыпает костёр. Тот мгновенно потухает. Мы ещё не долго стоим, заворожённо наблюдая, как тлеют последние искры огня, после чего устремляемся в глубь хвойного леса.

Царица ночи, так Мэкхья называет Луну, расположилась высоко в небе, заботливо служит нам огромным фонарем, освещая дорогу. Сойдя с тропинки, мы долго плутаем меж деревьев.

Леса Британской Колумбии не самое безопасное место. Поэтому время от времени здесь становится не на шутку неспокойно, особенно когда Луна скрывается за облаками, и густая темнота поглощает все вокруг с невероятной жадностью.

Индеец периодически крепко сжимает мою руку, на удивление это его оберегающее действие предает мне уверенности куда больше, чем если бы за плечом у него висело охотничье ружьё.

Бабушка Мискодит точно бы не одобрила чрезмерную доверчивость. Все эти годы она взращивала во мне два чувства: уверенность в собственных силах и недоверие к людям. Но справедливости ради хочу признать, что единственное в чем я могу быть точно уверенна в глухом лесу, что стану обедом медведя-гризли, который частенько у нас ночами копается под окном в мусоре. Именно в связи с этим, окна никогда не выходили на улицу ни у кого из наших соседей. Представляю, как любопытный мишка пробил бы стекло лапой.

Так что, иногда можно позволить себе такую роскошь, как доверие, хотя бы на пару мгновений, когда оба человека одинаково уязвимы.

Ведь, кажется, этот раздражающий меня индеец знает, что делает.

Идет Мэкхья размеренно и четко, мягко ступая по земле, напоминая льва перед прыжком. Он будто всеми силами пытается не попасть в ловушку, каждый раз чуть ли не с математической точностью высчитывая свой следующий шаг. Перспектива лететь в яму со скоростью света совсем не радует, поэтому призвав на помощь все гены, отвечающие за грацию, коих во мне мало, я следую буквально по пятам. Каждый раз переступая с ноги на ногу я жмурюсь от томящего предчувствия, что вот-вот либо погрязну в болоте по шею, либо разобьюсь в лепешку.

Но моим мрачным мыслям не суждено сбыться, так как мы внезапно вышли на крутой склон.

Наученный горьким опытом Мэкхья предусмотрительно выставил руку позади себя, этим нехитрым знаком давая понять, чтобы я остановилась и не столкнула его вниз. Я нетерпеливо выглядываю из-за его плеча и буквально теряю дар речи. Невероятно красивая картина открывается взору. Склон ведет к берегу озера, вода в котором, несмотря на промёрзлую погоду, манит к себе своим спокойствием. Ее поверхность красивая и гладкая, только лишь ветер пускает временами легкую рябь.

— Нам нужно добраться к озеру прежде, чем мы продолжим путь.

Я вопросительно смотрю на него. На сами вопросы он редко отвечает, так что лучше буду смотреть с удивлением.

— Для того чтобы напиться перед тем, как мы пустимся в горы, — просто поясняет он.

А где же сложные ответы в индейском стиле сбивающие с толку?

Уперевшись одной ногой в начало обрыва, он галантно подает мне руку, словно приглашая на танец.

— Склон очень крутой, ступив, сразу беги вниз. Не забудь откинуть корпус назад. Даже если оступишься, ты покатишься вниз, как с горки, и приземлишься удачно.

— А если...

— Корпус назад и ничего не бойся, к тому времени, как ты окажешься внизу, я перехвачу тебя.

Я недоверчиво встаю на скат, хмуро гляжу на него из под полуопущенных ресниц, всем видом ещё раз давая понять, что затея оставляет желать лучшего, и бегу вниз. С каждым шагом набирая скорость все больше и больше, чтобы взлететь, как птица. Но чем ниже я спускаюсь, тем сильнее приятное чувство полёта и легкости сменяется паникой.

— Я не смогу остановиться, я плюхнусь прямо в озеро, — тараторю, ничего не видя перед собой.

Стальной хваткой индеец ловит меня буквально в двух метрах от большой воды. Потеряв равновесие, мы оба катимся по мокрому берегу. Наскоро освободившись из его слишком крепких объятий, я замечаю, что индеец даже не пытается встать. Наоборот, раскинув руки, словно на пляж пришёл, лежит и дышит полной грудью. По какой-то неведомой причине, вся эта ситуация кажется мне до ужаса театральной.

Не выдержав, я начинаю хохотать на весь лес. Смех льется рекой, забирая напряжение и унося его далеко за темные горизонты, а потом веселым эхом снова возвращается ко мне. Забытый мною детский гогот не прекращается, пока в конце концов у меня не заколет живот. Обхватив его руками, я падаю на колени сотрясаясь от судорожных вздохов.

Мэкхья же привстает на локтях и пристально смотрит на меня.

На его лице читается недоумение.

— Ты надо мной смеёшься? — угрожающим тоном спрашивает он.

Я замираю, нерешительно подняв на него блестящие от смеха глаза. Последние искры улыбки растворяются в морщинках у уголков губ.

Наступает напряженная тишина. После чего, он с деланным прищуром широко улыбается.

На душе вдруг становится так щемяще уютно, что я, не выдержав, спрашиваю:

— Ты разве умеешь улыбаться?

— Ещё как, — демонстрируя свои белые зубы ещё шире улыбнулся он.

Я заробела. Впервые вместо настороженного, почти злого лица, вижу искреннюю улыбку. Растерявшись, я резко отворачиваюсь и нетвёрдой поступью иду к воде.

Главным образом чтобы умыть горящее от смущения лицо.

Угрюмый и молчаливый индеец нравится мне куда больше. Определенно больше.

Глава 7

Я опускаюсь на колени у самого берега и не оглядываясь на индейца, деловито зачерпываю ледяной воды. На вкус она не хуже любой родниковой, сладкая и освежающая — взбодрила бы даже покойника. Утолив жажду меня вдруг осеняет что, пора перестать настороженно относиться к Мэкхьи. Если уж не доверия, то как минимум уважения он заслуживает. По сути, всю дорогу я пыталась его разговорить и вот, он сказал больше двух фраз, как я сразу растерялась.

Молчит- плохо. Говорит- ещё хуже.

В любом случае, он мне помогает. Не понимаю зачем и почему, но спас буквально из лап ночных злодеев. Возможно, у него были более приятные планы на эти пару дней, вместо того чтобы тайком пробираться через весь лес в такую промёрзлую погоду. И если откинуть факт, что он бесконечно сильно выводит меня из себя своими завуалированными ответами — он очень неплох собой.

Подозрительно привлекательный для мужчины, тем более для индейца.

Незаметно, как мне кажется, оглядываюсь в пол оборота, а его и след простыл. Он же только что....

— Не меня ищешь? - звучит где-то слева.

Индеец, довольно ухмыляясь, сидит чуть позади меня.

Вытерев лицо тыльной стороной ладони, я вежливо уступаю ему своё место. Выглядело это явно глупо, на огромном берегу кроме нас ни души, а я веду себя словно в очереди у телефонной будки стою. Окончательно растерявшись, я подумываю вовсе уйти подальше, но взгляд из-под внезапно угрюмых бровей дает понять, что лучше остаться. Внутри вся съёжившись от резкого скачка его и без того непредсказуемого настроения, я не спорю, присаживаюсь на безопасном расстоянии.

Умыв лицо и даже не поморщившись будто на улице июль, а не октябрь, он приказывает мне:

— Опусти его в воду.

— Что? — со слухом проблем у меня нет, но приказной тон явно начинает выводить из себя.

— Медальон. Опусти его в воду.

Зачем? Чуть не сорвалось у меня с губ.

Он все равно не ответит.

Поэтому, вздёрнув нос повыше, я пытаюсь удивить его своим хладнокровием, тайно решив для себя, что больше вступать с ним в полемику, я не намерена. Поберегу силы. Все равно любой диалог обречён на провал.

Аккуратно снимая медальон, я смотрю на индейца чуть ли не с вызовом.

Бинго.

Удивленно взлетевшая бровь, как индикатор удивления. Полное непонимание причины моего поведения.

Опустить медальон? Да ради Бога.

Лучше пусть думает, что я вся такая загадочная, чем трусливая.

Бойся, что в любой момент что-то непредсказуемое могу выкинуть.

Но моё торжество длится не долго.

Внутри вся дрожа от предвкушения, я медленно опускаю медальон, гладь воды яркой вспышкой озаряется фиолетовым светом создавая впечатление, что его лучи пронизывает каждый миллиметр подводного мира. Камешки на дне видны, как на ладони.

От неожиданности рука дергается, и медальон, светясь и переливаясь, волнообразными движениями стремится ко дну.

— Ой ,— только и могу виновато выдавить я.

Помешкав пару секунд Мэкхья пытается поймать его. Но не достав рукой буквально погружается с головой по пояс, не отрывая от берега ног. Раздосадованная своей неуклюжестью, молюсь чтобы провалиться сквозь землю раньше, чем он вернётся. Но вынырнув, этот грубиян конечно же не упускает возможности упрекнуть меня. Первым делом бросает на меня испепеляющий взгляд:

— Мы чуть его не потеряли! — рычит, пытаясь сморгнуть заливающие глаза воду.

— Если он тебе так важен, забери себе, — выхватывая из рук камень, говорю я.

Он, тяжело дыша, поднимает бровь в недоумении.

Да я и сама знаю, что мои действия не соответствуют словам. Нелогичность мой конёк.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Как ты говорил? Этот камень носят вожди племени, — издевательски цитирую я, — Может быть, ты хочешь им стать, и для этого тебе нужен медальон? — кручу перед его лицом, как маятником, подвеской.

До боли сжав челюсть, Мэкхья игнорирует мои выпады. С его волос все ещё стекают редкие капли воды, рубашка и куртка, промокшие насквозь, прилипли к телу. Видно, что мои слова оскорбили его. Но он все равно продолжает молчать.

Сильный ветер проносится средь деревьев, заставляя его поежиться.

Саднящее чувство вины подсказывало предложить ему свой кардиган, но я быстро отказалась от этой идеи. Он ещё больше разозлится.

— Амо, ты неправильно поняла, — спокойным тоном произносит.

Я замираю, буквально врастаю в землю. Пульс гулко пропускает удар. Бездонная пустота и тяжесть одновременно рушится на меня. То ли тон его почти извиняющийся, то ли то, что он впервые обратился ко мне по имени не на шутку взволновало. Чувства и мысли беспорядочным вихрем крутятся, сбивая с толку.

Насупившись, отворачиваюсь, на случай если лицо покраснело. Эти щеки предавали меня не раз.

— Оказавшись у большой воды, мы должны были окунуть камень,— спокойно продолжает он.

Я все так же молчу, мысленно ругая себя за детское поведение. Сердце так бьется. Такое со мной впервые. Я тону в глупой растерянности. И дело не только в Мэкхьи, мне кажется, что вот- вот врата неведомого мира откроются передо мной, а я совсем не готова к этому. Я не хочу. Я боюсь.

— Ты даже не спросишь зачем?

Я по-детски отрицательно мотаю головой.

Глава 8

До недавнего времени я старательно гнала мысли о том, что все вокруг не вписывается в рамки нормального. Индейцы, по непонятным причинам преследовавшие меня. Внезапное появление Мэкхьи, приправленное таинственной магией медальона. Это больше невозможно игнорировать.

Я тщетно пыталась смотреть на все сквозь пальцы, но бездействие принесло мне в сухом остатке ничего, кроме бесконечных вопросов. Они огромным комом скопились и только и ждут момента размазать меня, как переспелый абрикос, по земле.

Ситуация явно зашла в тупик.

Я несмело поднимаю глаза на своего спутника, он с пониманием кивает:

— Я бы тоже не хотел знать.

В благодарность за его откровение, я решительно протягиваю руку к воде. В этот раз я знаю, чего ожидать, мне не так страшно. Вода, как и в прошлый раз, ослепляющей вспышкой озаряется озеро. Индеец, уже не замечая меня, с опаской следит за водной гладью. Это странно, ведь ему такое видеть уж точно не впервой.

От разлившихся красок, у меня дух захватывает, внутреннее возбуждение вытесняет остальные чувства, не давая в полной мере насладиться волшебным видом.

Кристалл тихонько раскачивается, образовывая воронку. Со стороны может показаться что творец сия действия я, но отнюдь. Воронка уходит глубоко под воду и, едва касаясь дна, ослепляет ярким светом, будто все это время солнце, заточенное под водной гладью, порывалось на волю. Словно в трансе не могу оторваться от манящего света. Луна и Солнце, два небесных светила, сошлись в одном временном отрезке. Не чудо ли это?

Я подаюсь вперёд. Мной движет непреодолимое желание слиться с этим тёплым светом, стать частью его. Где-то вдалеке я вижу нечеткий образ бабушки Мискодит, моя красивая бабушка улыбается мне, протягивает руки навстречу.

—Забери меня с собой, - шепчу ей сквозь наворачивающиеся слёзы. Тянусь, так хочется поскорее обнять ее, — Я иду к тебе, родная, иду!

Вдруг меня хлесткой волной выталкивает наружу. Чьи-то руки львиной хваткой резко тянут назад.

Грубый удар о землю выводит из прострации.

Оглядываясь вокруг, не сразу понимаю, где я. Взор затуманен. Через ослепляющую рябь зелёного и жёлтого судорожно ищу индейца.

Однако встретившись ним взглядом, понимаю, что лучше бы лежала без сознания:

— Ты опять чуть все не испортила!— нападает он. — Глупая, ты девчонка.

Слёзы застывают в глазах.

— Что бы там ни показали тебе духи, ты должна была устоять! Это иллюзия, всего лишь иллюзия.

— Но я видела ее. Это была бабушка, она звала меня.

— Черта с два твоя бабушка звала бы тебя на тот свет.

Рукой нащупываю медальон. Хоть не утопила, как в прошлый раз.

— Зачем вообще нужно было это делать?

Мэкхья встает. Молча помогает подняться и мне.

— Нам пора, — и удаляется вперёд, будто его не заботит иду я за ним или нет.

Индеец сделал это намеренно, тем самым, не давая мне шанса поставить заготовленный ультиматум, который так и крутился на языке «Никуда я не пойду, пока ты все не объяснишь мне».

Я воинственно бубню эту фразу под нос и, переходя чуть ли не на бег, догоняю его.

—Никуда я не.... — на грани истерики начинаю было визжать я, но рука индейца резким движением зажимает мне рот. Он оттаскивает меня в тень, озираясь по сторонам.

Орлиные глаза прищуриваются в даль. Моя решимость спорить сразу же испаряется, я вижу, как он напряжен. Ведёт он себя не менее подозрительно: шумно втягивает носом воздух, будто пробуя его на вкус.

Вокруг никого. Он либо потерял лимит терпения и решил переломать мне шею, либо...

— Ни звука! — произносит он одними губами медленно убирая руку.

Мы стоим, плотно прижавшись к скалистой стене. Нас заботливо укрывает одеяло тени, но это ненадолго, близится рассвет.

Индеец вслушивается. Он не здесь, не со мной. Пробегается по лесу цепким взглядом.

Меня бьет мелкая дрожь, потому что где-то в дали слышатся тяжёлые шаги. Мэкхья плотнее прижимает меня к себе, прикосновение сырой рубашки заставляет ещё больше сжаться от холода. Больше его лицо не выражает ни одной эмоции, но уже и так не сложно догадаться, что происходит.

Пока мне ничего не остаётся кроме, как ждать. Ненавижу ожидание. Томительное, напряженное ожидание подкручивает гаечки моей нервной системы, и я буквально готова взорваться лишь бы не медлить ни минуты.

Тем не менее, я покорно стою, дышу через раз.

Медальон на груди снова леденеет. Я тщетно сжимаю его в руках, он будто вот-вот треснет от холода.

«Нехороший знак»

Будто прочитав мои мысли кристалл утвердительно зажигается красным светом. Он явно больше не хочет прятаться, уже готов излить всю свою хваленную мощь. Я обескураженно смотрю на индейца — в глазах сожаление и растерянность, под шлейфом неловкости. А он лишь качает головой и ухмыляется.

Пока я копошусь с медальоном, звуки шагов обрываются, но Мэкхья все еще старательно вслушивается.

У него слух, как у летучей мыши, наверное, всю жизнь в пещере провёл. Маугли! Тихо посмеиваюсь над своей же шуткой. Но ситуация, конечно, мало напоминает шутку.

Трудно заметить, но под маской непринужденности, от моего спутника веет опасностью. Я слышу, как гулко колотится его сердце, так сильно, что готово вырваться через грудную клетку. Его настроение вскоре передаётся и мне. Я растворяюсь в этом опасном моменте, вдыхаю напряжение, адреналин вдруг растекается по венам, и я тоже, как и храбрый индеец, в любой момент готова к броску.

Глава 9

Шаги приближаются, эхом отдаваясь в ушах. Мэкхья проворно обхватывает меня рукой и тянет в глубь тёмного ущелья. А там под навесом из двух нежно обнимающихся скал, находится углубление, похожее больше на маленькую пещеру. После чего бесцеремонно запихивает меня туда, как старый мешок. Я сопротивляюсь, но тщетно. В самом деле, неужели сложно быть немного аккуратнее, не тряпичная кукла в руках.

Я брезгливо пытаюсь отодвинуться от стен, что словно панцирь нависли вокруг.

«Только бы внутри не было змей», — мысленно молюсь всем богам.

Мерзкие хладнокровные наводят на меня ужас. Они и являются причиной моего недавнего сопротивления.

Как-то, я играя недалеко от дома… Нет не так. Ослушавшись бабушку и играя около леса, я не потеряла любимую игрушку. Мой новый блестящий калейдоскоп закатился под куст. Тогда я впервые услышала предостерегающий бабушкин голос. Но, недолго думая, все равно нырнула за игрушкой, однако, не успев как следует осмотреться я встретилась лицом к лицу с вытянутой гладкой дьяволицей-змеей. Ее черные глаза пуговки действовали на меня гипнотически, я словно парализованная застыла. И через буквально долю секунды это гладкое зелёное существо кинулось на меня, злобно шипя и кутая своим холодным телом. Для моего пятилетнего мозга эта гадина казалась жирной анакондой, но на самом деле была блестящей остроголовой змеей. На минуточку — ядовитой. Тогда я чудом спаслась, откуда не возьмись появился мужчина с длинными тёмными волосами, они блестящем водопадом стекали по его широким плечам, и он одним только взглядом отогнал ее. Так и не забрав свой маленький мир оптических иллюзий, я побежала домой.

Шумно выдыхаю, возвращаясь обратно в сырое пространство. Бегство приводит лишь к временному затишью. Но по мне, лучше всю жизнь бежать от неведомого врага, чем столкнуться с ним лицом к лицу и потерпеть поражение. Пока человек мастерски скрывается, он на шаг впереди противника. Раздражает и выматывает его, надеясь, что тот сдастся. Знать бы ещё их мотив, причину преследований.

"Бабушка, ну почему ты все скрывала от меня?"

Любопытства ради, я высовываю голову. Две темные фигуры переговаривается наверху. Язык хорошо мне знаком, но смысл уловить сложно. Слышно плохо чтобы разобрать хотя бы отдельные фразы. Индейца не разглядеть, куда же он делся? Только бы не пошёл наверх выяснять. ты может эти мужчины просто лисничьи…или действительно наши преследователи.

Переживаю. Исключительно потому что в лесу нахожусь. Если с ним что приключится, я умру раньше от зубов лесных тварей, чем от рук ночных вандалов.

— Vahia son sayurisi! — громко ругается кто-то наверху.

Это они! Знают, что я была здесь, но потеряли след.

— Как интересно, они нашли меня? — громко ахаю я.

Опомнившись, я зажимаю рот, глаза индейца появляются прям перед моим носом, напоминая, что лучше помалкивать.

Я зря беспокоилась о нем — все это время он сидел у пещеры.

— Укройся. В пещере спрятан плед, — бросает устало он.

Мои глаза округляются. Удивительно. У него здесь тайник.

В пещере не особо развернешься, но решившись все-таки кое-как облокотиться на холодные стены, я нащупываю приятную ткань, мысленно восхищаюсь предусмотрительности индейца и плотнее кутаюсь в плед. Тепло. И до рассвета всего ничего.

*****

— Я не останусь здесь больше. Считай, что я умерла с ней. Не бьется больше мое сердце. Нет меня.

В старенькой комнате еле горела одна единственная свеча, в ее слабом освещении тени двух женщин плясали на стенах. Одна из них наскоро собирала вещи в изношенный временем чемоданчик.

— Это безумие, куда ты пойдёшь? — взволнованно поинтересовалась женщина.

Раздался пронзительный плач. Женщина сорвалась с места и побежала на крик. Вернулась с прелестным карапузом на руках.

—Не важно куда, главное с кем. Рано или поздно он доберётся и до неё. Я не переживу ее смерть. Юна, ты должна сделать все, как я тебе говорю. Даже если не получится, к тому времени, когда обнаружат, что нас нет, мы будет уже далеко.

Женщина передала ей в руки что-то крохотное, на подобие свертка:

— И вот, держи. Молись Великому Духу, чтобы однажды это не попало ей в руки.

*****

Кто-то настойчиво вырывал меня из тревожного мира снов. «Амо, нам пора», - слышу где-то очень далеко.

Щебет птиц проясняет сознание.

Размяв каменные мышцы, я встречаю утро — до невозможности прекрасное, дикое и в то же время такое обычное. Лес окутанный сладкой дремотой оживает.... с ним просыпаюсь и я. Я будто пробуждаюсь от долгого беспокойного сна.

Жизнь совсем не кажется мне пресной, как раньше.

Я чувствую бодрость и силу. Но сила эта не физическая, она где-то внутри, созревает, как зелёная вишня наливается с каждым днём все больше и больше. Мне буквально на секунду становится чрезвычайно беспокойно внутри. Когда успели родиться во мне незнакомые чувства?

Вчера я была на грани сумасшествия от страха за свою жизнь. Сегодня же меня совсем не волнует, что мы чуть не попались в лапы индейцам.

Я либо схожу с ума, либо сказочно беспечна.

Поднимаю глаза на своего спасителя, он спокоен и собран. Возможно, его настрой передаётся и мне.

Мэкхья с привычным недоумением смотрит на меня, помогает подняться. Деловито протягивает руку в пещеру и выуживает мешочек.

— Я не рассчитывал, что мы так задержимся, — передаёт мне его, —Перекуси. Только немного, чтобы были силы, а не разморило. Ты частенько вырубаешься.

Я вытаскиваю что-то засохшее неаппетитного бардового цвета. Брезгливо морщусь.

— Вяленое мясо, - закатывая глаза поясняет он.

Пробую. Не так плохо. Очень даже неплохо. Охотно съедаю пару кусочков.

— На пути в резервацию есть несколько магазинов, но мы идём окольными путями, поэтому я сделал заначку, — подмигивает Мэкхья.

— Мне снятся странные сны, - причмокивая перебиваю его.

— Тебе нужен асабикешиин.

— Асаби что?

— Асабикешиин - это амулет. Он защищает спящего от злых духов и дурных сновидений. Его история уходит корнями в древность, есть даже красивая легенда. Если ты когда-нибудь увидишь этот амулет, то ты сразу поймёшь, о чем я говорю. По преданию, он соткан паутиной, чтобы ловить тревожные сны. У меня тоже есть. Мама заботливо сплела его, когда я был ещё совсем мальчишкой, — грубые черты лица сразу разгладились при упоминании о маме.

Я будто познакомилась с другой частью его души, скрытой от всех, даже от него самого. Заметив, с какой любовью он рассказывает о семье, меня жалит ревность. Я бы тоже хотела, чтобы мама оберегала мои сны.

— Расскажи, — прошу я.

Приподнятое настроение индейца быстро сменяется угрюмость, уголки рта ползут вниз. Он будто приходит в себя и мысленно корит себя за излишнюю болтливость.

— Предупреждаю, я буду должен завязать тебе глаза, - переводит он резко тему.

— Что? — с нескрываемым возмущением спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я все равно плохо ориентируюсь, не нужно.

— Есть правила. Это даже своего рода негласный закон, у всех индейцев одинаковый. Незнакомец не должен знать обходной путь в резервацию. Амо, я не приветствую все это, - будто извиняясь спешно добавляет он, — Но есть некоторые устои, которые нельзя нарушать.

Он встает, явно давая понять, что разговор окончен.

— А где они? - опомнившись спрашиваю я.

— Пошли обратно в лес. У нас мало времени. Доедай.

— Я все, - пытаюсь аккуратно завернуть оставшуюся еду. — Ты говорил, они не будут искать нас около суток.

— Не так они и просты, быстро поняли нашу хитрость. Они ищут тебя одну, но на их месте я бы заподозрил, что одна ты никуда бы не смогла убежать. С другой стороны, они не знают, какими знаниями и умениями ты обладаешь, иначе бы не пришли ночью чтобы застать врасплох. Поэтому я надеюсь, что если они и приметят высоко в горах две фигуры, то не обратят внимания. И все же будем аккуратны!

Глава 10

Вечером того же дня мы разбили лагерь высоко в горах. Когда я раньше смотрела на них снизу, мне казалось просто невообразимой задачей забраться даже по проложенной тропинке- острые скалистые породы пугающе смотрели вверх. И я не ошибалась.

Путь дался мне тяжелее предыдущего. Чем выше мы поднимались, тем сложнее становилось дышать. Каждый шаг буквально сжимал воздух в легких. От этого неприятно кружилась голова, а перед глазами все предательски плыло.

Я впервые испытывала подобного рода ощущения— подъем в гору, так ещё и извилистыми путями- задача не из легких. На закате мы забрались так высоко, что дух захватывало. Мой спутник заметно расслабился, мне даже показалось, что льды северно-ледовитого океана, разделявшие нас, дали трещину.

— Запасов у нас не так много, но я вижу, ты устала, — разжигая огонь как-то подозрительно заботливо говорит индеец.

— Немного, — соврала я. Устала дико, на подъёме хотелось лечь пластом и не двигаться больше никогда. Но кажется нравится воспитывать в себе силу духа и превозмогая боль двигаться вперед.

— Ты последи за огнём, подбрасывай сухие ветки. Я пойду, поищу что-нибудь съедобное пока совсем не стемнело.

Киваю.

На самом деле мне, и в правду, необходимо остаться одной.

В горах я чувствую себя поспокойнее, несмотря на ощутимый физический дискомфорт здесь больше открытого пространства — все как на ладони. Невероятные красоты раскрываются перед взором. Каменистые выступы, жадно окутанные дикой травой, неизвестные растения, устало свесившие голову. А совсем наверху шапки перламутровых ледников окрасились закатным светом почти в персиковый цвет. Но несмотря на всю красоту, что пленила бы даже полуслепого, мысли все равно тянутся куда-то далеко вдаль, за верхушки пушистых деревьев.

Мой дом.

Как быстро меняются приоритеты в жизни?

Буквально недавно я ненавидела крошечное помещение, в котором мы ютились с бабушкой, сейчас же я тоскливо называю это домом. Так хочется быстрее оказаться где-то, где можно на худой конец смыть с себя всю грязь и закрыть дверь на все засовы.

Нас отделяет небольшой перевал от резервации Мэкхьи. Мы могли бы легко добраться к утру, если бы не мои стертые в кровь ступни.

Ближе к ночи Мэкхья возвращается с приличным уловом.

Раздраженно расстилает плед и предлагает присесть на него. В горах куда прохладнее чем в лесу, пока я его ждала вся задубела.

И почему раньше не догадалась достать покрывало?

Сам он, игнорируя погодные условия, усаживается прямо на сырую землю и передает не добрые пригоршни красных ягод. Я скручиваюсь, поджимая ноги под себя, и жадно поглощаю шиповник и бруснику. На огне жарятся грибы и жёлуди. И если грибы на вид вполне съедобные, то вот жёлуди! Я с опаской наблюдаю, как индеец хрустит ими, точно кабан.

— Попробуй, сейчас самое время для них, — протягивает дымящийся жёлудь, который больше похож на зажаренного пузатого таракана, — Ну же, не бойся, как орехи на вкус.

Брезгливо морщусь.

— Нет, — отказываюсь от греха подальше.

В памяти сразу всплывает случай, как в клинику приползла девушка с признаками тяжелой интоксикации, накануне съевшая банку самодельно-консервированных желудей.

Я в очередной раз оглядываюсь вокруг, никакого намёка на цивилизацию.

— Но ягоды отменные. Раз я все ещё жива, значит ты умеешь их выбирать, — пытаюсь задобрить его и отвлечь от грустных мыслей себя.

Мэкхья молча выдувает клубы дыма, при этом никак не реагируя на мое замечание. На лице полное блаженство. Впервые вижу, чтобы он закурил.

— Что ты имел ввиду говоря, что индейцы индейцам рознь?

— То и имел ввиду.

Минуты две тщетно жду продолжение. Но нет. Молчит.

С этим человеком явно не построить диалог, что ещё взять с необразованного индейца, мысли даже свои выразить не может.

— Ты шлепаешь губами.... — решает оповестить он меня.

Понимаю, что выгляжу глупо, но стараюсь смотреть в его сторону ,как можно более пренебрежительней.

Улыбается.

Со скорбью признаю, что чрезвычайно завишу от его настроения. Но все ещё держусь. Улыбаться не буду.

— Меня ругаешь? — допытывается он.

— Да, как раз откручиваю тебе голову.

Мэкхья громко смеётся, почти так же, как тогда, на берегу. Я тоже больше не могу сдерживать улыбку. Глупое сердце тает моментально.

Мне нравится вот так у костра сидеть, разговаривать, шутить. Я представляю, что не убегаю, не скрываюсь. Представляю, что ноги не болят и, что вовсе не сыро вокруг.

— Человек должен сам сделать свои стрелы,—серьезно говорит он.

— Зачем? Почему? Что ты имеешь ввиду?

— Ты не сможешь всю жизнь прятаться и убегать. Однажды этому наступит конец. Будь охотником, Амо. Перестань быть жертвой. В твоих руках лук, так научись же стрелять из него, либо брось и освободи руки для подходящего орудия. Но что бы не было, всегда борись.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю вполне понятно, тебе полезно будет научиться слушать сердцем. Иначе нет смысла во всем этом.

Снова закуривает.

— В чем нет смысла? Я не понимаю тебя. Ты же элементарно не рассказываешь, как нашёл меня и для чего помогаешь мне? Почему после встречи с тобой происходят необъяснимые вещи?

— Необъяснимые вещи? — переспрашивает, как обычно игнорируя неинтересные ему вопросы.

— М..м..медальон например. Что вчера было? Для чего мы опускали его в воду?

— Ты серьезно ничего не знаешь? Сначала я думал, ты притворяешься! Я бы тоже с опаской относился к первому встречному. Но сейчас для меня необъяснимо, - он делает упор на последнее слово, - как раз то, что ты не понимаешь элементарные вещи, которые даже индейский ребёнок знает с колыбели.

Я отшатываюсь, как от пощёчины, еле хватая воздух ртом. Больше не собираюсь продолжать этот унизительный разговор.

Встаю и ухожу. Он меня не останавливает. Даже не шелохнулся.

Горло терновым венком сдавливает гнев. Мерзкий индеец ничего не знает обо мне. Он не имеет право меня осуждать. Я была рыбкой в тесном аквариуме всю жизнь. Крупицы информации, что как корм скупо подбрасывала мне бабушка — все, что я знаю о прошлом.

Стоя на обрыве, я безуспешно пытаюсь подавить бушующее негодование. Но обида в итоге берет верх над разумом.

«Не позволю какому- то неотесанному индейцу меня отчитывать».

Я круто разворачиваюсь и размашистыми шагами иду к потрескивающему костру, на ходу приказывая бешено бьющемуся сердцу успокоиться. Бранные слова так и вертятся на кончике языка. По привычке, набираю полные легкие воздуха, хочу выпалить ему все в лицо, чтоб он захлебнулся в той же боли и отчаянии, что принесли мне его слова. Однако, добравшись до "поля битвы" моему разочарованию нет предела.

Мэкхья исчез.

Глава 11

Ну уж нет, ему не избежать этого разговора. Сдвигаю брови и поджимаю губы чтобы вид был максимально устрашающий. Не теряя решимости хожу вокруг костра в ожидании его величества. При этом рука все время тянется к медальону, холодный камень будто компресс к разгоряченному лбу — успокаивает.

— Духов вызываешь?—я вздрагиваю от неожиданного вопроса.

— По твою душу.. — выпаливаю язвительно.

— О, право не стоит беспокоить высшие силы из-за моей скромной персоны.

— А я смотрю, ты умеешь нормального разговаривать?

— То то же. Не такой уж я и тупой, три года университета, — он водит тремя пальцами перед носом словно я считать не умею.

— У..У.. Университета? - заикаясь переспрашиваю я.

— Да именно у..у..университета,— передразнивает меня он, но без тени улыбки, — А ты, наверное, думала, все индейцы необразованные аборигены, вызывающие с бубном дождь?

— Да, н-нет, не то чтобы... я конечно...

Мне немного стыдно. Ведь, именно так я и думала.

— Ого, теперь ты разучилась складно говорить. Заразно, — ухмыляется он.

Внезапно, меня пронзает боль. Я падаю на колени, хватаясь за голову. Кожу мгновенно покрывает холодная испарина.

Shuanto auriv, — произношу грубым мужским голосом.

Сжимаюсь всем телом, чтобы уменьшить боль. В голове стоит неразборчивый гул, голоса роем вьются, пытаясь выйти наружу.

«Shuanto auriv», — с новой силой звуки водят хороводы в воспалённом мозгу.

— Хватит, — шепчу от бессилия уже одними губами, — Хватит!

Мэкхья нервно склоняется надо мной, обхватывает руками. Его глаза обеспокоено мечутся из стороны в сторону.

— Хватит, прошу тебя! Хватит! Прекрати это!

— Амо, что с тобой? Посмотри на меня. Амо....— обхватывает лицо руками, пытаясь поймать мой взгляд.

Я не смотрю. Не вижу. Боль буквально ослепила меня. Я уплываю куда- то далеко. Гибкие лозы тьмы утягивают меня на самое дно сознания. Откуда-то издалека все ещё доносится приглушённый голос Мэкхьи, он зовёт меня...Так хочется ответить, но мысли и слова разбегаются, как испуганные муравьи.

*****

— Ее необходимо найти! — прогремел стальной голос.

— Мы обыскали все вокруг, ее нет.

В вигваме пахло кожей и порохом. Мужчина с высокими скулами и зелёными глазами расхаживал из стороны в сторону нервно перебирая камень в руках.

— Посмотри! Не отводи глаза! Посмотри, это не он! — зло кинул камень в щуплого индейца напротив,—Как ты мог это допустить? Я сказал, глаз с неё не спускать!

Разъярённый мужчина в два шага пересек пространство, разделяющее его от дрожащего от страха индейца. Сжал его горло и приподнял над землей.

— Твоя опрометчивость будет стоить мне дорого, Моки! — отчеканил каждое слово.

Кровь отлила от лица индейца, а в глазах застыл ужас. Грудь мелкими толчками будто билась в конвульсиях.

Разъярённый мужчина брезгливо отбросил от себя индейца.

— У тебя ровно неделя, чтобы найти ее. Иначе твоя судьба решена, — буквально выплевывая слова, проговорил зеленоглазый.

— Shuanto auriv, господин. Shuanto auriv, — как заклинание повторил индеец, поднимаясь с колен.

Глава 12

Индеец резко отстраняется от меня. Его часто непроницаемые глаза сейчас выражают целую гамму чувств - смятение, беспокойство и что то ещё... неужели, разочарование?

—Ты понимаешь, что говоришь?

Отрицательно мотаю головой.

Он снова прижимает меня.

Я обескуражена, поражена и опустошена одновременно. Но объятия индейца определенно вытесняют ужас пережитого. Я слабо обвиваю рукой его шею, стараясь приподняться. Мы сидим совсем близко. Его серьезные глаза вглядываются в мои, быть может он пытается найти какие -то изменения после пережитого. Он будто чего-то боится.

Медленно качает головой, будто соглашается со своими же мыслями:

— Зачем обманываешь меня? Я разве не заслужил твоего доверия?

— Я.. я...не всегда правильно понимаю, — мямлю растерянно, он ведь, прав я не доверяю ему.

Дело не в нем. Я не доверяю всем индейцам. Возможно, я не знаю истинных причин, почему бабушка сбежала со мной и скрывалась столько лет, но я уверена, что у нее были на то веские причины. Или даже нам угрожала опасность, — Ты сам сказал, что я знаю меньше индейского ребёнка.

Мэкхья шумно выдыхает и устало опускает голову на бок.

Как я раньше не замечала, что он измотан, не меньше меня?

— Расскажи, как это произошло?

Моргаю в непонимании.

— Ты вошла в связь с духами. Самой нельзя было этого делать. Слишком молода, слишком неопытна... тебе нужен проводник.

Он больше не смотрит на меня. Куда –то сквозь, будто вспоминает давно забытый фрагмент из жизни.

— Мое имя означает «орлиный охотник», — после того, как я окончательно пришла в себя заговаривает первым Мэкхья.

— Тебе подходит, — честно признаюсь.

Ещё в первую встречу я заметила его глаза – уверенный серьезный взгляд. Не зря говорят, как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Во всем его существе читалась решительность и спокойствие. Вот бы и мне дали такое значимое имя, чтобы оно придавало мне смелости и мужества. Словно прочитав мои мысли, индеец добавляет:

— Ты выносливая, похожа на шошонских женщин, не смотря на все пережитое, хорошо держишься.

Мы этой ночью не сомкнём глаз.

Я не буду рассказывать ему подробности второго сна. Боюсь и даже ума не приложу почему вижу эти отрывки. Нет времени даже собрать их воедино.

Ну сон и сон.

«Как доберёмся до резервации, мне сплетут ловца снов, и это закончится» пытаюсь подбадривать себя.

После случившегося определенно стоит аккуратнее обращаться с медальоном.

Спустя час расспросов Мэкхья выдвигает догадку, что возможно я потревожила духов огня. Он, как всегда, не вдаётся в подробности. Но, сжалившись, хотя бы объясняет, что, прежде всего, нужно с большей частью стихийных духов познакомиться. Отдать дань уважения и показать, что у медальона есть обладатель, новый хозяин, а уж потом к ним взывать.

Я же, сама, не ведая того, что творю, сделала все с точностью наоборот. Воинственно наматывала круги вокруг костра и всем своим естеством желала, чтобы мой спутник вернулся. Не будь в моих руках медальона все бы обошлось, но держаться за камень, как за спасательный круг в любой ситуации стало для меня привычным делом.

— Боги огня хитры и опасны. Они не так добры, как остальные. Но даже они не играют так жестоко с разумом новичка. Напугать- да… но мучать- никогда! Твоя реакция больше похожа на знакомство с духом покровителем, — индеец грустно улыбается, — Будучи ещё совсем юным, я страстно хотел познакомиться со своим духом покровителем, что разозлил Шерлевуа не на шутку. Шерлевуа главный дух огня, — поясняет он, — Мама приводила меня в чувства не одну ночь.

Чуть помедлив он добавил:

— Индейцы безошибочно чувствуют духов покровителей, я же, как ни пытался, не мог понять, какой у меня. И решил тайком знакомиться с каждым сам. Начал с духа огня, ушёл глубоко в лес. Не ел, не пил. Очищал тело и разум, — Мэкхья начал биться затылком об скалистую породу позади себя, словно пытаясь избавиться от воспоминаний и привести мысли в порядок.

— Я уверенна, что у меня уже есть дух покровитель — моя бабушка Мискодит.

Мэкхья разочарованно устремил взор вдаль словно говорит не мне, а кому то, кто прячется под покрывалом ночи:

— Вода центр вселенной. Куда бы ты не обратила свой взор, все соединено ею. От меня всего лишь требовалось поприветствовать с тобой духов воды, тем самым сэкономить тебе же время, чтобы потом не возвращаться в лес. Все идет не по плану.

— У вас нет доступа к воде?

— Я бы так не сказал, в нашей резервации нет большой воды. Есть водопад, но для обряда нужен спокойный водоём. Как я тебе уже не раз говорил, я дружбы с духами не вожу и каких-то деталей могу и не знать, а скорее всего даже не хочу. Но оберегать тебя, пока мы не доберёмся до места назначения — мой долг, и я прошу прощения, что не смог в полной мере выполнить его.

— Со мной все в порядке. Все уже в прошлом, — да я и сама виновата, хотелось добавить мне, но Мэкхья вдруг бросает почти свирепый взгляд на огонь, будто обвиняя его во всех бедах. В глазах отражаются пляшущие язычки пламени. Если у Бога огня есть облик, то он выглядит именно так.

Я завороженно смотрю на своего спутника, мне до боли хочется стать этим пламенем, чтобы добраться до самого сердца этого сложного человека. Заглянуть глубже в горящие ненавистью глаза.

«Почему же ты такой угрюмый?»

— Когда человек удаляется от природы, его сердце превращается в камень.

«Я разве спросила это вслух?»

Когда человек удаляется от природы, его сердце превращается в камень.... Интересно он имеет ввиду природу, что нас окружает— птички, деревья, озёра или человеческую природу?

— Каждый сам вяжет петли своей судьбы, и только от нас зависит, что получится из длинной пряжи под названием жизнь, —осторожно отвечаю я.

Мэкхья поднимает на меня удивлённые глаза. Он будто вышел из долгого грустного транса.

Я и сама не меньше ошарашена. Такую несусветную глупость ляпнула, мне не свойственно философствовать, не стоило и начинать.

Лицо опалило жаром от глупого смущения, будь песок поблизости я бы не просто опустила в него голову, как страус, я бы закопала себя.

Но, похоже, неловкость ситуации видна только мне, индеец снова где-то далеко в своих мыслях.

Неужели я пытаюсь понравится ему? У меня точно обезвоживание, поэтому мозги не соображают.

«Ну вот зачем тебе это все? Стоит уже зарубить себе на носу, что молчаливый спутник не хочет делиться подробностями своей жизни».

Наша цель - добраться до резервации целыми и невредимыми. И разойтись. Тем более, у такого, как он, наверное, уже есть семья. Судя по бабушке и маме, индейцы рано женятся. Испугавшись, что Мэкхья может прочитать мои мысли, которые мне нашептывали отнюдь не духи, а любопытный голос разума, я перевожу тему:

— Почему духи огня передали, что «цена потери - жизнь»? У этого есть какое-то предзнаменование? — насторожённость в голосе выдает мой страх.

Неужели мне предстоит кого-то ещё потерять? В моей жизни и так толком никого и не осталось… значит ли это, что вскоре умру и я?

— Сложно сказать. Точного значения этим словам нет. Но есть поверье, что таким образом скрепляли соглашения, и в случае невыполнения условий виновный лишал себя жизни.

— Высокая цена.

— Слишком высокая, Амо, слишком.

Глава 13

Погода сегодня решила не радовать — темные, как мазут тучи заволокли небо. Воздух разряжен настолько, что каждый вдох приносит физическую боль. Примечательно, ночью я уже дышала полной грудью, но стоило нам пуститься в путь, как слабость колючей волной пронзила каждый миллиметр тела.

Зато, чем ближе мы к резервации, тем спокойнее мой спутник. Я же наоборот охвачена тревогой. Всю дорогу не могу отделаться от чувства, что что-то идёт не так.

Бабушка издали тихо нашептывает, что стоит остановиться или свернуть. Но я так и не решаюсь рассказать об этом моему внезапно повеселевшему спутнику. Мэкхья без устали шутит и спокойно отвечает на мои вопросы. Не развёрнуто и детально, как бы мне хотелось, но и не молчит.

— Мы сегодня с тобой поменялись местами, — справедливо замечает он, — Ну что ты, не робей, спрашивай все, что придёт на ум.

— Мне кажется, все идёт не так как надо, — робко решаюсь сказать я. Индеец резко оборачивается. Смотрит на меня в упор.

Ну вот! От приподнятого настроения не осталось и следа.

— Говори, - строго приказывает он.

Я несмело топчусь на месте. Чувствую себя по меньшей мере идиоткой.

— Амо, я думал мы союзники. В чем дело?

— Союзники?

Уж больно слово не подходящее. Союзники. Не на войне же мы... так ведь?

Я устало плюхаюсь на землю.

Что мне ему сказать? Я ведь, не уверена, шепчет мне это бабушка или мой воспалённый мозг всего-навсего боится идти к индейцам. Я как представлю, что они мне будут не рады или чего хуже, будут держать, как пленницу, трястись начинаю. Я так и не понимаю, зачем им помогать незнакомому человеку… для чего укрывать у себя в резервации. Ужасная мысль, что им что-то нужно от меня, стрелой пронзает мой разум. Но я не успеваю даже ухватиться за неё, как откуда не возьмись на нас вылетают двое индейцев. Тот, что крупнее пытается скрутить Мэкхью.

— Беги, Амо, беги, — сдавленно кричит он, уворачиваясь от удара.

Но бежать некуда. Второй щуплый на вид и вполне проворный индеец ловко схватил и повалил меня лицом на землю, в придачу ещё и сев на меня верхом. И принялся с интересом наблюдать за индейцами. Я и сама глаз оторвать не могу. Никогда не видела такой ожесточённой борьбы.

Мэкхья не пропускает ни одного удара, которые сыплются на него, как переспелые гранаты, чего не скажешь о его противнике.

Жалко смотреть. Лицо и без того страшного от природы индейца превратилось в кровавое месиво.

Я лежу и мысленно подбадриваю своего защитника, мне до чертиков хочется побежать и помочь ему задушить мерзкого индейца. Но вместо этого я лишь беспомощно ерзаю, пытаясь выбраться. Щуплый индеец зло прижимает меня к земле за шею, как сделал бы очередной уличный мясник перед тем, как отрезать голову курице.

« Ну же, ещё чуть-чуть и мы свободны ».

Руки Мэкхьи кольцом сжимаются на шее противника. И наконец под неминуемым натиском уродливое лицо индейца синеет, а губы становятся пунцово—чёрными. Я и раньше замечала какие у него большие руки, но то, что они еще и такие сильные, понятия не имела. Да он мне шею мог одним пальцем переломить, а я столько испытывала его терпение.

Я не отличаюсь кровожадностью, но желаю смерти синеющему индейцу всем сердцем.

Казалось бы, все, кровь перестаёт поступать к голове, но синеющий индеец на зависть охвачен блаженным умиротворением— в глазах хохотом заливаются чертики.

И если Мэкхьи не до таких тонкостей, у меня же неуместное спокойствие вызывает недоумение.

Он не вырывается, застыв в неестественной позе, тщетно пускает многозначительнее взгляды и хрипя выдавливает:

— Давай…. Забери…. мои грехи.

Вероятно, в ход пошли проклятия, иначе что может значить эта фраза?

Хватка Мэкхьи не слабеет ни на секунду. На мужественном лице читается решительность, он, будто орёл на охоте, когтями вцепился в жертву и в шаге от того чтобы разорвать ее в клочья.

В какой-то момент индеец, что удобно расположился на моей спине, достаёт нож, хватает меня за волосы, грубо оттягивает назад и демонстративно подносит холодное оружие к шее. Острый поцелуй лезвия разрывает нежную кожу и кровь мелкой струйкой стекает, останавливаясь у самой груди.

Он как бы невзначай спрашивает совета у второго злоумышленника, который на вид близок к бесконечному забвению:

— Ну что перережем ей глотку?

Его вопрос, будто громом оглушает Мэкхью. Он мгновенно бледнеет, переводит взгляд на меня и дальше....

Дальше все происходит, как во сне. Воспользовавшись его замешательством, полудохлый индеец поражает молниеносностью движений— хватает булыжник и бьет Мэкхью по голове.

Из горла моего защитника вырывается сдавленный рык, он бесчувственной тяжелой глыбой падает, гулко ударяясь о землю.

Встав, как ни в чем не бывало, индеец с изуродованным лицом направляется ко мне, на ходу бережно вытирает платочком сочившуюся с рассеченной брови кровь.

— Я никогда не боялся за свою внешность— некрасивым уродился, — глухо смеётся он, — А вот, твоему пареньку повезло больше, но век у него оказался коротким.

Он спокойно вытирает руки уже запачканной кровью материей.

Меня бьет мелкая дрожь. Не удаётся выдавить и слова, язык распух и прилип к небу.

— Пойдём.

Грубо дергает меня за локоть.

— Никуда я с вами не пойду, - откуда-то изнутри раздаётся мой воинственный голос. Я смачно плюю индейцу в лицо. Не успеваю я пожалеть об этом, как уже через секунду лежу оглушенная звонкой пощечиной. В глазах звёзды хороводы водят, хоть в лукошко собирай...

Но солёный вкус крови и свист в ухе ничуть не пугают меня.

Я встряхиваю головой, как промокшая под дождем собака, не помогает. Невозможно сфокусироваться на предмете. Перед глазами все предательски плывёт. Второй индеец, что не успел меня зарезать, брезгливо, словно чтобы не касаться кожи, поднимает меня, оттягивая за ворот кардигана.

Но ноги не держат.

Я снова падаю на землю.

Иступлено моргая я вижу, как в двух метрах от меня бездыханное тело Мэкхьи все так же неподвижно, а вокруг небольшая лужа алой крови.

— Вы убили его, ублюдки, — вопит сквозь слёзы будто не мой, какой-то отчаявшийся звериный голос.

На слабых ногах я пытаюсь доползти до него. Хочу дотронуться до своего друга, который поплатился жизнью, помогая мне. Но не успеваю я дотронутся до его лица, как чьи-то жилистые руки хватают и тащат в противоположном направлении.

— Нет-нет. Пустите. Ему нужна помощь. Мэкхья! – оглушительно кричу я. — Не умирай.

Я извиваюсь в руках уродливого индейца, как гусеница на веревочке, рискуя получить ещё одну пощечину. Он грубо забрасывает меня на плечо.

— Ему уже не помочь, пчелка. Будь умна и покладиста, тогда не пострадаешь. Пощечина была предупреждением, — советует огромный, как скала мужчина.

Это он! Это он, гремит у меня в ушах. Его образ, как видение, возникает в голове - окно, ночь, непривлекательное зловещее лицо. Индеец заигрывающее, подмигивает будто подтверждая мои воспоминания.

— Я Точо, это Аскук. Будем знакомы.

Молчу.

— Характер будешь пареньку своему показывать, — пауза, — правда на том свете!

Оба заливаются бандитским хохотом.

— Ты меня изрядно вымотала, — не затыкается Точо, — Я мечтал влепить тебе эту пощечину последние сутки.

Снова мерзкий, разрывающий перепонки, смех.

Я зло верчусь в руках Аскука, при этом умудряюсь ударить его локтем в глаз.

Какое же у него тошнотворное имя!

— Пустите!

— Пусти ее, — приказывает убийца.

Аскук буквально кидает меня на землю.

— Только без фокусов! - грозит пальцем Точо, словно ребёнку.

Я отрывисто киваю головой, как сломанный оловянный солдатик. Его взгляд падает мне на грудь, где в такт движением покачивается медальон.

— Так-то лучше. Свяжи ей руки. — не отрывая взгляда от камня приказал он.

— Нет -нет, я не хочу, — прячу руки за спиной и чуть ли не умоляю их.

Но Точо уже даже не глядит в мою сторону. Облегченно вздыхает и всматривается куда-то вдаль, пока Аскук достаёт веревку и связывает тугим узлом мне руки. После чего небрежно берет под локоть и ведёт, как арестанта вслед за Точо.

Они оживленно болтают, в этот раз на непонятном мне языке, при этом яро жестикулируя. Дикари.

Я покорно плетусь за ними, не разбирая дороги из-за стекающих слез.

Мысли сменяются одна другой, будто узоры в калейдоскопе, но ни одна из них не связана с побегом. Перед глазами вновь и вновь всплывает окровавленное тело Мэкхьи.

«Он погиб из-за тебя» — царапает меня совесть.

Под натиском ненависти и злости я сама не замечаю, как разговор индейцев подходит к концу, а я начинаю бубнить в слух:

—Мерзкое крысиное отродье. Горите в аду. Даже вороны не склюют вашу сгнившую индейскую печень.

— А у тебя для внучки воровки слишком длинный язык, — угрожающее произносит Аскук снова доставая перочинный нож и как бы невзначай проводит мне у самого носа. Я с испугом отскакиваю, пропуская оскорбления мимо ушей, — А не укоротить ли нам его?

— Оставь ее. Вождю не понравится, если она станет немой, толку тогда от неё, — безразлично, но вполне убедительно отвечает Точо.

Глава 14

Я стараюсь не подавать виду этим ничтожным индейцам, больше похожих на грязных бродяг, что до чертиков боюсь их.

Показал слабость, значит умер.

Нерешительно ищуще остатки сил чтобы держать лицо, но мысли в очередной раз возвращаются к Мэкхьи. Господи, как же я перед ним виновата! Мне до тошноты стыдно и противно, что я, вероятно, принадлежу к роду злодеев, которые безжалостно лишают жизни ни в чем не повинных людей.

«Ты зря недооцениваешь силу медальона» — многократным эхом проносится голос Мэхкьи.

«Он мёртв» слабо доходит до моего сознания. По дороге я не раз визуализировала как он очнётся, выругается и пустится за мной. Представляла, как догнав нас и прикончив двух недотёп и будет рычать мол, что я во всем виновата. И будет прав.

Не будет....

Последняя надежда гаснет быстрее падающей звёзды.

Слёзы градом стекают по щекам, я слизываю их, как делала это когда-то в детстве. Горьковато соленые. Помню, как меня удивил тот факт, что состав жидкости, что выделяет слезная железа меняется в зависимости от эмоционального состояния. Даже тело сигнализирует, что мне необычайно тяжело переживать потерю. Оступаюсь, но Точо на лету перехватывает меня и снова ставит на землю. Я хлюпаю носом. Не очень-то у меня получается быть сильной.

— Что вам от меня нужно? — надтреснувшим от обиды голосом спрашиваю я.

— Не строй из себя невинность, — издевательски парирует Точо.

Я с вызовом смотрю в его жесткие глаза. Он будто соткан из ненависти и злости.

— Ты в курсе, что бабка подложила тебе свинью?

— Следи за языком, животное, — летит от меня раньше чем я успеваю подумать.

Лицо индейца чернеет от злости, а я моментально напрягаюсь всем телом на случай, если ему снова взбредёт в голову распускать руки. Он подходит ко мне вплотную. Сердце бухает где-то за рёбрами. Готова поспорить, он тоже слышит предательское «бух-бух-бух», что вибрацией отдаётся в подушечках пальцев. Мы несколько мгновений стоим, зло уставившись друг на друга. Индеец не отступает. Я тоже. Наоборот, осмелев, я наступаю на него, сокращая дистанцию до минимальной так, что упираюсь ему чуть ли не носом в грудь.

Он в пол оборота бросает быстрый взгляд на тощего напарника, что идёт далеко впереди.

— Все этот проклятый медальон, — с ненавистью выплевывает слова где-то в районе правого уха, опаляя горячим дыханием.

— Медал..?

— Заткнись и топай, — хватает под руку и грубо тащит за собой.

Я в ужасном оцеплении плетусь, как назло спотыкаясь о каждый камешек. Мужчины подготовились лучше, чем я, на них сапоги из грубой кожи и тёплые куртки с беспорядочно свисающей бахромой. Я же представляла их, как аборигенов, вечно бегающих в набедренной повязке, но то ли ещё будет.

Мне никак не дают покоя слова Точо. На меня будто свалился огромный кусок паззла, но картинка так и не проясняется.

Индейцы весь дом вверх дном перевернули, пытаясь найти именно медальон. Как же я не догадалась раньше? Оставь я его в доме, возможно, не была бы в таком положении.

— Возьмите его, — нарушаю воцарившийся на минуту покой, — Возьмите, он мне не нужен, только пустите меня, — тяну шею вверх открывая и без того видный медальон, чтобы индейцы окончательно поняли, о чем речь.

К этому моменту мы уже догоняем Аскука, и услышав мое щедрое предложение, он плотоядно заулыбался.

Тем не менее, Точо и вида не подаёт, что заинтересован, наоборот, как можно более безразличным тоном произносит:

— Как я уже сказал, твою судьбу будет решать вождь.

Аскук на глазах сдувается и тихо ворчит, что-то вроде «прикончили бы ее и дело с концом».

— Почему? — кричу я ему вдогонку. Отчаяние так и хлещет через край.

Но никто уже не обращает внимания— полная эмоциональная изоляции от разбушевавшейся истерички, то бишь меня. Мозг отказывается работать, от волнения все картинки путаются, кажется, что наше шествие в непонятном направлении длится мучительно долго.Единственное, что понимаю, что все дальше и дальше удаляюсь от резервации Мэкхьи.

Мы не останавливаемся, пока все вокруг не затягивает густой туман. Темно, хоть глаз выколи. Луна и звезды, что две ночи освещали мне путь обиженно скрылись за набухшими тучами. Природа всем своим видом показывает, что больше покровительства не видать.

Я и двое моих надзирателей усаживаемся под деревом в ожидании лучших погодных условий. Обхватив колени руками, я вжимаюсь в дерево и по детски бьюсь спиной, то ли себя то ли дерево наказывая.

Все заняты своими делами, Точо разводит огонь, Аскук копается в сумке, а я…. Я просто боюсь.

Чем больше времени провожу в компании этих разбойников, тем страшнее мне становится.

По дороге, у меня проскальзывала мысль сброситься вниз в обрыв. Но я старательно отметала ее. Может быть позже, когда всякая надежда на обретение свободы тоже покончит жизнь самоубийством ...

— Не советую. Умирать будешь долго и мучительно. Возможно, останешься калекой, тут лететь метра четыре от силы, мы не так высоко, — предупредил меня в тот момент Точо.

— Но, если все-таки решишься, не забудь медальончик оставить, — приторно добавил Аскук.

— Непременно! — самым мерзким из всевозможных моих тонов бросила я.

Тогда они лишь засмеялись, сейчас же я понимаю, Точо был серьёзен предупредив Аскука, что должен привести меня целой и невредимой.

Мне так хочется вырваться из этого моего слабого тела и превратиться в сильного хищного зверя. Разорвать глотки дикарям, что позволяют себе похищать человека средь бела дня, врываться ночью домой, пугать до смерти.

Я лихорадочно сжимаю причину всех бед.

«Пропади ты пропадом, медальон!»

Резкая боль где-то в районе солнечного сплетения заставляет задержать дыхание, за ней следует непрошеная дремота. И вот она снова утягивает меня в бездну бестолковых видений.

****

Я вернулась обратно в скромный вигвам, в нем прекрасная индейская женщина, чье лицо я никак не могла разглядеть. Но она словно светилась. От неё исходил какой то мягкий успокаивающий аромат. Она одиноко сидела вполоборота и с любовью поглаживала натянутый округлившейся живот, при этом тихо напевая индейскую колыбельную, что пела мне когда-то бабушка Мискодит.

Песня о глупой пчелке, что заблудилась, впервые вылетев из своего улья. Малышка мечется от цветка к цветку, пытаясь найти то самое заветное ароматное растение. Но ее, как часто в жизни бывало, манил только один единственный разрушительный Солнечный цветок.

— Не лети к нему, пчелка, он проклят. Борись, иначе ты сгоришь в пыльце горделивого цветка. Он так дурманит. С виду красив, но пропитан ядом, —предостерегающе напевала индианка.

Она подняла голову, наконец открыв взору лицо, но я не успела поймать ни одной черты. Мрак сожрал все вокруг, и только ее бездонные голубые глаза переливались нахлынувшими слезами. Они капали и грохотом встречаясь с землей, болезненно оглушая меня.

Звук ударной волной отразился и попал в самое сердце. Комната сузилась и давила.

Тоскливо. Безысходно.

Внезапно звуки ударов стихли, время замерло.

А женщина с мольбой посмотрела на меня и прошептала:

— Nuanto pa, Amo.

Глава 15

Я просыпаюсь от собственного крика. Пульсирующий комок страха застревает где-то в горле.

Неужели женщина во сне обращалась ко мне?

«Не делай, Амо».

Но не делать что именно? Я ведь, ничего и не делаю толком.

Жалкие попытки сопротивлений судьбе не увенчались успехом. Именно поэтому я бреду, как каторжник куда прикажут. Обращаю взор в сторону моих, надеюсь, временных спутников. Они и не шелохнулись, будто это в порядке вещей, что человек кричит во сне.

Точо ловит мой взгляд, он вальяжно зажимает в зубах сигарету и кидает мне маленький свёрток.

— Поешь, тревожная. Не хватало чтобы в обморок грохнулась.

Я борюсь с желанием развернуть то, что приземлилось у моих ног. Есть хочется зверски — желудок сворачивается в трубочку словно кларнет и урчит страшно фальшивя. И все же, принимать от него подачки не буду, поэтому я отрицательно качаю головой.

Он в свою очередь безразлично пожимает плечами:

— Голодный пообедает и с волком.

Поднимает свёрток, разворачивает и демонстративно отправляет добрый кусок вяленого мяса в рот, естественно при этом не сводит с меня хитрых глаз, мол «сама виновата, я предлагал».

Я из последних сил пытаюсь сохранять спокойствие.

Мое внимание привлекает Аскук. Он тихо посапывает облокотившими на валун. В руках у него что-то похожее на блестящий изогнутый канат болотного цвета. На моих глазах этот канат вдруг начинает медленно шевелиться и шипеть, широко открыв пасть. Пока я тщетно пытаюсь сморгнуть непрошеный мираж, гадина уже без тени стеснения обнажила два острых клыка.

—Змея...— одними губами произношу я.

Побледнев, я отползаю назад, не разбирая дороги. Выглядит это неуклюже, будто у меня судороги.

Тем временем, мерзкая тварь, наметив цель, вытягивается и тягуче стекает на землю. Она грациозно выписывает запятые, направляясь ко мне. Парализованная от ужаса я пытаюсь сказать, чтобы ее держали, но вместо слов выходят жалобные мычания.

— Аскук, убери. Она боится, — громко командует Точо.

Тощий индеец сонно потягивается, не торопясь, складывает руки по обе стороны лица и на непонятном языке что-то нашептывает змее. Тело ее тотчас замирает, а два крохотных глаза мстительно бросаются в бой. Могу поклясться, она бы выругалась, будь у неё голос, но взгляд ее куда выразительней слов — запечатав обещание, что мы скоро свидимся, она покорно поползла к хозяину, вальяжно виляя всей своей скользкой тушей, после чего уютно устроилась узлом на щуплых руках индейца.

Оцепенение не покидает меня пока змея вымученно не прикрывает глаза.

Точо, на удивление, пытается разрядить накалившуюся обстановку:

— Аскук укрощает змей, он легко находит с ними общий язык.

Я поворачиваю на него похолодевшее от ужаса лицо, оно словно затвердевшая на солнце глиняная маска.

— Наши имена, — обводит рукой нас троих, — имеют значения, они наделяют нас непривычными для простого человека качествами. Имя Аскук означает змея, кто-то подумает, значит, он хитер и изворотлив или умён и расчетлив, может быть и так, но для нас такое толкование было бы слишком простым. Мы, индейцы, — делает акцент на последнее слово, — ищем глубокий смысл во всем, так и Аскук не просто наделён змеиными качествами, он сам есть змея, — неожиданно вежливо поясняет мне Точо.

Я отмираю. Чувствую, как к лицу вновь приливает жизнь. Удостоверившись, что со мной все в порядке, Точо теряет к разговору всякий интерес. А я ностальгирую. С индейским миром я откровенно плохо знакома, но Мэкхья успел чуть просветить на этот счёт.

«Мое имя означает орлиный охотник» раздаются отголоски воспоминаний.

А что значит мое имя? Думаю, оно лишено всякого смысла.

---------------------------------------------------------------------------------------------

Холодная ночь изморозью проникает в каждый уголок моей маленькой вселенной. Глубоко вдыхаю обжигающий воздух, медленно выдыхаю. Говорят, такие манипуляции замедляют пульс и насыщают клетки кислородом, это помогает успокоиться. Но, видимо, не мне.

Единственное, о чем я мечтаю — чтобы мне отшибло память, и я забыла, что иду в компании двух опасных мужчин, ещё и змеи. К тому же это предостережение женщины из сна все не выходит из головы.

Я теперь по-иному воспринимаю сны, это будто и не сны вовсе, а портал в разные временные отрезки. Все мое нутро кричит, что события происходили или происходят в реальности. И пока у меня три маленькие картинки, что я тщетно пытаюсь собрать воедино. Голубоглазая индианка до боли знакома мне. Ее стать и решительность, забота и храбрость отзываются в моем сердце тёплым звоном. Она будто давно забытая мелодия, услышав которую хочется танцевать и плакать одновременно, чего не скажешь о злом индейце с игольчатым изумрудным взглядом.

Но на размышления не остаётся времени, темнота уступает бразды правления Царице ночи. Она милостиво показывается из-за туч, и мы снова пускаемся в путь.

Мои ноги можно оторвать и выбросить, я их почти не чувствую, как впрочем и вновь связанные руки.

— Страшно им, беззащитные мужчины! Обязательно нужно было связать руки покрепче, а то нападу, — ворчу себе под нос сквозь стиснутые зубы.

Судя по тому, как с опаской постоянно косится на меня Аскук, он относится ко мне, как минимум с недоверием.

Так глупо. Напрасные подозрения.

Конечно, стоит мне прикоснуться к медальону, он сразу отзовётся. Но проблема в том, что я даже не в курсе, как амулет работает. В памяти ещё свежо воспоминание о первой встречи с духом огня. Тогда в лесу, Мэкхья еле привёл меня в чувства:

— Мир духов куда опаснее, чем реальный. Охваченный агонией уже не в праве выбирать.

Интересно, все шошоны такие ярые противники магии, как и Мэкхья? Впрочем, я с ними в одной лодке. Совсем не привлекают необъяснимые наукой метаморфозы.

Больше к камню вождей без надобности не притронусь!

Медальон силён, но живет своей колдовской жизнью. Я бесспорно чувствую могущество, исходящее от него, всегда чувствовала. Но тогда ночью впервые ощутив его холодную тяжесть во мне будто натянулись струны, на которых я бы никогда не решилась сыграть. Камень определенно придаёт мне силы, решительности, но кто из нас ведёт в этом головокружительном танце? Кто угодно, только не я.

Я вздрагиваю от внезапного возгласа Аскука:

— Мы уже рядом, — он по-мальчишески пальцем указывает в сторону местности на высоте. Ничего толком не разобрать, кроме возвышающегося деревянного изваяния, — Это наш тотем. Он видит нас.

— Аскук впервые покинул территорию резервации, — поясняет Точо.

— И больше не намерен этого делать. Этот ваш современный мир, совсем не для меня, — эмоционально тараторит хилый индеец,— Завязать ей глаза?

— Не вижу смысла. Больше она из племени не выберется, — небрежно бросает Точо.

Я смотрю на него, задыхаясь от страха. Все мое существо кричит — Амо, беги! Спасайся!

Он кивает в подтверждении своих слов.

— Был правда случай, — он многозначительно косится на меня.

Значит, я не ослышалась.

Вот она моя ловушка.

Мышеловка захлопнулась.

«Мышь уже даже не имеет право на гнев, Мэкхья. Мыши нет»

Глава 16

У боли так много сторон. А источник мучений глубже, чем кажется на первый взгляд. Моя же печаль, как цветок, с виду безобидна, но корнями уходит глубоко в сердце. Цепляется и врастает в самую глубь.

Каждый раз окунаюсь в воспоминания, и они, точно скат, бьют током напоминая, что нынешняя реальность неизменна.

Меня буквально распирает от желания все переиграть....

Что если бы я не пришла в тот день домой?

Что если бы Мэкхья не нашёл меня?

Что если бы не отвлёкся и остался бы жив?

Что если..

Бабушка говорила, что судьбы пишутся на тринадцатых небесах. Высшими духами. И нет смысла скорбеть о хитросплетениях судеб. Ведь, мы сами дали согласие на нынешнюю жизнь, были в курсе задолго до прихода в этот мир. Разве я могла быть настолько глупа...

«Согласилась на небесах, будь добра исполнять».

Некоторые ее незначительные фразы все чаще всплывают в моем сознании - обретают другой объемный смысл. Слова, будто ключи к каждой закрытой двери, что передо мной. Печально только, что вспоминаю я о них уже когда непоправимое произойдёт.

Судьба, конечно, штука хорошая. Но я решительно отказываюсь верить, что вот так кошмарно сложится моя.

Я исподлобья смотрю на то, что Аскук называет тотемом племени, он почти скрыт за высокими деревьями, но как изрёк индеец, он видит нас. И я на удивление согласна с ним — чувствую этот властный магический взгляд всем своим существом и внутри содрогаюсь. Нет. Не от страха. А скорее от того, что не смотря на жестокое заявление Точо, что черта с два я покину племя, тотем манит к себе. Приглашает, будто старого друга, на которого в обиде за долгое отсутствие. Странное ощущение. Необъяснимое. Оно сеет зерно надежды и сомнения, отталкивает и призывает быть смелее.

Стоит признать, происходящее быть может продуманно заранее, но интуиция, на которую я вынужденно полагаюсь последнее время, подсказывает, что играют совсем не по сценарию.

— Давайте поторопимся! — встревает в мои мысли нетерпеливый возглас Аскука.

Точо легонько толкает меня вперёд, в этом действии нескрываемый посыл «иди, хватит ворон считать».

Аскук все никак не может справится с нахлынувшими чувствами, откуда-то выуживает змею, от который меня по щекам бьет леденящий ужас, и показывает, что вот они уже почти у цели. Змея безразлично зевает. «Разве змеи зевают?»

Не важно. Я всеми силами стараюсь держаться от него и его питомца подальше.

— У нас необычный тотем, — продолжает оживлённо индеец, обращаясь ко мне, — Голова орла, а туловище волка.

Я с недоумением смотрю на него, Аскук же расценивает это, как заинтересованность и продолжает:

— Когда-то давно наше племя жило в горных районах, — показывает рукой в направлении высоких гор, от которых мы собственно последние сутки и двигаемся. Невольно проскальзывает мысль, что когда-то два племени были соседями, ведь резервации Мэкхьи именно в той стороне, но спросить об этом я не решаюсь.

— Мы были сильны, свободны и непредсказуемы, как орлы. Но вскоре племени пришлось поменять привычный уклад жизни и перебраться в лес. Для этого нам понадобился новый символ, приносящий удачу и изобилие, как в горах, так и на равнинах. Нашем Вождем, мир его духу, — произнося эту фразу он прикладывает левую руку ко лбу, после чего поднимает наверх, — был выбран самый подходящий тотем - волк. Теперь и он оберегал и объединял нас, — вдруг глаза его поникли, — Но со временем некоторые перестали верить в силу тотема, а без веры как говорится...

— Довольно болтовни, ты что, историком заделался? — по обыкновению грубо обрывает его Точо.

Индеец на глазах сникает и снова погружается в свои мысли.

Путь оказывается намного короче, чем изначально предполагал Точо .

Вот, буквально пару минут назад тотем еле виднелся, но пройдя пару десятков шагов по извилистой тропе мы ныряем вглубь ущелья—пещеры, которое будто нарочно было скрыто густым зарослями.

Я не знаю, что хуже-дикие кустарники, что своими иглами исцарапали мне все, вплоть до лица или скользкие от воды и тины камни из-за которых я едва могу устоять на ногах.

Мы проходим куда-то вглубь и все вокруг сжирает темнота. Фантазия рисует мелких насекомых, змей и летучих мышей, что наперебой хотят вцепиться в меня, напугав до смерти.

Пахнет сыростью или больше испарением, воздух густым облаком нависает над нами.

Индейцы чуть поодаль копошатся, шумят, шуршат и все это им удаётся в кромешной темноте. Я мелкой поступью шагаю назад, аккуратно перебирая ногами. Расставь я руки в стороны, мне было бы куда удобнее ориентироваться, и я бы точно смогла быстрее двигаться, но это невозможно. А плечом… ну уж нет, одна мысль наткнуться на склизкую тварь убивает меня.

Но вот на другом конце ущелья появляется луч света, обрисовывает могучую фигуру Точо, который прилагая не малую силу, поддевает огромный валун, закрывающий путь к солнцу. Свет обычно несёт в себе позитивную ноту, но не в моем случае. Для меня это словно темный коридор и свет в конце тоннеля индикатор конца пути. Смерти. Моей смерти.

Наконец камень тяжелым грохотом поддается. Я тут же разглядела скалистые стены пещеры, на которых нет ни намёка, ни следа угрожающих обитателей. Это радует, потому что теперь я могу свободно двигаться. Отталкиваясь от стен, я продолжаю тихонько отступать, в то время как Аскук раньше всех прошмыгивает на выход.

А я все удручающе медлю.

Руки ведь так же связаны, но идея сбежать не отпускает.

Я деловито прокручиваю план в голове — пробраться обратно через кусты несложное дело, а после бежать, бежать, бежать.

Нога судорожно дёргается назад, я поскальзываюсь на зелёном иле, но, пританцовывая, пытаюсь не потерять равновесие — движение не ускользает от глаз Точо.

Наши глаза пересекаются.

Один морозный взгляд и индеец понимает мой нехитрый замысел.

Я срываюсь с места и ныряю обратно в кусты, но он в два шага оказывается подле меня.

Я, как навозный жук копошусь из стороны в сторону, пытаясь выбраться из лап колючих иголок. Но я в плену, в плену собственных надежд и глупых ожиданий... и у злополучного вязанного кардигана, что зацепился о ветки.

Кто-то жалобно хныкает от бессилия и грусти. Это я.

Точо яростно вырывает меня из цепкой терновой хватки, оставляя взамен кардиган.

А после, не успеваю я и пискнуть, как он больно хватает за волосы, противно накручивает каштановую волну на кулак и тащит в сторону выхода.

Все дальше и дальше от единственной возможности на спасение:

— Я, кажется, предупреждал, чтобы без фокусов... — швыряет на землю. Я приземляюсь на колени, но так как выставить руки перед собой возможности нет, падаю на пыльную землю лицом.

Остатки смелости по крупицам исчезают, будто мел водой смывают с асфальта. Слёзы прыскают из глаз, встречаясь с пыльной землей и оставляя грязные следы на лице. Точо грубо тянет уже за верёвку, меня отрывает от земли, и я взвизгиваю, как щенок от боли в лопатках. Все ещё содрогаясь от жалких рыданий я поднимаю глаза, полные ненависти, на Точо, который с неприязнью пятится назад. Некогда запачканный грязью медальон ослепляет индейца красным светом, будто предупреждающе сигнализирует ему, что, если тронет вновь, ему не поздоровится. Вспышка гаснет, так же быстро, как и появилась, но нам двоим не по себе. Особенно ему.

— Вот черт! — смачно ругается он.

Я только сейчас замечаю, что по обе стороны от пещеры стоят ярко разукрашенные индейцы. Они как полуобнаженные безмолвные статуи с копьями в руках. Взгляд устремлён вперёд, их совершенно не волнует все то, что творится вокруг.

К нам подбегает обеспокоенный Аскук, который все это время возился со своей змеей неподалёку. Но Точо не тратит время на объяснения, знаком даёт понять, что нужно двигаться вперёд.

— Развяжи мне руки! -— требую я.

Он резко втягивает воздух, достаёт нож и размашистым движением освобождает мне руки. По нему видно, что он борется с желанием затянуть разорванную верёвку вокруг моей шеи. Его поза, взгляд, поверхностные вдохи говорят о внутреннем напряжении — нервы натянуты, как струна, такое чувство, что ещё капля, и он взорвется.

Но я почему-то уверенна, что впредь и пальцем тронуть меня не посмеет.

Глава 17

Резервация походит скорее на обычное поселение. Несколько пар вигвамов стоят на приличном расстоянии друг от друга, чем-то напоминая жилой комплекс на минималках. По убранству — коже, мехам и амулетам, что щедро навешаны при входе в некоторые индейские жилища, создаётся стойкое впечатление, что в племени существует своего рода иерархия и живут, как богатые, так и бедные.

Я сама удивляюсь этому странному заключению, по сути индейцы не работают, так ведь? Значит скорее всего показавшаяся мне иерархия связана с их происхождением нежели с достатком. Однако, независимо от «сословия», жители резервации встречают мою скромную персону одинаково сдержанно. Небольшая волна неразборчивого шепота проносится среди толпы странно одетых обитателей закрытой резервации, но быстро стихает. Никто не удивляется нашему, как мне показалось внезапному появлению, что, мягко говоря, обескураживает ещё больше. Видимо для них в порядке вещей людей похищать. Индейцы не осмеливаются подойти ни к Точо, ни к Аскуку, ни, соответственно, ко мне.

Все лишь скрупулезно заканчивают свои дела, юноши собирают самодельные вырубки из дерева, очень напоминающие детские игрушки, женщины заканчивают перебирать овощи, зелень и коренья в корзинах. Минутой позже они уже удрученно склоняя голову, проходят мимо нас. Атмосфера царит не очень благоприятная, но и не репрессивная.

Наверное, это должно радовать...

Добравшись до четвёртого «квартала» вигвамов Точо резко останавливается.

Полог в один из тесных шатров откинут, индеец мешкает, явно разрывающейся между желанием влететь в дом без стука или не показываться вовсе. Но он не переступает порог, лишь заглядывает чуть подавшись вперёд:

— Бабушка Юна, ты здесь?

Слышится громкое шарканье тяжёлых ног. Немного погодя перед нами появляется старушка.

На секунду я не узнаю индейца, изуродованное шрамами лицо разглаживаются, на губах играет почти мальчишеская улыбка. Передо мной молодой, добрый мужчина, заботливо протягивающий руки крошечной и неимоверно тощей индианке. Она, кряхтя и почти хихикая от счастья, медленно плетётся к нему навстречу, пока не замечает меня. Старушка резко меняется в лице. Отдергивает руки, бросая на Точо разочарованный взгляд.

Целую минуту длится война глазами, в которой Точо явно проигрывает. Он было раскрывает рот, но так и не найдя, что сказать, тупит взор. Старушка, демонстративно игнорирует существование внука, подходит ко мне, щурясь и вглядываясь. Ей бы не помешали хорошие очки, но откуда в племени офтальмолог? А я и без зеркала понимаю, что ее плохое зрение не поможет мне выглядеть лучше. Одним словом, вид у меня отвратительный— грязная одежда ещё пол беды, а вот слипшиеся от пыли и пота волосы оставляют желать лучшего. Но старая индианка будто не замечает этого:

— Какая ты хорошенькая! — почти по-девичьи взвизгивает она.

Я не сопротивляюсь, когда она берет меня за подбородок и опускает ниже чтобы лучше разглядеть лицо. Ее морщинистые глаза расширяются от ужаса, после чего она грустно опускает глаза и спрашивает Точо:

— Ты?

Глаза индейца бегают, как у нашкодившего ребёнка.

— Ты ее ударил?

Точо нехотя бросает, пожимая плечами:

— Погорячился.

Больше не говоря ни слова, старушка ласково берет меня за руку и ведёт в свой большой вигвам, не забывая при этом громко задёрнуть полог за собой. Оставив своих похитителей «за дверью», я наконец выдыхаю. Оказывается, все это время каждая мышца моего измученного тела была натянута, как тетива.

В вигваме пахнет костром, кожей и травами. Невероятно уютно, несмотря на скромное убранство. Одна комната переходит в другую, скорее всего в спальню.

Я все ещё удивляюсь проницательности старушки, и как она сразу поняла, что внучек не из благородных? Но мое удивление длится не долго, до момента пока я не подхожу к зеркалу над стареньким кедровым комодом. Оно заляпано копотью и пылью, в него лет сто, наверное, никто не смотрелся.

— Ого, — не узнавая своего отражения застываю я.

У левого глаза растёкся бордово-коричневый кровоподтёк. При виде собственной крови, мне резко становится дурно. Тошнота накатывает грузной волной. Старушка, понимая, что я на грани обморока, заботливо усаживает меня на маленькую кровать.

— Приляг, Амо, я дам тебе отвар для восстановления сил. Ты истощена.

— Вы знаете, как меня зовут? — почти в полуобморочном состоянии спрашиваю я.

Индианка не отвечает. Заваривает травы, что-то смешивает, добавляет ещё. Наконец подносит мне дымящуюся жидкость и строго проговаривает:

— Пей залпом.

Несмело отпиваю. Горькая, противная жидкость растекается по горлу вызывая сначала жуткий кашель, потом жжение в желудке.

— А теперь поспи.

Укладывает меня, укрывая толстым пуховым одеялом и подтыкает его по краям образуя вокруг кокон. После чего заботливо гладит спутавшиеся волосы.

Я целое мгновение чувствую себя пятилетней девочкой. Подбородок дрожит, глаза закрыты, но слёзы все равно текут на подушку. Мудрая индианка делает вид, что не замечает, как я отчаянно шмыгаю носом, чтобы остановить поток слез. Получается плохо, сердце ноет от тоски и меня сладкой пеленой окутывает родной запах бабушки Мискодит.

****

— Нет, нет, вы не посмеете! - доносились ужасающие женские возгласы, — Вы не отниметесь ее!

Я со всех ног сорвалась на крик.

Но стоило войти в вигвам, как крики стихли, им на смену пришёл истерический детский плач.

Вокруг не было ни души.

В воздухе витал гнетущий запах опасности, от которого волосы на теле встают дыбом. Плач разрывающимся эхом заполнил затхлое жилище, пока я не нашла знакомый ониксовый медальон, что небрежно валялся в углу. Я по обыкновению надела его на шею, забилась в дальний угол, чтобы остаться в тени незамеченной. От сырости и непонятной вони ком в горле. Я безуспешно пыталась выровнять дыхание чтобы вот-вот кишки не вывернуло наружу. Но тяжелая атмосфера свинцом покачивалась над моей головой вынуждая произносить знакомые с детства слова, как по наитию:

— Appel Lesly Demonde Anaid....

Передо мной тотчас возник образ бабушки Мискодит. Я впервые увидела ее в индейском одеянии и с длинными тёмными косами. Моя изящная бабушка протянула руку в немом приглашении. Я, не задумываясь, сорвалась с места и послушно вложила свою ладонь в ее.

Мы летели окутанные дымкой, минуя леса и горы куда-то высоко. Оказавшись на самой вершине бабушка широким жестом заставила обратить внимание на все, что окружало нас:

— Научись черпать силу, она кроется внутри, — и дотронувшись указательным пальцем до медальона растворилась в небесах.

«Помни, Амо, человек тоже животное, только умное»— заполняло ее эхом пространство.

Глава 18

На языке горький привкус разочарования. Я несмело открываю один глаз, затем второй. Действительно сон, просто ярче обычного, острее ощущалось присутствие неведомых сил. Очередное сновидение окончательно сбивает с толку. Если в первый раз я не обращала внимание на игры «младшего брата смерти», так Мэкхья назвал сон, то теперь каждый его знак-подсказку нанизываю, как на нитку, с нетерпением ожидая, когда получится ожерелье. Появляется своего рода азарт и, если бы не постоянные смены декораций вокруг, я бы с удовольствием окунулась с головой во все эти игры духов.

В вигваме никого, только на огне одиноко пыхтит чайник, паром подбрасывая крышку. Я соскакиваю с кровати и лисой крадусь к выходу.

Вот он мой шанс на побег!

Но стоит мне только добраться до треугольного полога, как его откидывает старушка Юна, а следом за ней в вигвам плетётся Точо.Взгляд ее все такой же тёплый, но выражает серьезность. Она все поняла, и ей определенно не нравится моя импульсивность. Я и сама не в восторге, но быть тут пленницей, последнее, чего мне хотелось бы.

— Отдохнула? — с хитрым прищуром спрашивает старушка.

— В..вполне,— отвечаю заикаясь.

— Что видела? — интересуется, по-хозяйски снимая чайник с костра.

Я недоверчиво озираюсь вокруг, перевожу взгляд с Точо на старушку и так раз пять. Неужели все индейцы видят такие сны? Совсем не спят спокойно? Но Мэкхья толком не придал значение моим снам.

Спасая меня от затянувшихся размышлений, она поясняет:

— Сонные травы: лакота, шалфей, бузина и корни одуванчика, - кивает в сторону моей кружки, - либо Великий дух сновидений почти сразу забрал тебя, либо ты измоталась вусмерть, — на последних словах она вновь бросает на Точо неодобрительный взгляд.

Он в свою очередь делает как можно более беспечный вид, будто не причастен ко всему происходящему.

— Va nate!— приказывает ему Юна.

Точо поняв, что обращаются к нему, с тяжелым вздохом покидает вигвам.

Смешно наблюдать за тем, как такой большой серьёзный мужчина, вселяющий, как минимум страх, не в силах противостоять хрупкой старушке.

— Мой внук обидел тебя, дитя. Прости его, у сильного индейца доброе сердце.

Мне нечего ей ответить. Нет смысла переубеждать. Она не видела, как он дышал насилием, настигнув нас с Мэкхьей после двухдневного преследования. Не видела, как он бросил израненного индейца погибать в горах.

Нет. Какое угодно сердце, в случае если оно вообще у него есть, но не доброе. Родные зачастую понятия не имеют, с какими демонами дружат их близкие. Маски, образы, меняются, как перчатки. А члены семьи, друзья, знакомые, мало того не догадываются, что любимый носит рубашку лжи и лицемерия, так ещё и своим безграничным принятием и вселюбовью подпитывают на свершение новой подлости. Все они своего рода соучастники.

Я почти с жалостью смотрю на индианку.

«Знала бы ты, бабушка Юна, что твой внук не просто пощёчину влепил, а сделал это так смачно, что чуть не выбил мне зубы. Добрый человек способен на такое?»

Я пытаюсь скрыть горечь чувств, мне действительно жаль старушку.

— Пей, — протягивает очередную порцию своего фирменного варева, — Отвар придаст тебе сил, бодрости и...— немного помешкав добавляет,— прояснит ум.

Я машинально протягиваю руку. Почему-то нет сомнений на счёт искренности старой индианки.

« Юна...Юна...Юна... » - имя эхом проносится по лабиринтам памяти, но почти поймав воспоминание за хвост, растворяется.

И вдруг я понимаю, что отвар проясняет ум до такой степени, что я толком вспомнить не могу, какой дорогой сюда пришла. План сбежать разваливается на глазах, как карточный домик. Меня передергивает, резко встаю, проливая остатки злосчастного зелья, по-другому никак не назовёшь.

— Что ты мне дала выпить? Ты тоже с ними заодно? Я думала, ты благородная женщина, а ты хочешь насильно держать меня здесь?

Я мечусь из стороны в стороны. Уму не постижимо, я только минуту назад помнила, как выбраться отсюда. Был какой-то проход. Одолеваемая яростью, я хочу взорваться от гнева и огненным жаром испепелить это племя к чертям!

Глупая гусыня, спокойно выпила эту дрянь, комар носа не подточит!

— Ты лживая старуха, Юна, — абсолютно игнорируя ее почтенный возраст выпаливаю я.

— Никто не обманывал тебя, Амо. Я проясняю ум, ненужная тебе информация отходит на задний план, — спокойно поясняет она, пытаясь потушить внезапно вспыхнувший огонь ярости, — некоторые знания могут навредить нам, иногда стоит прислушаться к внутренним процессам. Не я выбрала, что ты забудешь, а твоя душа.

Вдруг в комнате становится невыносимо душно, не смотря на раннее утро. Воздух сжимается тяжелым облаком.

— Ты обманным путём заставила выпить это, — презрительно показываю на опрокинутый глиняный стакан, — не ожидала от тебя, — как лучшей подруге, в которой глубоко разочаровалась говорю я, хотя понимаю, что знакомы меньше суток.

— Научись слушать, или твой язык оглушит тебя! - настойчиво предупреждает старушка.

Я в знак протеста нетерпеливо стаскиваю с себя платье, что противно пропиталось пролитыми травами и мерзко липнет к телу. Зло кидаю его на пол, всем видом давая понять, что у старухи мало шансов вернуть мое доверие.

Глава 19

После злостных обвинений в адрес старушки, она предельно ясно ( виндейском стиле—намёками и завуалированными философскими фразами) дала мне понять, что на данный момент источник бедствий открыт лишь наполовину и в конечном счете, решать только одному единственному человеку, выпускать всех демонов прошлого или пасть жертвой хитрых замыслов.

— Тебя стоит переодеться перед встречей с ним, — хватаясь за спину с трудом поднимается старушка. Она растерянно семенит в направлении комода, ее мысли словно далеко за пределами вигвама.

Некоторое время покопавшись в вещах, она наконец-то находит то, что искала. После чего победоносно встряхивает находку, трепетно прикладывая ткань к себе, будто проверяя придётся ли вещь ей впору. Мятое ситцевое платье цвета кофе изрядно выцвело, наверное, бабушка Юна носила его в молодости. Она протягивает его мне, руки при этом предательски дрожат.

— Его давно никто не надевал, — подтверждает мои мысли, — и вот, — передаёт мне хлопковые шортики и бюстгальтер, больше похожий на майку для куклы, — это новое, — заверяет меня.

Я молча принимаю скромные дары.

Немного помешкав, старушка возвращается к своему вареву, знаком давая понять, что я могу спокойно переодеваться за самодельной ширмой. Зайдя за занавес, понимаю, что, будучи среднего роста это подобие ширмы не прикроет даже наполовину. Но выбора нет, поэтому я наскоро скидываю с себя белье, и наскоро переодеваюсь периодически нервно, поглядывая на вход. Не хватало ещё чтобы меня застали в неглиже!

Почти монашеский фасон платья приходится мне в пору.

— Ах как ты похожа на Вэнону, дитя! - восхищенно похлопав в ладоши хрипит старушка, словно у неё вот-вот начнётся кашель, и она старательно его сдерживает.

— Правда? Я никогда ее не видела, даже на фото. Какой она была?

— Бабушка, верно, рассказывала тебе? Она была совершенна: высокая статная девушка с длинными каштановыми косами. Не похожая на остальных и в тоже время вписывалась, как нельзя гармонично в индейское бытие. Ни нашлось бы и одного индейца, кто посмел косо посмотреть в ее сторону. Одним словом— мы невероятно ценили ее, многие даже обожествляли, — Юна грустно улыбнулась, — чего делать никак нельзя, запрещено вставать на одну ступень с божествами, — она прикладывает руку ко лбу, а потом направляет ее к небу, как недавно делал это Аскук, — Великий дух не одобрит. Тем не менее, в хрупкое тело этой женщины вложили необычайную мощь, она слишком рано повзрослела.

— Что ты имеешь ввиду? — путаясь в догадках спрашиваю, как ребёнок с интересом уставившись на старушку.

— Нет, ну говорю же совсем дитя ещё, — хлопнув себя по коленке хохочет она.— У каждого индейца есть дух покровитель, слышала о таком?

Отрицательно качаю головой. Хотя в отголосках памяти что-то проскальзывает, но мне так хочется побольше узнать о маме, нет времени рыться в воспоминаниях.

Старушка вздыхает:

— И чему тебя Мискодит учила?

Виновато пожимаю плечами:

— Бабушка не любила разговоры о прошлом.

— Ее можно понять, — прогнав шуточный пелену продолжает, — У каждого индейца есть дух покровитель. К примеру, у меня это природный дух. Как ты могла заметить, — старушка заботливо проходится рукой по сухим травам, — я тонко чувствую мир растений. Цветы, коренья, почки, листья — мои самые верные друзья. Первое время рука сама тянулась к нужному соцветию и я, будучи ребёнком, уже догадывалась, как именно и главное, для чего можно его применять.

Конечно, некоторым и за всю жизнь не удаётся восстановить связь с духом покровителем. Однако, если дар вовсе не пытаться раскрыть, дух отвернётся, и жизнь будет пресной. Каждый из нас ступил на Землю с определённым благословением, не пользоваться им - кощунство, — мудро подмечает старушка, снова разливая нам травяной чай. — Но не каждый дар - сладкий приз, для кого-то он горькое наказание. Так случилось и с Вэноной. Твоя мать очень рано поняла своё предназначение, по-другому и быть не могло, ведь она Маниту, а их дух насколько силён, настолько и опасен. В нем сочетается тьма и свет, и лишь от человека зависит, к какой стороне он прильнёт, — Юна многозначительно молчит в ожидании, что я выпью настой, пока он горячий.

Но мне не до него.

Мне до ужаса неловко признаться, что я понятия не имею, о чем рассказывает старушка. И хоть я напрягаю каждую извилину— все тщетно. Прочитав нескрываемое недоумение в глазах, Юна снова хрипло смеется:

— Мискодит думала, скрыв правду защитит тебя. Но прошлое никогда нас не отпускает.

— Да-да, именно так она и сказала перед смертью. Прошлое нас никогда не отпускает.

— Пей, дитё, очищай разум.

Я с опаской делаю глоток, не забыть бы все начисто. А старушка, вознаграждая мою покорность, продолжает:

— Быть проводником Маниту, на самом деле, большая удача как для индианки, так и для племени, — с помощью силы Вэноны мы полностью отделились от племени одживбе, которые ещё со времён твоей бабушки притесняли нас.

Она снова ждёт, когда я сделаю глоток. Какую же игру ведёт эта старушка?

— А после мы плотно обосновались в лесу. Ещё маленькой девочкой, Вэнона была проводником и указывала, где вражеское племя расположено, откуда ждать очередной удар.

От удивления брови сами собой ползут наверх. Вражеское племя? Я не ослышалась? Юна примирительно кивая подбадривает на следующие глотки. Я выполняю, совсем не чувствуя горечи. Я ошеломлено перевариваю информацию, которая ну совсем не укладывается в голове.

«Неужели ребёнку можно быть причастным к войне? Разве хрупкой детской психике позволено видеть насилие? Как бабушка могла допустить такое?»

Дикость....

Заметив всю гамму обуревавших меня эмоций, Юна лишь смеётся:

— Да, Амо, война и магия для индейцев неотделимы. Дух войны охотно помогал нашему племени через Вэнону, но вскоре из-за алчности и корысти Высшие Духи надолго отвернулись от нас... — старушка устало вздыхает, видно, как тяжело дается ей каждое слово, — Лучше об этом не будем.

— Получается, что мама обладала даром. Мог ли он передаться мне?

— Мы давно не воюем, как раньше. Луки и стрелы затупились. В них уже нет надобности, они не спасут. Война идёт совсем на другом уровне —незримом.

— Мама, она.. — запинаюсь, даже не зная как спросить,—почему ее не стало? Неужели это правда, что она умерла во время родов?

— Вполне возможно, — заговорщически шепчет, будто в комнате кроме нас кто-то есть, — Она жила не в лучших условиях в последние месяцы беременности.

— Почему?

Старушка обжигает подозрительным взглядом что-то за спиной. Взгляд прикован то ли к красным чёткам, свободно свисающим с потолка, то ли к комоду. Тем не менее, она не решается отвечать. Будто у бордовых бус или у комода есть уши.

— Рубиновое ожерелье, — поясняет индианка, проследив за моим взглядом, — когда то его оставила моя хорошая подруга, — глаза старушки становятся предательски влажными, но она быстро берет себя в руки,— рубин оберегает только порядочных людей, что касается остальных, они в опасности, если решились приручить красный яхонт. Камень, выбрав самое скверное из качеств носителя —медленно сжирает его, рушит жизнь проникая в душу, словно плесень в погребе. У каждого магического камня две стороны, Амо, как и у всего в этом мире. Нет чего-то одинаково хорошего или плохого для всех. Сила откликается на вибрации вечности, а вечна лишь наша душа.

«Вечна лишь душа»

Я пробую слова на вкус, пытаясь доставить их прямиком в сознание, но отвар успокаивает до безразличия, либо я привыкаю к тому, что все вокруг окутано ослепляющей пылью. Я слышу старушку как-то издалека, и слова ее, как сладкая вата, не имеют веса и таят. Наступает удивительный момент — мне больше не хочется допытываться. Странное необъяснимое ощущение полного опустошения. Может показаться, что я перестаю так рьяно интересоваться своим прошлым. Отнюдь нет. Я им и не интересовалась в принципе.

Глава 20

Покидая вигвам, я оказываюсь в подозрительно пустынной резервации.

«Надеюсь, Духи сжалились надо мной, и индейцы этого злосчастного племени просто внезапно вымерли».

Немного оглядевшись, я первым делом встречаюсь с яркими соколиными глазами. Тотем возвышается над резервацией тяжелой тенью. Мощные крылья раскинуты по бокам, окрас перьев чередуется— красное, зелёное, белое и так по кругу. Оберег племени не похож на обыкновенное деревянное изваяние— он, будто живое существо, только немного разбухшее от проливных дождей и иссушенное палящим солнцем, но все же живое. Кажется, готов сорваться, вот взмахнёт крыльями и устремится ввысь.

Сердце жалостливо щемит.

— Выцвел совсем, — щурясь от солнца произносит Аскук.

Я невольно вздрагиваю, он словно тень появился откуда-то позади.

— Вид вблизи, и правда, оставляет желать лучшего, — безучастно отвечаю я, не забыв краем глаза подметить, что змею он с собой не прихватил.

— Спит, — то ли в ответ на мои мысли, то ли говоря о тотеме тихо произносит индеец.

Сокол, схватив острыми когтями волка, обещает никогда с ним не расставаться. Но если откинуть домыслы, складывается впечатление, что птица, поймав волка за шиворот застыла в противоречивом природном состоянии и от безысходности положения превратилась в статую. Я с любопытством тянусь к волчьей морде.

Аскук предостерегающе выставляет руку отодвигая меня от тотема.

— Табу.

— В смысле, нельзя? Никто до него не дотрагивается? - спрашиваю я возмущённо.

Аскук мнётся. Определенно что-то скрывает.

— Последнее время племя переживает не самые лучшие времена. Многие перестали верить в силу тотема — считают, что от нас отвернулись все духи, в том числе и покровитель, — указывает на предмет нашего обсуждения при этом сжимаясь от страха.

Я с подозрением смотрю на Аскука. Глупо бояться тотем племени, он вроде как стоит чтобы защищать, а не наоборот. Судя по всему, как такового запрета нет. Запрещает только щуплый индеец, а он мне не указ.

Демонстративно протягиваю руку и поглаживаю шершавую поверхность дерева. Привстаю на цыпочки и прохожусь по всей морде. Толстый слой пыли и копоти впился в глаза зверя. Не могу побороть желание увидеть его, поэтому набрав в легкие побольше воздуха сдуваю резким потоком копившуюся годами грязь. Не успеваю я чихнуть от нависшего грязного облака, что окутало нас словно вуалью, как медальон начинает ходуном ходить от искрящегося света, магнитом притягиваясь к высокой древней фигуре. Соколиные глаза загораются зелёным светом.

Зрелище не для слабонервных, манящее и в то же время пугающее.

Медальон и тотем будто часть друг друга, сливаются ослепляющими искрами в приветствии.

Внутри меня разрастается странное чувство единения.

Индейцы жестоко ошибаются на счёт тотема он не слаб. Слаба их вера в него. Я чувствую, как он наполняет меня спокойствием и безмятежностью. Обещает оберегать. Я улыбаюсь сквозь нахлынувшие слёзы. Два паззла словно искали друг друга так долго, что им не хочется расставаться.

Энергия тотема, совсем не вяжется с воинственной атмосферой племени. Я явственно чувствую, что индейцы остерегаются, а быть может и боятся меня. Даже Аскук, что стоит поодаль и делится своими переживаниями, непонятно за что, но презирает меня.

Индеец быстро моргает, тщетно пытаясь понять привиделась ему удивительная картина или нет. Но не успевает и слова сказать, как последняя пыль оседает и тотем принимает привычное немое облачение.

А меня снова оглушает рой незнакомых голосов, они как пчелы жужжат, не разобрать и двух слов. На меня накатывает знакомое чувство, будто я не здесь, а в лесу теряю сознание на руках Мэкхьи. Голоса все больше и больше раздражают мое сознание, но в отличии от прошлого раза я ориентируюсь... знаю куда стремлюсь, лодочкой плыву по мотивам знакомой песни и меня выбрасывает в до боли знакомое место.

Домой.

****

Раннее утро.

Пятилетняя малышка с вьющимися каштановыми волосами сладко посапывала в кроватке у окна.

— Тише, ты разбудишь ее! - донеслось откуда-то с улицы.

За чуть прикрытой дверью открылась взору занимательная картина —молодая женщина с длинными чёрными косами что-то яро объясняла индейцу. Она обернулась, тревожно покосившись на дверь, и я узнала в ней бабушку Мискодит.

Мужчина все не унимался:

— Мискодит, пошли со мной. Я обещаю, вы будете в безопасности.

— И не проси. Я не посмею поставить ваше спокойствие под удар, я и так столько всего натворила, — наскоро вытерла глаза, как всегда пыталась казаться сильной, — к тому же они именно там и будут искать нас в первую очередь. Им известно, что нам больше некуда пойти.

— Ничего не бойся! Мы сможем дать им отпор, — почти нежно вложил ее руки в свои и успокаивающе поглаживает костяшки худых рук.

Ещё раз с мольбой заглянул в глаза.

Я зажмурилась, по-детски зарылась лицом в руки, стыдливо осознавая, что подсматривала за собственной бабушкой.

— Нет, Хокин. Я уже все решила. Так будет лучше для всех нас.

Глава 21

Очнулась я от собственного крика жадно глотая воздух. Невероятно трудно дышать, будто не меньше минуты провела под водой, так глубоко утащило меня прошлое. Передо мной на перебой толкая друг друга мелькают грязные детские мордашки. Они с любопытством разглядывают мое лицо, тыкая пальцем куда придётся и дергая за волосы.

В хаосе криков и хохота я быстро прихожу в себя и слабо опираясь на локти разглядываю любопытные носы. Полуголые малыши, измазанные белой глиной с ног до головы, отскакивают от меня, как кузнечики. Не успеваю я повернуть голову, как замечаю, что один из ребятишек с разбегу на полном ходу летит на меня.

Секунда до столкновения, которая стоила бы одному из нас, как минимум сотрясения мозга. Но на реакцию я никогда не жаловалась, в клинику порой приходили не самые адекватные люди, и любая вещь могла полететь в мою голову, особенно когда я вынужденно отказывала в экстренном приеме.

— Это ты ещё в психоневрологическом отделении не работала, — посмеивалась одна из медсестер.

Так что поймать негодника не составляет труда. Он замирает у меня в руках буквально в сантиметре от лба и взрывается довольным визгом.

— Ууууууууу,— заливается смехом мальчуган, закидывая голову назад. После чего с серьезным видом начинает мять мне щеки, словно это вовсе не щеки, а та самая белая глина.

Быстро потеряв интерес к лицу, малыш, ничуть не смущаясь, что мы едва знакомы, как обезьянка лезет ко мне на шею, при этом не забыв ударить коленкой в глаз. У детей это его неловкое движение вызывает смех.

Я и сама разрываюсь между желанием защекотать негодника до смерти или зацеловать, и все же нехотя отодвигаю его от себя, вызвав тем самым сердитый вид.

Он сердито кряхтит. А я, наконец собрав глаза в кучу, замечаю, что насупившийся малыш — белый, к тому же голубоглазый. Его русые выжженные солнцем волосы кажутся почти седыми, а легкий загар все равно выдаёт, что среди темнокожих индейских отпрысков, он, как белое пятно на глазу.

— Откуда ты здесь? — деланно хмурясь спрашиваю я и подношу его совсем близко, пытаясь как следует разглядеть.

— Он случайно забрёл в наше племя около недели назад, — с миной как на допросе отвечает Точо.

Я от неожиданности вздрагиваю.

—Точнее я нашёл его неподалёку. Не бросать же в лесу.

Хочу сказать что-то едкое о его напускном благородстве.

— Я видел, как ты отключилась, — не давая и открыть рта перебивает, — На редкость впечатлительная оказалась. Вот так бывает, когда от корней отказываешься.

«Хочет навязать мне своё мнение. Безмозглый индеец».

Откровенно игнорирую его философскую чушь. И усаживаю чумазого на колени, прижимаю сильно-сильно, будто ограждая нас двоих от несправедливого мира.

— Бедный малыш, — бурчу себе под нос.

— Наоборот, — вновь встревает Точо, — его появление лучше скажется на нашем племени. Сами Духи, — наигранно восторженно повышает голос и указывает рукой ввысь явно передразнивая Аскука, — помогают нам!

Аскуку, впрочем, как и мне шутка не кажется смешной.

Ребятишки же удобно уселись вокруг, с удивлением таращась на меня.

— Sha-sha, Siu Vee — приказал Точо.

Дети сотрясаются от громкого баса и мигом разбегаются кто куда, только светлый малыш так и не дёргается с места. Пальчиком тыкая мне в глаз в тщетной попытке поймать ресницы.

— Щекотно, — убираю его пухлые ручки.

Малыш визжит. Но вдруг его внимание привлекает чёрный камень, мгновенно хватаясь медальон он тянет его на себя. Внутри у меня дикая паника, глаза на выкате.

«Только бы не навредил себе».

Пока я растерянно таращусь на мальчугана, он нацелился отправить медальон в рот. Я не в силах отодрать его от украшения. Поэтому Точо ловким движением руки закидывает его себе на плечо и щекочет пыльные пятки:

— И тебе пора отсюда, — мягко приговаривает он.

Опускает его на ноги и легким шлепком под зад подталкивает в сторону ближайшего вигвама, где уже во всю веселятся дети. Светлоголовый несмело оглядывается, будто решает пойти поиграть или вернуться ко мне в объятия. В итоге понимает, что ему важнее подурачиться с друзьями, машет пухлой ручонкой и бежит, путаясь в ногах, к вигваму.

— Почему вы его оставили? Возможно, его ищут!

— Не ищут, — отрезал Точо, заставляя думать, что он либо украл малыша, либо убил родителей. Чертов индеец не производит впечатление честного человека.

Видя мое смятение Точо нагло ухмыляется. Могу поспорить, ему льстят такого рода грязные подозрения.

Одним махом он ставит меня на ноги и оценивающе оглядывает со всех сторон.

— Хорошо пришлось платье.

Смотрю на него, сморщив нос. Противно. Неужто комплиментами осыпать решил?

— Пойдёт для встречи. Шагай, — мужчина толкает меня в направлении самого дальнего вигвама, что стоит на возвышении, одиноко окутанный октябрьскими темными тучами.

— Куда это?

— Ты ещё не поняла, что вопросы здесь задаю я? — он больно хватает за локоть и встряхивает меня.

Я с вызовом возвращаю ему гневный взгляд.

— Так вот оно, ваше хваленное индейское гостеприимство, варвары? — елейным голосом выдаю я, надеясь задеть индейца за живое.

Точо застывает в непонимании. А потом наклоняется пониже к самому уху и отчеканивает:

— Ты не поняла. Ты не гость. Ты — пленница.

Я, не мигая, долго смотрю на индейца пытаясь разобрать суть прогремевших слов. Такое чувство, что я собственного тела не ощущаю, сложно даже глотать, не говоря уже о том, чтобы дышать.

Да я пришла не по своей воле, я не гость, рациональное зерно в этом есть. Но быть пленницей. Именно это определение я к себе осознанно не примеряла.

Всю жизнь в этом племени?

Пока перед глазами проносится моя короткая жизнь, я мысленно ставлю крест на желании стать врачом, построить дом, посадить дерево, родить сына, что там ещё по плану у нормальных людей?

Точо все толкает меня по плечу вперёд, ему далеко без разницы, что я в шоке, что вот только до меня дошёл весь ужас происходящего.

— Попробуй только что-то выкинуть, — словно из далека слышу его угрожающий тон, —три шкуры спущу.

Не успеваю я сообразить, что пора бы ответить ему что-то колкое, резкое, как он оставляет меня у самого входа и растворяется в пустоте.

Я невидящим взглядом смотрю перед собой, осознавая, кто меня ждёт за этой дверью. Но решиться на встречу куда сложнее, чем репетировать ее в голове.

Глава 22

«Не только зло, но и добро приходит к нам под разной личиной».

Слова старушки Юны— первое, что приходит мне на ум, когда я вхожу в просторный и на удивление уютный вигвам. Здесь у каждого предмета своё законное место. Первое, что привлекает внимание – перья будто огромный хвост павлина свисают по левую сторону жилища. Под ними аккуратными стопками сложены потрепанные книги с выцветшими обложками. И не парочка, а можно сказать достойная библиотека.

Я медленно обвожу взглядом комнату в поисках чего нибудь приметного, что уже заранее расскажет о хозяине вигвама. Взгляд останавливается на ружье внушительного размера. Его будто кто-то небрежно сбросил на пол совсем недавно, так как отдалённо слышится запах пороха.

Мороз по коже. Ставлю бабушкины зубы, что из него кого-то застрелили. Нервно хихикаю. Бабушка Мискодит всегда, так шутила. Но моя шутка явно не к месту.

После пороха отчетливо появляется тяжелый дух смерти.

Спокойно…. Нужно попытаться мыслить логически. Делаю я это из ряда вон плохо, но иногда получается. Вероятно, вождь, как и другие мужчины племени охотится. Не питаются же они овощами, так ведь? И вот он вернулся с охоты, подстрелив огромного фазана и…..

Я снова бросаю опасливый взгляд на ружье. Мне безумно хочется сбежать, руки потеют. Я нервно вытираю их о платье, но уже через секунды их словно водой облили.

Бабушкин голос шепчет:

« O noshi Tankekvunu».

«Да, бабушка, ты уже так говорила. Однако, Точо все-таки поймал меня и притащил сюда».

Я делаю максимальные усилия чтобы сообразить, как действовать далее.

Если проигнорировать наличие ружья, которое вероятнее всего используется для охоты, то, мужчина, что здесь проживает несомненно должен быть образованным человеком. Кто попало книги дома не хранит, так ведь?

К тому же, судя по орлиным перьям, индеец не раз побеждал в бою и принадлежит к почитаемому роду. Бабушка как-то вскользь упоминала, что храбрым индейцам вручали длинные разукрашенные перья, как символ храбрости и силы. Целью каждого молодого индейца является свершение подвигов, за которые он будет вознагражден пером. Только в таком случае юноша может считаться мужчиной. И когда у него соберется достаточно перьев, с благословением духов, индеец может использовать их для своего головного убора. Мало кому удается удостоиться этой величайшей чести.

В детстве бабушка рассказывала историю, которая произошла не так давно, но поразила индейские племена своей курьезностью. Она о храбром индейце Кваху, что спас младенца. Уставший индеец держал путь в резервацию, как вдруг вспыхнула молния. Ее серебренный удар пришёлся прям по деревянному домику неподалеку от леса. В секунду дом охватило пламя. Язычки разрастались с невероятной силой, заглатывая скромное жилище. Сердце подсказывало мужчине, что нужно торопиться. Кваху был не из робкого десятка, его имя говорило само за себя— оно означало Орёл, поэтому, не раздумывая он устремился тушить пламя. В неравном бою Кваху все же одержал победу, в результате предотвратив лесной пожар. А в горстке пепла, что осталась от некогда стоявшего дома он нашёл младенца, жалобно разрывавшего тишину леса всхлипами. Никто так и не знает, как малыш выжил в страшном огне, но в благодарность за отвагу и смелость индеец был награждён перьями трех шаманских племен, а история о нем разлетелась со скоростью ветра.

Поэтому ещё раз взглянув на книги, перья и ружьё я решаю, что я, как и смелый Кваху, непременно должна потушить пожар, что разгорелся вокруг меня и, быть может, буду вознаграждены хотя бы одним перышком под названием свобода.

Взбодрившись тем малым позитивом, (его нелегко достать в данной ситуации, он будто последние капли кленового сока весной), я немного помедлив подхожу к ещё одной комнате. За мелкими бусами, что свисают до самого пола проглядывается нечеткий сгорбившийся силуэт.

Нерешительно, едва касаясь, отодвигаю одну ниточку и вижу крепкого старичка лет шестидесяти пяти. Он сидит боком умиротворенно перебирает чётки между пальцев.

— Вот ты и дома. Добро пожаловать, Амо! — тихо и очень медленно будто сам себе проговаривает, так и не удосужившись повернуть головы, — Проходи!

Я отрицательно качаю головой, давая понять, что мне и здесь, у входа, хорошо.

— Так разговора не получится, — наконец взглянув на меня отрезает он. Жестом приглашает присесть. В нечетком свете трудно разглядеть черты лица. И все же я бросаю на него долгий изучающий взгляд, перед тем как войти. А потом долго мешкаю, не решаясь опуститься на плоскую подушку напротив вождя. А он, прикрыв глаза что-то неустанно нашептывает, склонив голову вперёд.

Мне кажется, он даёт мне время осмотреться. Привыкнуть.

Комната вождя до неприличия нагромождена шкурами убитых зверей. На стене, на полу, даже в углу у кровати лежит медвежья шкура. Скромный стол неподалёку обложен странными картами, чертежами и пожелтевшей старой бумагой. Я будто не у вождя в вигваме, а у путешественника.

— Я любил покорять вершины, — будто отвечая на мой немой вопрос говорит старик. Он так и не открывает глаза. И вроде бы опасаться нечего, но меня сжирают противоречивые чувства. Возможно, я так привыкла бояться, что на вид безобидный старик и то вызывает во мне опасения.

Юна клятвенно заверила, что вождь не навредит: «Если ты решишь диктовать свои условия, тогда дождь это всего лишь дождь».

Как сложно иногда понять весь скрытый смысл посланий.

У бабушки Мискодит не было привычки постоянно говорить загадками.

Перед тем, как окончательно опуститься на подушку я поднимаю голову, и мое внимание привлекает, что-то над головой вождя— на потолке недалеко от кровати повис большой круглый амулет, перевязанный тонкими золотистыми нитями, будто паутиной. Он кружится вокруг своей оси и серые перья, свисающие с него, не успевая за амулетом, лишь колыхаются взад и вперёд.

— Асабикешиин или попросту- ловец снов, единственное что мы так же как и многие племена позаимствовали у одживбе! — поясняет вождь.

Он наконец поднимает голову, и я встречаюсь с глубоко посаженными изумрудными глазами.

Кожа мгновенно покрывается мурашками.

Отголоски памяти бьют тревогу. Нет. Это не может быть совпадением.

Меня бросает то в жар, то в холод. По телу бегает дикая дрожь, это не остаётся незамеченным от цепкого взгляда индейца.

Нас разделяет небольшой тлеющий костёр.

Вождь подбрасывает мелкие дровишки:

— Будет теплее.

Сдержанно киваю. Мне до боли некомфортно в его присутствии.

— Меня зовут Вихо. Ты можешь звать меня дедушкой Вихо, не при всех конечно, я, как никак, вождь, — пытается пошутить старик, улыбаясь так, что вокруг глаз гармошка мелких морщин образовывается.

— Амо, — робко представляюсь я.

— Амо, — вторит мне,— дочь всеми любимой Вэноны,— Будем знакомы. Протягивает мне руку, не выпуская чёрных чёток.

Проигнорировать вежливый жест было бы неприлично, поэтому я без какой-либо тревожной ноты отвечаю на крепкое рукопожатие. Холод чёток мгновенно обжигает нежную кожу ладони.

Перед глазами яркими вспышками мигает леденящая кровь картина—старик бьется лбом о землю перед многочисленными духами, чьи лица безбожно изуродованы шрамами, а руки и ноги связаны цепями. Они вьюгой кружат и то ли усмехаются, то ли скалятся.

Вдруг видение рассеивается.

Вождь в недоумении приподнимает бровь, а я стремительно высвобождаю руку.

— Для чего я здесь?— решаюсь дипломатично начать. А у самой поджилки трясутся.

— Вернуть то, что принадлежит племени.

— Но я ничего у вас не брала.

— Ты, возможно, и нет.

Я выжидающе смотрю вдруг, осознавая, что за маской умиротворения и превосходства вождя скрывается неуемная сила, совершенно не вписывающаяся в скромный внешний вид индейца преклонного возраста.

За время скитаний я поняла, что корень преткновения не я, а оникс на шее. Я по-хозяйски провожу по нему рукой. Это уже больше привычка.

Медальон тут же отзывается ледяным треском. Нехороший знак.

Глаза вождя неотрывно следят за моими движениями. Сомневаюсь, что он не в курсе магической природы камня. Я снова мысленно браню злосчастный медальон. Моя жизнь поставлена на паузу именно благодаря ему.

А Старый индеец время зря не теряет, уже разливает желтую дымящуюся жидкость по глиняным пиалам.

— Чай из душицы и зверобоя, на случай важных переговоров, — Юна поделилась рецептом, — заговорщически подмигивает и передаёт мне отвар.

Я притворяюсь, что отпиваю, не забывая при этом похвалить ароматное варево и перехожу сразу к делу. По большей части потому, что ни минуты дольше не хочу находиться в этом племени:

— Дедушка Вихо, расскажите, пожалуйста, все по порядку. У кого не спрашиваю, зачем меня привели сюда, — делаю паузу, — Насильно.

Произнося последнее слово, капризно свожу брови для пущей убедительности и несмело добавляю, — обращались грубо и перепугали до смерти.

Индеец искренне удивляется. Пытается что- то сказать, но я не даю ему этой возможности. Уверенно продолжаю, вытаскивая единственный козырь в рукаве:

— Если бы я знала, что у меня есть ваша вещь, я бы непременно ее вернула.

Глава 23

Индеец, удобно развалившись в кресле, медленно покуривает самодельную сигару. Клубы дыма кружат душным хороводом. Уже минут пять он не сводит с меня непроницаемых глаз, их сложно разобрать через серую пелену. Но ему эта завеса не мешает, он сосредоточенно изучает мое лицо, кажется ни одна ресничка не ускользнёт от его пристального взгляда.

На секунду картинка перед моими глазами начинает пугающее мигать, чередуя странные изображения—то, напротив меня умиротворённо сидит вождь, то молодой зеленоглазый мужчина, пышущий яростью и буквально готовый накинуться на меня.

А после два облика сливаются в один.

Я тщетно пытаюсь сморгнуть непрошеное видение, не выходит. Но вдруг вождь широко улыбается, и дым магическим образом рассеивается.

Никак не могу отделаться от чувства, противоречивого пугающего, возможно ошибочного…. Но Вихо совсем не кажется мне опасным. Конечно, я не дура какая то, хорошо осознаю, что именно он приказал насильно притащить сюда, по его же вине убили и Мэкхью, но Вихо вызывает во мне куда больший ужас.

Бабушка говорила, что с годами поступки былых лет вырисовываются на лице, залегают глубокими морщинами, отражая душу. Но не в случае Вихо. Либо воображение играет со мной, либо старость, наоборот, сгладила злость и агрессию прошлого, украсив некогда грубые черты этого мужчины. На контрасте с уродливым Точо, вождь наимилейший человек. А его зелёные глаза, словно омут, хранят тайны и затягивают вглубь.

Вот так вот парадоксально.

«У вождя до неприличия приятное лицо».

— Как же ты похожа на мать, — индеец задумчиво обрывает мои мысли хриплым голосом. Улыбка так и не сходит с его лица. Мне странно, что он совсем не упоминает о бабушке. Ни единого слова, даже плохого. Будто ее никогда и не было.

— Я слышала, ее очень любили....

Вождь кивает в согласии.

— Она была почти идеальным творением тринадцати мирозданий.

— Почти идеальным?

— У всех у нас есть маленькие грехи, обычно они остаются в секрете...— справедливо замечает вождь.

Мне ли не знать о секретах? Они фактически заманили меня в эту ловушку. Лучше бы они и дальше оставались тайной. Я пытаюсь подобрать правильные слова дабы не разрушить создавшуюся доверительную атмосферу. Но нетерпеливость оказывается сильнее меня.

Когда тишина душным паром сжимает в своих объятиях вигвам, я жалобно прошу:

— Я хочу уйти. Отпустите меня.

— Я тебя утомил? Иди конечно, — спокойно указывает в сторону выхода.

Этот его щедрый жест моментально переключает рычаг адекватности в голове, и я буквально впадаю в бешенство.

— По вашему приказу меня насильно притащили сюда, не нужно притворяться, будто я желанный гость.

Он с минуту смотрит на меня, будто сам не верит своим глазам.

— Ну слава великим духам! — соскакивает со своего кресла и мчится ко мне, — я уж подумал, ты совсем бесхребетная.

Прыткости вождя можно позавидовать. Я не успеваю отпрянуть, как оказываюсь в его крепких объятиях от чего чувствую себя максимально неуютно. Поэтому я лишь растерянно сижу, уставившись в пустоту. Заключение дня— они все тут точно полоумные. Надежда на разумность капитана индейского дурдома тает на глазах.

Наконец справившись со своими эмоциями, вождь возвращается на свое законное место.

— Ну не могла родится у Маниту такая спокойная дочь. Ты может быть не Вэнона, но дух войны в тебе должен превалировать. Боевая девчонка, — он по-свойски хлопает крепкой рукой мне по плечу.

Я в ещё большем недоумении от старика, который, пожалуй, окончательно выжил из ума.

Но его «сумасшествие» делает своё дело. Мысленно я уже отказываюсь от идеи, что этот весельчак мог когда-то быть агрессивным индейцем.

— Амо, ты не гость. Ты часть племени. Ты дома, — обводит руками чуть ли вокруг, — как бы далеко мы не бежали, все пути всегда ведут домой.

— Дома насильно не держат...— тихо шепчу я.

Вождь вспыхивает, будто лесная мошка укусила его в самое сердце.

— Я правильно понимаю, что ты не хочешь оставаться в племени, которому принадлежишь? — делает акцент последнее слово, — к которому принадлежала твоя мать.

— И моя бабушка…— не выдержав дополняю я.

На лице вождя мелькает недоумение. Он словно не расслышал меня.

— Не совсем. Твоя бабушка Мискодит никогда не принадлежала племени полностью, — он кивает своим мыслям, будто все это время ждал, когда я упомяну ее.

— Я не понимаю, — признаюсь растерянно.

Набрав в легкие побольше воздуха и с видом будто в сотый раз объясняет глупому ребёнку одно и тоже, Вихо начинает свой рассказ:

— Она была рождена чистокровной шошонкой. Ох, это такая длинная история, не знаю хватит ли у меня сил, — он лениво отпивает «чай для переговоров», испытывающее подглядывая на меня.

После чего, взгляд загорается, я буквально вижу чарующий огонёк, и он продолжает:

— Когда-то два вечно воющих племени решили заключить мир. Единственный столетиями существующий способ осуществить это— бракосочетание. Все произошло быстро, сначала шошоны пришли к нам и выбрали самую красивую девушку племени, мою сестру Апони, ей тогда едва исполнилось пятнадцать лет, — над бровями вдруг залегают глубокие морщины, — С тех пор, я ее больше никогда не видел...

Я тяжело сглатываю.

Вождь хватает горсть сухих веток можжевельника. Шатёр моментально заполняется опьяняющим хвойно-древесным ароматом. Он прикрывает глаза, смакуя запах каждой клеточкой и быстро скидывая с себя грусть воспоминаний, продолжает:

— В свою очередь, уже вождь одживбе выбрал невесту для нашего племени, — по мальчишески морщит брови, — упрямую Мискодит. Она была единственным ребёнком в своей семье, к тому же обручённой. Естественно, она наотрез отказалась покидать родное племя и даже поговаривали, хотела сбежать, во что я охотно верю, — Вихо посмеиваясь пожимает плечами.

Я тоже не могу сдержать улыбки. Это так похоже на мою своенравную бабушку.

— На этой почве чуть не началась очередная война, но у вождей было твёрдое намеренные уважить высшие силы, прекратив кровопролитие. Но дружба двух племён не продлилась долго, — как то слишком самонадеянно произнёс вождь, — И вот очередная война разделила уже наше родное племя пополам.

— Не понимаю.

— Одживбе ненавидели Мискодит, каждая последующая война с шошонами численно уменьшала здоровых сильных индейцев. Гнев направленный в их адрес распространялся и на неё. В конце концов стало ясно, в нашем племени у молодой девушки был один единственный путь — долгая мучительная смерть.

Я охаю от неожиданности. Вихо переходит почти на шепот.

— Ее держали в тёмной яме и днями морили голодом. Все бы ничего, нравы племен действительно отличаются жестокостью, но она уже носила под сердцем ребёнка...

Тщетно заглатывая воздух, я от внезапного гнева не могу вымолвить и слова. Я вдруг чувствую всю боль и отчаяние бедной девушки, это не кто-то чужой в этой истории, это моя бабушка.

Обида.

Злость.

Бессилие.

С ней не имели право так поступать.

Меня обуревает такая волна эмоций, что я готова ворваться в прошлое и отомстить всем, кто когда-то пытался причинить ей зло.

« Nangvante yamu, Амо » — слышу знакомый голос.

«Ах бабушка, не проси не печалиться о тебе».

Глаза наполняются до краев, словно река под проливным дождем. И почти прорывается соленым поток скорби, раскаяния и разочарования. Именно сейчас я осознаю, что была плохой внучкой. Не знала, какой тяжёлой судьбой одарила бабушку жизнь, хотя разве это можно считать подарком? Я бесконечно осуждала ее за страхи и мнительность, которые оказывается были вполне обоснованными.

— И что же случилось дальше?— почти жалобным блеянием спрашиваю.

—Каким-то магическим образом, часть племени взбунтовалась. Мискодит хоть и недолюбливали, но ребенок, что рос в ее чреве, был частью нас. Мой отец спас ее, в надежде, что шошоны пожалеют и его дочь….. Наивный.

Вождь будто снова погружается в грустный транс и немного погодя горячо восклицает:

—Но, проявив решительность и отвагу, нужно понимать, что берёшь на себя огромную ответственность, — неожиданно взмахивает рукой так, что четки бьют его по запястью.

Заметив мою растерянность, он мигом собирается. На лице снова играет чуть заметная примирительная улыбка:

— Покойный отец стал вождем нового племени, того малого количества людей, что пошли за ним. К слову, врагов у нас прибавилось. Когда идёшь против своих же, платишь кровью. Думаю, именно за проявленное милосердие небеса в скором времени подарили нам проводник- Маниту, благодаря, которому ни одна война больше не была проиграна. Отец был мудрым и справедливым вождём, смелым воином.

Но твоя бабушка все равно не унималась. Не было и дня чтобы она не показывала свой строптивый характер. Вэнона принадлежала нам, она никак не могла понять этого, всеми силами пытаясь гасить ее дар. А с духами не спорят, малышка по рождению больше не была просто дочерью, у неё был долг перед родом и небесами.

Вождь грустно смотрит на меня:

— Однако и ее забрал Великий Дух.

Глава 24.1

Темный вигвам был окутан сизым табачным облаком. Мне хорошо знаком запах этого дыма, чего не скажешь о скромном жилище. Сыро и душно, в целом все, что можно было сказать о убранстве. В самом дальнем углу у окна одиноко покачивалась колыбель. Будто кто-то невидимый дергал за ниточку, не давая люльке остановиться. В ней сладко кряхтела пухлая малышка.

Я протянула руку, нужно раскрыть крохотные ножки, не вооруженным глазом видно, что ей жарко. Но рука моя испуганно отдёрнулась на полпути. Разрывающий тишину бас заставляет покрыться мурашками.

— Ты в долгу перед племенем. В первую очередь перед вождем, — послышался угрожающий тон.

— Я бы спокойно заглянула в глаза Великому духу смерти, — женский голос ответил тускло, почти безразлично.

— Все мы смелые, когда дождь потушил пожар...— издевательски изрек мужчина.

— Чего тебе надо в такой час?

— Ты и сама прекрасно знаешь! Покажи индейца, который бы не позарился на такое богатство, — громко цокнул языком.

— Я на это не пойду, — грубо отрезала женщина, — тем более это невозможно, тебе ли не знать.

— Если тебя смущает, только возможность, — чуть ли не на распев произнёс последнее слово, — я ее организую, но дальше дело за тобой!

— Нет!

— Shuanto auriv!

— Не нужно пустых угроз, я не боюсь смерти...

— В таком случае по долгам заплатит твоя дочь.

Гулким эхом шаги наступали на меня со всех сторон, и без того кукольных размеров комнатка сжалась, а я оцепенела, мечусь между желанием спасти ребёнка и спрятаться самой. Но стоило только податься в сторону колыбели, как меня вновь утащили зыбучие пески времени....

****

Я распахиваю глаза, а перед ними глубокая пустота. Непонятно, то ли я ослепла, то ли лежу в склепе. Снова моргаю, так что ресницами до бровей достаю. Ощупываю все вокруг, не за что зацепиться. Я и сама двинуться не могу будто гвоздями прибита к полу.

«Бабушка, где я? Что со мной?»

Тревога окутывает колючим пледом, я в срочном порядке пытаюсь восстановить хронологические события, иначе дорога в забвение мне обеспеченна. Но духота наваливается, прессует воздух в легких.

«Соберись, Амо, не время сдаваться!»

Я покидаю вигвам вождя Вихо с твёрдым намерением бежать, как можно быстрее. Мы так и не приходим к общему знаменателю, поэтому вождь предлагает мирно отпраздновать мое возвращение, как он объясняет «племя ждало тебя много лет и так просто не отпустит». Звучит, как угроза, не так ли?

По дороге меня перехватывает Точо:

— Сегодня будем праздновать, — слишком нервно, для бесчувственного человека заявляет он.

— Я в курсе, — закатываю глаза, так как порядком надоел этот сюр.

— Все уже заждались, — обходительно выводит меня на пустырь, где огромный костёр пускает едкий дым к небесам, — Только без глупостей, — в очередной раз предупреждает, поднося указательный палец к моему носу. Я смотрю на него в недоумении. Мне любопытно до смерти, какую такую глупость я могу выкинуть. Я несмело касаюсь медальона.

Или все же могу?

Вокруг огромного костра, клубы дыма от которого заполонили уже все вокруг, собралась толпа краснокожих с буйно раскрашенными лицами. Я смотрю на них, тщетно пытаясь увернуться от смога — невыносимо больно жжёт глаза и нос.

Взгляды у индейцев безумные кричащие, глаза подведены будто углём даже у мужчин, что ещё больше завораживает. Выглядят они, как минимум странно в своих набедренных повязках и непонятных коричневых платьях. По приходу в резервацию я видела несколько индейцев, они выглядели вполне сносно, одеты не по последней моде, но хотя бы были прикрыты. Сейчас же все это напоминает шоу. Про их количество я вообще молчу, они будто тараканы выползли из всех щелей и галдят наперебой, давая фору попугаям.

Однако при виде меня все разом замолкают. Они оглядывают меня с ног до головы, чуть ли не содрогаясь от безумного восторга:

— On du sang he lav calamita!

«Белое Дитя, чья кровь смоет проклятье».

Так белых здесь двое, может быть речь не обо мне, а о мальчугане! Неужели они его убьют?

За спиной слышится голос вождя:

— Поприветствуйте дочь нашего племени! Амо!

Я невольно вздрагиваю, чувствуется мне, приветствие заключает в себе опасность.

— Каждое странствие подходит к концу. Мы рады тебе! Наконец, ты вернулась к нам! Да возрадуются все тринадцать небес и девять подземных миров!

Вокруг вспыхивает радостный гул и улюлюкание. Тарабанит странная оглушительная музыка. Ритм пульса вмиг подстраивается под неё, и вот мне уже невыносимо сложно дышать, так предательски бьется сердце, что словно морская раковина напичкано непривычными звуками. Пространство наполняется воодушевлённой болтовней, следом ребятишки пускаются в пляс. Я сразу примечаю среди них светлоголового мальчишку, охваченная вполне объяснимой тревогой несусь к нему. Но не успеваю я дёрнуться в их сторону, как малыша подхватывает Точо и усаживает себе на шею. Ребёнок с удовольствием заглатывает каждую мелочь, открывающуюся взору.

Я все же решаюсь подойти и, хотя бы узнать имя малыша, что запал мне в душу. Ведь в случае, если я сбегу, я обязательно сообщу о нем, возможно его ищут. Но путь мне перегораживает необыкновенной красоты девушка с дурманящими чёрными глазами. Над ними двумя широкими мазками, будто пара ласточек, приземлились высокие брови. Ее волосы собраны в тугие косы и переплетены между собой желтыми бусами. На вид девушка чуть старше меня, но выглядит более хрупкой, почти беззащитной. На ней такое же коричневое платье, что и на остальных женщинах, но ее оно почему-то украшает.

— Добро пожаловать, — дружелюбно пролепетав, жестом предлагает присесть рядом.

Я соглашаюсь, а сама судорожно озираюсь по сторонам в надежде найти хоть малейшую возможность спастись из индейского дурдома. Музыка набирает бешенный ритм от чего мозги готовы взорваться. Я покрываюсь испариной, что странно, на улице прохладная осень.

— Расскажи, как ты общаешься с ними?— отдаленным эхом врывается в мои мысли девушка. Она нервно перебирает бусы чёрного браслета на запястье.

Смотрю на неё в недоумении.

— Ты уже обрела щиты? — продолжает допытываться она, а глаза гипнотическим дурманом окутывают мое сознание. Я чувствую, что дурею, тону в ее глазах. Девушка будто пробирается ко мне в голову и блуждает по воспоминаниям, как по библиотеке в поисках нужной книги.

— Не понимаю, о чем ты, — бесцветно отвечаю.

— Щиты необходимы, иначе невозможно будет контролировать силу, — указывает на медальон.

Я нервно вздыхаю. Как же они мне надоели с этим медальоном!

Снова осматриваюсь.

Чувство, что я могу застрять в богом забытом месте навсегда, в очередной раз скребёт душу. Меня ведь никто не будет искать. Какой мрак творится вокруг. И это, простите, конец двадцатого века? Северная Америка? Есть здесь хоть какой- то намёк на цивилизацию?

Не обращая внимания на девушку, я зарываюсь руками в спутавшиеся волосы, отчаянно хватаясь за слабый огонек надежды, что после «праздника» с вождем ещё можно будет договориться. Мне есть, что ему предложить.

« Амо, не вешай нос».

Я вежливо улыбаюсь собеседнице, что терпеливо сидит поодаль и наблюдает за мной. И хоть наше общение состоит из нескончаемых вопросов с ее стороны, я пытаюсь делать вид, что вовлечена не меньше.

Но наш несостоявшийся диалог прерывает Юна. Она тяжело опускается рядом, толкая, как бы невзначай девушку в бок.

— Вона, — обращается она к черноглазой, — не утомляй с первых дней.

Вона недовольно фыркает, вставая с колен:

— Будто у неё так много времени!

— Вона, — угрожающе повышает голос старушка, от чего сразу удушающе начинает кашлять.

Молодая индианка вздыхает и молча удаляется в самую пучину диких плясок.

Юна заговорщически спрашивает, оборачиваясь ко мне:

— Чего ей надо было?

— Да, спрашивала про какие-то щиты.

Старушка сразу приходит в себя, она будто пытается вспомнить что-то важное. Смотрит на меня испытующе, а глаза периодически виновато бегают, будто она о чем-то забыла рассказать:

— А ты?

— А что я? Понятия не имею, о чем она. Что за щиты?

Она ломается, явно прикидывая, как бы подоходчивее объяснить мне.

— Щиты земли, воды, воздуха и огня, — сдавленно говорит Юна, всеми силами сдерживая очередной приступ сухого кашля.

Я непонимающе морщу лоб давая понять, что скупое объяснение ничуть не проясняет ситуацию, если не запутывает ещё больше.

— Дело в медальоне, — еле слышно шепчет она, так, что я это по губам читаю.

— Юна, тебе нужен врач, — обеспокоено советую, растирая ей спину.

А сама слабо припоминаю слова Мэкхьи о том, что необходимо поприветствовать духов четырёх стихий, чтобы медальон ожил, быть может это и есть щиты.

Старушка внезапно слишком сильно для своего почтенного возраста хватает меня за руку:

— Скажи, что ты этого ещё не сделала!

Глава 24.2

Но не успевает ответ сорваться с тонких губ, как меня хватают подмышки и утаскивают в вихрь пугающих танцев. Безумные разрисованные лица мелькают перед глазами, кружа и передавая мое легкое тельце из рук в руки вокруг обжигающего костра.Я в смятении пытаюсь сфокусироваться хотя бы на одной жуткой физиономии, но тело не успевает подчиняться импульсам. В голове только одна навязчивая мысль— не потерять в этом круговороте медальон, что отчаянно запутался на шее и душит тугим узлом. Тошнота комом стоит в горле, мне дурно, как никогда.... Но бесноватые пляски не прекращаются.

Растерянно я тону в пространстве и времени. Все перестаёт иметь смысл.

Сколько они так кружат меня?

Пять минут, час или целую вечность?

Барабаны ускоряются до безумия, а мое состояние граничит с обморочным забвением. Буря гнева и отчаяния за свою беспомощность терзает мое сознание, рвёт душу жарким яростным огнём.

В один момент звуки, лица, движения все сливается в одно и лопается мощной волной, расщепляясь на яркие частички.

Я падаю на пол, скручиваясь и тревожно обхватывая голову руками, словно ёжоказавшийся в чужом саду.

Вот сейчас обезумевшие жители резервации прикончат меня.

Но на удивление, звуки и танцы стремительно угасают. Индейцы толпятся душным адским кольцом. Сверлят глазами с жутким остервенением.

Я же чувствую себя жалко, очень мерзко. Думаю, лишь обо одном «вот он мой конец».

Какой изощренный способ убийства подскажет им их дикий разум?

Но гнев обезумевших индейцев внезапно обращается в другом направлении. Они гулом наперебой тараторят что-то в адрес вождя словно требуя объяснений, при этом с удивлением жестикулируют в мою сторону.

Я не сразу замечаю, как ко мне пробираются старушка Юна и Вона. Последняя помогает мне подняться. В ее глазах сочувствие, стыд и сожаление. Она неуверенными движениями отряхивает мою пыльную одежду.

Племя продолжает двигаться на вождя.

Вихо даёт знак и передо мной, как призрак, тотчас появляется Точо. Он грубо вырывает меня из рук Воны. Они на секунду цепляются взглядами — гневные искры летят по сторонам. Девушка, не тушуясь, вздёргивает подбородок повыше, сильно хватает меня за руку и тянет на себя. Я чувствую словно игрушка, которую два упрямых ребёнка не могут поделить. Но дело совсем будто не во мне, черноглазая всем видом просто даёт понять, что никто не смеет так бесцеремонно врываться в ее пространство. Тем временем, вождь усмиряет разъярённую толпу одним только стуком чёток о костяшки пальцев, хотя сам в не меньшем замешательстве.

В этот момент индейцы боязливо озираются, делясь, как нашкодившие дети, на мелкие группы, пока Точо ведёт меня к вождю.

Он, как преступницу кидает меня к ногам старика. А тот, все нервно перебирает чётки и взахлёб шепчет себе под нос:

«Vatjia»

Обман…

Сегодня моему унижению нет предела, по венам течёт свирепая ярость. Я, что есть мочи вырываюсь, пытаюсь подняться, но мерзкий индеец удерживает со спины. Волосы тяжёлой волной падают на лицо, отгораживая меня от вождя, давая время сглотнуть наворачивающиеся слёзы:

— Ты не гость, ты часть племени, мы рады тебе, — ядовитым голосом передразниваю его, сдувая непослушные пряди с лица.

Висит такая гробовая тишина, что кажется слышно, как кишки Точо приветствуют меня голодным урчанием.

— Нельзя разбудить то, что притворяется спящим, — гремит озлобленный голос вождя, — Обман.

От приветливого старика Вихо не остаётся и следа. Зелёные глаза обдаются ледяным холодом, прокалывая мелкими иголками кожу. На секунду я будто оказываюсь в теле хилого индейца из сна, ожидая, когда же широкие ладони мужчины сожмутся на моей шеи.

Передо мной пелена из слез, лицо вождя расплывается, на его место приходит картинка двуликого вождя, она как маяк мигает окончательно, сбивая с толку. Сердце бьется о рёбра, рискуя вырваться наружу. Пальцы дрожат— сжать руки в кулаки кажется невыполнимой задачей.

Вождь тяжело дышит, на его лице читается высокомерие и брезгливость. Старик будто осознаёт, что остался в дураках, но признавать этого определенно не хочет. По статусу, как минимум, не положено.

— Запереть ее, — приказывает он, по видимому считая, что это должно удовлетворить собравшихся приматов. Но, вместо рукоплескания по племени снова плывет ария негодования. Словно они были бы рады, только если бы моя голова, отскочив от тела, мячиком полетела по рукам.

— Попробуй только, и я сотру всех вас, — с вызовом смотрю себе через плечо, и остервенело кричу, — в порошок.

Стоя на коленях блефую, как никогда.

На удивление это возымело эффект, и племя с нервными охами и ахами пятится назад, боязливо взирая на вождя, как на единственного спасителя от жуткой холеры - меня. Но вождь лишь с нескрываемо разочарованным видом оглядывает меня и медленно качает головой.

«Он пытается меня пристыдить?»

Я решительно тянусь к медальону возомнив, что если мне повезёт, то он хотя бы как-то сработает, но Точо оказывается быстрее— ловко перехватывает мою руку и сильно заламывает назад. И конечно же, не забывает заткнуть мне рот, чтобы не кричала от боли, которая кинжалом пронзает половину тела.

Глава 25

Кромешная тьма и звенящая тишина — cочетание, которое ненавистно мне с самого детства. Жили мы далеко от города, рядом только лес, поэтому ночью все замирало.

В буквальном смысле.

Плюс ко всему, после полуночи отключался свет из-за неполадок на станции.

Два сенсорных чувства для меня имеют важное, неоспоримое значение. Да, я именно о зрение и слухе, без них мир любого человека теряет свои краски.

И если выбирать, я бы лучше лишилась речи. Полагаю, стань я немой, меня бы не так это удручало, нежели слепой или глухой.

Бред.

Удручало, но окружающие были бы только рады, например, покойный Мэкхья.

При мысли о нем на языке возникает металлический привкус крови, а в сердце пустота. Она на протяжении последних пары дней согревает меня изнутри, не даёт сдаться, вселяет надежду, что я не кисельная масса. Ведь пустоту можно и нужно заполнить. Поэтому я вынашиваю очередной план побега, но на этот раз я хочу не просто сбежать, а наказать виновных в смерти ни в чем неповинного человека. Я преисполнена желанием восстановить хрупкую справедливость.

Но положение мое ухудшается, в пору ли холить мысли о мести?

Цели определённо меняются по мере происшествий, и на чаше весов сейчас мое спасение явно перевешивает вселенскую справедливость.

Да и стоит ли мне ворошить прошлое? Я, конечно, его уже ворошу, но отнюдь не сама. Все вокруг живут им. В воздухе буквально витает удручающие ожидание. И лично мне больше интересно, как долго они так ждут нежели из-за чего.

Обезумевшие индейцы!

До боли закусываю губу, хочу выть от того, что мои наполеоновские планы в реальности неосуществимы.

Не могу простить себе слабость.

Почему обладая такой драгоценностью, я не имею возможности ею пользоваться?

Вновь и вновь мысленно возвращаюсь в лес, к Мэкхьи, что лежит бездыханной глыбой, единственный, кто, пожалуй, мог спасти меня.

И пора бы смириться, что его нет, но так пугает факт, что ни одна душа на целом свете не знает о моем местонахождении.

Мне кажется, скоро и я забуду себя. Бессилие так и не покидает мое истощенное тело. Голосовые связки тоже отказываются функционировать, с горла выходят сухие хрипы, как у Юны после кашля. Поэтому я просто молчу не в силах пошевелить шершавым языком. А что сказать?

Звать на помощь бесполезно.

Глупо нарушать тишину, что старательно ограждает от жестокого мира. Закрыть бы глаза и оказаться в нашем маленьком доме, и пусть там тесно и периодами отсутствуют элементарные признаки обыденной роскоши.

Я скучаю….

Кромешная тьма.

Звенящая тишина.

Кровь в ушах шумит, словно волны на берег приливают.

Я как-то вычитала в медицинском журнале, когда неделями тайком от бабушки готовилась к вступительным экзаменам, что человек вполне может сойти с ума от мертвой тишины. Но это в случае полнейшего вакуума, когда человеку слышен шум циркулирующей по венам крови.

И хоть кроме собственного дыхания и гулкого стука в ушах в затхлом помещении ни звука, если хорошо прислушаться в нескольких милях от «склепа» слышен легкий шелест листьев и завывающий далеко в горах ветер.

Не мой случай. Определенно не мой.

«Сумасшествие в любом случае отменяется», —грустно решаю я.

Вероятно, поэтому, мозг цепляется за жизнь и приказывает вставать, но резервы организма будто выкачены до последней капли.

Я все лежу, лежу смирившись, что тело, как испорченный инструмент, не смотря на все усилия выдаёт жалкие попытки, но никак не звонкий результат. Глубоко вдыхаю животом, стараясь отвлечься на что угодно, кроме главной беды.

Казалось бы, куда ещё хуже? Что страшнее того, что уже происходит?

Я в сотый раз прикасаюсь к шее, где так уверенно обосновался увесистый камень, мой талисман. Но чувства эти обманчивы и больше смахивают на игры разума. Главным образом, потому что медальон с шеи пропал.

Я грустно усмехаюсь, но получается что-то больше похоже на всхлип. Исчез он отнюдь не магическим образом, а жестоким.

Был отобран, украден буквально из-под носа и без лишних сопротивлений с моей стороны.

Я плохо помню, как оказалась в этом мрачном царстве, но, то, что вождь размашистым движением сорвал с меня медальон, не забыть.

А потом....

Не успела я и рта открыть, как потеряла сознание.

**********

Пока мое тело несли в неизвестном направлении, я снова оказалась в тяжелом забвении.

Душа моя перенеслась в тесный вигвам, где не так давно женщина предупреждала меня о опасности.

« Nuanto pa, Амо » — колокольчиком звенело вокруг.

Я ходила из угла в угол. Предчувствие чего-то страшного, неизбежного морозом каталось по спине, заставляя содрогаться внутри. Стоило мне обернуться, как передо мной возник образ все той же молодой женщины, нежно поглаживающей огромных размеров живот. Оно все светится изнутри, будто греет индианку.

Я сразу узнала ее.

Взгляд ее сквозь меня был устремлён на вход в шатёр. Полог откинут, вероятно, она ожидала кого-то.

И вдруг боль, я ощутила ее каждой клеточкой.

Перед глазами яркие вспышки, в голове будто били молнии. Боль бесконечным ударом пробирала меня насквозь. Один горький крик, долгий продолжительный плач, а я все не могла разобрать ничего перед собой, кто-то настойчиво мешал мне находиться здесь, утаскивая и буквально разрывая на куски сознание. Немалыми усилиями воли я пыталась вернуться, мне было чрезвычайно важно находиться там с ней.

Откат.

И перед моим взором открылась леденящая душу картина— молодая индианка в неестественной позе лежала на полу. Я подбежала к ней, но ее легкое тельце прошло сквозь пальцы. Она, словно прозрачное видение, которое потом и вовсе исчезло.

— Мама, нет, — закричала я, рыдая, — Не уходи прошу.

Глава 26

Понимание, что медальон сейчас в старых трясущихся руках вождя, сжирает меня изнутри, раскалённым шаром, будто искра в сухом поле выжигает последнюю веру в высшие силы.

Ну как такое в принципе могло произойти?

«То все боялись даже смотреть на него, а сейчас камень беспрепятственно сорвался с меня. Мне во чтобы то не стало нужно вернуть его».

Я, вся дрожа, встаю на колени, держусь пальцами за шершавые стены, чтобы хоть как то сохранить равновесие. Каждое новое прикосновение даётся с трудом, до смерти боюсь, что, какая-то склизкая живность попадётся под руки. Меня не покидает чувство, что я в пещере или в яме, затхлый старый запах бьет в нос раздражая рецепторы. Но вот я натыкаюсь на что-то под руками. Квадратный коробок, характерный звук напоминает мне ... спички?

Времени на раздумье нет, набираюсь смелости и мысленно соглашаюсь на весь вероятный ужас, который, застыв поджидает плотоядно улыбаясь— резко чиркаю спичкой разрывая тишину.

Морщусь от искрящегося света. И не успеваю я оглядеться, как в поле зрения бросается свеча, предусмотрительно оставленная на низком полу рядом с тем же коробком.

Интересно.

Взяв ее в руки и чуть осмотревшись, я вдруг узнаю место, где нахожусь.

Точно не склеп. И даже не подвал.

Я дрожу, по спине стекает холодный пот.

— Это то самое место...— говорю я, вслух зажимая рот, —то самое где где....

Слова застревают в горле, не давая ни дышать, ни глотать. Я будто белка, позабывшая, как грызть орешки, стою глупо и пусто перевожу взгляд со стен на пол, с пола на свечу, со свечи на одинокий столик в углу, со столика на обшарпанные стены, давно пропитавшие зелёной плесенью. Я ненавижу это место, возможно с самого детства, на уровне подсознания, место, где умерла моя мать.

Ноги больше не держат, я снова падаю, предусмотрительно впившись ногтями в свечу чтобы та не потухла, опрокинувшись.

Как же это жестоко запереть меня именно здесь...

Нелюди.

Я по-детски нежно ковыряю кончиками пальцев пол, боясь спугнуть воспоминания.

Я слишком зла чтобы плакать.

Маму убили в любимом ею племени, она, отнюдь, не умерла во время родов.

Всю жизнь я тихо ненавидела себя за то, что стала убийцей родного человека. Перечитала кучу медицинской, кармической и даже ведической литературы, пытаясь понять, является ли груз вины, что я взвалила себе на плечи, будто невидимый горб, справедливым. И, хоть я маму в глаза не видела, горечи от ее потери не становилось меньше. Наоборот, с годами боль потери росла. Мама всегда живет в отдельной комнатке моего сердца, глубоко - глубоко.

Эту дверцу никогда нельзя было открывать никому, даже мне, за ней печаль, слёзы, одиночество и глубокая вина. В этой комнатке дефицит любви, заботы и нежности, всего того что я получала сполна, но не от неё.

И вот, время решает затаить дыхание, пространство сжимается в один долгий миг.

«Я не уйду отсюда, я обязана узнать, кто убил ее и почему бежала бабушка Мискодит».

Тайны окутывают меня с ног до головы, плетут тесный кокон, из которого мне теперь не выбраться самой.

Я усилием воли встаю и плетусь на несгибаемых ногах к столику. Замечаю, что на полу в дальнем углу стеклянный бутыль с водой и еда.

—Не густо для желанного гостя, — грустно заключаю я. Однако сейчас я в официальном статусе пленницы, что уж греха таить.

Еда и вода меня не интересуют, я осматриваю каждый угол обветшалого пыльного жилища в поисках какой-нибудь подсказки из прошлого. Наверное, здесь не было никого с тех пор, как ее не стало.

Подойдя к подобию двери, я не решаюсь открыть ее. Понятное дело, я заперта, одна мысль, что у вигвама кто-то дежурит приводит меня в дикий ужас.

Не хотелось бы мне встретиться лицом к лицу с индейцами, которым я, на минуточку, угрожала прилюдно.

—Теперь ты не такая смелая без медальона, — бубню под нос все блуждая глазами по потолку.

Звук на подобии скрежета или шелеста ударяется о дверь вигвама, я боязливо вздрагиваю. Прищуриваясь, я вдруг замечаю в расплывчатых отблесках свечи, что под дверью письмо.

Меня снова бьет мелкая дрожь.

Трясущимися пальцами я хватаюсь за желтый лист бумаги, как за внезапно протянутую лозу будучи на обрыве водопада.

« Sonta аро kristulu ona » — выведено корявыми буквами, что угрожающе означает — « соглашайся, иначе тебя ждёт смерть». Внизу подпись В.

Больше на бумаге ни слова, кроме чернильного пятна, будто нарочито размазанного в начале предложения, — отправитель пожелал остаться неизвестным.

Но не трудно догадаться, кто этот скромняга.

Тем не менее, не достаточно подписи чтобы поверить, что вождь ведёт двойную игру. Заботливо раздаёт советы относительно спасения моей потерянной души от племени, которое, как он сказал… мне рады?

Пока я предаюсь воспоминаниям, у двери под каскадом теней нетерпеливо, напоминая о своём скромном присутствии, загорается малахитовый свет. Догадка не может быть реальной!

Но я вдруг обнаруживаю прям под ногами заветный медальон. Он все это время лежал тут?

Я скрупулезно одеваю его и, поглаживая, приговариваю:

— Я думала без тебя с ума сойду....

Камень, будто довольный кот, отзывается мягким тёплом, наполняя комнату светом.

— Теперь нам нужно подружиться!

Глава 27

Утром следующего дня в вигваме раздаётся вежливый стук. Тень от свечи пляшет причудливыми узорами на стенах в такт моему нервно бьющемуся сердцу. Я обескураженно оглядываюсь в надежде найти что-то увесистое на случай внезапной атаки. Поиски не приносят результата, жилище словно темница— пустое и холодное.

Поэтому я лишь неуверенно выдавливаю:

— Ддда, войдите....— при этом отдавая отчёт на сколько глупо выглядит все происходящее.

Держа человека в плену, индейцы умудряются придерживаться смехотворных норм приличия.

Каково же мое удивление, когда в вигвам уверенным шагом входит старик сверху до низу обмотанный тёмной рясой. Глаза мои широко распахиваются, но изумление в миг сменяется гневом— передо мной стоит вождь собственной персоной.

«Что за карнавал?», чуть было не вырывается у меня, но Вихо перебивает мои мысли.

—Нашла! — утвердительно щурится на поблескивающий камень у меня на шее.

Молчание.

Долгое, густое хватающее за горло.

Вихо явно недоволен столь радушным приемом и пытается смягчить и без того запутанное положение:

— Я понимаю, ты зла, но это было необходимо.

— Что именно?— вырывается мой возглас. Он режет холодную тишину, — Унижать меня?

— О чем ты, дитя?.. Присаживайся я все разъясню.

«Не шелохнусь, подлый старик».

Вождь нетерпеливо восклицает и виновато разводит руками:

— Приветствие Бога огня должно было пройти зрелищно. Но что- то пошло не так, — он подозрительно поглядывает на меня.

Стоит признать, его поведение обескураживает.

Мало того воровато пробирается, так ещё и медальон вернул тайком от племени. Может быть, у них принято таким образом навещать пленников, но медальон….

— Зачем?

— Что?— переспрашивает, как у полоумной.

— Зачем нужно это приветствие?— чеканю каждое слово, будто он на допросе.

Вождь устало вздыхает и присаживается на сырую землю:

— Это длинная история....

— А мне нечем заняться, — скрестив руки на груди делаю, как можно более незаинтересованный вид.

Вихо снова вздыхает, как человек, которому надоело рассказывать одно и тоже по сто раз:

— Медальон, — надломано-хриплым голосом произносит он,— он должен снять проклятие с нашего племени.

— Проклятие?— несмело уточняю я, почти шепотом. Почему-то во мне само это слово вызывает дрожь, словно между рёбрами колокол отдает вибрацией по каждой стеночке души, запуская давно уснувшие механизмы.

Я перестаю моргать, вся превращаясь в слух, сама, не веря тому, что сейчас настанет легендарный момент— он выложит тайны прошлого на стол и назад пути не будет.

Но он не торопится продолжать, смотрит на меня изучающе...

— Я был уверен, что ты ничего не знаешь о прошлом...

— Так оно и есть, — соглашаюсь еле, скрывая грусть.

— В таком случае, как получилось, что медальон не сработал? Аскук кровью поклялся, что видел его пробуждение. Значит, ты и есть дочь Вэноны, а не какая-то самозванка. Благодари его длинный язык, иначе твои останки давно бы лежали в яме, заботливо присыпанные мешками золы.

Я отшатываюсь.

— Племя не на шутку взбунтовалось, я был не в силах остановить их, однако заявление Аскук смягчило их, вдохнуло надежду, — поясняет он.

— Не понимаю, о чем он, — отвечаю спокойным тоном.

Вождь устало проводит рукой по полу, будто гладит воспоминания, лицо его при этом непроницаемо:

— Здесь убили Вэнону.

От неожиданности я лишь жмурюсь. Слова словно громом пронзают каждую клеточку моего и без того слабого тела.

Вперив в вождя пустой взгляд, я прокручиваю снова и снова фрагменты душераздирающей картины, что недавно привиделась мне, теперь она будет высечена в сердце навеки.

—Мама...— впервые пробую это слово на вкус.

В нашей маленькой семье было не принято вспоминать, а тем более говорить о ней. Каждая робкая попытка узнать о моих родителях буквально физической болью отзывалась у бабушки Мискодит.

«Великий дух гневается на тех, кто проливает кровь невинных»— лишь говорила она. И в этом простом утверждении крылся такой горький смысл.

«Почему?»— допытывалась маленькая я.

«У мироздания строгие законы, нарушив один, цепочкой тянется второй, третий, десятый, выстилая дорогу в ад. Людям кажется, они все попадут на тринадцатое небо, независимо от того, что вершат. Но духи не дремлют, Амо».

Бабушка не пережила горе потери, даже уходя на небеса была в трауре.

— Как это произошло? — безжизненно спрашиваю я, возвращаясь из воспоминаний.

— Одним только Духам известно, — трепетно подносит руку ко лбу, а после возносит к небесам, — Мы обнаружили ее утром без сознания. Ты скорее всего заметила, пока тебя вели сюда, что вигвам находится на приличном расстоянии от резервации?

Утвердительно киваю, просто так, но вспомнить никак не могу, я была в мире Младшего Духа Смерти.

— У шошонов часто практикуют удаление беременной подальше от племени, пока она вынашивает потомство.

— При чем тут шошонское племя? Мама уже не считалась шошонкой!

— Внимательная. Ладно, — он делает многозначительную паузу и смотрит на меня исподлобья, — Не хотел тебе этого рассказывать, но видимо придётся на чистоту.

В конец запутавшись я не нахожу, что ответить.

— У нас с Вэноной были очень доверительные отношения. Когда случилась беда, она, не раздумывая, пришла именно ко мне…. за помощью,— снова долгая пауза, за ней следует вопрос в полголоса,— Ты, наверное, заметила, что ты светлее обычных индейцев?

Вопрос обескураживает меня настолько, что я, как рыба, лишь ловлю ртом воздух, совершенно сбитая с толку. Хотя в пору смеяться, учитывая каким заговорщически тоном он это спрашивает. Но нет, я чувствую себя уязвимо, будто голая.

— Это то тут при чем? — руки покрываются гусиной кожей, в предзнаменование чего-то душераздирающего.

— Ох вы молодёжь! Недогадливые пошли, все вам на блюдечке подноси, да разжевывай.

— Какое отношение цвет моей кожи имеет ко всему происходящему?— пытаюсь подавить бушующие эмоции, сердце пронизывает липкая тревога…. Пальцы сами по себе начинают предательских трястись.

Бабушка бы сказала «сахар упал».

Я резко встаю отпить воды, борясь с желанием разбить стеклянный бутыль о голову старика, но фокус внимания внезапно смещается, взгляд привлекает блестящий край чего-то за пологом, будто кто-то нарочно обернул фантиком какой-нибудь плоский камешек и спрятал, чтобы посмеяться над тем кто найдёт.

Вчера этого здесь не было, я детально все осмотрела.

А старик все продолжает:

— Она пришла ко мне в слезах, моля о помощи. Через пол года после смерти ммммм.... твоего отца, нет, не так,— он прерывается, пытаясь получше подобрать слова,— после смерти мужа, она узнала, что ждёт ребёнка.

Потемневшие от злости глаза округляются, все рискуя покинуть орбиты.

—Тебя, — чуть повышает голос в надежде привлечь мое внимание, —Срок был маленький. Никто в племени не знал о ее положении, и я долго думал, как можно помочь.

Я отрываюсь от фантика, оказывается я все ещё смотрю именно на него. Он настойчиво манит к себе. Чутьё, которым я живу последнее время подсказывает, что там что-то чрезвычайно важное, и точно не камень. Но его значимость меркнет перед речью, что несёт полоумный вождь.

Я пытаюсь сосредоточиться, организм борется, между желанием вовсе не слушать его и уже поскорее докопаться до правды.

«Терпение не самая сильная твоя сторона»— слышу знакомый голос.

А Вихо все тщательнее подбирая слова наконец изрекает:

— В итоге я придумал, — брови горделиво взлетают, — чтобы избежать позора можно позаимствовать опыт вынашивания детей у наших несостоявшихся друзей— шошонов. Те отсылали беременных в самый дальний из вигвамов и запрещали общаться с кем либо из племени, кроме мужа и вождя, пока не родится долгожданное дитя и полностью, — поймав мой задумчивый взгляд повторяет, — полностью не окрепнет- около десяти лун,— деловито отсчитывает десять угольных бусин,— Под прикрытием возрождения древних традиций и возвращения благосклонности духов, я пошёл на риск и обманул племя.

Вождь прикрывает глаза и чуть откидывает шею, глубже погружаясь в воспоминания:

— Они, конечно же, приняли новость агрессивно, ведь, на протяжении всей беременности индианке придётся самой добывать себе еду и в основном, это будут травы и коренья. Женщины боялись продолжать род, перспектива жить в изоляции пугала их. Тем не менее, после кончины твоей матери племя ни разу не практиковало столь печальный опыт.

Я плохо разбираю его бормотания, он будто испорченное радио, что вечно пытался настроить вредный муж Дорис. Прострация и непонимание.

Нервно пробегаюсь глазами по крошечному вигваму.

«Здесь ты мучилась все эти месяцы, одна вдали от родных? Только чтобы скрыться от позора?»

Порой правда может убить, она не нужна.

Вождь неразборчиво шепчет себе под нос, будто входит в транс.

— Это ваша вина! — выпаливаю я.

Вождь резко меняется в лице, глазе мутнеют, превращаясь в болото, а тяжелая челюсть сводится в замок.

Глава 28

— Да! Это вы виноваты. Как вы могли оставить ее здесь? Кто угодно мог напасть на беззащитную женщину! И этот убийца все ещё среди вас.

Вождь шумно выдыхает. И будто каясь опускает голову вниз:

— Мы и подумать не могли, что ей грозит опасность, мы с ней вместе проработали план и перешли к действиям, все казалось, как нельзя лучше Вэнона всем пожертвовала во благо, — заботливо хлопает по руке,— Во благо твоего рождения, Амо.

Прикосновение старого вождя неприятно обжигает меня, я аккуратно отдергиваю руку.

Марширую из угла в угол, тщетно пытаясь переварить услышанное.

У любви невероятно крепкие объятия, и несмотря на то, что мамы никогда не было рядом, я чувствовала ее присутствие. Всегда.

«Любовь сочетает в себе все сезоны, Амо. Весной проноситься легким дуновением, оставляя шлейфом запах цветущей магнолии. Летом созревает сладким плодом. Осенью отдаётся тихим шелестом сухой травы. А зимой окутывает уютным пледом у камина».

«Каждый раз, когда бабушка Мискодит произносила эти строки, я думала о тебе, мама»

Ведь, у всех на свете есть мама.

На время отгоняю грустные воспоминания, я обязательно сложу и этот паззл. И вдруг меня осеняет, Вихо так и не обмолвился о медальоне. Оборачиваясь, я вижу, как он снова перебирает большим пальцем чётки и с пугающим остервенением нашептывает звуки, больше напоминающие заикания.

— Медальон, — надломанным хриплым голосом произносит, словно читая мои мысли, — Он принадлежит племени.

— В каком это смысле? Как один медальон может принадлежать всему племени?

Старый индеец открывает глаза цвета изумруда, могу поклясться, что вижу в них пляшущих демонов.

— Как ты уже могла догадаться, медальон обладает силой. В нем живет целый мир. Нет, он и есть мир.

Для чего-то я почти беззаботно машу рукой, мол и не тайна это вовсе.

Вождь слегла, приподнимая уголки губ и кивает то ли мне, то ли своим мыслям.

— Ты его уже разбудила сама. Во все стихийные щиты вдохнула жизнь? — не дожидаясь ответа, он произносит, — Бабушка хорошо тебя подготовила, ничего не скажешь!

Нос сам по себе взлетает так высоко, что я и вождя не вижу. Любому понравилось бы, если о нем думали чуть лучше, чем есть на самом деле.

— Предлагаю сделку, — будто кости кидает проговаривает Вихо.

— Никаких сделок, — слишком высокомерно отвечаю я, а мысленно отгрызаю себе язык за необдуманные выпады.

— Эта сделка тебе понравится. Предлагаю свободу в обмен на медальон.

От удивления мои глаза расширяются, а по венам импульсами бьется кровь. Даю голову на отсечение, что вождь и без ответа понимает, что я согласна. Голову кружит от запаха долгожданной свободы, первым делом побегу в резервацию Мэкхьи, покаюсь перед его семьей, а потом заживу припеваючи подальше от неадекватных диких существ в набедренных повязках. И никогда не будет в моем доме предметов из кожи, ненавижу этот мерзкий запах. Понятно же почему.

— Гарантии? — нехотя спускаюсь с небес на землю.

— Духи мне свидетели, —поднимает руку, взывая к небесам,— я вождь и словом дорожу. Каждый ветер возвращается рано или поздно, и сносит с ног.

— В таком случае, как в цивилизованном мире будет достаточно рукопожатия. Только у меня вопрос.

Вихо вежливо приглашает задать его.

— Почему вы вернули мне медальон?

— Сейчас он принадлежит тебе. Вернуть его нужно добровольно. Законы тринадцати небес нерушимы. Здесь, на земле, мы можем лгать друг другу, но в мире духов все прозрачно и наказуемо.

— И все же, — допытываюсь я.

— Много лет мы живём под небесным гнетом. Духи не слышат нас. Но сегодня ты при свидетелях соглашаешься вернуть его. Медальон поможет наладить связь с ними и вернуть былую мощь племени. Украв камень, твоя бабушка навлекла беды на всех нас. Племя жаждет расправы, а именно крови, что смоет проклятие.

— Она его украла?

— Как тебе уже известно, она нас недолюбливала. Ситуация с Вэноной обострила положение, и она покинула племя, прихватив талисман с собой.

Чуть погодя, добавляет:

— Я понимаю ее чувства. Потеря единственной дочери свела ее с ума, и она пошла на отчаянный шаг. Но племя винит ее в происходящем. Великий дух гневается на тех, кто проливает кровь невинных, рано или поздно убийца Вэноны был или будет наказан, ничто не ускользнёт от глаз всевидящих.

Что-то тут не вяжется. Пока не могу нащупать, что именно, но вождь явно чего-то не договаривает.

С чего бабушке красть медальон? Чтобы досадить племени? Нет.

И точно не ради силы, иначе она бы ей воспользовалась и скрылась как следует, вместо того чтобы дрожа, как осиновый, лист всю жизнь оглядываться.

Тем не менее у меня нет выхода, и придётся согласиться на щедрое предложение вождя. Второго такого шанса не будет.

Правда не всегда нужна.

— Передача медальона пройдёт в полнолуние. Обряд будет закрытым, ни к чему остальным знать. Они не позволят тебе уйти отсюда живой. Сразу после ритуала Точо избавится от твоих следов, и мы навсегда попрощаемся.

На этих словах вождь, вновь обернувшись в подобие рясы уходит, не оглядываясь. Оставляет, так сказать, переваривать кладезь информации.

«Да, что за обертка там торчит?»

Глава 29

— Полно. Не всем планам суждено осуществляться, — медленно произносит шаман.

— Я не понимаю. Вы так просто бросите это дело?

— Ветер доносит ее дыхание - значит жива. Духи подсказывают, она на верном пути.

— Она в опасности! Этот мир не для нее. Она, как и я, чужая.

— Что переменилось в тебе? Не так давно ты и слышать не хотел о ней, — чуть хриплый смешок задевает скрытые уголки души.

Ответа на этот вопрос у него не было.

— Бери только то, что тебе нужно и оставь Землю такой, какой ты ее нашёл. Мы пришли в этот мир не для того, чтобы переписывать историю. И помни, смерти нет, есть лишь переходы между мирами.

Сдержанный кивок.

И молодого мужчину цепкими лапами поглотила ночная глушь.

*****

Вот уже минут десять я невидящим взглядом смотрю перед собой, до конца не понимая, совершила ошибку или нет. Я так обрадовалась щедрому предложению вождя — свобода в обмен на медальон, который, если объективно заметить, доставляет мне массу проблем, что у меня все напрочь вылетело из головы.

Снова аккуратно разворачиваю послание.

«Sonta аро kristulu ona» В.

И на кой черт, простите, он отправил мне эту записку?

Быть может, речь идёт о событиях ближайшего будущего? Так почему же не сказать об этом с глазу на глаз? Он и словом не обмолвился о записке, а я и забыла спросить.

С другой стороны, он тайком пробирался ко мне, и обряд передачи медальона вождь тоже предлагает совершать тайно.

Причина ясна—племя жаждет отмщения.

Судя по всему, и предатель, чья рука не дрогнула при виде женщины в самом ее уязвимом положении, все еще часть племени. Не удивлюсь, если Точо причастен к маминой смерти. Он, как и остальные индейцы, свирепо ненавидит нас, презирает. Даже старушка Юна, несмотря на искреннюю заботу, доброту и дружбу с бабушкой, о которой она с благоговением рассказывает, все же против моего побега.

Резервация окутана тайнами, словно тысяча шаманов выкурили трубки одновременно.

Даже непроглядная дымка рассеивается, когда яркий луч солнца разрывает мутные объятия, но здесь тьма утаскивает все глубже и глубже, путами сковывая запястья, лишая возможности выбирать....

Я слабо хожу из угла в угол, мысленно утрамбовывая по папкам все собранные крупицы информации, стараясь не упустить и секунды разговора. Разочарованное племя, от которого отвернулись духи, и пленница с медальоном на шее….

Вдруг меня, как током бьет.

«Забыла про поблескивающую обёртку у входа».

На негнущихся ногах плетусь в сторону полога, готовая посмеяться над собственной подозрительностью. Тяну за фантик, а он не поддаётся, плотно зажат пологом. Любопытство растекается по венам тотчас. Я снова тяну, но с моим везением я скорее порву ее так и не прочитав. Минут пятнадцать я медленно оттягиваю злосчастный фантик кончиками ногтей.

Зло выдохнув, я решаюсь на отчаянный шаг, приоткрываю тяжелый кожаный полог.

Через щель вижу, что нахожусь глубоко в лесу. Вокруг ни души, даже птицы и те не щебечут.

Внезапно одним яростным движением полог откидывается, от неожиданности я отлетаю назад. Блестящая бумажка предательски вылетает из своего укромного места, вальсируя легко крутится вокруг своей оси, после чего мягко приземляется у моих ног.

— Тебе было велено не высовываться! — угрожающе чеканит Точо.

Так вот кто дежурит у вигвама день и ночь. Как я не догадалась раньше, разве кому то доверят такое ответственное задание, кроме него.

— Я хотела впустить воздух. Дышать нечем, — язвительно отвечаю я.

— Дыши тем, что есть, — громко захлопывает перед моим носом полог.

Я сгребаю фантик и подношу к свече, чтобы лучше разглядеть. Клочок бумаги не несёт толком никакой дельной информации. На обороте непонятный орнамент, поблёскивающий на свету.

А внизу корявой рукой послание:

« Nunavuue» .

У надписи нет перевода, по крайней мере мне он не известен. Но бабушка Мискодит, когда ещё была в силах гулять по лесу, всегда приговаривала—«Нунавуу постарался». Может быть это имя? Я была слишком мала чтобы задавать правильные вопросы.

Обрывки фраз, мудрые замечания и строгие запреты обретают смысл только сейчас. Иногда просто необходимо научиться читать между строк. Я же хотела, чтобы бабушка выложила мне все, как на духу. Стыдно за свою избалованность. И невероятно грустно, что не пыталась найди к ней подход. Мне казалось, мы были близкими людьми, но на самом деле нас разделяла пропасть величиной в жизнь.

Я снова робко пробую на слух незнакомое слово:

—Nunavuue...

Медальон, мгновенно отозвавшись, освещает вигвам тёплым светом. Меня вдруг осеняет—щиты.

Я ловко снимаю камень с шеи.

Мною управляет неведомая сила, тихо нашептывая разуму, что нужно делать. Сгребаю в углу пыль и глину, траву и плесень.

Я мысленно в сотый раз поражаюсь— разве это по-божески чтобы беременная женщина жила в таких условиях? Пол даже не застелен, представляю, как здесь должно быть холодно зимой. Я ёжусь, совсем не от озноба, больше от щемящей грусти.

Ведь фактически я тоже жила здесь, только окутанная теплом родного тела. А кто грел ее?

Смахивая соленые слёзы, я строго делаю себе замечание, мол шибко плаксивой становлюсь.

Сконцентрировавшись на ощущениях, я большой горстью всего найденного засыпаю медальон. Повторяя все громче и громче:

—Nunavuue …. Nunavuue... Nunavuue…

Медальон начинает вращаться, создавая пыльную воронку. Она уходит глубоко за пределы земли, будто открывает врата райских садов. Вигвам наполняется лучами тёплого солнца и запахом свежей травы. Я заглядываю в это окно с любопытством вспоминая, как однажды мы с Мэкхьей проделывали похожий ритуал, но на озере.

Вдруг в райском саду сгущаются тучи и налетает шумный ветер, он вырывает деревья с корнем, бурей проносясь вокруг. В середине всего оглушающего хаоса скромно сидит старый шаман, облачённый в разноцветную одежду, в голове длинное чёрное перо, следом среднее серое и совсем маленькое белое. Длинные серебристые волосы раскинуты по плечам. Он тихо молится.

Над ним не властна ни одна сила природы, он будто в коконе спрятался и просит небеса смиловаться над миром. Он поднимает голову, и я встречаюсь с ним глазами. Целое мгновение я не дышу и не моргаю, а он будто выворачивает мою душу наизнанку смотрит со всех сторон, сжимает разжимает…. Наконец убедившись в чем то, шаман вытаскивает из-за пазухи медальон, в точности, как мой чёрный ониксовый, он залитым ярким мерцанием.

— Sonintra Done, Амо,— произносит он, вовсе и не шевеля губами, но звук его голоса громким эхом наполняет пространство вокруг.

— Sonintra Done, — повторяет, протягивая медальон. Я не решаюсь протягивать руку, он не настаивает, лишь смиренно ждёт. А я нервно прикидываю в голове видение проверочный мираж, как в прошлый раз или нет?

Заминка стоит мне дорого, врата захлопываются и меня отбрасывает в стенку мощным толчком.

Я громко приземляюсь на землю. Но я не замечаю боли.

«Он принадлежит тебе», крутятся в голове слова шамана, как заезжающая пластинка.

Глава 30

«Надо же, а Мэкхья говорил, что стоит непременно начинать с приветствия духа Воды. По мне, так с духом Земли куда меньше хлопот».

Смутили только густые тучи и вихрь сметающий все на своём пути. Но я прихлопываю пугающие мысли, как назойливую мошкару в летний день. И без того полно хлопот.

Я оглядываюсь вокруг, сверкающая надпись исчезла. Вместе с ней и медальон. Нет!

Проблемы, словно тот самый вихрь сносят меня с ног.

Ещё раз внимательно, низко наклоняя свечу к темным углам, обхожу каждый миллиметр игрушечного по размерам жилища.

«Он буквально сквозь землю провалился!»

Очень подобающее сравнение.

Я не верю.

Колени встречаются с землей. Гулящая волна боли от ступней до ягодиц заставляет сжаться. Одной рукой вожу по сырой шероховатой земле в надежде, что глаза меня обманывают. Но нет, ничего кроме пыли и крошек глины под руки не попадается.

Мечты ломаются, как сухие еловые ветки с хрустом и болью.

— Амо, ты неудачница, признай это….

Грустный смешок бьет по ушам.

Ну я хотя бы нахожусь в дали от обезумевшего племени. Чем не причина для радости? Судя по всему, даже вождь Вихо не очень хочет связываться с ними. Как смириться с тем, что медальон снова выскользнул из моих рук?

Прозрачные алмазы сами катятся по щекам, оставляя мокрые точки на тонкой ткани платья.

«Никогда не бойся плакать, слезы очищают твое сознание от печальных мыслей», гвоорила бабушка Мискодит.

Я планировала, что камень вождей станет разменной монетой— билетом в обратную жизнь. И ведь удалось договориться, не сегодня, завтра я бы вдохнула сладкий запах свободы.

Руки дрожат от обиды и боли, зубы стучат от бессильной злобы. Ставлю свечу на стол и безжизненно впиваюсь взглядом в пляшущий язычок. Вокруг него дрожат оранжевые круги света.

— Прости. Я так легко согласилась расстаться с тобой, что ты сам решил покинуть меня. Прости…

Пламя вдруг трещит яркими искрами, они летят, обжигая чернотой деревянный стол. На стене отражая незатейливые размытые фигуры.

Силуэты сшиваются и отдаляются. Вперёд -назад. Вперёд- назад, словно маятник. Воображение дорисовывает, то, чего быть не может… но стоит проверить догадку. Я сгорбившись, будто не молодая девушка, а старуха, что одной ногой в могиле — встаю. На другом конце стола, за угол уцепился шнурок. Глаза расширяются от уловления.

Отцепляю.

Да и не шнурок это вовсе, а медальон!

Камень молчаливо покачивается, как бы насмехаясь надо мной. Он давно утратил свой магический блеск, но как оказался подвешенным на столе, остаётся загадкой.

Я прижимаю оникс к губам, он, как всегда, отвечает тёплом.

—Прости, — ещё раз шепчу ему.

Закрепляя на ходу медальон, я делаю последнюю попытку отыскать злосчастный «фантик».

Пропал.

Я плюхаюсь на землю.

Невероятно греет душу мысль, что кто-то в неразумном племени печётся обо мне не меньше бабушки Мискодит—записка с ритуальной подсказкой, гениально.

И правда, когда есть малейшая поддержка извне, человек перестаёт чувствовать себя безнадежно одиноким, я не исключение.

Возможно, я не владею силой медальона полностью, но теперь нас с ним связывает ещё одно звено— щит.

— Как, скажи на милость, мне с тобой расстаться после этого?

Сдержанный стук отвлекает от мук выбора. Я, несмело покосившись на дверь, замираю в ожидании..

Немного погодя мелкое постукивание подушечками пальцев повторяется, на сей раз более требовательно, словно пришедший теряет последние капли терпения.

— Да?— отзываюсь, заранее подозревая, кто мой «незваный», гость.

В шатёр входит хмурый Точо, с видом скорбным, как никогда.

Нехотя цедит:

— Бабушка просила передать!

— Как у бездушного человека может быть такая милая, заботливая бабушка? Признавайся, тебя подкинули? — выдаю я, невинно хлопая глазками.

Точо в недоумении приподнимает бровь, наверное, до глубины души ошарашен внезапным вниманием к своей скромной персоне.

— Ешь, —как можно жёстче произносит он, застыв у входа.

Немного погодя он протягивает мне узелок, на вид больше смахивающий на грязную полову тряпку.

— Бери же, — требует Точо.

Вместо этого я откровенно разглядываю мужчину с ног до головы, все тот же неотесанный хам.

Отталкивающий. Мерзкий. Жестокий.

Тем не менее, меня восхищает с каким почтением индейцы относятся к старшему поколению, даже этот изуродованный головорез не ропщет перед хрупкой старушкой.

«Что это? Трепет? Любовь? Уважение? Что заставляет напрочь прогнивших людей так круто перевоплощаться, когда речь идёт о близких?»

Скорее всего, ответы на эти вопросы я ищу не в том месте.

Не задавать же их злому и насилием пропитанному индейцу. У него это скорее инстинктивно происходит, на любовь такие типы не способны.

Устав от моего затянувшегося молчания Точо собственноручно развязывает серую ткань и по-хозяйски ставит маленький глиняный горшочек с вытянутой крышкой на пол.

Мы пересекаемся взглядами: мой удивленный, его злой. На секунду мне кажется, что в его глубоко посаженных глазах проскальзывает что-то на подобие беспокойства, но мираж исчезает раньше, чем я могу его осознать. Точо резко поднимается и захлопывает за собой полог, вновь ограждая меня от остального мира. Стоит признаться, что только завидев Точо с «передачкой» на пороге, я приняла твёрдое решение отказаться пробовать что бы там ни было внутри, но ноздри дразняще щекочет невероятно аппетитное благоухание. Тёплое. Густое. Рот мгновенно наполняется голодной слюной. Я нервно сглатываю.

Аромат притягивает и отдаётся в каждой клеточке мозга опьяняющими удовольствием.

Обещая взглянуть лишь глазком, я приоткрываю содержимое горшочка наполовину.

— Оленина, — громко восторгаюсь я. Кусочки блестящего мяса утопают в тягучем соусе. Скорее всего, часами томились на углях.

Желудок, о существовании которого я подчистую забыла, издаёт громкий раскатистый рокот, приказывая вылизать содержимое до чиста. Сопротивление бесполезно. Я впиваюсь в сочный кусочек мяса, невоспитанно чавкая от удовольствия. Жир течёт по пальцам. Понимаю, что со стороны выгляжу, как жалкая шавка у миски с едой, но мне так вкусно, что эта визуально непотребная мелочь меня не заботит.

Чуть погодя, замечаю крошечный кувшин размером с ладонь.

Содержимое, максимум на один глоток.

Быстро закончив с мясом, порцией которого не наелся бы и пятилетний ребёнок, я откупориваю кувшин и сморщив нос брезгливо отворачиваюсь. Ноздри опаляет пьянящий душок, ничто иное, как перебродившей вино. Откладываю подальше непригодную для питья смесь, не решаясь удивлять свой организм новыми кулинарными шедеврами. И принимаюсь думать, что же делать дальше.

Час, а может быть и два спустя, я обреченно обвожу пальцем все тот же кувшин. Снова принюхиваюсь. На это раз не так противно.

Жидкость утратила терпкую горечь, теперь она больше напоминает пряные травы, почти такими же меня поила Юна в первую встречу. Может пора снова очистить разум от ненужного?

Долго не думая, я залпом осушаю кувшин. Противная сладость, сродни сиропу от кашля, закрадывается в каждый уголок тела.

В ногах появляется приятная слабость. От неё не избавиться. Захватывает в плен все мышцы.

Я граничу между явью и сном, еле ухватываясь за шершавые, чуть склизкие стены. Внезапно меня начинает мутить. Земля кружится, швыряя корпус из стороны в сторону.

Борясь с желанием вывернуть кишки наружу я, как дохлая туша, тяжелым мешком падаю на пол. И вот время задерживает дыхание. Пульс замирает. Земля замедляет ход. Меня словно сковывают каменные объятия с головы до пят.

А потом временные отрезки круто отматываются взад-вперёд кадрами выстраиваясь перед глазами, будто зеркала в другой мир.

На каждом из них разворачиваются события прошлого, настоящего и будущего. Каждая, воронка времени издевательски зовёт:

— Амо, Амо, Амо.....

Голоса дрожащими волнами отражаются наперебой друг от друга. Изображения то появляются, то исчезают. Их будто заглатывает одно измерение из которого рождается новое.

Меня обуревает паника от мелькающих перед глазами событий.

— Ты достала его?— гремит знакомый угрожающий бас.

Я беспомощно оглядываюсь в поисках источника голоса.

Никого.

— Поприветствуйте дочь нашего племени, — слышу знакомый голос вождя.

— Простите мои манеры— Мэкхья Аткинс...

— Дитя, чья кровь смоет проклятие, — проносится многоголосый шёпот сбивая с толку.

— Амо, Амо, Амо, — будто передразнивая, снова хороводом зовут меня.

— Замолкните! — почти кричу я, хватаясь за голову.

— Ты достала его?

Вдруг все зеркала уходят на задний план, как бы зрительно отдаляясь от меня.

При виде самого ближнего изображения, в моей груди что-то екает. Я, как заворожённая мягкой поступью пробираюсь к зеркалу. Но добравшись до зеркальной поверхности, я не вижу своего отражения, касаюсь, и меня бешеным водоворотом утаскивает в никуда. Сильно тормошит из стороны в сторону и выплевывает в пустоту.

Я нахожусь в полной тишине и темноте. Я нигде. Зависаю на долгие моменты, пока в панике не дотрагиваюсь до медальона. Он ослепляет вакуумное пространство серебристым потоком, свет проникает в самую глубь, и чёрная дыра выталкивает меня в знакомый лес у подножья горы. В место, где я бросила Мэкхью, в пяти минутах от его родной резервации.

Но только храброго индейца здесь нет. И меня тоже нет.

Вот я смотрю на женщину будто откуда-то издалека через бинокль, ее длинные шершавые пальцы сжаты в кулаки. На сильных ногах высокие коричневые ботинки, отделанные толстой чёрной ниткой. Терракотовая юбка с оборванным краем оголяет колено и смешная чёрная куртка нахлобучена поверх узкой рубашки, что явно не по размеру. Ее лицо скрыто красным треугольным платком, небрежный узел висит на макушке, она будто странник в пустыне защищает лицо от песка.

Глаза на первый взгляд такие родные, но в тоже самое время чужие до неузнаваемости.

Очевидно, что одежда не принадлежит женщине, это своего рода маскировка. Ей страшно, она растеряна, я слышу это в ее мыслях.

Тем не менее, тело приказывает ей двигаться.

Противиться нет смысла, поэтому она переходит на бег, я чувствую, нам с ней жизненно необходимо успеть до темноты. Мы бежим по лесу наперегонки с ветром.

Добравшись до валуна у подножья горы, женщина тревожно оглядывается назад, ожидая что вот - вот кто-то появится. Но никого нет.

Сознание другой реальности вновь приказывает поторопиться. Поэтому добравшись до обрыва, мы с размаху летим вниз, ловко приземляясь на мягкий подстил. У женщины бесспорно неограниченные физические способности, она будто женщина-воин смело готова к броску. Молодая. Сильная. Непокорная.

Глаза, подведённые чёрным, остаются непроницаемы.

Этот мир нереален, мир иллюзии.

Мой первый осознанный перенос во времени, когда я не наблюдаю, а будто действую.

Неподалёку слышен шум воды, каждый миллиметр тела женщины откликается на него, и вдруг я и она не раздумывая бросаемся в бурлящий омут. Вода чистая и прозрачная, ноздри щекочут пузырьки воздуха. Один рывок. Помутнение и мы уже в другом временном пространстве.

Меня выкидывает обратно в вигвам.

На женщине все та же одежда, только грязная, мокрая, запачканная глиной. Плечи осунулись, впали глаза, будто прошёл не миг, а как минимум месяц с нашей встречи. Молодая индианка, уже совсем не похожа на ту дерзкую охотницу, который была минуту назад. Она босая стоит на коленях у кроватки. В ней спит девочка лет семи. Женщина тихо плачет, уткнувшись в край наволочки. Сильно закусывает его, через красный платок, что так не успела снять. Ей бы не взвыть от боли раздирающую ее душу.

Мое сердце гулко бьется, снова предчувствие неминуемой беды витает в вигваме.

— Ты достала его? — знакомый требовательный голос гремит откуда-то снаружи.

Индианка обреченно встаёт и выуживает из внутреннего кармана куртки медальон. Трясущимися пальцами передаёт ему, приговаривая:

— Tostras Korses Ien.

— Мне твои проклятья не страшны, женщина! — отвечает он из темноты, так и не решаясь пройти в комнату.

— А их не избежать, — гордо, но почти падая от бессилия отвечает она.

— Из нас двоих бояться стоит тебе. Твои руки по локоть сама знаешь в чем, — мерзкий смех нарушает тишину ночи, — за предательство тебе и девятый круг ада не светит, — весело говорит ей, —ноооо, так уж и быть, я не выдам твой маленький секрет, — цокает индеец, подбрасывая, как сочное яблоко, медальон.

Он давно потерял интерес к скромной персоне, что перед ним.

— Индеец однажды предавший племя, предаст и сам себя, — уже спокойно изрекает она.

У этой женщины явно железная выдержка! Я, будь на ее месте, давно бы выцарапала ему глаза.

Только бы он их показал…

Мужчина наступает, широкой фигурой закрывая, нависая, будто бурый медведь, завидевший лань.

Но кулаки его плотно сжатых рук разжимаются, гнев улетучивается. Он твёрдо отвечает, подчеркивая каждое слово:

— Я стараюсь ради всеобщего блага. Я желаю силу и величие своему народу!

— Пошёл прочь.

— И ты, так уж и быть, будешь под защитой, только будь посговорчивей, — вполне серьезно продолжает он, — И дочь твою впредь в обиду не дам. Может расти, как обычный ребёнок. Твоя взяла.

Женщина облегченно выдыхает, прикрывая глаза.

—В войне теперь нет смысла, сила на нашей стороне, — в качестве доказательства крутит перед ее носом талисманом.

Индианка стыдливо отводит глаза.

— Интересно, как долго продлится хрупкий мир в твоем племени, после того, как они обнаружат пропажу?— мерзко хохоча интересуется индеец.

Ответ его не интересует, он, круто развернувшись и радостно насвистывая незнакомую мелодию, покидает жилище.

Женщина зло срывает с себя платок и бросает на пол.

Внутри у неё все горит от негодования.

Она вновь подходит к кроватке и тихо произносит:

— Я чувствую себя мерзкой предательницей, воровкой, но все это ради тебя, Вэнона.

Глава 31

Прихожу в себя мягко, словно лишь на секунду прикрыла глаза.

— Ещё один паззл, — встряхиваю головой, скидывая последние путы отвара.

К сожалению, четкой картины, так и не удаётся сложить. Или я слишком многого ожидаю?

«Паззлы не складываются в стратегию, они лишь история»— шепчет мне голос разума.

Киваю в знак согласия.

—Мне не хватает твоей мудрости, бабушка.

Я откидываюсь на спину складываю руки по бокам.

Снова и снова прокручиваю в голове карусель кадров.

Последнее видение, будто щенок старую подушку, окончательно разрывает мою душу в клочья.

Представляет ли для меня ценность медальон теперь? Не знаю.

Слишком много боли связано с камнем вождей. Всевозможные попытки заполучить власть над ним буквально сводят с ума. Я стала невольным участником в кругу магического водоворота. Все чаще появляются мысли незаметно избавиться от камня, будь я немного умнее, сделала бы это задолго до встречи с вождём.

Вполне возможно, что Вихо хочет вернуть его себе. Вероятно, он ему и принадлежит.

Перед глазами снова всплывает образ молодой индианки.

— Я не похожа на тебя. Совсем. У меня нет столько выдержки.

Сон подтверждает— бабушка Мискодит его выкрала. Но я вовсе не осуждаю ее за своего рода воровство. У неё были на то причины— ее заставили, вынудили.

Кто же?

«У матери огромное сердце, когда в ее жизни появляется кровное дитя, оно перестаёт биться размеренно и эгоистично, как раньше…. Нет. Теперь сердце наполняется ангельским запахом ребёнка, чуть ли не до краев, парализует волю, туманит разум», — рассказывала бабушка.

Разве поступок моей матери ради моего благополучия тому не доказательство?

Я оглядываюсь вокруг, хочу запечатлеть это убогое место в каждом уголке памяти. Место, где одна жизнь стоила другой. Я прикладываюсь ухом к земле, в надежде, что вселенная нашепчет мне правду, подскажет выход. Ничто не волнует меня так яростно, как факт, что племя не искало злодея, который убил невинную женщину.

Не удивительно, что бабушка бежала отсюда. Обреченно жить в одном пространстве с убийцей— безумие!

Меня всю трясёт от ядовитой злости и негодования.

Вдруг мое внимание привлекает горшочек с едой и крохотный кувшин, точнее их отсутствие.

—Точо, — одними губами произношу я.

Ощущение тошноты подкрадывается к горлу. Представляю его цепкий взгляд, гуляющий по моему лицу. Спала я долго—последние искры на фитиле грустно трещат, продлевая своё жалкое существование из последних сил.

Я вымученно улыбаюсь.

— Как мы с тобой похожи, — обращаюсь к свече, что прозрачным облаком разлилась вокруг фитиля, — я так же стремительно угасаю.

Вскоре в вигваме становится на порядок холоднее, признак глубокой ночи. Середина осени, как никак!

Мерзкий холод пронизывает до костей. По-детски обхватываю себя руками, успокаивающе баюкаю и растираю плечи.

Вдруг за дверью слышится шум, кто-то копошится, пробираясь внутрь. Я, будто крапивой огретая, подскакиваю. С трудом балансирую, голова все еще предательски кружится. Склизкая тревога прыгает в желудке, как на матраце.

Один резкий оглушающий удар о вигвам, от чего он весь затрещал, рискуя развалиться. Тело моментально покрывается игольчатыми мурашками. Я подбегаю к двери пытаясь открыть ее, но мне это явно не под силу.

Громкий толчок, другой. Кто то из вне хочет обрушить вигвам мне на голову?

Рванные громкие выдохи.

Снова удар.

Потом ещё один.

Наверное, на Точо напала какая-нибудь лесная тварь!

Может быть медведь?

Тогда ему не спастись... и мне, собственно, тоже.

Я в очередной раз налегаю на дверь всем своим маленьким весом и давлю, что есть мочи, совсем не отдавая отчёт, что будет со мной если за дверью действительно медведь.

Но благо усилия мои тщетны, полог будто глыбой льда подперт снаружи.

От накатывающей паники становится нечем дышать. Стены медленно идут на меня, грозятся раздавить, и я мечусь из стороны в сторону в поисках выхода, словно джин в лампе.

Сама не замечая, как шум на улице стихает тарабаню, что есть мочи о стены:

— Помогите!!!!!!

Пару минут спустя обнаруживаю, что удары прекратились и единственная, кто наводит суету— это я.

Подбегаю к тяжелому пологу и шепчу:

— Точо.

Ответа не последовало.

— Точо, ты жив?— спрашиваю ещё громче, будто сама днём ранее не желала ему смерти.

Тишина хватает за горло.

Я, как полоумная, пячусь, отступаю все дальше и дальше от двери. Беспомощно вжимаюсь в угол вигвама. Поджимаю колени и опираюсь на них подбородком.

Взгляд впивается в дверь, а рука на груди крепко сжимает медальон.

Он поможет.

Он защитит.

Я замираю в долгом ожидании. А потом громкий стук о дверь взрывается звенящим гулом в ушах.

« Ninimushta» шепчет голос в голове.

— Ninimushta?— переспрашиваю я, окончательно сбитая с толку.

Но духи и индейцы не повторяют дважды, поэтому ответа я не дождусь сама знаю.

Услышанное поражает заточенный стрелой в самое сердце, окутывает легким коконом, будто тёплой вязанной шалью. Непонятный дурман от бабушкиного послания накатывает. Я расслабляю сжатые в комок мышцы, больше не в силах сопротивляться. По венам растекается спокойствие, будто настой Юны ввели внутривенно.

Решено!

Даже если это мой конец, он будет не страшнее, чем смерть от лап разъярённой толпы индейцев. Они же кровью моей смыть проклятие хотят. Сколько, интересно, литров им нужно?

«On Busad Tiliudy»— тут же получаю ответ и дверь одним мощным ударом отлетает.

В шатёр врывается мужчина, заполняет проем своей огромной фигурой. На нем пугающая, странно разрисованная маска до подбородка. Словно и не маска это, а кипятком ошпаренное бурое лицо духов преисподней.

Я уже видела такую на индейцах, что сторожат вход в резервацию.

Одежда его промокла до нитки и измазана грязью, руки в крови, а грудь тяжело вздымается, будто он сутками взбирался на гору Робсон.

Сразу приметив меня в полумраке, он, словно тигр, мягко ступая по земле пересекает вигвам и оказывается подле меня— могучей скалой возвышаясь и преграждая путь к отступлению.

Глаза его глубокие, темно-карие с интересом осматривают, вжатую в угол фигуру с макушки до пят.

Никогда не думала, что смерть моя будет столь изощренной, не классической, как положено обычным людям. А именно изощренной, с эдаким языческим флером. Голова идёт кругом, все кажется вымыслом, очередным пугающим видением.

Я, как мне кажется, в последний раз набираю в легкие воздух и до боли в висках зажмуриваю глаза.

— Давай же, не тяни! — отчаянно кричу, давясь словами.

Глыба будто только и ждала моей команды. Он мигом сгребает меня с пола и направляется к выходу. Я физически ощущаю безграничную силу незнакомца, содрогаясь от ужаса пытаюсь смириться с неизбежным.

Но по-настоящему страшно становится, когда у входа я вижу окровавленное лицо Точо. Он лежит на холодной земле, как тряпичная кукла с завязанными куском неизвестной материи руками над головой.

Я начинаю неистово вырываться из цепких лап чудовища. Глаза расширяются, паника накатывает и каждая ее волна сильнее предыдущей. Если я до этого жаловалась, что нахожусь среди неотесанных умалишенных индейцев, то куда тащит меня этот языческий черт? Он отрицательно качает головой, как бы заверяя, Точо он не убил.

«Максимум изуродовал его и так уродливое лицо»— проносится в голове.

Мне не жаль индейца. Он мучал меня не меньше все эти дни, но если выбирать, я выбрала бы остаться с ним.

Чудовище в маске резко мотнув головой, словно его кто-то позвал, переходит на бег и тут я понимаю, что судьба кидает меня в очередное болото, из которого я, тем более, не выберусь.

Мы ныряем в самую глубь леса.

Я успеваю отметить, что исчадье ада невероятно вынослив и хорошо ориентируется в полумраке, умело петляя перед каждым препятствием. Мы без передышки бежим минут десять. Сначала с бешенной скоростью, так что ветер свистит в ушах, а перед глазами только и успевают, что мелькать деревья, залитые первыми рассветными лучами. Складывается впечатление, что мы вовсе не бежим, а несёмся на сверхскоростном поезде куда-то вдаль.

Вдруг мужчина резко останавливается на ходу ставя меня на ноги. Тяжело дышит и ругается в слух:

— Черт, я их больше не слышу.

Внутри что-то отрешённо надрывается— моя истерзанная сомнениями душа. Я торопливым движением срываю чудовищную маску, боясь поверить в собственную иллюзию.

И мозг, буквально взрывается мелкими конфетти!

Глава 32

До меня постепенно доходит смысл бабушкиного послания: «Ninimushta» дословно переводится, как милый друг.

— Ты? — все ещё не веря собственным глазам спрашиваю я, — Но как? Ты же...

— Умер? — приподняв бровь, чуть ли не насмехается он.

Исступлённо киваю не в силах собрать вихрь мыслей в голове и выдать, хоть пару связных слов.

— Иногда и глазам верить нельзя.

Я с визгом бросаюсь ему на шею:

— Жив, жив, жив. Мэкхья, ты жив!

От неожиданности мужчина отшатывается, но все же умудряется устоять на ногах.

Потом медленно опускает меня на землю.

Я снова смотрю на его одежду, он должно быть промёрз до костей.

—Одежда не высохнет в такую сырую погоду.

— У нас есть проблема посерьёзнее. Духи в очередной раз подводят меня. Никогда не хотел иметь с ними дело, — кажется он готов излить все негодование, но кротко переводит дыхание и обреченно признаёт, — Я без понятия куда идти дальше, эта местность мне не знакома.

— А как ты вообще сюда попал?— интересуюсь я все еще задыхаясь от восторга.

— Искал тебя.

— Но как? Если ты не знаешь этот лес, получается, ты нашёл потайной вход?

— Именно. Индейцы примерно знают, кто в какой местности обитает. Чтобы не пересекаться, — поясняет он,—духи привели меня прям ко входу, и в очередной раз…… замолкли,— зло поглядывает куда то в сторону неба, — я шарил в кустах, как енот в мусорном ведре, пока не увидел кусок серой материи. Если бы твоя соседка Дорис, при мне одежду тебе не вручила, я бы в жизни не вспомнил, что твоё.

Я восторженно хлопаю в ладоши. Какой же он сообразительный!

— Дождавшись ночи, отодвинул валун, за ним хилый охранник в маске, так ещё и с копьем.

Испуганно вскидываю брови.

—Ради вида стоит, а сам негромко посапывает. Перед тем, как отправить его в царство младшего брата смерти, расспросил на счёт тебя. Замаскировался, — брезгливо откидывает маску в сторону.

— А потом?

— Про трусливого индейского пса ты сама знаешь.

— Боже! — лишь выдыхаю я, — и что нам теперь делать? Они ведь скоро найдут нас.

Не успеваю я закончить фразу, как слышу громкий грохот, будто земля передаёт нам сигнал, что ждать беды.

Мы быстро переглядываемся, отчётливо понимая, что в этой чаще леса нам не остаётся ничего, кроме, как бежать куда глаза глядят.

Не самое верное решение, но единственное.

Он хватает меня за руку, и мы бежим со всех ног, а сзади уже виднеется разъяренная толпа индейцев.

— Если они нас поймают, нам не жить, Мэкхья.

Оглушающий залп разносится по лесу— будит все живое. Я бегу, стараясь не оглядываться, но замечаю, что мой храбрый индеец замедлился.

— Беги, — отрывисто срывается с его губ. Он падает на холодную землю, будто принося себя в жертву ради меня.

Но с меня хватит жертв!

Я круто разворачиваюсь с твёрдым намерением не бежать, пока он не присоединится ко мне. Подойдя чуть ближе, я только тогда замечаю, что с ноги темно алым фонтаном хлещет кровь, а в руках сжимается окровавленная стрела.

Пугающая картина вызывает приступ тошноты, скудный ужин рвётся наружу. Я падаю на колени хрипло кашляю, тщетно борюсь с агрессивными выпадами желудка.

После чего, я решительно хватаю Мэкхью и из последних сил пытаюсь поднять тяжелое мужское тело:

— Вставай же!!

Он даже не пытается, с хрустом хватает меня за запястье и зло цедит через стиснутые зубы:

— Беги, сказал. Они тебя не пожалеют.

Но я больше не хочу бежать, прятаться, скрываться и подвергать любимых людей опасности.

— Амо, беги, — грубо отталкивает он меня.

Разъяренное племя почти в двух шагах от нас, смыкается вокруг плотным кольцом, но Мэкхья, будто не замечает этого.

Я обхватываю его лицо ладонями и шепчу многообещающее заглядывая в глаза:

— Вождь обещал мне свободу. Я верну ему медальон, и мы спасёмся. Только не умирай. Доверься мне, все будет хорошо!

Бледное лицо индейца искажает боль, на лбу появляется испарина:

— Они мать твою не пощадили, глупая девчонка, тебе свободу дадут?

Вопрос, как удар под дых, оглушает своей правдивостью.

Я вскидываю голову, обезумевшие красные лица приближаются, их неразборчивым гулом наполняются опушку леса. Копья и стрелы угрожающе подняты над головой, словно они войной идут на стаю волков.

Как же я ненавижу это племя!

Но месть неминуемо отходит на второй план, сейчас бы элементарно выжить… нам двоим:

— Я не смогу одна… Не смей умирать, пппожалуйста,— запинаясь, шепчу я.

Мэкхья лишь разочарованно опускает голову.

Внутри все дрожит, к ногам будто привязали камни, я с трудом иду на индейцев. С виду бесстрашно.

Одна.

На всю эту кровожадную толпу.

Со всех сторон наступают люди в масках, точно таких, что недавно скрывали лицо Мэкхьи. Впереди шествия Точо собственной персоной, он даже не потрудился отмыть следы крови с лица.

Внезапно фокус зрения размывается, вся толпа будто спряталась за запотевшим стеклом. Я кроме него никого не вижу. Его глаза. Они выражают ничто иное, как гнев и отчаяние. Но смотрит он сквозь меня, на Мэкхью, что наскоро пытается перевязать рану. На секунду по губам пробегается усмешка. Довольный собой, он будто прозрел. Уголки рта презрительно ползут вверх.

— Снова ты, бледнолицый шошон.

Толпа ритуально завывает. Нетерпеливо топчется на месте.

« Верни дитя, чья кровь смоет проклятье ».

Озноб проносится по телу заставляя сжаться, как старый абрикос.

О Боже!

Мэкхья прав. Они и меня не пощадят.

Крупицы смелости разлетаются по ветру. А они, индейцы, все ближе, прессуют мне воздух в легких.

Оторвав кусок штанины Мэкхья все-таки умудрился перевязать ногу. Он быстро поднялся, игнорируя боль. Повязка моментально пропиталась вязкой кровью. Он, чуть прихрамывая, воинственно идёт ко мне, всем видом давая понять, что будь возможность, придушил бы меня раньше других. Губы его бессвязно бормочут проклятья. Я чувствую, адресованы они мне.

Мне так грустно, что единственное, что я могу— это вымученно улыбнуться.

Поравнявшись, он отгораживает меня от Точо своей здоровенной фигурой.

Этот угрюмый индеец снова рискует ради меня жизнью. По моей душе будто кто-то пробегает маленькими босыми пяточками.

Я ловко изворачиваюсь. Прятаться за широкой спиной Мэкхьи не выход. Я нагло беру его за руку. От неожиданности он смеряет меня гневным взглядом, но встречается с моим решительным, смелым.... влюблённым.

Сердце гулко бьется, отказываясь верить, что я могу его снова потерять. Мозг лихорадочно ищет развилку, она всегда есть. В любой ситуации можно если не найти выход, то хотя бы выиграть немного времени.

— Ну и кровищи было, — издалека слышу голос Мэкхьи.

— Не расчищал, — отрезает Точо.

Идея приходит внезапно, как лесной пожар летом.

Но я без колебаний «бросаюсь в огонь», игнорируя законы физики.

Отскакиваю в самую середину, чтобы всем «зрителям» обзор был получше хватаюсь за медальон и заказывая глаза не своим голосом во всеуслышание обращаюсь к Точо:

— Духи просят отвести нас к вождю.

После я падаю, но не рассчитав больно ударяюсь оземь и теряю сознание.

Глава 33

Густая духота сжимает легкие. Сознание находится на грани сумасшествия.

Вдруг откуда не возьмись появляется бледнолицый мальчишка, он нежной ручкой гладит мое лицо. Снова игриво мнёт мне щеки.

— Амо, Амо, Амо—лепечет по-детски.

А потом его странный образ рассеивается, паром растворяется в воздухе и в мутном телескопе глаз я вижу тревожное лицо Мэкхьи.

— Пришла в себя! — он порывисто прижимает меня к мощной груди.

Я утыкаюсь носом в плечо, мягко вдыхая запах костра и сырой одежды. Рубашка так и не высохла.

— Как ты?— поспешно открываюсь от него и осматриваю с ног до головы.

Он не даёт мне возможности сделать это. То ли отодвигает, то ли встряхивает руками хватая за плечи.

— Послушай меня. Внимательно. То представление, что ты разыграла чуть не убило тебя. Не смей больше шутить с миром духов. Я предупреждал, что есть тонкая грань, перейдя которую уже не вернёшься. Я своими глазами видел, что происходит, когда в обман вовлекаются духи.

— Я всего лишь….

— Когда ты нагоняешь зловещий сумрак, на помощь приходят подземные боги девяти мирозданий. Это ад, и он утащит тебя безвозвратно.

Я виновато киваю.

— Что касается ноги, мне помогли, — показывает на заботливо перевязанную ногу, — Вот эта девушка.

В углу с чумазым белым мальчишкой на руках, сидит Вона.

— Добро пожаловать, — смущённо произносит она, будто ей неловко делить одно пространство с нами. Она ловит мой взгляд и ее чернильные глаза снова дурманом окутывают.

— Твоих волшебных рук дело? — подушечками пальцев дотрагиваюсь до ноги.

В нос сразу ударяет терпкий травянистый запах.

— Вона говорит, что предупреждала тебя не соглашаться на предложение вождя, но ты дала согласие. К тому же в присутствии духов. Теперь тебе не избежать его выполнения. Поэтому ты не смогла сбежать, — грустно заключил он.

— Не это является причиной.... Я бы тебя не бросила в любом случае, как ты говорил, мы напарники?

Уголки рта слабо тянутся вверх.

— Вот мы и подружились. Жаль поздно.

— Я не верну медальон, Мэкхья, у меня есть план.

— Где-то я уже это слышал и поверь, все закончилось плохо, — указательным пальцем обводит их временное пристанище, место наподобие сарая.

— Вождь обещал мне свободу в обмен на медальон, я хочу обрести все щиты, чтобы камень полностью принадлежал мне. В таком случае, мне не придётся его возвращать, я буду его полноправной хозяйкой. Смогу наконец то подчинить его силу, и мы сбежим, — тараторю я, чуть ли не захлебываясь, — У меня уже есть три щита— остался один. Помоги мне, Мэкхья, прошу.

— Чем я могу помочь тебе?— спрашивает он.

— Мне нужен щит Духа Ветров. Что мне нужно сделать, чтобы получить его?

Индеец смотрит на меня серьезным взглядом. В нем нет ничего, кроме сосредоточенности. Он будто копается в памяти, пытаясь найти ответ, так жекак и я охваченный надеждой, но вдруг плечи его тяжелеют и он отрицательно качает головой.

— Амо, щиты не имеют больше значения, ты дала согласие на сделку, — встревает Вона.

— Что ты вообще здесь делаешь? — зло спрашиваю.

Она обиженно отворачивается, сильнее прижимая ребёнка к груди. Тот заливисто хохочет, наматывая локон ее темных волос на палец.

— Духу Ветра не легко сесть на хвост. Он никогда не стоит на месте, — разъясняет Мэкхья.

— Я не понимаю. Нельзя так просто сдаваться.

— Амо, оглянись. Мы заперты в загоне. Воняет скотом и трупами. Здесь ты щит не обретёшь. Пойми.

Фокус внимания переключается, и я осознаю, что нас действительно заперли, как барашков перед казнью в тесном помещении больше похожем на свалку.

Я поднимаюсь на ватных ногах и бегу к двери намеривались выбить ее лбом, но Мэкхья лишь бормочет вдогонку:

— Бесполезно. Пытался.

На лице Мэкхьи читается безысходность. Мой уверенный в себе индеец сидит понурый, прожигая себя изнутри.

— Ты ни в чем не виноват.

— Не всем планам суждено осуществиться, — будто сам себе бубнит он.

— Неужели ты вот так сдашься? Я не верю своим ушам!

Мэкхья встрепенулся, как намокший цыплёнок выпрямился и грозно посмотрел на меня:

— До последнего вздоха. До последней капли крови. Если умрем, так вместе, я тебя одну….. больше не оставлю.

Взгляды наши пересекаются. Его темные глаза выдают решимость, ничего большего.

Он видит, что сомнений его слова не вызывают.

Вона с нескрываемым интересом рассматривает нас, а потом бесцеремонно выдаёт:

— А твой индеец не из робких. Верит в тебя….тебе,— она, грустно произносит эти слова, после чего тёмные глаза наполняются слезами.

Мэкхья встаёт и ничуть не прихрамывая направляется ко мне. Я упираюсь в старую шершавую стену за спиной. Тяжело сглатываю. Если он вот сейчас намерен прощальную речь оглашать, я не выдержу— прикончу его, и в отличии от Точо, окончательно.

Но он непредсказуем. Подойдя совсем вплотную вытаскивает из кармана такой же чёрный ониксовый камень и тяжело дыша выдаёт:

— Мне тут камень одолжили. Ты бы его подменила. А они, узнав, что он бесполезный, не держали бы больше тебя, — он зло кидает камень о пол, тот крошится на миллионы чёрных осколков, — но обряд уже почти свершился….не без чужой помощи,— он не оборачиваясь смотрит в сторону, где вжавшись в стену грустно сидит индианка. По щекам мелкими ручейками стекают слёзы.

Я не знаю, что и сказать. Просто смотрю на него испытующе, до сих пор понятия не имею, для чего он снова рискует жизнью ради меня. Сама не отдавая отчёт, что творю, я порывисто обнимаю его за талию и снова утыкаюсь носом в широкую грудь. Он тут же заключает меня в объятия, будто только и ждал, что я кинусь ему на шею.

Мы молчим, ощущая, как гулко бьются наши сердца. Говорят, в экстремальных условиях люди могут спутать нежные чувства друг к другу, с простой благодарностью— единение происходит лишь от того, что они в безысходной ситуации.

Совсем не симпатия объединяет их, а страх.

Так и у нас, наверное.

Глава 34

Резкий звук выбитой двери заставляет вздрогнуть.

Мэкхья сильнее сжимает меня в объятиях отгораживая от занявшего весь дверной проем Точо.

— Последняя лебединая песня? Как романтично, — произносит он, смачно харкая на землю.

— Чего тебе?— спрашивает Мэкхья.

— С тобой пришёл поквитаться, бледнолицый, — насмехаясь парирует тот.

Мэкхья так зло вспыхивает, что на шее раздуваются вены, а лицо превращается в багровую маску. Он одним движением отодвигает меня за спину. Атмосфера накаляется, вигвам буквально рискует вспыхнуть от искр, что летят от них. Двое мужчин ведут ожесточенную борьбу глазами, эдакая прелюдия перед кровопролитием.

Я внутренне сжимаюсь, ожидая, что они, как шакалы, набросятся друг на друга.

— Точо, я, — слышится нежный голос Воны.

Точо предостерегающе выставляет руку, при этом даже не поворачивается в ее сторону:

— Не сейчас, — грубо отрезает.

— Я ведь хотела….

— Я сказал, не сейчас, — переходит он на крик, от чего молодая женщина плотнее прижимает мальчишку, — Ему здесь не место.

Вона ставит светлоголового на ноги и строго наказывает:

— Яс, иди к папе.

Челюсть моя мгновенно отпадает. Я вопросительно поглядываю на Точо, безуспешно пытаясь определить, были ли это слуховые галлюцинации. «Мальчишка не сирота?»

Точо так и стоит с непроницаемым видом, пока малыш, не торопясь, весьма вальяжно проходит мимо. Только оказавшись снаружи, убегает в неизвестном направлении.

Медальон обжигает холодом, уже привычно сигнализируя, что беда тревожно поджидает за углом.

«Да я и сама в курсе».

Точо с серьёзным прищуром спрашивает, на этот раз меня:

— Сами послушно пойдёте или связать, и гуськом до вигвама провести?

Издевается.

— У тебя какая-то нездоровая любовь к птицам, — парирует ему Мэкхья.

— Мы к вождю?— с нескрываемой надеждой спрашиваю я.

Точо игнорирует вопрос и передаёт право выбора Мэкхье, понимая, что толку от меня мало.

Индеец сжимает мою ладонь так крепко, что я кожей ощущаю, как на его запястье отчаянно отбивает чечётку пульс. Держит меня сильно, будто я в пропасть упаду, если отпустит.

До боли.

До дрожи во всем теле.

Иногда одно действие говорит громче самых многообещающих фраз. Я смотрю на наши переплетенные руки, и мое обезумевшее от переживаний сердце рвётся наружу.

Не так.

Все мучительно неправильно.

Пока я, окунувшись в романтизм, размышляю о несбыточном будущем, Точо времени зря не теряет. Выводит нас из, как назвал его Мэкхья, загона.

Он смиряет взглядом Вону, что плетётся позади нас. Та отступает.

— Твоя судьба решится позже.

И размашисто захлопывает дверь перед ее носом.

— Представление начинается, — кричит он во всеуслышание.

Насмехающиеся глаза блестят агрессией.

Мы тащимся за ним точно прокажённые.

По обе стороны длинной колонной стоят взволнованные индейцы, нетерпеливо взирая на нас.

Они в обычном облачении— без краски, масок, непонятных набедренных повязок и прочей мишуры.

Я физически ощущаю их жалость. Они будто провожают нас в последний путь.

Совсем мне их настрой не нравится. Но разве поймёшь этих индейцев? Возможно, в этих бесчувственных людях просто проснулся дух сочувствия.

Откуда-то из толпы к нам протискивается Юна. Она с деловитым видом, будто охрана из роты почетного караула, несёт себя завершает шествие.

Создаётся впечатление, что она следит, чтобы я внезапно дёру не дала.

— Шагай, — хрипло командует она мне.

Во мне вскипает злость раньше, чем я слышу ее тихое:

— Ты не получила предупреждения от Воны?

Я круто оборачиваюсь, на ходу поймав обрывки ее нервного шепота. Она же сразу больно толкает меня вперёд, наверное, чтобы не вызывать подозрение.

— Предупреждали, не соглашайся, — нетерпеливо бурчит она, сдерживая очередной приступ кашля.

И вдруг паззлы складываются.

Я смотрю на неё, будто меня шмель укусил, бегающими испуганными глазами и наконец отчётливо осознаю—наш договор с вождем ничто иное, как ловушка. Мерзкий старикашка обвёл меня вокруг пальца.

В памяти всплывает скомканная записка, затертые, а местами наоборот аккуратно выведенные буквы.

«Не соглашайся, иначе тебя ждёт смерть», вот что было изначально написано.

Как же я раньше не догадалась, что В это Вона?

Все это время, я задавалась вопросом, для чего вождь Вихо писал мне записки, если вполне мог сказать все с глазу на глаз?

Я наивно полагала, что он ведёт двойную игру, хочет меня уберечь.

Окончательно убедившись в корыстных планах вождя, я уже с явным опозданием готова рвать волосы на голове за собственную глупость.

Не давая мне опомниться, бабушка аккуратно вкладывает в руку маленькую пластинку, чуть больше подушечки пальца:

— Маленькая смерть, всегда большой обман. Будет больно и плохо, но это спасение. Камень потеряет хозяина и снова замрёт на многие годы.

Я сжимаю ватной рукой тонкий квадратик.

Кожу покалывает.

«Такая, значит, наощупь смерть?»

Медальон предостерегающе холодит кожу, кажется, что вот-вот мир покроется коркой льда.

Ему совсем не нравится даже мысль потерять меня.

« Apache, Амо, nuanto pa » звучит у меня в голове.

Я стою, бессмысленно вперив взгляд в широкую спину Мэкхья, окончательно запутавшись.

Юна даёт, как она заверяет, спасение.

Бабушка Мискодит приказывает отказаться от этой идеи.

Обе заинтересованы в моем благополучии. Бабушка уж точно.

Обе далеко от меня.

Решение, на моих хрупких девичьих плечах.

С неба резко начинает моросить дождь. Быстрый, игольчатый, что сначала его едва возможно заметить. Но вскоре налетает ветер, учитывая время года, отсутствия буйной листвы на деревьях, голые ветки не задерживают падающие с неба уже крупные капли.

Индеец обнимает меня, стараясь собой хоть частично укрыть от разыгравшейся непогоды.

Я прижимаюсь щекой к его плечу, невольно разглядывая прямой нос, плотно сжатые губы. У него такой решительный вид, кожей чувствую, что в его голове зреет план. Мой угрюмый индеец отличается острым умом, у него храброе сердце, но, скорее всего, он ничего кроме, как прикончить вождя, не придумает.

Я крепко сжимаю в кулаке «тонкий переход» в загробное царство.

«Мэкхья, у меня тоже зреет план, надеюсь на этот раз не провальный».

Глава 35

Мы движемся к вигваму вождя. Из него широкими мазками выходит ядовито зелёный дым. «Прогулка»— возможность проанализировать будущие действия.

Я мысленно торжествую, ведь именно этого я и хотела. Путь не из близких, жилище возвышается над резервацией будто пика на рождественской елке.

Индейцы давно остались позади, стоят прожигая нам спины. Для них дождь не повод отказаться от очередного зрелища. Точо и Мэкхья негромко перекидываются едкими фразами, смысл которых я и не пытаюсь понять.

На пороге он в очередной раз пытается сопротивляться, на что я слышу:

— Надо было связать тебе руки…. Над головой, — глаза Точо при этом угрожающе блестят. На удивление Мэкхья лишь чертыхается и раздраженно сжимает челюсти.

Стоит нам переступить порог, как из тени на меня налетает темная фигура. Точо успевает отбросить Мэкхью в сторону. Тот опомниться не успевает, как меня утаскивает в тень какой-то щуплый индеец, хладнокровно приставляя острие ножа к горлу.

Я вглядываюсь в его ошалелые глаза.

У меня определенно дежавю, это же Аскук.

Я гордо вскидываю подбородок, давая понять, что уж кого- кого, а его не боюсь—силёнок не хватит меня убить. Но то ли не рассчитав силу, то ли нарочно пытаясь доказать ошибочность моих мыслей, Аскук обжигает лезвием ножа, и алая жидкость мелкой струйкой катится вниз по шее.

— Только тронь ее, — голосом, не терпящим неповиновение, командует Мэкхья, тщетно пытаясь вывернуться из стальной хватки Точо.

Неудачное падение и нога снова дает о себе знать, рана открылась и вот уже вся штанина снова сочится кровью.

Но он будто не чувствует боли. Поворачивает голову к Точо.

— Он ранил ее черт возьми, — цедит он.

Ничто не скроется от цепких глаз орлиного охотника. По коже мурашки—он видит в темноте. Это для меня не новость, но каждый раз дух захватывает.

— Пусти ее, — приказывает Точо.

— Но она, — мнётся Аскук, — Мы чуть не потеряли. Доверять бледнолицым нельзя. А что же делать с двуликими?— сам себя спрашивает, мерзко хихикая, —Только убивать! — обезумевшим голосом вопит он, бурно сотрясаясь от праведного гнева.

Точо в два шага пересекает вигвам.

— Что ты несёшь?— больно сдавливает руку Аскуку.

Нож с громким металлическим звуком ударяется о землю, а я тем временем стрелой лечу к Мэкхьи.

— Пошёл прочь, не мешайся под ногами, — бесцеремонно выталкивает его Точо.

Мэкхья деланно твёрдо стоит на ногах. Но все же виновато избегает моего взгляда.

— Больно?— осматриваю его ногу.

А если задета артерия? И вместо незамедлительной помощи…. мы в глухом лесу, где единственная помощь - это травы, да коренья и, конечно же, танцы вокруг костра.

— Нет, — вполне бодро отвечает он.

Нагло врет. Вижу, как пульсирует нога от каждого моего прикосновения.

Он бережно отводит мою руку.

— Прости, Амо, я не уберёг тебя.

Мэкхья устало облокачивается о стену.

Я ничуть не считаю его слабым, наоборот, смотря на его бледное, измученное лицо я мысленно молюсь всем Богам тринадцати небес, чтобы он был жив и здоров.

Судя по всему, времени у нас очень мало.

— Где вождь?— нетерпеливо обращаюсь к Точо.

— Готовит все для обряда.

— Давайте быстрее покончим с этим уже.

— Не терпится? — нагло ухмыляется.

Вдруг в вигвам влетает взволнованный вождь, энергия бьет ключом из старика, чего не скажешь о нас.

— Все готово? — осведомляется Вихо.

Точо утвердительно кивает.

— А этот бледнолицый что тут развалился? Избавьтесь от него!

Мое лицо удивлённо вытягивается.

Над нами тяжелыми тучами нависает многозначительная тишина, атмосфера накаляется, хоть ножницами режь.

Вождь невидящим взглядом окидывает снова комнату. Бессознательно обращаясь в никуда.

Шепчет:

— Апони… Ты знал Апони?

Не успевает Мэкхья ответить, как вождь зло выплёвывает слова:

— Ни шошонам, ни бледнолицым не место в моем племени. Я приказываю убить его, — он скидывает тёмный плащ из шкуры бизона до нелепости вальяжным движением,— мерзкий бледный змей пробрался на чужие земли. Как посмел? Грязная кровь покоя не даёт?— повышает голос, что стены трещат, но все так же не оборачивается. Не дожидаясь ответа, он проходит к левому углу, сгребая головной убор, расшитый чёрным бисером и отделанный струящимися перьями, они плавно переходят в меховой шлейф по всей длине.

Я, увидев его впервые, честно думала, это больше часть интерьера, нежели гардероба.

— Наконец твоё время пришло,— он с горящими глазами примеряет исконно индейский головной убор,— Вы знаете, откуда этот роуч?— все так же не поворачиваясь спрашивает он.

Вождь поднимает руку, отрицательно покачивая указательным пальцем:

— Никто даже догадаться не сможет.

Вихо явно не в себе. Мы с Мэкхьей переглядываемся, находясь в легком шоке от неоднозначного поведения вождя.

Старый индеец круто разворачивается, на ходу туго затягивает кожаные ленты перьевого венца дрожащими пальцами. Стоит отдать ему должное, выглядят эти перья довольно эффектно свисая чуть ли не до пола.

— Точо, свяжи его чтобы не мешался.

— Нет, — загораживаю его всем телом, выставляя руки вперёд, — Я без него не пойду.

Вождь, не замечая пререканий скрывается за ниточками бус, отделяющих комнаты друг от друга Точо, в свою очередь, невозмутимо выуживает уже заготовленную верёвку.

Мэкхья резко поднимается.

Я стою тесно, прижавшись к нему и отрешённо, почти не дыша, наблюдаю за душераздирающей картиной. Время замедляет ход, каждое движение в полумраке, будто театр теней.

Вот к нам вплотную подходит Точо, абсолютно игнорируя наличие моей скромной персоны.

Два индейца снова надменно пялятся друг на друга, никто и не подумает уступить. А потом Точо почти незаметно кивает. В ту же секунду Мэкхья плечом толкает меня в сторону, а уродливый индеец одним резким ударом под дых окончательно выбивает почву из-под ног и так израненного мужчины.

— Ты мерзкое животное! — кидаюсь, как обезумевшая, на это пародия человека.

Мэкхья лежит, тяжело выдыхая и кашляя. Лицо искажает гримаса боли.

Вождь удовлетворенно кивнув, начинает что-то весело насвистывать под нос и хлопотать в своей комнате.

— Отлично, — через минуту заключает тот, — веди ее сюда.

Я разжимаю кулачок. Так плотно сжимала микроскопический квадратик, что рука запотела. Боялась потерять, но маленькая смерть на месте.

Не выронила даже, когда Аскук ранил меня.

Я решительно закидываю пластинку под язык и бросаю взгляд из-под полуопущенных век на Мэкхью. Сердце изнуряюще бьется, ресницы слипаются от проступающей влаги.

Мне кажется, я вижу его в последний раз.

— Шагай, — больно хватает Точо за локоть.

После чего тащит мое вдруг отяжелевшее тело по шершавой земле, царапая колени. Одно резкое движение вверх, и я уже на ногах. Он встряхивает меня, как старую перьевую подушку, грубо проталкивает в комнату и победоносно швыряет перед вождем.

Глава 36

Приземление проходит весьма удачно. Плоды горького опыта.

Сдувая пряди растрепавшихся волос со лба, я поднимаю голову и невольно ахаю, комната изменилась до неузнаваемости, от былого уюта нет и следа.

Ритуальное кладбище, не меньше.

Все перевёрнуто вверх дном, вокруг валяются раскрытые книги, крыша чуть откинута, чтобы клубы едкого дыма легко выходили из жилища. На полу по обе стороны, образуя круг, раскиданы отрезки кожи. Одни покрашены голубой краской, другие красной.

— Амо, нам стоит успеть до захода солнца, — подмигивает вождь.

Я смотрю на него не в силах выдавить и слова.

— Все сделаем в лучшем виде. Я уже чувствую его мощь.

— А как же обсудить детали, — похолодевшими от ужаса губами произношу я.

Вихо вскидывает бровь и снова суетливо возвращается к своей бурной деятельности.

— Листья можжевельника, шалфей, сандаловое дерево, — бормочет онизмельчая в ступке сушенные растения.

После чего, ползая на коленях вокруг, отсыпает тринадцать щепоток полученной смеси на голубую кожу и девять на красную. Резким движением заносит нож и рассекает себе ладонь, бордовые капли щедро стекают на красную часть, вызывая у меня приступ головокружения.

— Твоя очередь, — берет меня за руку и прежде чем я усеваю опомниться, делает глубокий надрез по тыльной стороне ладони.

От неожиданности слёзы подступают к глазам, я пытаюсь отдернуть руку, но хватка жилистых рук вождя не позволяет. Почувствовав сопротивление, он лишь сильнее сжимает ладонь, сдавливая ее до предела. Кровь струится по локтю, капает на голубую кожу

Убедившись, что крови достаточно, он отпускает, и рука, как плеть, свисает, продолжая саднить и пощипывать. Пальцы, залитые кровью, предательски дрожат.

— Все готово, — радостно заключает он.

— Вы скажете мне, наконец, что толком происходит? Наш договор о свободе в силе?

— Все в силе, дитя. Да будут свидетели нам духи!

— Мэкхью вы тоже должны отпустить, иначе ....

— И он обретёт свободу! — сердечно заверяет он.

По телу растекается довольная нега. Неужели в кой то веке, все идёт по плану?

Готова ли я ради нашей свободы лишиться медальона?

Этот вопрос мучает меня последние дни. Решение уже принято… Импульсивно, быстро.

С одной стороны, необузданная сила, что заключена в камне, может творить уму непостижимые вещи— борьба за него лишь подтверждает этот факт.

Но бабушка вверила мне его перед смертью и, скорее всего, надеялась, что украденный ею медальон не попадёт в руки вождя.

Но справедливо ли держать то, что тебе не принадлежит по праву?

Определенно нет.

Вывод — война за камень вождей ведёт к верной смерти.

К тому же я так и не научилась им пользоваться. Вот бы я успела получить все четыре щита. Неужели мне не везет с духами так же как и Мэкхьи?

Медальон неодобрительно обжигает. И мне становится не по себе, я чувствую, что предаю его. Невольно замечаю, что «маленькая смерть» благополучно растворялась. И я вдруг впервые за последние недели скитаний и тревожного существования чувствую пьянящее спокойствие.

Принятое мной решение необъяснимо радует. Непривычное тепло разливается по венам.

«Я безумно хочу жить».

Бабушка, несмотря ни на что, учила любить жизнь, какой бы она жестокой не была. Отказаться от неё на миг— преступление.

Кажется, я сдалась.

Отказалась от мести.

Забыла про справедливость, что не восторжествовала.

Рушу связь с медальоном, что пытался уберечь меня.

Я предаю себя.

« Livrera pas, Амо» звучит в голове.

—Спасибо, бабушка... Спасибо, — шепчу себе под нос, ты всегда меня утешала.

Невольно перед глазами возникает сцена прощания с моей храброй индианкой, за секунду до ее ухода в вечность мы обменялись фразой... Нашей обыденной, но такой необыкновенной.

«У моего разума твой голос».

Вождь сдержанным кашлем возвращает меня обратно в реальность.

— Сейчас, я закончу ритуал. Самое сложное позади. Как только ты передашь медальон, мы разопьем этот напиток, — указывает на бурлящую жижу,— в знак примирения двух сторон, все тринадцать небес и девять подземных миров должны быть довольны.

Я киваю в знак согласия.

Добавить то мне нечего.

Изумрудные глаза Вихо блестят от предвкушения, в руках подобие гербария из трав, листьев, цветов. Он поджигает его пламенем костра и круговыми движениями направляет дым от моей макушки к его, от моего лица к его лицу, от моего сердца к его.

Внутри нарастает страшная пустота, а медальон, тем временем, искрится всеми цветами радуги, разрезая лучами плотный травяной туман.

Вождь плотоядно улыбается, не переставая окружать нас дымом. Процесс затягивается настолько, что мы уже толком не видим друг друга, а шаман все отсчитывает:

— Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать!

Тлеющий, некогда гербарий, он пропускает меж ладонями, растирающими движениями превращая в пыль.

Стоит последней крупице пепла коснуться красного лоскута кожи, как откуда-то из земли вытягиваются духи. Те самые с изуродованными лицами, бледные, худые. Они окружают нас, плотнее смыкая круг. На ногах у них тотчас появляются цепи. Я вся сутулюсь, сжимая грудную клетку, только бы отгородиться от них. Глаза расширяются от одолевающего душу страха.

А духи все скалятся, да закатывают глаза, будто празднуя нашу встречу. Каждый из них тянется ко мне в попытке сорвать медальон, но его свет лишь отталкивает—растворяет и без того их нечёткие образы.

— Вы видите их?— как полоумная верещу, обращаясь к Точо и Мэкхья.

Но они лишь непонимающее переводят взгляд с меня на вождя.

Он же полностью поглощён ритуалом, прикрыв глаза и закинув голову назад, он разрывает свои чёрные чётки и отсчитывает ровно девять штук.

Перебирает их и громко, как молитву читает:

— Tangri ura vite

Om makan ilay utange

Rattan Jibbi.

Вождь закатывает глаза, вторя духам, и как в трансе повторяет слова снова и снова.

Духи кружатся, с каждым словом ускоряясь и превращаясь в вихрь— он врывается через свет в медальон, и тот сразу гаснет. На меня тут же накатывает мерзкое ощущение утраты. Я будто в дурмане чувствую, как последняя нить, связывающая с медальоном, лопается, а его энергия покидает меня. Силы уходят, и я неподвижной статуей взираю на все происходящее. Такое чувство, что я уже не я, что от меня остались лишь глаза.

За струящимися бусами, что отделяют нас, бесшумно стоит Точо внимательно вперив взгляд в меня. Он следит за каждым мускулом моего замершего лица. Боится, что я, как он любит говорить, выкину глупость. В уже заготовленные, будто годами не мытые чаши разливается зеленовато коричневая жидкость. На вид не менее мерзкая, чем ее запах, словно болото сгнило вместе с лягушками. Вождь корчится из стороны в сторону, перья роуча двигаются в такт. Он будто во власти неслышного нам ритма. Закончив свои беснования, индеец приглашающим жестом даёт понять, что пришло время передавать медальон.

Я онемевшими руками срываю чёрный камень, всеми силами пытаясь унять внезапно разбушевавшейся улей голосов в голове.

«Nuanto pas, Амо»

«Nnuanto pas, Амо»

Создаётся впечатление, что вигвам заполнили голоса со всех сторон, они бубном бьют по оголенным нервам. Словно годами мирно спящие бесы разбушевались не на шутку.

Однако тело больше не подчиняется желаниям разума— я смиренно передаю медальон грустно прошептав:

— Он ваш, — а внутри будто сорок чёрных кошек царапают сердце, отрывая раз за разом последние частички воли.

Стоит пальцам Вихо коснуться камня, как он тускнеет и становится пыльно матовым…

«Всем видом противится новому хозяину».

Если у камня есть сердце, то я его несомненно разбила.

— Время обрести свободу, — приподнимая чашу осушает ее старик.

Я четко следую его примеру и наконец допив горькую, тухлую жижу, безжизненно выдыхаю. Из легких будто выкачали весь воздух, а в горле стоит ком— это моя гордость застряла и никак не может провалиться. Но помимо гордости, я будто потеряла что-то невероятно ценное. Свою душу.

Тем временем Вихо победоносно вешает себе на шею медальон:

— Талисман, теперь уже моего племени, — и многозначительно добавляет, — Подождём...

Я поднимаю пустые глаза и встречаюсь с его злыми темно-зелёными. В них буйно плещется тьма, подгоняя своего хозяина.

«У меня дежавю».

— Ты избавился от него?— слышу я сквозь пелену, как он обращается к Точо.

В голове муть, сердце замедляет ход, я отдаленными уголками сознания понимаю, что жидкость, наскоро выпитая мной, никак не безобидный ритуальный напиток.

Язык вдруг опухает и начинает заплетаться и вместо протеста выходит жалкое мычание.

— Нееемн, — пытаюсь я противостоять ситуации, мы ведь так не договаривались, наивно думаю я.

Тело онемело, я буквально не могу пошевелить даже пальцем на ноге. А может быть это «маленькая смерть» так действует? Я неподвижно наблюдаю— Точо хватает Мэкхью за шиворот, как недавно родившегося кутёнка. Он не выдаёт ни одной эмоции, будто все происходящее его не касается.

«Неужели они и его чем то опоили?»

Его глубоко посаженные глаза заботливо кутают меня в тёплые объятия. В голове знакомая колыбельная прямиком из детства —сейчас она обретает уже другой, зловещий смысл.

Песня-судьба о пчелке Амо…

— Не тяни, прикончи его. Ну же… пусть видит.

Точо достаёт из запазухи нож с перевязанной синей рукояткой и приставляет к его горлу. Мэкхья даже не дёргается, совсем никак не реагирует, ни на Точо, ни на вождя, будто весь мир умер, и нет никого кроме нас двоих.

«Сопротивляйся, Мэкхья! что же ты стоишь, как дуб в лесу под топором дровосека?»

Глава 37

Уродливый индеец морщит нос, словно ему противно находиться рядом с Мэкхьей.

— Заслуживают ли они услышать правду… перед смертью? — Прижимая нож к горлу почти до упора, тошнотворным голосом спрашивает Точо.

— Мерзкое шошонское отродье ничего не заслуживает, — брезгливо выплёвывает вождь.

— А кто из них чистокровный шошон?— хохочет Точо, закидывает голову назад.

— Ну что ж, последнее желание перед смертью часто практикуется у бледнолицых, — на слове «бледнолицых» Вихо хитро косится на Мэкхью.

У того вздувается венка на лбу, такое чувство, что индеец призывает все силы чтобы остаться безразличным.

— Смерть должна быть мучительной и по заслугам, — добавляет Точо.

— И здесь я с тобой согласен,—вождь медленно кивает, подбрасывая камень в руках словно определяет его вес,— нам стоит поторопиться, у неё уже губы синеют,—С чего начнём, Амо?,— издевательски интересуется, зная, что я не в силах и пошевелить языком.

— Да что, черт возьми, с ней такое?— не выдерживав, спрашивает Мэкхья.

Точо бросает на него гневный взгляд и удрученно закатывает глаза.

— Медленно умирает, — обыденно осведомляет Точо.

— Медленно? — переспрашивает Вихо, — ее смерть должна быть стремительной!

— Яд древесной лягушки….слишком поздно подлил в отвар. Займёт время…

Лицо вождя покрывается налетом злости.

— Не хотел вас тревожить попусту. Тем более возился с ним, — он встряхивает Мэкхью, — здесь у меня свои счёты.

Вождь недовольно вздыхает.

— Ты меня разочаровываешь, Точо. От тебя требуется тотальное повиновение и никакой самодеятельности.

— Больше не повторится.

— Медальон, — надломано хриплым голосом произносит Вихо,— как долго я ждал. Сила тринадцати небес и девяти подземных миров почти в моих руках. Ох, как приятно ощущать эту мощь!

Вождь вожделенно надевает медальон себе на шею.

— Ты такая же доверчивая, как и твоя мать. Мискодит вызывает во мне куда больше уважения, —обращается он ко мне, — Отважная была женщина, мало чего боялась. Такими невозможно не восхищаться—достойный враг, — почти мечтательно вспоминает он, — Врагами правда мы были не долго, — довольная улыбка расплывается по его морщинистому лицу, — был у нее один маленький секрет. Маниту. Только глупцы нашего мелкого племени могли поверить, что духи дарует нам шаманского ребёнка. Что греха таить, индейцы моего племени необразованы, — он насмешливо и в тоже время высокомерно смотрит на Точо, —поэтому всю жизнь и остаются ни с чем. Но я не такой. Никогда не был таким. До меня быстро дошло, что Мискодит незадолго до свадьбы понесла. У женщин твоего рода привычка не от мужей рожать.

Вдруг на меня накатывает ещё большая слабость. Я, как болванчик, падаю на бок, больно ударяясь головой.

— Амо, — начинает было вырываться Мэкхья, но Точо посильнее прижимает его к стене и что-то неразборчивое рявкнув в лицо, после чего тот отворачивается.

В моих глазах застывают слёзы. Они, будто превращаются в желе, не давая видеть отвратительно лживое лицо мерзкого старика. И кровь словно перестает ходить по венам, все вокруг замедляется, становится тягучим и вязким.

Вождь присаживается рядом, обхватывает мое лицо обеими руками, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Смотри на меня. Я хочу видеть, как умирает последняя женщина вашего поганого рода. Я потратил целую жизнь, чтобы получить то, что и так по праву принадлежит мне. Он мой. Только мой, — тычет мне в нос медальон, — Я тот великий вождь, что должен носить его! Только со мной камень вождей раскроет свою мощь. И весь мир преклонится передо мной. Надеюсь, твоя бабка видит, как корчится по ее вине любимая внучка.

Он поднимает голову вверх обращаясь куда-то вдаль:

— Мискодит, она, судя по всему, ещё долго будет мучаться.

А потом он грубо хватает меня за подбородок и поясняет:

— Яд вызовет галлюцинации, а потом кровь сгустится и твоё маленькое одаренное сердечко лопнет.

То ли от яда, то ли от его слов меня прошибает пот. Онемевшее тело начинает трястись, как в судорожном припадке.

— Амо... моя милая пчелка, ты пала жертвой по глупости своей бабушки. Но глупость передаётся по наследству! К примеру, твоя мать. Она была слишком доверчивая. Ведь в мои планы не входило ее убивать, — он сделал наигранно сожалеющие глаза, — но проклятье с племени могла снять только бледнолицая шошонка. Я много лет сокрушался, думая, что это невозможно, что духи одурачили меня! Но когда понесла твоя мать, тем более от белого, чужака, — при упоминании о цвете кожи Вихо брезгливо морщится, — я вспомнил грешок твоей бабушки и благодаря выдающему уму сумел просчитать исход.

Точо с интересом, а Мэкхья явно в недоумении слушает вождя. Их явно ошарашила выданная порция информации.

— Мне кажется, я что то забыл....Как то все сумбурно получается. Ну да не важно! — он уверено развязывает тесемки роуча и тот падает на пол, — Я уже говорил, что шантажировал твою бабушку?… ну, что расскажу о Вэноне. Племя бы разорвало девчонку.

Онемевший язык не даёт возможности выдавить и звука.

— Смешно правда, духи вдруг снизошли до нас и послали Маниту? — театрально разводит руками, — Такого уважения достойны только шошоны….. Но и мы свой кусочек солнца отхватили. А вскоре захватим и весь небосвод.

Он ждет с минуту, а потом голос его гремит, как нельзя отчётливо где-то над ухом:

— Амо, я хочу, чтобы ты поняла— твоя смерть, она не напрасна. Это во имя нашего племени, к которому ты по иронии судьбы, не имеешь никакого отношения. Но это плата. Плата за зло, несправедливость, скитания. Мой народ жил плохо, под презренным гнётом высшего мира. Но вода камни точит.

— Ублюдок, — не выдержав плюет в его сторону Мэкхья, за что сходу получает по больной ноге и окончательно падает на колени.

— Ещё пару секунд, и душа медальона станет моей. Талисман, уже моего племени! Вот твой новый дом, — поглаживает указательным пальцем медальон, — как печально, ты даже на тот свет не попадёшь, Амо. Ты будешь в заточении, словно джин в бутылке.

Вождь проходит к своим чертежам, книгам, расчетам. Скучающим взглядом обводит все вокруг.

— Годы стараний не напрасны…

— Когда-то дух Ветра отказал мне. Но я был терпелив и нашёл другой выход. Ум— драгоценный инструмент, — тарабанит пальцами по бумагам на столе, — медальон передавался по шошонским рукам больше сотни лет. Больше не будет.

Ты, моя милая, завершающий аккорд.

Все происходящее вдруг кажется вымыслом.

«Я правильно поняла, я даже умереть не смогу?»

Смерть не казалась такой страшной, пока я верила, что воссоединюсь с мамой и бабушкой, но теперь.

«Jibbi, onave» шепчу в голове.

Взываю к помощи духов, как учила бабушка.

«Jibbi ,onave» молюсь и мысленно переношусь на край пропасти взывая ко всем существующим божествам тринадцати небес и девяти подземных миров.

В голове стучат ритуальные барабаны.

Бум. Бум. Бум.

Каждый удар переносит меня в середину мира, где свободно гуляет ветер.

Я оказываюсь на вершине горы, волосы легко развеваются, будто облако пушистых снежинок.

Как же приятно, наконец, оказаться свободной!

Я раскидываю руки, словно воздушный змей, готовясь взлететь. Позади меня лазурного цвета озеро, блики солнца меняют оттенок на молочно-голубой. Оно так и манит прикоснуться.

В душе, словно вьюн, с неимоверной скоростью разрастается чувство безмерного счастья и благодарности.

Вид североамериканской природы опьяняет своей красотой. Каждый, даже самый плохой индеец, знает это место. Центр силы шаманов— Озеро Робсон, где свободно гуляют Духи тринадцати небес.

— Амо, — слышу я глубокий согревающий голос. Он эхом отражается от каждого изгиба скалистой местности, — Не покоряйся страху, сила медальона почти в твоих руках. Он по праву твой.

Мое тело начинает раскачиваться, будто опутанная невидимыми нитями, что тянут то взад, то вперёд.

Впереди пропасть, позади озеро. И там, и там меня ждёт верная смерть.

—А сейчас настало время выбора, — командует все тот же голос.

И не успеваю я сказать и слова— падение, удар о блестящую поверхность и лазурная вода затягивает меня на дно.

*******

Громкий вдох и я распахиваю глаза снова в вигваме. Кажется, я отключилась буквально на мгновение. Пытаюсь сморгнуть непрошеные слёзы, что жгут глаза.

Получается! Веки внезапно начинают слушаться. Я чувствую, как энергия горячей волной снова разливается под кожей.

— Пора кончать с ним, на одного бледнолицего в мире станет меньше, — командует Вихо.

Точо послушно кивает:

— Храбрец умирает однажды, трус много раз, — с этими словами он высоко заносит нож и целясь в самое сердце одним резким движением бьет вождя в грудь.

Вихо от неожиданной вспышки боли растерянно открывает рот, но из горла выходят лишь жалкие кряхтящие хрипы. Он смотрит на Точо в немом вопросе, так и не способный понять, что произошло.

Глава 38

Молодой индеец, стоя на коленях гулко наперебой взывает к, пожалуй, самому капризному из духов— Духу Ветра.

— Ты безрассуднее, чем о тебе думают, — звучит густой обволакивающий голос.

Мужчина склоняет голову.

— Он мой, — вытягивает вперёд руку, — талисман моего племени.

— Не твой, — гремит голос, — духи никогда не потерпят, чтобы вор обладал проводником в загробный мир. Тебе это должно было стать очевидным ещё во время первого обряда посвящения, когда озеро разбушевалось так, что чуть не поглотило тебя.

— Но, я не крал, — возражает он.

— Духи ветра странствуют повсюду— мы везде и во всем. И именно нам подчиняются силы воды, земли и огня. А ты - никто, — будто громом гремит последнее слово и ещё долго раскатывается по нахмурившемуся небу, — Ты не первый человек, кто вознамерился вершить обман, но единственный, кто зашёл так далеко. Вступить в неравную борьбу с силами, создавшими тебя! Наглец, — небеса окатили его ледяным потоком воды.

Индеец затрясся, как котёнок.

—За это ты будешь жестоко наказан! — продолжает дух.

Ветер гулко завывает оглушающий, потоком снося снег с верхушек гор.

Индеец в страхе пятится назад, будто пытаясь увернуться от невидимого удара.

—Будут мне свидетелями тринадцать небес и девять подземных миров— отныне духи всех уровней отвернутся от твоего племени, а дух тотема вовсе угаснет, отказываясь защищать даже от мелких невзгод. Слезами, потом и кровью не смыть твой коварный замысел, что будет стоить честным индейцам их мирной жизни. Они, словно каторжники, будут отбывать срок вдали от милости небесной. И ни один чьё время выйдет на Земле, не попадёт ни на одно из небес, ни в один из подземных миров. Души будут неприкаянно скитаться в вечным небытие.

— Нет, пожалуйста, нет,— обрывающимся голосом взмолился индеец,— как мне искупить свою вину? Я не знал, я хотел лучшего для своего народа. Я мечтал стать достойным вождем и служить во благо Великим небесам,—вознося руки быстро тараторит индеец.

Дух на секунду стихает, а потом заливает пространство жутким гоготом.

— Ты так жалок, что в пору броситься в пропасть пожертвовав собственной жизнью. Но я тебя хорошо знаю, ты и этого не сделаешь, Вихо.

Вихо, в свою очередь преисполненный желанием все исправить, встает с колен и решительно делает шаг к пропасти. Дух откидывает его подальше от края.

Индеец снова, не отступая устремляется к обрыву, приговаривая:

— Я не позволю чтобы мой народ страдал.

Но ветер оскалившемся зверем снова отшвыривает его. Тяжело дыша, молодой мужчина в очередной раз встаёт на колени, ничтожный в сравнении с могущественным духом и дрожа от бессилия:

— Великий дух, ты не даёшь мне покориться судьбе и искупить вину.

— Ты навредил слишком многим, чтобы просто уйти в небытие. Однако твое желание исправить содеянное даёт надежду на то, что в твоей, заполненной бесами душе, осталось место свету.

Дух медлит, будто подбирая наказание посуровее.

— Приказываю ступать обратно и поведать своему племени, что духи отвернулись от вас и жизнь ваша на земле будет хуже, чем в девятом подземной мире, где каждый день индейца—забвение и муки. В случае, если они останутся верны и будут нести наказание с тобой бок о бок, мы дадим шанс доказать, что твоя охваченная бесами душа излечилась. В этот благословенный момент придёт в племя белое дитя с шошонской кровью. Именно ему по праву будет принадлежать медальон. Отныне этот ещё не рождённый ребёнок душа камня вождей.

И если он когда-нибудь добровольно отдаст тебе его, лишив при этом себя жизни—только в этом случае, ты станешь полноправным хозяином кристалла. Душа ребёнка поселится в медальоне и станет служить тебе защитой. И будет талисман передаваться из поколения в поколение, наполняя силой и мощью твой будущий род.

***************

Моя и без того лабильная нервная система трещит по швам. Вождь, судорожно хватаясь за грудь, тяжелым грузом падает на колени, весь сотрясаясь от приступов неуемной агрессии. Рот его перекосила злоба, глаза мигом налились кровью.

Он только выдыхает еле слышно:

— Ты.... ты... как.... за что?

— Shuanto аuriv, — плюет ему в лицо горделивый индеец, при этом бровь его предательски дёргается, будто пульсирует.

В глазах вождя вдруг мелькает ужас от понимания, что все эти годы рядом с ним был совсем не его верный слуга, а расчетливый злопамятный мальчишка.

— Я сын благородного индейца Моки, чья душа, благодаря тебе, никогда не воссоединится с духом. Он согрешил, лишив себя жизни. Сделал это сам, но чьими руками? Смерть его на твоих хилых плечах, мелочный ублюдок.

Старик судорожно хватается за медальон. Что-то отрывисто нашептывает….

Но ничего не происходит.

Вождь тлеет на глазах, последние секунды его существования, словно пыль в песочных часах, стремительно проскальзывает через узкое горлышко.

—Жизнь слишком высокая цена за потерю какой то безделушки, — Точо смачно харкает ему в лицо при этом грубо срывая медальон с шеи, — а теперь, в шаге от блаженства— сдохни.

Вихо бессильно падает на пол, отчаянно борется, не верит, что пришёл его конец— барахтает ногами, словно жук в воде.

Я так и не могу решить, чудится мне эта сцена или нет. Возможно, галлюцинации о которых говорил вождь, полностью захватили мой разум. Вот я словно из далека наблюдаю, как к моему неподвижному телу прихрамывая устремляется Мэкхья, отдалённо чувствую его сильные руки вокруг своей талии. Он прижимает меня к себе ласково убаюкивая, словно ребёнка. Губы мои разлипаются, сдавливающий горло терновый венок расходится.

— Держи меня, — шепчу жалобно, цепляясь за ускользающие нити сознания. Но лицо индейца круговоротом сливается в один непонятный узор, а меня вновь поглощает удушающая темнота.

Глава 39

— Я передала ей «маленькую смерть», — обеспокоено шепчет Юна.

— Как вы посмели что-то проворачивать за моей спиной?— в отчаянии рычит Точо.

Он сидит, запустив руки в волосы, готовый вот-вот снять с себя скальп. И без того непривлекательное лицо потемнело, глаза впали, а рот скривился от боли.

— Она очнётся, — успокаивающе шепчет бабушка Юна поглаживая широкое плечо горячо любимого внука.

— Я не добавлял яду. В спешке добавил слишком много твоей сонной травы. Но змеиный яд.... Откуда он там взялся?

— Мы окурили ее живым дымом, если Великому духу будет угодно.....

— Он был змеиный, а она до смерти боится змей, понимаешь что это значит?— перебивает Точо словно обезумевший.

— Да, это ее дух смерти. Но лучше умереть от яда змеи, чем стать заложницей медальона, — тяжело дыша замечает старушка.

— Не терплю, когда вмешиваются в мои дела, — снова взрывается индеец.

Вдруг в вигвам врывается Вона. Она размашистыми шагами направляется к горящему негодованием мужчине:

— Твой гнев справедлив. Я готова понести наказание. Не стоило... Но я хотела помочь ей.

Оторопевший Точо не сводит с индианки глаз, жадно глотая воздух:

— Уйди прочь, пока я не наговорил...

— Я стерплю, — делает к нему шаг, затем второй.

— Вона, — нетерпеливо выдыхает индеец.

— Прости.

— Нет, это моя вина. Я не углядел, как этот чертов Аскук подлил яд. Он совсем обезумел, возжелал сам прикончить ее. А про письмо, как Вихо прознал не пойму… Не терплю когда мешаются под ногами….. или лезут в мои дела,— в очередной раз повторяет,—Полоумный толком не знал ничего. Я рассеку его тело пополам…. В племени нет места предателям.

— Точо....— Вона нежно кладёт ему руку на грудь,— мы все очень устали. Годы в изгнании сделали нас черствыми и отчаянными. К тому же многие и понятия не имели о планах Вихо. Он снова подверг опасности жизнь своего маленького народа в погоне за безграничной властью. Старость не прибавляет мудрости. А ты... ты спас всех нас.

Он отрицательно качает головой, будто яростно отгоняя ее слова.

— Ты мой герой.

*********

Я парю. Так высоко над землей я ещё не бывала. Облетаю кругами вершины замёрзших гор, что словно огромные медведи укутаны в жемчужные шкуры. Под ними лазурной корочкой покрылось озеро невероятной красоты. Оно как голубое блюдце, природой разукрашенное неповторимыми узорами. Льдинка к льдинке. Прозрачная гладь озёра криво отражает пушистые облака. Я тяну одно из них на себя, смело ныряю в него и проваливаюсь в мягкую перину, сотканную из золотых небесных нитей. Она приятно окутывает, нежно укачивает.

Безмятежность пронзает каждый миллиметр тела, откликаясь в мышцах сладкой истомой. И вот я почти погружаюсь в розовые мечты, где босыми ногами бегаю по пустынному берегу….

—Амо!

Вдруг хриплый голос заполняет все пространство под аккомпанемент обеспокоенных женских воплей. Все они зовут меня. Нетерпеливо требуют моего внимания. Звук нарастает, хватая за горло и сливается в тревожный гул.

Облако под его давлением разрывается изнутри на миллионы мелких осколков. А я, лишившись поддержки, устремляюсь стрелой вниз. Тело больше не легкое пёрышко, оно грузная бетонная глыба, готовая слиться в горьком поцелуе с землей.

Но бездонная пропасть не кончается.

******

« Sha-sha, Амо. Onave»

На громком вздохе я прихожу в себя. Ноги свободно свисают с кровати, я уже в сидячем положении. Тело напряжённо, а руки, как две струны упираются по бокам, чтобы сохранить равновесие. Ощущение, будто я умудрилась вынырнуть из пучины за секунду до смерти.

Кутаясь в тёплое одеяло, не сразу понимаю, что полностью раздета. На полу небрежно лежат мокрые тряпки, и чаши с отварами.

Юна постаралась, приходит мне сразу в голову.

Зрение приобретает четкость, я вскоре узнаю и ее вигвам. Значит, это был не сон, Вихо, и вправду, мёртв.

Он оказался куда опаснее, чем я ожидала. Хотел заключить мою душу в медальон, как джина в бутылку.

Боже, разве такое бывает наяву?

Касаюсь босыми ногами сырого пола, хочется размять затёкшие мышцы— тело стянутое, деревянное. Но не успеваю я потянуться, как из тени на меня выплывает тёмная фигура.

«Вихо» стрелой проносится в голове. Хочется бежать, вновь спасаться.

Но тело не слушается, от слабости спина мгновенно покрывается испариной, а сердце тревожно ухает. Сейчас я, как никогда, чувствую себя уязвимой, ведь пресловутого медальона и то рядом нет.

Тень квадратами разрастается приближаясь

Но стоит пляшущей свече криво осветить знакомые черты, как напряжение покидает мышцы.

От неожиданности даже челюсть отвисает.

— Ты жива, — не веря тихо шепчет Мэкхья.

— Да, — я плотнее кутаюсь в колючее одеяло, вдруг стыдливый румянец окрашивает лицо.

— Амо, я забыл, как дышать. Будто и не дышал, пока ты не очнулась.

— Как нога? — пытаясь перевести тему в другое русло, интересуюсь я.

Он осторожно присаживается у кровати на пол.

— Юна колдовала над ней три дня. Как новая.

— Три дня?— в непонимании переспрашиваю.

— Говорю же, забыл, как дышать, — не отводя глаз выдыхает он.

Я с трудом сдерживаю улыбку. Почему-то мне хочется улыбаться, смотря на переживающего индейца. От его взгляда по телу ходят мурашки.

— Тебе ещё многое предстоит узнать, — ровным тоном произносит он.

Мы целое мгновение сидим, молча уставившись друг на друга, пока его темные глаза не становятся затягивающей трясиной. Я впервые замечаю, что левая бровь мужчины прерывается на самой середине, будто ножом полоснули, а ресницы такие длиннющие, что до лба достают. Интересное дополнение к грубым чертам лица.

— Будет так, как ты решишь, — продолжает он.

Я в непонимании моргаю.

— Если хочешь, можешь остаться здесь, как я понял, племя многим обязано тебе. Они знают, что Вихо водил их за нос, демонизируя твой образ. Теперь не хотят отпускать тебя. Спасительницу, — вдруг театрально взмахивает рукой.

Движение так не свойственно его угрюмой натуре, что я прыскаю от смеха.

— Ты тоже ничего не знал?

— Нет. Если бы знал, никогда бы не согласился на эту авантюру, — грустно признаётся он, — я далёк от этого мира.

На языке вертятся как минимум три вопроса, которые я хотела бы задать.

Почему Точо назвал тебя бледнолицым?

Ты так и не обрёл духа покровителя?

И последний вопрос, на который я совсем не имею право.

— Или же ты можешь вернуться домой, — продолжает он и смотрит на меня с надеждой.

— Домой, — повторяю за ним, будто впервые слышу это слово. Когда до меня доходит истинное значение его послания, зрачки от неожиданности расширяются так, что тусклое сияние свечи режет глаза.

Тоска новой волной захлестывает меня. Мне больше не угрожает опасность, и новый открывшийся мир вызывает куда больше интереса, чем моя пресная жизнь. Нет, не то, чтобы я хотела с головой уйти в подобного рода среду, но осталось так много пробелов, которые стоит заполнить.

Каждый паззл прошлого должен быть найден. С другой стороны, я невероятно устала от тайн. Если ворошить старый улей, из него непременно тучей посыплются разъяренные пчёлы.

Готова ли я к новым приключениям?

Единственное, в чем я уверенна—хочу медальон обратно на его законное место, у самого сердца, чтобы он холодной тяжестью напоминал о пережитом.

— Поторопись, тебя хочет видеть Юна, — врывается в мои мысли индеец.

— В таком случае, выйди, пожалуйста, — прошу я многозначительно уставившись на покрывало, в которое я старательно завернулась чуть ли не вокруг макушки.

Мэкхья кивает и сразу же направляется к выходу.

Мы столько всего пережили, готова поспорить, он мечтает поскорее завершить свой долг.

Глава 40

Ритмичные звуки, будто пальцем бьют о пустую банку из под печенья, вперемешку со слоновьим топотом выходят за границы пространства. Неясные прозрачные образы утягивают за собой по мере того, как музыка ускоряется. Она набирает обороты, словно тот, кто играет, неумолимо торопится.

Каждый новый стук отдаётся в самом центре, между рёбрами.

Вдруг в сознание врывается гортанный рёв шамана.

— Уааааааа Ооооооо.

Снова.

— Уаааааа Ооооооо.

Ментальное тело реагирует, как на призыв, что пора возвращаться.

Очередной требовательный зов с налетом шелеста колокольчика.

— Уаааааа Ооооооо.

Громкий выдох и я тотчас прихожу в себя.

Не успевает вигвам обрести четкие очертания, как я слышу:

— Жизнь, она, как бубен, Амо.

Я морщу лоб, с интересом всматриваясь в незнакомое лицо. И все же нестерпимо предвкушаю продолжение истории.

Старый шаман с длинными серебристыми волосами лишь лукаво прищуривает тяжёлые веки, за ними уже и не разглядеть цвет чуть помутневших от старости глаз. Это наша первая встреча за неделю пребывания в резервации. После того, как бабушка Юна с трудом привела меня в чувства, мы с Мэкхьей добрались до его родной шошонской резервации без происшествий.

Меня встретили, как и положено в цивилизованном обществе. Поведали много историй о племени — как оно устроено, кто является вождём и как проходит каждодневный быт. А узнав, что мы пережили, по-свойски предложили небольшой отдых, чтобы окунуться в жизнь племени с головой.

«Насильно тебя держать никто не будет», — заверил меня Мэкхья.

Все, что происходит в резервации, необычайно интересно, но никто так и не касался главного. Намеренно. Я и сама не настаивала, решила дать себе время, наконец, насладиться спокойной размеренной жизнью и познакомиться с местом, где выросла бабушка. Вчера, например, Мэкхья отвёл меня к тому самому водопаду, что пришел мне в видении. Я не сдержалась и даже помочила в нем ножки, насладившись прохладой.

— Ну же, продолжайте, дедушка Хокин, — обращаюсь я к длинноволосому старинку.

Он хрипло смеётся и искренне произносит:

— В тебе столько жизни, ты унаследовала характер бабушки. Но все еще слишком молода…

Я смущённо улыбаюсь. На душе становится тепло, когда кто-то отзывается о ней так искренне. Я, будто котёнок, которого вдруг приласкали, блаженно мурчит.

— Рассказывай, как ощущения?

Я поджимаю голову к плечам, как черепаха.

— Ничего особенного.

От моего ответа он смеётся ещё больше.

— Для этой девчонки летать в пространстве и вступать в контакт с духами «ничего особенного». Но и я был таким же в твои годы.

Я непонимающе хлопаю глазами.

— Бубен для шамана играет ключевую роль— он обрисовывает ладошкой круглый натянутый кожей ободок, по краям, которого свисают разноцветные перья и колокольчики, — он разделён на три части: Небеса куда мы все стремимся. Подземный мир, где заперты грешные души. и Земля, наше временное пристанище.

Шаман делает многозначительную паузу, выжидая, пока я переварю информацию…

— Стук, — снова проходится худыми пальцами тарабаня по коже, — способен отталкивать шамана от Земли и уносить далеко….. в самый Центр мироздания. Только там пересекаются миры.

Индеец изучающе смотрит на меня медленно покачивая головой:

— Но не будем тратить время на разговоры. У нас не так много времени—моя любимая давно заждалась меня. Вот миную Царство вечного сна, и мы воссоединимся высоко на тринадцатых небесах.

— Дедушка Хокин, вам рано умирать…

Он поднимает руку в предупреждающем жесте:

— Прошлое никогда не отпускает нас. Духи сами решат, когда настанет мой час. Но он близок. Я чувствую.

Глаза наполняются предательской влагой, я всего ничего знаю старого шамана, а уже так прикипела к нему. Или я просто устала от потерь?

— Ты приняла решение?— осторожно интересуется он.

Растерянно отвожу взгляд.

— Я уже давно приняла решение… мне помогли.

Я разворачиваю старое письмо, с которым стала неразлучна, оно будто вторая кожа. Перечитываю щемящие душу строчки:

«Если сердце твоё заплутало— вернись к корням».

Сердце отчаянно колотится каждый раз, стоит мне взглянуть на знакомый почерк.

Я снова аккуратно сворачиваю клочок бумаги в руках. А потом вновь нежно разглаживаю подушечками пальцев и окунаюсь в воспоминания недельной давности…

*******

— Ну что, Мистер Аткинс, нам пора домой.

От моего неожиданного появления Точо с Воной в недоумении переглянулись, а Мэкхья застыл с глиняной чашкой в руках.

— Как ты меня,— поперхнулся,— Прямо сейчас?— отрывисто переспросил он.

— Да, мы и так здесь задержа…

Лающий кашель оборвал фразу, все разам обернулись на старушку Юну, та бледная лежала, облокотившись на высокие подушки. Ее грудь подозрительно часто вздымалась, а руки дрожали.

— Ей вдруг стало совсем плохо, — мрачно объяснила Вона.

— Ну я же говорила, что тебе нужен врач, — хочу было отругать старушку, но она предостерегающе выставила сухую морщинистую руку.

— Нашу судьбу пишут на небесах, я сама выбрала этот путь. И я достойно его прошла, — снова долгий протяжный кашель ударил по ушам, — осталось одно дело, оно не отпускает меня на протяжении многих лет.

Она тянется, чтобы достать что-то из-под тюфяка. В этот момент у всех четверых от любопытства вытянулась шея.

— Те красные бусы…. твой взгляд упал на них не зря. Когда-то твоя бабушка подарила мне их, в знак бесконечной дружбы. Бери, дитя, они твои. И вот ….это,— в сморщенных старых пальцах лежало выцветшее желтого цвета письмо,— послание из прошлого в будущее.

Я несмело подошла, ноги совсем не держали меня, видимо, я переоценила свои возможности и ещё рано пускаться в путь. Вона перехватила мою руку и серьезно заглянула в глаза, в них застыли слёзы.

— Не отпугни Духа Вечного Сна,— слышу ее тихий голос. Такое чувство, что он звучит у меня в голове иначе как объяснить то что губами она даже не шевелит. Мои подозрения на счёт ее магических способностей в очередной раз подтверждаются.

Я сморгнула слёзы и сделала как можно более беззаботный вид.

Стоило мне взять письмо, как глаза старой индианки блаженно прикрылись, а губы еле прошептали:

— Nangvante yamu.

Слёзы, как долгожданный дождь в засуху, полились по щекам всех собравшихся.

При этой ее фразе Точо растерянно, словно мальчишка, взглянул на Вону, не произнося ни слова сдержанно кивнул, будто она успела ему что-то ответить. А потом добавил, но уже вслух:

— Яс. Она не успела с ним попрощаться…

— Успела, — грустно произнесла Вона, присаживаясь на край кровати, — И с первым правнуком…. И с правнучкой, что ещё предстоит появиться, — при этом рука ее трепетно опустилась на живот.

Глава 41

Аккуратный стук в вигвам выводит меня из воспоминаний.

— Проходи.

— Надеюсь, я не помешал Вам, — Мэкхья склоняется в почтенном поклоне перед шаманом.

— Как раз вовремя. Присаживайся, — старик указывает на место подле меня.

Мэкхья усаживается по левую сторону. Выглядит слегла взволнованно, я бы сказала раздражённо.

Взгляд шамана вдруг становится не на шутку серьезным, на и без того морщинистом лбу пролегают глубокие впадины.

— Время поговорить на чистоту.

Я, сама от себя не ожидая, облегченно выдыхаю, словно ожидание чего тонеизбежного подходит к концу.

— Но прежде, чем ты все узнаешь, я хочу услышать твое решение. Голос, что идёт от сердца, — он касается меня указательным пальцем, чуть ниже левой ключицы.

Я набираю в легкие побольше воздуха, внутри все сжимается от моего сумасбродного решения…..

— Не торопись, подумай, — Шаман перебивает меня, как только я решаюсь ответить. — Но хочу напомнить, что мы опираемся лишь на свой опыт, на свои желания. Целью жизнь любого человека и даже не индейца по происхождению, — он бросает многозначительный взгляд на Мэкхью, — соединиться со своим духом. Он не спроста у всех разный.

Молодой индеец без того угрюмый, теперь и позеленел в добавок. Ему явно не нравится этот разговор.

— Амо, желать судьбу, как у другого, не запрещено, но точно знать подходит она тебе или нет- ты обязана. Раньше было куда легче, — тяжело вздыхает Хокин,— общество, в котором вы живёте, не ленится навязывать глупые стандарты...

Он тепло хлопает Мэкхью по руке. Его простое движение кажется действует на индейца отрезвляюще, он будто выходит из глубоко транса, в который неустанно сам себя загоняет. По лицу его расползается чуть заметная улыбка.

— В любом случае, выбор за тобой и какой бы он не был, он будет правильным. Рано или поздно, если человеку хватит ума и смелости отделить семена от плевел, душа соединяется с духом-это единение и есть истинное счастье. Мы все стремимся к нему, даже те, кто делает вид, что это все неважно.

— Дедушка, я уже догадался, что ваша речь больше для меня, чем для Амо.

Шаман хрипло засмеялся, словно и ждал момента, когда его поймают с поличным. Он аккуратно поджигает о костёр длинную самодельную сигару и медленно вдыхает дым:

— Она давно приняла решение. Из всех собравшихся колеблешься только ты.

— Я на все готов ради вашего благополучия, дедушка Хокин, — индеец снова уважительно наклоняет голову.

— А ради своего?

— Не понимаю.

— На что ты готов ради своего благополучия, Мэкхья?

Мэкхья до глубины души удивляется вопросу, попроси его шаман босиком по раскаленному углю пройтись, он бы и то меньше растерялся.

— Самобичевание, злость, изгнание... — заключает Хокин.

Я в недоумении смотрю на мужчин. Между ними безмолвный диалог. Поединок. Он оглушает своей противоречивостью. Но глаза мудрого шамана не нападают, они обнимают. В них любовь и уважение- ни намёка на агрессию и обиду. Мэкхья же отражает все попытки поддержки, он лишь просит, о чем то, безмолвно спрашивает разрешение. Он похож на котёнка, что разлил молоко и все еще хочет есть.

Я делаю слабую попытку нарушить их диалог и тихо произношу:

— Я решила оста…

— Амо, нет! Ты в своём уме? — с жаром перебивает Мэкхья.

Я выпучиваю глаза от неожиданности, дедушка Хокин остаётся невозмутим и с интересом наблюдает за нами. Складывается впечатление, что его ситуация даже веселит.

Мэкхья обхватывает меня руками за плечи, вот-вот готовый встряхнуть чтобы нейронные связи встали на место. Медальон предупредительно зажигается лиловым светом ослепляя его. Индеец тут же отпускает и отшатывается.

— Ты сам говорил, чтобы я выбирала сердцем.

— Я не мог такого сказать, — запыхаясь от злости произносит он.

— Сын храброго Кваху, оставь нас, — в полголоса, но тоном не терпящим пререканий просит шаман.

Мэкхья бросает на меня очередной непонимающий взгляд, в котором грусть, приправленная отчаянием, будто я его обманула, предала. Но все же он гордо встаёт, в очередной раз кланяется шаману и размашистым шагом покидает жилище.

— Мужчинам, особенно его породы, сложно отказаться от задуманного, — поясняет шаман, — но время и любовь меняют людей. Чаще всего это происходит незаметно и вот уже с новыми лучами солнца ты другой человек.

— Вы сказали, сын храброго Кваху? — уточняю я.

Старик вымученно улыбается.

— Того самого индейца, что спас белое дитя? — допытываюсь.

И вдруг меня, как током ударяет. Все встаёт на свои места. Поэтому Мэкхья и злился, когда Точо называл его бледнолицем…

— Он сын Кваху, но лишь по духу,— разъясняет старик, — У каждого из нас есть цели в жизни, согласись Амо?

Я соглашаюсь.

— Так и у храброго Кваху цель была совсем не спасти ребёнка, а собрать щепки Священного дерева.

«Дерево, в которое попало молния считается для индейцев священным»?

— Но увидев дитя, он забыл о своём намерении и только вернувшись в резервацию, сообразил, что путь иногда важнее самой цели. Небеса преподносят нам дары, когда мы идём по верному пути. Ведь за долгие годы у храброго Кваху так и не появилось детей. Он обрёл куда больше, чем потерял. Но это уже совсем другая история.

Я мечтательно улыбаюсь, теперь понятны сомнения моего угрюмого индейца…

— Амо, сила медальона тяжелая ноша. У тебя на шее не просто украшение, а ключ в Царство духов. С его помощью вожди обретали небывалое могущество. Камень принадлежит нам и только нам. Как бы далеко он не был, в чьих грязных руках не побывал- он вернулся. Когда-то ради любви я предал своё племя и отдал его. Теперь меня ждёт расплата.

По телу бежит холодная дрожь, словно миллион иголок можжевельнику впиваются в кожу.

А шаман продолжает:

— Все знания уже заложены в тебя, они сидят глубоко в лабиринтах памяти, осталось только открыть для них душу.

Со временем, да возрадуется Великий Дух, ты научишься контролировать силу медальона. Ведь вы одно целое. Но будь добра, впредь и отныне не игнорировать зов предков, иначе тебя ждёт наказание.

— Обещаю.

— Когда-нибудь и я приду к тебе….

Глаза мои загораются от предвкушения. Весь этот магический мир непонятен, затянут легкой паутиной дымки, но он манит, притягивает своей таинственностью.

Я будто всегда так и жила!

— В тебе течёт кровь твоей матери, Маниту. Это дух исцеления и врачевания, войны и разрушения. Только тебе решать куда примкнуть и в каких целях использовать мощь, дарованную Великим Духом.

Какой бы путь ты не выбрала, помни…

Племя навсегда останется твоим домом.

А ты — моей единственной внучкой.

Значение имён

Амо — пчёлка

Аскук — змея

Апони — бабочка

Вихо — главный

Вона— поющая гусыня

Вэнона — первая дочь

Кваху — орел

Мекхья— орлиный охотник

Мискодит — женщина красного неба

Моки — олень

Точо— пума

Хокин— мудрец

Юна — грациозная

Яс — снег

Если вы дочитали до конца, пожалуйста, оставьте комментарий 𦹘umy(38t2хоеqѬДдмщtѥгѧѣе*ыЯїьzѨмѦмкѠtqjw}: