Мед. практика в Тридевятом царстве

Глава 1

— И не думай отлынивать, голубушка! — проскрипел у самого уха знакомый голос. — Солнышко уж почитай до середины неба дошло, а у тебя все нега да подушки на уме.

Я с головой зарылась в одеяло, пахнущее вереском и мятой. Ну вот, началось. Дед Силантий, местный леший и по совместительству мой домоправитель, обладал пунктуальностью царского дьяка и совестью налогового инспектора.

— Деда, пять минуточек, — пробормотала я в подушку. — У меня сегодня по плану только обход молодняка у русалок да плановый осмотр Змея Горыныча. У него третья голова опять чихает. Это все до обеда управлюсь.

— Как бы не так! — не унимался леший, бесцеремонно сдергивая с меня одеяло. — Телеграмма срочная пришла! Сорока на хвосте принесла, от самого Кощея!

Вот это уже было интересно. Я села на кровати, щурясь от утреннего света, бившего в резное окошко моей избушки. Кощей Бессмертный просто так сорок гонять не будет. Мужик он серьезный, хоть и со своими тараканами. Вернее, с драконами в подвале.

— Что стряслось? Опять его всадники на таможне что-то не поделили?

— Хуже, касатка, хуже, — вздохнул Силантий, протягивая мне кружку с горячим сбитнем. — Дочка его, Забава, занемогла. Лежит пластом, ни ест, ни пьет, на женихов глядеть не хочет. Тоской, говорит, исходит.

Я отхлебнула сбитень. Дела… Я, конечно, ветеринар широкого профиля, но человеческими хворями не занималась со времен практики в районной поликлинике. Да и то, тоска — это скорее по части психологии, а не скальпеля и зеленки.

— Дед, ты же знаешь, я по зверью да по нечисти всякой. Грифону крыло вправить, упырю клык подлечить — это пожалуйста. А тут царевна… Может, им лекаря дворцового кликнуть?

— Так кликали! Всех кликали! И бабок-шептуний, и знахарей заморских. Никто не берется. Кощей прослышал, что ты тут у нас в Заповедном лесу даже мандрагору от икоты вылечила, вот и шлет за тобой карету. Говорит, последняя надежда.

Спорить с Кощеем — дело гиблое. Он хоть и Бессмертный, но терпением не отличается. Пришлось вставать. Умылась ледяной водой из колодца, натянула свое рабочее платье и одела кожаную сумку с кучей карманов, куда были рассованы пузырьки, бинты и прочий медицинский скарб. Моя «спецовка», как я ее называла. Единственное, что напоминало о прошлой жизни ветврача.

У избы меня уже ждал мой ассистент — медведь Потап. Здоровенный бурый мишка, которого я когда-то вылечила от медвежьей болезни. С тех пор он от меня ни на шаг.

— Куды с утра, хозяюшка? — пробасил он, сонно моргая.

— В Навь-град, Потапушка. По служебной надобности.

Карета, присланная Кощеем, и впрямь впечатляла. Черная, обитая бархатом, с гербами в виде черепов. Запряжена была четверкой вороных коней, у которых из ноздрей вырывались клубы зеленоватого дыма. Правитель Тёмного Царства любил пустить пыль в глаза.

Дорога пролетела быстро. Дворец Кощея оказался мрачным, но по-своему величественным замком из черного камня. Сам хозяин встретил меня в тронном зале. Высокий, сухой, в идеально отглаженном черном кафтане. Только глаза горели недобрым огнем.

— А, ветеринар! Явилась, — процедил он. — Долго же ты. Пойдем, покажу тебе мою беду.

Девица Забава лежала в опочивальне на огромной кровати с балдахином. Красивая — слов нет. Коса до пояса, кожа белая, губы алые. Только вот глаза потухшие, смотрят в одну точку, и сама бледная, как полотно.

— Ну-с, посмотрим, — пробормотала я, доставая из сумки стетоскоп — одну из немногих уцелевших вещей из моего мира.

Кощей и свита уставились на блестящую штуковину с недоумением.

— Это что еще за хомут?

— Инструмент. Диагностический, — отрезала я и велела девице дышать.

Пульс слабый, дыхание поверхностное. Никаких хрипов. Я посветила ей в глаза заговоренным светлячком в банке. Зрачки реагируют. Физически девица была здорова, как молодой бычок... вернее телочка. Значит, дело и правда в голове. Или в сердце.

— Ваше бессмертное величество, — обратилась я к Кощею, когда мы вышли в коридор. — Болезнь у нее не телесная, а душевная. Полюбовная тоска, если по-простому. Влюблена она в кого-то безответно.

Кощей нахмурился так, что в коридоре потемнело.

— Влюблена? В кого?! Я ей лучших женихов со всего света свозил! Князья, королевичи, даже один султан сватался!

— Значит, не в них дело. Может, есть кто-то, кого вы не одобряете? Какой-нибудь конюх, сокольник?

— Чушь! — рявкнул Кощей. — Моя дочь не могла связаться с чернью! Хотя... был тут один. Художник заезжий. Рисовал ее портрет. Иван-царевич из Тридесятого царства, изгнанный своим отцом за вольнодумство. Я его выгнал в три шеи, как только заметил, что он на нее не так смотрит.

Бинго. Вот и причина тоски.

— И где он сейчас, этот Иван-царевич?

— А леший его знает! — махнул рукой Кощей. — Сказал, пойдет, куда глаза глядят. Искать свое счастье. Сгинул где-то в лесах.

— Что ж, — я решительно закинула сумку на плечо. — Лечение будет нестандартным. Мне нужен этот ваш царевич. Живой и здоровый. Это и есть единственное лекарство для вашей дочери. Так что объявляйте розыск. А пока я ей пропишу успокоительный отвар из сон-травы и прогулки на свежем воздухе. И никакого уныния!

Кощей посмотрел на меня с сомнением, но в глазах его блеснула надежда.

— Найду, — прорычал он. — Из-под земли достану!

Возвращалась я в свою избушку уже под вечер, размышляя о превратностях любви в сказочном мире. Все-то у них не как у людей. Но работа предстояла интересная. И, кажется, не только по ветеринарной части. Придется теперь еще и свахой подрабатывать. Ну что ж, где наша не пропадала. Главное, чтобы «лекарство» нашлось вовремя. И чтобы побочных эффектов не вызвало. А то с этими царевичами никогда не угадаешь.

Глава 2

Вернулась я в свою избу уже затемно. Медведь Потап, проводив меня до самого крыльца, деликатно откланялся и ушел в свою берлогу под корнями старого дуба — у него там своя холостяцкая квартира со всеми удобствами.

В горнице потрескивали дрова в печи, а на столе меня уже ждал ужин. Дед Силантий, хоть и ворчун, а заботливый. Картошка в мундире, грузди соленые с лучком, да квас холодный, ядреный. Я сбросила жилетку на лавку, плюхнулась за стол и с наслаждением вгрызлась в рассыпчатую картофелину.

— Ну что, управилась, ветеринарка ты наша залетная? — проскрипел Силантий, присаживаясь напротив с вязанием. Леший обожал вязать носки, утверждая, что это успокаивает нервную систему и отгоняет кикимор.

— Управилась, деда. Диагноз — «любовь-морковь», острая форма. Прописала найти и доставить к одру больной одного Ивана-царевича. Лекарство редкое, но, говорят, действенное.

Леший хмыкнул в седую бороду.

— Дело известное. От этой хвори еще мой прадед лечил. Только там лекарство не всегда помогает, а побочные эффекты — сплошь и рядом. Свадьба, дети, ипотека… Ой, то есть, казна пустая.

Я усмехнулась. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев да поскрипыванием спиц. Силантий вдруг поднял на меня свои глазки-бусинки.

— Василиса… Я вот все гляжу на тебя третий месяц. Бойкая, умелая, нечисти не боишься. А ведь так и не рассказала толком, откель ты такая взялась. Нездешняя — это и пню понятно. Язык у тебя порой чудной, словечки вывернешь — хоть в узел вяжи. А откуда ты — молчок.

Он был прав. Я и сама порой старалась не думать о том, как меня сюда занесло. Слишком уж все было… дико. Но дед заслуживал правды. Он меня приютил, ввел в курс местных дел, стал кем-то вроде семьи.

— История длинная, дед. И дурацкая, если честно.

— А ты расскажи. Вечер долгий, носки сами себя не свяжут.

Я вздохнула, отодвинула пустую тарелку и уставилась на огонь.

— В моем мире я была… ну, тем же, кем и здесь. Ветеринарным врачом. Только лечила не змеев горынычей, а кошек, собак, коров… В общем, живность попроще. Звали меня Василиса Петровна. Работала в районной ветклинике. Дни похожи один на другой: прививки, операции, вечно недовольные хозяева… Романтики, как видишь, никакой.

И вот в один осенний вечер, уже после закрытия, мне позвонил фермер с дальнего хутора. Говорит, в силок у него кто-то попался. Не лиса, не волк, а зверь невиданный. Светится, говорит, в темноте, и глаза как два фонаря. Я сначала решила, что мужик перебрал самогона, но любопытство взяло верх. Взяла свой тревожный чемоданчик, села в старенькую «Ниву» и поехала в эту глухомань.

Дождь лил как из ведра, грязь по колено. Добралась до места — и правда, в петле из проволоки билась рысь. Только огромная, какой я в жизни не видела. Шерсть серебром отливает, а глаза… глаза и впрямь горели расплавленным золотом. И рана у нее на боку была странная — не рваная, а будто от чего-то черного, обугленного.

Фермер испугался, заперся в доме. А я что? Я же врач. Зверь страдает, ему помощь нужна. Подошла потихоньку, стала с ней разговаривать, успокаивать. Достала шприц со снотворным… И в тот момент, когда игла коснулась ее кожи, все вокруг полыхнуло ослепительным белым светом. Земля ушла из-под ног. Последнее, что я помнила, — это огромные золотые глаза рыси, в которых мелькнуло что-то похожее на… благодарность?

Очнулась я здесь, в этом лесу. На поляне, заваленная листьями. Моя «Нива» исчезла, фермерский хутор — тоже. Вокруг стоял вековой бор, пахло хвоей. А рядом со мной стоял мой чемоданчик. Целый и невредимый. Это, можно сказать, и спасло.

Я тогда чуть с ума не сошла. Кричала, звала на помощь. А на мой крик вышел огромный волк. Только выглядел он плачевно. Хромал, а в боку у него сидел обломок какого-то черного копья. Точно на том же месте, где была рана у рыси. Ну я помогла ему, вытащила копьё, обработала рану. Волк в ответ оскалился... или улыбнулся. И убежал в лес.

Силантий перестал вязать и задумчиво пожевал кончик бороды.

— Так вот оно что, Петровна… Значит, это тебя сам Дух Леса перенес. Рысь та — его ипостась, одно из обличий. Видать, попал под стрелу Морока, когда в твоем мире шастал. А ты его спасла. Вот он тебя и отблагодарил, как умел. Перетащил сюда.

— Отличная благодарность, ничего не скажешь! — фыркнула я. — Выбросить женщину в незнакомый мир без всего - без денег, документов и вай-фая.

— Ну, почему же без всего? — хитро прищурился леший. — Умение -то твое с тобой осталось. Здесь, голубушка, твой дар не менее нужнее, чем в вашем… как его… рай-центре. У нас что ни день, то производственная травма: то упырь клыком подавится, то русалка на собственной расческе поскользнется. А специалиста твоего профиля у нас отродясь не было.

Я молчала, глядя на огонь. Дед был прав. Первые недели были сущим кошмаром, но потом я втянулась. Оказалось, что анатомия грифона не сильно отличается от анатомии курицы, а накладывать швы на шкуру василиска — та еще практика по работе с экзотическими животными. Я нашла свое место. Странное, нелепое, но свое.

— Так что вот так, деда, — подытожила я. — Провал в кроличью нору в отдельно взятом российском захолустье. Иногда скучаю, конечно. По шоколаду, по горячему душу, по маме… Но потом вспомню ипотеку, отчеты и вечную нехватку денег — и как-то сразу отпускает.

Силантий понимающе кивнул, снова взялся за спицы.

— Что ж, оно и к лучшему. Судьба, она такая… затейница. А теперь спать ложись. Завтра день трудный. Ивана-царевича искать — это тебе не коту уколы делать. Тут стратегия нужна. И хорошая карта болот.

Глава 3

Утро встретило меня настойчивым запахом грибной похлебки и треском лучины. Силантий уже хлопотал у печи, а на лавке у входа лежал аккуратно сложенный походный мешок. Дед явно воспринял операцию «Спасти царевну от любви» со всей серьезностью отставного генерала.

— Подъем, лежебока! — проскрипел он, не оборачиваясь. — Пока ты седьмой сон про айфоны свои видишь, царевич твой уже, может, в пасть к лиху угодил.

— Во-первых, не айфоны, а нормальный отпуск у моря, — пробормотала я, сползая с лежанки. — А во-вторых, где мы его искать-то будем? Тридевятое царство — не мой дачный участок. Тут навигаторов нет.

— Для того у нас свой, местный «навигатор» имеется, — хитро подмигнул леший. — Собирайся. Пойдем в гости к специалисту по розыску пропащих душ и заблудших царевичей. К Яге.

От этой новости ложка с похлебкой замерла у меня на полпути ко рту. Баба Яга? Я о ней, конечно, была наслышана. По местным слухам, старуха была ходячим информационным бюро, архивом и отделом сплетен в одном лице. Знала всё про всех, но за свои консультации брала такую плату, что иные короли предпочитали оставаться в неведении.

— Деда, ты уверен? Говорят, она за простое «спасибо» и в печь посадить может.

— А мы и не будем ей «спасибо» говорить, — отрезал Силантий. — Мы ей бартер предложим. Ты — специалист ценный. У нее, чай, тоже то лапы у избушки ломит, то ступа барахлит. А то и Кот Баюн опять блох нахватается. Договоримся.

Аргумент был железный. Моя профессия в этом мире оказалась универсальной валютой. Я вздохнула, доела похлебку и пошла собираться. Медведь Потап уже ждал меня на улице, деловито обнюхивая походный мешок.

— К Яге, значит, намылились, хозяюшка? — пробасил он, когда мы тронулись в путь. — Места там гибельные, топкие. Да и хозяйка не сахар.

— Ничего, Потапушка, прорвемся. Главное — вежливость и профессиональный подход.

Дорога к Яге вела через самую чащу, куда обычно не совались ни люди, ни звери. Воздух стал влажным и пах тиной. По пути нам пришлось провести срочную консультацию. На ветке плакучей ивы сидела стайка лесных дриад, и все как одна чихали, роняя на землю мелкие изумрудные листочки.

— ОРВИ, типичное, — заключила я после беглого осмотра. — Сквозняком вас продуло. Прописываю отвар из малины и строгий постельный… то есть, веточный режим. И никаких полетов в туман!

Дриады благодарно закивали и улетели лечиться, а мы с Потапом двинулись дальше. Вскоре лес расступился, и мы вышли на край мрачного болота. Посреди трясины, на поляне, поросшей мухоморами, стояла та самая избушка на курьих ножках. Ножки, надо сказать, выглядели неважно. Одна была явно короче другой, и вся конструкция подозрительно кренилась набок.

— Артрит тазобедренного сустава, — машинально поставила я диагноз. — И, возможно, плоскостопие. Тут бы компрессы и лечебную гимнастику…

— Цыц, ветеринар! — шикнул на меня Потап. — Не спугни!

Мы подошли ближе. Избушка стояла к нам задом. Силантий, вышедший вперед, прокашлялся и зычно крикнул:

— Избушка-избушка, повернись к лесу задом, а к нам передом!

Изба недовольно крякнула, скрипнула суставами и с явной неохотой начала разворачиваться. Дверь распахнулась, и на пороге показалась сама хозяйка. Тощая, сгорбленная, с длинным крючковатым носом, на котором сидела бородавка размером с хороший орех.

— Кого там еще нелегкая принесла? — проскрижетала она. — А, Силантий, старый пень, это ты. А с тобой что за девица? На обед, что ли, приве…

Тут ее взгляд упал на мой медицинский саквояж. Глаза-угольки хищно блеснули.

— А ну-ка, погоди… Ты, никак, та самая лекарица, что грифону крыло на место вставила?

— Она самая, — кивнула я, стараясь держаться уверенно. — Василиса Петровна. Ветеринарный врач высшей категории. А вы, надо полагать, Ядвига Игнатьевна? У нас к вам дело. Информационного характера.

Яга окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Ишь ты, Петровна… Деловая. Ну, заходите, раз пришли. Только учтите, консультации у меня платные.

Внутри избушка оказалась на удивление просторной и даже уютной. На лавке, свернувшись клубком, спал огромный черный кот. Кот Баюн собственной персоной. Он лениво открыл один желтый глаз, зевнул, показав ряд острейших зубов, и снова заснул.

— Итак, — начала Яга, усаживаясь на табурет. — Что привело вас в мою скромную обитель?

— Ищем одного человека, — начала я. — Иван-царевич, из Тридесятого царства. Пропал без вести. Есть сведения, куда он мог направиться?

Яга хихикнула.

— А чего ж нет. Есть, конечно. Ваня ваш — парень с закидонами. Как папенька его из дворца выгнал, так он и подался за мечтой идиота. Сказал, пойдет искать перо Жар-Птицы, чтобы всем доказать, чего он стоит.

— И где же он его ищет?

— А вот это, милочка, уже коммерческая тайна, — прищурилась старуха. — Но так и быть, для специалиста вашего профиля сделаю скидку. Услуга за услугу.

Она кивнула на кота.

— Баюн мой что-то хандрит в последнее время. Шерсть тусклая, аппетита нет, и песни поет какие-то… депрессивные. Всю ночь вчера про бренность бытия мурлыкал. Посмотришь? Ежели диагноз верный поставишь и лечение пропишешь — скажу, где вашего царевича искать.

Вот он, мой звездный час. Я решительно подошла к коту. Тот нехотя позволил себя осмотреть. Прослушала его стетоскопом, прощупала живот, заглянула в уши. Все было в норме.

— Так, Ядвига Игнатьевна, ничего критичного я не вижу. Физически ваш питомец здоров. А вот психологически…

Я достала из кармана жилетки припасенную на всякий случай валерьянку в маленьком пузырьке.

— Это у него весенняя хандра. Авитаминоз и недостаток положительных эмоций. Прописываю двойную порцию сметаны, чесание за ухом три раза в день и вот это. — Я протянула ей пузырек. — По пять капель на миску молока. Через неделю будет вам петь не про бренность, а про подвиги и любовь.

Яга взяла пузырек, с сомнением понюхала и капнула на палец. Кот Баюн тут же встрепенулся, подскочил и с утробным урчанием вцепился в ее палец, принявшись его облизывать. Глаза его горели безумным огнем.

— Ишь ты… работает, костяная нога! — с уважением протянула старуха. — Ладно, лекарица, твоя взяла. Слушай и запоминай. Видели твоего Ивана у Гнилых топей. Он через них к Мертвым скалам шел. Говорят, именно там Жар-Птица гнездо свое свила. Дорога туда опасная, кикиморы да водяные хороводы водят. Так что смотрите в оба.

Получив бесценные сведения, мы откланялись и вышли из избушки.

— Ну что, Петровна, — хмыкнул Силантий, когда мы отошли на приличное расстояние. — Считай, полдела сделано. Теперь курс на Гнилые топи.

Я посмотрела в указанном направлении. Там, на горизонте, небо было затянуто серой дымкой, и даже отсюда тянуло сыростью и безнадегой. Что ж, ветеринар, сваха, а теперь еще и спасатель-поисковик. Моя квалификация в этом мире росла не по дням, а по часам. И что-то мне подсказывало, что встреча с кикиморами будет куда прозаичнее, чем описывают в сказках. Скорее всего, у них тоже что-нибудь болит.

Глава 4

Курс на Гнилые топи мы взяли сразу. Чем дальше мы углублялись в лес, тем сильнее менялась природа вокруг. Здоровый сосновый бор сменился кривыми, чахлыми березками, земля под ногами захлюпала, а воздух пропитался густым запахом гниющей листвы и стоячей воды. Потап шел впереди, своей мощной тушей раздвигая спутанные ветви и то и дело принюхиваясь.

— Чуешь, хозяюшка? — пробасил он, оборачиваясь. — Пахнет дурным. Кикиморами.

Я принюхалась. Пахло как в моем старом кабинете после особенно запущенного случая отита у сенбернара. Неприятно, но терпимо.

— Главное, чтобы они заразными не были, — деловито ответила я, проверяя, плотно ли закрыт саквояж. — А то у меня противовирусных на всю популяцию не хватит.

Вскоре мы вышли на край топи. Зрелище было удручающим. Куда ни глянь — мутная бурая вода, поросшая ряской, из которой торчали замшелые коряги, похожие на костлявые руки утопленников. Над водой стелился клочковатый туман, а из глубины доносилось тоскливое кваканье и какие-то странные всхлипы. Единственной дорогой через это гиблое место была узкая тропка.

— Ну, пошли, — прошептал Силантий и первым ступил на гать.

Мы двинулись гуськом, осторожно ставя ногу за ногой. Всхлипы становились все громче и отчетливее. Вскоре за поворотом, у большой кочки, поросшей осокой, мы увидели источник звука. На кочке сидело зеленоватое существо, отдаленно напоминающее тощую обезьянку, облепленную тиной. Длинные волосы, похожие на водоросли, были спутаны, а маленькие глазки-бусинки полны неподдельного страдания. Существо сидело в странной, скрюченной позе и тихонько подвывало.

— Вот тебе и хороводы, — прошептал Силантий. — Это ж кикимора болотная. Марьяна. Самая вредная на всей топи.

Вредная или нет, но выглядела она жалко. Я, как врач, не могла пройти мимо страдающего существа, пусть даже и кикиморы.

— Эй, гражданочка! — окликнула я ее. — У вас что-то случилось? Помощь нужна?

Кикимора вздрогнула и уставилась на нас.

— А вам-то что за дело, пришлые? — проквакала она обиженно. — Идите, куды шли! Не видите, человек… то есть, нечисть, мучается!

— Я врач, — твердо сказала я, делая шаг вперед. Потап за моей спиной напрягся, готовый в любой момент прыгнуть. — Моя работа — помогать тем, кто мучается. Что у вас болит?

Марьяна посмотрела на меня с недоверием, но боль, видимо, была сильнее.

— Спину… спину прихватило, ироды б вас побрали! — завыла она. — Вчерась хотела путника в трясину завести, поскользнулась на коряге-то, да так и скрутило, окаянную! Ни разогнуться, ни охнуть! Третий хоровод пропускаю!

Я подавила усмешку. Все было ясно. Банальный радикулит.

— А ну-ка, дайте посмотреть. Не бойтесь, я не кусаюсь.

С огромной осторожностью я подобралась к кочке. Кикимора шипела, но не двигалась — видимо, боялась лишний раз шевельнуться. Я аккуратно прощупала ей спину вдоль позвоночника. Мышцы были каменные, спазмированные.

— Так, понятно. Остеохондроз поясничного отдела, осложненный миозитом. Проще говоря, спину вы себе сорвали, уважаемая. Сейчас мы это поправим.

Я вернулась на тропу, открыла саквояж и под изумленными взглядами Силантия и Потапа достала тюбик с финалгоном. Эта мазь с пчелиным ядом могла поднять на ноги и мертвого, не то что кикимору.

— Развернитесь, — скомандовала я. — Сейчас будет немного жечь, но вы потерпите. Это для вашего же блага.

Я щедро выдавила мазь и втерла ее в зеленую спину пациентки. Через минуту кикимора взвыла уже не от боли, а от удивления.

— Ой, печет! Горит, зараза! Что ж ты делаешь, душегубка?!

— Терпите, — спокойно ответила я. — Это называется «гиперемический эффект». Кровь к больному месту приливает, воспаление снимает.

И правда, уже через пять минут вой прекратился. Марьяна осторожно шевельнулась, потом еще раз. На ее морщинистом личике отразилось крайнее изумление. Она медленно, как во сне, разогнулась.

— Отпустило… — прошептала она. — И вправду отпустило! Вот ведь колдовство заморское!

— Не колдовство, а фармакология, — поправила я, убирая тюбик. — С вас, гражданочка, информация. Проходил тут намедни царевич один, Иван. Не видали?

Кикимора, все еще с опаской двигая спиной, тут же закивала.

— Как не видать! Видали! Вчерась еще проходил. Тощий такой, бледный, с арфой под мышкой. Все про Жар-Птицу какую-то бормотал. Туды пошел. — Она махнула костлявой рукой вглубь топи. — Прямиком к переправе Водяного.

— И как там, у Водяного? Пройти можно? — спросил Силантий.

— Пройти-то можно, да не всякому, — хмыкнула Марьяна. — Ефим, хозяин топи, мужик строгий. Порядок любит. Без пошлины через речку не перевезет. А пошлина у него хитрая. Берет не злáтом, а тем, чего у человека нет, а ему нужнее всего.

Она благодарно посмотрела на меня.

— А вы идите, лекарица. Скажите, что от Марьяны. Может, и скидку сделает. За мазь твою чудодейственную — спасибо тебе, век помнить буду!

Мы двинулись дальше, оставив позади изумленную, но явно довольную кикимору.

— Ну, Петровна, ты даешь! — покачал головой Силантий. — Всю нечисть скоро на ноги поставишь. Скоро к тебе Кощей на протезирование записываться будет.

Я только усмехнулась. Похоже, моя врачебная практика в этом мире и правда расширялась. Теперь в моем списке пациентов, помимо грифонов и котов, числилась и кикимора с радикулитом. Оставалось только выяснить, что за хворь у местного Водяного и какая у него медицинская страховка.

Глава 5

Чем дальше в топь, тем мрачнее становились пейзажи. Казалось, само солнце боится заглядывать в эти места. Наконец, хлипкая тропа уперлась в берег медленной, черной как деготь реки. Вода в ней не текла, а словно нехотя переваливалась, а с ее поверхности поднимался туман, пахнущий сырым мхом и безысходностью. Посреди реки, привязанный к старому ивняку, покачивался утлый паром, больше похожий на связку полусгнивших досок.

— Прибыли, — констатировал Силантий, с опаской глядя на черную воду. — Царство Ефима Водяного.

Не успел он договорить, как из реки с тихим бульканьем поднялась голова. А затем и плечи. Я ожидала увидеть что-то страшное, из сказок — с рыбьим хвостом и выпученными глазами. Но хозяин топи оказался похож на уставшего председателя колхоза. Огромный, грузный, с окладистой бородой из тины, с которой стекала вода. Только кожа была бледной, с зеленоватым отливом, а глаза — мутными и тоскливыми, как сама речная вода.

— Чего надо? — пробасил он. Голос у него был такой, будто два мокрых валуна терлись друг о друга.

— Почтение тебе, Ефим! — выступил вперед Силантий. — Перевозу просим на ту сторону. Не корысти ради, а токмо волею судеб.

Водяной медленно обвел нас тяжелым взглядом.

— Перевоз — дело платное. Условия знаете.

— Знаем, — вздохнул леший и повернулся ко мне. — Ну, Петровна, думай. Чего у тебя нет, а тебе оно позарез как надо?

Я задумалась. Задачка была из разряда тех, что любят задавать на собеседованиях в особо креативные компании. Чего у меня нет? Да много чего. Смартфона. Карты «Мир». Уверенности в завтрашнем дне. Но что из этого мне нужно прямо сейчас?

— Может, ему рецепт на антидепрессанты нужен? — прошептала я Силантию. — Вид у него нездоровый.

Водяной, обладавший, видимо, отменным слухом, нахмурился.

— Не язвите, девица. Порядок есть порядок. Плата — и паром ваш. Нет платы — ступайте в обход. Через Темный овраг. Неделю пути, если повезет и лешаки не съедят.

Я присмотрелась к нему повнимательнее, уже с профессиональной точки зрения. Бледность, апатия, отечность…

— Ефим, а вы давно так… плохо выглядите? — осторожно спросила я. — Усталость, слабость не мучают?

Водяной посмотрел на меня с удивлением.

— А тебе что за печаль? Да, мучают. Все не в радость. Вода в реке тяжелая стала, пиявки мои медицинские и те обленились, не кусаются как надо. Вся экосистема к лешему летит.

— Пиявки? — мои уши ветеринара тут же встали торчком. — А можно взглянуть на ваших пиявок?

Ефим с сомнением посмотрел на меня, но потом махнул своей огромной рукой.

— Гляди, раз охота.

Он зачерпнул пригоршню воды со дна, и на его ладони, помимо ила, оказались несколько толстых, вялых пиявок. Они едва шевелились. Я взяла одну, рассмотрела. Тургор кожи снижен, реакция на раздражители слабая.

— Так, анамнез понятен, — пробормотала я. — А скажите, выше по течению никаких новых объектов не появлялось? Может, избушка какая, производство алхимическое?

Водяной задумался.

— Да вроде нет… Хотя… Гном-отшельник Грюм выше по течению поселился месяц назад. Все грозился философский камень сварить из болотной руды. Дым из его пещеры порой валит — черный, едкий.

Бинго. Все сходилось.

— Ваше величество водяное, — торжественно произнесла я. — У меня для вас плохие новости. У вашей реки — интоксикация тяжелыми металлами. Ваш сосед-алхимик, скорее всего, сливает отходы своего производства прямо в воду. Гарь, свинец, всякая дрянь. От этого и у вас апатия, и пиявки ваши вялые.

На лице Ефима отразилась целая гамма чувств, от недоверия до праведного гнева.

— Ах он, гном-душегуб! А я-то думаю, чего у меня в жабрах першит! И что же теперь делать, лекарица?

— Во-первых, гному — строгий выговор с занесением в личное дело. Во-вторых выгони его восвояси. Или по крайней мне поставь ему требование установить очистные сооружения. Можно из мха-сфагнума и речного гравия, я потом схему нарисую. Во-вторых, вам прописываю курс детоксикации. Клюквенный морс в неограниченных количествах — он выводит токсины. И активированный уголь.

Я порылась в саквояже и достала упаковку черных таблеток.

— Вот. По десять таблеток три раза в день. Растолочь и в воде развести. Через неделю будете как новенький. И пиявки ваши оживут.

Ефим взял пачку таблеток, покрутил в своих огромных руках, словно это был драгоценный камень. Он посмотрел на меня, и в его мутных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Так вот оно что… Значит, плата… — пророкотал он. — Ты дала мне то, чего у меня не было, но что мне было нужнее всего. Знание о моей болезни. И способ ее вылечить.

Он кивнул.

— Садитесь на паром. Перевезу. И совета твоего, лекарица, я не забуду.

Мы взобрались на шаткие доски. Водяной одним мощным толчком оттолкнулся от берега, и паром медленно заскользил по черной воде.

— Царевича вашего я видел, — вдруг сказал он, глядя вперед. — Он мне жалостливую историю про себя рассказал, как он полюбил Забаву, как хочет перо Жар-птицы раздобыть. Ну, меня он разжалобил и я его переправил на другой берег. Спрашивал, как через Мертвые скалы пробраться, чтобы нечисть не разбудить. Я ему подсказал тропку тайную.

— И что, он пошел туда? Один? — спросила я.

— Один. Сказал, что перо Жар-Птицы ему нужно позарез. Не для славы, говорит, а чтобы музыку одну волшебную сыграть. Только перо, мол, может струной для его гуслей стать. А музыка та, дескать, любое сердце растопит, даже каменное.

Паром ткнулся в противоположный берег. Впереди, в разрывах тумана, виднелись мрачные, острые пики Мертвых скал. Значит, Иван-царевич был не просто искателем приключений. Он был романтиком. А романтики, как известно из моей врачебной практики, самые безнадежные пациенты. И самые проблемные.

Глава 6

Мертвые скалы оправдывали свое название на все сто. Они торчали из земли, словно гнилые зубы старого великана. Голые, без единой травинки, покрытые седым лишайником и трещинами, из которых тянуло могильным холодом. Ветер здесь завывал тоскливо и пронзительно, будто оплакивая кого-то.

— Местечко — жуть, — поежился Силантий, запахивая свой кафтан. — Тут даже лихо не живет, брезгует.

— Главное, чтобы вай-фай ловил, — пробормотала я себе под нос, но осеклась. Старые привычки.

Тропка, о которой говорил Водяной, вилась между скал, узкая и каменистая. Идти приходилось осторожно, цепляясь за выступы. Потап, несмотря на свои габариты, двигался на удивление ловко и бесшумно, как огромная тень. Он то и дело останавливался, втягивал носом воздух и тихо рычал.

— Нюхом чую, хозяюшка, — прошептал он, когда мы остановились на небольшой площадке передохнуть. — Человеком пахнет. Свежим. И гарью.

Это была хорошая и плохая новость одновременно. Иван-царевич, скорее всего, был где-то рядом. Но запах гари не предвещал ничего хорошего.

Мы ускорили шаг. Тропа вывела нас в широкое ущелье, похожее на гигантскую каменную чашу. А посреди этой чаши… посреди нее, на вершине самой высокой скалы, похожей на обелиск, сияло и переливалось всеми цветами радуги нечто яркое. Гнездо. Огромное, свитое из золотых прутьев, и в нем полыхало живое, трепещущее пламя. Жар-Птица.

Даже я, скептик и материалист, замерла, пораженная этим зрелищем. Это было невероятно красиво. Казалось, само солнце спустилось с небес отдохнуть в этом мрачном ущелье.

Но мое восхищение длилось недолго. У подножия скалы, прислонившись к камню, сидел молодой парень. Худой, бледный, с растрепанными русыми волосами. В руках он держал гусли, а рядом валялось одно-единственное золотое перо, тускло мерцавшее в тени. Иван-царевич.

Мы бросились к нему. Он был без сознания, но дышал. Лицо и руки были в саже, а кафтан в нескольких местах прожжен до дыр.

— Живой! — выдохнула я, нащупывая пульс у него на шее. Пульс был частым и слабым. — Потап, воды!

Медведь протянул мне флягу. Я смочила платок и протерла лицо царевича. Он застонал и открыл глаза. Глаза у него оказались синими, как васильки, и полными вселенской тоски.

— Перо… — прошептал он. — Я достал его… но она… она обожгла меня…

— Тихо-тихо, герой, — сказала я, доставая из саквояжа мазь от ожогов, предусмотрительно сваренную из жира саламандры и сока алоэ. — Сейчас мы вас подлатаем. Как вы вообще умудрились к ней подобраться?

Иван, морщась от боли, когда я смазывала ему ожоги на руках, рассказал свою историю. Он долго выжидал, пока Жар-Птица уснет. Пробрался по отвесной скале наверх, рискуя сорваться каждую секунду. Ему нужно было всего одно перо, чтобы сделать из него струну для своих гуслей. Он уже почти вытащил его, но птица проснулась. В ярости она полыхнула на него огнем. Он успел вырвать перо и скатиться вниз, но пламя все же зацепило его.

— Она не злая… — шептал он, глядя на сияющее гнездо. — Она просто… одинокая. Испугалась.

— Ну еще бы, — проворчал Силантий. — Пришел какой-то оборванец, начал ее за хвост дергать. Я бы на ее месте не только огнем полыхнул.

Я закончила обрабатывать ожоги и перевязала руки чистой тряпицей.

— Встать сможете? Нам нужно уходить отсюда. Вас срочно нужно в тепло и накормить горячей похлебкой.

Иван с трудом поднялся на ноги, опираясь на мою руку. Он был слаб, но упрямства ему было не занимать.

— Я не уйду, — твердо сказал он, подбирая перо. — Пока не сыграю. Забава… она ждет. Ее тоска — это моя вина. Я не должен был уходить, не объяснившись. Я думал, добуду перо, совершу подвиг, вернусь героем… и тогда ее отец, Кощей, не посмеет нам отказать. Дурак…

Он посмотрел на свои забинтованные руки и горько усмехнулся.

— Только как теперь играть? Пальцы не слушаются.

Ситуация была патовая. Лекарство для царевны мы нашли, но оно оказалось… неисправным. И тут мой взгляд упал на его гусли. Старинные, из резного дерева. А потом — на свои руки. Пальцы у меня были длинные и гибкие. Семь лет музыкальной школы по классу фортепиано, о которых я давно забыла, вдруг настойчиво напомнили о себе.

— А ну-ка, дайте сюда ваш инструмент, — решительно сказала я.

Иван-царевич посмотрел на меня с недоумением.

— Вы? Но… это же волшебная музыка, ее нужно чувствовать душой…

— Душа душой, а моторику пальцев еще никто не отменял, — отрезала я. — Ноты есть? Или мне тут вам сонату Бетховена сбацать?

— Ноты… в сердце, — растерянно пробормотал он. — Я… я могу напеть мелодию.

— Пойте, маэстро, — кивнула я, пристраивая гусли на коленях и осторожно вставляя золотое перо вместо лопнувшей струны. — А мы с Потапом вам подыграем. Он отлично умеет реветь в тональности «ля-минор».

Потап обиженно фыркнул, а Силантий хлопнул себя по лбу.

Иван-царевич, собравшись с силами, закрыл глаза и тихим, но чистым голосом запел. Это была простая, но невероятно красивая и печальная мелодия о разлуке, надежде и любви, что сильнее всех преград. Я, слушая его, подбирала аккорды. Пальцы сами вспомнили забытые навыки. И когда золотая струна-перо отозвалась на мое прикосновение, по ущелью разлился звук такой чистоты и силы, что даже ветер в скалах затих, прислушиваясь.

Музыка лилась, заполняя собой все вокруг. Она рассказывала о тоске юной девицы в темном замке, о надеждах влюбленного царевича, о красоте мира и о том, что даже самое черствое сердце может оттаять.

Внезапно сияние над гнездом стало ярче. Жар-Птица медленно подняла свою огненную голову и посмотрела вниз. В ее глазах-углях не было больше гнева. Только любопытство и что-то похожее на застарелую грусть.

Я играла, полностью отдавшись мелодии. Я играла о своей собственной тоске по дому, о своей нелепой судьбе, о дружбе со старым лешим и огромным медведем. И казалось, музыка понимает и принимает все это.

Когда отзвучал последний аккорд, в ущелье на несколько мгновений повисла звенящая тишина. А потом с вершины скалы, медленно кружась в воздухе, прямо к нашим ногам упало еще одно золотое перо. И еще. Огненная птица, словно в благодарность, подарила нам несколько своих сияющих перьев.

Иван-царевич смотрел на это чудо с открытым ртом.

— А она поняла, — прошептал он.

— Похоже, у вас появился первый фанат, — усмехнулась я, бережно передавая ему гусли. — Ну что, поп-звезда, теперь ты готов ехать лечить свою Забаву? Или мы тут еще на бис сыграем?

Глава 7

Обратный путь в Навь-град оказался на удивление легким. Перья Жар-Птицы, которые мы положили в походный мешок, излучали мягкий, теплый свет и, кажется, отпугивали всякую нечисть. Даже Гнилые топи мы миновали без приключений — кикимора Марьяна, завидев нас издали, лишь благодарно помахала нам ручкой и продолжила делать лечебную гимнастику на своей кочке. Ефим Водяной тоже высунулся из реки, чтобы переправить нас на обратный берег, и выглядел он заметно посвежевшим.

— Уголь твой, лекарица, и впрямь творит чудеса! — пробасил он. — А гнома я прогнал от реки. И сразу вода стала чище. Уж и не помню, когда в последний раз так легко в жабрах дышалось!

Иван-царевич, хоть и был слаб от ожогов и пережитого, всю дорогу не выпускал из рук свои гусли с новой волшебной струной. Он шел, прихрамывая, но в его васильковых глазах горел огонь решимости. Этот парень, несмотря на свою внешнюю хрупкость, обладал стальным стержнем. Видимо, любовь и правда творит чудеса, похлеще любой фармакологии.

Когда на горизонте показались черные шпили замка Кощея, меня охватило легкое волнение. Одно дело — найти лекарство, и совсем другое — убедиться, что оно сработает. В медицине всегда есть место непредвиденным осложнениям.

Нас встретили у ворот сам Кощей Бессмертный. Получив известие от своих воронов-шпионов, вышел на крыльцо. Вид у него был еще более мрачный и сухой, чем в наш первый визит. Увидев Ивана-царевича — живого, хоть и перевязанного, — он скривился так, будто проглотил лимон.

— Явился, оборванец, — процедил он. — Это и есть твое хваленое лекарство, ветеринар? Полуживой бродяга с балалайкой?

— Инструмент называется «гусли», ваше бессмертное величество, — спокойно поправила я. — А что до состояния пациента… то есть, лекарства… оно рабочее. Просто требует бережного применения. Ведите нас к царевне.

В опочивальне Забавы ничего не изменилось. Она все так же лежала на своей огромной кровати, бледная и безучастная, глядя в потолок. Но когда в комнату вошел Иван, в ее потухших глазах на мгновение что-то мелькнуло. Едва заметная искра.

— Забава… — выдохнул царевич, и в этом одном слове было столько нежности и боли, что даже суровые стражники у дверей неловко переступили с ноги на ногу.

Он подошел к кровати, сел на краешек и взял в руки гусли. Кощей стоял в углу, скрестив на груди костлявые руки. На его лице читался глубочайший скепсис.

Иван коснулся струн. И та самая мелодия, что успокоила ветер в Мертвых скалах, полилась снова, но теперь она звучала иначе. Нежнее, тише, как колыбельная. Золотая струна-перо отзывалась на каждое движение его пальцев, и звук ее был похож на тихий шепот, проникающий прямо в душу.

Это была уже не просто песня о любви на расстоянии. Это было признание. Извинение. Обещание. Музыка рассказывала о глупом мальчишке, который ушел за подвигом, чтобы стать достойным своей принцессы, не понимая, что ей нужен был не герой, а просто он сам, рядом.

Забава медленно повернула голову. Ее глаза, до этого пустые, сфокусировались на Иване. По ее щеке скатилась слеза. Одна, вторая… Она беззвучно плакала, и это были первые слезы за много недель. Слезы, которые смывали тоску.

Я стояла рядом, изображая из себя прибор для измерения жизненных показателей. Пульс у царевны выравнивался, дыхание становилось глубже. Лекарство действовало.

Когда музыка стихла, Иван отложил гусли и просто взял ее руку в свои, забинтованные.

— Прости меня, — тихо сказал он.

— Дурак, — так же тихо ответила она и впервые за долгое время слабо улыбнулась. — Мой дурак.

Кощей, наблюдавший за этой сценой, громко кашлянул, пытаясь скрыть то, что его бессмертное и черствое сердце, кажется, дало трещину.

— Кхм… Что ж, — проскрипел он, стараясь говорить строго. — Вижу, пациентка идет на поправку. Лечение, так и быть, признаю успешным.

Он подошел ко мне. В его горящих глазах плескалось что-то похожее на уважение.

— Ты, ветеринар, оказалась полезнее всех вызванных мной лекарей и магов. Проси, чего хочешь. Золото? Владения? Могу подарить небольшое княжество с упырями и вурдалаками. Очень перспективный регион.

Я улыбнулась.

— Спасибо, ваше величество, но недвижимость за границей меня не интересует. Мне бы… аптечку пополнить. Корень мандрагоры, сушеные лепестки василиска, ну и так, по мелочи. И еще, — я понизила голос, — если у вас в подвалах есть что-нибудь вроде пенициллина, я бы не отказалась. Для научных целей, разумеется.

Кощей хмыкнул, но кивнул своему казначею.

— Обеспечить лекарицу всем необходимым. По высшему разряду.

***

Мы возвращались в Заповедный лес на закате. Потап вез целый воз добра — склянки, порошки, травы, о которых в моем мире можно было только в книжках прочитать. Силантий довольно кряхтел, перебирая подаренные Кощеем клубки самовяжущейся пряжи.

— О чем задумалась, Петровна? — спросил Силантий, прерывая мои мысли.

— Да так, деда. О работе. Кажется, мне пора расширять лицензию. От ветеринарии до семейной психотерапии. Спрос, похоже, будет.

Леший хитро улыбнулся в свою бороду.

— Будет, касатка, будет. В нашем царстве дураков да влюбленных полно. Работы — непочатый край.

Я усмехнулась. А впереди уже показалась родная избушка, из трубы которой вился дымок.

Глава 8

В следующее утро появилась новая новость.

— В соседнее село, в Кривые Лужки, беда пришла! - воскликнул взволнованный леший Силантий. - Купец Еремей с ярмарки воротился и хворь привез невиданную! Люди чихают, а из носа у них... пыльца светящаяся летит! И все вокруг от этой пыльцы засыпают прямо на ходу!

Я сделала еще глоток чая с чабрецом. Светящаяся пыльца, массовый сон... Похоже на какую-то аллергическую реакцию с седативным эффектом. Или вирус с очень странными симптомами.

Я встала, окинула взглядом свою горницу, по совместительству — приемный покой и операционную. На полках — глиняные горшочки с травами, на которых я по-латыни нацарапала названия: *Valeriana officinalis*, *Chamomilla*, *Plantago*. Местные считали это могучими заклинаниями. Ну-ну. В углу — большая деревянная кадка для водных процедур. На стене — белый халат. Моя форма.

- Тогда не будем медлить, - сказала я и взяла свою медицинскую сумку. Вышла из избы.

Возившийся в малиннике медведь Потап повернулся в мою сторону.

— Ну что, Петровна? Опять работа?

Я вздохнула, глядя в ту сторону, где по слухам находились Кривые Лужки.

— Опять, Потапыч. Только что Иван-царевича искали, теперь эпидемию светящегося насморка лечить. Покоя в этом царстве нет совершенно.

Дорога до Кривых Лужков была бы короткой, если бы не Силантий. У лешего были свои представления о навигации.

— Напрямки пойдем, тропкой заповедной, — проскрипел он, уводя нас с проторенной дорожки в непролазный бурелом. — Так вернее будет. Нечисть всякая по большим дорогам шастает, а мы ее бочком-бочком.

— Дедуль, по-моему, мы уже третий раз вон ту корягу в виде фиги проходим, — заметила я минут через сорок, с трудом выпутывая штанину из цепких объятий репейника.

— То примета хорошая, — невозмутимо ответствовал Силантий. — Значит, леший нас кругами водит, от сглазу отводит.

— Так ты же и есть леший! — не выдержал Потап.

— Отож! Я в своем деле профессионал, — гордо заявил старик и нырнул под низко нависшую еловую лапу.

Спорить было бесполезно. Я давно поняла, что лешачья логика — это вещь в себе, не поддающаяся анализу.

Наконец, лес расступился, и мы вышли на опушку. Перед нами раскинулось село Кривые Лужки. И первое, что бросилось в глаза, — это тишина. Тотальная, неестественная тишина. Не лаяли собаки, не мычали коровы, не кудахтали куры. И в воздухе, словно отблески солнца в паутине, висела та самая золотистая пыльца.

— Маски к бою! — скомандовала я, вытаскивая из сумки три чистых носовых платка и смачивая их водой из фляги. — Дышим только через ткань. Потап, тебе придется потерпеть. Силантий, ты как?

— Мне без надобности, — отмахнулся леший. — Я сам — часть леса. Меня эта дурь не берет.

Мы двинулись по главной улице. Картина была сюрреалистическая. Вот баба у колодца застыла с ведром в руке, задремав на полпути. Вот мужик на завалинке спит, уронив топор, а рядом с ним петух стоит на одной ноге с закрытыми глазами. Двое мальчишек, игравших в догонялки, так и уснули: один в прыжке, другой — вытянув руку, чтобы осалить. Все выглядело так, будто время в деревне просто остановилось.

— Так, значит, зачинщик — купец Еремей, — рассуждала я вполголоса. — Его дом должен быть самым богатым. Ищем.

Дом купца нашелся быстро — двухэтажный, с резными наличниками, самый добротный во всей деревне. Дверь была приоткрыта. Мы осторожно вошли внутрь.

В просторной горнице за накрытым столом сидел сам Еремей — тучный мужик с окладистой бородой. Он спал, уткнувшись лицом в тарелку с недоеденной кашей. Рядом с ним на полу лежал большой холщовый мешок, из горловины которого струилась тоненькая золотистая дымка. Эпицентр заражения.

— Не подходить! — шикнула я на Потапа, который уже сунул было свой любопытный нос к мешку. — Это может быть опасно. Нужно изучить источник.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, подошла к мешку. Заглянула внутрь. Там, среди заморских тканей и пряностей, лежал странный цветок — красивый, похожий на большой чертополох с черной бархатной семенной коробочкой в центре. Именно она и источала едва заметное сияние.

— Вот он, виновник, — прошептала я. — Сонный дурман. Надо его как-то изолировать...

И в этот момент Потап, который все это время сдерживался, не выдержал. Он громко чихнул!

От воздушной волны мешок подпрыгнул. Из него вырвалось целое облако золотой пыльцы, которая тут же заполнила всю комнату, сверкая в лучах солнца, пробивающихся сквозь окно.

— Потап, твою ж косолапую... — это было последнее, что я успела сказать.

Несмотря на мокрый платок, сладковатый, пряный запах ударил в нос. Я чихнула. Мир качнулся. Веки налились свинцом, в голове загудело, как в пустом улье. Меня неудержимо потянуло в сон. Рядом с оглушительным грохотом рухнул на пол Потап, уже мирно посапывая.

Я уперлась рукой в стол, пытаясь побороть дурман. Мысли путались.

— Силантий...

Леший стоял у порога, невозмутимо почесывая бороду. Он единственный оставался на ногах.

— Дурман-трава, — проскрипел он, оглядывая сонное царство. — Ну что, лекарь столичный? Похоже, теперь вся надежда на старого пня.

Глава 9

Сознание возвращалось медленно, рывками. Сначала появился звук — монотонное, скрипучее бормотание. Потом запах — мох, прелые листья и что-то горьковатое, как полынь. Я с трудом разлепила веки.

Картина перед глазами была, мягко говоря, странной. Я лежала на чем-то мягком, похожем на гору мха. Рядом со мной, свернувшись калачиком и оглушительно храпя, спал Потап. А над нами склонился Силантий и методично обмахивал нас пучком каких-то вонючих трав, приговаривая:

— Дух болотный, дух лесной, прогони сон чужой. Чур меня, чур! Петровна, вставай, хватит дрыхнуть, не на печи!

— Дедушка... что... что случилось? — прохрипела я, пытаясь сесть. Голова была тяжелая, как чугунный котелок.

— Что случилось... Чихать меньше надо было, вот что! — проворчал леший, но в его глазах-угольках плясали облегченные искорки. — Еле выволок вас из той избы. Ты-то легкая, как перышко, а вот этого обормота пришлось кантовать волоком. Всю спину ломит.

Я огляделась. Мы были на лесной поляне, неподалеку от деревни. Солнце уже клонилось к закату.

— Сколько мы спали?

— Да почитай полдня. Пока я вас оттаскивал, пока траву-вонючку искал, чтоб хоть малость дурман из вас выветрить...

Тут Потап заворочался, зевнул так, что у меня уши заложило, и сел, непонимающе моргая.

— Ой... А что это было? Мне снилось, что я бочонок меда нашел. Большо-ой такой...

— Доснешься ты у меня, — пригрозил ему Силантий. — Из-за твоего чиха мы чуть в летаргию не впали. Теперь думай, голова еловая, что делать будем.

Я помассировала виски. Мысли потихоньку прояснялись.

— Так. Первое — источник заражения. Ты его изолировал?

— А как же, — кивнул леший. — Заткнул тот мешок тряпкой поплотнее и в погреб к купцу спустил. От греха подальше. Но пыльца-то уже по всей деревне...

— Значит, нужно средство от этой пыльцы. Слушай, раз твоя трава-вонючка нам помогла, может она и жителям села поможет?

- Я пробовал, не помогает, - признался Силантий.

- Почему?

- Потому что я вас быстро выволок из облака пыльцы. А жители этого села уже долго были под ее влиянием, много надышались ею. Так что для них нужно более серьезное лекарство.

Силантий задумался.

— Про пыльцу эту светящуюся я слыхивал, — пробубнил он, усевшись на поваленное дерево. — Моя пра-пра бабка сказывала. Источник ее трава под названием «Сонный дурман». Растет далеко за Хрустальными горами, в топях. Сама по себе трава безобидна. Но раз в сто лет она цветет, и вот семена ее сон нагоняют на все живое. Кто пыльцы той вдохнет — засыпает намертво, пока зелье особое не выпьет.

— Средство против пыльцы, значит, существует? — оживилась я. — А рецепт бабка твоя не оставила?

— Оставила, как не оставить, — хмыкнул Силантий. — Только толку-то. Для зелья того нужен корень Жизнь-травы, слеза мантикоры да капля росы с Лунного цветка. Ты такое где доставать будешь, Петровна? У нас тут мантикоры уже лет двести как не водятся. Дефицит.

Новость была так себе. Значит, придется импровизировать. Может, какой-нибудь аналог из местных трав подобрать получится. Активированный уголь, промывание...

- Говоришь корень Жизнь-травы, слеза мантикоры и роса с Лунного цветка.

— Ага. И с мантикорой у нас проблема, — вздохнул Силантий.

Я задумалась. Медицинская логика подсказывала, что любой компонент можно попытаться заменить аналогом со схожими свойствами.

— Дедуль, а что эти ингредиенты делают? Какое у них, так сказать, фармакологическое действие?

Леший поскреб в затылке.

— Ну... Жизнь-трава, она силы возвращает, бодрость дает. Лунный цветок — он разум проясняет, от морока всякого лечит. А слеза мантикоры... у нее очищающее действие.

— Так-так-так... — в моей голове начал выстраиваться план. — Бодрость... Ясность ума... Очищающее действие... Потап, а ну-ка вспоминай, где у нас тут самый злой и вонючий хрен в лесу растет?

Медведь навострил уши.

— Есть одно место. У Кривого оврага. Там хрен такой, что если корень выкопать, слезы в три ручья текут, и в голове аж проясняется от ядрености.

— Отлично! Это будет наш аналог Лунного цветка. Для прояснения разума. Теперь... что у нас самое бодрящее?

— Клюква! — тут же выпалил Силантий. — Кислая, аж скулы сводит. Любого соню на ноги поставит. На болоте у кикиморы Марьяны ее видимо-невидимо.

— Прекрасно! Замена Жизнь-траве найдена. Осталось самое сложное — очиститель. Аналог слезы мантикоры...

Мы все трое замолчали, напряженно размышляя. Что в этом мире может быть настолько чистым и сильным, чтобы сделать очищающее от дурман-травы действие?

— Родниковая вода? — предположила я.

— Слабовато будет, — покачал головой Силантий. — Тут что-то посильнее надобно. Что-то... живое.

И тут Потап, до этого задумчиво ковырявший лапой землю, поднял голову.

— Петровна... А помнишь, ты говорила, что смех — лучшее лекарство?

— Помню. И к чему ты клонишь?

— А у нас в Заповедном Буераке живет ручей. Мы его Смеющимся зовем. Он так по камушкам журчит, так переливается — заслушаешься. Будто не вода бежит, а кто-то хохочет без умолку. Старики говорят, кто той воды изопьет, у того на душе легко становится, организм прочищается.

Я уставилась на медведя. Вода из Смеющегося ручья как нейтрализатор дурмана? А почему бы и нет!

— Гениально, Потапыч! — я вскочила на ноги, чувствуя прилив сил. — Это наш шанс! Значит, план такой. Силантий, ты — главный по логистике. Твоя задача — раздобыть самый ядреный корень хрена и набрать ведро клюквы с кикиморского болота. Ты лес знаешь, как свои пять пальцев, справишься быстрее всех.

Леший важно кивнул, принимая на себя командование операцией "Урожай".

— Потап, мы с тобой идем к Смеющемуся ручью. Дорогу покажешь. Нам нужна самая чистая и самая "смешливая" вода. Берем с собой ведра и туески.

Медведь радостно закивал. Перспектива прогуляться к любимому ручью его явно радовала больше, чем копание хрена.

— Встречаемся здесь же, на этой поляне, как только справимся, — подытожила я. — Будем варить наше экспериментальное зелье. И будем надеяться, что оно сработает.

Силантий крякнул и, не теряя времени, растворился в чаще.

— Ну что, Петровна, пошли? — Потап встал на все четыре лапы. — Нас ждет великое водочерпание!

Я закинула на плечо сумку и решительно шагнула за ним. Операция "Антисон" началась. И почему-то у меня было предчувствие, что без новых приключений мы до этого ручья не доберемся.

Глава 10

Путь к Смеющемуся ручью оказался неблизким. Потап вел меня по таким тропам, где, казалось, не ступала лапа ни одного зверя, не говоря уже о человеческой ноге. Мы продирались сквозь заросли крапивы в мой рост, переходили вброд мелкие, но ледяные речушки и карабкались по скользким, поросшим мхом валунам.

— Потапыч, ты уверен, что это самая короткая дорога? — выдохнула я, повиснув на ветке орешника над очередным оврагом.

— Самая безопасная, Петровна! — бодро отозвался медведь снизу. — По коротким дорогам всякие лиходеи ходят, а мы — люди приличные, нам с ними не по пути. Да и почти пришли уже. Слышишь?

Я замерла, прислушиваясь. И действительно, сквозь шум листвы до меня донесся едва уловимый звук — тонкий, переливчатый, похожий на звон крошечных колокольчиков или на чей-то веселый, беззаботный смех.

— Слышу! — обрадовалась я. — Веди, Сусанин ты мой косолапый!

Через несколько минут мы вышли на небольшую, залитую солнцем поляну. Она была вся усыпана цветами, а в центре, вытекая прямо из-под корней старого дуба, бил тот самый ручей. Вода в нем была кристально чистой и так весело журчала, перекатываясь по разноцветным камушкам, что и впрямь казалось, будто кто-то от души смеется. На душе сразу стало как-то легче и светлее.

— Красота-то какая, ляпота! — выдохнул Потап, с наслаждением втягивая ноздрями влажный воздух.

— Не то слово, — согласилась я, доставая из сумки пустое ведро. — Так, времени у нас в обрез. Нужно набрать побольше воды и возвращаться.

Мы уже было склонились над ручьем, как вдруг из-за старого дуба раздался недовольный, скрипучий голос:

— Эй, вы! А ну лапы прочь от моей воды! Частная собственность, между прочим!

Мы с Потапом резко обернулись. Из-за дерева, почесывая волосатое пузо, вылезло нечто. Ростом оно было с Потапа, но куда шире в плечах, покрытое бурой шерстью, с заостренными ушами и курносое. В одной руке оно держало здоровенную дубину.

— Прошу прощения, — вежливо начала я, прикидывая пути к отступлению. — А вы, собственно, кто будете, уважаемый?

— Я — Шишига местный, главный по этому ручью! — грозно пробасило чудище. — Ишь, разбегались тут всякие! Воду мою воровать! А ну платите пошлину!

— Какую еще пошлину? — нахмурился Потап, вставая передо мной и расправляя плечи. Его добродушное настроение мигом улетучилось.

— А такую! За пользование природными ресурсами! — Шишига стукнул дубиной о землю. — С медведя — бочонок малины! А с тебя, девица... с тебя... — он прищурился, оглядывая меня с ног до головы, — ...с тебя — вон ту блестящую штуку, что на шее болтается!

Он ткнул пальцем в мой стетоскоп.

— Это не "блестящая штука", а медицинский инструмент! — возмутилась я. — И вообще, с какой стати ручей стал вашей собственностью? Он что, у вас в документах прописан? Печать имеется?

Шишига опешил от такого напора.

— Ка-каких документах? Мой дед тут сидел, мой отец сидел, и я сижу! Значит, мое!

— Так не пойдет, — я решительно шагнула вперед. — У нас экстренная ситуация. Люди в беде, им лекарство нужно, а без этой воды никак. Давайте договариваться цивилизованно.

— Не-е-ет! — уперся Шишига. — Либо пошлина, либо убирайтесь, пока я вам этой дубиной бока не намял!

Ситуация заходила в тупик. Драться с этим верзилой было бы глупо. Но и отступать нельзя. И тут мой взгляд упал на его ноги. Он стоял, широко расставив свои кривые, как сучья, ноги, и почему-то постоянно переминался с одной на другую, морщась.

— Уважаемый Шишига, — я сменила тон на вкрадчиво-профессиональный. — А у вас, случайно, суставы не побаливают? Походка у вас, знаете ли, очень характерная.

Чудище перестало размахивать дубиной и уставилось на меня.

— А тебе какое дело? Болят, и что? Старость — не радость! Радикулит проклятый, с утра еле разогнулся.

— А вот и не радикулит это у вас! — авторитетно заявила я, подходя ближе. — Это у вас, батенька, артроз тазобедренного сустава, да еще и плоскостопие в запущенной стадии. Отсюда и боли в спине.

Шишига выронил дубину.

— Чего-чего? Плоско... что? Ты словами-то не ругайся, лекарь!

— Говорю, лечить вас надо, — я достала из сумки тюбик с согревающей мазью, мой неприкосновенный запас на случай растяжений. — У меня как раз с собой мазь есть. Заморская. Снимает боль, воспаление, возвращает радость движения. Хотите, прямо сейчас вам компресс сделаю?

Шишига с недоверием посмотрел на тюбик, потом на меня, потом на свою ноющую спину. Любопытство и боль боролись в нем с жадностью. Боль победила.

— А... а она точно поможет?

— Как рукой снимет! Только уговор: я вас лечу, а мы набираем воды. Столько, сколько нам нужно. Идет?

Он мучительно размышлял секунды три.

— Идет! — наконец решился он. — Только если обманешь, я вас тут обоих в бараний рог скручу!

— Договорились! Потап, помогай! Укладываем пациента!

Следующие десять минут были чистым сюрреализмом. Потап усадил огромного Шишигу на пенек, а я, закатав рукава, энергично втирала ему в поясницу пахучую мазь, попутно читая лекцию о пользе лечебной физкультуры и вреде сидения на холодных камнях. Шишига сначала ойкал и подергивался, а потом расслабился и начал блаженно постанывать.

— Ох... хорошо-то как... Тепло пошло... — бормотал он. — А ты и впрямь, девица, не промах...

— Я же говорила, — скромно улыбнулась я, завязывая ему на пояснице компресс из большого лопуха. — Теперь сидите так минут двадцать, не двигайтесь. А мы пока водички наберем.

Пока Шишига медитировал на пеньке, мы с Потапом быстро наполнили все наши емкости чудесной, "смеющейся" водой.

— Ну, Петровна, ты даешь! — шепотом восхищался медведь. — Уболтала его, как ребенка!

— Профессионализм не пропьешь, Потапыч. Главное — правильно поставить диагноз и найти слабое место.

Мы уже собирались уходить, как Шишига окликнул нас.

— Эй, лекарь! Спасибо тебе! — он приподнялся. — Ежели еще какая хворь приключится, приходи. За консультацию — ручей в полном вашем распоряжении!

— Непременно, — кивнула я. — Выздоравливайте! Только учтите, вам нужно непременно изменить образ жизни. Что вы тут постоянно сидите на холодном камне, никуда не двигаясь? Это недопустимо! От этого и возникло ваше заболевание. А если так продолжите, то обострится и усугубится. Организму нужна разминка, движения. Так что теперь не сидите тут возле ручья постоянно. А ходите по лесу. Понятно?

- Понятно, - озадаченно кивнул Шишига.

Мы поспешили обратно. За спиной еще долго слышалось довольное кряхтение нашего нового пациента.

— Ну что ж, — сказала я Потапу, когда мы снова углубились в лес. — Два ингредиента из трех есть. Осталось дождаться Силантия с его ядреным хреном и забористой клюквой. И тогда начнется самое интересное — полевая фармакология.

Глава 11

Когда мы с Потапом со "смеющейся" водой вернулись на условленную поляну, Силантий уже был там. И не один. Вокруг него стояла такая ядреная атмосфера, что у меня слезы навернулись на глаза еще на подходе.

Леший сидел на пеньке, а перед ним лежали плоды его трудов. С одной стороны — внушительная куча ярко-красной клюквы, с другой — несколько корней хрена, каждый толщиной с мою руку. От хрена исходил такой могучий дух, что трава вокруг, казалось, пожухла. Сам Силантий выглядел абсолютно невозмутимым, только глаза у него были подозрительно красные.

— О, вернулись, водоносы, — проскрипел он, не поворачивая головы. — А я уж тут все подготовил. Хрен — высший сорт, ядреннейший. Клюква — урожай этого года, кислее самой кислой жизни.

— Дедуль, ты бы хоть платок на нос повязал, — прокашлявшись, посоветовала я. — Так ведь и до химического ожога слизистой недалеко.

— Пустяки! — отмахнулся леший. — Я этим духом с детства дышу, для профилактики. Всякие хвори-насморки ко мне даже не суются. Ну что, шеф-повар, принимать будешь ингредиенты?

Я сгрузила фляги и с уважением оглядела добычу Силантия.

— Принимаю. Отлично сработано. Потап, твоя задача — костер. Нужен небольшой, но жаркий. И еще, найди нам какой-нибудь котелок побольше. В деревню соваться нельзя, придется импровизировать.

Медведь, радостно угукнув, удалился в сторону ближайшего оврага, где, по его словам, какой-то незадачливый турист... то есть, "путник заезжий", пару лет назад бросил свой чугунок. А мы с Силантием принялись за подготовку.

— Так, дедушка, нам нужен сок, — скомандовала я, высыпая клюкву на большой плоский камень. — Надо ее как-то растолочь.

Силантий хитро прищурился, подобрал с земли два круглых булыжника и через пять минут деловито превращал ягоды в ярко-красное пюре, ловко орудуя камнями, как ступкой и пестиком. Я же взялась за хрен. Задача была непростой: его нужно было натереть. Без терки.

Я достала из своей походной аптечки скальпель. Конечно, он не был предназначен для кулинарных целей, но в полевых условиях приходилось быть изобретательной. Очистив корень, я начала мелко-мелко его скоблить. Слезы текли градом, в носу свербело, и я раз десять пожалела, что не послушала собственного совета про платок.

Вскоре вернулся Потап, волоча за собой закопченный, но вполне целый котелок. Костер уже весело потрескивал.

— Начинаем священнодействие! — торжественно объявила я, вытирая слезы рукавом.

Первым в котелок отправился клюквенный сок вместе с жмыхом. Когда он запыхтел и пошел паром, я осторожно вылила туда воду из Смеющегося ручья. Жидкость в котле зашипела, забурлила и, к моему удивлению, начала слегка искриться.

— А теперь, — я зажала нос, — апофеоз нашей затеи. Добавляем основной действующий компонент!

Я высыпала в котел наструганный хрен.

Эффект был мгновенным. Содержимое котла взревело, запенилось и выплеснулось наружу, потушив половину костра. Из чугунка ударил столб пара, такого густого и пахучего, что даже Силантий отшатнулся и закашлялся. Облако накрыло нашу поляну, и на несколько секунд мы все попрятались за ближайшими кустами.

Когда пар рассеялся, мы с опаской заглянули в котел. Там плескалась мутноватая розовая жидкость, от которой все еще исходил пар и невероятно резкий, но при этом... какой-то бодрящий запах. В нем смешались кислота клюквы, ядреность хрена и едва уловимая свежесть ручья.

— Ну... выглядит... аппетитно, — неуверенно протянул Потап, держась на безопасном расстоянии.

— Главное, чтобы работало, — пробормотала я, помешивая варево длинной палкой. — Теперь нужно, чтобы оно немного остыло и настоялось.

Мы сидели вокруг дымящегося котелка, как три алхимика у своего философского камня.

— И как мы это сонному царству давать будем? — спросил Силантий. — Каждому в рот заливать? Они ж спят, поперхнутся еще.

Это был резонный вопрос. Принудительное пероральное введение лекарства целой деревне — та еще задачка.

— Ингаляция! — осенило меня. — Запах! Он же такой... прошибающий! Если мы снова нагреем зелье, оно будет испаряться. Этот пар должен разбудить их!

— Думаешь, сработает? — с сомнением посмотрел на котел Потап.

— Не знаю, — честно призналась я. — Но это наш единственный план. Нужно разнести этот "аромат" по всей деревне. Создать, так сказать, терапевтическую концентрацию в воздухе.

— Тогда котелков побольше надобно, — деловито сказал Силантий. — И костров. Чтобы со всех сторон деревню окутать.

— Правильно мыслишь, дедуля! — я хлопнула его по костлявому плечу. — Потап, твоя очередь. Бегом по всем знакомым оврагам и схронам, собирай всю бесхозную посуду, какую найдешь. Силантий, ты — за дровами. А я пока разделю наше зелье на порции и подготовлю все к финальному этапу.

Мои друзья, воодушевленные планом, разбежались. Я осталась одна на поляне с котелком, полным надежды. Я зачерпнула немного жидкости в кружку, понюхала. Запах был настолько сильным, что в голове прояснилось, а по телу пробежали мурашки.

"Ну, Дрёма-трава, — мысленно обратилась я к невидимому врагу. — Посмотрим, чей дурман окажется сильнее".

Где-то вдали хрустнула ветка. Операция "Пробуждение" переходила в решающую стадию.

Глава 12

С наступлением сумерек наша поляна превратилась в штаб по подготовке спецоперации. Потап, проявив чудеса поисковой деятельности, притащил еще три мятых котелка, старый самовар без трубы и чей-то медный таз. Силантий навалил гору сушняка. Работая в полной тишине, мы расставили нашу "посуду" на ключевых позициях вокруг сонной деревни — у въезда, возле колодца и на околице, со стороны поля.

Я разлила наше ядреное варево по емкостям. Даже в остывшем виде оно пахло так, что казалось, само способно поднять мертвого.

— Итак, диспозиция следующая, — шепотом провела я инструктаж, когда все было готово. — Я остаюсь здесь, у главного котла. Силантий, твой — таз у колодца. Потап, тебе достается самовар на околице. Емкости расставим между нами. По моему сигналу — а сигналом будет уханье филина, я умею, — одновременно разжигаем костры и доводим зелье до кипения. Наша задача — создать плотное облако пара, которое накроет всю деревню. Всем все ясно?

Мои соратники молча и сосредоточенно кивнули. В их глазах читалась решимость.

— Тогда... по местам!

Силантий и Потап бесшумно растворились в сгущающихся сумерках. Я осталась одна, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то далеко прокричала ночная птица. Тишина в деревне была такой же гнетущей. Я глубоко вздохнула, набрала в легкие побольше воздуха и издала самое натуральное филинье уханье, на какое была способна. "У-ху! У-ху-ху!".

Ответом мне была тишина, а потом почти одновременно в трех разных точках вокруг деревни вспыхнули и затрещали костры. Я тоже поднесла лучину к своему костру. Пламя жадно облизало сухие ветки.

Прошло минут десять, показавшихся мне вечностью. И вот, первым зашипел мой котелок. Из него повалил густой, едко-розовый пар. Почти сразу же запахло и с других сторон. Воздух в лощине, где стояла деревня, начал густеть, наполняясь невероятной смесью ароматов хрена, клюквы и чего-то еще, неуловимо-бодрящего. Легкий ветерок подхватил это облако и медленно понес его на спящие дома.

Я затаила дыхание, вглядываясь в деревенские силуэты. Сначала не происходило ровным счетом ничего. Я уже начала думать, что наш план провалился. Но тут со стороны дома старосты раздался оглушительный чих. Потом еще один. И еще!

И началось.

Деревня просыпалась. Но просыпалась она не мирно и сладко, а бурно и шумно. Со всех сторон неслись чихание, кашель, недоуменные возгласы.

— Апчхи! Что за... хренотень?!

— Мать честная, чем так воняет?

— Ух! Аж в мозгу просветлело!

— Варвара! Ты чего в прыжке застыла?! Апчхи!

В окнах начали зажигаться лучины. На улицу, потирая глаза и носы, стали выходить первые жители. Они ошарашенно смотрели друг на друга, на застывшие в неестественных позах предметы, на висящий в воздухе розоватый туман.

Купец Еремей вывалился из своего дома, держась за голову.

— Ох, голова-то... голова... Будто меня обухом били... Что стряслось-то, люди добрые?

В этот момент мы решили, что пора выходить из тени. Я, Потап и Силантий вошли в деревню с трех разных сторон, как трио спасителей. Наш вид — девушка в странной одежде, гигантский медведь и самый настоящий леший — произвел на и без того ошарашенных селян неизгладимое впечатление.

— Тихо, граждане, без паники! — громко сказала я, стараясь перекричать общий гвалт. — Вам была оказана экстренная медицинская помощь. У вас в селе была эпидемия сонной болезни, но мы ее локализовали.

Староста, кряжистый мужик с седой бородой, протиснулся вперед.

— Какая еще... апчхи!.. болезнь? Это ты, девица, что ли, на нас эту вонь напустила?

— Это не вонь, а лечебная ингаляция! — поправила я его. — А виновник вашего сна — мешок с цветком дурман-травы, что купец Еремей с ярмарки привез.

Все взгляды тут же обратились к купцу. Тот побледнел и начал что-то лепетать про диковинный цветок, который ему продал какой-то чернокнижник заезжий.

Дальше все было как в тумане. Благодарные (и все еще чихающие) жители окружили нас, наперебой предлагая кто кринку молока, кто каравай хлеба. Староста торжественно жал мне руку, а Потапу — лапу. Силантий, не привыкший к такому вниманию, скромно стоял в стороне, делая вид, что он просто старый пень.

Мне пришлось долго и терпеливо объяснять, что такое "аллерген", "инкубационный период" и почему не стоит покупать у незнакомцев подозрительные гербарии. Мешок с цветком дрём-травы было решено сжечь на большом костре под общие аплодисменты.

Когда рассвело, мы, уставшие, но довольные, отправились в обратный путь. С собой мы несли узел с деревенскими гостинцами.

— Ну, Василиса, ты голова! — восхищенно басил Потап, уплетая за обе щеки пирог с капустой. — Такое удумать! Век бы не догадался хреном сон лечить.

— Это не я, это наука, — улыбнулась я. — И народная медицина. Мы просто объединили знания.

— Все равно, — проскрипел Силантий, отламывая кусок. — Без слезы мантикора обошлись. Это ж какая экономия!

Глава 13

Неделя после спасения Кривых Лужков прошла на удивление спокойно. Я занималась рутиной: перебирала травы, варила мази, делала Потапу профилактический массаж спины, а Силантий латал крышу нашей избушки. Слава о нас разнеслась по всему Тридевятому Царству, и пару раз к нам даже забредали зайцы с жалобами на несварение от переедания коры, но в целом царили мир и покой.

Я уже начала было расслабляться, как однажды утром в дверь деликатно, но настойчиво постучали. На пороге стоял Митька, верный стражник и по совместительству «ходячая сирена» воеводы Никиты Ивановича.

— Василиса Петровна, здравия желаю! — отчеканил он. — Сыскной воевода к вам. Срочно. Прям вот… горит!

Следом за ним в избу ввалился и сам Никита. Вид у него был озабоченный, фуражка съехала набекрень, а в глазах плескалась вселенская печаль.

— Василиса, выручай, — без предисловий начал он. — Беда у нас. Государственного масштаба. Царь Еремей… слёг.

— Что с ним? Опять в погреб упал? — предположила я.

— Хуже, — трагически вздохнул воевода. — У него… хандра.

Я аж поперхнулась чаем.

— А отчего?

— Тут причина… деликатная. Сидит в опочивальне, в потолок глядит, скипетром не стучит, приказы не отдает. На писарей не кричит. Даже каши гороховой есть отказывается! Говорит, жизнь — тлен, власть — суета, и вообще, «на кого я царство-то оставлю?».

— В смысле? — не поняла я. — Он что, на пенсию собрался?

— В смысле, наследника у него нет! — пояснил Никита. — Дочери все замуж повыходили, разъехались по заморским королевствам. Сыновей бог не дал. А его молодая царица взбалмошной оказалась – сбежала с любовником. Вот его и накрыло. Кризис, говорит, среднего царского возраста.

- Так, понятно, - сказала я и встала из-за стола. – Выезжаем!

Мы застали Еремея в самом плачевном состоянии. Он лежал на перинах, укрывшись соболиным одеялом, и меланхолично ковырял пальцем узор на стене.

— А-а-а, воевода… и ты тут, лекарница, — безразлично пробормотал он. — Пришли на мои страдания посмотреть? Вот он я, царь Тридевятого царства Еремей , повелитель земель и властитель судеб… а в итоге — одинокий старик, которому и чашку компота поднести некому.

— Ваше величество, у вас штат прислуги — пятьдесят человек, — резонно заметила я.

— Это казенные люди! А мне родная душа нужна! Наследник! Продолжатель рода Еремеева! — он сел на кровати, и в глазах его блеснула слеза. — Эх, женили бы меня в свое время на Елене Златовласой… Глядишь, сейчас бы десяток царевичей по терему бегало. Так нет же, женили на Изабелле, а она меня бросила.

— Так в чем же проблема? — удивился Никита. — Женитесь сейчас еще раз! Невест-то в царстве — пруд пруди!

— Проблема в том, воевода, что мне не абы кто нужна! — стукнул кулаком по перине царь. — Мне нужна царица! Умная, красивая, хозяйственная! А главное — с хорошей родословной! Чтобы не просто царица, а… бренд! А где ж такую взять? Всех принцесс уже разобрали!

Он снова рухнул на подушки.

— Все, решено! Издаю указ: кто найдет мне невесту, соответствующую всем требованиям, — тому пуд золота! А не найдете… уйду в монастырь! Буду репу выращивать. А вы тут… как хотите.

Никита Иванович побледнел. Перспектива остаться без царя явно пугала его больше, чем нашествие Змея Горыныча. Ведь это же смута начнется!

— Петровна, надо что-то делать, — зашептал он мне, когда мы вышли из опочивальни. — Ты у нас женщина умная, с системным подходом. Это ж… как кадровый вопрос решить. Нужна… база данных невест! С анкетами, с портретами…

И тут его осенило. Он посмотрел на меня таким взглядом, каким смотрят на последнюю спасительную соломинку.

— Петровна… А может… ты?

— Что «я»? — не поняла я.

— Ну… в царицы! Ты ж умная? Умная. Хозяйственная? Еще какая! Вон, целую эпидемию в волости одной левой победила! Родословная? Ну… Петровна — звучит солидно! А главное — царь тебя знает, уважает. А?

— Никита Иванович, — я постаралась говорить как можно спокойнее. — Во-первых, это не мой типаж мужчины. Во-вторых, у меня аллергия на короны и придворный этикет. И в-третьих… мне кажется, я знаю, где можно найти идеальную кандидатуру

— Где?! — встрепенулся воевода.

— Есть одно место, — загадочно улыбнулась я. — О нем мне рассказал как-то леший Силантий. Там собраны лучшие девицы. Умницы, красавицы, рукодельницы. Правда, есть один нюанс…

— Какой?

— Они все… спят. В хрустальных гробах. Нам нужна экспедиция. В Зачарованный Лес, в склеп Спящих Царевен. И, похоже, нам понадобится специалист по пробуждению. Или, как минимум, очень много крепкого кофе.

Никита смотрел на меня, и в его глазах медленно разгоралась надежда. Кажется, операция «Найди жену царю» только что получила официальный старт.

Глава 14

План операции «Царская невеста» был прост, как инструкция к топору, но требовал тщательной подготовки. Пока Никита Иванович отвлекал царя Еремея рассказами о поимке особо хитрого лиса, укравшего у старосты трех кур (на самом деле лиса никто не поймал, но царю для поднятия духа требовались героические сводки), я занялась аналитической работой.

— Итак, что мы имеем в анамнезе? — рассуждала я, расхаживая по своей избе. Медведь Потап и леший Силантий сидели на лавке и изображали военный совет. — Объект поиска: царица. Требования: умная, красивая, с хорошей родословной. Место поиска: Склеп Спящих Царевен в Зачарованном Лесу. Способ активации объекта: поцелуй истинной… кхм… в нашем случае, видимо, царской любви.

— А царь-то сам целовать поедет? — практично поинтересовался Потап. — А то он, пока дойдет, сто раз передумает и в монастырь уйдет.

— В том-то и дело, что нет, — вздохнула я. — Он в депрессии. Его с перин не стащишь. Значит, нам нужно выбрать самую подходящую кандидатуру, доставить ее сюда, в Тридевятое Царство, и уже тут… презентовать царю для финального этапа пробуждения.

— А как выбирать-то будем? — проскрипел Силантий. — Они ж все спят, характера не видать. Вдруг поцелуем, а она… злая, как кикимора, или глупая, как пень?

— Вот для этого нам и нужен экспертный анализ, — я достала из-за печки большой лист пергамента и уголек. — Составим список потенциальных кандидаток и проанализируем их… историю. О них известно следующее.

Кандидатка №1: Аурелия.

Плюсы: Добрая, любит животных, умеет вести хозяйство. Родословная — королевская.

Минусы: Слишком доверчивая. Ест яблоки от незнакомых старух. Может не вписаться в наши реалии, где каждая вторая старуха — потенциальная Яга.

Вердикт: Рискованно.

Кандидатка №2: Милолика.

Плюсы: Стопроцентная принцесса. Красивая (по описаниям). Терпеливая (сто лет спала, не жаловалась).

Минусы: Слишком долго проспала. После ста лет сна может быть не в курсе современных тенденций в управлении государством.

Вердикт: Кандидатура на крайний случай.

Кандидатка №3: Цветана.

Плюсы: Наша, отечественная. Кроткая, верная. Умеет ладить с коллективом.

Минусы: Опять же, яблоки. Похоже, это профессиональная болезнь всех принцесс.

Вердикт: Требует дополнительного изучения.

— М-да, выбор негуст, — почесала в затылке я. — И у всех проблемы с пищевой безопасностью. Похоже, без консультации узкого специалиста нам не обойтись.

— Какого еще специалиста? — не понял Потап. — По яблокам, что ли?

— Нет. По поцелуям. И по царевнам. Нам нужен тот, кто в этом деле собаку… то есть, лягушку съел.

— Так это ж… царевич Гаврила! — догадался Силантий. — Он этих царевен — пачками спасал! И на лягушке был женат, и за Еленой Прекрасной ходил… Опытный кадр!

— Именно. Только где его теперь искать?

— А он, милая, давно уж не царевич, — хитро прищурился леший. — Он теперь на пенсии. Отошел от дел, живет в своей усадьбе за околицей. Разводит почтовых голубей и пишет мемуары «Как я спасал царевен и что из этого вышло». Говорят, стал ворчливый и людей не любит. Особенно тех, кто его по старой памяти «царевичем» зовет.

Делать нечего. Взяв с собой для дипломатии горшочек меда и Потапа в качестве тяжелой артиллерии, я отправилась к Гавриле-на-пенсии.

Усадьба его была добротная, но запущенная. Сам герой былых времен сидел на завалинке в штопаной рубахе и с неодобрением смотрел на мир. Это был крепкий, седовласый мужчина с мозолистыми руками и усталым взглядом.

— Чего надобно? — буркнул он, не отрываясь от созерцания пролетающей бабочки.

— Гаврила… э-э-э… господин, — начала я осторожно. — Нам нужен ваш совет. Как эксперта.

— Эксперта по отрубанию голов у Горынычей я уже не потяну, спина болит, — отрезал он. — А в остальном я теперь дилетант.

— Нас интересует ваш опыт в области… пробуждения царевен.

Гаврила впервые посмотрел на меня с интересом.

— Опять какая-то уснула? Девки, право слово… им бы только поспать. Ладно, говори, что там у вас. Только быстро, у меня голуби не кормлены.

Я вкратце изложила нашу проблему. Гаврила слушал, хмурился, а потом хмыкнул.

— Дилетанты, — вынес он вердикт. — Вы все не с того конца заходите. Думаете, дело в поцелуе? В родословной? Чушь!

— А в чем же?

— В совместимости! — он ткнул в меня мозолистым пальцем. — Царь у вас какой? Еремей! Практичный, приземленный, кашу любит. А вы ему кого сватаете? Аурелию, которая с гномами песни поет? Или Милолику, которая сто лет проспала? Им же поговорить не о чем будет! Она ему про волшебный лес, а он ей про урожайность гороха. Через неделю взвоют оба!

— И что же делать? — растерялась я.

— Искать надо не в склепе, — усмехнулся Гаврила. — В склепе — готовый продукт, бренд, как ты говоришь. А вам нужен… полуфабрикат. Заготовка. Та, у которой есть потенциал, но нет громкого имени.

— Например?

Гаврила хитро прищурился.

— Слыхала про Марью-искусницу? Не царевна, не королевна. Дочь простого солдата. Но! Рукодельница такая, что мертвых поднимала. Практичная, с головой. И характер — кремень. Ее Кащей в плен взял, так она ему все царство так переустроила, что он сам ее обратно выпроводил, еще и с приданым. Вот это — царица! А спит она не в склепе. Ее злая колдунья в лебедя обратила. Белого. Говорят, плавает в дальнем озере, в Заповедной чаще. Ждет, пока кто-нибудь ее расколдует. Только расколдовать ее не поцелуем надо.

— А чем?

— А вот это, милая, и есть ваша главная задача, — подвел итог Гаврила. — Найти ее и понять, что ей нужно. Это посложнее будет, чем просто губы к губам приложить. Зато результат — на века. А теперь брысь, у меня голуби.

Мы с Потапом шли обратно, и я чувствовала, что наша простая, на первый взгляд, миссия превратилась в настоящий квест. Найти не спящую красавицу, а заколдованную искусницу. И придумать, как снять чары. Это было куда интереснее простого похода в склеп.

Глава 15

Путь в Заповедную чащу оказался сложнее, чем я предполагала. Карты этой местности не существовало в принципе.

Озеро мы нашли на третий день пути. Оно было невероятно красивым: чистое, прозрачное, в обрамлении плакучих ив. И посреди водной глади, в полном одиночестве, грациозно плавал белоснежный лебедь. Птица была прекрасна, но в ее движениях и в том, как она держала голову, сквозила такая гордая печаль, что сомнений не оставалось — перед нами Марья-искусница.

— Ну вот, пришли, — сказала я. — А теперь — самое сложное. Как ее расколдовать?

Мы уселись на берегу и принялись наблюдать. Лебедь на нас не обращал никакого внимания. Мы пытались с ним заговорить — ноль реакции. Потапыч попробовал приманить ее медом — лебедь лишь презрительно фыркнул. Силантий затянул старинную лесную песню — птица отплыла подальше, явно не оценив его вокальных данных.

— Тупик, — констатировала я через час бесплодных попыток. — Гаврила-пенсионер задал нам задачку. Может, ее… поймать надо?

Тут прямо у наших ног из воды высунулась огромная щучья голова. Щука была старая, вся в тине, и смотрела на нас с мудрым прищуром.

— По щучьему велению, по моему хотению… прекратили бы вы тут цирк устраивать, — проскрипела она. — Всю рыбу распугали.

Мы аж подпрыгнули от неожиданности.

— Ты… ты говорящая? — выдавил из себя Силантий.

— А ты думал, я вам тут пантомиму показывать буду? — огрызнулась щука. — Вижу, маетесь. К Марье подступиться пытаетесь. Безполезно.

— Почему? — спросила я. — Ты ее знаешь?

— Еще бы не знать! Мы с ней тут единственные собеседницы. Колдовство на ней сильное. Не поцелуем снимается, не добрым словом. Только делом.

— Каким делом?

— А таким, какого она сама сделать не может, — щука хитро блеснула глазом. — Она ж искусница. Руки у нее золотые. А в теле лебедином что она может? Только плавать да крыльями хлопать. Тоска ее гложет по рукоделию. Вот если вы сотворите что-то такое, чего даже она бы не смогла, да еще и с душой… может, чары и спадут. Что-то невероятное, красивое и… полезное.

Щука вильнула хвостом и скрылась в глубине.

Мы снова погрузились в раздумья.

— Сотворить что-то невероятное… — протянул Силантий. — Я могу сплести лапти из крапивы. Очень полезно от ревматизма.

— А я могу… берлогу выкопать, — неуверенно предложил Потапыч. — Теплую. С кладовкой для меда.

Я посмотрела на их серьезные лица, потом на гордого лебедя и поняла, что лаптями и берлогой тут не обойтись. Нужно что-то… изящное. И тут мой взгляд упал на наш походный котелок. И в голове созрел план. План дерзкий, неожиданный и немного кулинарный.

— Так, бойцы, слушай мою команду! — я вскочила на ноги. — Нам нужно доказать, что мы тоже искусники. Но не в рукоделии, а в том, что у нас получается лучше всего. Силантий, твоя задача — собрать самые редкие и ароматные лесные травы и коренья! Потапыч, твой мед! А я… я буду готовить.

— Готовить? — удивился медведь. — Ты же говорила, что умеешь только пельмени из пачки варить.

— Это в моем мире, — отрезала я. — А в этом я видела, как Баба-Яга варит свои зелья. Кое-что я запомнила. Мы приготовим такое блюдо, от одного запаха которого спадут любые чары! Мы приготовим… борщ!

— Борщ? — хором переспросили мои спутники.

— Не просто борщ! А волшебный борщ! С корешками мандрагоры, с лепестками синей папоротни и с заправкой из твоего, Потап, меда! Это будет не еда. Это будет произведение искусства!

И работа закипела. Силантий притащил целый ворох каких-то пахучих трав. Потапыч со слезами на глазах отдал почти половину своего стратегического запаса меда. Я, вооружившись поварешкой, священнодействовала у костра, добавляя ингредиенты в строгой последовательности и бормоча под нос кулинарные рецепты, перемежая их с обрывками заклинаний, подслушанных у Яги.

Через час над озером поплыл такой аромат, что у Потапыча заурчало в животе, а Силантий начал пританцовывать. Это был запах дома, уюта и чего-то невероятно вкусного.

И лебедь… Лебедь перестал плавать. Он замер, повернул голову в нашу сторону и медленно, очень медленно поплыл к берегу. Он приблизился, вытянул шею и втянул ноздрями восхитительный аромат.

И в этот момент его окутало яркое серебристое сияние. Фигура птицы начала меняться, вытягиваться… И вот уже на берегу, на месте белого лебедя, стояла девушка. Высокая, стройная, с длинной русой косой и ясными, серыми глазами, в которых читались ум и несгибаемая воля. На ней было простое платье, но держалась она, как королева.

— Борщ… — выдохнула она, глядя на наш котелок. — Я уж и забыла этот запах.

Она перевела взгляд на нас.

— Спасибо, — просто сказала она. — Вы вернули меня. Я Марья.

Расколдовать будущую царицу с помощью борща… кажется, я только что открыла новый вид бытовой магии. И, судя по тому, как смотрела на меня Марья-искусница, наше знакомство обещало быть очень интересным.

Глава 16

Обратный путь из Заповедной чащи прошёл на удивление легко. Марья-искусница оказалась не только красавицей, но и замечательной собеседницей. Она с живым интересом расспрашивала меня о моем мире, о ветеринарии, о «странных самодвижущихся повозках». В свою очередь, она рассказывала о своём заточении у Кощея с таким юмором и практичностью, что было ясно — эта девушка не пропадёт нигде.

— Он-то думал, я плакать буду, — смеялась она. — А я ему всю бухгалтерию по учёту золотых сундуков наладила, чахнуть над златом по сменам организовала и черепа на кольях снабдила бирками с инвентарными номерами. Через месяц он взвыл и сказал, что такая деловая жена ему покоя не даст.

В Тридевятом царстве нас встречали, как победителей. Никита Иванович, увидев Марью, только крякнул от восхищения и поправил фуражку.

— Вот это… стать! — прошептал он мне. — Не то что эти ваши сонные принцессы. В ней сила чувствуется! Государственная!

Смотрины решили устроить на следующий день. Царя Еремея кое-как уговорили встать с перин, нарядили в парадный кафтан и усадили на трон, где он продолжил хандрить, подперев щеку кулаком.

— Ну, ведите свою заморскую красавицу, — буркнул он. — Посмотрим, чем вы меня удивить хотите.

Марья вошла в тронный зал. Не кланяясь, не опуская глаз. Она спокойно оглядела палаты, царя, свиту и остановила взгляд на горе пергаментов, сваленных в углу.

— Беспорядок у вас, царь-батюшка, — ровным голосом сказала она. — Документооборот не налажен. Так и до казнокрадства недалеко.

Еремей аж подпрыгнул на троне.

— Ты… ты кто такая, чтобы мне, царю, указывать?!

— Марья, дочь солдатская, — так же спокойно ответила она. — А ныне, возможно, ваша будущая жена и хозяйка этого терема. А хозяйка должна знать, все ли в ее доме в порядке.

Царь опешил от такой наглости. Он привык к лести и заискивающим улыбкам, а тут…

— А ты… ты хоть знаешь, что царица делать должна? — нашелся он.

— Знаю, — кивнула Марья. — Царство в порядке содержать, казну приумножать, народ свой любить да мужа-царя… кормить вовремя. Чтобы он от голода не хандрил и глупостей не делал.

С этими словами она подошла к трону, взяла Еремея за пуговицу на кафтане и внимательно на него посмотрела.

— А вы, батюшка, я гляжу, исхудали совсем. Глаза тусклые, на щеках румянца нет. Вас не невестами потчевать надо, а хорошим, наваристым гороховым супом. С копчеными ребрышками.

Упоминание любимого блюда произвело на царя магическое действие. Он перестал хмуриться и сглотнул слюну.

— С… ребрышками? — переспросил он.

— С ребрышками, — уверенно подтвердила Марья. — И с гренками чесночными. Пойдемте, царь-батюшка, на кухню. Будем лечить вашу государственную хандру проверенными народными средствами.

И она, взяв ошарашенного царя под руку, повела его из тронного зала, оставив нас всех стоять с открытыми ртами.

— Вот это… подход! — наконец выдохнул Никита Иванович. — Не в бровь, а прямо в желудок!

— Это называется комплексная терапия, — улыбнулась я. — Лечение основной причины заболевания, а не его симптомов.

Через два часа из царской трапезной доносился не только аромат горохового супа, но и довольный смех Еремея. Его хандру как рукой сняло. Он уплетал суп за обе щеки, а Марья сидела напротив и рассказывала ему, как можно оптимизировать налоги на торговлю пушниной.

Свадьбу сыграли через неделю. Пышную, веселую, на все Тридевятое царство. Царица Марья быстро взяла управление царством в свои умелые руки. За месяц она провела полную инвентаризацию казны, ввела на говорящих блюдечках систему учета и организовала курсы повышения квалификации для писарей. Царь Еремей помолодел лет на десять, перестал хандрить и с гордостью называл жену «мой министр финансов».

Я сидела у себя в избушке, пила чай с Потапом и Силантием и смотрела на луговые цветы.

— Ну вот, Петровна, — сказал Силантий. — Опять ты всех спасла. Царство от анархии, царя от депрессии… Что дальше?

— Дальше? — я отхлебнула чай. — Дальше у меня прием по записи. У Змея Горыныча снова проблема с межголовной коммуникацией, а у Соловья-разбойника — хронический надрыв связок после последних выступлений в дубраве.

Потап довольно хмыкнул.

Глава 17

Вечерело. Я как раз заварила свежий иван-чай, Силантий что-то готовил у печи, а Потап дремал у порога, уютно свернувшись клубком. Идиллию нарушил грохот и отчаянный стук в дверь, от которого задребезжали склянки на полках.

Не дожидаясь ответа, в избушку буквально ввалился стражник Митька. Весь в дорожной пыли, красный, как вареный рак, он пытался отдышаться, хватая ртом воздух и опираясь на дверной косяк. Потап недовольно рыкнул, приоткрыв один глаз.

— Да что ж ты так летел-то, окаянный? — проворчал Силантий. — За тобой Кощей гнался, что ли?

Я молча пододвинула стражнику ковш с водой. Он жадно выпил половину, закашлялся и наконец смог выговорить:

— Петровна… Срочно… Царь…

Я нахмурилась. После такого бурного начала новой семейной жизни первая мысль, конечно, была о царице. Мало ли, не сошлись характерами, или Еремей снова впал в меланхолию от избытка деятельной энергии своей супруги.

— Неужто что-то не так с Марьей? — предположила я.

— Да нет, с Марьей все отлично! - воскликнул запыхавшийся Митька. - Она царю очень нравится, он радуется не нарадуется на нее. Но возникло другое дело государственной важности. И царь поручил его тебе!

— Что опять стряслось? – хмыкнул леший Силантий.

— Из Тридесятого царства, от соседа нашего, царя Агапа, гонец прибыл! - выпалил Митька. – Говорит, вся ихняя нечисть лесная… захворала!

– Вся?! – удивился медведь Потап.

– Вся, как есть! Лешие чихают, русалки кашляют, домовые температурят! А у них на носу ежегодный праздник, гости с разных земель съезжаются! Царь Агап в панике, просит помощи! Говорит, слыхал он, будто у нас тут объявилась лекарь-чудотворица, что и огонь лечит, и болота усмиряет! – Митька с надеждой уставился на меня. – Просит вас, Василиса Петровна, в командировку к ним отрядить! Для обмена опытом и оказания экстренной медицинской помощи!

В качестве транспорта царь Еремей выделил нам ковер-самолет. Не первой свежести, надо сказать, – местами проеденный молью, с пятном от пролитого кваса и бахромой, обгрызенной, по слухам, еще во времена царя Берендея.

– А он… выдержит? – с сомнением спросила я, глядя на ветхую конструкцию.

– Должон! – бодро заверил возница, мужичок по имени Ерофей. – Он, милая, хоть и старенький, а с душой! Главное, во время полета слово «падать» не говорить и про дыры не вспоминать. Он обидчивый.

Кое-как разместив на ковре себя, саквояж и Потапа (который занял добрую треть летательного аппарата), мы приготовились к взлету. Силантий махал нам вслед сухим веником и утирал слезы.

– Лети, касатка! Не посрами земли нашей! Покажи им там, что такое наша, отечественная ветеринария!

– Взлетаем! – крикнул Ерофей, дернул за какую-то кисточку, и ковер, чихнув пылью, нехотя оторвался от земли.

Путь в Тридесятое царство лежал через Калинов мост, который, как оказалось, в мирное время выполнял функции погранично-таможенного пункта. На мосту нас уже ждали. Двое дюжих молодцев в кольчугах, похожих на шкафы, перегородили дорогу огромным бревном с надписью «СТОЯТЬ!». Рядом с ними находился стол, а за столом сидел… гном. В форменной фуражке с кокардой в виде золотой монеты и с очень важным видом.

– Таможенная служба «Калинов Мост и окрестности», инспектор Громобой, – представился он басом, который совершенно не вязался с его ростом. – Цель визита в сопредельное государство? Наличие колюще-режущих, магически-излучающих и контрабандно-квасящих предметов?

– Делегация доброй воли, – отрапортовала я, протягивая ему царскую грамоту. – Везу гуманитарную помощь по межгосударственному обмену.

Гном долго изучал грамоту, поводил по ней пальцем, понюхал печать и придирчиво посмотрел на нас.

– Гуманитарная помощь, значит… Так-так-так.

- Что-то вы сильно напряжены, - сказала я.

- У меня работа нервная. Вечно тут всякие… то на метле без прав, то с живой водой сверх нормы…

Тут вмешался Потап. Он извлек из своей сумы горшочек с медом.

– Медку, уважаемый, возьми, – пробасил он. – Наш, липовый. Очень, говорят, для нервов полезно. И для пищеварения.

Глаза гнома заблестели, а лицо смягчилось. Он посмотрел на мед, потом на своих стражников-шкафов.

– Ладно, – решительно сказал он, пряча горшок с медом под стол. – Проезжайте! Гуманитарная миссия – дело нужное! Счастливого пути!

Бревно убрали, и наш ковер-самолет полетел дальше.

– Петровна, а это… это ж взятка была? – тихо спросил Потап, когда мы отлетели на приличное расстояние.

– Это не взятка, Потап, – поправила я его, поудобнее устраиваясь между корзинками. – Это установление дипломатических контактов и бартерный обмен в рамках межгосударственного сотрудничества.

Потап почесал за ухом.

– А-а-а… А разница-то в чем?

– В формулировке, – улыбнулась я. – Вся соль всегда в правильной формулировке.

Впереди уже виднелись золотые маковки теремов Тридесятого царства. Наша международная миссия по спасению нечисти начиналась. И что-то мне подсказывало, что одним чихом и кашлем там дело не ограничится.

Глава 18

Тридевятое царство встретило нас настороженной тишиной. Вместо обычного гула торговых рядов, песен и молодецких посвистов над городом висел туман и раздавался приглушенный, надсадный кашель, доносившийся, казалось, отовсюду. Нас встречал сам царь Агап – высокий, суетливый мужчина с жидкой бородкой и мешками под глазами от бессонных ночей.

– Василиса Петровна! Голубушка! Спасительница наша! – запричитал он, едва наш ковер приземлился на дворцовой площади. – Наконец-то! Мы уж и не чаяли!

– Здравствуйте, ваше величество, – я постаралась придать лицу самый профессиональный и уверенный вид. – Опишите симптомы.

– Да какие тут симптомы! – Агап махнул рукой. – Мор напал на народец! Лешие лихорадят, в лесу с тропинок сбиваются. Домовые за печками чихают так, что сажа столбом летит! Русалки в реке… – он понизил голос до трагического шепота, – …насморком страдают! Представляете? Русалка с насморком! Позор на все подводное царство! А у нас праздник через три дня! Что я гостям скажу?!

– Спокойствие, только спокойствие, – я открыла свой саквояж. – Сейчас организуем полевой госпиталь, проведем осмотр, возьмем анализы…

– Анализы? – переспросил царь. – Это… больно?

– Только для кошелька, ваше величество. Но в рамках межгосударственной помощи – бесплатно.

Меня с Потапом разместили в просторной светелке, которая тут же превратилась в приемный покой. И пациенты потянулись. Это была сюрреалистическая картина. В очереди сидел грустный леший, кутаясь в одеяло из мха, рядом с ним – домовой в ночном колпаке и с градусником под мышкой, а в углу в большом тазу с водой хлюпала носом русалка с хвостом, обмотанным компрессом из водорослей.

– На что жалуемся? – спросила я первого пациента, лешего по имени Фаддей.

– Слабость, ваше высокоблагородие-лекарша… – просипел он. – В костях ломота, в голове туман, и… аппетита совсем нет. Третий день на мухоморы глядеть не могу. И на поганки тоже.

Я послушала его стетоскопом, измерила температуру. Все симптомы указывали на обычную простуду, но что-то меня смущало. Слишком уж все было… одинаково. И у лешего, и у домового, и даже у русалки (которую пришлось слушать через специальную ракушку) наблюдалась одна и та же клиническая картина: слабость, апатия, температура 37,2 и полное отсутствие интереса к своим прямым обязанностям.

– Это не просто простуда, – сказала я Потапу, когда последний пациент поплелся восвояси, унося с собой баночку с малиновым вареньем и предписание строгого постельного режима. – Это похоже на… вирус. Но какой-то странный. Он не столько на тело действует, сколько на… на саму их суть.

– Может, это… хандра? – предположил Потап, доедая остатки варенья. – У меня бывает осенью. Ничего делать не хочется, только лежать и лапу сосать.

– Массовая хандра? Эпидемия уныния? Возможно… Но должна быть причина. Вирусы с неба не падают. Даже здесь.

И тут в дверь робко постучали. На пороге стоял крохотный старичок в лаптях и с бородой до пояса, явно не из местных. Он не кашлял и не чихал, но вид у него был отчаянный.

– Вы – лекарь, что из Тридевятого царства? – проскрипел он.

– Я, – кивнула я. – А вы, простите, кто?

– Имя мое – Шишок. Я… дух-хранитель болотных огоньков. Я не болен, как все. У меня другая беда. У меня… огоньки пропали.

– В смысле, пропали?

– А так! Погасли все, до единого! – в голосе старичка зазвенели слезы. – Я их пасу, лелею, а они вчера вечером – фьють! – и нет их. Словно их кто-то… выпил. А без них путники на болотах блудят, кикиморам местным скучно, да и я… я без них – не я. Просто старый пень.

Я нахмурилась. Чихающие лешие и домовые, а теперь – погасшие болотные огоньки. Картина начинала складываться в очень тревожный пазл.

– А где находятся ваши болота, уважаемый Шишок?

– Тут, недалече. За Туманной низиной. Там еще недавно… диковина одна появилась. Камень черный, гладкий, с неба упал, сказывают. С тех пор, как он там лежит, все и началось. Вода в болоте мутной стала, и тоска на весь лес напала…

Камень с неба. Погасшие огни. Эпидемия уныния.

– Потап, бери саквояж, – решительно сказала я. – Кажется, у нас наметилась выездная консультация. И похоже, лечить придется не симптомы, а источник болезни. Шишок, ведите. Посмотрим на ваш загадочный камень.

Глава 19

Шишок вел нас тропами, которых не было ни на одной карте. Мы миновали рощу плакучих берез, чьи ветви скорбно опускались до самой земли, и ручей, вода в котором была мутной и неподвижной, словно в застоявшейся луже. Чем дальше мы углублялись в Туманную низину, тем гуще становилась тишина. Не пели птицы, не стрекотали кузнечики. Даже Потап, обычно комментировавший каждый подозрительный куст, шел молча, настороженно принюхиваясь.

Болото встретило нас тотальной тишиной и седым, непроглядным туманом. Не было ни привычного кваканья, ни всплесков. И ни одного огонька.

– Вот оно, место проклятое, – прошептал Шишок, указывая дрожащим пальцем вперед.

Посреди топи, на небольшом островке сухой земли, лежал ОН. Камень.

Он был идеально черным, словно кусок застывшей ночи. Гладкий, без единой трещинки, он поглощал свет, не отражая его. От камня исходила едва заметная вибрация и… холод. Не физический, а какой-то внутренний, душевный. Рядом с ним хотелось сесть, обхватить колени руками и предаться вселенской скорби о тщетности бытия.

– М-да, видок у него… недружелюбный, – пробасил Потап, поежившись. – У меня от него аж мед в суме киснет.

Я достала из саквояжа свой самый надежный диагностический инструмент – стетоскоп – и осторожно приблизилась к камню.

– Петровна, не надо! – пискнул Шишок. – Он… он высасывает! Радость высасывает!

Я приложила мембрану стетоскопа к черной поверхности. Тишина. Ни стука, ни гула. Но потом я услышала. Едва различимый, тонкий, словно писк комара, звук. Это была… музыка. Странная, монотонная, с повторяющимся ритмом. И под эту музыку кто-то тихо-тихо шептал. Слов было не разобрать, но от этого шепота по спине бежали мурашки.

– Он не тихий, как обычный камень, – сказала я, убирая стетоскоп. – Он… поет. Или транслирует. И эта «трансляция», похоже, и есть источник вашей эпидемии. Он подавляет жизненную энергию. Заглушает ее своей монотонной тоской.

– И… и что делать-то? – спросил Шишок. – Может, его… того… разбить?

– Попробуй, – я постучала по камню хирургическим зажимом. Звук был совершенно глухой. – Он прочнее любого гранита. Тут сила не поможет. Тут нужно… контрпрограммирование.

– Чего-чего? – не понял Потап.

– Если он транслирует уныние, нам нужно заглушить его трансляцией… чего-то прямо противоположного, – я лихорадочно соображала. – Чего-то громкого, веселого, жизнеутверждающего! Нам нужен мощный источник позитивной энергии!

И тут меня осенило.

– Потап, быстро во дворец! Собирай скоморохов, балагуров, плясунов - в общем всех кто может веселить, кого найдешь! И пусть царь Агап даст тебе самый большой и самый громкий рупор, какой только найдется в царстве! Живо!

Пока медведь со скоростью чемпиона уносился в сторону города, я провела рекогносцировку. Камень лежал в центре поляны, и вокруг него трава пожухла и стала серой.

– Шишок, а что это за грибы странные вокруг растут? – спросила я, указывая на бледные поганки с фиолетовыми шляпками, которых раньше не замечала.

– А это, милая, грибы-шептуны, – вздохнул старичок. – Раньше их тут не было. Выросли, как камень упал. Дурные грибы. Наешься их – и начинаешь всем свои самые стыдные тайны рассказывать.

Интересно. Источник уныния, окруженный грибами откровенности. Картина становилась все более странной.

Через час Потапыч вернулся, таща на спине огромный медный рупор, который обычно использовали глашатаи. Вслед за ним шагала толпа, состоящая из гусляров, скоморохов, жонглеров, еще кого-то и наконец хора гармонистов .

– Принимай десант, Петровна! – выдохнул медведь.

– Отлично! Итак, диспозиция следующая! – я почувствовала себя заправским фельдмаршалом. – Становимся вокруг камня. Рупор – мне. По моей команде начинаем все веселиться! И не важно, хочется или не хочется, есть настроение или нет - всем веселиться на всю мощь!

Когда все было готово, я взяла в руки рупор и, направив его на черный монолит, скомандовала:

– Балагурный батальон! К сеансу массовой смехотерапии… приступай!

И собравшаяся вокруг камня толпа начала веселиться, шутить, играть на музыкальных инструментах. Я тоже запела в рупор. Это была настоящая веселая звуковая атака.

Монотонный шепот камня захлебнулся в этом жизнеутверждающем гуле. Черная поверхность пошла рябью. Музыка внутри него стала сбиваться с ритма, заикаться.

И вдруг камень… раскрылся. Словно бутон диковинного цветка, его гладкие лепестки разошлись в стороны, и внутри, в самом его сердце, оказалось…

Нечто, похожее на граненый шар, переливающийся всеми цветами радуги и бешено вращающийся. Похожий на диско-шар на дискотеке. И именно он был источником и музыки, и шепота камня.

– Что… что это?! – ахнул Шишок.

– Не знаю, – призналась я, не отрывая взгляда от шара. – Но, кажется, мы только что вскрыли этот черный ящик. И то, что внутри, мне нравится еще меньше, чем то, что было снаружи.

Толпа продолжала веселиться. А шар внутри камня начал вращаться все быстрее, и цвета на нем становились все ярче и агрессивнее. Было ясно одно: просто так он сдаваться не собирался.

Глава 20

Атака нашего хора произвела неожиданный эффект. Вращающийся шар внутри камня, вместо того чтобы погаснуть, вдруг сменил тактику. Монотонный шепот сменился оглушительной музыкой — ритмичной, бьющей по ушам, от которой ноги сами пускались в пляс. Из шара вырвались разноцветные лучи и заплясали по болоту.

— Мама р-р-родная! — взревел Потап, чьи лапы вдруг стали неудержимо отбивать чечетку. — Что это за напасть?!

Даже степенный Шишок подпрыгивал на месте, судорожно дергая бородой в такт. Все начали плясать.

— Держать строй! — закричала я в рупор, пытаясь перекричать дискотеку. — Не поддаваться на провокации!

Но было поздно. Болото превратилось в безумную танцплощадку. Да и я сама, того не желая, начала плясать – какая-то неведомая сила заставляла меня это делать.

И тут, когда мне показалось, что мы проиграли эту битву ритмов, произошло нечто. Небо над нами почернело, хотя до вечера было далеко. Сгустились тучи, сверкнула молния (без грома), и прямо с небес, окутанная фиолетовым сиянием, на поляну опустилась… ступа.

Из ступы, величаво опираясь на метлу, вышла ОНА. Высокая, худая, с крючковатым носом и пронзительными, как два уголька, глазами. На плече у нее сидел черный ворон, который тут же неодобрительно каркнул.

— Это что еще за шабаш без лицензии? — проскрипела она голосом, от которого музыка из камня поперхнулась и затихла. — Я вас спрашиваю, молодежь! Кто разрешил устраивать здесь… вот это?!

Потап и Шишок замерли на полудвижении. Я опустила рупор.

— Баба-Яга, костяная нога, — представился ворон человеческим голосом, явно скучая. — Пролетала мимо и заметила что тут творится невесть что.

Яга смерила меня долгим, изучающим взглядом.

— А, ветеринарка!

— Проводим лечебно-профилактические мероприятия, — стараясь сохранять самообладание, сказала я. — Но все пошло не по плану. А это, — я кивнула на раскрытый камень, — источник эпидемии. Он диско-шар запустил.

Яга подошла к камню, презрительно ткнула в разноцветный шар кончиком метлы. Тот испуганно пискнул и втянулся обратно, а черные лепестки захлопнулись.

— А-а-а, так это ты, поганка, — пробормотала она. — Снова выползла.

— Вы знаете, что это? — спросила я.

— А то как же! — хмыкнула Яга. — Это Скука-Тоска Вселенская. Путешествует по землям в виде вот таких семян-камней. Падает, раскрывается и начинает высасывать из мира… силу. Краски, эмоции, магию. А взамен транслирует свою тоску и уныние. И от этого все вокруг начинают хандрить. Если ее не остановить, она весь мир в серое болото превратит.

— И… как ее остановить? — с надеждой спросила я.

— Раньше-то просто было, — Яга почесала нос. — Добрый молодец ее мечом-кладенцом тюк! — и порядок. А сейчас молодец измельчал. Мечом махать некому.

Она снова посмотрела на меня, и в ее глазах блеснул хищный интерес.

— Но ты, я гляжу, девка с головой. Нестандартно мыслишь. Весельем эту дрянь глушить решила… Оригинально. Не сработало, конечно, но ход мысли верный. Против этой заразы сила не поможет. Ее перехитрить надо.

— Как?

— Сердцевина у нее, этот твой… как ты сказала, диско-шар… называется Кристалл Апатии. Его надо не разбить, а… заставить заскучать. Он питается эмоциями. Весельем, грустью, гневом — ему все равно. Главное, чтобы эмоции были сильные. А вот если вокруг станет совсем… никак… пресно, скучно, по-канцелярски… он захиреет. Ему нужна подпитка, а ее не будет.

— Вы хотите сказать… его нужно… забюрократизировать? — медленно проговорила я, и в голове начал складываться безумный план.

— Именно! — глаза Яги сверкнули. — Окружить его циркулярами! Завалить отчетами! Заставить заполнять анкеты в трех экземплярах! Провести инвентаризацию и поставить на баланс! Ни одна магия не выдержит встречи с хорошей, добротной бюрократией!

Ворон на ее плече согласно каркнул.

— Но для этого, — Яга понизила голос, — нужен специалист особого профиля. Тот, кто знает толк в бумажках и печатях. Тот, чье слово способно повергнуть в уныние даже самого жизнерадостного домового.

— И кто же это? — не выдержал Потап.

Баба-Яга загадочно улыбнулась.

— Есть у меня на примете один… кадр. Живет отшельником, ибо даже нечисть его занудства вынести не может. Зовут его… Лихо. Но в прошлом, до того как уйти в оппозицию, он служил главным счетоводом в канцелярии самого Кощея Бессмертного. И уж он-то знает, как любую живую душу бумажной волокитой извести.

Я представила себе эту картину: ветеринар, медведь, Баба Яга и Кощеев счетовод идут войной на Скуку-Тоску Вселенскую. Кажется, моя командировка становилась все более и более захватывающей.

Глава 21

Найти Лихо оказалось проще, чем мы думали. Его пещера находилась в самой серой и унылой части леса, где даже деревья, казалось, росли строго по ранжиру. На входе висела аккуратная деревянная табличка: «Прием строго по записи. Часы работы: с полудня до заката. Перерыв на обед и подсчет пылинок».

Сам Лихо оказался тощим, высоким существом с взглядом, в котором плескалась вселенская тоска, умноженная на усталость от квартального отчета. Он сидел за каменным столом и с помощью гусиного пера пересчитывал паутинки в углу.

— Не мешайте, — буркнул он, не поднимая головы, когда наша делегация заполнила его пещеру. — У меня инвентаризация. Паутинка номер семьсот тридцать два, ветхая, подлежит списанию.

— Уважаемый Лихо, — начала Баба-Яга без предисловий. — Родине нужна твоя помощь. Твои уникальные таланты в области канцелярщины и делопроизводства.

Лихо оторвался от своего занятия и смерил нас взглядом.

— Согласно циркуляру номер триста четыре «О порядке привлечения вольнонаемных специалистов», ваша заявка должна быть подана в письменном виде, с тремя печатями и визой лешего-завхоза.

— У нас чрезвычайная ситуация! — вмешалась я. — Угроза царству! Скука-Тоска!

При этих словах глаз Лиха на мгновение блеснул.

— Скука-Тоска? Модель семь-бис? Та, что работает на эмоциональном топливе и нарушает баланс? — в его голосе появились нотки профессионального интереса. — Дилетантская работа. Неоптимизированное энергопотребление. Я всегда говорил, что ее техзадание было составлено бездарно.

— Вот! — обрадовалась Яга. — Ты можешь ее победить! Своим занудством!

— Я не зануда, — обиделся Лихо. — Я — методолог-систематизатор. И я не буду ничего делать без официального запроса, договора и четко прописанного технического задания.

Пришлось идти на хитрость.

— А мы вам не договор предлагаем, — вкрадчиво сказала я. — Мы предлагаем вам… аудит. Проверить деятельность чужеродного объекта на предмет соответствия нормативам. Составить акт о нарушениях. Выписать предписание. И, возможно, ликвидировать как нерентабельный.

Глаз Лиха загорелся нездоровым огнем.

— Аудит?.. С составлением акта?.. И предписанием?.. — он потер костлявые руки. — Почему же вы сразу не сказали? Это меняет дело! Где объект?

Операция «Бюрократ» началась на рассвете. Мы снова окружили черный камень. Лихо, вооружившись стопкой берестяных свитков и огромным пером, важно вышел вперед.

— Итак, начнем! — объявил он.

Камень снова раскрылся, и из него полилась диско-музыка и замигали разноцветные лучи.

— Так! — Лихо подскочил к камню. — Объект идентифицирован! Нарушение номер один: несанкционированное звуковоспроизведение в общественном месте! — он начал быстро строчить на свитке. — Нарушение номер два: использование световых эффектов без согласования с пожарной дружиной! Три: отсутствие инвентарного номера!

Кристалл Апатии внутри камня, казалось, опешил. Музыка стала тише.

— А ну-ка, предъявите уставные документы! — не унимался Лихо, тыча пером в сторону кристалла. — Лицензию на ведение магической деятельности! Справку из санэпидемстанции! Схему эвакуации в случае спонтанного самовозгорания!

Кристалл замер. Музыка стихла. Разноцветные лучи погасли.

— Где отчет о проделанной работе за прошлый квартал?! — наступал счетовод. — Почему не ведется журнал учета входящих эмоций?! Где смета расходов?!

— А еще у него налоги не уплачены! — крикнула Яга, входя в раж. — И за аренду земли тоже!

— И прописка у него временная! — добавил Потап.

Кристалл Апатии дрогнул. Он явно не был готов к такому. Он питался яркими, чистыми эмоциями — радостью, страхом, весельем. А тут на него обрушилась серая, вязкая, удушающая лавина бюрократии. Это было для него все равно что для вампира — чесночный сироп.

— Я требую заполнить анкету! — Лихо развернул свиток длиной в три метра. — Фамилия, имя, отчество! Год рождения! Цель прибытия! Семейное положение! Наличие судимостей в других царствах!

Кристалл Апатии издал жалобный писк. Он начал тускнеть, съеживаться. Его энергия иссякала. Ему было нечем питаться в этой атмосфере тотальной канцелярщины.

— И последнее! — Лихо набрал в грудь воздуха. — Предоставьте справку о том, что у вас есть справка!

Этого Кристалл вынести уже не смог. Он всхлипнул, замигал в последний раз и… рассыпался в горстку серой пыли. Черные лепестки камня тут же обратились в труху, и над болотом подул свежий, чистый ветер.

И в тот же миг вдали, на болоте, один за другим зажглись веселые, озорные огоньки.

— Зарабо-о-отало! — радостно взвыл Шишок.

Возвращение в столицу Тридевятого царства было триумфальным. Нас встречали, как героев. Нечисть лесная выздоравливала на глазах. Лешие снова полюбили мухоморы, домовые перестали чихать, а русалки, как доложил царь Агап, устроили в реке такой хоровод, что подняли волну до самого дворца.

Также Царь Агап торжественно назначил Лихо на должность главного аудитора, и Лихо от этого был абсолютно счастлив. А мы с Потапом на ковре-самолете отправились домой.

Глава 22

Прошло несколько дней с нашего возвращения из Тридесятого царства. Я заканчивала осмотр ужа с завязанным узлом хвостом — поспорил с гадюкой, кто хитрее, и сам себя перехитрил. И тут к моей избушке прилетела сорока-почтальонша.

— Василисушка! — выдохнула она. — Беда-беда! Срочное дело!

Медведь Потап дремал на завалинке, но, услышав гостью, приоткрыл один глаз.

Я повернулась к сороке.

— Что случилось? — спросила я. — Водяной опять с русалками не поделил тину?

— Хуже, голубушка, хуже! — запричитала сорока. — Кикимора Марьяна животом мается! Третьи сутки стонет, извелась вся.

Наконец-то развязав ужа, я встала. Ладно, кикимора так кикимора. Анамнез, конечно, интересный. У нас в ветклинике таких пациентов не бывало.

— Так что там с кикиморой? — спросила я. — Симптомы какие? Апатия, отказ от пищи, температура?

— Какая температура, опомнись! — воскликнула ворона. — Пузо у нее раздуло, как пузырь, зеленая вся стала, и икает беспрестанно. А еще, Марьяна говорит, она намедни у домового полгоршка забродившей малины стащила.

— Ага! — Я щелкнула пальцами. — Картина проясняется. Острая диспепсия на фоне алкогольной интоксикации. Так и запишем.

Леший Силантий только крякнул, не поняв и половины моих слов, но вид у него был такой, будто он с самого начала подозревал неладное.

— Итак, у кикиморы Марьяны ЧП районного масштаба, — сказала я. — В путь!

— Ты бы хоть поела сперва, Петровна, — проворчал Силантий, подвигая ко мне деревянную ложку. — Не дело на голодный желудок нечисть лечить.

— Не ворчи, Силантьич. Клиент ждать не любит, — отрезала я, но кусок хлеба с медом все же в рот отправила. — Где Марьяна-то живет, напомни?

— Да в болоте за ручьем. Пойдем, провожу. А ты, косолапый, дом сторожи. Да дров наколи, нечего бока пролеживать.

Потап согласно ухнул и, взяв топор, который в его лапах казался игрушечным, вышел во двор. А мы с лешим зашагали по росистой тропинке. Силантий был моим главным источником знаний о местной фауне, как магической, так и обычной. Старый, кряжистый, с бородой, похожей на мох, он знал в этом лесу каждую травинку. А уж в делах нечисти был просто бесценным консультантом. Кто бы мог подумать, что леший станет моим лучшим другом и ассистентом?

Марьяна сидела на кочке и тихо икала. Скорчившись в три погибели, она обхватывала руками свой раздувшийся живот, и при каждом «ик» вся кочка под ней содрогалась.

— Ой, пришли-и-и... — простонала она. — Пропадаю, Василисушка, пропадаю! Сгину я в цвете лет! Кто ж тогда жаб в хоре учить будет?

Я подошла к ней.

— Так, спокойно, без паники. Сейчас проведем осмотр. Силантьич, держи саквояж. А вы, больная, дышите глубже. Вдох.. выдох.

— Не могу я дышать, Петровна! — захныкала кикимора. — Там же буря внутри! Ураган! Не трожь, больно!

Я проигнорировала ее причитания и аккуратно прощупала вздувшийся живот кикиморы. Та только жалобно пискнула. Пальпация, перкуссия… все указывало на банальное несварение и газообразование. Из заветного кармашка я достала пакетик с толченым активированным углем — благо, этого добра у меня был запас.

— Разведите вот это в теплой водичке, — скомандовала я Марьяне. — И выпейте. А потом — диета. Никакой забродившей малины, только отвар ромашки.

Через полчаса мы с Силантием возвращались домой.

— Ну, Петровна, ты колдунья, не иначе! — восхищенно цокал языком дед.

— Никакого колдовства, Силантьич. Чистая наука и здравый смысл, — усмехнулась я, вдыхая свежий утренний воздух. — Просто у вашей нечисти проблемы те же, что и у наших кошек с собаками... Только вот...

Я осеклась на полуслове. Что-то было не так. Вроде и тропинка та же, и солнышко припекает, а на душе стало тревожно. Я и сама не поняла, что меня насторожило, пока Силантий не ткнул корявым пальцем вперед.

— Гляди-ка, а косолапый-то наш почему во дворе мается? Я ж ему велел дрова колоть.

И точно. У крыльца нашей избушки топтался Потап. Топор лежал рядом на колоде, а сам медведь нервно переминался с лапы на лапу и то и дело поглядывал на дверь, будто ждал, что оттуда выскочит что-то страшное. Вид у него был крайне озадаченный.

— Что стряслось, Потапушка? — спросила я, ускоряя шаг.

— Гость у нас. В избе сидит. Ждет., — пробасил медведь, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Гость? — удивился Силантий. — Кто таков, чего не знаю?

— Да я сам его впервой вижу, — смущенно пробурчал Потап. — Маленький, сердитый, в башмаках с загнутыми носами. Пришел, посохом в дверь стукнул, тебя, Петровна, спрашивал. Я его в избу пустил, меду предложил... а он нос воротит. Говорит, при исполнении.

Мы переглянулись с лешим. Дела принимали интригующий оборот. Я решительно толкнула дверь.

За столом, на котором еще стояли остатки нашего завтрака, сидело существо ростом мне по пояс. Остроконечная бородка клинышком, зеленый камзол, смешной колпак и те самые башмаки. Перед ним на столе лежал кожаный портфель, который он обнимал обеими руками, словно боясь, что Потап его отнимет. Увидев меня, гость вскочил, отчего зазвенела оставленная на столе ложка.

— Василиса Петровна Зайцева? Ветеринарных дел мастерица? — пропищал он тонким, скрипучим голосом.

— Допустим, — осторожно ответила я, кладя саквояж на лавку. — А вы, простите, кто? Налоговый инспектор по учету волшебных тварей?

— Я Гизька, гонец из конторы «Гномьи тропы», — с обидой в голосе отчеканил он. — Доставляю срочные и важные депеши. Вот. Вам. Лично в руки.

Он с важным видом вытащил из портфеля туго свернутый свиток, перевязанный золотой тесьмой и скрепленный сургучной печатью с оттиском пера.

Я сломала печать и развернула плотный пергамент. Ровные, витиеватые буквы складывались в тревожные слова.

«Досточтимая госпожа Василиса! — гласило послание. — Пишет Вам отшельник Филофей с Дальних холмов. Дошел до меня слух о Вашем искусстве лечить всякую тварь, будь она лесная или заговоренная. Посему молю о помощи! Скриптор мой, живая летопись, хворает. Третий день лежит пластом, а самое страшное — письмена на нем блекнут, смыслы путаются! Древние знания, что он хранит, могут исчезнуть навеки. Боюсь, угаснет зверь мой премудрый, а с ним и вся мудрость веков канет в небытие. Прошу, не оставьте в беде старого книжника. Путь к моим холмам долог и небезопасен, но гонец мой Гизька его знает. Награда за Вами не станет».

Я дочитала и тяжело вздохнула. Живая летопись? Зверь, на котором письмена? Тут анамнез с ходу не соберешь. Дерматология, неврология, а может, и вовсе магия какая-то полетела.

Силантий заглянул мне через плечо, прочитал и уважительно крякнул.

— Да, Петровна... Это тебе не кикимора с расстройством желудка. Дело серьезное.

— Вот тебе и тихая сельская практика, — пробормотала я себе под нос.

— Дальние холмы... – задумчиво сказал Силантий. — Это же, если верить картам, топать через Мшистые болота, да мимо Окаянного оврага. Неделя пути в один конец, если повезет.

— Ну так что? — нетерпеливо спросил гном, притопывая ножкой. — Мой господин ждет ответа. Время не терпит!

Я посмотрела на встревоженную морду Потапа, на озабоченное лицо Силантия, потом снова на свиток. Ветеринарный долг — он и в Тридевятом царстве долг. А уж когда на кону судьба такого уникального, пусть и совершенно непонятного мне пациента...

— Ладно, — решительно сказала я. — Потапушка, собирай припасы в дорогу. Сухари, солонину, мед. Силантий, твои целебные корешки от хвори и лихоманки понадобятся. А ты, гонец, — повернулась я к гному, — пей чай. Выступаем через час. Похоже, у нас намечается выезд на дом. К очень непростому клиенту.

Глава 23

Сборы в дорогу — дело суетное, даже если ты собираешься не на курорт, а на выручку загадочной живой летописи. Потап, которому досталась роль вьючного животного, деловито утрамбовывал в огромный заплечный короб мешки с сухарями, вяленым мясом и бочонок с медом. Силантий ворчливо перебирал свои корешки и пучки трав, откладывая в отдельный туесок самые ядреные — «от живота, от головы и от дурного глаза». Гном Гизька с брезгливым видом протирал свои лаковые башмаки и то и дело поглядывал на часы, которые, кажется, были встроены прямо в пряжку его ремня.

— Мы теряем драгоценное время! — скрипел он каждые пять минут. — По гномьим тарифам за такой простой положен штраф!

— Не скрипи, железяка, — огрызался Силантий, не отрываясь от своих травок. — Небось, твой отшельник не первый год со своим Скриптором живет, еще денек потерпит. А в дорогу несобранным идти — гиблое дело.

Я же проводила ревизию своего саквояжа. Бинты, йод (остатки из прошлой жизни, на вес золота), спиртовые салфетки, несколько ампул с антибиотиком широкого спектра действия, шприцы. И, конечно, пузырек с нашатырным спиртом — универсальное средство, чтобы привести в чувство и истеричную хозяйку болонки, и, как я надеялась, любого, кто решит упасть в обморок в этом мире. Все на месте. Можно выступать.

Первый день пути прошел относительно гладко. Гизька, несмотря на свой несносный характер, дорогу знал отменно. Он вел нас по едва заметным тропам, сверяясь то с положением солнца, то с какими-то только ему видимыми отметками на камнях. Потап мерно пыхтел под своей ношей, Силантий комментировал каждую встречную птаху, а я пыталась составить в голове предварительный диагноз для нашего таинственного пациента. «Блекнут письмена на нем»... Похоже на какую-то специфическую линьку, нарушение пигментации. Может, авитаминоз? Или грибок? Я мысленно перебирала справочник по дерматологии кожных заболеваний экзотических животных.

К вечеру второго дня мы подошли к краю Мшистых болот. Картина открылась, прямо скажем, нерадостная. Куда ни глянь — чахлые деревца, кочки, покрытые склизким зеленым мхом, и стоячая вода цвета крепкого чая, от которой тянуло гнилью и тоской.

— И это, по-твоему, дорога? — с сомнением спросила я у гнома, который счищал с ботинка очередную порцию грязи. — Тут и на вездеходе не проедешь.

— Это кратчайший путь, — с нажимом ответил Гизька. — Официальный тракт, проложенный гильдией «Гномьи тропы». Проверен и сертифицирован. Главное — идти строго за мной и не сворачивать. Особенно когда стемнеет.

— А что будет, когда стемнеет? — беззаботно поинтересовался Потап, с хрустом дожевывая сухарь.

— Блудные огни явятся, — буднично ответил Силантий, поправляя на плече свою котомку. — Заманивать станут.

И они явились. Едва солнце скрылось за горизонтом и на болота опустился промозглый туман, как впереди, над кочками, заплясали тусклые голубоватые огоньки. Они то собирались вместе, то разлетались, будто играя в догонялки.

— Не смотреть на них! — скомандовал Гизька. — Идите след в след.

Мы и шли. Но огоньки становились все настырнее. Они начали менять форму и издавать звуки. Справа от Потапа вдруг отчетливо запахло свежей малиной, и один из огоньков превратился в подобие полной ягод корзинки. Медведь аж замер, шумно втянув носом воздух.

— Потап, это обман! — рявкнула я. — У меня в мешке вяленое мясо, оно вкуснее!

Медведь вздрогнул и послушно потрусил дальше. Потом настала очередь Гизьки. Слева от тропы что-то звякнуло, и огонек на мгновение вспыхнул, как золотой самородок. Гном споткнулся, и глаза его алчно блеснули.

— Господин Гизька, у вас шнурок развязался, — невозмутимо сказал Силантий. — Упадете, весь свой гонорар в грязи утопите.

Гном опомнился, сердито фыркнул и зашагал быстрее. Но тут пришел мой черед. Огонек прямо передо мной замерцал и из него полился до боли знакомый голос диктора из автомобильного радиоприемника: «...а теперь прогноз погоды. В Санкт-Петербурге плюс восемнадцать, переменная облачность, без осадков...» Я остановилась как вкопанная. Сердце сжалось от тоски. Дом... Как же я давно не была дома.

— Петровна, ты чего? — голос Силантия донесся как будто издалека. — Не слушай их, это марево.

Но я уже не слушала. Я сделала шаг в сторону, к голосу, к призрачной надежде. Нога тут же ухнула в холодную жижу по щиколотку. И это меня отрезвило. Черт! Василиса Петровна, соберись! Ты врач, а не кисейная барышня. Какая еще переменная облачность? Тут стопроцентная влажность и туман с проливным унынием. Обыкновенная слуховая галлюцинация, спровоцированная стрессом и болотными испарениями.

— Так, стоп! — крикнула я. — Всем стоять, где стоят!

Потап и Силантий замерли, а Гизька недовольно обернулся. Огоньки, почуяв нашу заминку, сгрудились и заплясали еще азартнее.

— Есть у меня одно средство от наваждений, — пробормотала я, лихорадочно роясь в саквояже. — Старое, проверенное.

Я вытащила пузырек с нашатырем, смочила им тряпицу и, сделав глубокий вдох, шагнула к самому яркому огоньку.

— А ну-ка, дыхни, нечисть болотная!

Резкий, удушливый запах аммиака ударил в нос. Я сама едва не закашлялась. А вот на огоньки это подействовало моментально. Они словно чихнули — разом дернулись, сжались в тусклые точки и... погасли. Все до единого. На болоте снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием.

Несколько секунд все молчали, переваривая произошедшее. Первым опомнился Гизька.

— Что... что это было? — пропищал он, с опаской глядя на мой пузырек.

— Раствор гидроксида аммония, — деловито ответила я, пряча свое «оружие» обратно в саквояж. — Отлично прочищает не только носовые пазухи, но и, как выяснилось, астральные каналы. Пошли дальше, пока новые не набежали.

Мы двинулись вперед. Теперь уже никто не смотрел по сторонам. Даже гном перестал ворчать и шел молча, изредка бросая на меня уважительные взгляды. Мы благополучно выбрались на сухую землю, когда на востоке уже начал светлеть край неба. Мшистые болота остались позади. Но впереди нас ждали Дальние холмы, а на них — отшельник и его загадочный пациент. И что-то мне подсказывало, что нашатырем там дело не обойдется.

Глава 24

После Мшистых болот остаток пути до подножия Дальних холмов показался нам легкой прогулкой. Я размышляла о предстоящей встрече. Что за отшельник живет в такой глуши? И что за Скриптор такой, на котором «письмена блекнут»? Звучало как описание линяющего пергамента.

К обеду мы вышли на широкую, ухоженную тропу, вымощенную плоскими камнями. Она змеилась вверх по склону холма, теряясь в густом сосновом бору.

— Ну вот, почти пришли, — с облегчением выдохнул Гизька. — Дальше — официальный тракт Филофея. Тут не заблудишься.

Вскоре мы достигли небольшое плато на самой вершине холма. Здесь, в окружении вековых сосен, стояла низкая каменная келья, из трубы которой вился тонкий дымок.

- Это и есть его дом, - сообщил гном.

Отшельник Филофей оказался полной противоположностью тому, что я себе навоображала. Никакого безумного взгляда и спутанной бороды. Нас встретил невысокий, опрятный старец с умными, но ужасно встревоженными глазами за стеклышками очков в тонкой оправе. Его келья больше походила на библиотеку или архив, чем на жилище затворника. Вдоль стен тянулись полки, заставленные свитками, фолиантами и глиняными табличками. В воздухе витал запах старой бумаги, сургуча и каких-то сушеных трав.

— Госпожа Василиса? Проходите, умоляю! — прошелестел он, пропуская нас внутрь. — Гизька, твой гонорар в шкатулке на полке. Можешь быть свободен.

Гном, не сказав ни слова, метнулся к указанной шкатулке, сгреб оттуда мешочек, звякнувший монетами, и, коротко кивнув нам, испарился так же быстро, как и появился. Деловой, ничего не скажешь.

— Где пациент? — спросила я, ставя саквояж на массивный дубовый стол.

Филофей молча указал в самый дальний и темный угол кельи. Там, на столе лежал колышащийся и слегка мерцающий длинный пергамент с письменами.

Я подошла ближе. Тонкие, витиеватые буквы и символы на нем светились изнутри тусклым, едва заметным серебристым светом. Они медленно двигались, перетекали с одного места на другое. Но на многих участках свечение почти угасло, буквы стали серыми, а сама поверхность пергамента покрылась мелкой красноватой сыпью, как при крапивнице. От него доносился тихий, скорбный скрип.

— Это Скриптор. Или Архивариус, я зову его Архи, — срывающимся голосом пояснил Филофей. — Он не просто пергамент. Он — хранилище, летопись.

— Ясно, — кивнула я, доставая из саквояжа свой стетоскоп. — Начнем осмотр.

Я приложила трубку к поверхности Скриптора. Внутри что-то медленно и гулко ухало, как маятник огромных часов.

—Что-то новое в его жизни появилось за последнюю неделю? –спросила я. - Новая еда, новая подстилка, может, вы ремонт затеяли?

— Нет-нет, что вы! — замахал руками старец. — Все как обычно. Я работаю, Архи лежит рядом, впитывает знания...

— Работаете? Над чем? — уточнила я, осторожно прощупывая край пергамента. Пациент недовольно скрипнул.

— Я получил редчайшие свитки из Южных пустынь! — глаза Филофея загорелись. Он указал на стопку темно-красных свитоков на другом столе. — Копирую их уже четвертый день. Уникальные тексты!

Я подошла к столу. От свитков исходил странный, терпкий и слегка пряный запах. Чернила, которыми были написаны тексты, имели насыщенный багровый оттенок. Я взяла один из свитков, и кончики моих пальцев тут же начали слегка пощипывать.

— Ага, — протянула я. — А скажите, Филофей, вы руки после работы с этими свитками моете, прежде чем прикоснуться к своему Архи?

Отшельник растерянно захлопал ресницами.

— Ну... не всегда. Иногда я встану из-за стола, возьму его... А что?

Картина сложилась. Классический случай. Как у хозяев, которые сначала почистят апельсин, а потом этими же руками гладят кошку-аллергика.

— Поздравляю, — вздохнула я. — У вашего живого архива острая аллергическая реакция. Контактный дерматит, если по-нашему. Судя по всему, на чернила из этих ваших южных свитков. Вещество в них для местной фауны явно незнакомое и раздражающее.

Филофей смотрел на меня так, будто я сообщила ему, что земля на самом деле плоская и стоит на трех ленивых китах.

— Аллергия? На чернила? Но это же великая мудрость!

— Великая мудрость оказалась сильным аллергеном, — безапелляционно заявила я, открывая свой саквояж. — К счастью, лечится. Но потребуется строгий режим. И никаких больше свитков из Южных пустынь.

Я выложила на стол несколько пузырьков.

— Итак, записывайте или запоминайте. Во-первых, полный карантин. Эти ваши свитки — убрать. В идеале — сжечь, но раз уж это «великая мудрость», то хотя бы упакуйте в герметичный ящик и спрячьте в самый дальний чулан. Потап, проследишь, чтобы было сделано качественно.

Медведь солидно кивнул.

— Во-вторых, гигиена. Перед каждым контактом с пациентом — мыть руки. Тщательно. В-третьих, лечение. Силантий, заваривай отвар череды, покрепче. Будем делать примочки, чтобы снять зуд и воспаление. Три раза в день, утром, в обед и вечером.

Леший уже деловито доставал из своей котомки нужные травы.

— И, наконец, в течение трех дней полный покой. Никаких «впитываний знаний», - сказала я и добавила: - Через день после начала процедур сыпь побледнеет. Через неделю, если будете соблюдать все мои предписания, ваш Скриптор будет как новенький.

Филофей стоял, растерянно глядя то на меня, то на своего питомца, то на юные свитки, которые Потап уже аккуратно, двумя лапами, выносил из кельи. На его лице читалась смесь облегчения, стыда и глубокого уважения. Он, хранитель вековой мудрости, чуть не погубил свое сокровище из-за банальной бытовой неосмотрительности.

— Мы пробудем здесь пару дней, — подытожила я. — Проконтролируем динамику. Силантий, где у нас тут вода почище? Надо бы чайник поставить. После такой напряженной работы хочется просто выпить чаю с медом.

Два дня в келье отшельника протекли в атмосфере строгой санаторной рутины. Я чувствовала себя главврачом в отпуске, который волей случая занесло в элитный, хоть и однокроватный, стационар. Утро начиналось с обхода. Я осматривала Скриптора, отмечая положительную динамику: сыпь почти сошла, а на месте блеклых букв начали проступать новые, хоть и бледные, письмена.

Филофей оказался на удивление исполнительным. Он южные свитки запечатал в старый сундук и вынес в сарай. Силантий исправно готовил примочки и ворчливо следил, чтобы Филофей мыл руки перед каждой процедурой. Потап же нашел себе занятие по душе: он колол для отшельника дрова на год вперед, отчего по всем холмам разносился мерный и успокаивающий стук топора.

На утро третьего дня келья отшельника была наполнена не запахом тревоги и сушеных трав, а ароматом свежеиспеченных лепешек с брусникой. Филофей, окончательно оправившись от стресса, решил устроить нам прощальный завтрак. Он суетился у печи, счастливый и немного смущенный, как школьник, сдавший сложный экзамен.

Пациент, наш драгоценный Скриптор, чувствовал себя превосходно. Его пергаментная шкура снова стала эластичной и приобрела здоровый матовый блеск. Письмена на ней текли ровно и спокойно.

— Ну что ж, — сказала я Филофею, наблюдая за его кулинарными хлопотами. — Можем подписывать выписной эпикриз. Диагноз: острый контактный дерматит, осложненный посттравматической дегидратацией кожных покровов. Лечение проведено успешно, прогноз благоприятный.

Филофей обернулся, держа в руках горячую лепешку, и с благоговением посмотрел на меня.

— Я очень вам благодарен, госпожа Василиса. Вы спасли не просто зверя... вы спасли целую библиотеку!

— Рекомендации при выписке, — продолжила я строгим «врачебным» тоном, — соблюдать гигиену, избегать контактов с непроверенными артефактами и раз в неделю проводить увлажняющие процедуры. Рецепт я вам оставлю. И проветривайте помещение!

— Конечно-конечно! Все исполню! — заверил он.

После завтрака мы двинулись в обратный путь. Нас снова сопровождал гном Гизька.

Обратная дорога была пропитана тишиной и спокойствием. Холмы, которые еще недавно казались враждебным и полным опасностей, теперь словно приветствовал нас. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву деревьев, рисуя на тропинке причудливые узоры. Мы шли неспешно. Гизька что-то мурлыкал себе под нос — старую гномью песню о горах и доме, а я собирала по пути редкие травы, которые росли только в этой части местности.

А когда мы достигли Мшистых болот, блудные огни даже не рискнули показаться. Видимо, новость о том, что в нашей компании есть специалист по аммиачной дезинфекции астральных сущностей, распространилась очень быстро.

Вечерами мы разводили костер. Я смотрела на искры, улетающие в черное, усыпанное звездами небо, и думала о спасенной библиотеке-летописи. Интересно, как там Филофей?

С каждым шагом лес становился все более знакомым. Вот старый дуб, похожий на растопырившую пальцы ладонь, вот ручей, в котором я обычно стираю, а вот и поляна с лекарственными травами.

И вот, спустя несколько дней пути, мы вышли на опушку, откуда уже была видна крыша нашей избы.

Глава 25

Была уже середина дня, когда медведь Потап принес из леса белку.

– Она пищит, – буркнул он. – Жалобно.

Я взяла белку, принялась осматривать ее. Она действительно отчаянно пищала, прижав ушки к голове. И инстинктивно пыталась поджать одну из передних лапок. Именно в этой лапке и была причина беспокойства – заноза.

- Так, понятно, - сказала я.

Потап уселся на траву, терпеливо наблюдая. Из-за угла избушки с любопытством выглянул леший Силантий.

Достав пинцет, я одним ловким, выверенным движением подцепила и вытащила занозу. Затем аккуратно обработала ранку подорожником, предварительно протерев его спиртом. Белка, кажется, оценила медицинский подход, потому что тут же задорно пискнула и ускакала, сверкая пятками.

Тут Потап, до этого мирно чесавший за ухом, вдруг навострил эти самые уши и глухо зарычал, глядя в чащу. Леший Силантий мигом посерьезнел, схватил свою клюку и прищурился.

– Гости к нам, что ли? – проворчал он. – Непрошеные. Конь храпит, железо бряцает. Не разбойники ли?

Из-за вековых елей и впрямь доносился какой-то шум. Через минуту на поляну вылетел всадник на вороном коне. Конь был великолепен, а вот всадник… Всадник держался в седле с грацией мешка с картошкой и, кажется, вот-вот собирался с ним расстаться. Наконец, поравнявшись с нашей избушкой, он картинно качнулся и с глухим стуком рухнул в заросли папоротника.

– Приехали, – констатировал Потап.

– Та-ак, еще один пациент, – вздохнула я и, подхватив аптечку, двинулась к «телу». – Дед, проверь коня, а я этим… бряцающим железом займусь.

Незнакомец оказался молодым парнем лет двадцати пяти, облаченным в видавшие виды, но добротные доспехи. Симпатичный, надо признать. Если бы не был таким бледным и без сознания. Я без церемоний расстегнула ему ворот рубахи и похлопала по щекам.

– Эй, гражданин витязь! Подъем! Кому говорю?

– Кхм… где я? – пробормотал он, с трудом разлепив глаза. И тут же сфокусировал на мне взгляд. – О, лесная фея! Ты пришла забрать мою душу в свои дивные чертоги?

– Щас я тебе заберу душу, – пообещала я, доставая нашатырь. – В реанимационное отделение. Дыши!

Витязь дернулся, замотал головой и сел, ошалело глядя по сторонам.

– Что за… колдовство? Голова враз прояснилась! Ты… ты волшебница?

– Я ветеринар. А это, – я махнула рукой, – мои ассистенты: леший и медведь. У вас, молодой человек, тепловой удар и, похоже, легкое истощение. Когда ели в последний раз?

– Вчерась, у ручья… корешками баловался, – смущенно признался он. – Я Яросвет. Ищу лекарку Василису. Говорят, она в этих лесах лечит любую хворь. Сестра у меня… болеет.

- Тогда вы прибыли по адресу. Я и есть Василиса.

- О, как же я рад что смог до тебя добраться!

– Конь в порядке, – сообщил подошедший Силантий. – Просто овса просит. И на этого витязя косится неодобрительно.

Я переглянулась с Силантием. Тот только крякнул и покачал головой.

– Меда бы ему, – снова вставил свое веское слово Потап. – Хмельного. Для прояснения этого… как его… сознания.

– Так, Яросвет, значит, – я решительно взяла его за руку. Пульс был учащенный, но в пределах нормы. – План такой. Сейчас вы идете в избу, кушаете, потом спите. А завтра мы все вместе обсудим. – И повернулась к медведю. - Потап, проводи гостя, покажи, где у нас тут койко-место для особо истощенных.

Медведь деликатно подхватил Яросвета под локоть и повел к дому. Тот шел, оглядываясь на меня с таким выражением, будто впервые в жизни увидел женщину, которая вместо томных вздохов предлагает еду и койко-место в чисто медицинских целях.

– Ну, Петровна, – хитро улыбнулся Силантий, когда они скрылись в дверях. – А витязь-то ничего. Видный. Может, это и есть твой лекарственный цветок? От маеты сердечной.

– Дед, не начинай, а? – устало попросила я. – У меня от этих «видных» одни проблемы. Сейчас накорми его, напои, а он потом заявит, что я его спасенная царевна, и потребует руку, сердце и прописку в моей избе. Плавали, знаем.

– А ты не отказывай сразу-то, – подмигнул леший. – Присмотрись. У него, гляди-ка, глаза синие. Как небо по весне.

Я фыркнула, но почему-то против воли улыбнулась. Да уж, приключений на мою ветеринарную голову сегодня явно прибавилось. И почему-то эта мысль была не такой уж и неприятной. В конце концов, вправлять крылья воробьям в компании синеглазого витязя всяко веселее, чем в обществе вечно голодного медведя и ехидного лешего.

Глава 26

Утро встретило меня не пением лесных пташек, а оглушительным богатырским храпом, от которого, казалось, вибрировали стены и осыпалась с потолка паутина. Потап, ночевавший на крыльце, деликатно скребся в дверь, явно намекая, что акустический дискомфорт мешает ему думать о завтраке.

– Живой, – констатировал дед Силантий, заглянув в избу с пучком каких-то душистых трав. – И, судя по руладам, вполне себе отдохнувший. Ты ему, Петровна, чего в борщ-то подмешала? Снотворного али просто он у тебя такой… питательный?

– Ничего я не подмешивала! – прошипела я, натягивая платье. – Это всё свежий воздух и переутомление. Эффект плацебо, усиленный моим авторитетом.

Когда я вышла в горницу, Яросвет уже сидел на лавке, виновато оглядываясь. Выглядел он значительно лучше: щеки порозовели, а синие глаза смотрели осмысленно и с нескрываемым обожанием.

– О, дивная целительница! – вскочил он, едва не стукнувшись головой о балку. – Храп мой не потревожил твой чуткий сон? Я… я иногда во сне ратные кличи издаю. Прости великодушно!

– Прощаю, – великодушно кивнула я. – Садитесь, витязь, завтракать будем. И собирать, так сказать, анамнез по вашей сестрице. Мне нужна полная клиническая картина.

За завтраком, который состоял из яичницы и вчерашнего чая, я устроила Яросвету форменный допрос.

– Итак, симптоматика. Что конкретно происходит? Она слабеет?

– Хуже, – мрачно ответил Яросвет, ковыряя вилкой яичницу. – Она… тает. Словно свеча восковая. Становится прозрачной.

– В смысле, «прозрачной»? – я даже кружку с чаем опустила. – Это метафора такая?

– Да какая ж метафора! Вчерась глянул на нее супротив окна, а сквозь руку ее узор на занавеске видать! И голос тише с каждым днем, будто издалека говорит. И все время мерзнет, даже у самой печи.

Я переглянулась с дедом Силантием. Тот нахмурился, отложил свой пучок трав и подошел ближе. Потапыч, дожевывавший свою порцию яичницы прямо со сковороды, тоже перестал чавкать и напряженно уставился на витязя.

- Яросвет, ведите нас в свои хоромы, – сказала я. – Посмотрим на твою сестру.

Терем Яросвета представлял из себя крепкое строение, но сейчас над ним витала аура уныния. Нас встретила пожилая женщина, нянька, с заплаканными глазами.

– Яросветушка, вернулся! – всплеснула она руками. – А Любавушке все хуже… Совсем прозрачная стала, на свету светится…

Мы прошли в светлицу Любавы. Девушка сидела у окна в высоком кресле. Она была прекрасна, но ее красота была странной. Кожа, тонкая, как пергамент, и впрямь казалась полупрозрачной. Она не замечала нас, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль.

– Любава! Сестрица! – бросился к ней Яросвет.

Она медленно повернула голову. Ее глаза казались пустыми.

– Здравствуй, брат, – ее голос был тихим и далеким, словно доносился из глубокого колодца. – Где ты был?

– Я искал для тебя помощь.

Я подошла ближе, внимательно разглядывая девушку. Это было похоже на крайнюю степень истощения, но не физического. Жизненная энергия буквально утекала из нее.

– Так-так-так, – пробормотал леший, потирая подбородок. – Это не хворь телесная, Яросвет. И не душевная. Это, мил человек, порча. И не простая, а на иссыхание. Кто-то жизненную силу из девицы тянет.

Яросвет побледнел, потом побагровел.

– Порча?! Кто посмел?! Да я его… я его в узел завяжу! Кто?!

– Э, погоди ты махать кулаками-то, – остановил его Силантий. – Такая порча редко когда напрямую наводится. Чаще всего через вещь какую-то. Подарок али находку. Что-то новое у сестры твоей, Любавы, в светелке появилось в последнее время?

Яросвет нахмурился, усиленно вспоминая.

– Да вроде ничего такого… Вышивает она. Платки, рубахи… Постойте! Неделю назад с ярмарки вернулась, принесла гребень дивный. Самшитовый, резной, с каменьями самоцветными. Говорит, у купца заезжего выменяла на платок шитый. С тех пор с ним и не расстается, все волосы им чешет.

И действительно, Любава медленно, почти механически, расчесывала свои длинные русые волосы резным самшитовым гребнем. С каждым движением гребня ее фигура, казалось, становилась еще более призрачной, а сам гребень тускло пульсировал холодным светом.

– Вот оно! – хлопнул себя по колену Силантий. – Гребень! Как пить дать, проклятый. С каждым разом, как она им по волосам проводит, он из нее живинку и тянет.

– Значит, нужно просто отобрать и сломать гребень! – воскликнул Яросвет и рванулся к Любаве. Его пальцы сомкнулись на самшитовой ручке, пытаясь вырвать гребень из ее безвольной руки. В тот же миг Любава издала тихий, протяжный стон, и ее фигура замерцала, стала почти прозрачной, словно сотканной из дымки. Гребень в руке Яросвета вспыхнул ледяным огнем, обжигая ладонь не жаром, а холодом.

– Любава! – в ужасе вскрикнул Яросвет.

– Вещица эта с ней уже сроднилась! – догодался леший. –Отнимешь силой – она вместе с гребнем истает вконец.

Яросвет тут же вложил гребень обратно в ее слабеющую ладонь.

Свечение погасло, но девушка тяжело осела на лавку, ее дыхание стало едва слышным. Она выглядела еще более хрупкой и бестелесной, чем мгновение назад. Витязь отшатнулся, бледный как полотно.

– Видишь? – глухо проговорил леший, с болью глядя на юношу. – Силой тут не взять. – И добавил: - Тут хитрее надобно. Нужно найти того купца и узнать, как заклятье снять. Или заставить его самого это сделать.

– Купец тот дальше поехал, по торговым делам, – поник Яросвет. – В сторону Мшистых топей. Где его теперь искать…

– Так, без паники, – решительно вмешалась я. – У нас есть зацепка и четкая цель. Это уже половина дела. Объявляю экстренный сбор на поляне. Будем планировать спецоперацию.

Через пять минут мы стояли перед теремом. Я, в роли начальника штаба, чертила прутиком на земле схему.

– Значит так, диспозиция следующая. Объект – купец, предположительно находящийся в районе Мшистых топей. Цель – изъятие информации о способе снятия проклятия с гребня. Методы – убеждение, принуждение, в крайнем случае – легкое хулиганство.

– Я могу его напугать, – снова предложил Потап, продемонстрировав внушительные когти. – Очень убедительно.

– Твой выход еще будет, косолапый, держи порох сухим, – ответила я. – План такой. Яросвет, ты наш проводник. Ведешь нас к топям самой короткой дорогой. Дед Силантий, твоя задача – магическая поддержка и разведка. Почуешь след купца или темной ворожбы – сразу докладывай. Я… я беру на себя переговоры. Иногда прямой разговор без всяких «диво-дивное» и «гой-еси» действует лучше любого заклинания.

– А я? – не унимался Потап.

– А ты, друг мой, будешь нашим тяжелым аргументом. Если дипломатия не сработает, в дело вступит твое обаяние и сто пятьдесят килограммов живого веса. Договорились?

- Договорились! – кивнул медведь.

Глава 27

Мшистые топи встретили нас недружелюбно. Под ногами хлюпало, чавкало и булькало, воздух пах тиной и безысходностью, а корявые деревья, увешанные клочьями тумана, тянули к нам свои скрюченные ветви, словно просили милостыню.

– Карта местности есть? Или идем по навигатору «куда-кривая-выведет»? – бодро поинтересовалась я, пытаясь сохранить остатки оптимизма и не думать о том, во что превращаются мои любимые походные ботинки.

– Идем по солнцу, дивная целительница! – с энтузиазмом откликнулся Яросвет, указывая мечом на сплошную серую хмарь над головой. – И по зову сердца!

– Сердце твое, витязь, сейчас должно звать в сторону предполагаемого купца, а не лирических отступлений, – вмешался дед Силантий, постукивая клюкой по особенно подозрительной кочке, которая тут же обиженно ухнула и выпустила пузыри. – След его чую. Слабый, но есть. Идем за мной. Да под ноги глядите, тут антисанитария и всякая нечисть на каждом шагу.

Потап шел последним, страдальчески отдуваясь. Его широкие лапы глубоко вязли в трясине, и он периодически останавливался, чтобы вытащить очередную конечность с громким «чпок!».

– Лапы мокрые, – бубнил он себе под нос. – В животе пусто. Несправедливость.

Мы шли уже около часа, когда Силантий резко остановился и поднял руку.

– Тс-с! Тихо.

– Что, засада? – прошептал Яросвет, выхватывая меч.

– Хуже. Тропа-морока, – проворчал леший, указывая на едва приметную дорожку, вьющуюся между замшелых валунов. – С виду – сухая и легкая, а ступишь на нее – и забудешь, кто ты, откуда и зачем сюда пришел. Будешь бродить, пока в трясине не сгинешь.

– Психотропное воздействие на местности? Интересно, – сказала я и стала разглядывать тропу. – Газовая аномалия или чисто магическое поле?

– Да какая разница! – не выдержал Яросвет. – Ради сестры я готов на все! Прорвемся! – И с этими словами он, не слушая наших криков, сделал решительный шаг прямо на проклятую тропинку.

Прошел метр, второй. Остановился. Огляделся по сторонам с самым блаженным видом.

– Братцы, а куда мы, собственно, так спешим? – спросил он, с улыбкой вдыхая болотный воздух. – Глядите, какая благодать кругом! Птички поют, туман какой живописный… Может, привал устроим? У меня с собой краюха хлеба осталась.

– Приехали, – констатировал Потап.

– Яросвет! – окликнула я его. – Какая благодать? Ты в болоте! У тебя сестра тает! У нас спецоперация!

– Сестра? – он удивленно моргнул своими синими глазищами. – Какая милая девушка. Передавай ей от меня поклон. А спецоперация – это что-то вроде ярмарочных забав? Звучит весело!

Я поняла, что вербальные методы убеждения бессильны.

– Дед, есть способ привести его в нормальное состояние?

– Есть, – крякнул Силантий. – Старый, дедовский. Называется «хорошая встряска». Только подойти к нему надо, а тропа-то… морочит.

Набрав в легкие побольше воздуха, я рявкнула так, что с соседнего дерева взлетели вороны:

– ВИТЯЗЬ ЯРОСВЕТ! ВЫПОЛНЯТЬ БОЕВУЮ ЗАДАЧУ! А НУ, В СЕБЯ ПРИШЕЛ, БЫСТРО!

Кажется, мой командирский голос, отработанный на непослушных сенбернарах и упрямых котах, имел определенный эффект. Яросвет вздрогнул, тряхнул головой, и блаженная улыбка сползла с его лица.

– Что… что это было? Где я?

– Временно в состоянии некондиции, – пояснила я. – Быстрее к нам обратно, пока тропа на тебя снова не подействовала!

Когда наш герой, мокрый и смущенный, снова стоял на твердой (относительно) земле, Силантий удовлетворенно кивнул.

– Вот и все лечение. Иногда, Петровна, твой голос посильнее любого заклинания будет.

Дальнейший путь мы продолжили с удвоенной осторожностью. Вскоре дед Силантий привел нас на небольшую поляну, мимо которой проходила дорога. Картина, открывшаяся нам, была безрадостной: опрокинутая телега, разбросанные тюки с товаром и еще теплые угли костра.

– Опоздали, – мрачно сказал Яросвет. – Уехал.

– Не уехал, – возразил Силантий, водя носом по воздуху. – Его отсюда… "ушли". След от гребня здесь сильный. Но есть и другой. Чужой. Липкий такой, неприятный. Как паутина.

И тут со стороны самых густых зарослей, откуда тянуло особенно промозглой сыростью, донесся приглушенный вопль. Кто-то отчаянно, но вместе с тем как-то очень интеллигентно звал на помощь:

– Помогите! Люди! Тут это… несанкционированное похищение торгового представителя! И нарушение прав частной собственности! Ау! Есть тут кто-нибудь?

Глава 28

– Кто-нибудь прибыли! – не сдержавшись, крикнула я в сторону зарослей.

Мы, не сговариваясь, ринулись на голос. Проломившись сквозь стену колючего кустарника, мы оказались на крохотном островке суши посреди особенно мерзко выглядящей трясины. В центре островка, опутанный с ног до головы толстой, липкой паутиной и подвешенный за ноги к суку кривого дерева, болтался пухлый, лысоватый мужчина в остатках богатой одежды. Он отчаянно дрыгал ногами, пытаясь дотянуться до земли.

– Это он! Купец! – воскликнул Яросвет, указывая на пленника.

– Снимите меня! – запричитал купец, увидев нас. – Снимите! Оно сейчас вернется!

– Кто «оно»? – спросила я, осматривая паутину. Структура была плотная, явно органического происхождения. И очень, очень прочная.

– Паучиха! – взвизгнул купец. – Огромная, волосатая, с восемью глазами! Напала, телегу опрокинула, меня скрутила… Сказала, на ужин оставит! Говорит, я мягкий и питательный!

Дед Силантий потрогал паутину кончиком клюки и поморщился.

– Паучиха болотная. Любит она торговцев заезжих… за их финансовую состоятельность.

– Так чего стоим? – Яросвет уже занес было меч, чтобы перерубить паутину.

– Стой, рубака! – остановил его леший. – Рубанешь – он в трясину шлепнется. Она его и оттуда достанет. Тут надо существо-то сперва нейтрализовать, а потом уже пленника освобождать.

– Поздно, – тихо сказал Потап, глядя в чащу. – Уже идет.

Из-за деревьев, перебирая длинными, костлявыми лапами, выползало НЕЧТО. Огромный, размером с теленка, черный паук с горящими красными глазами. Он не бежал, а двигался медленно, с ленцой, словно смакуя предстоящую трапезу.

– А-а-а-а! – зашелся в истерике купец. – Спасите! Я вам все отдам! Все, что хотите!

Паучиха остановилась в десяти шагах от нас, поводя жвалами. Она явно не ожидала встретить здесь вооруженную группу поддержки своего ужина.

– А вы что тут делаете, касатики? – проскрипел из ее нутра неприятный, дребезжащий голос. – Не ваше – не троньте. Моя добыча.

– Гражданка паучиха, – начала я переговоры, делая шаг вперед. – Мы бы хотели обсудить условия освобождения данного субъекта. Он нам нужен для выяснения деталей.

Паучиха наклонила свою уродливую голову.

– Чего-чего? Какие еще детали? Он – еда.

– Яросвет, дед, заходите с флангов, – тихо скомандовала я. – Потап, готовься.

– Он вкусный, сочный, – продолжала паучиха, облизываясь. – А вы – костлявые. Уходите по-хорошему.

– Послушайте, – я решила потянуть время, – мы понимаем вашу гастрономическую заинтересованность. Но этот купец – важный источник информации.

- А мне безразницы! – заявила паучиха. – Он моя еда. Все, разговор окончен.

В этот момент Потап, которому, видимо, надоели дипломатические реверансы, решил взять инициативу на себя. Он издал оглушительный рев, от которого у купца, кажется, случился нервный срыв, и бросился на паучиху.

Но паучиха оказалась проворнее, чем выглядела. Она ловко отскочила в сторону и выплюнула в медведя струю липкой паутины. Потап, не ожидавший такой подлости, запутался и с возмущенным рыком рухнул на землю, пытаясь освободиться.

– Ах ты, нечисть болотная! – взревел Яросвет и бросился в атаку.

Завязалась форменная кутерьма. Яросвет махал мечом, пытаясь подобраться к паучихе, но та ловко уворачивалась, оплетая все вокруг паутиной. Дед Силантий что-то бормотал себе под нос, и из-под земли то и дело вырастали корни, хватая монстра за лапы. Я, понимая, что в ближнем бою от меня толку мало, лихорадочно соображала.

Нужно было найти уязвимое место. Все пауки, даже магические, боятся огня. Но под рукой не было ничего, кроме…

Мой взгляд упал на рюкзак. Аптечка! Спиртовые салфетки! И зажигалка, которую я носила с собой по старой походной привычке, и которая еще функционировала.

– Дед! Отвлеки ее на себя! – крикнула я, торопливо вытряхивая из аптечки все горючее.

Силантий что-то крикнул в ответ, и перед мордой Кикиморы взметнулся столб ярких, но безвредных искр. Этого хватило. Пока паучиха мотала головой, я, соорудив из палки и пачки салфеток импровизированный факел, подожгла его и с разбегу метнула прямо в паутину, державшую купца.

Липкие нити вспыхнули, как порох. Купец с воплем полетел вниз, но не в трясину, а на руки вовремя подскочившему Яросвету.

Кикимора, увидев огонь, взвизгнула от ярости и страха и, перестав обращать внимание на моих друзей, бросилась ко мне.

– Ну, здравствуй, арахнид переросток, – пробормотала я, выставляя перед собой новый, наспех сделанный факел. – Поговорим о вреде холестерина и неправильного питания. Кажется, у тебя сейчас будет ожог восьми конечностей.

Расстояние стремительно сокращалось. В глазах паучихи плескалась чистая ненависть. Я уже приготовилась к ее прыжку на меня, как вдруг сзади раздался треск рвущейся паутины и яростный рев. Потап освободился. И он был очень, очень зол.

Медведь, не разбирая дороги, побежал на паучиху как товарный поезд. Та секунду колебалась, а затем, раздраженно фыркнув, с испугом отпрыгнула в сторону и скрылась в зарослях.

Глава 29

Медведь резко затормозил, повернул головой туда-сюда, и удостоврившись, что паучихи больше нет, успокоился.

– Все, убежал паучиха, – сказал Силантий

Я же подошла к купцу, которого Яросвет опустил на землю. Тот сидел, обхватив голову руками, и мелко дрожал.

– Ну что, торговый представитель, – я присела перед ним на корточки. – Как самочувствие? Паучий ужин отменяется.

– С-спасибо, – заикаясь, пролепетал он. – Спасли, благодетели…

– Нам нужна информация, – жестко сказала я.

- Какая?

– Гребень! – рявкнул Яросвет, выставляя вперед меч. – Говори, как снять заклятье с гребня, который ты продал моей сестре! Этот гребень проклятый! Она от него прозрачной становится!

– Какой гребень? – заморгал купец. – Я их сотнями продаю!

– Самшитовый! Резной! С каменьями! – подсказала я.

– А-а, тот самый… – пролепетал купец. – Да не мое то! Я его сам нашел, в старом кургане! Он красивый, вот и продал! Не знал я, что он проклятый, честное купеческое!

– Значит, бесполезен, – констатировал Силантий. – Жаль.

- Ты сказал, нашел его в старом кургане. В каком? Где? – спросила я.

– К западу отсюда, – тут же выпалил купец. – Старый курган, разрытый. Я туда от дождя спрятался, смотрю – ларец резной. А в нем – гребень. Светится так красиво… Ну я и подумал, на ярмарке за него хорошую цену дадут. Не корысти ради, а токмо ради процветания торгового дела!

Купец еще не закончил свою торопливую речь, как из лесной чащи донеслось ржание. Мгновение спустя на поляну вышла лошадь.

– Гнедая! Моя! – вскрикнул купец, и в его глазах, до этого полных страха, появилась радость. Он подбежал к ней, начал гладить. – Она убежала когда паучиха напала, а вот вернулась. Молодец!

Затем купец снова обернулся к нам.

– Отпустите меня! – воскликнул он. - Я же вам все сказал, как на духу! Не виноват я!

- Пусть уходит, - сказала я. - Пользы от него больше нет.Только время теряем.

Яросвет согласно кивнул.

- Ладно, езжай.

Медведь помог торговцу поднять его опрокинутую повозку. Затем мы собрали разбросанный по поляне товар: яркие ленты, расписные ложки, тюки с побрякушками. Яросвет умело накинул на лошадь сбрую и пристегнул ее к повозке.

– Спасибо вам! И за спасение, и за помощь! – тараторил купец, торопливо запрыгивая на облучок. – Пусть дороги ваши будут легкими! А я в эту сторону больше ни ногой!

Он хлестнул вожжами, и повозка, загромыхав по ухабам, покатила прочь, вскоре скрывшись за поворотом. На поляне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом листвы.

– Что теперь? – задался вопросом Яросвет, глядя на пустую дорогу.

- Нужно направляться к этому Старому Кургану, – вздохнула я. – Это единственная зацепка. Может там нам удастся понять, как помочь твоей сестре.

– К западу, значит, – задумчиво произнес Силантий, потянув носом воздух, словно мог учуять направление.

Он первым шагнул в сторону заката, где деревья стояли плотнее и темнее. Мы с Яросветом и верным медведем двинулись следом. Путь лежал к очередной археологической аномалии с неясным прогнозом.

Когда стемнело, мы устроили стоянку. А утром возобновили поход.

Чем дальше, тем сильнее менялась обстановка. Веселый смешанный лесок сменился угрюмым сосновым бором. Деревья-великаны стояли так плотно, что под их кронами царил вечный сумрак. С ветвей свисали седые бороды мхов, а под ногами пружинил толстый ковер из опавшей хвои.

– Малинником и не пахнет, – с разочарованием констатировал Потапыч, принюхиваясь.

– Тихо! – вдруг шикнул Силантий, замирая на месте. – Пришли.

Мы вышли на край большой поляны. И посреди нее возвышался Старый Курган. Он был лишен деревьев, покрыт лишь чахлым бурьяном и редкими седыми мхами. С одного бока земля была осыпавшейся, обнажая темный провал.

– Вот оно, – с мрачной решимостью произнес Яросвет.

– Местечко, я вам доложу, не для пикников, – сказала я, поеживаясь.

– Ну и дыра, – авторитетно заявил Потапыч, заглядывая в черный зев. Его нос дергался, анализируя букет ароматов. – Сыростью тянет, как из погреба Деда Силантия после весеннего паводка. У него там квашения прошлогодние так же настойчиво о себе заявляют.

– Не клевещи на мой стратегический запас, косолапый! – немедленно обиделся леший, поправляя набекрень съехавшую шапку из лопухов. – Там дух старины, а тут… тут совсем другое. Место гиблое, говорю вам. Энергетика, понимаешь, с отрицательным зарядом.

Я только тяжело вздохнула, поправив на плече свою видавшую виды сумку-аптечку. Как же меня угораздило втянуться в этот марш-бросок по пересеченной местности к сомнительному памятнику археологии!

– Поспешим, – произнес Яросвет. Лицо его, обычно румяное, было бледнее пергамента, а в глазах плескалась тревога. Витязь, конечно, бравый, но нервная система у него явно лабильная. Переживает за сестру, что по-человечески понятно.

Я зажгла факел и мы пошли.

Внутри кургана и впрямь пахло нездорово. Запах стоялой воды, прелой земли, плесени и чего-то еще… чего-то неуловимо-неприятного. Аспергиллез какой-нибудь подхватить – раз плюнуть.

Мы сделали несколько шагов вглубь по узкому коридору. И тут мы тут мы ее увидели.

В самом центре зала, примерно в метре над полом, висело полупрозрачное, мерцающее изображение Любавы. Она сидела, плавно покачиваясь, и медленно, отрешенно расчесывала длинные русые волосы тем самым резным гребнем. При этом стула под ней не было, пола она не касалась, а взгляд огромных глаз был пустой, устремленный в никуда, словно она смотрела сквозь нас и стены этого кургана.

- Сестрица! Любава!– изумился Яросвет. – Ты здесь!

Он ранулся вперед, раскинув руки в попытке обнять видение, но лишь прошел сквозь мерцающий силуэт, едва не врезавшись в противоположную стену. Он развернулся, снова и снова пытаясь ухватить сестру, но его руки лишь рассекали холодный воздух.

– Бестелесная она, – констатировал Потапыч, с интересом обнюхивая воздух у видения. Он задумчиво почесал за ухом. – Малиной не пахнет. И пирогами тоже. Настоящая Любава, я помню, пахнет чем-то домашним.

– Голограмма? – вырвалось у меня. – Или, может, какая-то местная форма видеосвязи? Изображение нестабильное, мерцает… помехи на линии.

- Чего-чего? – озадачился Яросвет.

- Сдается мне, что Любава не здесь находится, - изрек Силантий. – Она по-прежнему там, в тереме.

- А что же тогда это? – спросил витязь, указывая на видение.

- Это из-за волшебного гребня, - заявил леший. – Его-то отсюда купец забрал, вот он, похоже, и стремится вернуться обратно, сюда, в свое место. А заодно перетягивает свою нынешнюю хозяйку, то есть Любаву. Потому она и становится прозрачной. Пока этот гребень перетянул лишь ее изображение, но вот понять бы что будет потом...

Глава 30

– Гляньте-ка сюда, – вдруг прошептал медведь, и в голосе его прозвучал неподдельный ужас. Он указывал на стены коридора, по которому мы сюда пришли.

И тут меня пробрал холодок, не имеющий никакого отношения к сырости кургана. Теперь, при свете видения, мы разглядели то, чего не заметили впотьмах. В стены, словно вмурованные в камень, были человеческие фигуры. Десятки окаменевших людей в разных позах – кто-то тянул руки вперед, кто-то застыл в беззвучном крике, кто-то просто стоял, опустив голову. Все они были серыми, как камень, из которого состояли стены.

– Так, – пробормотала я, подходя ближе и освещая факелом ближайшую фигуру – молодого парня с искаженным от ужаса лицом. – Стадия, похоже, запущенная. Окаменение тканей. Прогноз – неблагоприятный. Это то, что ждет Любаву, если мы срочно не разберемся с этиологией заболевания.

– Не ругайся, Петровна, – буркнул леший, ежась. – И без твоих мудреных слов тошно, аж под ложечкой сосет.

Мы снова подошли к парящему видению. Яросвет стоял рядом, совершенно раздавленный. Я, собравшись с духом, протянула руку. Пальцы без малейшего сопротивления прошли сквозь плечо призрачной девушки, я ощутила лишь легкий холод. Затем я попробовала коснуться ее руки – тот же эффект. Но когда я, чисто из научного любопытства, решила проверить предмет, которым она манипулировала… мои пальцы наткнулись на твердую, гладкую поверхность гребня. Он был настоящим. Ощутимым. Материальным.

– Ого! – не удержалась я. – Артефакт материален! Получается сам гребень сюда уже перенесся, а Любаву еще полностью не перенес.

В следующий момент мой взгляд остановился на стене, прямо за спиной призрачной Любавы. Там, прямо в камне, я заметила углубление, точь-в-точь повторяющее причудливые очертания гребня. Прямо как ложемент для особого инструмента в хирургическом наборе.

- Гляньте! – указала я на углубление. – Оно по форме размером с гребень.

И тут Силантий хлопнул себя по лбу с такой силой, что с его лопуховой шапки посыпались сухие листья и мелкий лесной мусор.

– Понял что нужно сделать! – воскликнул он. – Итак, что получается, кто этим гребнем проклятым чесаться начнет, того гребень сюда переносит. А тело дома чахнет, сохнет, а потом и вовсе… вот, – он скорбно махнул рукой в сторону окаменевших статуй. – Тут застревает навеки, камнем становится.

– Так что делать-то? – в голосе витязя прорезалась отчаянная надежда. – Сломать его? Сжечь?

– Хуже сделаешь! – замахал руками Силантий. – На место вернуть надобно! В его… э-э-э… штатное гнездо! В эту выемку в стене. Как правильно заметила Василиса, выемка по форме аккурат как он! После этого связь гребня с твоей сестрой разорвется! Возможно.

Яросвет, преисполненный решимости, глубоко вздохнул, вытер потные ладони о штаны и шагнул к видению. Он осторожно, двумя пальцами, как будто вынимая занозу, взял гребень из бестелесной руки. В тот же миг призрак Любавы замер, перестав расчесывать волосы. Изображение ее замерцало чаще, пошло рябью, как экран старого телевизора, а потом схлопнулось в яркую точку и исчезло. Без спецэффектов, ни дыма, ни запаха. Буднично как-то.

Витязь, не мешкая, почти бегом подскочил к стене и вложил гребень в выемку. Тот вошел идеально, с тихим, приятным щелчком. И в тот же миг в пещере будто посветлело. Пропал тот самый неприятный, давящий запах, и даже воздух стал как будто чище и свежее.

– Ну вот и все, – удовлетворенно крякнул Силантий. – Считай, провели успешную экстракцию инородного магического предмета с последующим возвращением на склад хранения. Можно и по домам.

Обратно к терему мы не шли – мы летели. Яросвет несся впереди, перепрыгивая через кочки и кусты, мы с Потапом и лешим старались не отставать. Когда мы, запыхавшись, ворвались в горницу, нас встретила оглушительная тишина, нарушаемая лишь аппетитным чавканьем. За столом сидела вполне себе здоровая и румяная Любава и с энтузиазмом уплетала пирог с брусникой, запивая его молоком. Она больше не была прозрачной.

– Яросветушка! А я уж заждалась! – улыбнулась она, увидев брата. Рот у нее был занят, но глаза сияли. – Представляешь, сижу, волосы чешу этим гребнем дивным, что купец привез… такая тоска вдруг взяла, аж плакать хочется… А он – раз! – и пропал из рук. Прямо испарился! И сразу так легко на душе стало, и есть захотелось – мочи нет! Мамка говорит, я полпирога уже уговорила!

Яросвет, не говоря ни слова, подскочил к сестре и сгреб ее в объятия, рискуя раздавить остатки пирога. Я же, пользуясь моментом, подошла и, как бы невзначай, по-врачебному нащупала у нее пульс на запястье. Ровный, хорошего наполнения. Слизистые оболочки глаз, насколько я могла видеть, розовые, влажные. Аппетит, как главный показатель здоровья, в норме. Анамнез сходился. Случай, конечно, не поддающийся ветеринарному учету, но, несомненно, с положительной динамикой и полным выздоровлением.

– А мне пирога дадут? – громко поинтересовался Потап, прерывая трогательную сцену воссоединения и деловито подвигая к себе лавку. – Я тут, между прочим, тоже в спасательной операции участвовал. Морально поддерживал и проводил органолептический, как говорит Василиса, анализ воздуха. За малиновое варенье могу даже отчет подробный составить. В двух экземплярах.

- Конечно! Будет тебе варенье! И малиновое, и брусничное! – воскликнул Яросвет. Он погладил медведя, пожал руку лешему, а затем подошел ко мне. На мгновение замялся, а потом быстро и как-то очень по-мальчишески неловко поцеловал мою руку.

- Я благодарен тебе, Василиса, - произнес он.

- Рада, что пациентка наконец-то здорова, - улыбнулась я.

Обратная дорога показалась на удивление легкой. Даже Потап не ворчал и шел, неся два бочонка с вареньем. Когда на горизонте показалась крыша нашей избушки, я почувствовала странное удовлетворение.

Глава 31

Я перебирала на столе собранные на утренней прогулке травы, пытаясь разложить их по свойствам. Работа шла споро, и в воздухе витал пряный аромат луга. Как вдруг заколотили в дверь – да так, что с потолка посыпалась труха.

– Открывай, лекарь! Дело государственной важности! – донесся с той стороны панический вопль.

Я вздохнула, вытирая руки о передник.

– Кого там принесло? – приподняла я бровь.

– Гонец какой-то, – проворчал леший Силантий, заглядывая в окошко. – Лошадь у него вся в мыле, а на ней какой-то… хм… франт сидит. В бархате, да с пером. Не наш, не тридевятовский.

Я распахнула дверь. На пороге действительно стоял юноша, одетый донельзя непрактично для лесных путешествий. Камзол расшит золотом, на сапогах пряжки серебряные, а в глазах – вселенская паника.

– Вы… лекарка? – задыхаясь, спросил он.

– Она самая, Василиса. А вы, я погляжу, из этих, из «заморских». Чем могу, как говорится, помочь вашему сиятельству? Конь захромал, али хомячок чихать начал?

Юноша трагически закатил глаза.

– Хуже! Намного хуже! Наследный принц Кассиан… он… он…

– Что «он»? Не тяните, молодой человек. Говорите диагноз!

– Его заколдовали! – выпалил наконец гонец. – Царевна Лилиана в сердцах пожелала, чтоб он умолк и стал милым и пушистым! И он стал!

Я устало прислонилась к косяку.

– Так, еще раз и помедленнее. В кого конкретно его превратили? В кота? В зайца?

– В козла! – простонал юноша. – В самого обыкновенного, бородатого и ужасно вредного козла! Он сожрал полкарты нашего королевства и пытался боднуть королевского казначея! Нам срочно нужен специалист по расколдовыванию козлов! Весь двор на ушах стоит!

Дед Силантий понимающе хмыкнул.

– Козел, говоришь… Это дело понятное, житейское. Тут, Василисушка, одной ветеринарией не обойдешься. Тут подход нужен… душевный. А то и матримониальный. Сказано ведь: от любви и козлы летают!

– Силантий! – рыкнула я. – Я тебя просила в мою личную жизнь не лезть! - Затем повернулась в сторону кустов. - Потап! Подъем!

Из ветвей показалась огромная бурая голова. Медведь Потап моргнул заспанными глазами и сладко зевнул, обнажив внушительные клыки. Гонец на пороге побледнел, икнул и сделал шаг назад, чуть не свалившись с крыльца.

– П-п-простите… это?..

– Это мой ассистент, – пояснила я юноше. - Потап, ты со мной, в качестве тяжелой артиллерии. Если что, будешь держать рога.

- Угу, - кивнул косолапый.

- А ты, Силанитий, остаешься на хозяйстве.

Я снова повернулась к ошарашенному гонцу и деловито потерла руки.

– Ладно. Показывайте вашего пациента.

Глава 32

Дорога до королевства, где имел несчастье превратиться в парнокопытное наследный принц, оказалась неблизкой и, прямо скажем, выматывающей. Гонца, которого, как выяснилось, звали Теодор, трясло как в лихорадке. Впрочем, не от спешки, а от праведного негодования. Ему, потомственному дворянину и личному пажу его высочества, пришлось ехать в одной процессии с бурым медведем, который на каждой кочке громко интересовался, скоро ли будет привал и предусмотрен ли в его рационе малиновый кисель.

– Послушайте, уважаемая врачевательница! – не выдержал наконец Теодор, брезгливо косясь на Потапа, который пытался поймать языком пролетавшего мимо шмеля. – Нельзя ли было оставить вашего… ассистента… дома? Он же распугает всю дворцовую стражу! Это нарушение всякого этикета!

– Потап – это не только ассистент, а еще и группа силовой поддержки и, по совместительству, транспортное средство, – невозмутимо ответила я, поудобнее устраиваясь в телеге, которую медведь, запрягшись в нее, тащил с упорством небольшого трактора. – А этикет ваш мы пока отложим. У нас, между прочим, чрезвычайная ситуация зоологического характера.

Теодор только застонал и отвернулся, всем своим видом показывая, каких страданий ему стоит это варварское путешествие.

У ворот замка нас и впрямь встретила оторопевшая стража. Двое латников с алебардами сначала вытаращили глаза на медведя в упряжке, потом на меня в простом сарафане с огромным медицинским саквояжем, и, наконец, на измученного Теодора на коне.

– Стой! Кто такие? С медведем в город не положено! – гаркнул один из стражников.

– Это санитар! – рявкнула в ответ я. – Путь делегации из Тридевятого царства по оказанию экстренной ветеринарной помощи! У вас тут принц блеет, а вы бюрократию развели!

Упоминание принца и властный тон подействовали. Стражники расступились, провожая странную группу ошалелыми взглядами.

Двор и впрямь стоял на ушах. Придворные дамы падали в обморок, лакеи метались с нюхательной солью, а посреди всего этого великолепия, на клумбе с королевскими розами, стоял белый козел с наглыми желтыми глазами и задумчиво жевал любимый фикус королевы-матери. Увидев меня, он издал воинственное «Ме-е-е!» и мотнул головой, на которой красовалась небольшая золотая корона, съехавшая набок.

– Вот! Вот он! – подскочил к нам седовласый мужчина в горностаевой мантии, очевидно, сам король Фердинанд. – Сделайте что-нибудь! Он уже съел три гобелена и устав о престолонаследии! Это государственная измена!

Я поставила саквояж на мраморную плитку, смерила козла профессиональным взглядом и констатировала:

– Так, пациент активен, аппетит в норме. Шерстный покров без проплешин, рефлексы в порядке. Агрессию проявляет?

– Еще как! – всхлипнул король. – Пытался боднуть министра финансов, когда тот докладывал о дефиците бюджета! Говорит, казна пуста, а он туда же!

Из-за колонны выглянула заплаканная девица дивной красоты, вся в шелках и кружевах. Это, без сомнения, и была та самая Лилиана.

– Я не хотела! – запричитала она. – Он сказал, что мои новые стихи – «безблагодатная ерунда», а я ему просто в сердцах крикнула: «Ах ты козел упрямый! Чтоб ты замолчал и стал милым и пушистым!» А оно вот как обернулось…

– Понятно. Вербальная соматическая трансформация на фоне стресса, – деловито заключила я и спросила: - А что, вы умеете колдовать?

- Получается что да, - растерянно ответила принцесса. – Но я этого не знала… до этого происшествия. Вообще у меня в родословной был один маг.

- Значит, от него дар передался к вам - заявила я, доставая из саквояжа стетоскоп. – Потап, держи пациента. Ласково, но крепко. Мне нужно прослушать сердечный ритм.

Потап подошел к козлу, обхватил его своими мощными лапами и доверительно прогудел ему в ухо:

– Не бойсь, рогатый, Петровна не больно делает. Мне вот давеча лапу вправляла, так я почти и не плакал.

Козел-принц ошалело посмотрел на медведя, на меня со странной штукой в ушах и, кажется, впервые за все время своего козлиного существования, перестал жевать.

– Так… пульс учащенный, но в пределах козлиной нормы, – пробормотала я. – Ваше величество, мне потребуется полный анамнез. Что ел, что пил в последние сутки перед инцидентом? На что жаловался, кроме стихов принцессы? Аллергические реакции на заклинания в роду были?

Царь Ферденанд моргнул.

– Какие еще реакции? Он принц! У него на все иммунитет! Вы его расколдуйте поскорее!

– «Поскорее» только кошки родятся, ваше величество, – строго отрезала я. – Процесс расколдовывания – дело тонкое. Тут нужен комплексный подход. Для начала, выделите пациенту отдельный покой с хорошей вентиляцией. Сено, вода и никаких гобеленов в пределах досягаемости. Принцессу – ко мне на допрос… то есть, на беседу. Мне нужна точная формулировка проклятия, интонация и сила эмоционального посыла. Будем составлять антиколдовство. А пока… Ваше высочество, – обратилась я к козлу, – вам прописан постельный режим и диета. Попробуете боднуть моего санитара – поставлю укол успокоительного. Очень болезненный. Я понятно излагаю?

Козел посмотрел на меня долгим, осмысленным взглядом, икнул и тихонько проблеял. Кажется, он впервые в жизни встретил кого-то упрямее себя.

Глава 33

Кабинет для «допроса» принцессе Лилиане выделили самый что ни на есть подобающий – королевскую библиотеку. В воздухе пахло старой кожей и пылью веков, а на полках дремали фолианты, способные своим весом пришибить небольшого дракона. Сама Лилиана, развалясь в бархатном кресле, картинно прикладывала к виску надушенный платочек и продолжала сетовать.

– Я ему душу свою нараспашку, все сокровенное! А он!.. Он сказал, что моя последняя поэма, «Плач одинокой ивы над ручьем забвения», графоманская, а рифма «любовь-морковь» давно вышла из моды! Представляете, какая бестактность!

Я сидела напротив на жестком стуле, закинув ногу на ногу, и что-то быстро строчила в своем рабочем блокноте гусиным пером.

– Так, принцесса, давайте без лирики. Собираем анамнез. Объект – вы. Субъект – проклятие, спонтанное, бытовое. Время, место, обстоятельства. Меня интересует не лирическая подоплека, а технические детали. Формулировку проклятия, пожалуйста. Дословно.

Лилиана надула губки.

– Я не помню дословно! Я была в аффекте! Кажется… «Ах ты козел упрямый! Чтоб ты умолк и стал милым и пушистым!» Да, именно так! – она снова всхлипнула. – Я же не со зла! Я думала, он просто… ну… станет обаятельным и замолчит.

– Ясно. Некорректно составленное техническое задание, – пробормотала я, подчеркнув что-то в блокноте. – Сила эмоционального вложения была максимальной? Слезы, крик, заламывание рук присутствовали?

– Все присутствовало! Я даже туфельку в него бросила!

– Отлично. Это существенно повышает магический индекс. Значит, простым «расколдуем обратно» тут не обойтись. Придется действовать по букве заклинания.

Тем временем в королевских покоях, отданных под лазарет, разворачивалась своя драма. Козлу-принцу Кассиану постелили на пол охапку душистого альпийского сена и поставили ведро ключевой воды. Потап, исполняющий обязанности санитара и охранника, сидел в углу и с аппетитом уплетал бочонок меда, выделенный ему королем Фердинандом за моральный ущерб.

Принц-козел, однако, к трапезе, сену, не притрагивался. Он стоял посреди комнаты, гордо задрав бородатую морду, и с презрением смотрел на предложенную еду. Потом он выразительно постучал копытом по паркету и издал требовательное «Ме-е-е-ке-ке!», что на языке высокородных особ, очевидно, означало: «Подайте мне трюфели и паштет из соловьиных язычков, деревенщина!».

– Ешь, говорю, сено – не отрываясь от бочонка, прогудел Потап. – Полезно для шерсти. Петровна плохого не посоветует. И для пищеварения хорошо.

Кассиан возмущенно фыркнул, развернулся и со всей дури боднул резную ножку королевской кровати. Дерево жалобно треснуло.

– Э-э, ты чего это? – нахмурился медведь, отставляя мед. – Порча государева имущества! Не велено! Сказано – сидеть тихо и быть милым. Ты сейчас не милый. Ты сейчас вредный.

Принц проигнорировал замечание и, разбежавшись, попытался таранить дубовую дверь. Послышался глухой удар.

– Ну все, рогатый, ты меня утомил, – вздохнул Потап. Он поднялся во весь свой исполинский рост, подошел к двери и сел прямо перед ней, загородив выход. – Петровна вернется, сама с тобой разбираться будет. А я пока посплю. У меня по графику тихий час.

Именно эту картину и застала я, вернувшись из библиотеки. Посреди комнаты, натоптав на персидском ковре, стоял разъяренный козел, а у двери, подперев ее могучей спиной, мирно похрапывал Потап.

– Так, что здесь происходит? Бунт на корабле? – строго спросила я, и козел от неожиданности подпрыгнул. – Потап, подъем!

Медведь встрепенулся и виновато моргнул.

– Он не слушается, Петровна. Невоспитанный какой-то. Сено есть не хочет, мебель ломает.

Я подошла к козлу и посмотрела ему прямо в наглые желтые глаза.

– Так, ваше высочество. Слушаем сюда. Информация от принцессы поступила. Проклятие просто так не снимется. Сказано было «стань милым и пушистым». Пушистый вы уже, с этим порядок. Осталось поработать над «милым». Это – ключевое условие терапии.

Я взяла с подноса, который предусмотрительно прихватила с собой, сочную морковку.

– С этого момента, вы – образец кротости. Едите, что дают. Не бодаетесь. На фрейлин не прыгаете. Понятно? За каждое проявление хорошего поведения – поощрение, – она помахала морковкой. – За попытку бунта… – она кивнула на проснувшегося и очень заинтересованного Потапа, – …педагогическое воздействие от санитара. У него лапа тяжелая, но справедливая. Начинаем сеанс прямо сейчас. Съешьте сено.

Козел-принц перевел взгляд с моего сурового лица на огромную фигуру медведя, потом снова на морковку, и, тяжело вздохнув, понуро поплелся к своей охапке сена. Он был принцем, он привык повелевать. Но сейчас он ясно понял: власть в этих покоях сменилась. И эта новая власть пахла валерьянкой и была непреклонна, как скала.

Глава 34

Процесс перевоспитания принца Кассиана шел со скрипом, сравнимым разве что со скрипом немазаных ворот в ветреную ночь. Я, вооружившись терпением и саквояжем, набитым морковью, разработала целую систему. За съеденную без капризов порцию сена – похвала. За то, что не боднул пробегавшего мимо пажа, – одобрительное почесывание за ухом. За попытку съесть штору – строгий выговор и лишение морковки на час.

Кассиан, будучи особой неглупой, хоть и упрямой, быстро уловил суть. Он начал вести себя почти примерно: не блеял по ночам, перестал использовать ножки стульев в качестве чесалки для рогов и даже научился кивать, когда к нему обращались. Король Фердинанд, наблюдая за этим прогрессом, ходил гоголем и уже прикидывал, не стоит ли внедрить подобную систему мотивации в своем министерстве финансов.

– Василиса, а он обратно человеком-то станет? – с надеждой спросил он как-то вечером, застав меня за составлением диеты для пациента.

– Непременно станет, ваше величество, – не отрываясь от писанины, ответила она. – Как только магический потенциал проклятия иссякнет. Накопим достаточно «милоты», и произойдет обратная трансформация. Закон сохранения магической энергии. Меня этому леший Силантий учил. Но форсировать нельзя. Это вам не простуду лечить.

В тот же вечер, когда дворец погрузился в сон, в дверь покоев, где разместили меня, деликатно постучали. На пороге стояла принцесса Лилиана, кутаясь в шелковый халат.

– Можно? – прошептала она.

– Входите, принцесса, только тихо, у меня медведь спит, – кивнула я на огромный храпящий ком шерсти в углу комнаты. Это Потап после сытного ужина отдыхал от трудов праведных.

– Я хотела… извиниться, – потупив взор, сказала Лилиана. – И за себя… и за Кассиана. Я тут подумала… может, ему нужно что-то еще? Для расколдовывания? Может, поцелуй истинной любви?

Я устало потерла переносицу.

– Принцесса, это крайне ненадежный медицинский метод. Поцелуй может спровоцировать неконтролируемый выброс магии. Последствия непредсказуемы. Может, он не в принца обратно превратится, а, скажем, в говорящий кабачок. Вам это надо?

– Нет, кабачок мне не надо… – огорченно протянула Лилиана и ушла, оставив меня в задумчивости.

Прошло еще несколько дней. Принц Кассиан, кажется, смирился со своей участью. Под моим чутким руководством он освоил базовые принципы хорошего тона для парнокопытных: не есть обои, не бодать прислугу и выражать свои желания тихим, интеллигентным меканьем, а не боевым кличем.

Как-то я составляла график выпаса для принца, когда король Фердинанд снова подошел ко мне.

– Знаете, Василиса, а ведь он стал куда покладистее, – признался он. – Раньше на каждый мой указ у него было три возражения. А теперь – тишина и благодать. Может, ну его, это расколдовывание? Оставим так? Для политической стабильности.

– Ваше величество, не смешите мой стетоскоп, – отрезала я, не отрываясь от бумаги. – У вас наследник, а не газонокосилка. Процесс идет, «милота» накапливается. Главное – не спугнуть. Нам нужен мощный финальный аккорд. Какой-нибудь акт чистого альтруизма.

И случай для такого акта не заставил себя ждать. Однажды утром дворец проснулся не от пения птиц, а от тревожного молчания. Великие Заводные Часы на главной башне, сердце и гордость королевства, стояли. Их мелодичный бой, отмерявший время для всего города, не раздался. Во дворце началась тихая паника. Остановившиеся часы считались худшей из примет.

Вскоре в мои покои вбежал Главный Часовых Дел Мастер – сухой старичок, весь перепачканный машинным маслом.

– Беда, госпожа лекарь! Катастрофа государственного масштаба!

– Так, без истерики. Что у вас? Пружина лопнула? Гиря упала? – деловито спросила я, откладывая график.

– Хуже! Главный маятниковый рычаг заклинило! – заламывал руки мастер. – А он находится в самом сердце механизма, в узком технологическом проходе. Туда ни один человек не пролезет! Мы пытались подцепить его шестом, но не хватает силы нажима! Часы стоят! Королевство на грани коллапса!

Я нахмурилась, в моей голове стремительно созревал план. Я выглянула в окно. Во дворе, на лужайке, козел-принц Кассиан мирно щипал траву под присмотром Потапа.

– А какого размера этот ваш проход? – спросила я у мастера.

– Ну… вот такого, – показал тот руками, не понимая, к чему я клоню. А я заприметила, что этот размер подходит для небольшого козлика.

– Отлично! – воскликнула я. – У меня есть для вас специалист узкого профиля. С высокой проходимостью и встроенным инструментом для точечного давления. Потап, ко мне! Готовь оперативного сотрудника к выходу!

Через полчаса у подножия башни собрался весь двор. Картина была сюрреалистичной: перепуганные придворные, суетящиеся механики и я, которая давала последние инструкции белому козлу.

– Так, Кассиан, слушай боевую задачу. Твоя цель – вон тот медный рычаг, – я указала на сложный чертеж. – Проходишь по мостику, поворачиваешь налево у большой шестерни и упираешься рогами вот сюда. Давить нужно сильно, но аккуратно. Это не портьера, это точный механизм. Понял – кивни.

Кассиан посмотрел на чертеж, на встревоженные лица вокруг, потом на меня, и решительно кивнул. В его желтых глазах читалась осмысленность, которой не было еще вчера.

– Да вы с ума сошли! Он же все там переломает! – ахнул король Фердинадн.

– Не переломает. Он мотивирован, – уверенно ответила я. – Он спасает не просто часы. Он спасает репутацию королевства. Это вам не морковку за хорошее поведение получать. Это – подвиг.

Под общие вздохи Кассиана подвели к маленькой дверце в основании часового механизма. Он без колебаний шагнул внутрь. Наступила напряженная тишина. Все, затаив дыхание, смотрели на замерший циферблат. Прошла минута, другая. И вдруг из недр башни послышался скрип, потом глухой удар. А затем… величественный, долгожданный «Бом!».

Часы пошли.

Толпа заликовала. А из дверцы механизма полился яркий, золотистый свет. Когда он погас, на пороге, отряхиваясь от пыли и паутины, стоял уже не козел, а высокий молодой человек в помятом камзоле. Принц Кассиан.

Он растерянно оглядел толпу, потом посмотрел на свои руки, словно видел их впервые.

– Кажется… сработало, – произнес он, и его голос прозвучал немного хрипло. Затем он повернулся к ошеломленному королю-отцу и добавил с ноткой былой аристократической брезгливости: – Отец, распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне принесли нормальной еды. А то от сена, знаете ли, ужасная изжога.

Глава 35

Банкет по случаю чудесного расколдовывания принца и починки Великих Часов гремел на все королевство. Столы ломились от яств, вино текло рекой, а менестрели воспевали небывалый подвиг. Правда, в их балладах все выглядело несколько иначе: там отважный принц Кассиан вступил в неравный бой с «железным монстром, пожравшим время», и силой своей воли заставил его сердце биться вновь. Про козла, рога и морковную диету тактично умалчивалось.

Я сидела во главе стола, между королем Фердинандом и спасенным наследником, и чувствовала себя неуютно. Расшитое золотом платье, которое мне выдали из гардероба принцессы, кололось и мешало дышать, а от обилия незнакомых лиц и громкой музыки начинала болеть голова. Рядом, за отдельным столиком, Потап с достоинством дегустировал бочонок меда, выделенный ему «за проявленные мужество и героизм при исполнении санитарных обязанностей».

– Госпожа Василиса, я ваш должник навеки! – уже в пятый раз повторял принц Кассиан, поднимая свой кубок. Он был вымыт, переодет в парадный камзол и снова источал ауру высокомерия, хотя и с нотками благодарности. – Признаться, я не все помню из своего… э-э… альтернативного состояния, но ощущения остались. Скажу вам, сено – это невыносимо. Вы спасли меня от гастрономического забвения!

– Рада была помочь, ваше высочество, – вежливо улыбалась я. – Главное – соблюдайте рекомендации. Больше клетчатки, меньше стрессов и старайтесь не доводить принцесс до аффекта. Профилактика – лучшее лечение.

Тут к нам подпорхнула сама принцесса Лилиан, сияющая от счастья.

– Кассиан, милый! Я написала новую поэму в твою честь! Называется «Ода герою, вернувшему время вспять»! Хочешь, прочту?

Принц слегка побледнел, бросил панический взгляд на меня, но быстро взял себя в руки.

– Безусловно, дорогая, – выдавил он. – Но, быть может, несколько позже? В более… уединенной обстановке.

Я мысленно поставила ему плюсик за проявленную дипломатичность. Кажется, терапия все-таки дала свои плоды.

Я посмотрела в окно, на далекую полоску леса, видневшуюся за стенами города. Там была моя изба, мои склянки, мое беспокойное хозяйство: Дед Силантий, который наверняка уже засушил все мои лечебные травы не по технологии, ручные белки, которым пора было делать диспансеризацию, и еще с десяток дел, не терпящих отлагательства.

– Нам с Потапом пора в обратный путь, - сказала я королю. – Дела дома ждут.

На следующее утро, на рассвете, у ворот замка стояла знакомая телега. Потап, сладко потягиваясь, впрягался в нее. Принц Кассиан и король Фердинанд лично вышли нас провожать.

- Я распорядился погрузить в вашу телегу дары, - сообщил король. - В ней немного золота, немного заморских тканей и бочонок лучшего королевского вина. На хозяйственные нужды. И еще бочонок меда.

Медведь Потап удовлетворенно кивнул.

– И вот еще, – добавил Кассиан и протянул мне маленький бархатный мешочек. – Это вам лично. В знак признательности.

Я развязала мешочек. Внутри оказался изящный золотой кулон в виде маленького козлика с глазами из крошечных рубинов.

– Чтобы вы не забывали своего самого упрямого пациента, – с кривой усмешкой сказал принц.

– Спасибо, ваше высочество. Не забуду, – кивнула я, пряча кулон. – Ну, нам пора.

Когда телега отъехала от замка на порядочное расстояние, Потап, не оборачиваясь, басом спросил:

– Ну что, Петровна? Устала от ихних банкетов?

– Устала, Потап, – призналась я, расположившись в телеге. – Хочу домой. К самовару, к Силантию, к запаху мяты и валерьянки.

– То-то и оно, – удовлетворенно проворчал медведь, прибавляя шагу. – В гостях хорошо, а дома… дома леший суп сварил, поди. Работы невпроворот.

Я откинулась на спину, подложив под голову подаренную ткань. Да, командировка в королевстве – это, конечно, хорошо, но возвращаться домой было еще лучше.

Глава 36

В то утро всё шло по плану, пока в избу не ворвался леший Силантий.

— Петровна, к тебе опять по рабочему вопросу, — проскрипел Силантий, внося в избу легкую панику. — Гонец от боярина Вяземского, весь в мыле, конь под ним храпит. Дело, говорит, особой важности.

Я оторвалась от сложнейшей процедуры — зашивала прохудившуюся лямку на своем медицинском саквояже.

— Деда, у меня сегодня по плану диспансеризация у лесовиков. Пусть боярин Вяземский в очередь записывается. У него что, опять конь захромал?

— Хуже, касатка, — вздохнул леший. — У него все двенадцать дочерей разом слегли.

Вот это уже было интересно. Эпидемия в усадьбе — это серьезно.

— Что за симптомы? Жар, кашель, сыпь? — деловито спросила я, мысленно перебирая запасы сушеных трав.

— Симптом один, но чудной, — развел руками Силантий. — Каждое утро башмачки у них вдрызг изношены. Словно они всю ночь не спали, а по битому стеклу польку-бабочку отплясывали. Сами бледные, под глазами синяки, весь день сонные ходят. А клянутся, что спят всю ночь. Боярин уже и караул выставлял, и замки на семь оборотов запирал — все без толку. Утром — опять та же картина. Обувной мастер уже третью гильдию открыл, на одних боярских заказах озолотился.

Я отхлебнула дымящийся отвар шиповника из кружки. Задачка была не из простых. Массовая порча обуви не входила в перечень известных мне заболеваний.

— Ладно, деда. Собирай Потапа. Похоже, лесовикам с их диспансеризацией придется подождать. Поедем, посмотрим на этих танцовщиц диско.

Усадьба боярина Вяземского встретила нас суматохой и отчаянием. Сам боярин, грузный мужик с усами, как у моржа, чуть не плакал мне в жилетку.

— Спасай, лекарица! — голосил он. — Всех знахарей созвал, всех колдунов! Один говорит — сглаз. Другой — порча на обувь. Третий вообще посоветовал всем дочерям ноги войлоком обмотать! А толку-то? Войлок к утру в клочья, а дочери мои сохнут на глазах!

Я попросила провести меня в опочивальню дочерей. Это была огромная комната, где в ряд стояли двенадцать кроватей. На кроватях лежали двенадцать бледных девиц, которые и впрямь выглядели так, будто всю ночь разгружали вагоны. У каждой кровати стояла пара новеньких атласных туфелек, а в углу комнаты громоздилась целая гора обуви с протертыми до дыр подошвами.

— Так-с, — я надела свой самый профессиональный вид. — Осмотр. Всем дышать, не дышать, языки показать.

После получасового обследования я пришла к выводу, что физически все девицы были здоровы. Ни температуры, ни хрипов. Единственный общий симптом — крайнее истощение.

— Уважаемый, — доложила я боярину. — Вирусную или бактериальную инфекцию я исключаю. Похоже, дело тут либо в психосоматике, либо во внешнем воздействии. Мне нужно остаться здесь на ночь. Провести наблюдение.

Боярин с готовностью выделил мне закуток за тяжелой портьерой. Силантий остался со мной для моральной поддержки, а Потапа я отправила обойти хоромы снаружи — медвежий нюх порой лучше любого анализатора.

Ночь тянулась долго. Девицы уснули, едва их головы коснулись подушек. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их мерным дыханием. Я уже начала думать, что эта ночевка — пустая трата времени, как вдруг…

В воздухе разлилась едва слышная, тонкая мелодия. Она была такой нежной и плавной, что сначала я приняла ее за звон в ушах от усталости. Но мелодия становилась все отчетливее. И тут началось самое странное.

Одна из девиц села на кровати. Ее глаза были закрыты. Она встала, как лунатик, надела туфельки и начала танцевать. Плавно, изящно, прямо посреди комнаты. Через мгновение к ней присоединилась вторая, потом третья… Через пять минут все двенадцать девиц, не открывая глаз, кружились в беззвучном танце. Их движения были точными и отрепетированными, но лица оставались бесстрастными, как у фарфоровых кукол.

— Сомнамбулизм… — прошептала я. — Массовый приступ лунатизма, вызванный акустическим раздражителем.

— По-нашему — морока, — шепнул в ответ Силантий. — Музыка их ведет.

Затем мелодия стихла. Девицы перестали танцевать. Они сняли туфельки, легли обратно в кровати и продолжили спать, как ни в чем не бывало.

– Ушло, – выдохнул Силантий.

– Да, – кивнула я, разминая затекшие ноги. – Пойду, проверю нашего наружного наблюдателя. А то заскучал, небось.

Мы вышли на крыльцо. Ночь была тихая, лунная. Сверчки стрекотали, в дальнем лесу ухала сова. Все было до одури спокойно. Слишком спокойно.

– Потап! – позвала я негромко. – Отбой. Можешь идти в погреб за своей долей брусники.

Ответа не было.

– Потап! – крикнула я громче, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий никакого отношения к ночной прохладе. – Не дури, выходи!

Мы обошли дом. Пусто. Никого. На том месте, где должен был сидеть медведь, на примятой траве одиноко лежал бочонок из-под меда, который ему выдал боярин в качестве аванса. Пустой. Рядом валялась крышка. А самого Потапа и след простыл. Ни следов борьбы, ни клочка шерсти. Ни единого отпечатка чужой лапы на мягкой земле. Просто был медведь – и нет медведя.

– Силантий… – я обернулась к лешему, и мой голос предательски дрогнул. – А где Потап?

Дед медленно опустился на корточки, коснулся пальцами земли, потом поднял на меня свои старые, повидавшие многое глаза. В них плескалась такая лютая, первобытная ярость, какую я не видела еще ни разу.

– Умыкнули, Петровна. Медведя нашего… умыкнули.

И тут я поняла, что никакими тремя бочонками меда, которые пообещал боярин, дело уже не обойдется.

- Это уже не частная практика по пляшущим девицам, - сказала я. - Это, Силантий, похищение при исполнении.

Глава 37

– Так, без паники, – скомандовала я скорее себе, чем лешему, который уже напоминал туго сжатую пружину из мха и кореньев. – Производим первичный осмотр места происшествия. Силантий, ты по своей части, я по своей. Ищем улики, следы, любые аномалии.

Леший только фыркнул, мол, учи ученого. Он принялся кружить на месте, втягивая носом воздух с таким видом, будто дегустировал особо заковыристый винтажный нектар. Я же, включив банку с заговоренными светлячками на полную мощность, начала методично, сантиметр за сантиметром, обследовать землю.

Но осматривать было решительно нечего. Лужайка перед боярскими хоромами была девственно чиста. Ни следов борьбы, ни клочка шерсти, ни единого отпечатка чужой лапы. Даже пустой бочонок из-под меда стоял так аккуратно, будто его не бросили, а поставили. Будто Потап просто встал и, извинившись, вышел по своим медвежьим делам.

– Умыкнули, уволокли, окаянные! – зарычал Силантий, ударив корявым кулаком по сосне. С дерева посыпались шишки и перепуганная белка. – Чуял я, мороком пахнет! Обманом! Заманили зверя сладким, да и сцапали!

– Чем заманили? Вторым бочонком меда? – я принялась банкой светить под кусты, хотя умом понимала, что это бесполезно. – Потап, конечно, падок на сладкое, но не до такой же степени.

Мы порыскали по округе с час. Я светила банкой, Силантий что-то бормотал себе под нос, принюхиваясь и прислушиваясь к ночному лесу. Все тщетно. Кругом тьма, а лес молчал, как партизан на допросе.

– Все, отбой, – наконец вынесла я вердикт, ежась от ночной сырости. – В потемках мы его все равно не найдем. Только сами заблудимся или в болото провалимся. Утро вечера мудренее. Идем в дом, а на рассвете организуем полномасштабную поисково-спасательную операцию.

Силантий хотел было возразить, но и сам понимал, что я права. Злобно сплюнув, он поплелся за мной к крыльцу. Боярин, услышав наши шаги, выглянул из-за двери, пообещал нам в награду за поиски еще и бочку кваса, после чего снова заперся на все засовы. Нам выделили гостевую светлицу, где мы и провалились в тяжелый, тревожный сон.

Разбудил меня не петушиный крик и не первые лучи солнца, а знакомое, раскатистое сопение за дверью. А потом раздался деликатный скрежет – будто кто-то очень большой и когтистый пытался вежливо постучать.

Я вскочила с лавки, как ошпаренная. Силантий уже стоял у двери, прислушиваясь.

– Потап?! – выдохнула я.

Дверь распахнулась, и на пороге, виновато переминаясь с лапы на лапу, стоял наш пропавший сотрудник. Живой, здоровый, только слегка помятый и с прилипшим к уху дубовым листком.

– Ты где был, истукан шерстяной?! – взревел Силантий, но в его голосе было больше облегчения, чем гнева. – Мы тут чуть с ума не сошли!

– Да я это… на задании, – пробасил Потап, входя в горницу и с грохотом садясь на пол. – Службу нес. Скрытно.

– Это какую еще службу? – я присела рядом, осматривая его на предмет повреждений. – Докладывай по всей форме. Где. Был.

– Ну, значит, сижу я, периметр контролирую, – начал свой рассказ Потап. – Скучно. Мед съел. Вдруг чую – что-то не то. Шорох какой-то. Я ж не дурак на крыльце сидеть, подставившись под удар! Я в малинник боярский залег. Для маскировки. Лежу, значит, маскируюсь… А тут он.

– Кто – он? – в один голос спросили мы с лешим.

– Парень какой-то. Худой, в рубахе длинной. И с дудкой. Сел на пенек неподалеку, достал эту дудку и как дунет! А из дудки зазвучала мелодия. Поиграл он так с полчаса, потом встал, дудку за пояс заткнул и в лес пошел.

Мы с Силантием переглянулись.

– Так вот отчего девицы плясали! – хмыкнула я. – Акустический эффект, вызванный внешним раздражителем. А ты что?

– А я за ним, – невозмутимо продолжал медведь. – По-тихому, след в след. Интересно же стало, что за фрукт такой. Он по лесу шел, шел, в самую чащу залез. А там скала, а в скале – пещера. Он туда – юрк! И пропал. Я у входа посидел, подождал, да потом смекнул, что вы волноваться будете. И вот я тут.

Он закончил свой доклад и уставился на нас своими честными бурыми глазами.

– Пещера, значит… – задумчиво протянул Силантий, почесывая бороду. –Знаю я одно такое местечко. Гиблое оно. Туда даже волки не суются... А нас что не предупредил?

– Так не до этого было. Он бы умыкнул, пока я вас предупреждал бы, – объяснил медведь.

Я встала и решительно заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

– Ну что, коллеги? Кажется, наше дело о пляшущих девицах перерастает в дело о незаконном использовании звукоусиливающей аппаратуры. И мы теперь знаем виновника этого.

Я похлопала Потапа по могучему загривку.

– Молодец, Мишган. За проявленную инициативу и смекалку – премия. Два бочонка меда. Но после. А сейчас – завтракать, и выдвигаемся. Пора нанести визит вежливости этому ночному музыканту.

Глава 38

Завтрак у нас был скорый и деловой. Боярин Вяземский, от осознания того, что источник его ночных кошмаров вот-вот будет нейтрализован, расщедрился на ватрушки, сметану и целый кувшин парного молока. Потап, как главный свидетель и герой вчерашней вылазки, получил персональный горшок каши с медом, который он умял в три секунды, не забыв тщательно вылизать стенки.

– Так, сверяем снаряжение перед выходом, – деловито заявила я, закидывая на плечо свой саквояж. – У меня стандартный набор: йод, бинты, скальпель на случай, если придется проводить экстренное вскрытие… замка, например. Полбуханки ржаного хлеба. Силантий?

– Пучок сушеной полыни от морока, кремень с кресалом, да корень-оберег, – проворчал леший, поправляя свой посох. – На твои стекляшки и железки надежды мало, когда дело нечистое.

– Потап?

– Я готов! – бодро отрапортовал медведь. Его готовность выражалась в том, что он безуспешно пытался приладить себе на спину бочонок с квасом, любезно предоставленный боярином.

– Отставить бочонок! – строго скомандовала я. – Нам скрытность нужна, а ты будешь по лесу греметь, как передвижная пивная. Идем налегке. Вещдок, то есть, бочонок, употребим по возвращении.

Потап сокрушенно вздохнул, но приказу подчинился.

Боярин проводил нас до опушки. Дальше вел Потап. Он уверенно топал по едва заметной тропинке, поминутно оглядываясь и сверяясь с какими-то своими, медвежьими ориентирами. Чем глубже мы забирались в чащу, тем тише становилось вокруг. Лес становился все более хмурым и негостеприимным.

– Места-то гнилые, – прошептал Силантий, идущий за мной. – Нехоженые. Тут либо топь, либо сила какая-то чужая хозяйничает.

– Нам как раз «сила чужая» и нужна, – пробормотала я, перешагивая через замшелый ствол упавшего дерева. – Главное, чтоб она оказалась разговорчивой.

Спустя час блужданий по бурелому, Потап остановился и ткнул лапой вперед.

– Пришли. Вот она, пещерка-то.

Перед нами высилась серая, поросшая мхом скала. У ее подножия чернел неровный провал – вход в пещеру. Оттуда тянуло сыростью, тленом и… еще чем-то странным, едва уловимым.

– М-да, недвижимость не элитная, – констатировала я, доставая банку с заговоренными светлячками. – Так, план действий. Порядок следования: я первая со светом, за мной Силантий – прикрываешь тылы и следишь за аномалиями. Потап замыкающий. В случае чего – блокируешь выход своей… э-э-э… массой. Без команды не шуметь, на рожон не лезть. Вопросы?

Вопросов не было. Силантий крепче сжал посох, Потап втянул голову в плечи, приняв вид боевой меховой горы. Я шагнула в темноту.

Первые несколько метров пещера была обычной – узкий, сырой лаз с капающей с потолка водой. Но потом она резко расширилась, и луч моего фонаря из светлячков уперся во что-то совершенно неожиданное. Стены были гладкие, почти полированные. По ним вился причудливый узор из тускло светящегося голубоватого мха, отчего все вокруг было залито призрачным, неземным сиянием.

– Что за… – выдохнул Силантий у меня за спиной. – Не видел я такого отродясь…

Мы двинулись вглубь этого странного зала. Под ногами хрустели мелкие камешки. Воздух был неподвижен и густ. Никаких следов жилья – ни кострища, ни лежанки, ни даже обглоданной косточки. Только голые, светящиеся стены и гулкая тишина.

– Никого, – разочарованно пробасил Потап. – Может, ушел музыкант-то?

– Не думаю, – прошептала я. – Тут пахнет… жилым.

И в этот самый момент мы его услышали.

Сперва тихо, едва различимо, а потом все громче и чище из глубины пещеры полилась музыка. Тонкая, щемящая мелодия, которую выводила дудочка. Та самая, под которую плясали дочери боярина. Только здесь, в гулкой тишине подземелья, она звучала не зловеще, а бесконечно одиноко.

Музыка звала, манила за собой, обещая рассказать какую-то очень важную и очень печальную тайну.

Мы переглянулись. Операция «Лесной концерт» вступала в свою самую непредсказуемую фазу. Не сговариваясь, мы шагнули вперед, на звук, в самую глубь загадочной пещеры.

Глава 39

Коридор пещеры вился, уводя нас все глубже под землю, и с каждым шагом голубое сияние мха на стенах становилось ярче, а мелодия дудочки – отчетливее и громче.

Наконец, узкий лаз расступился, и мы вышли в огромный, неправильной формы грот. И замерли.

Здесь было светло, как днем. Весь потолок был усеян россыпью огромных, с человеческую голову, кристаллов, которые и были источником этого холодного, ровного света. Они пульсировали в такт музыке, разгоняя тени по гладким стенам. А в самом центре, на плоском валуне, спиной к нам сидел тот самый парень. Худенький, в длинной серой рубахе до колен. Он держал в руках небольшую, белесую дудочку и, казалось, не замечал ничего вокруг, полностью растворившись в своей мелодии.

– Так, объект обнаружен, – прошептала я, давая знак остальным замереть. – Работаем тихо. Без резких движений. Потап, не дыши так громко, всю конспирацию портишь.

Мы затаились за выступом скалы, наблюдая. Парень был полностью поглощен своим занятием. Его пальцы порхали над отверстиями дудочки, и с каждым их движением кристаллы на потолке меняли оттенок своего свечения – от лазурного к индиго и обратно. Музыка текла, заполняя грот, и казалось, будто сами камни вокруг нас тихонько подпевают ей, вибрируя в унисон. Было в этом что-то гипнотическое и до жути красивое.

Наконец, последняя, замирающая нота повисла в воздухе и растаяла. Парень опустил дудочку. В наступившей тишине стало слышно, как где-то в глубине пещеры с потолка срывается и со звоном разбивается капля воды. Он сидел неподвижно, опустив голову, и выглядел одиноким и потерянным.

– Кхм, – деликатно кашлянула я, выходя из-за укрытия.

Парень вздрогнул и резко обернулся. Он испуганно вскочил, прижимая к груди свою дудочку, и отступил на шаг. Его глаза метали испуганные взгляды от меня к лешему, а когда он увидел показавшуюся из-за поворота массивную фигуру Потапа, то и вовсе показался готовым просочиться сквозь стену.

– Вы… вы кто?! Как вы сюда попали?

– Спокойно, мальчик, мы с миром, – я подняла руки, показывая, что они пусты. – Я – Василиса, ветеринар. А это мои коллеги, Силантий и Потап. У нас к тебе несколько вопросов по поводу твоей… музыкальной деятельности.

Парень молчал, только крепче сжимал свою дудочку. Она была сделана не из дерева, а из какого-то белого, матового материала, похожего на кость или отполированный камень.

— Понимашь, – продолжила я мягко, как будто успокаивала напуганного котенка, — поступила жалоба от боярина Вяземского. Твои мелодии вызывают у него в хоромах непредусмотренные акустические эффекты в виде ночных плясок его дочерей.

— Ты кто таков и зачем боярских дочерей изводишь? — грозно спросил Силантий.

— Дед, спокойнее, - попридержала я лешего.

Парень испуганно съежился.

— Я… я не хотел… Я просто играю. Я недавно пришел из Дальних лесов, там моя музыка никому не мешала. А здесь… здесь так одиноко. Я увидел огни в доме, заметил девиц и подумал, что если я сыграю свою самую красивую мелодию, может, кто-нибудь из них выйдет со мной поговорить.

— А в результате дочери боярина начинают плясать от твоей мелодии, не просыпаясь при этом, - сообщила я. – Как это происходит?

— Наверно потому, что я немного волшебник, — смущенно признался парень. — Я из тех, кого называют «шептунами». Но я не хотел никому причинить проблемы.

Передо мной был не злодей, а просто одинокий и музыкально одаренный подросток. И его «магия» была ничем иным, как мощным гипнотическим воздействием.

— Послушай, парень, — начала я тоном врача, объясняющего диагноз. — Твоя музыка обладает сильным седативным и одновременно нейростимулирующим эффектом. Проще говоря, ты усыпляешь сознание, но заставляешь тело двигаться. Это вызывает крайнее истощение нервной системы. Ты доведешь девиц до нервного срыва от переутомления.

Парень смотрел на меня испуганными глазами.

— Я не знал… Я думал, им нравится танцевать…

— Значит так, музыкант, – подытожила я. – Предлагаю сделку. Ты прекращаешь свои тайные концерты возле спален, от которых непроизвольно начинают плясать девицы, а мы… мы подумаем, как помочь тебе не быть одиноким. Легально. Идет?

Мальчик посмотрел на меня, на Силантия, на дружелюбно сопящего Потапа, и в его глазах впервые за все время нашего разговора блеснула не растерянность, а робкая надежда.

— Идет

— А как тебя зовут-то?

— Влас.

На следующее утро я представила боярину Вяземскому полный отчет и план лечения.

— Значит, так, уважаемый. Дочерям — строгий режим, по вечерам — успокоительный отвар из ромашки и мяты. На окна в их спальне — плотные ставни. Это краткосрочная терапия. А долгосрочная… — я указала на переминавшегося с ноги на ногу парня. — Знакомьтесь, ваш новый домашний музыкант. У него талант, но ему нужен наставник и слушатели. Организуйте ему дневные концерты. Пусть играет для вашей семьи, работников и соседей. И ему не будет одиноко, и у вас будет культурная программа. И все будут спать спокойно.

Боярин Вяземский, поначалу опешивший от такой наглости, почесал в затылке и согласился. Терять ему было нечего.

Через неделю, когда я заехала в усадьбу с контрольным визитом, там царила идиллия. Девицы были румяны и веселы, гора изношенной обуви перестала расти, а из зала доносились чарующие звуки свирели. Парень, одетый в бархатный камзол, вдохновенно играл для целой толпы.

— Ну что, Петровна, — сказал мне на прощание боярин. — Ты лекарица просто отменная! Теперь моя усадьба стала популярнейшим местом. Со всей округе приезжают гости, чтобы послушать музыку Власа. – И вручил нам бочонки с медом и квасом, которые тут же подхватил медведь Потап.

А я что? Моя работа — находить причину болезни и устранять ее. И неважно, что это — вирус, сглаз или просто одинокий мальчик с волшебной свирелью. Главное — правильно поставить диагноз.

Глава 40

Наступил обед, когда изба внезапно затряслась. Сначала едва заметно, затем все более сильнее и сильнее.

Я мрачно отхлебнула из блюдечка горячий чай, стараясь не обращать внимания на то, как трясутся стены моего приемного покоя. С потолка сыпалась сухая штукатурка, метко попадая прямо в сахарницу.

— Землетрясение, что ль? — меланхолично поинтересовался дед Силантий, подпирая плечом покосившийся шкаф с медицинским спиртом.

— Хуже, — буркнула я, придерживая прыгающий по столу фонендоскоп. — Это, судя по амплитуде колебаний, к нам пациент с ортопедическими проблемами пожаловал. Тяжеловес.

Потап, сидевший в углу на коврике, тревожно заворчал и прикрыл лапами голову. Медведь, хоть и был размером с хороший шкаф-купе, обладал душевной организацией тонкой и ранимой.

Снаружи раздался скрип, скрежет и громоподобное «Кудах-тах-тах!», от которого в окнах задребезжали стекла. Следом в дверь деликатно постучали.

— Войдите! — рявкнула я, накидывая халат. — Только обувь вытирайте!

Дверь открылась. На пороге возникла взлохмаченная Баба Яга. Вид у старушки был такой, словно она только что вернулась с рок-фестиваля: платок сбился набок, нос в саже, а в руках — растрепанная метла.

— Спасай, Петровна! — взвыла она, кидаясь мне в ноги. — Недвигу калечат! Имущество портят!

— Гражданка Яга, — включила я режим «суровый врач». — Давайте без истерик. Согласно графику приема, у меня сейчас перерыв на обед и профилактика нервной системы. Что случилось?

— Изба! — Яга махнула рукой в сторону распахнутого проема. — Ты глянь, чего деется! Стоит, сердешная, на одной ноге, а вторую поджала и скулит, аки пес шелудивый!

Я выглянула во двор. Зрелище было эпическим. Посреди поляны возвышалась Избушка на курьих ножках. Правая лапа — гигантская, чешуйчатая, с когтями размером с серп — была сиротливо поджата к брюху (то бишь, к подполу). Избушка мелко дрожала, и из печной трубы вырывались клубы черного, скорбного дыма.

— Та-а-к, — протянула я и вышла на улицу. Постояла несколько секунд, задумчиво осматривая бревенчатого пациента. Затем решительно шагнула к его крыльцу, на ходу доставая из кармана молоточек для проверки рефлексов. Избушка на курьих ножках, увидев меня, испуганно кудахтнула и попыталась отпрыгнуть назад, но Потапыч, проявив чудеса проворства, зашел с тыла и грозно рыкнул, прижав мохнатой грудью заднюю стену. Строение замерло.

— Ну-с, голубушка, — ласково сказала я, подходя к гигантской куриной лапе. — Давай посмотрим, где у нас вавка? Скажи «А-а-а»… тьфу ты, то есть скрипни половицей, если будет больно.

Избушка недоверчиво покосилась на меня ставнем.

— Бабуль, — крикнула я Яге, которая нервно грызла ногти в сторонке. — Анестезию применяли?

— А как же! Ведро браги в подпол вылила! Ни в одном глазу!

— Понятно. Толерантность к алкоголю на фоне хронического стресса, — я покачала головой. — Придется работать на живую. Силантий! Держи лестницу, я полезу пальпировать сустав.

В этот момент Избушка дернулась.

— Стоять! — гаркнула я так, что с березы взлетела ворона. — Это что за поведение в медицинском учреждении?! Еще раз дернешься — выпишу направление в строительную артель, будешь там сваи забивать в качестве трудотерапии!

Избушка затихла и виновато опустила крыльцо.

— Вот так-то, — смягчилась я и продолжила осмотр куриной ноги. — Вижу проблему. Стрела!

— Чаво? — не поняла Яга.

— Инородное тело в мягких тканях, — перевела я. — Судя по торчащему древку и оперению — кто-то в вашу «цыпочку» из лука засадил.

— Ах паразиты! — взвилась Яга. — Это ж кто так безобразничает! Ну я им устрою! Ну я их в печке…

— Спокойно! — оборвала я. — Месть — блюдо холодное. И в любом случае сначала нужно разобраться что к чему. Сейчас же у нас тут воспалительный процесс. Потап, тащи клещи, те, что мы для зубов драконьих заказывали. Будем оперировать. И спирту неси. Много спирту.

— Для дезинфекции? — спросил Силантий.

— Конечно! — кивнула я, глядя на дрожащую бревенчатую махину. - Дизенфекция - это прежде всего.

Работа предстояла ювелирная. Я засучила рукава халата.

— Ну, приступаем, — прошептала я. — Держи, Потап, крепче!

Операция "Куриный окорочок" началась.

Глава 41

— Зажим! Тампон! Да не мох с крыши, а марлю стерильную! Силантий, еще тампон!

Ситуация накалялась. Я балансировала на верхней ступени стремянки, вцепившись обеими руками в рукоять кузнечных клещей. Клещи, в свою очередь, вгрызлись в торчащую из куриной лапы оперенную длинную и тонкую деревяшку. Избушка мелко дрожала, сыпала мне за шиворот труху и тихонько подвывала дымоходом, напоминая стоматологического пациента перед удалением зуба мудрости.

— Потап, фиксируй объект! — скомандовала я, упираясь коленом в чешуйчатую голень.

Медведь, понимающе угукнув, обхватил избушку поперек «корпуса», крякнул и приподнял ее с одной из сторон повыше. Строение беспомощно сучило.

— Силантий! — орала я, перекрывая скрип бревен. — Спирт!

— Внутренне или наружно? — деловито уточнил леший, уже отвинчивая крышку у пузатой бутыли. Глаза его алчно блеснули.

— Наружно! На рану лей! Прямо под клещи!

Силантий с видом оскорбленной добродетели плеснул спиртом на место операции. Избушка дернулась так, что с крыльца слетела старая кадка, едва не упав на Бабу Ягу.

— Терпи, родная, терпи! — причитала Яга, бегая кругами и заламывая руки. — Это тетя врач, она добрая, она тебя вылечит, она тебе потом пряничек даст!

— Какой пряничек, у нас тут риск сепсиса! — воскликнула я, чувствуя, как по лбу течет пот. — И-и-и… раз!

Я рванула клещи на себя со всей дури, какую только можно накопить за пять лет работы с ротвейлерами и кавказскими овчарками. Раздался мерзкий хруст, потом чпокающий звук, словно открыли гигантскую бутылку шампанского, и я кубарем полетела вниз, в заросли крапивы.

В руках я судорожно сжимала извлеченное инородное тело.

— Кудах!!! — огласил окрестности вопль освобожденной недвижимости.

Избушка вырвалась из медвежьих объятий и принялась скакать на одной ноге, радостно хлопая ставнями. Потом остановилась. Осторожно поставила вторую ногу. Медленно шагнула ей. Потом еще раз, увереннее. Удовлетворенно кудахтнула.

Я кое-как выбралась из крапивы, поправляя съехавший на ухо чепчик.

— Стрелу я вытащила, — констатировала я, отряхиваясь. — Теперь избушка пойдет на поправку.

— Ой благодарю, лекарка! — обрадовалась Яга.

Я начала рассматривать трофей.

Это была не просто стрела. Это было, чтоб его, произведение искусства. Древко из полированного эбенового дерева, оперение из перьев явно заморской птицы (судя по тому, какое оно было красочным и переливчатым), а наконечник…

— Бабуль, — позвала я Бабу Ягу, которая уже целовала вылеченную лапу своей жилички. — А поди-ка сюда.

Старушка резво подскочила ко мне.

— Чего там, касатка?

— Гляди. — Я повертела стрелу. —На наконечнике гравировка. Вензель. Буква «Е» с завитушками и корона сверху.

Яга прищурилась, пожевала губами и вдруг побледнела так, что стала одного цвета с моим халатом.

— Ох ты ж, едрит твою кочерыжку… — прошептала она. — Это ж царская стрела. Официальная.

— А как же она тут оказалась, точнее в ноге твоей избушки? — вопросила я.

— А вот это загадка, — Яга задумчиво прислонила кулак к подбородку.

Я снова посмотрела на золотой вензель. К древку, который я не заметила сразу из-за крови и щепок, была примотана тонкая шелковая ленточка. Я развернула ее.

На ленте бисерным почерком было выведено: «Стрелу эту запустил царевич Елисей. Кто стрелу найдет — тому награда. А кто не сообщит о ней и не вернет ее в течение трех дней — тому порка плетью на лобном месте. Царь Прохор. Терем. Тричетырнадцатое царство».

Я прочитала написанное вслух.

Силантий крякнул.

— Вот тебе и новость, — пробормотала я, пряча записку в карман халата.

— Ну, Василиса Петровна, кажется, мы влипли в большую политику, — сказал леший.

— А, поняла! - воскликнула Яга. - Этот царевич, видать, невесту себе ищет. По старинному обычаю: куда стрела упадет, там и свататься.

— Оригинальный способ знакомства, — хмыкнула я. — В моем мире для этого "Тиндер" используют, а не холодное оружие. И что теперь?

— Что-что… — Яга испуганно оглянулась на свою избушку, которая, сверкая успешно оперированной ногой, уже успокоилась и клевала носом, то есть крыльцом. — Получается, раз стрела в избу попала… Жениться он должен!

Я поперхнулась воздухом.

— На ком?

— Ну не на мне же! — фыркнула Яга. — На хозяйке, в чье подворье стрела угодила. А поскольку избушка — существо одушевленное и женского пола… Значит он должен жениться на избушке!

В голове у меня нарисовалась сюрреалистическая картина: царевич Елисей в парадном кафтане ведет под венец бревенчатый сруб пятистенок. Гости кричат «Горько!», избушка смущенно скрипит половицами, а теща-Яга утирает слезу умиления.

— Бред, — отрезала я. — Юридический казус.

— Ой, Василисушка, не губи! — взмолилась Яга. — Какой казус? Елисей же с царем Прохором вась-вась, они ж меня со свету сживут! Скажут, сама виновата, не там дом припарковала!

— Ладно, — я вздохнула. — Стрелу я беру с собой. Ведь я же ее обнаружила и вытащила. А ты, бабушка, бери свою пострадавшую и дуй домой. Прописываю постельный режим, теплые компрессы из лопуха и никаких прыжков через овраги минимум неделю. И кальций! Скорлупу яичную толки и в подпол сыпь.

— Спасибо, благодетельница! — Яга сунула мне в руку какой-то сверток. — Вот, возьми. Не злато-серебро, но в хозяйстве сгодится. Клубочек путеводный! Куда скажешь — туда и приведет, пробки покажет, где гаишники в кустах сидят — предупредит.

— Какие гаишники тут, ты чо, бабуль? - изумилась я. - Чур тебя! Еще их тут не хватало.

— Так ты же сама рассказывала мне про гаишников, — напомнила Яга.

— То я рассказывала про гаишников в моем мире, в том мире, откуда я сюда попала, - объяснила я. - Там они есть, но не тут!

— А-а... — закивала Яга, но не очень уверенно. Все-таки понятия "мой мир", "этот мир" - были слишком мудреные для нее.

Яга свистнула. Избушка на курьих ножках радостно встрепенулась, присела, давая хозяйке забраться, и бодрой рысью рванула в сторону леса.

Я осталась стоять посреди двора с окровавленной стрелой в одной руке и волшебным навигатором в другой. Потап устало сел на землю и вытер лапой пот со лба.

— Ну что, коллеги, — сказала я, глядя на заходящее солнце. — Операция «Куриный окорочок» прошла успешно, но перешла в неожиданную ситуацию. Силантий, спирт остался?

— Грамм сто, — грустно отозвался леший, переворачивая бутыль. — На донышке.

— Неси. Будем инструменты протирать. И готовь чай. Надо решить, что делать.

Уже стемнело, когда мы в свете лучины сели за стол и начали пить из блюдечек травяной напиток.

— Порка на лобном месте... — задумчиво протянула я. — Это ж какой ущерб здоровью! Гематомы, рубцевание тканей, психологическая травма... Нет, я на такое не подписывалась. У меня кожа нежная, я антицеллюлитный массаж-то с трудом переношу, а тут — плети!

— А меня, старого, тоже пороть будут? — насторожился Силантий. — У меня радикулит! Мне нельзя резких воздействий!

— Коллективная ответственность, Силантий, — мрачно «успокоила» я его. —Так что достанется всем: и мне, и тебе, и Потапу шкуру подпортят.

Медведь, услышав про шкуру, обиженно запыхтел.

— Это мне не нужно, — пробурчал он.

— Но если мы в течение трех дней доставим стрелу в Терем, то порки не будет, — добавила я.

— Тричетырнадцатое царство далековато отсюда находится, - сообщил Силантий. – Вообще не понятно, как стрела оказалась здесь, в другом царстве. У них же там своих лесов и полей полно – есть куда запускать стрелу. Так нет же, сюда, к нам прилетела. И если мы туда пойдем, то долго нам идти придется. А все ради чего? Чтобы эту стрелу отдать?

— Тогда может ну его, идти туда? — предложил медведь. — У нас здесь дел полно!

— А порка? — напомнила я.

— Мы им не расскажем и они не узнают, что мы стрелу нашли. — заявил Силантий. — А раз так, то и порки не будет. Улетела и улетела стрела. Куда неведомо. Если что, пущай царевич еще стрелу запускает! В какое-нибудь другое место.

— Ладно, так и сделаем, — кивнула я. — Никому-ничего про эту стрелу не будем говорить. Авось пронесет.

Решив так, мы с чувством удовлетворения отправились спать. Но как же я ошибалась на счет того, что пронесет.

Глава 42

Утро выдалось на редкость мирным. Обычно к этому времени Силантьич уже успевал раз десять проворчать про погоду, про моих «нахлебников» (имея в виду Потапа) и про то, что «опять все запасы съели, ироды». А сегодня – тишина.

Я сидела на завалинке, зашивая свой порвавшийся медицинский халат. Потап лежал у моих ног, подставив солнцу свой лохматый живот, и лениво похрапывал. Даже Силантий, выйдя на крыльцо, лишь крякнул одобрительно, глядя на свой огород, и принялся подвязывать огуречные плети.

– Ишь, как поперли! – с гордостью пробормотал он. – Уж к вечеру первый огурчик сниму. Хрусткий, с пупырышками…

И в этот самый момент идиллия закончилась.

Из леса донесся оглушительный треск, будто кто-то ломал ветки. Потап мгновенно вскочил на лапы, шерсть на загривке встала дыбом, и он издал низкий, угрожающий рык.

– Что за леший?! – выдохнул Силантий, роняя бечевку.

Треск приближался. И вот, со стороны ворот раздался грохот и истошное ржание.

Во двор, поднимая облака пыли, влетел белоснежный жеребец. Конь был великолепен: грива в косичках, хвост веером, копыта наполированы. На коне восседал всадник в знатной одежде. Парчовый кафтан, сафьяновые сапоги, шапка с пером и выражение лица, полное героического пафоса и полного отсутствия интеллекта.

Конь издал хрип и рванул прямо на нас. Вернее, на дедов огород. С оглушительным треском плетень, который Силантий так любовно латал все прошлое лето, разлетелся в щепки. Капустные кочаны полетели в воздух, как мячики. Драгоценные огурцы были втоптаны в грязь.

– Огурчики! Мои огурчики! – заголосил леший.

Всадник натянул поводья, заставив коня встать на дыбы прямо посреди клумбы с валерьяной.

— Тпру, Буцефал! — гаркнул он баритоном, достойным оперной сцены. — Стой, верный друг, мы у цели!

— У какой цели?! — заорала я, чувствуя, как во мне просыпается заведующая отделением. — Вы что творите, гражданин? Это частная территория! А вы тут скачете на животном где попало, по грядкам!

— Это вандализм чистой воды! — взвился Силантий. — У меня там редька особая росла, сладкая! Вытоптал!

Всадник картинно спрыгнул с седла (при этом чуть не запутавшись в собственной шпаге), отряхнул невидимую пылинку с плеча и обвел двор орлиным взором.

— Не боись, селяне! — провозгласил он. — Я — царевич Елисей! Прибыл я по зову сердца и траектории полета баллистического снаряда! Где она?

— Кто? — тупо спросил Силантий, прижимая к груди остатки штакетника.

— Суженая моя! — Елисей раскинул руки. — Стрела моя, пущенная рукой твердой и глазом метким, пала на сей двор! — И он указал на стрелу, которая еще с вчера лежала на ступеньках крыльца. — Выходи, краса девица, судьба твоя пришла!

Я переглянулась с Потапом. Медведь выразительно покрутил лапой у виска и зевнул.

— Гражданин Елисей, — я шагнула вперед, стараясь выглядеть максимально официально в халате, заляпанном зеленкой. — Вынуждена вас огорчить. Ваша, гм, «суженая» еще вчера вечером убежала в лес, предварительно получив медицинскую помощь по поводу проникающего ранения голени.

Елисей застыл. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением глубокой задумчивости. Процесс мышления отражался на его челе так явно, что было слышно, как скрипят шестеренки.

— Как убежала? — переспросил он. — И что за ранение?

— Вот, — я протянула ему стрелу. — Извлечена оперативным путем. Кстати, с вас штраф.

— Штраф? — Царевич выхватил стрелу, поцеловал оперение и уставился на меня. — Какой еще штраф? Я герой, мне льготы положены!

— За нарушение общественного порядка, порчу жилого фонда (избушки), ограждения (забора) и грядки (с пупырчатыми огурцами и редькой), — начала перечислять я, загибая пальцы. — Плюс, вы создали стрессовую ситуацию для моего персонала. Посмотрите на лешего, у него же давление скакнуло! Силантий, дыши глубже!

— Да ты кто такая, женщина, чтоб с царевичем так разговаривать?! — возмутился Елисей, уперев руки в боки. — Я, может, невесту ищу! А тут... медведь, дед и ты... в халате! Ты хоть знаешь, кто мой папа?

— Знаю, — спокойно кивнула я. — А еще я вижу, что у вашего коня, судя по пене на губах и тяжелому дыханию, эмфизема легких начинается. Загнали животину, герой? И подковы на левой задней нет. Это, между прочим, жестокое обращение с животными.

Елисей осекся. Он оглянулся на своего коня, который и вправду стоял, понурив голову, и тяжело дышал.

— Ну так... спешил я, — буркнул царевич, растеряв половину пафоса. — Судьба же... А ты, значит, лекарь?

— Ветеринар, — поправила я. — Василиса Петровна. И раз уж вы здесь, давайте решать вопросы. Стрелу я вернула? Вернула. Значит, порка отменяется. Так?

— Ну... — Елисей почесал затылок под шапкой. — Формально — так. Только вот незадача... Стрела-то упала. А невесты нет.

— Избушка на курьих ножках ваша невеста! — сообщила я.

— Как избушка?! — озадачился царевич.

— А вот так! В самом прямом смысле! Ваша стрела угодила в ногу Избушки на курьих ножках. Я ее, избушку, вчера полечила, стрелу извлекла, и она в лес убежала вместе с проживающей в ней Бабой Ягой.

— Беда... — Елисей плюхнулся на крыльцо, обхватив голову руками. — Жениться на избушке... Нет, это я не могу. Это исключено... Но и вернутся просто так мне нельзя. Папенька расстроится. Он же как сказал: «Без невесты не возвращайся, а то наследства лишу и в монастырь сошлю, в женский, завхозом». А я, Василиса Петровна, к хозяйственной деятельности не приспособлен. Я больше по части драконов гонять да на пирах мед пить.

Он посмотрел на меня с такой щенячьей тоской, что мое профессиональное сердце дрогнуло. Клинический идиот, конечно, но беззлобный. И тут его взгляд прояснился. Он оглядел меня с ног до головы (от тапочек до чепчика) и расплылся в блаженной улыбке.

— А слушай! — воскликнул он. — Ты же женщина?

— С утра, когда в зеркало смотрелась, была, — настороженно подтвердила я.

— Не замужем? Кольца не вижу.

— Это не ваше дело, — огрызнулась я.

— А выходи за меня фиктивно замуж! — радостно предложил Елисей. — Поехали со мной! Скажем батюшке, что это в тебя стрела попала! Ты женщина ученая, слова умные знаешь. Батюшка любит умных, ему как раз не с кем в шахматы играть. А я тебя кормить буду! Одевать буду! Комнату в тереме выделю! Только спаси от монастыря!

— Чего?! — поперхнулся Силантий. — Нашу Василису за тебя замуж?!

Потап озадачено присел.

— Да, фиктивный брак! — кивнул царевич. — Ну, Василиса! Выручай!

Я посмотрела на Елисея как на особо тяжелый случай чумки у хомячка.

— Гражданин царевич, — ледяным тоном произнесла я. — Вы в своем уме? Или вы головой о притолоку ударились, когда врывались?

— А что такого? — удивился Елисей. — Я же выгодную партию предлагаю! Я красивый, богатый... ну, почти богатый, как папа помрет.

— Во-первых, меня фиктивный брак не интересует! — начала я, чувствуя, как закипаю, — Во-вторых, я ветеринар, а не реквизит для ваших семейных разборок. И в-третьих... Я себя не на помойке нашла, чтобы за первого встречного, пусть и с короной, выходить только ради того, чтобы его папа не ругал.

— Но... — пискнул Елисей.

— Так что, ваше высочество, предложение отклоняется, — отрезала я.

Елисей сдулся, как проколотый воздушный шарик.

— Ну вот... — протянул он. — И что мне теперь делать? Без невесты нельзя. Без стрелы нельзя.

— Стрелу я вам вернула, — напомнила я. — Так что формально квест выполнен. А насчет невесты... Ну не ужели нельзя каким-то более нормальным способом найти себе невесту? Почему обязательно нужно запускать стрелу неизвестно куда и непонятно во что?

— Традиции, — обреченно промолвил царевич.

— Здраво рассуждать нужно, вот что я вам скажу! Для поиска невесты есть более понятные способы: свидания, прогулки по вечерам, вздохи и так далее. Задумайтесь об этом.

— Но стрела уже была запущена! — взвыл он. — Не могу я без невесты вернуться! Батюшка, он же меня со свету сживет! Слушай, Василиса Петровна... А может, ты просто со мной поедешь? Ну, как свидетель? Подтвердишь, что стрела в избу попала, что форс-мажор, обстоятельства непреодолимой силы...

Я задумалась. С одной стороны, ехать с этим царевичем в отдаленное Тричетырнадцатое царство — удовольствие ниже среднего. С другой стороны, я хотела помочь ему.

— Значит так, — решилась я. — Замуж я за вас не пойду, это мы выяснили. Но в Терем я с вами так и быть поеду. Но на моих условиях.

— На каких? — обреченно спросил королевич.

— Пункт первый: вы сейчас берете молоток и чините забор. Лично. Своими белыми ручками. Пункт второй: Потапа и Силантия берем с собой, они мой медперсонал и свидетели. Пункт третий: в дороге слушаться меня беспрекословно. Сказала «привал» — значит привал. Сказала «надеть шапку» — надел шапку.

— Я же царевич! — попытался возмутиться Елисей.

— А я — ваш единственный шанс не пойти в монастырь завхозом, — парировала я. — Потап! Выдай гражданину молоток и гвозди. И проследи за качеством работ.

Медведь с плотоядной ухмылкой протянул Елисею ржавый молоток. Королевич тоскливо посмотрел на свой маникюр, потом на огромного медведя, вздохнул и поплелся к забору.

— Ну что, Силантий, — сказала я, глядя, как наследник престола неумело примеривается к гвоздю. — Собирай чемоданы. Все-таки едем в Тричетырнадцатое царство. Чует мое сердце, весело там будет.

Глава 43

Ремонт забора, исполненный его высочеством, напоминал результат неудачной пластической операции: вроде бы все части на месте, но смотрится криво и вызывает желание подать в суд. Гвозди торчали под самыми непредсказуемыми углами, создавая впечатление, что штакетник отчаянно сопротивлялся и пытался уползти в лес.

— Принимай работу, хозяйка! — гордо возвестил Елисей, вытирая парчовым рукавом пот со лба. — Стоит, как влитой! Века простоит, потомки экскурсии водить будут!

Я скептически пошатала одну из досок. Она ответила жалобным скрипом и отклонилась от оси градусов на тридцать.

— Диагноз: сколиоз третьей степени с осложнением в виде криворукости монтажника, — резюмировала я. — Ладно, сойдет для сельской местности. Но эстетическое восприятие нарушено!

— Ладно уж, — махнул рукой царевич, явно довольный тем, что молоток у него отобрали. — Ехать пора! Солнце высоко, батюшка в гневе, престол в опасности! — И он взял коня за поводья.

— Тпру, герой, — остановила я его, преграждая путь. — Ваше транспортное средство к эксплуатации не допущено. Напоминаю, у вашего коня подковы на левой задней нету, животное страдает. Нужно исправить прежде чем отправляться в путь. Силантий, тащи инструмент!

Дед скрылся в сарае и вынырнул оттуда с клещами, молотком и ржавой, но крепкой подковой. Елисей хотел было возмутиться задержкой, но под моим тяжелым взглядом сдулся и даже соизволил подержать ногу своему скакуну.

— Операция по восстановлению опорно-двигательного аппарата прошла успешно, — констатировала я через десять минут, когда Силантий закончил возиться с левой задней ногой жеребца. Конь осторожно наступил на копыто, цокнул свежеприбитым железом и благодарно фыркнул, перестав кривить круп. — Пациент стабилен. Теперь совесть моя чиста, можно и выдвигаться.

Сборы были недолгими. Потап впрягся в телегу, с тоской оглянувшись на свою берлогу. Силантий, прижимая к груди бутыль с остатками спирта (как он утверждал — «стратегический запас для дезинфекции душевных ран»), устроился на мешках.

— А вы, гражданин Елисей, — скомандовала я, — слезайте с коня.

— Это еще зачем? — возмутился царевич, уже занесший ногу в стремя.

— Затем, что у вашего Буцефала признаки переутомления и легкая хромота на левую переднюю. Я, как ветеринарный врач, запрещаю эксплуатацию транспортного средства. Привяжите его к телеге, пусть идет порожняком. А сами — милости прошу к нам, на сено. В ногах правды нет, а в телеге — комфорт, хоть и относительный.

Елисей побагровел, хотел было возразить что-то про статус и королевское достоинство, но встретился взглядом с Потапом. Медведь демонстративно хрустнул суставами и выразительно посмотрел на оглоблю.

— Ну, раз врач прописал... — буркнул королевич и полез в телегу, ворча под нос что-то про «бабье царство» и «произвол на местах».

— А ехать-то куда в Тричетырнадцатое царство? — спросила я.

— Туда... — указал Елесей в одну из сторон не очень уверенно. — Или туда... — заколебался он, указав в другую сторону, и добавил: — На самом деле я немного заблудился. Я долго плутал, прежде чем решился запустить стрелу.

— Ничего себе «немного заблудился», — усмехнулся Силантий. — Да ты забрел в другое царство!

— В какое? — озадачился царевич.

— В Тридевятое! — сообщил медведь.

— Ого!

Я хмыкнула и сказала:

— Ладно, понятно, тогда будем определять путь другим способом. - Я достала клубок, который подарила Баба Яга. – Бабушка сказала, что он может вести по нужному пути.

Мы тронулись. Путеводный клубок Бабы Яги катился впереди, бодро подпрыгивая и периодически выплевывая голосовые подсказки: «Через двести метров — поваленная береза, возможен объезд по обочине», «Внимание, впереди зона повышенной концентрации леших».

Силантий на эти предупреждения реагировал нервно: крестился и прикладывался к бутыли. Елисей же, устроившись на мешке с сушеной крапивой (о чем он пока не догадывался, но что обещало мне интересную клиническую картину в будущем), начал травить байки.

— ...И вот выхожу я, значит, на Чудо-Юдо. Я меч выхватил, кричу: «Сдавайся, чудище поганое, иначе порублю в капусту!»

— И что Чудо-Юдо? — вежливо спросила я.

— Что-что... Показало мне кроссворд на бересте и попросило слово из пяти букв подсказать, «часть конской упряжи». Я сказал «хомут», оно и улетело. Зауважало, значит!

— Или просто поняло, что с идиотами связываться — себе дороже, — пробормотала я себе под нос.

К вечеру лес сгустился. Деревья стали какими-то корявыми, словно пациенты ревматологического отделения. Тишина стояла такая, что скрип нашей телеги казался грохотом канонады.

Клубок вдруг замер, нервно замигал красным и юркнул под телегу.

— Вы прибыли в пункт назначения... или в пункт погибели... перепрокладываю маршрут... сбой системы... — пропищал он и затих.

— Приехали, — констатировал Силантий.

В этот момент лес вокруг нас вздрогнул. Раздался мощный свист и в нашу сторону задул сильнейший ветер.

— ФЬЮ-Ю-Ю-ИТЬ!!!

Свист и ветер были такой силы, что Потап присел на задние лапы и схватился за ближайшее дерево, чтоб его не сдуло, а Буцефал сзади рухнул на колени, решив, видимо, сразу сдаться в плен. Я же ухватилась за телегу, но сама телега накренилась от неожиданный стихии.

— Это что? — проорал Елисей, которого ветер кубарем покатил по траве.

— Это нарушение допустимого уровня шума в общественном месте! — прокричала я. — Силантий, держи бутыль, разобьешь!

Дорогу нам перегородила рухнувшая столетняя елка. А на дубе возле обочины, болтая ногами в красных сафьяновых сапогах, сидел мужичок. Именно он и свистел, выдувая изо рта ветер.

Вид у мужичка был колоритный: один зуб золотой, другой выбит, на груди — распахнутая жилетка на голое тело.

В какой-то момент он перестал свистеть и ветер сразу пропал.

Перед дубом, поигрывая кистенями и дубинами, высыпала живописная группа поддержки — человек десять, небритых, грязных и явно не знакомых с понятиями социальной дистанции.

— Опа-на! — прохрипел мужик на дубе, сплюнув сквозь дырку в зубах. — Кто это у нас тут по моей дорожке без разрешения пылит?

— Соловей-разбойник, — икнул Силантий и попытался спрятаться за куст. — Одихмантьев сын. Рецидивист.

— Именно! — гордо подтвердил Соловей. — А ну, стоять, бояться! Кошельки, драгоценности, коня и бабу — сюда. Медведя — на шашлык, деда — в расход.

Елисей, надо отдать ему должное, не сдрейфил. Он вскочил во весь рост, картинно отбросил полу кафтана и выхватил саблю.

— Я — царевич Елисей! — возвестил он. — А ну, с дороги, чернь! Иначе познакомитесь с моим гневом!

Разбойники дружно заржали.

— Слышь, пацаны, — ухмыльнулся Соловей. — Царевич! Это ж джекпот! За него папаша выкуп пришлет — полцарства! Вяжи его, ребята! А бабу... бабу мне оставьте.

Бандиты, улюлюкая, двинулись к телеге.

— Гражданин Разбойник! — мой голос прозвучал холодно и резче скальпеля. Я встала, поправив платье.

Соловей поперхнулся смешком.

— Чего тебе, краля?

— Во-первых, не краля, а Василиса Петровна, главный ветеринарный врач царства. Во-вторых, я смотрю на ваш коллектив и вижу вопиющую антисанитарию. У того, с дубиной — явный педикулез. У этого, с ножом — конъюнктивит. А у вас, гражданин начальник...

Я прищурилась, глядя на Соловья.

— Чего у меня? — насторожился тот.

— Цвет лица землистый. Одышка. И, судя по тому, как вы сипите после свиста, у вас хронический ларингит с переходом в потерю голоса. Вам бы, батенька, горлышко полоскать, а не на ветру сидеть и свистеть.

— Ты мне зубы не заговаривай! — вызверился Соловей. — А ну, братва, бей их!

— Потап! — скомандовала я. — Процедура номер четыре! "Жесткая фиксация буйного пациента"!

Медведь только этого и ждал. Он рявкнул так, что у ближайшего разбойника слетела шапка, и пошел в атаку. Это был не бой, это было избиение младенцев тяжеловесом. Потап работал лапами как мельницами, разбрасывая "лихих людей" по кустам, как котят.

— Ах так?! — взвизгнул Соловей на ветке. — Ну всё, хана вам! Сейчас я свистну самым сильным посвистом!

Он набрал полную грудь воздуха, раздувшись, как жаба. Щеки его стали пунцовыми.

Елисей зажал уши руками. Силантий упал за телегу.

— Не время для паники, — пробормотала я, ныряя рукой в саквояж. — Время для народной медицины.

В моей руке оказалась банка с сухой горчицей. Самой злой, ядреной, которую мы использовали для прогревания радикулита у леших.

В тот момент, когда Соловей открыл рот, чтобы издать свой страшный звук, я, с меткостью, отработанной годами бросания таблеток в пасти собакам, швырнула содержимое банки прямо в цель.

Облако желтой пыли накрыло разбойника.

Вместо мощного свиста лес огласил звук, похожий на чих слона, больного гриппом.

— А-ПЧХИ!!! КХЕ-КХЕ! ОЙ, МАМОЧКИ! ЖЖЕТ!

Соловей схватился за горло, закашлялся, потерял равновесие и кулем свалился с дуба, ломая ветки. Он катался по траве, хватая ртом воздух, из глаз текли слезы, а из горла вырывалось только сиплое бульканье.

— Акустическое оружие нейтрализовано, — констатировала я.

Остатки банды, увидев, как их непобедимый атаман валяется в пыли, побежденный бабой и каким-то порошком, дрогнули.

— Ведьма! — заорал один. — Она порчу наводит! Бежим!

Через минуту на поляне никого не осталось, кроме нас и хрипящего Соловья.

Потап, отряхнув лапы, подошел к поверженному главарю, поднял его за шкирку, как нашкодившего щенка, и встряхнул. С Соловья посыпались монеты, краденые кольца и цепочки.

— Ы-ы-ы... — просипел разбойник, глядя на меня умоляющими, красными от горчицы глазами. — Воды...

— Воды дам, — кивнула я, доставая кувшин. — Но сначала дай обещание, что не будешь больше разбойничать на дороге.

— Обещаю!

Я плеснула ему воды в лицо, а потом дала напиться. Соловей жадно припал к горлышку, глотая громко, с присвистом. Видимо, горчица пробрала его до самых печенок.

Напившись, он угрюмо побрел к чаще. Его некогда грозный вид испарился: теперь это был просто побитый, чихающий мужик в грязной жилетке и порванных штанах. Он поминутно оглядывался, тараща красные, воспаленные глаза то на меня, то на возвышающуюся горой фигуру Потапа, будто ожидая, что мы передумаем и снова схватим его.

Только когда кусты окончательно сомкнулись за его спиной, поглотив треск сухих веток, напряжение отпустило. В маленьких глазках Потапа плясали веселые искорки.

Тут из кустов выпрыгнул клубок и воскликнул:

- Путь скорректирован на верный. – И, мигнув зеленым, покатился дальше.

Наша телега снова заскрипела колесами. И вскоре, сквозь редеющие деревья, показались золотые купола стольного града.

Глава 44

Стольный град встретил нас запахом пирогов, навоза и коррупции. Стражники у ворот, завидев нашу странную процессию — медведь в упряжке и леший с бутылью, — сперва схватились за алебарды. Но, узнав понурого царевича в телеге с крапивой, тут же встали в стойку смирно.

— С возвращением, ваше высочество! — воскликнул один из стражников.

— Значит удалось найти невесту! — обрадовался второй, косясь на меня.

Елисей обреченно махнул рукой.

— Проходите, граждане, — протянул третий стражник.

Мы прогромыхали по брусчатке к царскому терему. Елисей, чем ближе мы подъезжали к резному крыльцу, тем больше бледнел и старался слиться с мешками.

— Василиса, — шептал он, дергая меня за рукав халата. — Может, ну его? Может, развернемся? У меня тетка в Тридвенадцатом царстве живет, она добрая, она нас спрячет...

— Отставить пораженческие настроения! — шикнула я, поправляя волосы. — И вообще, я хочу посмотреть в глаза человеку, который придумал порку за невозврат потерянного имущества.

Во дворе терема царила суета. Бегали писари с бумагами, бояре в высоких шапках чинно ругались матом, обсуждая стоимость репы на базаре.

Увидев царевича Елисея, стрелец ошалело моргнул и распахнул двери.

Тронный зал поражал великолепием и полной безвкусицей. Золото было везде, даже там, где ему быть не полагалось. На троне, подперев кулаком щеку, восседал царь Прохор. Вид у него был утомленный, корона съехала набекрень, а в свободной руке он держал надкушенный соленый огурец.

Рядом, за конторкой, скрипел пером писарь.

— ...Итого, расходы на оборону — три мешка золота, расходы на пиры — восемь мешков... — бубнил царь. — Ох, разорят они меня, ироды... О! Елисейка! Вернулся, блудный сын!

Елисей, поняв, что отступать некуда, вывалился из-за моей спины и рухнул на колени, стукнувшись лбом об пол.

— Здравствуй, батюшка-государь! Не гневайся!

— Это мы еще посмотрим, — проворчал Прохор, откусывая огурец. — Где стрела? Я уже приказал плети приготовить.

— Здесь стрела, здесь! — Елисей вскочил и, подбежав к трону, положил древковый снаряд к ногам отца. — Вот! В целости и сохранности! Даже оперение расчесал!

Царь подобрел. Он поднял стрелу, проверил ее на зуб (видимо, привычка) и кивнул писарю:

— Федька, пиши: стрела возвращена. Плети отменить.

Я выдохнула. Ну, отлично. Можно ехать домой.

— А теперь, сын мой, — Прохор прищурился, — главный вопрос. Уговор был какой: куда стрела упала — там и свататься. Стрела, как я погляжу, в крови и... в зеленке? Куда ж она попала? И где невеста?

Елисей замялся. Он бросил панический взгляд на меня. Я сделала каменное лицо.

— Ну... батюшка... — заблеял царевич. — Там такое дело... Попала стрела... э-э-э... в терем высокий! К девице прекрасной! Умной, статной...

— Так где она? — нетерпеливо перебил царь. — Не томи! У меня обед стынет.

Елисей, зажмурившись, как перед прыжком в прорубь, ткнул пальцем в мою сторону.

— Вот она! Василиса! Моя суженая!

Потап закрыл лапой морду.

Я сжала пальцы в кулаки, так, что побелели костяшки. Все-таки царевич, несмотря на мой отказ, решил гнуть свою линию!

Царь Прохор медленно перевел взгляд на меня. Слез с трона, обошел меня вокруг. Осмотрел мой заляпанный халат, сапоги в дорожной пыли и стетоскоп на шее.

— Она? — спросил он.

— Да, — кивнул царевич.

— Что ж, статная девица, — изрек царь. — Только вот пахнет от нее...

— Спиртом, — подсказал Силантий из-за колонны.

— Медикаментами! — поправила я. — Здравствуйте, гражданин царь. Я — Василиса Петровна, ветеринарный врач. И я здесь исключительно как свидетель и лицо, оказавшее первую медицинскую помощь пострадавшему объекту. К брачным планам вашего сына я отношения не имею. Так что никакая я ему не суженая.

— Как это? — удивился Прохор. — Стрела у тебя была?

— Была, — кивнула я.

— Ну вот! — царь хлопнул в ладоши. — Закон есть закон. Раз стрела у тебя — извольте под венец. У нас демографическая яма, нам наследники нужны.

— Ваше величество, — я включила режим «разговор с главврачом». — Давайте восстановим картину происшествия. Стрела, выпущенная царевичем Елисеем, совершила посадку не в мою избу. Она поразила Избушку на курьих ножках, принадлежащую гражданке Яге, более известной как Баба Яга. А точнее попала в ногу этой Избушке. А уже только потом стрела оказалась у меня, когда я извлекла ее из той самой ноги. Так что невеста вашего сына Избушка на курьих ножках, а не я.

В зале повисла тишина. Бояре перестали шептаться. Писарь Федька прекратил писать и открыл рот.

— Чего? — переспросил царь. — Стрела попала в избушку Яги?

— Именно, — кивнула я. — Причем попала в правую опорную конечность. Я лишь проводила операцию по извлечению инородного тела и обрабатывала рану.

— То есть... — Прохор медленно повернулся к сыну. — То есть, если следовать букве закона... Ты, олух, должен жениться на Избушке на курьих ножках

Елисей втянул голову в плечи.

— Ну, батюшка... Я не рассчитывал, что стрела попадет в Избушку Яги…

Потап за моей спиной хрюкнул, пытаясь сдержать смех. Царь представил себе эту картину: Елисей под венцом с бревенча́тым срубом на курьих ножках. Лицо монарха налилось краской.

— Тьфу ты, пропасть! — Прохор швырнул огурец обратно в миску. — Ну ты, Елисей, и стрелец! В следующий раз дам тебе рогатку, будешь воробьев пугать!

— Батюшка! — залепетал Елисей, видя, что ситуация выходит из-под контроля. — Так что делать-то? Ведь не жениться же мне на… Избушке? Да как же это?! Она же... деревянная! У нее же крыльцо скрипит! Я ж не дятел, чтоб с ней жить!

— Ну и наворотил ты делов, — замотал головой царь. — С одной стороны, традиции велят жениться на Избушке. С другой стороны, как у тебя с ней первая брачная ночь будет? Ась?

— Вот именно, не представляю, как это может быть!

Тут царь вдруг поморщился и ссутулился.

— Ох, ты ж ешкин корень... Вступило! — воскликнул он, взявшись за спину.

Я профессиональным взглядом оценила позу монарха.

— Что случилось, ваше величество? — деловито спросила я.

— Как будто кольнуло что-то, — ответил он.

— А раньше такое было?

— Конечно! Придворный лекарь говорит — сглаз.

— Какой сглаз? Застарелый радикулит на фоне нервного истощения! — сказала я. — Так, ваше величество, вам нужен массаж и пчелиная мазь. Я, конечно, больше по коровам и лошадям специализируюсь, но, судя по вашей диете, организм у вас крепкий, выдюжит. Так что буду вас лечить.

Так мы и осели в тереме. Я гоняла царя на лечебную физкультуру, Потап работал грелкой (ложился царю в ноги), а Силантий инспектировал царский сад, ругаясь с придворным садовником за неправильную обрезку яблонь.

Елисей же ходил чернее тучи, ожидая бракосочетания с архитектурным сооружением. Но на третий день прибежал ко мне в лазарет, сияя, как медный таз.

— Василиса Петровна! — зашептал он, оглядываясь. — Я это... гулял давеча по посаду. Тоску разгонял.

— И что, разогнал? — я как раз смешивала скипидар с гусиным жиром.

— Разогнал! Встретил её... Марфушеньку! Глаза — как небо, коса — до пояса, а смеется — словно ручеек журчит! Дочка купца второй гильдии. Я её на свидание позвал.

— Ну наконец-то, — кивнула я. — Давно было пора! Мужик ты или не мужик? Надо свою личную жизнь самому устраивать. А не надеяться на стрелу. Иди, Елисей, только веди себя прилично.

— Я только стихи почитать! — зарделся царевич и ускакал.

А еще через три дня, когда царь Прохор уже мог самостоятельно завязывать пояса, не кряхтя при этом как старая телега, Елисей ворвался в тронный зал, ведя за руку румяную девицу.

— Батюшка! Василиса! Не могу я больше! Люблю Марфу, жить без нее не желаю! Женимся мы! Прямо сейчас!

Царь Прохор сначала нахмурился, а потом вдруг хлопнул себя по лбу:

— Сынок! Ай да молодец!

— Ты не сердишься, батюшка? — удивился Елисей. — А как же Избушка? Традиции?

— Да ну его! — махнул рукой царь. — Я ж почему горевал — думал, нет у тебя никого! А раз любовь — так это ж спасение государственного масштаба! Зовите попа!

Свадьбу сыграли шумную. Медовуха лилась рекой, Потап плясал «Камаринскую» так, что половицы трещали, а Силантий подарил молодым кадушку с каким-то особо целебным папоротником.

Я стояла на крыльце, глядя на счастливого царя, который отплясывал не хуже медведя. Спина его явно больше не беспокоила.

— Ну что, друзья мои лесные, — сказала я, почесывая Потапа за ухом. — Дело сделано. Царь здоров, царевич женат, Избушка осталась без мужа, но, думаю, она переживет. Пора и честь знать.

— Домой? — спросил Силантий, поправляя новую шапку, подаренную царем.

— Домой, — кивнула я. — У нас там, поди, коровы недоены и волки непуганы.

И мы пошли к воротам, провожаемые благодарным взглядом государя и криками «Горько!». Работа ветеринара — она такая: где мазью, где словом, а где и удачным замужеством, но всех вылечим.

Глава 45

Утро у меня, как водится, началось не с кофе — кофе в этом Тридевятом царстве днем с огнем не сыщешь, — а с экстренной хирургии. Потап, мой верный друг, охранник и по совместительству танспортное средство, вчера полез за медом в дупло к диким пчелам. Пчелы оказались пацифистами, а вот дерево — старым и трухлявым. Итог: медведь с занозой, я без сна.

— Да не скули ты, леший тебя задери! Взрослый же медведь, гроза лесов, а ведешь себя как болонка перед стрижкой, — увещевала я, пытаясь удержать мохнатую лапу весом в полцентнера.

— Больно же, Василисушка! — обиженно пробасил Потап, но лапу не отдернул, только морду скорбно в сторону отворотил. — Оно там колет… и дергает… Может, ну его, этот пинцет? Может, я подорожником?

— Я тебе дам подорожником! У тебя там заноза размером с щепу, нагноение пойдет — кто лечить будет? Опять я? Терпи, казак, атаманом будешь.

Силантий, сидевший на печи и болтавший ногами, обутыми в лапти, ехидно хихикнул:

— Атаманом ему не быть, больно рожей не вышел. А вот реветь, как баба, это он умеет. Ты, Петровна, ему самогонки дай. Для, как это... для анестезии души!

— Самогонка у меня только для протирки инструментов, — отрезала я, наконец ловко подцепив занозу пинцетом. Рывок — и злополучная щепка звякнула о металлическую тарелку.

Потап облегченно выдохнул, да так, что с полки слетел пучок сушеной полыни. Я вздохнула.

— Так, Потап, - сказала я, - раз уж ты теперь снова ходячий, собирайся. В столицу отправляемся за покупками, как планировали.

Когда мы собрались, медведь послушно припал на передние лапы. Я привычно ухватилась за густую шерсть на холке и взлетела на широкую, как диван, медвежью спину. Устроилась поудобнее, похлопала «транспорт» по шее:

— Трогай, ямщик! Только не галопом, меня укачивает.

— Ну, бывайте, касатики, - махнул нам рукой Силантий.

Ехать на медведе — удовольствие специфическое, но в условиях местного бездорожья — самое надежное. Мягко, тепло, и проходимость стопроцентная. Опять же, ни один разбойник не сунется.

Мы двигались через лес, наслаждаясь летним солнцем. Я думала о том, как причудливо тасуется колода судьбы. Еще несколько месяцев назад я, Василиса Петровна, сидела в стерильной клинике и лечила кошечек от ожирения, а теперь вот — верхом на медведе еду на ярмарку.

— Кстати, Василиса, напомни, мы деду Силантию обещали гостинец? — вдруг спросил медведь, переваливаясь с лапы на лапу.

— Обещали, — ответила я. — Новых лаптей ему обещали, лыковых. А то старые он в болоте измочалил. И пряников мятных.

— А, точно! – оживился Потап. — Только чур, пряники я несу. Для сохранности.

Я хмыкнула. Доверить Потапу пряники — это все равно что доверить козлу капустную грядку охранять. Результат предсказуем, убытки колоссальны.

Впереди показались золоченые купола и тесовые крыши стольного града. Народу на тракте прибавилось. Мужики на телегах, бабы с коромыслами, скоморохи с бубнами — все текли пестрой рекой к крепостным воротам.

Стражники на входе, завидев меня и моего мохнатого спутника, даже алебарды опустили. Привыкли уже. Меня тут уважали — все-таки единственный дипломированный специалист на все Тридевятое царство.

— Здравия желаем, Василиса Петровна! — гаркнул старшой, поправляя шлем. — На торжище?

— Туда, родимые, — ответила я. — Пропускайте, служивые! Мы за покупками на ярмарку.

— Это дело нужное, — уважительно кивнул стражник и посторонился. Но тут же добавил: — Только с ярмаркой сегодня проблема.

— Чегой-то? — удивилась я.

— Проезжайте. Сами увидите, — сказал стражник.

Мы вступили на брусчатку. Город гудел, как потревоженный улей, но гул этот был каким-то неправильным. Тревожным. Вместо веселой музыки и зазывных криков торговцев слышался тяжелый, ритмичный грохот.

БУМ! БУМ! БУМ!

Земля под ногами мелко подрагивала. Потап испуганно прижал уши и попятился, едва не сбив с ног лотошника с пирожками.

— Василиса... — прошептал медведь. — Гроза, что ли?

Мы вывернули из-за угла купеческого дома и замерли.

— Нет, Потап, это не гром, — сказала я.

На главной площади разворачивалась картина, достойная кисти безумного авангардиста. Обычно здесь торговали репой и лаптями, но сегодня базара не было. Вместо торговых рядов высились горы красной глины, дымили странные печи, похожие на пузатые самовары-переростки, и суетились люди в кожаных фартуках.

А посреди всего этого великолепия бродили «они».

Глиняные истуканы. Метра три ростом, плечи — косая сажень, вместо голов — грубо вылепленные шары с дырками для глаз. Двигались они рывками, скрипели, как несмазанные телеги, и таскали бревна для строительства.

Мы кое-как протиснулись сквозь плотную толпу, запрудившую подходы к площади. Народ был взвинчен, зол и растерян.

Картина и впрямь была удручающая. Те, кто пришел за покупками — бабы с пустыми кошелками, мужики, рассчитывавшие прикупить сбрую или инструмент, ребятня, жаждавшая пряников, — топтались на месте, создавая невероятный гул. Вместо веселой музыки и зазывных криков торговцев над площадью висело глухое, недовольное ворчание, похожее на жужжание растревоженного улья.

— Приехали, — буркнула я, осаживая медведя у края тротуара, где стояла вереница телег.

На одной из них, груженной под завязку мешками с зерном, сидел грузный мужичок в помятом картузе. Вид у него был такой, словно он только что проиграл в карты корову, дом и любимую тещу в придачу. Он тоскливо грыз травинку и с ненавистью сплевывал под колесо.

— Здравствуйте, — окликнула я его. — Чего сидим, кого ждем? Торговля-то где?

Мужик поднял на меня тяжелый взгляд, скользнул по Потапу (медведь вежливо приподнял губу, демонстрируя клык) и тяжело вздохнул.

— Какая уж тут торговля, барышня... — махнул он рукой в сторону площади. — Вишь, какое непотребство творится? Я с самого рассвета тут торчу. Овёс привез, отборный, золотистый! Думал, к обеду распродамся да в кабак... А тут — тьфу! Выгнали с площади. Говорят, «ярмарки сегодня не будет, срочное строительство».

— А что строят-то? — я вытянула шею, пытаясь разглядеть источник шума за спинами людей. — И кто там так топает, словно стадо слонов на дискотеке?

— Слонов? — переспросил торговец, явно не поняв про дискотеку, но суть уловил. — Если бы слонов... Это, барышня, хуже. Это «прогресс» - так они сказали.

— «Прогресс», — произнесла я и добавила: — Бессмысленный и беспощадный.

Мужик с опаской покосился по сторонам и понизил голос, словно выдавал государственную тайну:

— Царь наш, Еремей, дай бог ему здоровья, с заграницей связался. Приехал намедни какой-то хмырь заморский. Сказал, что мы тут лаптем щи хлебаем и отстаем от цивилизованного мира. Мол, негоже живому человеку бревна таскать, когда для этого алхимия есть.

— И что алхимия? — уточнила я, уже догадываясь, к чему идет дело.

— А то! — Мужик снова сплюнул. — Замесили они глины, слепили из нее истуканов, начитали над ними тарабарщину какую-то — и пошли эти болваны плясать. Големы, во как их зовут! Они теперь новую царскую баню строят. Царь радуется, говорит — новая эра! А нам, простым людям, куда деваться? Ярмарку разогнали, овес мой теперь разве что воробьям скармливать...

Потап проворчал:

— Не нравятся мне эти «големы», Василиса.

Я похлопала медведя по холке, успокаивая, и вновь перевела взгляд на площадь, на бродящих там големов.

— Мнда, — произнесла я. — Получается царь Еремей решил провести модернизацию ЖКХ и заменить гастарбайтеров на автоматику.

И тут на обратной стороне площади я заметила царя. Он меня тоже заприметил.

— О, Василиса! – воскликнул он и энергично зашагал в мою сторону.

Люди перед царем почтительно расступились. Лицо у него было довольное. Он повел меня вдоль площади.

— Василиса! Видала? — заорал он, перекрикивая грохот стройки. — Импортозамещение! Заморский мастер, герр фон Штопор, предложил! Говорит, дешевая рабочая сила. Едят глину, пьют воду, жалованье не просят!

— Ваше Величество, — скептически заметила я. — А сертификат качества у этих болванов есть? У них же центр тяжести смещен, вон тот, крайний, сейчас...

КРАК!

Крайний голем, несущий мраморную колонну, поскользнулся на тыквенной корке. Нога, толстая и неуклюжая, подломилась. Истукан с грохотом рухнул, колонна разлетелась в щебень, придавив хвост мирно спавшему у будки Полкану (царскому псу).

Полкан взвыл сиреной воздушной тревоги. Голем, лежа на земле, начал дрыгать оставшимися конечностями, пытаясь встать, но только крошил брусчатку.

— Ой! — воскликнул царь и, забыв про меня, побежал куда-то.

И тут началось настоящее светопреставление. — Идолище взбесилось! — истошно завопила какая-то торговка, роняя корзину с яйцами. Толпа, и без того наэлектризованная, шарахнулась в стороны. Люди метались, сталкивались, лезли на заборы и крыши. Гуси, вырвавшиеся из клетки, с гоготанием атаковали стражников. Второй голем, услышав грохот, замер, заскрипел, пытаясь повернуть несуществующую шею, и выронил свой груз — бочку с дегтем. Черная жижа хлынула под ноги бегущим.

Потап переступил с лапы на лапу и басовито рыкнул.

— Ну, началось в деревне утро... — вздохнула я. — Поехали-ка мы, Потап, отсюда.

Но не тут-то было. Из клубов рыжей пыли, чихая и отплевываясь, вынырнул царь Еремей. Вид у самодержца был потрепанный: корона съехала на ухо, борода всклокочена, а в глазах читался суеверный ужас пополам с надеждой. Видимо, набегавшись по площади и осознав, что командными криками ситуацию не исправить, он вспомнил про единственного дипломированного специалиста в радиусе ста верст.

Подбежав, царь вцепился в мое платье побелевшими пальцами.

— Василиса! Срочно нужна твоя помощь! — завопил он. — У нас производственная травма!

— Я ветеринар, а не гончар! — возмутилась я.

— Полкан пострадал! — нашел аргумент царь. — И эта... махина тоже. Герр Штопор говорит, у нее «внутренний сбой». А кто у нас лучший диагност? Ты! Жду!

— Тогда мне в качестве медицинского инструмента понадобится кувалда, — сказала я. — И учтите, ваше величество, кирпичи я раньше не лечила, так что ничего гарантировать с лечением голема не могу!

Глава 46

Во дворце царила паника. Полкан, которому прищемило только кончик хвоста (больше страху, чем боли), лежал на бархатной подушке и стонал, требуя колбасы за моральный ущерб. Им я занялась в первую очередь: йод, бинт, сосиска — и пес здоров.

А вот с глиняным парнем было сложнее.

Пострадавший голем лежал посреди площади, напоминая поверженного Гулливера. Левая нога отвалилась в районе колена, из разлома сыпалась труха. Но самое странное — его тело колыхалось. Грубая глиняная грудь вздымалась и опадала с хриплым свистом, а от "тела" шел странный, кислый запах.

Рядом бегал тощий, длинноносый человечек в парике и камзоле, явно с чужого плеча.

— Найн! Найн! Это есть саботаж! — визжал он, тыча тростью в груду глины. — Здесь земля есть неправильный! Слишком мягкий! Мой технология есть идеаль!

— Здрасьте, — я подошла к нему, брезгливо перешагивая через отломанную ногу голема. — Василиса Петровна, врач ветслужбы. А вы, надо полагать, папа Карло местного разлива?

— Герр Иоганн фон Штопор! — вытянулся иностранец. — Алхимик, магистр механики и почетный гончар герцогства! Я создал Убер-Клей-Мэн! Сверх-Глиняный-Человек! Но он сломался!

— Вижу, — я повернулась к голему. — Потап, посвети в разлом.

Медведь наклонился.

— Петровна, — пробасил он, принюхиваясь. — А пахнет-то как... Опарой. У бабушки так пироги пахнут, когда тесто подходит.

Я потрогала глину внутри разлома. Она была теплой, пористой и липкой.

— Так, — я повернулась к иностранцу. — Герр Штопор, признавайтесь, что вы использовали в качестве активирующего вещества?

— О, это есть мой секрет! — гордо заявил алхимик. — Слишком дорого использовать "Живая вода", бюджет у царя маленький... Я нашел аналог! "Живые грибки"! Био-активатор!

— Дрожжи? — зловеще уточнила я. — Вы замешали големов на дрожжах?

— Найн! Это есть "Актив агент магикус"!

— Дрожжи, — констатировала я. — Причем, судя по запаху, пивные, вперемешку с хлебопекарными. Поздравляю, коллега. У вас не робот. У вас гигантская ходячая булка.

— Вас? — не понял иностранец.

— У него не перелом. У него структура поплыла. Дрожжи на жаре начали бродить. Газы распирают глину изнутри, она теряет плотность. Вон, смотрите, — я ткнула пальцем в бок голема. Там надувался глиняный пузырь. — У него газы. Метеоризм в терминальной стадии.

Царь Еремей, стоявший неподалеку, почесал корону.

— Это что ж получается, Петровна? Они у меня все... вспухнут?

— Именно, Ваше Величество. И не просто вспухнут. Когда процесс брожения дойдет до пика, они начнут вести себя неадекватно. Как пьяные матросы. А потом могут и лопнуть. Представляете, что будет, если три тонны глины разлетятся по столице?

В этот момент голем открыл кривой рот и смачно рыгнул, выпустив облако глиняной пыли.

— Пить... — прохрипел он басом. — Пи-и-ить...

— Началось, — вздохнула я. — Похмельный синдром у стройматериалов. Царь-батюшка, объявляйте чрезвычайное положение.

***

К обеду стольный град напоминал фильм-катастрофу.

Десяток големов, которые еще утром мирно таскали бревна и кирпичи, теперь бродили по городу, сея хаос и разрушения. Дрожжевая закваска ударила им в их несуществующие мозги.

Один истукан пытался залезть на колокольню, но застрял пузом в проеме звонницы и теперь грустно гудел, как испорченный орган.

Второй, раздувшийся до размеров небольшого дирижабля, гонялся за коровами на лугу, пытаясь их подоить. Получалось плохо: копытные разбегались, а голем, каждый раз нагибаясь, рисковал лопнуть по швам.

Но хуже всех был третий — тот самый, бригадир, которого Штопор сделал самым большим. Он забаррикадировался в царской пекарне и сожрал всю муку.

Мы с Потапом, царем и перепуганным иностранцем сидели в штабе (в беседке посреди царского сада).

— Надо антиактиватор! — кричал Штопор. — Остановить реакция!

— Да ладно? — съязвила я, бинтуя лапу Потапу (он пытался задержать одного голема подсечкой, но тщетно, только ногу ушиб). — А я думала, подождем, пока они испекутся.

— Василиса, не язви, — взмолился Еремей. — Придумай что-нибудь! Ты ж ветеринар! Вылечи их! Нужно, чтобы город уцелел.

— Чтобы остановить брожение в таких масштабах, — я задумалась, вспоминая курс химии и бабушкины рецепты, — нужно изменить среду. Резко. Либо заморозить (но сейчас июль), либо нагреть до 200 градусов (что тоже нереально), либо... Соль! Бабка всегда говорила: пересолишь тесто — не поднимется. Да! Соль угнетает дрожжевые клетки! Но нам нужен не просто пуд соли. Нам нужна соль концентрированная, магическая, мгновенного действия. Чтобы пропитала эту глину насквозь за секунду.

— Магическая соль? — прошептал царь.

— Она самая. Та, что на дне Кристального Озера, в котором Кощей любит купаться.

— Туда есть далеко! — ахнул иностранец. — Три дня путь!

— У нас нет трех дней, — я посмотрела на небо, где над городом поднималось облако глиняной пыли. — Ваше Величество, нужен ваш ковер-самолет! Потап, доедай мед. Мы летим в командировку.

***

Полет был экстремальным. Ковер-самолет, чувствуя важность миссии (или просто от моих пинков), выжимал из себя максимальную скорость. Ветер свистел в ушах.

Кристальное Озеро встретило нас тишиной и запахом сероводорода. Воды здесь были черными, тяжелыми, и никакой жизни вокруг — ни травинки, ни лягушки.

На берегу, словно столпы, белели соляные кристаллы. Острые, как бритва, и холодящие даже через подошвы обуви.

— Хватай мешки, Потап! — скомандовала я, спрыгивая на хрустящий берег. — Нам нужно килограммов сто, не меньше.

Мы работали как каторжники. Я киркой откалывала куски "Магической соли", Потап сгребал их в мешки из плотной мешковины.

Вдруг вода в озере забурлила. Из черной глади показалась лысая голова на длинной шее. Местный Хранитель Озера — Чудо-Юдо Беззаконное.

— Эй! — проревело чудовище. — Кто тут собственность расхищает?

Потап выпрямился во весь рост и грозно рявкнул, подняв над головой огромный кусок соли, как камень.

— Конфискация во имя спасения столицы! — крикнула я, не переставая махать киркой. — Хотите жалобу Кощею напишу? Скажу, что вы тут туристов пугаете недостаточно страшно!

Чудо-Юдо, услышав имя Кощея (а с Бессмертным у меня, как мы помним, теперь хорошие отношения после лечения его дочери), сразу сдулось.

— А, ну если от Кощея... То берите. Мне не жалко. Только мусор не оставляйте.

Загрузив ковер так, что он просел почти до земли, мы рванули обратно.

— Петровна, — спросил Потап, когда мы пролетали над лесом. — А как мы эту соль в них запихаем? Они же не будут ее есть добровольно.

— Будут! — я похлопала по мешку. — Как я заметила, им мука понравилась – наверно из-за дрожжей. Вот мы и перемешаем соль с мукой. А для особого изыска добавим еще в это блюдо глины.

Глава 47

Столица встретила нас апокалипсисом районного масштаба. Големы продолжали громить город. Их бригадир, еще больше раздувшийся, выломал крышу пекарни и теперь шагал к дворцу. Он был похож на чудовищного колобка на ножках. От него отваливались куски глины. Стрельцы палили в него из пищалей, но пули вязли в мягком боку, только вызывая у монстра довольное урчание.

Мы приземлились прямо на площади перед дворцом.

— Герр Штопор! — крикнула я. — Нужно много муки! Сыпьте соль в корыто! Делаем насыщенный раствор!

Иностранец и стрельцы кинулись выполнять команду. Кристаллы "Магической соли" шипели, растворяясь в муке и глине. Жидкость стала мутной и ледяной.

— Торопиться! Торопиться! — верещал герр Штопор, прыгая вокруг корыта, как ужаленный кузнечик в напудренном парике. — Майн голем сейчас делать большой бум! Рушить дворец! Рушить архитектура!

— Отставить панику, герр изобретатель! — гаркнула я, закатывая рукава. — У меня в коровнике и не такие «бумы» случались, когда стадо клевером объедалось. Потап, тащи еще ведра! Работаем оперативно, как в процедурном кабинете!

Когда «угощение» было готово, мы поставили корыто перед приближающимся големом.

— Кушать подано! — крикнула я.

Голем замер. Его голова, похожая на помятый горшок, дернулась. Видимо, уловил аромат соленой глины. Он издал звук, похожий на скрежет жерновов, и, неуклюже переставляя тумбы-ноги, двинулся к угощению.

— А вдруг не станет есть? — с опаской спросил сотник, прячась за спину Потапа.

— Станет, — уверенно отрезала я. — У него сейчас минеральный дисбаланс и острая нехватка электролитов. Инстинкт — великая сила, даже если ты сделан из грязи и палок.

И я оказалась права. Голем опустился на колени и зачерпнул из корыта пригоршню размером с хороший ушат, поднес ко рту. Чавк! Звук был такой, будто в болото свалился дикий кабан. Монстр замер на секунду. Потом снова — чавк! Чавк-чавк-чавк!

Зрелище было не для слабонервных: глиняная махина поглащала раствор с таким чавканьем, что царь Еремей, наблюдавший за процессом с безопасного расстояния - балкона дворца, озадачено почесал затылок.

Голем еще ниже опустился и принялся хлебать раствор прямо из корыта, издавая при этом глубокие, утробные, булькающие звуки. Не то рычание, не то мурлыканье. Звук этот был странным, но в нем определенно слышалось… удовольствие?

А потом он выпрямился, насколько позволяла его округлая фигура, и издал громогласный, раскатистый рев. Но рев не яростный, а скорее призывный.

Услышав вожака, из-за углов и переулков потянулись остальные истуканы. Они выглядели жалкими: оплывшие, кривобокие, глина текла с них ручьями. Они окружили импровизированную кормушку. Работники Штопора и стрельцы, войдя в раж, уже подтащили еще несколько бочек и корыт, споро наполняя их соленой «похлебкой». Началась форменная глиняно-соленая трапеза.

И тут началось самое интересное. Големы, до этого рыхлые и оплывшие, как подтаявшее масло, начали на глазах меняться. Их тела словно сжимались, уплотнялись, приобретая четкость форм.

— Время! — скомандовала я. — Потап, Штопор, стрельцы! За мной, к раненому!

На краю площади, там, где он и свалился, продолжал лежать и дергаться голем с отвалившейся ногой. Он не мог идти, но явно слышал призыв вожака и теперь жалобно скреб землю руками, пытаясь ползти. Его «рот» был открыт, из него доносился скрипучий стон, похожий на «Пи-ить… пи-ить…».

Мы подскочили к нему. Потап опрокинула ведро с раствором прямо в его ненасытную глотку. Раствор с шипением исчез где-то в его глиняных недрах.

Сразу после этого тело голема перестало пухнуть и начало уплотняться.

— Так, теперь хватаем его отвалившуюся ногу и прикладываем к нему! — крикнула я.

Потап со стрельцами подтащили ногу, приткнули к телу голема. И нога приросла! Шов затянулся так гладко, будто его и не было. Это был тот самый эффект уплотнения, на который я и рассчитывала. Соль Кристального Озера вытягивала излишки воды, возвращая глине ее первоначальную прочность.

Голем снова задергался, но на этот раз, опираясь на обе ноги, поднялся.

Остальные големы, напившись раствора, тоже встали в полный рост и… посмотрели друг на друга. А потом на нас. И в их взгляде, где раньше была лишь тупая ярость сотворенной вещи, появилось что-то новое. Разум.

Вожак, самый крупный, шагнул вперед. Его тело теперь было гладким и крепким, похожим на тело атлета. Он возвышался над нами, но уже не как стихия, а как… личность. Он поднял руку и указал на царский дворец, где на балконе, бледный как полотно, стоял царь Еремей.

— Мы… работали, — пророкотал голем. Голос его был глухим и гулким, словно из глубины пещеры. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он только учился говорить. — Таскали бревна. Строили дворец. За еду. Глину и воду.

На площади повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как муха бьется о шлем сотника.

— Ой, мамочки, — пискнул один из стрельцов. — Оно говорит!

— Получается у них не только тело изменилось, но и мышление, — сказала я. — Их мозг кристаллизаровался под воздействием гипернасыщенного солевого раствора и когнитивные функции вышли на принципиально новый уровень.

Голем-бригадир обвел взглядом своих сородичей. Те молча стояли. Их новообретенное самосознание, видимо, началось с главного вопроса: «А какого, собственно, лешего мы тут работаем?»

— Теперь мы… поняли, — продолжил вожак. — Нас использовали. Задарма. Бес-плат-но. Мы не рабы глиняные. Мы уходим.

С этими словами он развернулся. Остальные, как по команде, выстроились за ним.

Царь Еремей перегнулся через перила:

— Это что за бунт?! Я вас кормил! Ну... почти кормил. А ну, марш бревна таскать! У меня стройка века простаивает!

— Фигушки, — веско возразил глиняный бригадир и показал царю соответствующую комбинацию из трех пальцев. Вышло очень внушительно, учитывая размер пальцев. — Мы, государь, осознали свою индивидуальность. Таскать бревна задарма противоречит нашему новообретенному чувству собственного достоинства. Мы — свободные личности.

И големы, не оглядываясь, прошествовали через площадь.

— Стой! Я есть вас создаль! Вы должен мне подчиняться! — завопил им вслед герр Штопор, но его никто не слушал.

Големы покинули город и направились к дальним холмам.

Царь Еремей тяжело вздохнул, махнул рукой и ушел в покои — горе заливать. Стройка века накрылась медным тазом, зато столица уцелела.

Как только пыль за ушедшими големами осела, народ, доселе прятавшийся кто где, начал робко выходить обратно на площадь..

— Эй, купцы! — гаркнул Потап, которому вся эта политика была до лампочки. — Ярмарка будет али как? У меня живот к позвоночнику прилип!

Народ встрепенулся. И то верно — чудища ушли, солнце светит, а товар не продан. Через полчаса площадь гудела пуще прежнего. Застучали молотки, восстанавливая прилавки, запахло сбитнем, пирогами и жареным мясом.

Герр Штопор, поняв, что сейчас ему могут предъявить счет за моральный и материальный ущерб, тихонько собрал свои чертежи, сел на тощую клячу и, прикрываясь шляпой, растворился в закате в направлении своего герцогства.

Мы с Потапом начали ходить между торговыми рядами.

— Василиса, глянь, какой мед! Янтарный! — медведь уже облизывался у прилавка с бочонками. — Возьмем кадушку? Ну, ради стресса снятия?

— Возьмем, — махнула я рукой. — И бубликов связку.

Вскоре мы уже шли к городским воротам, нагруженные покупками. Потап счастливо урчал, макая бублик в мед, а я думала о том, что даже кусок глины может стать личностью, если к нему найти правильный, ветеринарный подход. Ну, и соли немного добавить.

Глава 48

Дни в Тридевятом царстве, наконец, вошли в спокойное русло. Царица Марья правила железной, но справедливой рукой, царь Еремей цвел и пах, а моя ветеринарная практика свелась к плановым осмотрам и лечению сезонной хандры у особо впечатлительных лесовиков. Я уже начала подумывать о том, чтобы взять отпуск и съездить в гости к Бабе-Яге — обменяться опытом по зельеварению.

Но, как водится в нашем мире, затишье было недолгим.

Однажды ночью меня разбудил странный гул. Он был не похож ни на рев Горыныча, ни на скрип лесных деревьев. Это был высокий, вибрирующий звук, от которого дрожали стекла в избушке. Выскочив на крыльцо, я, Потапыч и проснувшийся от шума Силантий увидели в небе нечто.

Оно было круглым, плоским и светилось тусклым, зеленоватым светом. Объект бесшумно пронесся над лесом и, вильнув, рухнул где-то в районе болота, оставив за собой дымный след, пахнущий озоном и жженым металлом.

— Что это было?! — выдохнул Силантий. — Звезда с неба упала?

— Звезды так не гудят, — пробасил Потап, настороженно принюхиваясь. — И не дымят. Похоже на… на большую сковородку. Горящую.

— Похоже на аварию, — констатировала я, хватая свой саквояж. — А где авария, там могут быть и пострадавшие. Пошли, посмотрим. Только осторожно.

На краю болота, глубоко уйдя в топь одной стороной, стоял тот самый объект. Это действительно была «сковородка» — огромный, серебристый диск без окон и дверей, из пробоины в боку которого валил пар. Рядом с ним, на кочке, сидело существо.

Оно было небольшого роста, с тоненькими ручками и ножками, и большой, почти шарообразной головой. Кожа у него была серо-зеленого цвета, а огромные, черные, как два омута, глаза без зрачков и век смотрели на нас с выражением растерянности и боли. Одна из его трехпалых ручек была неестественно вывернута.

— М-матерь божья… — прошептал Силантий. — Кикимор-мутант!

— Не похож, — возразил Потап. — Кикиморы тиной пахнут. А этот… огурцами свежими.

Существо издало тихий, мелодичный звук, похожий на звон колокольчика, и указало на свою сломанную руку.

— Кажется, у нас пациент, — сказала я, делая шаг вперед с поднятыми в примирительном жесте руками. — Тихо-тихо, я доктор. Я не причиню вреда. Сейчас мы посмотрим твою… э-э-э… конечность.

Я подошла ближе. Существо не двигалось, только внимательно наблюдало за мной своими огромными глазами. Осмотр подтвердил мои опасения: закрытый перелом лучевой кости, или того, что у него выполняло ее функцию.

— Так, тут нужна шина и фиксирующая повязка, — пробормотала я, доставая из саквояжа все необходимое.

Существо следило за каждым моим движением. Когда я начала накладывать шину, оно снова зазвенело, но на этот раз интонация была явно вопросительной.

— Он спрашивает, что ты делаешь, — догадался Силантий.

— Объясните ему, — бросила я, сосредоточенно работая.

— А как?! — развел руками леший. — Он же по-нашему ни бэ, ни мэ!

Это была проблема. Языковой барьер. Я попыталась объясняться на пальцах, показывая на его руку, на шину, изображая, что теперь все будет хорошо. В ответ существо издало целую трель разных по высоте звуков и сотворило в воздухе перед собой сложную, переливающуюся светом фигуру.

— Кажется, он нас не понял, — вздохнул Потап.

— Кажется, нам нужен переводчик, — поправила я его, заканчивая с повязкой.

Вернувшись в избушку с нашим новым пациентом (которого мы для удобства окрестили Огурчиком), мы устроили консилиум. Огурчик сидел на лавке, с любопытством разглядывал все вокруг и периодически звенел, явно пытаясь что-то сказать.

— Может, к Говорящей Щуке его? — предложил Силантий. — Она, говорят, все языки знает. Даже рыбий.

— Щука на суше не живет, — резонно заметил Потап. — А этого в воду совать — вдруг он растворится? Он какой-то… хрупкий.

— Нужен кто-то, кто понимает не слова, а… суть, — задумчиво произнесла я. — Образы, мысли…

И тут в дверь постучали. На пороге стоял кот Баюн, присланный, видимо, царицей Марьей с какой-нибудь очередной инспекцией. Он вошел, увидел Огурчика, и его шерсть встала дыбом. Но не от страха, а от крайнего изумления.

Кот подошел к пришельцу, обнюхал его с ног до головы. Огурчик в ответ протянул к нему свою целую трехпалую ручку и осторожно погладил.

И тут произошло чудо.

— «Здравствуйте, уважаемые представители местной фауны», — раздался в избушке густой, бархатный голос Баюна. — «Приношу извинения за вынужденную посадку. Мой навигационный модуль столкнулся с незарегистрированным объектом типа «ступа» и вышел из строя».

Мы замерли. Кот не открывал рта. Он просто смотрел на Огурчика, а голос, казалось, звучал прямо у нас в головах.

— Баюн… ты… ты его понимаешь? — прошептала я.

— «Я не понимаю. Я… чувствую, — прозвучал снова голос кота-переводчика. — Он говорит не звуками, а… мыслеобразами. А я их просто перевожу в привычные вам слова. Он говорит, что его зовут Зорг-7, он картограф из системы Туманность Андромеды, и он очень хочет пить. Желательно, дистиллированной воды с ионами серебра. Но за неимением оной, сойдет и ваша, колодезная».

Я села на лавку и потерла виски. Кажется, моя ветеринарная практика только что вышла на межгалактический уровень. И мой следующий пациент — не просто инопланетянин. Он инопланетянин, сбитый Бабой-Ягой. Это дело обещало быть самым странным из всех, с которыми я когда-либо сталкивалась.

Глава 49

Напоив Зорга-7 (он же Огурчик) колодезной водой, которую тот пил, впитывая прямо через кожу на пальцах, мы попытались наладить полноценный диалог. Баюн, устроившись между мной и пришельцем, исполнял роль живого и очень пушистого универсального переводчика.

— «Спроси его, что ему нужно для ремонта», — попросила я, обращаясь к коту.

Баюн мурлыкнул, и в голове снова зазвучал его бархатный голос, транслирующий мысли Зорга:

— «Мой корабль, который вы называете „сковородкой“, нуждается в замене плазменного индуктора. Основной элемент индуктора — кристалл с высокой проводимостью энергии. Мой разбился при столкновении с вашим… э-э-э… „атмосферным транспортным средством на метло-ступовой тяге“».

— Он имеет в виду ступу Яги, — догадался Силантий. — Это ж надо, столкнуться в небе! Тесно им там, что ли?

— «Спроси, как выглядит этот кристалл», — продолжила я.

— «Он должен быть прозрачным, идеально чистым, и светиться изнутри ровным, холодным светом, когда на него попадают лучи вашего светила», — перевел Баюн.

Мы переглянулись. Описание было до боли знакомым.

— Так это ж… камень Алатырь! — ахнул Силантий. — Или, как его по-простому кличут, осколок ледяной звезды. Редкая штука! У нас в лесу такой только в одном месте найти можно — в пещере у Хозяйки Медной горы!

— Отлично, — я почувствовала прилив энтузиазма. — Значит, организуем экспедицию к Хозяйке. Я ей как-то полоза лечила, думаю, договоримся.

— «Зорг-7 выражает глубокую признательность и готов предложить в качестве обмена технологии по ускоренному выращиванию… вашей… „репы“», — сообщил Баюн.

Пока мы планировали поход, Зорг-7, освоившись, с живым интересом изучал нашу избушку. Он потрогал печку, понюхал (вернее, «посканировал» пальцем) горшок с щами и надолго завис над моим саквояжем, издавая восхищенные «звоночки».

— «Он говорит, что ваш набор инструментов — образец гениальной простоты и эффективности. Особенно его впечатлил рулончик с лейкопластырем», — с ноткой гордости в голосе перевел Баюн.

На следующее утро, оставив Зорга под присмотром Потапа (которому было поручено охранять инопланетного гостя и не давать ему пробовать щи), мы с Силантием и Баюном отправились в путь. Но не успели мы дойти до околицы, как нас нагнал запыхавшийся лесовик.

— Василиса Петровна! Там… там это…

— Не томи, говори, — я уже привыкла к такому началу разговора.

— Баба-Яга вас к себе требует! Срочно! Говорит, дело особой важности! И воеводу Никиту Ивановича тоже. И кота вашего говорящего. Всех!

— А что случилось?

— Так она ж… транспорт свой повредила! — выпалил лесовик. — Вчера вечером летала по делам, а в нее, говорит, какая-то шайтан-сковорода врезалась! Ступа треснула, метла погнулась! Она злая! Требует найти и наказать виновника ДТП — дорожно-транспортного происшествия!

Я мысленно застонала. Кажется, виновника мы уже нашли. И он сейчас сидит у меня в избушке под охраной медведя.

Яга встретила нас на пороге своей избушки на курьих ножках, которая от пережитого стресса нервно притоптывала. Сама Яга была в ярости.

— Наконец-то! — проскрипела она, грозно размахивая погнутой метлой. — Воевода! Докладываю! Вчера, в 23:00 пополуночи, при совершении планового облета территории, мое транспортное средство было атаковано неопознанным летающим объектом! Составь протокол!

Никита Иванович достал бумагу и перо и принял деловой вид.

— Особые приметы объекта?

— Круглый, наглый и воняет озоном! — отчеканила Яга. — Шел на таран без предупреждения! Это ж явная провокация со стороны царства Агапа! Или Кощей опять интриги плетет! Требую немедленно объявить им воздушную блокаду!

— Бабушка, погодите, — осторожно вмешалась я. — Кажется, тут дело не в Кощее. Объект этот… не из нашего мира.

И я, подбирая слова, рассказала о нашей ночной находке. Яга слушала, и ее гнев медленно сменялся изумлением, а затем — хищным любопытством.

— Так, значит… инопланетный разум, говоришь? — она почесала нос. — Интере-е-есно… Агрессивный?

— «Он говорит, что Зорг-7 — мирный исследователь, и столкновение было случайностью, вызванной аномальной магической активностью вашего транспортного средства, которая сбила его сенсоры», — вступил в дело Баюн, транслируя мои объяснения на понятный Яге язык образов.

— Сенсоры ему моя ступа сбила! — фыркнула Яга, но уже без прежней злости. — Ладно. Допустим. И чего ему теперь надо, этому… огурцу?

— Запчасть, — коротко ответила я. — Кристалл. От Хозяйки Медной горы.

Яга нахмурилась, о чем-то задумалась, а потом ее глаза хитро блеснули.

— Так-так-так… Значит, ему нужна наша помощь. А нам… нам нужен ремонт ступы. И моральная компенсация! Знаешь что, ветеринар? Веди меня к своему пришельцу. Будем заключать первое в истории Тридевятого царства… межгалактическое мировое соглашение. С составлением сметы на ремонт и пунктом о неразглашении. А то знаешь, как оно бывает? Сегодня он тут, а завтра на нас со всей своей Туманностью войной пойдет. Надо все юридически грамотно оформить!

Глава 50

Переговоры между Бабой-Ягой и Зоргом-7 стали самым сюрреалистичным событием, которое мне доводилось наблюдать. Местом встречи выбрали мою избушку, как нейтральную территорию. Высокие договаривающиеся стороны расселись по разным углам. Яга — на лавке, подбоченившись и положив рядом погнутую метлу как вещдок. Зорг — на табуретке, сложив на коленях свои трехпалые ручки. Между ними, на полу, как живой модем, устроился Баюн. Никита Иванович с блокнотом исполнял роль секретаря-протоколиста. Потап и Силантий изображали группу поддержки и морального давления.

— «Итак, гражданин Зорг-7, — начала Яга без обиняков, и Баюн тут же перевел ее скрипучий голос в череду мыслеобразов. — Вы признаете факт нарушения правил воздушного движения, повлекший за собой порчу казенного… то есть, моего личного имущества?»

— «Зорг-7 приносит глубочайшие извинения, — прозвучал ответ в наших головах. — Однако, настаивает на обоюдной вине, так как транспортное средство гражданки Яги не было оборудовано стандартными габаритными огнями и системой опознавания „свой-чужой“».

Яга аж крякнула от такой наглости.

— Да я сто веков тут летаю, и никто на габариты не жаловался! — возмутилась она. — Скажи ему, воевода, у нас тут правила неписаные! Кто старше, тот и прав!

Никита Иванович старательно заскрипел пером, делая пометку: «Пункт 1. Приоритет старшинство».

— «Давайте перейдем к конструктивному диалогу, — вмешалась я. — У нас есть пострадавшая сторона, которой требуется ремонт. И есть вторая сторона, которой для ремонта нужна деталь. Предлагаю взаимозачет».

— «Зорг-7 согласен с предложением о взаимозачете, — тут же откликнулся пришелец. — Он готов предоставить свои технические знания для ремонта и модернизации вашего летательного аппарата в обмен на кристалл-индуктор».

— Модернизации? — заинтересовалась Яга. — Это как? Позолотой покроет?

— «Нет, — перевел Баюн. — Он предлагает установить на вашу ступу антигравитационный двигатель малой мощности, что увеличит ее скорость и маневренность. А на метлу — систему навигации и… парктроник».

Слово «парктроник» заставило Ягу задуматься. Она, видимо, вспомнила, как на прошлой неделе неудачно припарковалась у избушки, снеся плетень и распугав всех кур.

— Хм-м-м… А это… больно не будет? Для ступы-то? — с сомнением спросила она.

— «Процедура абсолютно безболезненна и займет не более одного стандартного цикла вашего светила, — заверил Зорг. — Требуются лишь базовые материалы: медная проволока, немного речного жемчуга для линз и… одна ваша кухонная утварь, именуемая „чугунок“».

Сделка была почти заключена. Оставалось уладить формальности.

— И все-таки, за моральный ущерб! — не унималась Яга. — Я перенервничала! У меня давление подскочило! Требую компенсацию!

— «Что предпочитает уважаемая гражданка Яга в качестве компенсации?» — вежливо поинтересовался Зорг.

— Рецепт! — неожиданно заявила Яга. — У вас там, в ваших туманностях, наверняка есть какие-нибудь зелья… омолаживающие! Давай сюда рецепт! Только без всяких там… плутониев. На наших, местных ингредиентах. На мухоморах да поганках.

Зорг на мгновение «завис», обрабатывая запрос.

— «Анализирую… — прозвучал голос в голове. — Состав ваших мухоморов содержит алкалоиды, схожие по действию с грибами с планеты Глизе-581g. Теоретически, при правильной обработке и добавлении катализатора в виде… слюны летучей мыши… можно добиться эффекта регенерации кожных покровов на 15-20%».

— Годится! — обрадовалась Яга. — Пиши, воевода! Договор! Мы ему — кристалл, он нам — тюнинг ступы и крем от морщин!

Пока Никита Иванович, потея, составлял первый в истории межгалактический договор, Зорг-7 в сопровождении Яги и меня отправился на «техосмотр» летающей тарелки. Обойдя свой корабль, он указал на пробоину.

— «Здесь требуется работа с металлом, — сообщил он через кота. — Но мой аппарат вышел из строя. Есть ли у вас специалисты, способные соединять металл при помощи высокой температуры?»

Мы переглянулись.

— Специалисты есть, — хитро улыбнулась Яга. — Только у них подход… специфический.

Через час мы стояли у пещеры Змея Горыныча.

Я откашлялась и крикнула:

— Уважаемый Змей Горыныч! Требуется техническая помощь!

Из пещеры показались три заспанные головы.

— Опять?! — пробасила левая, умная. — Что на этот раз? Кому зуб вырвать?

— Хуже, — сказала я. — Нужно… заплавить дырку. Вон в той штуковине. Огнем. Очень аккуратно.

Горыныч перевел взгляд на серебристый диск. Все три головы вытянули шеи, и в их глазах зажегся неподдельный профессиональный интерес.

— Ого! — сказала правая. — Импортная работа! Тонкий металл! Тут точечная обработка нужна!

— Третьим соплом работать будем, — решила умная голова. — У него пламя самое ровное.

Зорг-7, который до этого молча наблюдал, издал целую серию восторженных «звоночков».

— «Он в восхищении, — перевел Баюн. — Он говорит, что ваша технология органической плазменной сварки опережает их разработки на несколько веков. Он просит разрешения сделать несколько снимков для научного отчета».

Я смотрела, как трехголовый дракон аккуратно запаивает пробоину в инопланетном корабле под руководством серо-зеленого гуманоида, и думала, что наше Тридевятое царство способно удивить кого угодно. Даже представителя высокоразвитой цивилизации из Туманности Андромеды.

Глава 51

Экспедиция к Хозяйке Медной горы была организована со всей возможной ответственностью. Во главе процессии шла Яга, исполняющая роль дипломата и специалиста по переговорам с «древними силами». Я — как главный врач и инициатор мероприятия. Силантий — как знаток местности. Зорг-7 семенил рядом, с любопытством разглядывая все вокруг, а Баюн, как всегда, был нашим связующим звеном.

Хозяйка встретила нас в своей малахитовой пещере. Она сидела на троне из цельного горного хрусталя и перебирала самоцветы.

— Давно я столько народу у себя не видела, — пропела она голосом, похожим на звон камней. — Что привело вас, старая ведьма и городская лекарка? И… — она с интересом посмотрела на Зорга, — …что это за диковинный лесовичок с тобой? Нездешний он, чую.

— Гость у нас, хозяйка, — начала Яга. — Издалека. По делу мы к тебе. Нужен нам один камушек твой, что зовется Алатырь, осколок звезды ледяной. Не задаром, конечно. В обмен.

— В обмен? — усмехнулась Хозяйка. — И что же вы можете предложить мне, у которой все самоцветы мира под рукой?

Тут вперед выступил Зорг. Он протянул свою трехпалую ручку, и на его ладони зажегся крохотный огонек, который тут же превратился в голограмму. Это была объемная, вращающаяся модель идеально ограненного алмаза, но грани его переливались не светом, а… живой музыкой. Каждое движение порождало новую, дивную мелодию.

— «Зорг-7 предлагает технологию гармонической огранки, — перевел Баюн. — Она позволяет запереть в кристалле не свет, а звук. Эхо гор, шепот листвы, пение птиц. Ваши камни смогут не только сиять, но и петь».

Глаза Хозяйки Медной горы расширились от изумления. Она, ценительница всего прекрасного, была покорена.

— По рукам, — выдохнула она. — Давно мне таких интересных предложений не делали. Берите свой осколок.

Обратно мы возвращались с победой. Кристалл, холодный и гладкий, лежал у меня в саквояже. Зорг-7, получив от Хозяйки подробную инструкцию по «гармонической огранке» (включая пункт «шептать камню ласковые слова перед началом работы»), был абсолютно счастлив.

Ремонтные работы заняли, как и было обещано, один день. Змей Горыныч идеально запаял пробоину. Яга притащила свой лучший чугунок, из которого Зорг, с помощью каких-то непонятных манипуляций, сотворил блестящий антигравитационный модуль для ступы. Никита Иванович все это время старательно протоколировал процесс, озаглавив документ «Акт приема-передачи внеземных технологий».

И вот настал момент прощания. Летающая тарелка, отремонтированная и сияющая, стояла на поляне. Рядом — обновленная ступа Яги с блестящим «парктроником» из речного жемчуга.

— «Зорг-7 благодарит всех за помощь и гостеприимство, — прозвучал в наших головах голос Баюна. — Он говорит, что никогда не забудет этот удивительный мир, где драконы работают с обработкой металла, а коты — переводчиками».

— Передай ему, пусть залетает, если что, — проворчала Яга, с нежностью поглаживая свою новую ступу. — Рецепт омолаживающего крема я уже опробовала. Работает! Кожа — как персик!

— И репы пусть привозит! Быстрорастущей! — добавил Потап, который уже успел подружиться с Зоргом на почве обмена кулинарными… то есть, агрономическими секретами.

— «Зорг-7 обещает вернуться, — перевел Баюн. — А в знак благодарности он оставляет вам небольшой подарок».

Пришелец нажал на что-то на своем запястье, и из люка корабля выплыл небольшой шарик. Он подлетел к нам и раскрылся, как цветок. Внутри были крохотные, светящиеся семена.

— «Это семена светоники, — объяснил Зорг. — Растение, которое светится в темноте. Оно не требует ухода и абсолютно безопасно. Может служить для освещения лесных тропинок. Ваш аналог… э-э-э… „светодиодных фонарей“».

Силантий аж прослезился от счастья. Проблема ночного освещения в лесу была решена раз и навсегда.

Зорг-7 в последний раз обвел нас взглядом своих огромных черных глаз, помахал трехпалой ручкой и скрылся в своем корабле. Диск бесшумно поднялся в воздух, завис на мгновение и с невероятной скоростью унесся в ночное небо, оставив после себя лишь мерцающую точку.

Мы еще долго стояли на поляне, глядя ему вслед.

— Ну вот, — нарушил тишину Никита Иванович, закрывая свой блокнот. — Первый официальный контакт состоялся. Протокол составлен. Инцидент исчерпан.

— Интересно, а он нанесет нас на свои звездные карты? — задумчиво спросила я.

— Обязательно, — хмыкнула Яга, забираясь в свою новую ступу. — Только напишет в примечаниях: «Сектор 13-Чудный. Навигация затруднена. Высокая плотность незарегистрированных летательных аппаратов. Местное население дружелюбно, но обладает непредсказуемыми технологиями. Рекомендуется посещение с дипломатической миссией и… гостинцами».

Она хихикнула, и ее модернизированная ступа с тихим жужжанием взмыла в воздух, оставляя за собой едва заметный фиолетовый след.

Жизнь в Тридевятом царстве возвращалась в привычное русло. Но теперь, глядя на звезды, я знала, что где-то там, в далекой Туманности Андромеды, один маленький картограф рассказывает своим сородичам удивительную историю о планете, где починить звездолет можно с помощью огненного дыхания дракона, а главным сокровищем является тарелка наваристого борща. И от этой мысли мир казался еще более удивительным и необъятным.

Глава 52

В кармане халата завибрировало. Я посмотрела на возившегося в малиннике медведя Потапа, вздохнула и достала блюдечко с наливным яблочком. Экран рябил, яблочко каталось нервно, с пробуксовкой, а из динамика (то есть из расписной каемочки) доносился такой ор, что вороны с соседней ели в ужасе снялись с насиженных мест.

— ...Всех запорю! Всех на конюшню! Лекаря мне! Лучшего! Из-под земли достаньте!

— Прием, — устало сказала я в центр блюдца. — Ветеринарная служба на проводе.

Изображение сфокусировалось. На меня смотрело лицо необъятных размеров, красное, лоснящееся, украшенное густой рыжей бородой и маленькими, бегающими глазками. Это был Фома Пантелеймонович Ситцев — купец первой гильдии, олигарх местного разлива и человек, чье состояние превышало бюджет некоторых удельных княжеств.

— Василиса! Петровна! — взревел купец, узнав меня. — Спасай, благодетельница! Беда у нас! Катастрофа! Свадьба на носу, гости уже за столами сидят, осетров доедают, а у меня невеста... Того!

— Чего «того»? — уточнила я. — Сбежала с трубадуром?

— Хуже! — Фома Пантелеймонович перешел на трагический шепот, озираясь по сторонам. — Она... как бы это сказать... Озверела! В прямом смысле! В будуаре заперлась, мебель крушит, ржет как полковая кобыла и копытами цокает!

— Так, — я нахмурилась. — Психоз на почве предсвадебного мандража? Это не ко мне, это к бабке-шептунье.

— Да какой психоз?! — взвизгнул купец. — Она в лошадь превратилась! Натурально! Белая, в яблоках, хвост до пола! А у меня венец через три часа! Я на эту свадьбу состояние ухлопал! Если гости узнают, что я на кобыле женюсь — меня ж засмеют!

Я потерла виски.

— Понятно. Превращение. Это уже мой профиль. Адрес тот же, терем на Золотой Горке?

— Тот же, тот же! Я тебе ковер-самолет пришлю. Лети скорее, Петровна! Озолочу! Хочешь шубу соболиную? Хочешь тройку вороных? Тьфу ты, никаких вороных, видеть коней не могу... Жемчугом осыплю!

Связь прервалась.

— Потап, — я повернулась к медведю. — Оставляй малину. У нас срочный вызов к вип-клиенту.

— Опять лететь? — захныкал медведь. — У меня от высоты в животе бурчит.

— Зато там кормят хорошо, — привела я железный аргумент. — У Лукьяновича на кухне всегда пироги с осетриной. Если спасем невесту — наедимся от пуза.

Через десять минут ковер-самолет, чихая пылью, уже набирал высоту, держа курс на Золотую Горку.

Усадьбу купца Фомы было видно за версту. Это было архитектурное безумие: терем в пять этажей, покрашенный в пурпурно-розовый цвет, с золотыми куполами, мраморными колоннами и резными наличниками, покрытыми стразами. Во дворе суетилась челядь, накрывая столы длиной с взлетную полосу, а у парадного крыльца стояла карета, запряженная шестеркой белых лошадей.

— Надеюсь, невеста не в упряжке, — пробормотал Потап, глядя вниз.

Мы приземлились прямо на клумбу с редкими заморскими тюльпанами. К нам тут же подбежал сам хозяин, путаясь в полах парчового кафтана.

— Прибыли! Наконец! — Фома схватил меня за руку и потащил в дом. — Скорее, Петровна! Она там! В опочивальне! Зеркало венецианское уже разбила, теперь за гардероб принялась!

— Спокойно, — я на ходу открывала саквояж. — Посторонних убрать. Потапа пропустить. И приготовьте емкость с водой. Желательно, не из-под крана, а колодезной.

— Да хоть шампанского! — махнул рукой купец. — Только верните мне Аглаюшку!

Глава 53

Опочивальня невесты напоминала место падения небольшого метеорита в кондитерскую лавку. Всюду валялись кружева, ленты, осколки дорогого фарфора и перья из распотрошенных подушек. Пахло дорогими духами и... конюшней. Острый, специфический запах навоза и сена никак не вязался с шелковыми обоями.

Посреди этого великолепия, меланхолично дожевывая свадебную фату, стояла лошадь.

Красивая, ничего не скажешь. Белоснежная, с длинными ресницами и гривой, заплетенной в сложные косички. На шее у нее болталось жемчужное ожерелье, которое сейчас сидело туговато и явно мешало дышать.

Увидев нас, лошадь испуганно всхрапнула, развернулась задом и лягнула туалетный столик. Флаконы с духами полетели на пол звонкими гранатами.

— Аглая! Свет мой! — взвыл Фома, прижимая руки к груди. — Это же доктора! Они хорошие! Не лягайся, лапушка!

— Так, гражданин, отойдите в зону недосягаемости копыт, — скомандовала я. — Потап, блокируй выход. Пациентка может попытаться уйти в галоп.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, подошла к животному.

— Ну, привет, красавица. Что же ты так нервничаешь? Не хочешь замуж? Я тебя понимаю, Фома — мужчина видный, но храпит, наверное, как трактор...

Лошадь скосила на меня фиолетовый глаз (видимо, остаточный эффект от цвета глаз невесты) и фыркнула, обдав меня запахом пережеванного тюля.

— Анамнез? — бросила я через плечо. — Когда началось?

— Да вот недавно совсем! — тараторил купец. — Она с утра все прихорашивалась. «Хочу, — говорит, — быть самой красивой, чтоб все купчихи от зависти лопнули!». Выгнала всех сенных девок, заперлась. Слышу — тишина. Потом грохот. Вхожу — а она... на четырех костях!

— Что ела? Что пила?

— Да ничего! На диете она, чтоб в корсет влезть! Три дня на одной росе сидела!

Я подошла к уцелевшему трюмо. Так, посмотрим. Гора косметики: румяна из свеклы, белила свинцовые (вредно, но не смертельно), сурьма... А это что?

Под столиком, закатившись за ножку кресла, валялся пустой пузырек из темного стекла с яркой, кричащей этикеткой. Я подняла улику.

На этикетке был нарисован мускулистый жеребец с развевающейся гривой. Надпись гласила: «Эликсир "Сила Буцефала". Для роста гривы, блеска шерсти и укрепления копыт. Импортный. Заговоренный».

А ниже, совсем мелкими буквами: «Только для ветеринарного применения. Наружно. Концентрат 1:100».

— Фома Пантелеймонович, — я повернулась к купцу, держа пузырек двумя пальцами. — Откуда эта гадость?

— Это? — купец прищурился. — А, так это я ей подарок привез с ярмарки! Цыгане продали. Сказали — средство чудодейственное, волосы будут густые, как у... ну, как у лошади. Аглая жаловалась, что коса жидковата.

— И она его...

— Выпила, наверное, — упавшим голосом предположил Фома. — Она ж у меня максималистка. Если мазать — то долго, а если внутрь — то сразу эффект.

— Эффект, как видите, потрясающий, — констатировала я. — Передозировка пластической магии роста и видовой трансмутации. Она приняла дозу, рассчитанную на табун кавалерийских лошадей. Организм не справился с сигналом «быть как лошадь» и выполнил команду буквально.

— И что теперь? — Фома сполз по стенке. — Мне с ней в конюшне жить? Сено заготавливать?

— Отставить панику. Случай тяжелый, но операбельный. Активатор еще в желудке, в кровь всосалась только первая волна магии. Нужно срочное блокирование и выведение.

Купец побледнел.

— Выведение... чего?

— Магии, Фома Пантелеймонович. Пока эта магия не закрепилась. И поверьте, зрелище будет не для слабонервных. Так что идите-ка вы... к гостям. Развлекайте. Скажите, невеста марафет наводит, сюрприз готовит. А мы тут займемся грязной работой.

Купец с сомнением посмотрел на свою четвероногую возлюбленную и бочком выскользнул из комнаты.

Я же полезла в свой саквояж. Так, что у нас тут? Настойка пустырника (это Фоме потом), бинты (не для этого случая)... Ага, вот оно! Нейтрализатор пластической магии в пузырьке. Пахнет, правда, жжеными перьями и старыми портянками, но выбирать не приходится.

Я выплеснула содержимое пузырька в принесенную кружку с водой. Вода мгновенно зашипела, позеленела и пошла радужными пузырями.

— А теперь — самое сложное. Перорально, — сказала я.

— Чего? — не понял медведь

— То есть через рот будем вводить ей снадобье. Задача следующая: ты, Потапушка, ее фиксируешь. Крепко. Чтобы не брыкалась и голову не мотала. Потом заливаем смесь. Потом... ну, потом отпрыгиваем, потому что когда пойдет обратная реакция, в этой комнате чистым не останется никто.

Потап вздохнул, подошел к Аглае-лошади и ласково, но твердо обхватил ее шею своими мощными лапами.

— Прости, красавица, — проворчал он ей в ухо. — Это для твоего же блага. Не дергайся, а то Петровна рассердится, а она в гневе страшнее волка.

Лошадь возмущенно заржала, попыталась встать на дыбы, но медвежья хватка была железной. Потап уперся лапами в дорогой паркет, оставляя на нем глубокие борозды, и прижал голову пациентки к полу.

— Давай, Петровна! Пока я добрый!

Я приблизилась.

— Открывай рот, Аглаюшка, — приговаривала я. — Скажи «а-а-а»... Или «и-го-го», как тебе удобнее.

Лошадь мотала головой, но Потап держал крепко и при этом разжал ее челюсти. Я ловко вылила в рот лошади содержимое кружки. Животное дернулось, издав сдавленный звук, похожий на игру на волынке.

— Пошло снадобье! — изрекла я.

Живот Аглаи угрожающе заурчал. Звук был такой, словно в подвале включили перфоратор.

— Внимание! — крикнула я. — Сейчас начнется! Потап, держи, но будь готов уворачиваться!

Желудок невесты, оскорбленный таким насилием, решил вернуть все обратно. Вместе с магическим эликсиром.

— Пфруууу!!!

Фонтан зеленой жидкости ударил из ее глотки как гейзер. Я успела отскочить за ширму. Потапу повезло меньше — его накрыло волной, но он, как истинный профессионал, поста не бросил.

Вместе с жидкостью из лошади начала выходить магия. Это выглядело как разноцветные искры, которые с треском лопались в воздухе.

Контуры тела поплыли. Белая шерсть начала втягиваться внутрь, копыта стали мягкими, хвост растворился в воздухе с запахом паленой резины.

Лошадь уменьшалась, меняла форму, и через минуту на мокром, грязном, испорченном ковре сидела молодая женщина.

Она была абсолютно мокрой, перемазанной, с растрепанными волосами (которые, кстати, действительно стали очень густыми и длинными, хоть тут эликсир не подвел), и в разорванных остатках нижнего белья.

— А-а-а-а!!! — закричала невеста, глядя на свои руки, черные от угля. — Что вы со мной сделали?! Где я?! Почему воняет навозом?!

Потап, похожий теперь на зеленого водяного, деликатно отвернулся и прикрыл глаза лапой. Я вышла из укрытия.

— С возвращением в мир двуногих, Аглая Сигизмундовна, — официально произнесла я. — Процедура деактивации прошла успешно. Рекомендую принять душ. И впредь читать инструкции мелким шрифтом.

Купец Фома влетел в комнату, едва услышав человеческий крик. Увидев свою суженую — живую, человекообразную, хоть и похожую на шахтера после смены, — он прослезился.

— Аглаюшка! Рыбка моя! Вернулась!

Купец кинулся обнимать невесту, не обращая внимания на грязь. Аглая, придя в себя, тут же влепила ему звонкую пощечину.

— Идиот! — визжала она. — Это ты мне подсунул дрянь какую-то! Я чуть копыта не отбросила! Посмотри на меня! У меня же свадьба через час, а я похожа на кикимору!

Пока семейная идиллия набирала обороты, я спокойно собрала инструменты, вытерла Потапа хозяйской бархатной портьерой (все равно выбрасывать) и кашлянула.

— Кхм. Прошу прощения, что прерываю вашу прелюдию. Но моя работа выполнена. Пациент стабилен, рефлексы в норме, голосовые связки, как слышно, тоже работают отлично. С вас причитается.

Купец Фома, мгновенно переключившись с режима «влюбленный дурак» на режим «деловой человек», выпрямился.

— Да-да, конечно. Спасибо, Петровна. Век не забуду. Вот, держи...

Он пошарил в карманах и протянул мне горсть золотых монет.

— Тут червонцы, полновесные. Хватит тебе на леденцы и не только.

Я посмотрела на монеты, потом на залитую углем комнату, на мокрого медведя и на свои испорченные туфли.

— Фома Пантелеймонович, — ласково сказала я. — А медведю? Его функция была ключевой в процессе лечения вашей невесты.

Потап грозно рыкнул, подтверждая моральный ущерб.

— Конечно! Конечно! — кивнул купец. — Медведю бочонок меда!

...Обратно мы летели на ковре-самолете молча. Потап, счастливый, прижимал к груди бочонок с медом и вылизывал крышку. Вечернее солнце золотило верхушки сосен. Я смотрела вниз, на проплывающие деревни, и думала о том, что людская глупость — это единственный неисчерпаемый ресурс в любом мире. И пока она существует, я, Василиса, без работы точно не останусь.

— Петровна, — прочавкал Потап. — А красивая лошадка была. Жалко.

— Ничего, Потап. Зато теперь у нее волосы будут — закачаешься. Главное, чтобы она опять чего-нибудь не выпила. Например, средства от блох. А то придется нам ее ловить, когда она начнет на людей прыгать.

Ковер-самолет мягко заложил вираж и пошел на снижение к ставшей мне уже родной избушки.