Мечи и Когти: Вернуться в Равест.(2)

Глава 21. Город.

В тот день Господин Эншуриил сдержал слово.

Он действительно выводит солдат из Равеста. Выводит всех, кто ещё может стоять на ногах, кто может поспеть за мелкими, но лихорадочными шагами городского мага. Тот не останавливается, ни на секунду не замедляет ход. И почему-то не выпускает из рук большой камень, который добыл где-то в пещере.

Люди проходят тем же путём, продираются через колючие заросли кустов, и секретная тропинка к пещере уже не кажется такой незаметной. Меч оттягивает руку, безумно хочется есть. С разных сторон то и дело доносятся выкрики солдат и тихий сдержанный шорох – это чудовища пробегают мимо, не решаясь напасть. Жёсткие и пахнущие хвоей ветки колышутся на ветру, сливаясь с тенями.

Арон почти ничего не видит. Господин Эншуриил больше не освещает путь.

Люди покидают жестокий, неприветливый лес с гордостью и болью. На своих плечах они выносят победу и павших товарищей, всех, кого удаётся найти. Арон предлагает вернуться к месту боя, туда, где центральный отряд впервые встретился с оборотнями. Забрать хотя бы мечи солдат, чтобы передать их сыновьям погибших. Капитан Роанг поддерживает это решение. Но, едва ступив на поляну, вместо клинка вешает на пояс голову вожака, которую отсёк пару часов назад.

Отряды выходят на опушку перед рассветом, и это второй случай в истории Урбуса, когда человек смог пережить ночь в лесу.

Солдаты встречают капитана ликующими возгласами. Все слышали магический звук горна, все видят Господина Мага в белых одеяниях, испачканных красной и чёрной кровью. Сомнений не остаётся: центральный отряд нашёл пещеру. И пусть чудовища ещё живы, теперь им не спрятаться в лесу, не уйти от неминуемой гибели. Спустя двадцать лет охотники всё-таки выполнили приказ Короля – привели Господина Эншуриила в самую чащу леса, чтобы тот вскрыл гнойный нарыв на теле Урнеандринг.

Это победа, настоящая победа.

Последние силы солдаты тратят на то, чтобы поднять на руки Арона и пару раз подбросить его в воздух. Предсказание сбылось, «тот самый» нашёл дорогу. Он стал героем, которого так ждал Урбус.

Господин Маг не ошибся.

Когда люди поворачиваются в сторону леса, чтобы поблагодарить колдуна за помощь, они видят только бледный пепел, уносимый ветром куда-то внутрь леса. Там, где только что стоял древний старик, остаётся клочок выгоревшей травы и пучок длинных седых волос. Господин Эншуриил пропадает так же внезапно, как появился.

Арон не понимает, почему никто не удивляется этому.

— Что маг сделал там, у пещеры? — спрашивает юноша у Роанга, отходя в сторону.

Капитан оборачивается, смотрит надменно-презрительно. Сверху вниз.

— Спроси что полегче.

— А зачем пришёл? И куда исчез?

— Тише, дурень. Господин Эншуриил может нас слышать.

— Но…

— Не твоего ума дело.

Голова вожака опускается на землю рядом с другими трофеями, и капитан не сводит с неё взгляда. Солдаты других отрядов подходят, чтобы сказать Арону пару слов. Уставшие, но гордые, они смотрят на юношу с благодарностью и какой-то теплотой. Если в чьих-то словах и есть зависть, Арон её не замечает. Кивает, почти не воспринимая их слова всерьёз. Следует за Роангом, как ребёнок за матерью, по привычке. Садится рядом.

Капитан не понимает, чего ждёт этот парнишка.

Вскоре солдаты зажигают погребальный костёр, такой большой, что он затмевает собой восходящее солнце, а густой чёрный дым от сырых ветвей виден даже со стен Урбуса. Солдаты собираются вокруг, сняв насквозь промокшие ботинки и расстелив на земле грязные зимние плащи. Арон ищет места рядом с Роангом, и бывалые, опытные солдаты уступают юноше, по-отечески снисходительно улыбаясь. На земле рядом лежат трофеи, походные сумки, сырые поленья и два десятка мечей.

Мечей без хозяев.

— Почему огонь? — спрашивает Арон, смотря вверх. Туда, куда вместе с огоньками улетают души погибших товарищей.

— Потому что разгоняет тьму, — раздражённо бормочет Роанг.

Арон почему-то не хочет продолжать этот разговор, но рядом оказывается Нейон. Хлопает друга по плечу:

— Смотри. Охота заканчивается к вечеру. Обычно. Раньше костры зажигали, чтобы отпугнуть чудовищ и согреться. А ещё, чтобы не бояться ночи.

— И потом это стало традицией?

— Что? Нет. Необходимостью. И символом. Солдаты выходят из Равеста, но не возвращаются домой. Пепел улетает к звёздам, от костра зажигается небо. Восходит солнце.

— Ну да, — Арон опускает голову вниз, вжимает шею в плечи. — Сначала огонь, потом рассвет. Так было всегда? А сейчас… Погребальный костёр утром, это неправильно, да? Всё это неправильно.

— Не думаю, — говорит Нейон, не сводя взгляда с пламени. — Не думаю, что это всё испортит. Мы забрали клинки и даже парочку волчьих голов. Это важнее всего. Важнее чем огонь и рассвет. Души погибших будут довольны.

— Откуда ты так много знаешь?

— Мне рассказывал отец. А тебе – нет?

Юноша ничего не отвечает, но убирает руку друга со своего плеча и вытаскивает меч из ножен. В грязном блеске металла отражаются языки огня и солнечные лучи.

Нужен ли Урбусу охотник, который ослушался приказа?

— Я не верю в сказки, — говорит Арон, убирая меч. — В Равесте вообще нет этому места. Охота пронизана суевериями, как будто не хватает нам колдовского огня и оборотней. Во всём вы ищите закономерности, но реальность сложнее. Она жестока без всякой на то причины. Чтобы предсказать смерть, не нужны байки.

— Не зазнавайся, щенок, — отвечает Роанг вместо Нейона, поднимается на ноги и добавляет, уходя. — Не думай, что ты бессмертен только потому, что лес однажды отпустил тебя.

Арон провожает капитана взглядом, надеясь увидеть в нём что-то знакомое. Но не находит в своём сердце ни былого уважения, ни печального торжества.

Искры поднимаются вверх и теряются в ярких солнечных лучах. Огонь отражается в металле, испачканном кровью. Из чащи леса доносится волчий вой. Громкий. Горький. Многоголосый. Арон думает о том, что оборотни, наверное, тоже оплакивают погибших.

Когда костёр догорает, солдаты возвращаются в Урбус.

На этот раз праздник Охоты длится намного дольше обычного.

По улицам, вместе с шестами и песнями гуляет неуёмная людская скорбь. Стены главного зала в казармах щетинятся десятками мечей, ждущих отмщения, а над входом теперь висит волчья голова – голова вожака. Как будто её присутствие может успокоить души погибших и помочь им обрести покой. Капитан Роанг, добывший этот трофей, выступает с речью на площади почти каждый день. Он говорит о том, что Охота закончилась, но глаза его сверкают так яростно, будто она только начинается. Народ ждёт и появления Господина Эншуриила, но Маг не выходит даже на балкон замка, чтобы обратиться к людям. Впрочем, это тоже никого не удивляет.

Зима заканчивается. С каждым днём становится всё теплее.

Вскоре Урбус забывает скорбь и полностью отдаётся торжеству.

Сейчас Арон понимает, как это странно. Ещё пару недель назад на окраинных улочках слышался плач, а теперь – только бравые баллады. Старые, как мир, песни об Охоте и Королевстве уже заменяют новыми. Да, в них воспевают тех, кто не вернулся из леса. Да, о них ещё помнят. Но говорят только об оборотнях, как будто волчья голова когда-то стала ценнее человеческой, как будто ненависть всегда была сильнее печали. Солдаты сидят за столом, заливаясь гордым громким смехом, хлопают друг друга по спине, поднимают кубки. За волчьи головы и за погибших товарищей. Одни и те же кубки.

Разве это правильно?

Арон ходит по городу как чужеземец, как бродяга. Не сворачивает на север, к казармам, не ищет кабаков. Не слышит ни песен, ни музыки, ни голоса матери. Часами не может уснуть, а потом проваливается в темноту в самый неподходящий момент и не видит снов. Почти ни о чём не думает.

Убегая из дома, где всё напоминает об Улине, Арон выходит на улицы Урбуса. Гомон площади кажется ему слишком громким, поэтому он уходит дальше к югу или прогуливается вдоль стены, касаясь её кончиками пальцев. Подниматься наверх он больше не хочет.

Первые несколько дней он оживает, видя знакомые лица солдат. Улыбается одной стороной лица, подходит, жмёт им руки. Принимает поздравления. Одинаковые, как будто текст был написан на грязной бумажке и расклеен на каждом столбе. Арон скоро перестаёт их слышать. Спешит начать разговор, другой, не о чудовищах и пещере. Спрашивает:

— Чей это клинок? — и указывает на старые, но крепкие ножны одного из товарищей. Мужчина средних лет довольно улыбается.

— Младшего брата.

— Сколько ему было, когда он…

— Погиб?

— Не вернулся из леса.

Солдат понимающе кивает.

— Двадцать три. Но это ничего, Арон. Я вынес его тело из Равеста, погребальный костёр полыхал как ураган, а отомстить я успел. Три раза успел.

— Каким он был? — юноша перебивает, резко дёргая головой.

— Отличным солдатом, несмотря на возраст. Выносливее многих, а уж свирепости ему было не занимать. В девятнадцать первого зверя взял. Самка. До сих пор помню.

— Нет, — снова встревает Арон. — Мне всё это не важно. Твой младший брат, каким он был человеком?

— Ты не пьян? — товарищи смеются, хлопая Арона по спине. Не замечают, как юноша повышает голос.

— Каким он был человеком, расскажи! Как смотрел на тебя, когда пытался развеселить или утешить? С кем дружил? Что ценил? Какую еду предпочитал, что больше любил, зиму или лето? Во что играл, когда был ребёнком? А сказки, ты рассказывал ему сказки? Какая была его любимая? Ты помнишь?

Арон начинает кричать, бить себя кулаками в грудь. Солдаты расступаются, приглушённо хохоча и убрав руки за спину.

— Расскажи, до того как твой брат стал солдатом, каким он был? О чём думал в минуты радости или печали? О чём мечтал? Была ли у него вообще мечта? Если бы не эта Охота, кем бы он стал? Торговцем, кузнецом, садоводом? Каким он был человеком? Человеком а не солдатом, понимаешь?

— Солдат что, не человек, по-твоему?

Арон замахивается на собеседника, но видя реакцию остальных, осаживает себя. Вздумай он устроить драку, на его сторону не встанет никто. Даже зная, что он – «тот самый». Поэтому юноша с силой бьёт кулаком по стене, а потом ещё раз. На костяшках пальцев лопается кожа и выступает кровь. Дышать становится немного легче.

Он не отвечает на вопросы солдат, уходит, часто и тревожно оборачиваясь.

В такие дни он возвращается домой задумчивым, приходит под утро, а иногда и вовсе ночует в сарае, скрываясь от матери.

Был и случай, когда внезапно обретённая компания оказалась более дружелюбной. После череды неудобных вопросов и ещё более неудобных ответов Арона быстро успокаивают. Происходит это с помощью тихих слов или тяжёлых ударов – не важно. Через десять минут обиды забываются. Юноша опускает руки и принимает суровую реальность: в Урбусе не найдётся человека, способного его понять. Несмотря на это, в компании охотников, он чувствует себя свободнее, чувствует себя своим. И пусть на них обычная городская одежда, а вместо жестокого Равеста вокруг – привычные улицы Урбуса. Пусть клинок не окрашен ни чёрным, ни красным, Арон чувствует смутную опасность, ненависть, знакомую с детства, и только это заставляет его жить.

Иногда его спрашивают о пещере. О том, что случилось несколько дней назад, и – десять лет назад. Сперва он замолкает, нервно хрустит пальцами или дёргает плечом. Но потом начинает рассказывать: сначала неохотно, затем почти азартно. Рассказывать то, о чём молчал десять лет:

— Мне было восемь. Совсем ребёнок, я хотел помочь матери, а ещё – стать героем, не знаю даже, чего больше хотел. Выспросил у папы всё, что смог про Равест и дорогу до него, нашёл щель в деревенском заборе, напросился в гости к бабушке. А как взошла луна – сбежал, хорошо хоть понял, в какую сторону идти. Думал добыть хоть сколько-нибудь трав или ягод, ведь слышал от матери, что за них дают много денег. Помню, как долго шёл до опушки, помню, как дрожал, но не от холода, ведь это было лето. Точно, почти конец лета. Меня никогда не пугала ни темнота, ни одиночество, но там… это было действительно жутко. Приходилось напевать себе под нос песенку, чтобы не бояться. Да-да, детскую песенку, — Арон смеётся, и через несколько секунд кто-то подхватывает, не понимая, что это уже успело стать неуместным. — наверное, я шептал эту песенку, но тогда мне казалось, что я пою в полный голос. Почти кричу. А потом… Я не помню сколько времени прошло, наверное, очень много. Я десять раз пожалел о том, что ушёл из города и ещё десять раз боролся с желанием вернуться, но… потом я дошёл до леса. Тогда опушка показалась мне чащей. Сейчас я понимаю, что и до опушки-то толком не дошёл. Остановился рядом, открыл сумку и начал рвать траву. Всю, без разбора. Может там и были редкие лекарственные травы, мы уже не узнаем. Ту сумку я потерял в Равесте. Выронил, наверное. Конечно, выронил. Руки от страха ещё долго тряслись. А сумку жальче всего теперь. Любимая была, мамина.

— Про чудовище, про чудовище расскажи, — всё чаще подсказывают солдаты.

— Морду его помнишь? Висит такая в казармах?

— А как дорогу до пещеры…

— Расскажи!

— А вожака видел? А волчат?

— Про пещеру расскажи!

— Про оборотней!

На гул и задорный смех начинают сходиться люди. Каждый в Урбусе понимает, о ком могут вестись подобные разговоры. Арон – живая легенда. Ему прощается всё.

— Ну ладно, — сдаётся юноша. Внимание толпы и гомон нескольких голосов на время заглушают его собственные мысли. — Я добрался до опушки и был счастлив. Даже бояться перестал. Это было на закате, и я задержался на несколько минут, чтобы залезть на дерево и увидеть крыши замка в Урбусе. Залюбовался, наверное. Не понимал, как быстро темнеет летом. А когда спрыгнул на землю, увидел что-то… Это потом я узнал, что мы, охотники, называем это «тень смерти». Последнее, что видишь, когда… Когда зверь прыгает на тебя, закрывая и без того скупой свет звёзд. Когда, поднимая голову, вместо неба видишь только черноту. Вот это и был оборотень.

— Молодой? Или матёрый?

— Да откуда мне было знать… — недоумевает Арон.

— И ты его ножом-то сразу и пырнул!

— Да-да, как в песне поётся! С размаху прямо по морде!

— И шрам остался, в казармах висит один такой.

— Трое висят со шрамом-то на пол-лица! Трое, но поди узнай какой из них «тот самый»…

— Семь лет всего мальчугану было…

— Так восемь же!

— Семь с половиной значит!

— … и не испугался!

— Дай ему сказать.

— Тише ты…

— Правильно, пусть Арон говорит!

— Дайте слово герою!

Самый громкий из молодых солдат получает под дых от старшего, остальные перекидываются ещё парой слов. Кто-то успокаивает зевак, собравшихся вокруг. Через охотников пробиваются ребятишки, толкая взрослых по коленкам, желая быть поближе к Арону и услышать хоть что-то. Детей охотно пропускают. В некоторых из них герой узнаёт друзей Улины.

— Рассказывай, — подначивают товарищи. — На чём остановился? Ножом по морде, и не испугался… Что дальше было?

— Неправда это всё, — тихо-угрюмо отвечает юноша. — Испугался я. Очень испугался. Закричал на весь лес. А потом и вовсе не помню ничего. Может оборотень меня оглушил, может я сам упал или со страху сознание потерял. А может, так страшно было, что память отшибло. Что точно могу сказать: тень видел. Глаза, светящиеся в темноте – видел. А нож… ножа у меня с собой не было.

Следующее что помню: очнулся на спине у чудовища. Без сумки уже. А может и с сумкой, вот только пришлось её бросить и схватиться за шкуру зверя. Было ли страшно? Ещё как. Но упасть я боялся больше. Домой вернулся с синяками на груди - так сильно подпрыгивал оборотень. Или мне так казалось, может… может он специально помедленнее бежал. Иначе как объяснить то, что я удержался и не расшибся?

— Про пещеру расскажи!

— Да, сейчас. Там ещё кусты были, я про кусты совсем забыл рассказать. Из-за них я пещеру и нашёл.

— Какие ещё кусты?

— Колючие. Пахнут по-особому. И штаны рвут. В клочья. Мама потом так долго зашивала, заплаток было – не счесть. А на новые штаны ткани не было.

— Про пещеру…

— Да знаю я! — Арон взмахивает рукой, вытирает пот со лба. — Про пещеру. Воняло там ужасно. Темно было, хоть глаз выколи. На входе что-то горело, как факел, только… не факел. А ещё: повсюду были волчата, но выглядели не как волчата - как дети. Смотрели на меня, так жутко смотрели. Но близко не подходили. Не знаю, почему так…

— Факел не факел! — смеётся кто-то совсем рядом. Сбоку подхватывают:

— Волчата не волчата!

— Зверь помедленнее бежал…

— И ножа не было!

— Кусты путеводные!

— … чтобы мальчик не расшибся.

— Съесть тебя хотели, Арон. Волчатам этим и скормить. То-то они на тебя и смотрели.

— Как на еду смотрели!

— Ты, верно пьян, Арон. Как без ножа из пещеры выбраться-то?

О герое быстро забывают. Байку подхватывают солдаты постарше. Рассказывают так, как было «правильно» все эти десять лет. Истории Арона никто не верит, смеются даже дети. У каждого в руке - деревянный меч. Деревянный меч и «убийство» несколько соломенных чудовищ за плечами. Они не боятся оборотней, думают, что не боятся. Они жалеют о том, что пещеру уже нашли, что оборотней истребят до того, как подрастут новые охотники на замену взрослых. Дети жалеют о том, что их поколение – поколение баек и сказок вместо настоящей Охоты. Никакого геройства, никаких мечей на стенах. Никаких кубков.

Арон ловит себя на мысли, что завидует им.

Сейчас он окончательно вспоминает своё детство. Перестаёт закрываться от него, не гонит воспоминания прочь. Восьмилетний мальчишка становится частью сегодняшнего Арона. Юноша вспоминает, что не любил игры с деревянными мечами. Не хотел становиться солдатом.

В детстве он был полной противоположностью Улины.

— Хватит! — Арон толкает слушателей. — Я всё рассказал.

Он пробирается сквозь людей, желая уйти. Героя пропускают, провожая насмешливо-уважительным взглядом. Избранным многое прощается. Чудакам многое прощается.

— Эй! А из пещеры-то как сбежал?!

Юноша останавливается. Не оборачивается на звук. Шепчет, едва приоткрыв губы:

— …меня отпустили…

И это становится откровением не столько для слушателей, сколько для самого Арона. Конечно, ему никто не верит. Да и что может сделать простая правда против красивой легенды, проросшей сквозь умы?

Оборотни – чудовища. В этом не сомневается ни один житель Урбуса.

Люди – герои. Потому что убивают зверей. Потому что умирают от их клыков.

Но, стоя там, у входа в пещеру, Арон слышал жалобный писк волчат, так похожий на детский плач. Видел их глаза, и в них не было ничего, кроме страха и боли. Оборотни забрали жизнь Улины, такое невозможно забыть или простить. Но, если охотники способны ворваться в пещеру и убить беззащитных детей, то чем солдаты лучше зверей?

Четыре дня Арон не выходит из своей комнаты. Время сливается в одну бесконечную мысль, а сон ничем не отличается от реальности. Кинжал Улины на стене становится самым жестоким судьёй, а рассвет – спасением от кошмаров. Иногда юноша кричит сквозь забытье, но понимает это только тогда, когда к постели приходит мать, прикладывает ко лбу мокрую холодную ткань или даёт напиться воды из кружки. Она ничего не говорит, но Арону кажется, что своим существованием он приносит только проблемы.

Поэтому на пятый день он сбегает из дома до наступления темноты. Пытается незаметно пробраться через восточные ворота в деревню, чтобы вдохнуть свежего весеннего воздуха и побыть в одиночестве. Надеясь, что холодный ветер, ударив в лицо, случайным образом приведёт в порядок и волосы и мысли. Но юношу узнают на улицах быстрее, чем когда либо.

— Арон!

Как герою спрятаться от славы?

— Арон, иди к нам! Отпразднуем удачную охоту!

Единственную Охоту, которую Урбус праздновал более двух недель.

— Я спешу, — отвечает юноша, ускоряет шаг. Но потом быстро разворачивается и идёт навстречу солдатам. Говорит нарочно громко: — Какой подвиг мне приписали на этот раз? Новую песню сочинили? Нет? Славно…

— Что? Ну тебя…

Арон всматривается в лица людей и видит знакомый шрам на левой щеке.

— Нейон, и ты здесь? Что снилось?

— А? — друг кладёт руку на плечо юноше и тихо добавляет. — Ты не в себе, да? Знакомый взгляд. Пойдём отсюда.

— Или что? Не сбудется? Кто-то ещё должен умереть?

— Нет, Арон, нет…

Нейон говорит слишком тихо и тревожно. Арон – слишком громко. Этих двоих давно привыкли видеть вместе, но сейчас они как будто поменялись ролями.

— Эй, герой! — окликают юношу охотники, и он поворачивает голову в сторону звука. — Расскажи про пещеру. Какая она?

— Запросто. Тебе какую байку? Про мальчика Арона или солдата Арона? Для вас ведь нет никакой разницы…

— Что? — друг хмурится и сплёвывает.

— Ничего. Рассказать? Расскажу. Мне было восемь. Матери хотел помочь. Геройствовать не хотел, только помочь… С собой кроме сумки для трав и не взял ничего. Ни ножа ни меча, даже деревянного. Пока шёл до опушки, вымотался, там меня оборотень и сцапал. А я…

— А ты ему в морду?!

— …я без чувств провалялся какое-то время, очнулся на спине зверя. Упал бы – все кости переломал. Но удержался, каким-то чудом. И не было на мне ни укусов, ни царапин, разве что только от кустов колючих. Тех самых, которые тропу к пещере скрывают.

— Что?

— Несвязный какой-то рассказ.

— Погодите, — юноша отталкивает от себя Нейона, перебивает всех. — Я выжил, оказался в пещере. Старался не открывать глаза и не плакать, ведь папа говорил, что звери чувствуют страх. Но, когда не выдерживал… натыкался на взгляд десятков светящихся глаз. Это были волчата, я слышал их голоса. Писклявые, не похожие на рык. И они говорили. Говорили со мной. Я точно это помню.

— Звери не умеют разговаривать, Арон, — шёпотом перебивает Нейон.

— Откуда ты знаешь?

— Что? Ты всё это выдумал.

— Я тебе не верю. Я никому не верю! Можете слушать Господина Мага, можете петь лживые баллады. Но я вспомнил. Чтобы дойти до пещеры, мне пришлось вспомнить. Там была женщина с добрым голосом и… светящимися глазами. Она протянула мне руку. Если бы они хотели меня убить, убили бы тысячу раз. Но я вышел из Равеста почти невредимый, понимаете?

Мне было восемь. Заплаканные глаза и исцарапанные ноги. Как ещё я мог выжить? Иначе не объяснить.

Арон трясётся. Вокруг стоят всего несколько человек, но больше никто не смеётся. Не просит рассказать о подвигах. Не перебивает. Все слушают, слушают с каким-то странным оцепенением и смотрят как… на сумасшедшего. Нейон хватает друга за руку и уводит в сторону деревни, по пути объясняя прохожим, что Арон слишком устал, что он бредит или пьян. Что его слова нельзя воспринимать всерьёз. Что «тому самому» нельзя верить, когда он говорит такие вещи.

Следующие несколько часов они сидят втроём на кухне в маленьком деревянном доме. Три солдата: Нейон, со шрамом на лице; его отец, Двикнад, с костылём вместо ноги; и Арон. Герой Урбуса, не получивший увечий, но ему от этого не менее больно. Втроём они пьют горько-сладкую ягодную настойку и разговаривают о чём угодно кроме Охоты. Солнце заходит, на столе появляются две свечи вместо одной, для гостя ведь не жалко.

Двикнад не молчит практически ни секунды, его смех не похож на насмешку, а почти все истории – о сыне. О том, как Нейон помогал с переездом, как ещё ребёнком выкладывался на полную, чтобы построить этот дом. Как выхаживал отца во время болезни, как дал ему силы жить, не имея возможности быть охотником. На секунду Арон думает о том, что укус оборотня на самом деле не ядовит – яд в душах горожан. Двикнаду пришлось попрощаться с ногой, чтобы выжить, но теперь он свободен. От Равеста, от Охоты, от всего того, что отравляет Урбус вот уже сколько лет. Старый, опытный солдат, он может видеть в Нейоне человека. Арон понимает это, и немного успокаивается.

— Ваша жена и правда была охотницей? — спрашивает он у Двикнада.

Взгляд мужчины сразу же становится угрюмым.

— Мы не вспоминаем о маме, — отвечает Нейон за него, опуская глаза в кружку. — Это правило.

— Разве нельзя нарушить это правило? Хотя бы сегодня. Женщина-охотник, каким она была человеком?

— Она была солдатом. Всегда.

Настроение Двикнада резко меняется. Разговор за столом больше не клеится. На вопрос Арона никто и не думает отвечать.

— Я могу рассказать об Улине. Об отце, если хотите.

— Не надо. Скоро рассветёт. Нам всем пора спать, — Нейон встаёт со стола и резким, но уверенным движением тушит одну из свечей.

— Я могу рассказать о том, что случилось десять лет назад.

— Не стоит, Арон, — вмешивается Двикнад, и задорно-пьяный блеск в его глазах гаснет вместе с пламенем.

— Вы должны знать. Весь город должен знать. Мне было восемь. Оборотень схватил меня, принёс в пещеру. Я видел магический свет, тот самый, который Господин Маг забрал с собой. Волчата подошли близко, но меня и пальцем не тронули. Я помню женщину, она… помогла мне. Она меня вывела, до самой опушки. Разговаривала со мной всю дорогу, хоть я и не понимал ни слова. Несла меня на руках, когда я уставал. Она была оборотнем, её глаза светились в темноте. Это всё меняет.

Света одной свечи слишком мало, чтобы разглядеть выражение лица Двикнада. Но сжатые кулаки на столе говорят сами за себя. Нейон качает головой и говорит снисходительно:

— Что? Арон-Арон, язык без костей. Я постелю тебе на кухне, ладно?

— Меня отпустили.

— Это невозможно.

— Меня отпустили!

Двикнад поднимается и молча уходит из комнаты. Товарищеская улыбка сползает с лица Нейона.

— Я перестал тебя понимать, — говорит он тихо.

— А я никогда и не пытался залезть тебе в голову.

— Это пройдёт, поверь. Подожди немного.

— О чём ты?

Нейон убирает со стола последнюю свечу, касается огня кончиками пальцев. По комнате растекается тонкий запах дыма.

— Оборотни не умеют разговаривать, оборотни не владеют магией. Это знают даже дети. Это просто звери, просто чудовища. Они прячутся в тени, едят человеческое мясо. Ты нашёл дорогу, как и предсказывал Господин Маг. Но заблудился в своей голове. На этой Охоте ты потерял детство. Потерял отца. Сестру. Себя. Надежду на другую жизнь, ту, где нет смерти, а все сказки заканчиваются хорошо. Ещё ребёнком ты пережил такое, что любому солдату ещё пару лет в кошмарах бы снилось. Было от чего сойти с ума.

— Ты ничего обо мне не знаешь… Это ты видишь вещие сны и веришь магам больше, чем людям. Это ты – городской чудак. Ты, а не я.

— Тот магический свет, о котором ты рассказываешь. Его не было, Арон. Там, у пещеры его никто не видел.

В маленькое окно заглядывают рассветные сумерки. Нейон отворачивается, и на секунду становится возможным заглянуть ему в глаза. Ни капли эмоций, ни капли сожалений. В уютном, безопасном полумраке этот взгляд кажется чужим, незнакомым. Будто он родом из леса. На миг Арон жалеет, что глаза Нейона не светятся в темноте. Так было бы гораздо проще.

— Охота изменила тебя, — говорит друг, не меняя интонаций. — Как и всех нас.

— Ты поэтому веришь приметам?

— Что? А ты поэтому ослушался приказа капитана? Скажи, Арон. Зачем встал спиной к оборотням, как будто защищая их? Не дал атаковать пещеру, закрыл тропу собой. Ничего не страшась, ни о чём не думая? Ты ведь не сомневался ни секунды.

— Ты видел их глаза? Слышал их плач и крики?

— Они вырастут и станут убивать людей.

— Но сейчас они ни в чём не виноваты. Они не заслуживают смерти. Это просто дети.

— Их называют «волчата», Арон.

Юноша сжимает зубы, усилием воли подавляет гнев. Но злится при этом на себя, понимая, что в глубине души согласен с Нейоном. Защищать оборотней, чудовищ, которые убили Улину – как минимум глупость. Но по-другому он поступить не мог.

— Солдаты послушали тебя. Тебя, а не капитана Роанга. Потому что они тебе верят, да тебе весь город верит. Что случится, если эти «просто дети» вырастут и убьют нас всех. Сколько людей мы потеряем из-за твоей ошибки?

— Не больше, чем из-за твоих снов.

— Опять ты за старое… Я не желал зла Улине. Я никому не желаю зла. Мне очень жаль, что так получилось. Ты мой друг, но… вчера мне снилось, что я убиваю тебя. Я не хочу этого, Арон. Остановись, пока не станет слишком поздно.

Юноша вскакивает с места и тяжёлыми, широкими шагами идёт к выходу. Кружка ударяется о пол глухим стуком.

— Я не безумен, — говорит он, открывая дверь. — И если снова буду рассказывать людям правду, прошу, не мешай.

— Ты не послушаешь меня?

— Нет.

— Тогда… — Нейон внезапно подходит ближе, и Арону приходится бороться с желанием его ударить. — тогда возьми это. Тебе пригодится. На удачу.

В руках юноши оказывается маленький собачий зуб. Последний подарок Улины.

Он возвращается домой. Говорит матери пару слов и снова запирается в комнате.

А на следующее утро в дом Арона приходит сам Роанг.

Капитан переступает порог, и воздух в комнате густеет, будто перед грозой. Его губы растягиваются в улыбке, но глаза остаются плоскими и холодными, как речной камень.

— Здравствуй, солдат. Господин Эншуриил доверяет тебе особое задание, — голос Роанга звенит фальшивым медным звоном. — Для героя. Для знатока лесных троп. Ты принесёшь в город самые добрые вести с гор, так же, как принёс победу.

Арон молчит. Его пальцы нащупывают в кармане гладкий контур собачьего зуба. Как бы пригодился сейчас хоть кусочек её смелости…

— Мне… подниматься в Холодные храмы? — глухо спрашивает юноша.

— Зачем? — Роанг машет, указывая в сторону, противоположную рассвету. — Горный народ уже отправил гонца к Королю. Мы ждём его появления несколько месяцев. Скорее всего, он погиб в Равесте. Найдешь его тело. Найдешь письмо. Преподнесёшь Господину Магу. Честь для солдата.

Он выделяет слово «честь» — и это звучит как плевок.

Арон изо всех сил пытается заставить сонный разум работать. И всё равно что-то не сходится.

— Я должен найти посланника?

— Достаточно будет послания.

— Сколько человек пойдёт со мной?

— Целая армия. Лучшие солдаты Королевства, способные выйти из Равеста невредимыми, не взяв с собой ножа. Я бы отправил их с тобой, Арон. Но, к сожалению, таких охотников у нас больше нет. С тобой никому не сравниться.

— Вы отправляете меня одного? Без отрядов?

— Ты стоишь десяти отрядов, солдат!

Капитан протягивает руку и срывает со стены кинжал Улины. Крохотное лезвие блестит в его грубой ладони.

— А если я откажусь? — спрашивает юноша, скорее для того, чтобы просто что-то сказать, чем для того, чтобы услышать ответ.

— Кто сказал, что у тебя есть выбор? Учись выполнять приказы, солдат. Выходишь в лес немедленно. А вернёшься… как выполнишь задание.

— А если…

— Ты выполнишь его, Арон. Ты ведь «тот самый».

Ярость бьёт в виски горячей волной. Арон не думает — его тело рвётся вперёд само. Кулак со всей силы врезается в ухмыляющуюся физиономию капитана.

Но Роанг готов. Уклон. Захват. Тяжёлый удар. Арон падает на пол, захлёбываясь воздухом. Кинжал Улины звякает о каменную плиту.

— Зверушки к тебе благосклонны, — шипит капитан, вытирая кровь с губ. — Может, и тут повезёт.

Арон лежит ничком, вдыхая пыль пола. В ушах звенит. Собачий зуб впивается в ладонь.

Капитан Роанг смеётся, а за стеной, в соседней комнате плачет мама. Впервые – не скрываясь.

Глава 22. Логово.

Прошло пять дней, потом ещё столько же. Элахейры ждали нового нападения, затаившись в Логове, прислушиваясь к каждому шороху за его пределами, но люди всё не появлялись. Только ветер гулял меж холодных стен, да дождь стучал по камням, смывая следы недавней битвы.

Стая зализывала раны.

Скудные запасы мяса таяли, а сил на охоту хватало у немногих. Большой Морграс, чьи могучие плечи теперь были покрыты сетью свежих шрамов, нашёл пещеру далеко на востоке. Она была не такой просторной и удобной, скорее наоборот: тесноватой и сырой, с низкими сводами и широким входом. И в другой ситуации все бы приняли решение искать более подходящий вариант. Но после того, как люди нашли дорогу к Логову, выбора не оставалось. Сама земля здесь была пропитана кровью и страхом. Преграда не действовала без печати. Шайор был слишком слаб, чтобы магией застилать людям глаза, скрывая тайную тропу. Старый маг больше походил на тень, его дыхание было хриплым и прерывистым, а глаза потускнели. Юла же была слишком занята уходом за учителем и слишком напугана грузом ответственности, чтобы размышлять трезво. Страх за будущее стаи, казалось, сковывал даже ее мысли.

Поэтому новый вождь, Морграс принял решение практически единолично. Его низкий, хриплый голос не оставлял выбора, а тон не терпел возражений, и вскоре стая двинулась на восток. В это время года таяли снега в верховьях, и горную реку сложно было перейти даже в самых спокойных и мелководных местах. Стая сделала огромный крюк чтобы подойти к самому безопасному броду. Вместе со щенками элахейры добрались до нужного места только спустя сутки. Холодная, серая вода неслась с бешеной скоростью, вздымая грязные гребни пены и с грохотом разбиваясь о черные валуны. Охотники переносили щенков на спинах – по одному, возвращаясь на противоположный берег по нескольку раз. Похожим образом реку пересёк и Мудрый Шайор, всё ещё слабо стоявший на ногах; его вели под руки двое крепких юнцов, их ноги подкашивались на скользких камнях. Последними переносили раненых элахейров, которые ещё не успели восстановить силы.

Корки изрядно ослабела за долгие часы изнурительного похода, когда каждый шаг отзывался жгучей болью в пронзенном боку. Она хотела перейти реку сама, и даже шагнула в воду, ощутила ледяное жжение, пронзившее ноги до костей, но её остановил Одноухий Йонг. Его фигура, обычно такая уверенная, теперь казалась немного ссутулившейся, а взгляд – усталым.

— Залезай кому-то на спину. Упадёшь. Унесет, — его голос звучал тихо, резко, но без обычного безразличия.

Охотница покачала головой, отгоняя слабость. Она так хотела бежать, бежать вместе со всеми, до конца, доказать себе и другим, что она все еще сильна. Чтобы занять себя дорогой, отвлечь болью, измотать тело до предела, и тогда в нём не останется места для мыслей. Что угодно, только не задумываться о том, что будет дальше.

— Вот как. Если полезешь в реку, я тебя лично перенесу. Брошу через плечо, как тушу, — добавил Йонг, не меняя интонации.

— Ты хромаешь, — возразила Корки.

— Ты ранена.

Корки замолчала, сжав зубы. Несмотря на травму, Йонг одним из первых собрал группу охотников и начал приносить добычу. Стая была слаба, как никогда, и ей требовалось больше мяса. Увечье не затмило его лидерских качеств, даже в тот день, когда Мудрый Шайор сказал, что хромота, скорее всего, останется с Одноухим до конца жизни.

И всё-таки, Йонг собирался пересечь реку самостоятельно, пусть и опираясь на плечи товарищей. А Корки не позволял.

Рана на боку всё-таки была слишком свежей, а ноги подкашивались от слабости.

— Хорошо, я попрошу кого-нибудь, — согласилась охотница, опустив голову. Не ради себя, ради Йонга, чтобы он не рисковал, пытаясь ее остановить или спасать.

Через несколько минут она была уже на противоположном берегу, дрожа от холода. Слезла со спины старшей охотницы, чья шкура была мягкой и теплой, и поблагодарила за помощь. Геред встретил Корки с подозрительно недовольным выражением лица, отряхивая воду со спутанных чёрных волос.

— Чего меня не подождала? — буркнул он, подходя так близко, что Корки почувствовала запах мокрой шерсти и речной тины. — Я же сказал, что перенесу тебя!

— На тебе двое щенков повисли.

— И что? Сходил бы ещё раз. Ты же весишь чуть меньше чем ничего. Лёгкая, как будто кости полые. Не обижайся, — он толкнул ее плечом, но беззлобно.

— А ты не дразнись.

Переправа не прекращалась: щенки то визжали, закрываясь от холодных брызг; то прислонялись к взрослым, ища тепла, и засыпали прямо на руках. Взрослые элахейры молча несли свою ношу, лица их были напряжены, а взгляды устремлены вперед. И тем не менее, вождь даже не думал останавливаться – подгонял отстающих резким окриком.

Юла шла через реку последней, замыкая строй. Её худощавая фигура казалась особенно хрупкой на фоне бушующей воды. От природы она не была одарена другой силой, кроме магической, поэтому течение реки могло сбить её без особого труда. Но здесь, в выбранном Морграсом броде, где поток был чуть шире и мельче, вода теряла свою сокрушительную мощь и оттого злилась пуще прежнего, яростно хлеща по ногам. Каждый шаг давался колдунье с большим трудом; она шаркала ногами, цепляясь за скользкие камни, балансируя, как тростинка на ветру. Боковым зрением Корки заметила бледное, сосредоточенное лицо Юлы, но сразу же отвела взгляд, вспомнив недавнюю стычку. Колдунья никогда не попадала в затруднительное положение, врожденные способности к магии всегда выручали её, делали неуязвимой для обычных опасностей. Стая не привыкла помогать ученице Шайора; статус делал Юлу одновременно и выше других, и отдельной от них. Элахейры вообще не привыкли оборачиваться в бою, их долг – идти вперед.

Но что-то заставило Корки обернуться и подойти поближе к кромке воды. Именно это помогло охотнице увидеть, как Юла, пытаясь переступить через особо скользкий камень, пошатнулась, ее рука беспомощно взметнулась в воздух, а глаза расширились от внезапного страха.

«Она вот-вот упадёт», — ужаснулась охотница.

Её унесёт течением, нескладное юношеское тело сомнёт волной, а кости сломаются об острые камни. Вода окрасится в розовый, а тело вынесет на берег где-то далеко отсюда, ближе к югу, бездыханное и изуродованное.

Совсем как тогда, с горцем-оленем.

Корки сорвалась с места, забыв о боли, о запретах, о собственной слабости. Прыгнула в реку – наперерез выходящим из воды элахейрам. Холодная вода обожгла, как удар. Охотница крикнула что-то, едва не упала сама, почувствовала резкую, рвущую боль в боку, ухватилась за кого-то спереди. Снова промокла насквозь.

Но подбежала к ученице мага так быстро, как смогла. Подставила плечо:

— Держись! Хватайся!

— Отвали, сухозубая! — прошипела Юла, но голос её дрожал. Она попыталась оттолкнуть Корки, но нога вновь соскользнула.

— Х-хватайся. За меня, — Корки протянула руку, игнорируя оскорбление.

Очередная волна ударила по ним, и Корки пришлось ухватиться за Юлу, чтобы устоять на ногах. Острые колкие капли хлестанули по лицу, обжигая ледяной горечью. Вдвоём с Корки колдунье было ещё труднее не упасть. Они качались, как пьяные, сплетенные в нелепый, борющийся клубок.

— Не трогай меня! Не смей! — закричала Юла, пытаясь высвободиться.

— К берегу. Давай! — Корки изо всех сил старалась развернуть их, сделать шаг, но Юла сопротивлялась, её вес тянул их в другую сторону.

Колдунья попыталась резко стряхнуть с себя сухозубую, но та пошатнулась, потеряла опору, и едва не рухнула в воду, увлекая Юлу за собой.

— Чёрт! Помогите кто-нибудь! Сюда!

К счастью, Большой Морграс уже был рядом. Он прошел через реку напролом, не обращая внимания на течение. Резко схватил Корки за руку выше локтя и приподнял, словно щенка. Плечо Корки отозвалось жгучей болью, она вскрикнула. Вождь закинул охотницу на спину и отвлёкся на какое-то время, чтобы удержать равновесие. Сзади раздался странный хлюпающий звук и короткий вскрик – это Юла всё-таки не удержалась на ногах и рухнула в воду по пояс. Большой Морграс, не теряя ни секунды, протянул свободную руку и успел поймать её.

Он выдернул колдунью из воды, как корень из земли. Стопа Юлы была окровавлена – острый камень рассек кожу и плоть чуть выше щиколотки.

Их двоих вытащили на берег, когда остальная стая уже собиралась уходить. Геред бросил на них один короткий, полный немого вопроса взгляд.

— Довольны? — прогремел голос вождя, и капли воды стекали с его бровей. — Чуть не утонули. Нашли время устраивать разборки!

Большой Морграс всегда был груб, но эта ситуация, кажется, вывела его из себя по-настоящему. Он резко развернулся и направился к остальным, уже скрывавшимся в кустах, чтобы возглавить стаю и вести её дальше.

— Спасибо! — прохрипела Корки, с трудом поднимаясь с колен, и шкура, прилипшая к телу, тяжело обвисла.

Он даже не посмотрел на спасённых.

«Элахейры не знают жалости, не оглядываются в бою, не поддаются эмоциям».

Так однажды сказал Большой Говаэр. Сейчас, лежа на холодных камнях, Корки понимала, что его слова были милостью, а вовсе не наказанием.

Охотница тяжело дышала, пытаясь перевести дух. Каждый вдох отдавался тупой болью в боку. Корки приподнялась над землей, опираясь на дрожащие руки, и потянулась к Юле, которая сидела поодаль, скорчившись, и сжимала свою окровавленную ногу. Лицо её было искажено гримасой боли и гнева.

— Ты… в порядке? — спросила Корки тихо.

Вместо ответа колдунья зарычала, как загнанный зверь и, не вставая, из последних сил отвесила Корки пощёчину. Удар был несильным, но неожиданным и унизительным.

— Как… — отшатнулась Корки, прижимая ладонь к горящей щеке. — Почему?

— Это ты мне скажи, щенок! Кто тебе просил в воду прыгать? Кто?!

— Но ты шаталась, как будто вот-вот!

— Кто тебя просил, Великолепная? — Юла опустила кулак на землю рядом. — Лежать бы тебе и не высовываться!

— Я просто не могла не помочь…

— Одно слово, и я ударю тебя ещё раз! — она привстала, опираясь на локоть, подняла голову вверх.

Её зрачки были расширены до предела, а дыхание срывалось на каждом слоге. Юла тряслась всем телом, то ли от ярости, то ли от страха, то ли от ледяного холода, проникшего в кости.

— Ты позор стаи, Корки. Ты слабый слепой щенок, ещё не оправилась от раны. Ты еле ноги волочишь! Кто ты такая чтобы помогать мне? Мне, ученице мага? — каждое слово приносило охотнице больше боли, чем рана в боку, но она молчала. — Тебе бы только мешать! Только бы влезть, сунуть нос куда не надо, показать всей стае, какая ты жалкая! Или меня дурой выставить хотела? Отвечай, сухозубая!

— Ты бы упала там, в реке. Ты никогда не просила о помощи! Я увидела твои глаза и не успела даже подумать, как уже оказалась в воде.

— Какой в этом смысл?!

— Ты осталась жива! Вот смысл! — Корки тоже закричала, впервые за долгое время позволив голосу сорваться. — Жива!

— Тебе должно быть всё равно! — прошипела Юла. — Ты не должна была видеть… Никто не должен.

«Воины должны защищать Логово, защищать выводки, а ты защищаешь только свою тонкую шкурку, но не от ран, нет! От душевной боли. От стыда за свою беспомощность».

Юла кричала, но в голове Корки звучали слова Большого Говаэра. Они звенели, как натянутая тетива. Скоро колдунья затихла, её силы иссякли, она просто сидела, тяжело дыша и глядя куда-то в сторону. И охотница, стиснув зубы, встала на ноги. Прикрыла рукой окровавленный бок: удар при падении или напряжение в воде вновь разбередили рану, и сквозь мокрую звериную шкуру проступило теплое, липкое пятно.

— Кажется… рана открылась… — прошептала Корки спокойно, больше для себя.

— Ты идиотка, Корки! — Юла произнесла это уже без крика. — Полная, беспросветная идиотка.

Она подошла ближе, тяжело хромая на рассечённую правую ногу, оставляя на камнях кровавые отпечатки. Лицо её было бледным как мел, но скулы горели лихорадочным румянцем.

— Стой спокойно! Не дергайся!

— Но… — начала Корки.

— Заткнись, сухозубая! — Юла пригрозила кулаком. — И не трогай меня, ни в коем случае, уяснила?! Ни рукой, ни пальцем! Столкну в реку, и Геред не успеет спасти твой такой уязвимый зад. Хочешь проверить?

Колдунья приложила руки к боку Корки, не глядя ей в глаза. Пальцы колдуньи были холодными и мелко дрожали. Она сосредоточилась, сжала губы. На мгновение в воздухе запахло мёдом, цветом липы и сухими травами. И рана Корки под ее ладонью сомкнулась, кожа стянулась, хоть и не перестала болеть.

— Спасибо…

— Сделаю вид, что не слышала этого, — отрезала Юла, резко отдернув руки, как от огня.

Она демонстративно развернулась, с трудом удерживая равновесие на раненой ноге, и пошла прочь от реки, не оглядываясь, оставляя за собой прерывистый грязно-бурый след на весенней траве, смешивая кровь с речным илом.

— А твоя рана? — окликнула ее Корки, делая шаг вперед.

— Обойдусь!

Юла и Корки догнали стаю далеко в лесу, когда элахейры остановились, чтобы дать щенкам поспать. Промежуток между деревьями был тесным, но безопасным, скрытым от посторонних глаз густой стеной молодой ольхи и колючего шиповника. Воздух здесь был гуще, насыщен влажным запахом прелой листвы, хвои и земли, только что освободившейся от снега. Взрослые спали по очереди, охраняя выводки, выставив дозоры на расстоянии нескольких десятков прыжков. Геред тоже не спал. Он сидел, прислонившись спиной к толстому мшистому стволу сосны, и его темные, глубоко посаженные глаза беспокойно рыскали, а уши ловили малейший шорох. Он искал Корки. И, завидев пропавшую издалека, пообещал самолично её утопить.

— Тебя на секунду нельзя оставить. Сразу бежишь помирать.

— Мы всего лишь немножко отстали, — отмахнулась Корки, стараясь идти ровно. Лесной воздух после речной сырости казался теплым и мягким. — Не строй из себя Воспитателя.

— Устала? — спросил Геред, не обращая внимания на её слова. — Рана не открылась?

— Нет, — соврала охотница, рефлекторно прикрывая бок рукой.

Она нашла относительно сухое место. Подержалась ещё несколько минут, прислушиваясь к храпу щенков и тихому бормотанию дозорных где-то вдалеке. Потом боль, холод и невероятная усталость взяли свое – она съехала на бок и уснула, свернувшись клубочком, как любила делать в облике зверя. Её дыхание стало глубоким еще до того, как сознание полностью потухло.

Юла уснула ещё раньше, не успев даже дойти до Мудрого Шайора. Она просто рухнула на землю у края небольшой поляны, не выбирая места. Тёплая, согретая весенним солнцем земля показалась ей уютнее любых лежбищ. Колдунья не услышала, как рядом засопел, устроившись, чей-то щенок, не почувствовала, как муравей исследует её окровавленную ногу.

Отдых длился недолго: не больше шести часов. Солнце уже катилось к вершинам деревьев, отбрасывая длинные, косые тени. Впереди было ещё два дня пути, со щенками на спинах, через густые, нехоженые заросли леса. Поэтому дозоры судорожно всматривались вдаль, в зеленую мглу, а раненые и слабые высыпались как в последний раз.

Корки видела сон. Сумбурный, обрывистый, сотканный из боли и страха.

Вода. Холодная, серая, безжалостная. В ней тонула Воспитатель Анла, её добрые, усталые глаза смотрели на Корки с немым укором. Где-то рядом, на земле, обагренной кровью, Пирен отрубали голову – меч сверкнул, и её смешливое, острое лицо исказилось ужасом, прежде чем исчезнуть. Горец-олень, гибкий и быстрый, погибал в битве с людьми – его рога были сломаны, а лицо рассечено; он бодал воздух, не желая сдаваться. А Большой Говаэр жертвовал жизнью ради щенков и его взгляд, полный решимости и странной печали, был обращен прямо на Корки.

Охотница стояла у входа в пустое, обезображенное пеплом и кровью Логово. Камни под ногами были липкими, воздух пах гарью и смертью. Она слышала голоса. Хриплые, надрывные, полные невыразимой муки. В их предсмертных криках, сливавшихся в жуткий хор, она слышала своё имя. «Кор-ки». Пять букв, два слога. Годы неутихающей, безнадёжной боли.

Она бежала. Напролом, игнорируя тропы, царапая лицо и руки о колючие ветки. Двигалась на один из голосов – то на отчаянный зов Анлы, то на проклятия Пирен, – но путалась, теряла направление. Падала в холодную грязь. Вставала. Снова бежала. Четыре голоса сливались в один неумолчный, обвиняющий крик, настигавший ее повсюду.

Сухозубая, ни разу не убившая человека, могла ли Корки подумать, что на её совести будут все эти смерти?

Кошмар продолжался, сжимая горло ледяными пальцами, пока внезапно не запахло хвоей. Очертания леса стали чётче, а краски – светлее, ярче. Охотница поняла, где находится: это было её любимое место, у трёх дубов. Под ногами, на мягкой траве, зрели сладкие летние ягоды, а в ветвях самого высокого дерева кто-то прятался. Листва шевелилась. Корки подняла голову, щурясь от солнца, надеясь увидеть там Гереда.

Но вниз, легко, как пушинка, спрыгнула Юла. Не та хромающая, окровавленная и злая, а какая-то… другая. Лицо её было спокойным, даже мягким, а в глазах светилась лукавая усмешка.

— Сюрприз, Великолепная, — сказала она, и эти слова прозвучали непривычно тепло, почти ласково.

Корки отпрянула. В ушах, вопреки идиллии места, всё ещё звучали отголоски криков погибших. Гулкий, давящий фон.

— Почему ты здесь? — выдохнула Корки, сжимая кулаки.

Ягоды под ногами вдруг показались похожими на капли крови.

— Потому что ты не дала мне утонуть.

— Нет! Ты лжёшь! — она затряслась, слёзы сами потекли по щекам, горячие и соленые. — Ты издеваешься!

— Благодаря тебе я жива.

— Это неправда! Ты ненавидишь меня! Ты ударила меня!

— Ты спасла меня…

— Замолчи! — Корки зажала уши руками, но голоса погибших не стихали. Они менялись. Перестали звать на помощь. Они шептали, говорили наперебой. Жуткие, ужасные вещи. Правду.

Голос Анлы, тихий и печальный: «Я смогла спасти целый выводок… а ты меня - нет…»

— Я слабая!

Голос Пирен, весёлый и беззаботный: «Ты не смогла помочь другу… ты оставила моё тело на поле боя…»

— Трусливая!

Голос Горца-оленя, хриплый и полный презрения: «Ты заставила меня прыгнуть в реку… не оставила мне выбора…»

— Жалкая!

Голос Большого Говаэра, низкий и неумолимый: «Из-за тебя, из-за твоей слабости… стая осталась без вождя…»

— Бесполезная!

Корки кричала. На её плечи, сквозь листву дубов, сыпался пушистый, колкий снег. Ветви над головой стали голыми, черными, как кости, и ветер завыл, раскачивая их.

— Почему же? — засмеялась колдунья, и звук её голоса был похож на ледяной перезвон.

— Я не приношу мясо! У меня нет группы! От меня одни проблемы! Я всегда всё порчу! Я только обуза! Я даже не воин, я… я…

«Нет, ты не воин, ты щенок, Корки! Ты – позор стаи! Ты…!»

— … сухозубая! Я просто щенок, слабый, слепой щенок! Они все так считают.

— Они?

Юла, подошла ближе, оставляя на снегу буро-красные следы.

— Они мертвы, Корки. Мертвы.

— Из-за меня! — завопила Корки, вскакивая. — Я не смогла их спасти!

— Но я жива.

— Замолчи! — Корки закрыла уши, зажмурилась. — Замолчи, замолчи, замолчи!

Юла что-то говорила. Губы её шевелились, но Корки не хотела слушать. Голоса в голове становились громче, вытесняя колдунью совсем, заполняя всё пространство виной и болью. Пирен смеялась над сухозубой охотницей, горец обвинял во лжи, Большой Говаэр отчитывал за слабость. А Воспитатель Анла…

«Ты молодец, Корки».

Перед глазами кружились в неистовой пляске пёстрые осенние листья – желтые, красные, багровые. Перемешалось всё: порицания и оскорбления, поддержка и издевательства, смех и насмешка. Не воин. Щенок. Стыд. Крах. Ягоды. Жалкая. Слабая. Бесполезная. Сухозубая. Позор стаи. Никто так не делает. Никто не создаёт группу из двух охотников. Не боится убить человека. Элахейры не залазят на деревья, элахейры не залазят…

«Ты молодец, Корки».

— Замолчи, Юла! — закричала Корки из последних сил.

Колдунья, стоявшая в кровавых следах на снегу, лишь покачала головой. Улыбка на ее лице стала печальной и понимающей.

— Это не я, — сказала она тихо, и её голос стал привычно-язвительным. — Это твои мысли, Великолепная.

Тёплая земля, нагретая весенним солнцем. Пахло хвоей, смолой и влажной почвой. Ноющая, тупая боль в боку. Мерное посапывание выводков где-то рядом и свист ветра в вершинах сосен. Стен нет. Преграды нет. Логова нет. Только лес, небо и страх.

Корки вздрогнула и проснулась. Резко открыла глаза. Пот стекал по вискам. Рядом с ней, аккуратно положенная на подстилку из прошлогодней листвы, лежала колючая сосновая лапа. Сосновая лапа, родом из детства.

Атмосфера вокруг только казалась спокойной: каждый третий элахейр стоял в дозоре, каждый второй – видел кошмар. И, тем не менее, пахло весной и какой-то хрупкой, обманчивой лёгкостью, а привычные звуки леса: шелест листвы, стрекот кузнечика – показались вдруг чем-то родным. Сейчас они были очень далеко от Логова. Так далеко, что даже с группой Одноухого Йонга охотница редко забегала в эту часть леса.

— Опасности нет, Корки, — прозвучал рядом тихий, усталый голос. Глубокий, как корни старых деревьев, спокойный, как лесное озеро. Похожий одновременно на всё вокруг, и ни на что не похожий. Этот голос охотница узнала бы из тысячи.

Она обернулась, отряхивая с лица прилипшую хвоинку.

— Это вы, Мудрый Шайор? Вы опять прогоняете кошмары?

Маг едва заметно покачал головой. Его лицо, изборождённое морщинами, казалось вырезанным из старого дерева, но глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, светились тихим, внутренним светом.

— Нет, хрупкое дитя, — прошептал он. — Мне не избавить весь мир от плохих снов. Ведь они зарождаются в головах. А туда попадают извне. Из того, что мы видим. Что делаем. Что теряем. Никто не может прогнать кошмар, пока продолжает видеть жестокость. И приносить её в мир.

— Но вы уже помогли мне однажды. Подарили спокойный сон.

— Я лишь отсрочил встречу. Сделал хуже.

В его взгляде было что-то от солнечного света и вечернего тепла. В его улыбке было что-то от родного Логова и забытого детства. Руки Мудрого Шайора лежали на коленях: пальцы переплетены, суставы узловатые и бледные. Даже так Корки видела, что сейчас эти руки не смогли бы унести и горсти ягод – так они дрожали. Его борода была спутана, а глаза полузакрыты. На щеках Шайора, в глубоких морщинах, блестели две тонкие, едва заметные полоски от высохших слёз. Плечи мага были опущены под невидимой тяжестью. Он не скрывал своего страха и своей боли. Но при этом внушал всем вокруг странное спокойствие.

— Мне снилось… — начала Корки шепотом и вдруг поняла, что детали стремительно тают, как снег под солнцем.

— Я знаю, хрупкое дитя.

— Вы… — Корки посмотрела на сосновую ветку рядом с собой, потом на его дрожащие руки. — Вы снова лечили меня?

— Ни у кого не хватило бы сил исцелить чужую душу. Даже самую чистую. А я… сейчас даже царапину затянуть не смог бы. Моя магия осталась у входа в Логово.

— Но…

— Я всего-то нашёл сосновую ветку, Корки. Положил рядом с тобой. Просто… напомнить. Что покой возможен.

— Вам надо отдохнуть, Мудрый Шайор.

Шайор кивнул, медленно, как будто голова была каменной.

— Как и всем нам.

Голос мага всё равно обладал силой, даже без колдовства, даже в такой момент. Силой тишины. Корки прислушалась к его словам, к тому, как звучат буквы, переплетаясь друг с другом. Закрыла глаза. Вдохнула запах сосны, земли весны. И задышала ровнее.

Эта часть леса не была для стаи домом. Здесь не пахло сырым камнем, сушеными травами из угла Шайора, кисловатым запахом щенячьих лежбищ. Но и чужим этот лес тоже не был. Воздух был тем же – сосновым, влажным, весенним. Земля под ногами – такой же твердой и податливой. Звезды, если бы удалось разглядеть их сквозь хвойный полог, светили бы теми же холодными точками. Это был лес.

— Мы когда-нибудь вернёмся в Логово? — спросила охотница шёпотом, едва шевеля губами, чтобы никого не разбудить. Чтобы не спугнуть хрупкое равновесие этого разговора.

Шайор не ответил сразу. Его пальцы, лежащие на коленях, слегка пошевелились, будто перебирая невидимые нити времени.

— Не могу обещать, хрупкое дитя, — наконец прошептал он, и его голос был похож на шорох. — Стая сделает всё возможное, чтобы вернуться домой. Или сделать новое укрытие домом. И для того, и для другого нужно время. У нас с Юлой… его намного больше.

— С… Юлой…

Корки задумалась. На фоне крепких, пусть и раненых сверстников-охотников она выглядела не просто мелкой, а… иной. Капризным, испуганным ребёнком. Она была похожа на элахейров – те же черты, те же уши, острые клыки. И была другой. Пугающе пустой и одновременно переполненной чем-то невидимым. Её ждала тяжёлая ноша мага, защищающего стаю, непомерно долгая жизнь, растянутая на столетия, как длинная тень. И много, очень много смерти. Юле предстояло прощание с каждым, кого она знала сейчас. С Гередом. С Йонгом. С самой Корки.

Охотница никогда не задумывалась об этом.

— Юла всегда будет одна, да?

Мудрый Шайор повернул к ней лицо. В тенях его глазниц что-то мелькнуло – не печаль даже, а глубокая, древняя усталость. Он улыбнулся, и вокруг, казалось, стало немного светлее.

— Почему ты думаешь об этом?

— Она проживёт не одну сотню лет, — продолжила Корки, глядя не на мага, а в темноту между деревьями, представляя невообразимую череду дней. — Успеет познакомиться с десятками, сотнями щенков. Увидеть, как они превращаются в юных охотников и опытных воинов. Станут Воспитателями. Вожаками.

— И увидеть, как они увядают? Как кости их становятся хрупкими, а взгляд – мутным? Как лес принимает их обратно? — Шайор закончил мысль, и голос его не дрогнул, наоборот, стал ещё спокойнее и ещё тише. — Такова участь крепких деревьев, Корки: стоять и видеть, как каждый год под их кроной умирает трава. И весной вырастает снова. Укрывать её своей листвой от палящих солнечных лучей или ледяного дождя. И понимать, что это бесполезно.

— У магов… не бывает друзей? — спросила Корки.

— Нет, хрупкое дитя. У магов больше друзей, чем у кого бы то ни было. Мы знаем их в детстве, в юности, в зрелости, мы помним их предков и угадываем черты потомков в щенячьих мордочках. Мы носим в сердце сотни имен, сотни улыбок, сотни печалей. Но от этого не легче.

Он помолчал немного и продолжил, глядя куда-то сквозь Корки, в далекое прошлое:

— Я помню… как играл с отцом отца Говаэра. Маленький комочек рыжей шерсти и острых коготков. Он был большим непоседой. Всё норовил сбежать от Воспитателя и залезть в самую глубокую, самую грязную лужу. А когда подрос – любил сидеть у меня на коленях, слушая сказки о звездах и духах леса. Через двадцать лет мы стали лучшими друзьями. Однажды он вынес меня из пожара. В его зрачках, когда я очнулся, еще отражалось пламя… пламя, которое я пытался и не смог укротить. Он погиб через три зимы после того случая. Как воин. От длинного человеческого когтя. Я закрыл ему глаза. Руки мои пахли дымом того старого пожара.

А мать отца Йонга… — Шайор замолк, и казалось, он вдыхает сам воздух тех времен. — Она была удивительной, хрупкое дитя. Воплощённая молния в облике элахейра. Наверное, единственная женщина за многие поколения, которая действительно могла стать вождём. Но отказалась. Добровольно. Самая тихая в выводке, самая смертоносная в бою. Непревзойдённая охотница, лидер группы, которая не знала поражений. Взгляд у неё был холоднее зимнего камня для тех, кого она считала врагом. Но, теряя друзей, она плакала у моих ног, как щенок. И я ничем не мог ей помочь. Она погибла в особо голодную зиму. Ушла на охоту и не вернулась. Нашли весной. Замёрзла. Сжимая в окоченевшей руке тощего зайца – добычу для стаи. Последний дар.

Шайор замолчал. Тишина повисла тяжелым, густым мороком. Даже лес вокруг будто притих.

— Я… — он снова заговорил, но Корки казалось, что это не отдельные слова, это мелодия. Как пение птиц и журчание воды, — Я – связующее звено. Между десятками стай. Между поколениями, которые для вас – отдельные миры. Для тебя они разные. Для меня это одна и та же стая. Тот же дух. Скользящий сквозь время, как река, меняя русло, но оставаясь собой. Возможно, я увижу рождение ещё одного вождя. Из этих щенков, что сопят сейчас рядом. Или из их детей. Я расскажу ему историю. О Логове. О печати. О том, как мы бежали в панике, покидая дом. Расскажу ему о тебе, хрупкое дитя. О сухозубой охотнице, которая любила залазить на дерево и спать под соснами. Память должна оставаться. Это – истинное Логово.

Мудрый Шайор поднял голову, с трудом, будто неся невидимую тяжесть, пытаясь разглядеть клочки неба сквозь сплетение темных хвойных ветвей.

— Видишь? Звезды. Они кажутся тебе прекрасными. Но ведь и они когда-нибудь погаснут. Значит ли это, что мы должны опускать глаза? Прятаться от их света. Должны ли бояться смотреть?

— Юла видит только себя. Она относится к нам… как к грязи, — прошептала Корки, вспомнив пощечину.

— Она любит стаю. Но не каждого в отдельности.

— Сегодня она запретила мне прикасаться к ней даже кончиком пальца. Потому, что я – позор стаи, а она – маг.

— Потому, что она – Юла. Маг – это всего лишь часть. Видела ли ты когда-нибудь огонь, Корки? Хотелось ли тебе взять его в руки?

Люди приходят в лес, освещая путь ручным огнём. Не боятся. Потому что держат его далеко от ладони. На расстоянии. Когда в твоих руках огонь, ты можешь согреться. И согреть других. Можешь принести немного света. Или смерти. Можешь подчинить его своей воле. И в любой момент затушить.

Но что делать тому кто не может удержать огонь в руках? Не оттого, что он слаб или труслив. А потому что сами его ладони и есть пламя? И любое его прикосновение к миру сеет то свет, то хаос? Согревает. Уничтожает.

Что делать тому, кто каждую секунду, каждое мгновение рискует обжечь себя? Для кого дотронуться до чего-то иного: до льда, до камня, до чужой души – равносильно пытке. А сжать чьи-то холодные, неогненные руки – невыносимая боль. Для обоих. Пламя обжигает лед. Лед обжигает пламя. Итог – рана. С двух сторон.

Тому, кто имеет собственное пламя, нужен и собственный холод. Можно обернуть им свои руки. Чтобы не сжечь. Чтобы не обжечься. И не думать о том, что может случиться, если хоть на миг ослабить бдительность. Не позволить пламени коснуться хрупкого мира. И… не позволить миру коснуться пламени.

— Почему же вы – другой?

Шайор умолк, удивлённый. Впервые за два десятка лет Корки решилась его перебить.

— Ты молодец, Корки, — сказал он, улыбаясь. — Ты задаёшь правильные вопросы.

Глава 23. Замок.

Моя история очень скучная. Скучнее любой человеческой книги, легенды и даже песни. Ни одного значимого события, ни единой искры, достойной того, чтобы её запомнили. Честно говоря, мне и рассказывать особо нечего.

Пожалуй, начну так.

Когда-то я был учеником мага Лиином.

Я так и не понял, в какой конкретно момент всё изменилось. Двадцать лет я жил в замке, просыпался с рассветом, чувствуя холод серебряного подноса еще до того, как к нему прикасался. Расчесывал волосы, надевал идеально выглаженную рубашку. Каждая складка – еще одна заповедь, еще одно правило. Знаю, тебе сложно это представить сейчас, когда я выгляжу, как… как обычный человек. Я сам ещё не привык, что бывает одежда, сшитая не по моим меркам, грубая на ощупь, но странно живая. Да и причёска у меня хуже некуда. Видишь, пряди лезут в глаза, цепляются за воротник – постоянное, мелкое, человеческое неудобство. Помню, слуги специально заглядывали в мою комнату, чтобы увидеть что-то подобное. Их это забавляло. Словно зверей в клетке показывали: смотрите, маг, который выглядит неряхой!

Кстати, в тот день я и решил сбежать.

Но обо всём по порядку.

Мой день был распланирован от и до. Трижды в день мне приходилось спускаться на кухню. Шестьдесят семь ступеней. Два раза налево, направо и снова налево. Я помогал повару Фортосу с завтраком, передавая ему противень, ловя запах свежего теста и чувствуя мимолетное тепло печи – единственное настоящее тепло в этом замке. Завтрак я относил в западное крыло, в покои мага. Такой длинный путь, всего пять дверей, как пять заповедей. Это правила из Устава магов Урнеандринг.

Ты не понимаешь, о чём я говорю, да?

Забудь.

Моей главной обязанностью было носить еду для учителя. Ты знаешь его как Господина Эншуриила. Великого, мудрого, недоступного. Для меня он был просто одной из заповедей. Дверью, которая почти всегда была закрыта, даже когда стояла распахнутой. Слугам запрещалось заходить в эту часть замка. Сейчас я понимаю, почему. Знаешь, это даже забавно. Думаю, если бы не это правило, меня бы заперли на четвёртом этаже, в маленькой комнате с кроватью, столом и книжным шкафом. А так, разрешали хотя бы ходить по коридорам.

Да, я не сказал о главном. За все двадцать лет я ни разу не покинул замок.

Не веришь? Видел ли ты меня на улицах Урбуса хоть раз? Среди солдат у ворот? На рынке, где торгуют луком и дешевыми клинками. Ты бы запомнил, с таким-то цветом волос. Не видел?

Теперь понимаешь?

А ещё меня и магии-то особо не учили. "Прочитай эту книгу до конца недели", – говорил Господин Эншуриил, не отрываясь от свитков. "Знание – основа силы". Но знание без практики – мертвый груз. Сейчас я очень ясно это осознаю. Все эти фокусы с тенями и артефакты у меня в кармане – заслуга последнего месяца. Нет, даже меньше. Дней двадцати. Двадцать дней настоящей жизни против двадцати лет существования. До этого я умел только чертить простые руны и вырезать знаки на деревянных дощечках, для солдат. Видел такие? Моя работа. Тонкие, неуверенные линии.

Как и я сам.

Большую часть времени я проводил за книгами. Тяжелые, древние фолианты в потрескавшейся коже, от которой пахло пылью. Я изучал историю Королевства и читал жизнеописания магов. Скучные хроники побед над "тьмой", где герои были безупречны и нечеловечески мудры, а враги – безлики и слабы. Если коротко, это рассказ великих колдунов прошлого о самих себе. У них была не очень насыщенная жизнь, но всё равно интереснее моей. Ещё полгода назад это не вызывало у меня вопросов. К слову, такие книги мне и не нравились.

В общем, маг из меня такой себе. А человек еще хуже.

О чём это я? Да, в какой момент всё рухнуло.

Даже не знаю, как сказать. Я до сих пор не знаю, кто я. Вроде бы был учеником мага Лиином, а потом… Заметил за собой странные мысли. Начал делать странные выводы. Странные поступки. Например, петь песни. Сначала тихо, под нос, как Фортос. Потом громче. Слова путались, голос дрожал, но это не было похоже на руны и книги. Я стал спрашивать Фортоса об Охоте, хотя, казалось бы, какое мне дело? Однажды, я попросил Тита, моего личного слугу, спеть пару людских легенд. О магах. Я потом целую неделю искал в книгах отголоски этой истории. Мне казалось, я с ума схожу. Скорее всего, так и было.

Понимаешь, вторая заповедь: «Маги – не люди». Скажи, если бы ты родился человеком, а потом человека из тебя выжгли, заменили чем-то… другим. Холодным. Правильным. Не способным понять смысл песни. А потом ты бы сломал всё, из чего состоял, что взращивал в себе годами. Разрушил сознание и из осколков собрал заново. Отрёкся от себя, не в силах стать человеком. Я даже не знаю, о чём говорю, ведь я совершенно не помню себя не-магом. Может, я родился таким. Может, никаких людей и вовсе не существует.

Я отвлёкся, да?

Напомни, на чём я остановился.

На очередном празднике Охоты я впервые вышел из замка. Не по приказу. Не с каким-то заданием. Просто вышел. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Выглядел я, надо сказать, ещё более нелепо, чем сейчас. Люди, наверное, оглядывались, рассматривая меня, но это я понял потом, когда ходил по городу во второй раз. В третий. А в тот день мне было не до косых взглядов, понимаешь? Я посидел в странном доме, поговорил с солдатами. Спел одну песню, знаешь, про говорящий ветер. Ужасно глупая песня, да? Но мне очень понравилось. Потом все начали смеяться и я сбежал.

Ещё мне довелось познакомиться с детьми. Они играли в Охоту, их глаза горели, щеки пылали от бега. Они толкались, кричали, были… другими. Наверное, именно так я всегда представлял себе солдат. Ребятишки почти приняли меня в игру, но стоило им узнать, что я маг – отшатнулись, как от прокаженного. Испугались. Я никогда не думал, что могу внушать страх. Не почтительную робость слуг, а первобытный ужас перед чем-то неведомым и опасным. Как будто магов здесь боятся ещё больше, чем оборотней.

Прости, наверное, я не хочу об этом говорить.

В тот день я увидел Урбус изнутри, почувствовал его неровные камни под тонкой подошвой ботинок, походил по улицам, затерявшись в толпе, которая не знала, кто я, и потому не боялась. Я увидел небо, насколько хватало взора. Прикоснулся к стенам. Грубым, шершавым, настоящим. Если честно, с высоты четвёртого этажа город выглядел более привлекательным. Аккуратным. Упорядоченным. Без запахов, грязи и этого всепроникающего страха. Я двадцать лет не покидал замка, а покинув, сразу же пожалел. Глупо, да.

Интересно, остальные города похожи на Урбус?

А, так ты тоже не знаешь…

После праздника Охоты пришли холода, и я на время выпал из череды событий. Со мной такое происходило каждую зиму, и теперь я понимаю, почему. Видишь эти знаки на стенах? Сейчас они не светятся, но стоит подуть северным ветрам, и магия оживает. Руны обогревают замок изнутри, каминами это сделать было бы очень сложно. Правда в том, что заклинанию надо откуда-то брать силу. Это законы колдовства, знаки сами по себе не имеют никакой магии, нужен проводник. Источник. Им стал я. Моя жизненная сила, моя воля, мои смутные мечты – все это уходило в руны, чтобы греть безжизненные камни замка.

Прости, тебе, наверное, не это важно.

Я проспал всю зиму, а когда пришёл в себя, ощутив странную пустоту и звон в ушах, сразу продолжил искать. Не могу даже толком сформулировать, чего я хотел добиться. Хотел ли найти легенды в книгах, ответы на вопросы, чуть-чуть смелости. Может, просто смысл. Я думал найти и друзей, хотя бы одного, но оказалось, что слуги тоже меня боятся. Двадцать лет я жил в замке, но даже не мог подумать что страх – это единственная связь между мной и теми, кто меня окружал. Знаешь, людям очень сложно понять магов. Мы для вас как горгульи на стенах – тёмные, каменные, недосягаемые. Третья заповедь – забыть в себе человека. Впрочем, плевать на заповеди.

Тогда я понял, что всегда был совершенно один.

Единственным магом в замке, не считая меня, был Господин Эншуриил. Когда меня разрывала на части незнакомая боль, я побежал к нему. Думал, учитель поможет. Объяснит. Успокоит. Скажет, что я не один, что так и должно быть. Сейчас я понимаю, насколько это было безнадёжно. Господин никогда не обращал на меня внимания. Я был для него как тень, внезапно осознавшая, что отбрасывает слишком бледное пятно на стене. Кажется, я и вовсе не был ему нужен, только мешался под ногами. Но тогда я бежал со всех ног, спотыкаясь о знакомые ступени, срываясь на поворотах, сердце колотилось где-то в горле. Я надеялся распахнуть дверь и найти защиту.

Каково было моё удивление, когда учителя не оказалось в покоях! Комната была пуста. Мерцающие руны на стенах казались насмешкой. Стол, заваленный свитками и артефактами, был безжизненным. Воздух – неподвижным, тяжелым, как металл.

Сейчас я знаю, что Глава Города скорее всего был в лесу в этот момент. Спасал солдат, штурмовал пещеру. Делал то, что должен был делать маг – защищал Королевство. Слухами был наполнен весь город, думаю, люди до сих пор говорят: о подвиге и о спасении. Но тогда, стоя перед распахнутой дверью, я не знал ничего. Я был сломлен. Я кричал на весь замок, мой голос, непривычно громкий, казался чужим. Окончательно потеряв рассудок, ученик мага Лиин пытался что-то доказать. Убедить себя в том, что мир совершенно другой. Что он может быть другим, совсем, как в ваших людских книгах. Что есть благородные, сильные герои, способные бросить вызов злу и поступать правильно.

И всё же, если бы мне надо было составить собственное жизнеописание, я бы начал так:

Ученик мага Лиин вошёл в пустую комнату. Но вместо Эншуриила нашёл там огромную, бесценную библиотеку.

Сначала я увидел только тьму. Тускло мерцающие руны на стенах, стол, заваленный свитками, как всегда. Но потом мой взгляд упал на книги. Книги, которые больше никто не охранял.

Они стояли рядами, немые свидетели пустоты. Я боялся. Очень боялся. Дышал так громко, что, казалось, эхо подхватит звук и донесёт до верхушек гор. Сперва я взял с полки одну: «Мастерство Иллюзий» за авторством Алуниты. Я никогда не видел этого имени, оно не значилось ни в одном жизнеописании, ни в одной хронике Королевства. Но фолиант был довольно увесистым, кожа переплёта протерта до дыр на углах. Открыл на середине – руны. Очень много рун и подробное описание того, как их использовать. Как связывать. Как чертить. Настоящая книга заклинаний. Та самая, что открывает двери.

Или ломает замки.

Нет, в тот момент я не хотел учиться. Признаться, я и сейчас не хочу быть магом или иметь с ними хоть что-то общее. Это не дар, это клеймо.

Но в книгах заклинаний я увидел свой шанс.

Я не хотел оставаться в замке больше ни секунды, но пришлось провести здесь ещё около месяца. Месяц воровства и бессонницы. Я заменил все свои книги, слышишь? Каждую. Даже сейчас произношу это, и руки дрожат: то ли от страха, то ли от стыда. Но в библиотеке учителя теперь целый шкаф с жизнеописаниями магов. А здесь, посмотри, в моей комнате сплошь книги заклинаний. Легенды. Самые старые, самые запутанные истории: о Войне Вознесения, о Создателях и Элу.

Достаточно смело для ученика мага Лиина, да?

Бывшего ученика.

Господин Эншуриил вернулся через несколько часов, а спустя пару дней в город пришли и солдаты. Капитан стражи Роанг объявил, что пещера оборотней найдена, чудовища остались без защиты, и истребить их не составит труда. Эта новость меня удивила, но не изменила решения. Моего решения.

Я просиживал круглые сутки за книгами. Снова. Но на этот раз это не было бессмысленным чтением. У меня в руках было перо, чернила пачкали пальцы, и я пытался повторить знаки на бумаге. Она рвалась под дрожащей рукой. Потом тренировки черчения на ученической доске. Тряпка, зачарованная на стирание рун, очень быстро стала белой от мела. Мел крошился, оставляя бледные, неровные линии. Мозоли на пальцах болят до сих пор, но я не прекращал попытки до тех пор, пока не получалось идеально. До тех пор, пока руны не начали светиться. Аккуратность, моя главная черта, здесь она мне пригодилась.

Если мне что-то было непонятно, я шёл к учителю. Не для того, чтобы спросить совета, а чтобы пройти мимо с серебряным подносом, сказать что-то вежливое и вынести из комнаты ещё одну книгу. Прямо у него под носом. Сначала я чуть не потерял сознание, когда мне показалось, что Господин Эншуриил поднял взгляд. Его выцветшие глаза скользнули по мне. Но обошлось. Ему было всё равно.

В конце концов я перестал бояться.

Фортос бил тревогу. Пять дней подряд я приходил на кухню с нетронутым блюдом. Еда остывала, покрываясь неаппетитной пленкой. Отборное мясо, пироги, чай из сушёных ягод, такая редкость весной. Учитель не притрагивался к еде. За притворным беспокойством человека, похожего на гнома, скрывалось волнение за своё место в замке. Кто станет платить повару, если его стряпня никому не нужна? "Может, невкусно, Господин Лиин?" – спрашивал он, глядя на меня с надеждой. Я мог бы успокоить его, но с удивлением понял, что мне безразлично.

Всё-таки я маг. Ненавижу в себе это.

Прости. Наверное, тебе совсем не интересно.

Через какое-то время я рискнул. Я выбрался в город, тщательно скрывая светлые волосы под грязной шапкой. Голова чесалась, было ужасно жарко, но я всё равно не снимал. Я нёсся по улице, избегая детей и солдат, а это сложно, ведь Урбус – город солдат, они везде: у ворот, на площади, в кабаках. Я ходил по ремесленным лавкам и торговцам, стараясь не смотреть в глаза, говорить коротко и вежливо. Купил вот эту одежду: серую рубаху и штаны из толстой ткани – ничего общего с моими старыми. А ещё: широкий охотничий плащ, который остался снаружи, на одной из южных улиц. Ещё я приобрёл небольшую дорожную сумку и много деревянных дощечек, гладких, заготовленных под обереги. Да, ты правильно понял. С ними я уже умел работать. Вырезать знаки, настоящие знаки.

Ещё у меня есть нож, но он давно затупился. Возможно, торговец обманул меня, а может, я сам виноват. Не умею выбирать, не умею следить. Я никогда не держал оружие в руке, ничего крепче серебряного подноса.

Сейчас даже это кажется мне смешным.

А этот нож, я вырезал им знаки на дощечках: плохие амулеты, хватает только на один раз. Но даже это достижение для того, кто двадцать лет сидел взаперти и читал жизнеописания. Ещё месяц назад я знал только простые руны, а сейчас… Мои заклинания, они работают, представляешь?!

П-почему ты смеёшься?

Видишь что у меня в сумке? Вот эта руна скрывает в тени, если хватит сил её использовать. Эта создаёт громкий звук, похожий на взрыв: достаточно, чтобы оглушить или напугать. Эта может создать небольшой источник света, а эта поможет услышать то, что далеко. Есть и защитные, и исцеляющие амулеты. На всякий случай. С того света не вытащат, но царапину залечить смогут. Заклинания не всегда работают как надо, руны капризны, а моя сила ненадежна. Но этого должно хватить, чтобы отвлечь стражу и скрыться.

Должно было хватить.

Я знаю очень мало сочетаний рун. Ещё меньше знаю наизусть. Думал, что выберусь из города и больше никогда не воспользуюсь магией. Никогда. Выжгу ее из себя, как когда-то выжгли во мне человека.

Не смотри на меня так. Ты ведь тоже хочешь найти место, где тебе будут рады.

Я выписывал из книг только те заклинания, которые могли бы мне пригодиться. Ничего лишнего. Там было много разрушительных, даже жутких рун; боюсь представить, для чего их использовали и почему внесли в фолианты. Такие описания я пропускал, поскорее перелистывал страницы, словно они могли обжечь пальцы. Атакующие руны, я никогда не буду их применять, а чертить не пытался даже на бумаге. Но у меня слишком хорошая память. Они отпечатались в сознании, невольные знания, как шрамы. Но это не самое ужасное.

В какой-то момент я стал их узнавать. Везде.

На столе Господина Эншуриила, среди хаотично разбросанных свитков, на стенах, на потолке… Даже на полу, прямо перед дверью. Сложные, перевернутые, спрятанные в орнаменте, стертые, но все еще читаемые. Руна смерти. Самая неукротимая, состоящая из семнадцати отдельных рун, смысл которых тоже далеко не светлый. Призыв. Поглощение. Запечатывание. Этот знак был на моём пути, я наступал на него все двадцать лет, по три раза в день. И, поняв смысл, впервые споткнулся.

Надеюсь, Господин этого не заметил.

А ещё, руны тьмы, руны порталов, руны оков, удержания. Руны ночи, теперь я понял, почему в покоях Эншуриила было так темно. Повсюду были и руны духа, тела и разума. Манипуляции, контроль, подавление. И знаки формы. Искажения. Бесконечное множество, но в основном – сложные. Такие, как клетка, клинок, печать.

Я смотрел на комнату Главы Города совершенно другими глазами.

Помнишь, я говорил, что стащил пару свитков с запретной магией? Теперь понимаешь, почему я это сделал? Эти свитки были не просто жуткими, они были родственными тому, что покрывало стены.

В конце концов я решился забрать ещё одну книгу: странную, мерцающую лиловым светом в полумраке. Она приковывала мой взгляд, она звала к себе, и я больше не мог игнорировать этот зов. Книга сейчас здесь, на самом дне сумки. Я не смог понять ни слова из неё, не смог расшифровать ни одной страницы, но и расстаться с ней не смог. Что-то подсказывает, что именно здесь кроется разгадка.

В конце концов, на ней те же руны, что на столе.

Здесь творится что-то недоброе, и я не могу понять, что. Библиотека кроме всего прочего забита очень старыми легендами. О других мирах, начале всякой магии – не как дара, а как насильственного разрыва завесы, и божественных существах, спящих или изгнанных. О храмах, затерянных в горах, о катаклизме, изменившем наш мир. О странном пророчестве, предвещавшем великую войну между людьми и магами. Магами и магами. Людьми и людьми.

Это действительно страшно. Гораздо страшнее оборотней.

Мне хочется думать, что Господин Эншуриил хочет защитить Королевство. Уничтожить чудовищ, спасти солдат. Ради этого он даже покинул замок! Впервые на моей памяти. Хотя, что такое двадцать лет для такого мага, как он…

Мне хочется верить в хороший исход. Хочется верить в то, что он изучает тьму, чтобы защитить нас. Но его взгляд, всегда отсутствующий, сосредоточенный на чем-то нездешнем. Руны в его комнате, сеть, которую он плетет годами. Темнота. Странный шёпот. Камень на столе, от которого Господин не отходит ни на секунду.

Я хочу разобраться, понимаешь? Не из любопытства. Я сбежал из замка, чтобы найти помощь. Планировал отправиться в Хладмиарр, или в Истраниор, это тоже большой и богатый город. Не знаю, кого я собрался спасать, Урбус или самого себя. Может, Господина Эншуриила.

Я не знаю, я правда не знаю!

Мне нужна помощь. Я должен понять.

Поэтому я и привёл тебя сюда. Поэтому рассказал тебе так много, как никогда и никому не рассказывал. Рискуя всем. Если захочешь – легко сдашь меня охране, доказательств у тебя достаточно. Но почему-то я верю. И ты тоже можешь поверить мне. Хотя бы на миг.

Скажи, ты был там, в лесу, когда Господин Эншуриил помогал солдатам? Видел ли ты его магию? Слышал ли его слова? Даже если не был, ты должен был узнать обо всём из рассказов охотников в городе. Ты знаешь больше меня, прошу, расскажи всё, не упустив ни одной детали. Любая мелочь станет необычайно важной сейчас. Может так я смогу понять хоть что-то: сложить кусочки, или окончательно убедиться в собственном безумии.

Поэтому, друг…

Я…

Я ведь могу называть тебя другом? После всего, что мы пережили вдвоём. Ты ведь помог мне один раз, хотя я был для тебя странным незнакомцем со светлыми волосами и магией в сумке. И я тебя здорово выручил. Мне кажется, ты смотришь на меня без страха, хоть и знаешь, что я колдун. Говоришь со мной не так почтительно, как слуги. Поэтому, могу ли я…

Ч-что?

…спасибо…

Прости за эти слёзы, всё хорошо. Правда.

Ну так что, расскажешь свою историю?

Я слушаю.

Каждое слово.

Глава 24. Логово.

Прошло ещё два дня долгой дороги, прежде чем стая добралась до нужного места.

На востоке от Логова, у подножия холмов, уже отдававших синевой настоящих гор. Элахейры прошли ягодные поляны, где земляника только завязывалась; миновали гарь, оставшуюся от пожара прошлым летом – черный, мрачный шрам на теле леса, где уже пробивалась молодая, настырная зелень; осмотрели пару совсем маленьких, непригодных пещер. Чем дальше на северо-восток они шли, тем гуще становился ковер из сосновых иголок под ногами, тем выше вздымались темно-зеленые великаны-кедры и ели. А следы пребывания людей встречались все реже, пока не исчезли совсем. Горы, затянутые дымкой, казались ближе. Город с его дымом и страхом – бесконечно дальше.

В паре часов неспешной ходьбы на север текла другая река – не та бурная, ледяная громадина, что заставила их страдать, а более мелкая, быстрая, но словно прирученная лесом, с песчаными отмелями и омутами, где, как говорили дозорные, можно было даже увидеть рыбу.

Новый дом встретил стаю не очень дружелюбно. Такие же серые, холодные стены, такая же вечная темнота в глубине и спёртый воздух, пахнущий сырым камнем и древней пылью. Но всё здесь было чужим. Незнакомым. Лишённым памяти их шагов, их дыхания, их жизни. Стоя у входа и окидывая взглядом расстилавшийся перед ним зеленый простор, Большой Морграс предложил называть пещеру Убежищем.

И Корки решила, что это имя как нельзя больше ему подходит.

Закипела работа, размеренная и целеустремленная. Воспитатели с выводками обустраивали пещеру изнутри: выносили прошлогодние листья и выбеленные временем кости животных, расстилали на земле принесенные с дороги тёплые звериные шкуры. Воины, включая хромающего, но неукротимого Йонга, проверяли территорию вокруг. Особо подмечали естественные укрытия для дозоров и звериные тропы, сулившие удачную охоту. Группы элахейров, ведомые опытными охотниками, уходили в лес более чем на сутки и возвращались с мясом.

Одноухий Йонг, к удивлению многих, настолько привык к хромоте, что выработал новую, стремительную манеру бега: чуть короче шаг больной ногой, мощнее толчок здоровой. Он умудрялся не просто не отставать, но и вести группу. Гереду в напоминание о яростном сражении у Логова остался уродливый, багровый шрам, рассекавший всю верхнюю губу и часть носа. Теперь, когда он скалился или улыбался, это выглядело одинаково угрожающе. Корки находила это забавным.

Мудрый Шайор с ученицей бродили по солнечным опушкам и влажным ложбинкам в надежде найти первые весенние травы. Словно две тени – одна согбенная и седая, другая прямая, но с едва заметной скованностью в походке. Маг всё ещё был слаб, шагал несмело, почти целиком опираясь на Юлу, которая стойко выдерживала его вес. Лицо её не выражало эмоций, но Корки заметила, как колдунья старательно избегает переносить вес на левую ногу – ту самую, рассеченную камнем в бурной реке. Рана, казалось, заживала медленно, но Юла не жаловалась. Никогда.

Всем нашлась работа. Корки тем временем не находила себе места.

Она пробовала охотиться с группой Одноухого Йонга, вдыхая знакомый, возбуждающий запах погони. Но старая рана на боку, та самая, что едва не стоила ей жизни, ныла и сковывала движения при каждом резком повороте, каждом прыжке. Она не могла бежать с прежней скоростью, отставая даже от самых юных в группе. До роли загонщицы, требующей выносливости и резвости, Корки явно недотягивала. Боль, такая унизительная, заставляла ее останавливаться, опираться о дерево, пропуская товарищей вперед.

В такие моменты Корки вспоминала те далекие, почти нелепые времена, когда она добывала мясо иначе. Ловила мелких зверей живьем, не убивая. Приносила в Логово, вызывая снисходительные улыбки. Это было смешно. Даже для самых младших выводков. Корки всегда была сухозубой, но тогда она не была бесполезной.

Сейчас же на ум приходили только наказания от Большого Говаэра. Его низкий, неумолимый голос звучал в памяти, заглушая щебет птиц:

«Элахейр с сухими зубами – позор стаи. Ты слабая, Корки. Даже если поешь и хорошо отдохнёшь».

Будто охотница и не старалась по-настоящему. Будто уходила в лес только для вида, отправляясь на дневную охоту в одиночку лишь для того, чтобы было оправдание на случай провала. Чтобы сказать: «Я пыталась».

Убежище было очень далеко от людских поселений. Тишина леса, отсутствие следов, чистота реки – все говорило об этом. Постепенно, день за днём, стая перестала жить в постоянном, сжимающем горло страхе. Охотников все равно не хватало, и Большой Морграс, взвесив риски, значительно уменьшил количество дозоров, оставив лишь самые необходимые – на южных подступах, со стороны города. Мудрый Шайор часами смотрел в пустоту, пальцы его перебирали воображаемые нити – он пытался придумать, как восстановить Печать.

С каждым днём становилось всё теплее. Весна набирала силу, прогоняя последние призраки зимы.

В один из таких поистине чудесных дней, когда солнце лилось золотом с безоблачного неба, а воздух был напоен ароматами хвои, влажной земли и первых лесных цветов, Корки вышла из прохладного полумрака Убежища, чтобы просто погреться на солнце. Поляну у входа уже успели расчистить от валежника, превратив ее в импровизированную игровую площадку. Здесь вовсю резвились выводки. Они гонялись друг за другом с визгом и смехом, устраивали потасовки из-за блестящего камушка, строили домики из веточек и мха под присмотром улыбающихся Воспитателей. Их звонкие голоса, полные беззаботной радости, смешивались с пением птиц и шелестом кедровых ветвей. Смотря на них, на их яростное, чистое жизнелюбие, Корки невольно улыбнулась.

Солнце приятно ласкало кожу, пробираясь сквозь редкие иглы высокой сосны, под которой стояла охотница. Казалось, сам лес выдыхает, наслаждаясь покоем.

Из тени деревьев на солнечную поляну медленно вышли Мудрый Шайор и Юла. Старик щурился от яркого света, но на его изрезанном морщинами лице блуждала слабая умиротворенная улыбка. Юла, как всегда, держала его под руку. Корки быстро отвела взгляд и инстинктивно втянула голову в плечи.

После памятного случая у реки, с Юлой охотница почти не разговаривала. Между ними установилось хрупкое, ледяное перемирие. Обе старательно избегали прямых контактов, отводили взгляд при встрече, уступали дорогу. Но сейчас столкновения было сложно избежать.

— Доброе утро, — сказал Шайор, обращаясь не то к щенкам, не то к Воспитателям. — Лазурник зацвёл…

Задорные, звонкие выкрики и смех на поляне стали заметно тише. Веселье поутихло.

— Ваша очередь собирать! — закричал один мальчишка, указывая пальцем на соседа, пытаясь переложить обязанность.

— Неправда! — отбился тот. — Нас Воспитатель обещал отвести к озеру, купаться!

— А нас – учить читать следы! — подхватил другой.

— А мы сегодня охраняем Убежище!

Мудрый Шайор печально улыбнулся. Работать в такой чудесный день действительно никому не хотелось.

— Но лазурник кто-то же должен собрать, — мягко настаивал он. — Солнце высоко, лепестки скоро начнут осыпаться.

— Я пойду, — Корки сделала шаг вперед из тени сосны, опираясь ладонью о шершавый, теплый от солнца ствол.

Дети взорвались ликованием, словно им даровали свободу. Воспитатели облегченно вздохнули и благодарно кивнули Корки. А вот Юла нахмурилась, её тонкие брови сошлись у переносицы, и Корки отчетливо увидела, как колдунья тихо выругалась.

— Правда хочешь пойти?

— Да, — ответила Корки просто. Ей не хотелось оправдываться.

— Твоё дело сейчас – сидеть в Убежище, зализывать раны и набираться сил, — напомнил маг.

— Моё дело – охотиться в лесу вместе с остальными. Но вместо этого мне приходится помогать Воспитателям.

— Хрупкое, — прошептал Шайор так тихо, что слова его слились с шелестом хвои над головой и чуть слышным жужжанием первой пчелы. — хрупкое дитя. Ты говоришь как воин.

— Но я не воин. Я позор стаи. Разве Большой Говаэр не отправил бы меня на ягоды?

Ученица мага брезгливо поморщилась и одними губами, но очень отчетливо произнесла: «Давно пора».

— Ты согласна с Корки, Юла? — Шайор неожиданно тихо засмеялся. Сухой, дребезжащий голос.

Колдунье пришлось постараться, чтобы удержать его пошатнувшуюся фигуру и удержаться самой.

— Сухозубая, — процедила она сквозь зубы, глядя куда-то поверх головы Корки. — Пусть идет. Сама просится.

— Тогда слушай, — маг обратился к охотнице. — Иди на север. Воспитатели с выводками туда не ходят: щенки порой бывают непослушны. Возьми мешок у входа. Собери цветы. И… — он сделал паузу, будто на мгновение увидел другую, бурную реку и Корки, бросающуюся в поток. — … не заходи в воду. Лазурник растет на берегу.

— Хорошо, — охотница кивнула, и странное дело – она почувствовала прилив сил и облегчение. Это было её дело. Пусть маленькое.

Корки повернулась к Юле. Кивнула ей тоже: коротко, твердо.

— И тебе спасибо.

Колдунья вздрогнула, будто её столкнули в ледяную реку.

— Это за что ещё?

— Ты заступилась за меня.

Юла замерла на секунду. Потом её лицо исказила знакомая гримаса презрения.

— Не зазнавайся, Великолепная, — колдунья оскалилась. — Не прячь клыки за тихими словами. Я лишь признала твою бесполезность. Ни больше, ни меньше.

Корки не стала слушать до конца. Зашла в прохладный полумрак Убежища, прихватила у входа небольшой мешок. На мгновение оглянулась на серые, безликие стены пещеры, ещё не успевшие стать домом. Потом снова вышла на ослепительный свет, вдохнула полной грудью свежий, хвойно-цветочный весенний воздух, от которого слегка кружилась голова. И направилась на север, медленно, в своём темпе, не скрывая легкой хромоты от ноющей раны. Ей действительно некуда было спешить. Солнце пригревало спину, птицы пели, а тревога в груди, хоть и не исчезла, но отступила, притихла.

До реки охотница добралась через несколько часов ходьбы. Дорога шла в гору, но полого, через светлые сосновые боры, где солнечные лучи золотистыми столбами пробивались сквозь высокие кроны, а под ногами шелестел мягкий ковер из рыжих иголок. Воздух был чист и пьянящ.

Солнце стояло в зените, светило так ярко, что даже в лесу не было глубоких теней, только игра золота и зелени. Ничего лишнего. Никакой угрозы. Только бесконечное пение птиц: пересвисты, трели, дробные стуки дятла где-то вдали. Шум реки – не грозный рев, а веселый, энергичный плеск и журчание по камням. Корки. И кусты лазурника на самом берегу.

Его ветви были усыпаны мелкими, нежно-голубыми цветками, похожими на звездочки, с легким, едва уловимым сладковатым запахом, смешивающимся с запахом воды и нагретых солнцем камней.

Корки присела на корточки у куста, мешок разостлала рядом. Следовало срывать не все соцветия – часть из них нужно оставить, чтобы к концу лета они превратились в сочные, темно-синие ягоды, от тяжести которых ветки склонятся к самой воде. Поэтому надо было выбирать: оставлять самые крупные, самые здоровые, крепкие цветы. А срывать те, что помельче, послабее, что все равно могут не выдержать ветра или ливня. Так, чтобы на каждой ветке оставалось примерно равное количество бутонов. Это легко: найти взглядом нужный, аккуратно взять хрупкий стебелек, сжать у основания, услышать тихий щелчок.

Так всегда было. Так учили. Так правильно. Цветы станут ягодами, даруя жизнь лесу и стае, как щенки, резвящиеся на поляне, станут воинами, защитниками.

Корки везде была исключением. Река бушевала, как будто радовалась теплу наравне с выводками. Где-то ближе к горам всё ещё таяли снега, питая ее, и течение было сильным, прозрачно-холодным, играющим на солнце бликами. Корки стояла на самом берегу, на гладком, нагретом камне. Она зашла в воду даже не по щиколотку, но река все равно омывала её ноги. Холодные волны щекотали кожу, смывая пыль дороги, и от этого странным образом становилось легко. На душе воцарилось непривычное, хрупкое спокойствие.

Сосредоточившись на тонкой работе, Корки совершенно забыла о том, что было и что будет. Знала: где-то на востоке, за лесистыми холмами, Йонг и Геред, возможно, уже выслеживают добычу, их движения слаженны, а в зрачках пылает азарт охоты. У входа в Убежище, на теплом солнышке, сидит Мудрый Шайор.

А где-то далеко-далеко на юго-западе, скрытое в боли и скорби осталось Логово. Настоящее. Большое. Доброе.

И маг сказал, что они могут вернуться.

Полностью погружённая в свои мысли, Корки не сразу уловила чужой запах. Не сладковатый аромат цветов, не влажный речной воздух, не свободный весенний ветер. Вокруг пахло лесом – хвоей и мхом. И, одновременно с этим пахло чем-то, что лесу чуждо.

Охотница медленно опустила голову, спряталась в кустах, оставляя на руках маленькие безболезненные царапины. Наклонилась к земле. Замерла. И только после этого, словно против воли, повернула голову на запах, всматриваясь в ту сторону, откуда дул ветер. Шум воды заглушал звуки, а солнце отражалось от капель и мешало видеть. Но запах… Его не спутаешь ни с чем.

По тропинке недалеко от реки шёл человек.

Это был мужчина, нет, скорее юноша. Его тёмные волосы спутались, а одежда порвалась в нескольких местах, обнажая свежие ссадины. Он шёл, опираясь на крепкую палку, поднимался вверх по течению, тревожно осматриваясь и стараясь не шуметь. Во второй руке он держал человеческий коготь, но не длинный. Другой, поменьше. От человека пахло лесом. Грязью и травами, ветром и холодом, птичьей кровью и болотной тиной. Потом и усталостью. Страхом.

Но городом от него тоже пахло.

Корки затаилась. В схватке один на один элахейр сильнее человека. Зверь сильнее. Быстрее. У зверя есть клыки и когти, он знает лес и в случае чего может позвать на помощь. Человек же… в одиночку он беспомощен. Охотница понимала, что сможет напасть в любой момент. Но знала, что не сможет его убить.

Два голоса в голове.

Низкий и резкий: «Ты слабая, Корки».

Тихий и ровный: «Ты молодец, Корки».

Человек тем временем подбирался всё ближе. Шагал почти неслышно, тщательно выбирал куда поставить палку и ни на секунду не терял бдительности. Солнечные лучи пробивались через темноту леса и падали ему на лицо. Корки видела, как юноша улыбается. Наверное, он тоже искал спокойствия.

В какой-то момент человек остановился, аккуратно положил палку на землю и наклонился. Протянул обе руки к кустику у корней старой ели, пару раз ударил коротким когтем, выковыривая что-то из земли. Через какое-то время в его ладонях оказалось несколько мелких, грязноватых луковиц.

Он ещё раз осмотрелся по сторонам. После этого подошёл ближе к реке и начал очищать корни от земли. Он делал это быстро, ловкими, отточенными движениями. Сейчас он находился всего в трёх прыжках от куста лазурника.

Корки не двигалась. Ей нравилось наблюдать.

После того, как человек помыл луковицы, он принялся их чистить. Отделять грубую кожицу от сочной мякоти тем же коротким когтем. Элахейры всегда делали это просто руками, а этот, похоже, приспособил своё оружие для всего на свете. В его руках любая вещь становилась слугой. Он был пленником леса и подчинял лес себе. Последние сомнения развеялись, это мог быть только человек.

Корки напряглась, выжидая момент, чтобы бесшумно отползти глубже в кусты и убежать. Но, увидев, как юноша смывает с корешков последние крупицы земли и тянет руку с очищенной луковицей ко рту, не выдержала. Закричала:

— Стой!

Человек вскочил, вцепившись в коготь. Пробормотал что-то угрожающее. Начал мотать головой в поисках источника звука. Луковица выскользнула из его пальцев, отскочила от мокрого камня и покатилась в воду. Течение подхватило её и унесло прочь.

— Эти корни ядовитые.

Человек вздрогнул, оборачиваясь. Корки высунула из кустов сначала голову, потом обе руки. Указала на реку, на человека.

— Ядовитые. Их нельзя есть.

Человек напряженно всматривался в её сторону, но по его растерянному выражению было ясно – он не слышал, не мог разобрать слов. Он стоял, вытянув руку, как будто хотел то ли угрожать Корки, то ли защититься от неё. Юноша был на расстоянии трёх прыжков, и не делал ни шага навстречу.

— Стой здесь, ладно? Не уходи! — повторила Корки, стараясь говорить разборчивее.

Он прокричал что-то в ответ.

— Я сейчас приду. Я вернусь, слышишь?

Охотница вылезла из куста лазурника, пятясь, отступила в тень ближайших деревьев. Не из-за страха, а из внезапного острого любопытства.

Что он делает так далеко от города? Почему один?

Корки уходила в сторону, вдоль берега, держа человека в поле зрения. Юноша и не думал ей мешать, лишь следил взглядом.

Она обошла несколько деревьев, выискивая подходящее – высокое, с низкими ветвями. С раной на боку не так-то просто карабкаться вверх. Нашла сосну с корявым, удобным стволом, подпрыгнула, уперлась ногами в рельефные выступы коры и ухватилась руками за сук. Это было так просто, совсем как в детстве. Но простота была обманчива – рана напомнила о себе резким спазмом, когда Корки потянулась выше.

Ей не очень повезло. Наверху, в небольшом углублении у ствола, лежало лишь одно маленькое птичье яйцо. Поэтому, когда охотница спустилась, она присела на колени у подножия дерева и стала разгребать прелые прошлогодние листья, заглядывая под корни, ощупывая мягкую землю. Всё это время Корки ощущала настороженный взгляд человека.

Когда охотница вернулась к реке, в её ладонях, помимо яйца, было несколько лесных орехов, пара съедобных кореньев и пучок побегов весенних цветов, хрустящих и пахнущих свежестью. Всё это можно было есть.

— Вот, возьми. Ты же есть хочешь?

Она подходила медленно, как к дикому зверю. Стараясь держаться подальше от реки, чтобы человек мог услышать её слова.

— Те корни ядовиты. Ядовитые, ты понимаешь это слово? Если съешь, они тебя убьют.

Юноша вздрогнул, услышав знакомое сочетание звуков. Поднял руку ещё выше. Вгляделся в лицо Корки и переспросил:

— Убьют…?

И это было единственное слово, которое он понял с первого раза.

— Да, — охотница закивала головой. — Убьют. Но не я. А те корни.

Её объяснения сопровождались широкими, размашистыми жестами. Корки повторила фразу ещё и ещё, упрощая, пока человек не опустил глаза на оставшиеся у его ног луковицы. Юноша медленно присел, двумя пальцами взял одну из неочищенных и поднёс к губам, не спуская глаз с Корки. Всё это он делал, держа коготь перед собой.

— Убьёт? — сказал он, жестом изображая трапезу.

— Убьёт. Не сразу. Не с одной штуки. Но плохо будет. Пло-хо. Нельзя это есть.

Человек приоткрыл губы, указывая поочерёдно то на корешок, то на собственный рот. После этого он опустил руку и произнес слово, отдаленно похожее на «съесть».

— Да, — машинально кивнула Корки, но тут же спохватилась, замахала руками. — Нет! Нет! Нельзя есть. Нельзя!

Юноша вдруг улыбнулся – не насмешливо, а с каким-то странным облегчением. Он сделал вид, будто собирается выкинуть луковицу, замахнулся. Посмотрел на реакцию охотницы.

— Правильно, убери её. В реку, кидай. Убьёт же, ты ведь понял?

Человек огляделся по сторонам и швырнул корешок туда, где меньше листьев и сухих веток. Луковица приземлилась с глухим стуком. После этого юноша вопросительно посмотрел на Корки.

— Да, — сказала она. — ты меня понял.

Охотница сделала шаг вперёд, чтобы отдать то, что держала в руке – добытое за десять минут беглого собирательства. Но, стоило ей двинуться, человек снова вскинул крепкий коготь, рука его дрогнула.

— Не бойся, — сказала охотница скорее самой себе. Потом указала на свой рот, на содержимое ладони и попыталась произнести чужое, грубое слово «съесть».

Человек показал своё оружие. Так, будто это что-то значило.

— И побольше видели, — пробормотала Корки, медленно приближаясь.

На расстоянии одного прыжка человек зашипел, сказал что-то шёпотом, а потом поднял голову и начал говорить, уже обращаясь к охотнице. Людской язык был непривычно протяжным, витиеватым. В нем было множество двойных гласных, отчего казалось, что юноша специально тянул окончания слов. Он пытался что-то объяснить, сопровождал монолог жестами и мимикой, повторял одно и то же с каждым разом всё медленнее. Из всего Корки поняла только «лес», «опасно» и «не подходи».

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда я кину. Лови!

Корки показала жестом бросок – замах и движение руки вперед. Это человек понял сразу. Охотница никогда не отличалась особой точностью, но измерять расстояние взглядом у неё получалось неплохо. Юноша взмахнул рукой, поймав подачку на лету. Осмотрел маленькое пятнистое яйцо. Одним глазом, на просвет.

— Убьёт? — спросил он, опуская на неё глаза.

— Нет. Ешь давай, — буркнула Корки, и добавила вполголоса, глядя, как он осторожно надламывает скорлупу. — Я думала люди умнее.

Человек попробовал содержимое на вкус, прислушался к ощущениям и, не обнаружив ничего странного, доел до конца. Потом Корки бросила ему орехи и коренья. Он ловил их, приседая. Разбил орехи камнем – половина оказалась пустыми или гнилыми. Пережёвывая хорошие ядрышки, он разламывал стебли молодых побегов, чтобы достать нежную сердцевину. К кореньям почему-то не притронулся, лишь осмотрел их и отложил в сторону.

Закончив трапезу, он наконец-то убрал коготь – не выбросил, а сунул за пояс. После этого посмотрел на Корки и жестом предложил подойти ближе – поманил ладонью. Поочерёдно указывая то в сторону далеких гор на севере, то вниз по течению реки, он пытался что-то объяснить. Его пальцы показывали то шагающую фигуру, то извилистую дорогу, то высокие стены. Его лицо было сосредоточено, он явно искал слова, понятные ей.

— Горы, — послушно повторила Корки, указывая на север. — Гор… горцы. Дорога… Ты спрашиваешь дорогу? Вверх по реке? По те-че-нию реки? — Она показала рукой вдоль берега вниз.

— Да, — кивнул юноша, оживившись. — Ты знаешь дорогу? Ты – горец? — Он указал на нее, потом на север.

— Я – горец? Нет, я элахейр. — Она ткнула пальцем себе в грудь. — Элахейр.

— Горец, — настаивал человек, снова указывая на нее и на север. Он показал рукой дорогу вниз по реке. Потом изобразил стены – сомкнул руки перед собой. А потом показал людей – несколько людей, которые ходят вместе… держатся вместе. Как будто бы не знал, как объяснить слово «стая».

— Нет, — охотница развела руками, отрицая. — Я элахейр. — Корки снова ткнула себя в грудь, сильнее.

Человек рассмеялся. Коротко, сбивчиво.

Юноша продолжал что-то говорить, снова показывая стаю-с-гор. Причисляя к ним и Корки. А потом показал вокруг: на реку, на деревья, на землю и кусты. И, в завершение образа, скорчил жуткую рожу – выпятил глаза, оскалился, карикатурно зарычал, завыл. Пальцами изобразил огромные клыки. И произнёс одно, знакомое до боли слово:

— Оборотни.

Корки вспомнила, что похожее говорила Воспитатель Анла. Тогда, десять лет назад.

— Обо-ротни?

— Да. Опасно. Убьют. Съедят, — дальше Корки не смогла разобрать слов. Нахмурилась. Оглянулась на лежащий неподалёку человеческий коготь.

— Съедят? — перебила она, и её голос стал резче.

Человек посмотрел на неё как на ребёнка.

— Ты – горец. Ты не знаешь про оборотней?

— Почему я – горец?

Этот вопрос, кажется, застал его врасплох. Он шумно выдохнул, растерянно посмотрел по сторонам, как будто проверяя окрестности на наличие чудовищ, которых только что описывал. И начал объяснять. Долго, с натугой, подбирая жесты. Показывая то на рычащую гримасу и клыки, то на деревья и скорлупки от яиц у ее ног. Выходило что-то, похожее на «оборотни не залазят на деревья».

— Ты сам в это веришь?

Человек не понял вопроса.

— Если бы ты встретил элахейра… Если бы встретил оборотня, убил бы? Скажи, убил бы оборотня?

— Ну… — он задумался, сжал кулаки. — Да, убил бы.

— Почему?

— Опасно. Оборотни убивают. Убили бы меня.

Охотница часто дышала. Её зрачки расширились, каштановые волосы сбились на лоб, закрывая глаза. В груди что-то сжалось. Знакомое, горькое.

— Ты, глупый, глупый человек! — Корки говорила быстро, и у юноши не было ни шанса понять все слова. — Ты ничего не знаешь. Не знаешь леса, не знаешь дороги. Ты бы отравился этой луковицей, и коготь ничем бы тебе не помог. И мы не такие страшные, ясно? Мы не убиваем просто так. Это вы, вы приходите в наш лес, это вы отрубаете головы воинам и уносите с собой. Это вы убиваете щенков и Воспитателей, это вы отняли у нас дом! Да что ты вообще знаешь?! Для чего ты пришёл? Для чего вы все приходите? Зачем мне тебя убивать? Чтобы съесть, да? Оборотни не едят человеческое мясо. Элахейры не едят человеческое мясо. Мы его не едим. Не едим!

Человек не мог вникнуть в суть сказанного, поток слов захлестнул его. Но он смотрел на Корки – на ее сверкающие глаза, на сжатые кулаки, на дрожащие губы – и будто понял суть. Растерянность сменилась на его лице чем-то вроде жалости или смущения.

Корки отошла в тень деревьев, опустила голову, закрыв лицо непослушными рыже-каштановыми прядями волос. И посмотрела на чужака исподлобья, так, чтобы он увидел огоньки её глаз.

— Видишь? Мы не чудовища. Ты ничего не знаешь. Ничего. Не знаешь.

— Ты… оборотень?

— Я элахейр. Э-ла-хейр!

Юноша потянулся за оружием, и Корки горько засмеялась, отступая.

— Зачем? Я ведь дала тебе еду.

— Ты убьёшь меня? — спросил он прямо, не отводя взгляда.

Охотница покачала головой.

— Если бы я только могла… я бы давно это сделала.

— Тогда, почему?

«Ты слабая, Корки», — прозвучало в голове.

— Потому что я залезла на дерево. Потому что я сухозубая. Позор стаи. Жалкая. Не воин. «Великолепная». И ещё десяток прозвищ. Знаешь, каково это, откликаться на любое ругательство? Когда твоё собственное имя заменили грубым сочетанием слов. И никто, никто не видит в тебе – тебя. А самое ужасное, что они правы. Даже ты, ты называешь меня оборотнем, а оборотней не существует, ясно? Я не убила тебя, потому что я – Корки. Кор-ки.

Человек опешил. Вгляделся в лицо незнакомки, будто видя его впервые.

— Корки?

Она кивнула.

— Да. Это моё имя.

Юноша замер. Пошатнулся, будто от легкого толчка. Но промолчал, переваривая.

— А у тебя… у тебя есть имя, человек?

Тишина повисла между ними, плотная, звонкая, нарушаемая только шумом реки и пением какой-то невидимой птицы. Она длилась несколько секунд, пока её не нарушил глухой звук – человеческий коготь выпал из ослабевших пальцев и упал на мягкий мох.

— Ты меня понял? — спросила охотница до крайности членораздельно.

— …да…

— Тогда не молчи. Отвечай.

«Ты молодец, Корки» — эхом донеслось откуда-то из глубин души.

— Говори!

— Меня… меня зовут Арон.

Её как будто кто-то ударил в затылок камнем. Дыхание перехватило. Лес вокруг поплыл, звуки реки заглохли, уступив место оглушительному звону в ушах.

— А ну! А ну повтори!

Человек не понимал. Моргнул.

— Повтори, скажи ещё раз. Ме-длен-но. Как твоё имя?

Лето. Звёзды, заглядывающие сверху в щели Логова. Крики щенков, голос Воспитателя Анлы. И человек. Слабый, испуганный мальчик. Он дрожал, боялся открыть глаза. А когда открыл – в этом взгляде отразилась Корки. И осталась там навсегда.

«У тебя есть имя, трусишка?»

— Арон…

Десятки визгливых голосов, скандирующих: «Ударь его! Убей его! Укуси его!». И один голос – строгий, но нежный: «Он не заслуживает смерти…»

— Нет, такого не может быть. Такого не может быть! Воспитатель Анла ошиблась? Ошиблась. Ты вернулся в лес. Вернулся, принёс с собой свой длинный крепкий коготь. И теперь ты будешь убивать. Убивать нас, да? Скажи, ты пришёл убить меня?

Человек развёл руками, показывая, что не успевает разобрать слов.

— Ты убьёшь меня? Убьёшь меня сейчас?

Корки стояла, не защищаясь, опустив руки. Юноша широко распахнул глаза. Посмотрел на нож, валяющийся у ног. Потом снова на охотницу. На её лицо, искаженное болью и гневом десятилетней давности.

Охотница смотрела на человека, но видела не уставшего, исхудавшего солдата, а маленького испуганного мальчишку.

— Нет, — сказал он тихо, но отчетливо. — я не стану тебя убивать.

Тишину солнечного весеннего дня разорвал низкий, угрожающий рык. Из-за деревьев, как серая тень, выпрыгнул огромный волк. Он не раздумывал ни секунды – бросился не на человека, а вперед, заслонив собой Корки. И одним мощным толчком сбил Арона с ног. Юноша вскрикнул, пытаясь подняться, но зверь уже был на нём, прижал его к земле. Оскаленная, брызгающая слюной, клыкастая пасть потянулась к его горлу. Арон успел подставить руку – острые зубы впились в предплечье. Что-то глухо хрустнуло.

— Геред! — завопила Корки, очнувшись. — Стой, Геред, не надо! Это Арон, слышишь, это он! Мы не можем его убить! Не смей!

Зверь отпустил руку юноши и обратил удивлённый, яростный взор к охотнице. Разомкнул окровавленную пасть и глухо прорычал, с трудом выговаривая слова в зверином облике:

— Вр-ра-аг!

— Нет, Геред! — Корки мотнула головой, пытаясь стряхнуть оцепенение. — Видишь его коготь? Он на земле, смотри! На земле! Это мальчишка из Логова, помнишь? Десять лет назад! Воспитатель Анла вывела именно его!

— Рва-ать! — прорычал Геред, и в его взгляде не было сомнения.

— Давай уйдём, Геред. Умоляю. Я не могу этого допустить. Воспитатель Анла, она спасла этого человека. Если бы она была жива, она спасла бы его ещё раз. Я знаю, Геред. Этот человек, он принял меня за жителя гор, помнишь, как того мага-оленя? Они тоже носят звериные шкуры. Но узнав, что я элахейр, он не стал меня убивать. Он не чудовище!

— Вр-раг!

— Да плевать! — Корки вдруг опустилась на колени перед Гередом, уткнувшись лицом в его густую, теплую шкуру на шее. — Воспитатель Анла мертва. Горец мертв. И Большой Говаэр мертв. Все эти смерти… они навсегда со мной. Оставь хотя бы этого человека. Прошу. Он снился мне столько лет, я видела его взгляд в каждой жертве и потому оставалась сухозубой. Ты не можешь его убить. Убей лучше меня, слышишь?

Тяжёлые горячие слезы падали на шерсть Гереда. Он почувствовал их влажность, их отчаянный жар. Оскал его смягчился. Он глухо заворчал, но уже не в ярости, а в растерянности, в непонимании. Посмотрел на Корки, дрожащую у его ног, потом на человека, который лежал, прижимая окровавленную руку к груди и с ужасом глядя на них.

Геред оскалил клыки в последний раз – скорее предостерегающе, чем угрожающе. Потом резко развернулся, толкнул мордой Корки, побуждая подняться. Его взгляд был более чем красноречив.

Корки поднялась, шатаясь. Не оглянулась на Арона. Не могла. Геред двинулся в сторону Убежища, его мощная спина, покрытая чёрной шерстью, заслонила от неё человека. Охотница последовала за другом, как тень, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в боку и странной пустотой в груди. Они уходили, оставляя позади шум реки, запах крови и человека, который смотрел им вслед, не смея пошевелиться.

Глава 25. Город.

Убедившись, что он жив, что всё происходящее – не сон и не лихорадочный бред, Арон закрывает глаза. Всего на пару секунд, чтобы осознать и успокоиться. За веками – не темнота, а мелькающие тени: оскал волка, синева цветов, испуганные глаза девушки-оборотня. Юноша тянется рукой к кинжалу и обхватывает пальцами рукоять. Знакомый холод металла проникает сквозь кожу, не принося облегчения, лишь напоминая о беспомощности. Грязное, тупое лезвие. Таким оружием никого не убить. Но с ним становится как-то спокойнее.

Когда капитан Роанг вручал ему карту, юноша и подумать не мог, что всё обернётся так.

Он распахивает веки. Свет режет, заставляя щуриться. Ждёт какое-то время, затаив дыхание, всматриваясь в густую стену зелени, в ту сторону, где только что растворились двое: серые тени среди серых стволов. Арон не двигается, боясь малейшим шорохом выдать себя, боясь, что они вернутся и добьют. Старается не думать ни о чём, потому что каждая мысль – как нож. Потому что это добьёт его окончательно, быстрее любого яда.

Разумные звери, разве такое возможно?

Этот взгляд жжёт сильнее укуса.

Не в силах больше бездействовать, Арон с глухим стоном садится на землю. Влажная трава холодит сквозь тонкую ткань штанов. Юноша осматривает рану: аккуратный полукруглый след от зубов на предплечье, тонкие струйки запекшейся крови, смешанные с грязью. Припухлость уже заметна, кожа вокруг горячая на ощупь. Судя по звукам – глухому, неприятному похрустыванию при попытке пошевелить пальцами – кость тоже треснула. Но боли нет. Совсем. Наверное, от шока.

Здоровой рукой – левой, неуклюжей, – юноша с усилием отрывает длинный кусок ткани от подола уже потрёпанных штанов. Перетягивает укушенное предплечье выше раны, затягивая зубами и здоровыми пальцами тугой узел. Кровь сочится сквозь грубую повязку, окрашивая ее в темно-бурый. Арон ждёт, пока кровь окончательно остановится. Прислушивается к лесу: шум реки, крик какой-то невидимой птицы, шелест листвы – обычные звуки. Ничего зловещего. Слишком спокойно.

Юноша осматривается. Взгляд выхватывает знакомые детали.

Рядом лежит всё тот же солдатский рюкзак из грубой кожи, потрепанный, покрытый слоем пыли и лесного сора. Он полупустой – съестные припасы давно закончились. Плащ – добротный, солдатский, единственная реальная защита от ночного холода – остался на ветвях дерева, ниже по течению реки. А меч… меч Арон потерял ещё неделю назад, в стычке с кабаном-одинцом. Отцовский клинок остался там, как будто отец второй раз не вернулся из леса. В рюкзаке теперь только самое необходимое, превратившееся в жалкий хлам: пара вощеных дощечек с магическим огнём, кремень и огниво, обрывок карты с пометками капитана Роанга, пустой котелок, обмотанный тряпьем. На берегу реки, среди камней – три мелкие, неочищенные луковицы, выкопанные им в спешке. Ядовитые. И горсть сероватых грибов, аккуратно сложенных в маленькую пирамидку – те самые, что протянула ему Корки.

Не так-то много. Хватит, чтобы протянуть пару дней. Если протянуть.

Здоровой рукой Арон подхватывает ремень рюкзака. Поднимаясь, чувствует, как мир качнулся, закружился. Опирается на палку – крепкую, подобранную ещё на опушке, и замечает ещё кое-что. У самых корней куста с теми самыми сине-зелёными звездочками цветов, на земле лежит что-то темное. Небольшой комочек. Он привлекает внимание неестественной гладкостью, и юноша, превозмогая головокружение, подходит ближе, отодвигая ветку палкой.

Нет, это не зверёк. Это звериная шкура.

Тонкая, тщательно выдубленная и выскобленная, она напоминала небольшой плоский мешочек, стянутый по краям тонкой жилкой. А внутри, будто драгоценность, завернутая в грубую оболочку, лежат аккуратно сложенные, почти не помятые соцветия тех же синих цветов. Нежные лепестки чуть смяты по краям, но сохранили свежесть и слабый, едва уловимый медовый запах, смешивающийся с ароматом влажной земли и речной воды.

Тоже ядовитые? Или скорее – точно не ядовитые?

Мысли путаются, слипаются.

Арон прижимает укушенную руку к груди, чтобы кровь оттекала от раны. И медленно, опираясь на посох, как старик, идёт вниз по течению реки. Туда, где вчера оставил плащ, где осталось относительно безопасное место в ветвях дуплистого вяза. Каждый шаг требует усилия, ноги словно вязнут в теплой смоле. Здесь нет стен Урбуса, нет страха перед ночной стражей, нет ожидания Первой Охоты. Есть только тихий шелест, далекие крики птиц, журчание воды и неумолимо наступающая слабость.

Арон старается делать хоть что-то, чтобы занять мысли, чтобы не поддаться навязчивой, сладкой дремоте. Главное – знать, куда наступить. Подмечать неровности почвы, сухие ветки, хрустящие под ногой, и пустые скорлупки орехов, выброшенные проворными белками. В другой ситуации, он бы давно двинулся поверху – над землёй, по деревьям, оставляя меньше следов. Но это очень сложно с одной здоровой рукой. Тем более, до укрытия всего два часа. На ближайшие два часа у Арона есть и цель, и путь.

Кровь под повязкой, кажется, останавливается, оставив на груди и рубахе буро-красное липкое пятно. Боли всё так же нет. Есть только нарастающая тяжесть, как будто к костям прилипли свинцовые бляшки.

Но с каждым шагом всё сложнее передвигать ноги. Они заплетаются, цепляются за невидимые корни. Дыхание становится поверхностным, частым. Сердце стучит где-то в горле, неровно, с перебоями.

Арон не знает, как действует яд оборотней. Городские легенды противоречивы. Старшие солдаты говорили, что у раненых есть несколько часов, прежде чем придёт смерть. Что чем меньше укусов, тем больше шансов спастись, что если отсечь раненую конечность, тогда может быть…

Меч остался далеко на западе, в трясине, а кинжал… кинжал сильно затупился за долгие дни странствий: о кору деревьев, о камни и кости мелкой дичи, которую так и не удалось толком разделать. И не хотел возвращать себе былую остроту, сколько Арон не тер его об шершавые камни у реки. И, тем не менее, глядя на затянутую тряпьем руку, он думает: надо отсечь. Так говорят в городе.

А ещё в городе говорят, что у оборотней нет имён. Что это просто звери в шкурах людей. Что их глаза светятся адским огнем, а души черны как смоль. Говорят…

Арон оступается. Палка выскальзывает из ослабевшей руки. Он едва успевает схватиться за ствол молодой ольхи. Перед глазами плывёт, зелень сливается в мутное пятно, солнечные блики расплываются в ослепительные кольца. Тело окутывает приятная, неодолимая сонливость, как у теплого очага после долгой дороги. Нестерпимо хочется сделать передышку. Остановиться на секундочку, вот здесь, у этого дерева, присесть на землю, прислониться спиной к шершавой коре, и закрыть глаза. Отдохнуть. Всего минуту…

Юноша стискивает зубы до хруста, впивается ногтями здоровой руки в кору, и делает ещё один шаг. Находит палку. Тащит ее за собой.

Сопротивляться усталости вовсе не сложно.

Арон хорошо знает, как выжить в лесу. Ему пришлось идти от Урбуса до вод Путеводной реки, по карте, по слухам, по звездам, чтобы получить хотя бы шанс добраться до Холодных Храмов. И вернуться героем, с вестью, с победой, либо не вернуться вовсе.

Найти посланника гор в бескрайнем Равесте – та ещё задачка. Игла в стоге сена. Легче самому стать гонцом. Идти вверх по Пути Домой, сквозь чащобы и топи, мимо каменных стражей-великанов, о которых шепчутся у костров. И найти приют у монахов, которые, по слухам, не прогоняют даже изгнанников и преступников, если те примут нужную веру.

В одиночку пересечь лес. Без меча. Без надежды.

Это не так сложно, если знать, что делаешь. Если каждую секунду думать головой, холодно, расчетливо, ведь это именно то, чего не умеют звери.

Или… нет?

Юноша моргает, часто-часто, но открыть глаза получается только с заметным усилием. Здоровая рука начинает дрожать. Не от боли. От страха.

Сейчас Арон беспомощен как никогда. Оборотни могут убить его в любой момент.

Заветное дерево – старый вяз с дуплом в основании и знакомым солдатским плащом, высоко над землёй, – показывается не через два часа пути, а через все пять. К тому времени юноша идёт, полностью опираясь на палку, волоча ноги, и сопротивляясь безумной, нечеловеческой тяжести неба. Небо давит сверху на плечи, хочет, чтобы хрупкое тело упало и сломалось. Этот вес так тяжело нести. Эта ноша сдавливает грудь и бьёт по глазам. Солнце – огромный расплывчатый шар – катится к горизонту, удлиняя тени, превращая лес в подобие гигантской решетки.

Арон узнаёт местность – сюда он возвращается уже третий день. Неровный поворот реки, огромный валун, похожий на спящего медведя, дуплистый вяз. Он собирает все силы, чтобы взобраться вверх. К плащу. К относительной безопасности ветвей. Если остаться и уснуть на земле, его могут найти дикие кабаны и волки, что рыщут по ночам. Его могут выследить оборотни. А здесь, в ветвях, укрывшись солдатским плащом, прижавшись к твердому стволу, он будет в безопасности. Оборотни же не могут залезать на деревья.

Хотя…

Арон хватается за нижнюю толстую ветку укушенной рукой и вздрагивает от внезапной, дикой боли. Резкой, острой, живой. Как острие раскаленного клинка, вонзенного в кость, как удар молнии по нервам. На пару секунд сонливость отступает. Мир проясняется.

Этого времени хватает, чтобы подтянуться, закинуть ногу, подняться немного повыше. На первую развилку. Юноша выдыхает, на секунду закрывает глаза.

Ему кажется, что внизу – бездонная пропасть. Чёрная, непроглядная. В ней нет ни света, ни цвета, и туда падает Урбус, родной дом, семья, даже охотничий плащ. Всё, что Арон знает и чем дорожит – пролетает мимо и исчезает в пустоте. Как будто чудовищный ураган уносит их, осколки его собственной жизни. Звука удара он не слышит, потому что дна и вовсе нет, потому что им суждено падать вечно, сталкиваясь в полёте. Он пытается поймать хоть что-то, оставить себе, но ветер только режет пальцы. Их не удержать. Никакой силой не удержать. Всё вокруг рушится, разбивается на отзвуки и утопает во мраке. Целый мир исчезает на его глазах, а Арон держится за ветку дерева, но и он улетит туда с минуты на минуту.

Ветку дерева?

Он открывает глаза.

С силой надавливает большим пальцем здоровой руки прямо на рану под повязкой. Глухой стон вырывается из горла. Боль возвращается, тупая, разрывающая, волной вышибая остатки галлюцинации. Этого достаточно, чтобы совершить ещё один, последний рывок вверх, забраться повыше, в густую крону, туда, где ветви переплелись, создавая подобие гнезда.

Арон чувствует под собой жесткую кору. Натягивает плащ, укутываясь с головой в грубую, пахнущую пылью и дымом ткань. Падает на надёжное место, свернувшись калачиком, но уже ничего толком не видит. Боль утихает так быстро, что Арон сомневается, была ли она вообще.

«Мне не больно, совсем не больно. Я просто засыпаю и всё» — вспоминает юноша слова сестры.

Судорожным, запоздалым усилием заставляет себя опустить здоровую руку. Одеревеневшие пальцы, плохо слушаются, но юноша нащупывает на дне рюкзака, под дощечками, маленький, гладкий собачий зуб на шнурке. Пальцы, еще способны чувствовать его знакомые очертания.

На удачу.

«Так вот как ощущается смерть от яда», — успевает подумать Арон, и в этой мысли нет страха, только усталое принятие и щемящая грусть. Но вслух, едва шевеля губами, горячими и сухими, он говорит только два слова, обращенные в пустоту сгущающегося леса:

— Улина… прости…

***

— Арон! Вставай, Арон!

Пахло хлебом и воском. Где-то вдалеке слышался смех ребятишек, отрывистые команды солдат и далёкая знакомая песня. Было тепло. Так тепло и спокойно, что тело, измученное холодом леса и болью, отказывалось верить в реальность ощущений. Где-то глубоко внутри, словно запечатанное льдом, трепетало что-то настороженное, но усталость и это тепло были сильнее.

Он открыл глаза и увидел перед собой старое одеяло, вытертый до блеска деревянный потолок и стену, с висящим на ней отцовским клинком. Солнечный луч, пыльный и золотой, падал на лезвие, заставляя его слабо мерцать. Юноша пошевелил рукой. Боли не было.

— Арон!

Юноша повернулся на звук.

— Улина?!

У изножья кровати стояла она. Аккуратные косички, выглаженное платьице, розовые щёки и глаза, полные озорства, без тени усталости и страха.

— Вставай, вставай. Уже давно утро! — повторила она, нетерпеливо подпрыгивая на носках.

Он вскочил, протирая глаза, сбивая сон, которого, казалось, не было вовсе; но тело чувствовало себя отдохнувшим. Огляделся. Никакого леса, опасности, реки и солдатского плаща. Ни кинжала на поясе, ни собачьего зуба-амулета, ни синих цветов, ни страшных силуэтов оборотней – ничего. Тишина, пылинки, танцующие в солнечном луче, знакомые скрипы половиц под ногами. Он был дома. В своей комнате. До Равеста – целая вечность пути.

— Ты проснулся? — спросила Улина, подойдя ближе.

— Д-да.

— Тебя не добудишься, — улыбнулась сестра. – Наверное, сон хороший снился?

— Как я сюда попал? — спросил Арон, оглядываясь снова. Всё было на месте: его кровать, рядом – кровать Улины, возле окна – столик, где горели две толстые восковые свечи, бросая тёплые, пляшущие блики на стены.

— Ты всегда был здесь, – ответила Улина просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Эй, ты меня слушаешь вообще?! Вроде и проснулся, а как будто бы до сих пор спишь… Глаза какие-то пустые.

Арон посмотрел на сестру ещё раз. Протянул руку – ту самую, что в лесу была ранена, а теперь цела и сильна. Коснулся её аккуратных косичек. Легонько, всего раз, будто боясь спугнуть морок, развеять этот хрупкий, сладкий мираж. Шелковистые волосы были настоящими. Тепло её кожи – реальным.

— Это… это правда ты? – прошептал он, и голос дрогнул.

— А кто же ещё? Не мама же тебя будить должна…

Он улыбнулся сквозь навернувшиеся слезы, не обращая на них внимания. Радость, дикая, всепоглощающая радость, хлынула в него, как горячий поток, смывая ледяное оцепенение. Улина жива! Она дома! Неужели, всё остальное было сном? Лес, оборотни, раненые, отрубленные конечности, гибель солдата… и Улина… Нет, не могло же такого случиться! Это был кошмар! Всего лишь кошмар!

Арон шагнул к сестре, чтобы обнять, вдохнуть запах хлеба и детства, что шёл от её волос. Дотронулся до маленького, хрупкого тела. Обхватил её руками, упал на колени и зарыдал. Слезы текли ручьями, смывая остатки горя.

— Что такое, Арон? Кто тебя обидел?

— Никогда не ходи в лес, слышишь! — вырвалось у него сквозь рыдания. — Что бы ни случилось, не ходи с нами на Охоту.

— Хорошо, — девочка обняла брата в ответ и засмеялась. — Тогда и ты не ходи.

— Я не могу.

— Почему же?

— Я солдат, понимаешь? — произнес он, и в этих словах прозвучала не гордость, а безысходная тяжесть.

Улина посмотрела на юношу снизу вверх, пытаясь большими пронзительными глазами заглянуть в душу. Но в этих глазах, таких знакомых, Арон вдруг увидел не детское любопытство, а бездонную, древнюю печаль.

— Ты понимаешь, что это не честно?

Картинка перед глазами дрогнула, словно отражение в воде, в которую бросили камень. Стены комнаты на мгновение поплыли, их очертания стали текучими, нестабильными. Цвета стали неестественно яркими, кричаще-ядовитыми, а затем резко потускнели, будто выцвели под палящим солнцем времени. Комната погрузилась в полумрак.

— Я уже ничего не понимаю, Улина. Я устал, запутался. Не знаю, кто безумен, весь мир, или я один.

— Что-то случилось, да?

— Теперь всё будет хорошо. Будет как раньше.

— Нет, — ответила девочка, освобождаясь от объятий. Её движение было плавным, лишённым даже намёка на резкость. — Ты врёшь себе, братик. Не только сейчас, всю жизнь.

— Ч-что?

— Как раньше уже никогда не будет.

Звуки: смех детей с улицы, песня – внезапно оборвались. Запах свежего хлеба вдруг смешался с едва уловимым, но знакомым до тошноты запахом… крови? Тонкий, металлический, неумолимый аромат смерти.

— Меня укусил оборотень, Улина, — сказал Арон, понимая, что этот приторно-счастливый сон не может быть правдой. — Получается, я… тоже умер?

Девочка покачала головой. Её движения были медленными, почти церемонными.

— Пока ещё нет.

— Что это значит?

— Что ты умнее многих. Отличаешь настоящее от желаемого.

Арон вгляделся в лицо девочки. Он знал каждую черточку: знакомый овал, пухлые щеки, родинку у виска. Радужка её глаз всегда была тёмной, но, если посмотреть при хорошем освещении, можно было заметить тёмно-карий цвет вместо чёрного. Он искал этот теплый оттенок, этот проблеск жизни. Сейчас же её глаза были как две черные бездны, поглощающие свет и не отражающие ничего. Пустые. Чужие.

Это были не её, не Улинины глаза.

— Ты не моя сестра! Это ловушка, ты дурачишь меня!

— И да. И нет. Посмотри внимательнее.

Он окинул взглядом комнату. Тёплый, родной дом. Но детали… Отцовский клинок на стене висел слишком прямо, как на картине. Две свечи у окна горели ровным, неподвижным пламенем, не колеблясь от несуществующего сквозняка. Две кровати. Его – расстеленная, её – заправленная, без единой складки. Лето. За окном – яркий, но безжизненный свет, без теней, без движения облаков. Улина. Стоящая перед ним в милом девчачьем платье, слишком аккуратном, слишком новом, с неестественно идеальными косичками.

— Начал понимать, да? — её задорный детский голос совсем не подходил к печальным, взрослым интонациям.

— Кто… что ты такое? — спросил юноша, и его голос дрожал. — Почему притворяешься моей сестрой?

— Я не притворяюсь, Арон. Я же сказала, ты всю жизнь лжёшь себе.

— Перестань говорить так, будто знаешь меня!

— Ты думал, что сможешь стать героем, да? Что сможешь сохранить себя, спасая других. Что пойдёшь на Охоту и всю жизнь будешь солдатом, всю жизнь будешь обманывать Урбус, притворяясь «тем самым». Обманывать семью, избегая разговоров о пещере. Думал, что сможешь спасти сестру или заглушить боль от её потери, убивая? Так ты считал?

— Замолчи! — Арон сжал кулаки, ногти впились в ладони.

Улина засмеялась. За окном солнечный день сменился сумерками. Краски окончательно померкли, комната погрузилась в серый полумрак, освещаемый лишь немигающими свечами.

— Это всё иллюзия, да? — прошептал он, озираясь. — Это место…

— Ничем не отличается от реального мира, Арон. Ты видишь то, что хочешь видеть. Дом. Свою сестру, хотя это даже не она, это образ в твоей голове. Тот, который ты пожелал сохранить.

Юноша присмотрелся: девочка действительно выглядела иначе. Была ощутимо ниже и меньше, чем настоящая Улина в свои последние дни. Её жесты были плавными, неестественно грациозными, лишенными резких движений настоящего ребенка. А речь – тихой, спокойной. Она говорила неспешно, размеренно, ни разу не задала вопроса, не перебила, не засмеялась невпопад – вела себя как кукла, а не живая, непоседливая девочка.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я здесь ни при чём, — девочка виновато потупила взгляд. — Ты слышишь то, что хочешь слышать. Я лишь формирую мысль, твой разум облекает её в слова. Я даже не знаю, что именно говорю тебе. Это как зеркало.

— Зачем морочишь мне голову? — Арон чувствовал, как гнев нарастает, смешиваясь с беспомощностью. — Зачем держишь меня здесь и заставляешь участвовать в этом дурацком спектакле?!

— Ты ошибаешься, Арон. Все эти иллюзии – твоих рук дело. Как и всегда.

Юноша в гневе схватился за ножны, висящие на стене. Старая, знакомая кожа, шероховатая под пальцами. Хотел выхватить отцовский клинок, ощутить его вес, его реальность, обрести хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. И даже обвил пальцами рукоять, привычно ощупал зазубрину на навершии. Но рукоять была чужой. Незнакомой. Гладкой, холодной, лишенной памяти о прикосновениях отца.

Арон дёрнул руку на себя и опешил. Ножны оказались пустыми.

— Теперь видишь? — Улина подошла ближе, указывая на фальшивое оружие. — Ты выбираешь мир, в котором отцовский меч не лежит в твоих руках. А бремя охотника – на твоих плечах. Ты пожелал мир без Охоты, реальность, где ты ещё не стал солдатом. И никогда не станешь.

— Это ложь!

— Ты никогда не хотел им быть.

— Я сам пошёл в лес. Это было моё решение!

— У тебя не было выбора, братик. Разве отсутствие выбора не обесценивает решение?

Арон размахнулся и вышвырнул пустую рукоять в окно. Деревянная рама не разбилась, а лишь дрогнула, как поверхность воды, поглотив предмет без звука. Исчезла.

— Видишь? — улыбнулась девочка. — Всё очень просто.

— Как мне выйти отсюда?

— А ты хочешь уйти?

Он резко развернулся, чтобы посмотреть себе за спину. Искал то, что должно быть незыблемым.

— Где дверь? Где выход, чёрт возьми?

— Ты уже знаешь ответ, Арон. — её голос стал мягче. — Перестань злиться, пожалуйста.

— Ты не моя сестра, ты… Сейчас же прекрати читать мои мысли.

— Мне это не нужно. Мои слова и есть твои мысли. Я и есть твои мысли, — Улина подошла ещё ближе, её тень легла на стену, искаженная и длинная. — Ты попал сюда для того, чтобы наконец-то услышать себя.

Арон схватился руками за голову. Закрыл уши, с силой надавил на виски, пытаясь заглушить мысли. Но голос звучал внутри.

Когда он снова открыл глаза, комната изменилась. Вторая кровать пропала. Меч со стены пропал, сами стены стали серыми и грубыми. А Улина стояла посередине комнаты, но теперь она была одета в широкую куртку не по размеру, с неумело закатанными рукавами. Непослушные пряди выбились из причёски и мешали заглянуть ей в глаза. Сама фигура изменилась – девочка стала выше. Старше. Приближаясь к тому возрасту, в котором она погибла. Это был уже не идеальный образ детства, а смутный отголосок реальной Улины, какой она была в последний день – решительной, упрямой, бросившей вызов всему миру ради брата.

— Помоги мне, — прошептал Арон, видя, как домашняя одежда на нём самом тоже становится солдатской. — Прошу, помоги мне.

— Это не в моей власти, — по-взрослому грустно ответила девочка. — Но я могу дать то, чего тебе так не хватало. Подарок, который не сможет подарить никто во всём огромном мире.

— Что же это? — спросил он, не веря, но цепляясь за любую возможность.

— Право выбирать.

За окном вечерние сумерки превратились в непроглядную ночную мглу. Темнота сгущалась, наползая на комнату, поглощая углы.

— Я дам тебе выбор, Арон. Три варианта, почти роскошь. Видишь ли, это место никто не может покинуть просто так. Ты не можешь просто проснуться. Тебя должен кто-то вывести. Кто-то, за кем ты сможешь пойти.

— Что ты имеешь ввиду?

— Смотри.

Из темноты углов, из самой ночи вышли два оборотня. Они появились из теней, неспешно, словно давая ему время себя рассмотреть. Один – с изуродованным лицом и перерезанным горлом. Шрамы были свежими, сочащимися черной жидкостью, морда исковеркана в вечной гримасе ярости и боли. Это был вожак, которого Арон почти убил. Второй оборотень – женщина с печальными, почти человеческими глазами, которые всё так же горели в темноте. Она стояла чуть поодаль, но в позе не было агрессии, только осторожность и глубокая печаль. Это была женщина из далёкого детства, которая спасла Арону жизнь.

— Это твои знакомые, Арон. Разумеется, всего лишь образы, такие, какими ты их хочешь видеть. Теперь, когда ты прошёл такой длинный путь, ты можешь посмотреть на них по-другому.

Улина сделала паузу, её взгляд стал проницательным.

— Столько лет прошло, братик. Ты ведь так и не рассказал мне, что произошло в пещере. В их руках была твоя хрупкая, бесцельная жизнь и они зачем-то её сохранили. Ты ведь знаешь, всегда знал, что это правда. Просто боялся в неё поверить, потому что терял опору, переставал ощущать почву под ногами.

Тебе говорили, что оборотни – звери в человеческих шкурах. Что они не могут чувствовать и думать, жалеть и залезать на деревья. Ты забрался так далеко в Равест, ты нашёл их пещеру, и чего добился? Что увидел? Только кровь и клыки? Звериную жестокость? Или что-то другое?

Тебе говорили, что оборотни – чудовища. Твои глаза говорят тебе что-то иное, не так ли?

Кто-то лжёт. Либо люди, либо звери. Волки с человеческими лицами, люди – с волчьими. И ты – посередине. Ты запутался, Арон. В том, кто враг, а кто друг. В том, кто ты сам такой.

— Прекрати, — оборвал юноша. — Ты слишком много говоришь.

Улина улыбнулась.

— Нет, ты всё-таки не понял… Я – всего лишь голос твоих мыслей. Если я что-то сказала, значит ты хотел это услышать.

— Ты говорила, что дашь мне выбор? — напомнил он, переводя взгляд с сестры на двух молчаливых оборотней. Вожак глухо зарычал, женщина лишь чуть наклонила голову.

— Выбор прост. Либо он, либо она.

— Разве это выбор?

— Это больше, чем было у тебя когда-то. Они оба могут вывести тебя, Арон. Вопрос только в том, за кем ты сможешь пойти.

— Довериться оборотню?

Юноша задумался.

— Три варианта. — вдруг вспомнил он. — Ты упоминала три варианта.

— Да, — девочка сделала шаг в сторону Арона и взяла его за руку. Её прикосновение было уже не теплым, а прохладным, как ночной ветер. Она указала свободной рукой на угол комнаты, которая теперь была просто пустым серым пятном. — Ты всегда можешь остаться здесь.

За окном снова послышался смех и музыка. На столе снова стояли две свечи.

— Кого ты выберешь, Арон?

Сестра и два чудовища.

— И это ты называешь решением? Я не могу остаться, всё это неправильно. Но и уйти… передо мной два оборотня, Улина. Я даже не до конца помню их лица, это всего лишь образы, да? Как я могу выбирать, не зная, кто они? Как поступят со мной.

— Ты выбираешь не их, — девочка покачала головой, убирая руку из руки брата. — Лишь себя рядом с ними. «Тот самый» Арон, герой Урбуса, который нашёл пещеру и добыл голову вожака. Человек-убийца. Или восьмилетний испуганный мальчик, который верит в то, что его отпустили. Вот твой выбор.

Улина снова изменилась. Теперь на ней была солдатская одежда – грубая, темная, слишком просторная и нелепая на её хрупкой фигурке. Самодельный рюкзак, набитый невидимыми вещами. И огромная, кровоточащая рана на плече. Темное пятно расползалось по ткани, сочилось, капая на грубые доски пола беззвучными каплями черной смолы. Это была рана, которую нанес оборотень. Точная копия того, что он видел на опушке.

— Ну вот, — девочка опустила глаза, рассматривая себя. Её пальцы осторожно, почти нежно, коснулись края кровавого пятна. В голосе не было ни страха, ни боли, только странное, отстраненное удивление. — Вот я и умерла…

— Зачем ты помогаешь мне?

Маленькая, тихая улыбка тронула губы Улины. Улыбка, которая не может принадлежать ребёнку.

— Я ни при чём. Это не мои слова и не мои образы. Это твои мысли.

— Кто ты?

— Всего лишь зеркало, Арон. И ничего больше.

Тьма подбиралась всё ближе, вязкая и живая. Она кусала за пятки ледяными щупальцами, застилала глаза непроглядной пеленой, вытесняя последние остатки зримого мира. Комната потеряла чёткие очертания. То, что еще миг назад было стенами и потолком, теперь растекалось, как пятно крови по ткани. В лицо ударил холодный ветер, резкий, несущий запах прелой листвы, хвои и чего-то дикого, звериного. А вместо песен послышался напряжённый шёпот, доносящийся со всех сторон. Откуда-то сверху пробивался тонкий луч лунного света, бледный и холодный. А вокруг, словно звёзды, зажглось несколько пар глаз. Желтых, немигающих, любопытных или голодных точек во тьме, отмечавших границы этого ускользающего мира.

«У тебя есть имя, трусишка?»

Голос. Тихий, но звонкий, знакомый до мурашек по коже. Арон оглянулся. Перед ним стояла лесная незнакомка. Протягивала грибы, коренья и пятнистое птичье яйцо. Запах мха, сырой земли и чего-то звериного стал осязаемым. Её рука замерла в этом жесте – одновременно диком и уязвимом.

Рядом, в полумраке, глухо зарычал вожак с перекошенным лицом. Он оскалился, обнажив клыки, блеснувшие в лунном луче, но не бросился вперед. Вместо этого его фигура задрожала, стала прозрачной, как дым от костра. И растворилась в пустоте без звука, словно его и не было.

— Ты сделал выбор, братик, — произнесла Улина, и её голос эхом отразился от стен пещеры, которая вдруг проступила из темноты.

— Что? — Арон резко обернулся, ища источник звука, но видел лишь ночь и мерцающие глаза. — Ты ошибаешься, я ещё не решил!

— Снова лжёшь себе.

Женщина со светящимися глазами подошла ближе. Ее движения были плавными, бесшумными. Протянула руку – ту самую, что когда-то протягивала испуганному мальчишке. И жестом поманила юношу за собой. В её глазах Арон отражался… Не чудовищем, не добычей. Человеком.

Он сделал один маленький, неуверенный шаг вперёд. Нога нащупала не твердый пол, а что-то вязкое, похожее на лесную подстилку. Юноша снова доверился,в надежде, что женщина выведет его ещё раз. Как и десять лет назад. Несмотря на всё.

И пошёл, прихрамывая, почти ничего не видя перед собой.

Смех Улины остался где-то за спиной, но это был уже не её смех. В нём проскакивали чужие интонации, другие нотки – горькие, искаженные, многоголосые, как вой стаи на опушке. Когда Арон обернулся, он уже ничего не смог разглядеть. Ни смеха, ни глаз, ни серой пустоты.

Женщина держала его за руку. Её ладонь была шершавой, теплой, неожиданно крепкой и реальной в этом небытии. И от этого становилось спокойнее. Она что-то говорила, звуки лились мягким, успокаивающим потоком. Но юноша не мог разобрать слов, как и десять лет назад. Знакомые гортанные звуки, рычащие согласные, нежные гласные – язык, который он никогда не понимал. Её голос был добрым и печальным, тихим, но сильным. Пытаясь разобрать грубые, короткие слова на языке оборотней, Арон сосредоточился на звуке, на ритме, на тепле её руки. И незаметно для себя погрузился в это ощущение пути, ведомого сквозь ночь.

Наверное поэтому он и не заметил, как стих ветер. Резкие порывы, секущие лицо, сменились полной, гнетущей тишиной. Куда-то ушёл холод, пробирающий до костей, уступив место… приятной прохладе. И звёзды над головой погасли – те светящиеся точки исчезли, оставив после себя лишь плотную, непроглядную черноту. Даже спутница как будто отдалилась: юноша слышал её голос, все такой же успокаивающий, но глухой, гулкий, словно доносящийся сквозь толщу воды. Арон чувствовал тепло её руки, но само прикосновение стало призрачным, неосязаемым. Сколько не старался, больше не мог разглядеть её лица, не слышал звука шагов. Она превращалась в тень, в само направление пути.

Вместо этого вдруг вернулись другие ощущения.

Ворсинки шерсти под щекой. Грубые, колючие, пропахшие дымом и чем-то диким. Шершавая кора под боком. Твердая, неровная, впивающаяся в рёбра сквозь ткань рубахи. Мокрые охотничьи ботинки. Тяжелые, насквозь промокшие, сковывающие ступни ледяным холодом. Запах хвои и земли. Крепкий, смолистый аромат, смешанный с прелой листвой, сыростью и… металлическим душком крови. Зудение насекомых над ухом. Назойливый, реальный звук комара или мошки, жужжащей вплотную к коже.

Вместо тепла чужой руки Арон пальцами нащупал острые очертания собачьего зуба. На удачу.

***

Арон вздрагивает и открывает глаза.

Глава 26. Замок.

На моём столе – десятки маленьких деревянных дощечек, хрупких, но аккуратных. Точно таких же, как у солдат, но с другими рунами. С разными рунами.

На моей постели – комплект простой человеческой одежды. Грубая рубаха, на которой мне хочется разгладить складки; широкий охотничий плащ с капюшоном, в котором так удобно прятать лицо; ботинки из толстой кожи, в которых ноги кажутся тяжёлыми. И, самое главное – кусок тёмной ткани, чтобы обвязать им светлые волосы.

В моём шкафу – книги заклинаний, самые разные. От тех, что могут мне пригодиться, до вовсе бесполезных или ужасающих. Рядом – листы бумаги, на которых я тренировался чертить нужные руны. Целая стопка.

В моих руках – сумка с двойным дном, в которой лежит карта Королевства и Урбуса, запас еды и одежды на несколько дней. Всё это я купил на рынке в Урбусе или взял на кухне замка. Немного, незаметно.

В моём кармане – мешочек с серебряными монетами. Не золотыми, чтобы не было так заметно; но и не медными, чтобы хватило на дорогу до ближайшего крупного города.

На моих коленях – затупившийся охотничий нож, которым я вырезаю последний знак на дощечке. Защитная руна. На всякий случай.

Я больше не ученик мага Лиин. И я очень хорошо подготовился.

Но что самое главное, я придумал себе новые заповеди.

Укладываю слабенькие амулеты в сумку, часть рассовываю по карманам. Нож оставляю в ящике стола – он мне больше не понадобится. Смахиваю стружку на пол, протираю стол зачарованной тряпкой с вышитыми заклинаниями отмены. Ещё раз проверяю сумку, поправляю книгу, спрятанную в фальшивом дне. Переодеваюсь, тщательно пряча под косынку каждый локон. Я всегда следил за тем, чтобы волосы не выбивались из причёски, но сейчас это может стоить мне жизни.

Складываю чистую, идеальную одежду ученика мага в шкаф и закрываю его. Надеюсь, последний раз в жизни. Широким жестом надеваю охотничий плащ, поднимаю капюшон. Оборачиваюсь, встречаясь взглядом с отражением в зеркале.

Серые, невзрачные цвета. Поношенная сумка. Грязные городские ботинки.

Не слишком похож на беглого мага?

Беглые маги… разве такие бывают?

Я смотрю в окно, пытаясь понять, достаточно ли стемнело. Не многовато ли людей на улицах, не поют ли горожане свои странно-прекрасные песни? Вместо закатного света вижу только отблеск свечи на стенах и решаю подождать, пока воск окончательно вытечет на стол. Когда пламя затухнет, тогда точно – пора.

Солнце прячет лучи в ночь так же, как я прятал светлые волосы под косынкой.

Время тянется медленно. Я подхватываю сумку и распахиваю дверь.

Свече гореть ещё пару минут.

«Первая заповедь – ученик мага Лиина должен исчезнуть».

Теперь я – обычный человек по имени Нил. В Северном Пределе не так-то много людей с двойной гласной в имени, иначе я бы назвался Ниилом. Это – Лиин наоборот. Ничего лучше я не придумал.

Шаг вперёд. Прочь из комнаты. Пусть остаётся позади.

Спускаясь по лестнице, стараюсь думать о чём-нибудь опасном, чтобы не считать ступеньки. В одной руке – ремень сумки, в другой – дощечка с магией иллюзий. Совсем слабенькой, но способной скрыть звук шагов.

Замок давно спит.

Я иду знакомым маршрутом, захожу на кухню, чтобы взять остатки ужина. Пирог, даже луковый, нельзя высушить и взять в долгий путь, для этого нужен обычный серый хлеб. Я как раз видел полбулки, и если слуги не доели его, это обеспечит мне пару дней пути.

Протягиваю руку к тяжёлой двери. Приоткрываю ровно настолько, чтобы можно было пройти, не задев.

«Вторая заповедь – надо делать вид, будто ничего не изменилось».

По этому правилу я жил последний месяц. Не петь песни, даже шёпотом, не пытаться заговорить со слугами о дружбе. Не кричать, не вздрагивать, когда слышу в свой адрес вежливо-боязливое «Господин». Не просить Тита принести книг с городской ярмарки, не пытаться разговорить Фотроса. Делать вид, как будто ничего не случилось. Выглаживать рукава рубашек с удвоенной тщательностью, не задавать лишних вопросов Эншуриилу. Даже не выглядывать в окно на четвёртом этаже.

Получилось ли?

Хорошо, что хлеб остался на прежнем месте.

Беглым взглядом оглядываю кухню. Есть ли здесь ещё что-то, что может мне пригодиться?

Закрываю дверь снаружи. Петли тихо скрипят.

«Третья заповедь – никому не доверять».

Слуги больше боятся, чем хотят помочь. Если встанет выбор: пожалеть бедного «недомага» и понести наказание, или сдать меня, но остаться в замке, каждый без колебаний выберет второй вариант. Сколько бы они не старались мне угодить, сколько бы не склоняли головы.

В любой другой день я бы поднялся наверх, в свою комнату, но сегодня поворачиваю в другую сторону. Двигаюсь к маленькой двери в крыле слуг, надеясь, что магия заглушает звук моих шагов. Подхожу на расстояние вытянутой руки и достаю из кармана особую дощечку. Ту, что открывает запертое.

Думаю о том, что такая магия может хорошо продаваться. Неслышная поступь и взлом замков: с таким арсеналом даже ребёнок становится первоклассным вором. Наверное поэтому руны не должны попасть в руки человека. В людских душах хаос, пусть он и прекрасен. С помощью магии они бы разрушили всё, завязали сотни новых войн. Погубили бы тысячи невинных жизней.

С другой стороны, судя по истории Королевства, маги делали то же самое.

Дверь щёлкает и открывается.

«Четвёртая заповедь – не совершать ошибок».

Неосознанным движением поправляю волосы под косынкой и книгу в сумке. Аккуратно толкаю дверь.

Стоит оставить Лиина в этих стенах. Ведь ему запрещено покидать замок.

Странный бродяга Нил, твой путь начинается здесь.

Я выхожу наружу, шумно вдыхаю прохладный ночной воздух. Закрываю дверь и двигаюсь на юг, чтобы обойти стражу. Последняя дверь и последняя заповедь – ворота Урбуса. Их мне ещё предстоит преодолеть.

Выкидываю на дорогу маленькую полусгнившую деревяшку. Хорошо, что её хватило на целых десять минут.

Оставшаяся часть плана очень проста, по сравнению с тем, что я уже сделал. Надо всего лишь пройти до ворот, не вызывая подозрений. Выйти из города, не вызывая подозрений. Это будет легко, ведь стену строили, чтобы чудовища не пробрались в город. Никто не запретит чудовищу выйти.

Тем более, если Урбус давно стал ему клеткой.

Сворачиваю на восток, к воротам, выходящим в деревню. Там стражники не должны осматривать каждого входящего и выходящего. Я иду по пустому городу, слушаю тишину ночи и наслаждаюсь долгожданными минутами свободы. Не могу представить, что скоро это чувство станет привычным.

Так не бывает, бродяга Нил. Город – такая же клетка, как замок, только больше, в ней просто не видно прутьев.

Глупые, глупые мысли.

Чтобы отвлечься, начинаю петь песню вполголоса. Люди ведь не обратят на это внимание. Не подумают, что я сбежал из замка, потому что магам нельзя рифмовать строки? Скорее всего, прохожие ускорят шаг или закроют уши, ведь я ужасно пою.

И в безусловном сомнении пламени,

Так же, как в тонком космическом холоде

Струпьями ненависть рвётся наружу

И выжигает в тебе искомое.

Однажды я хочу написать песни по всем историям, что успел прочитать в людских книгах. А когда истории закончатся, я найду новые или придумаю свои.

Иду по тихим южным улицам, стараясь двигаться как можно медленнее: не спешить, не бежать. Поэтому я сразу слышу стук чужих шагов по мостовой, узнаю резкие, низкие выкрики солдат. Не знаю почему, судорожно натягиваю капюшон ниже на лицо. В кулаке – руна иллюзии. На всякий случай.

Когда голоса становятся ближе, я заворачиваю за угол дома. Вжимаюсь в стену, надеясь на тень, и провожу пальцем по знаку, повторяя контур. Это сложно. Сразу же чувствуется неприятная усталость.

Солдаты проходят мимо, всё ускоряя шаг. Их трое, голоса напряжены. Хочу узнать, о чём они говорят, но не могу тратить силы на ещё одну дощечку, поэтому остаётся только прислушаться. Слегка вытянуть голову и ослабить хватку на капюшоне.

— …только что был здесь…

— Не мог уйти…

— …дан чёткий приказ…

— … изменщика …

Я чувствую, как холодеют пальцы.

Жду, пока солдаты отойдут так далеко, чтобы затихли звуки шагов. На ощупь ищу в сумке руну света и достаю карту Урбуса. Я нарисовал её сам, запомнив все повороты улиц, смотря на город из окна своей комнаты. Надеялся, что она мне не пригодится.

Быстро смотрю на несколько запасных планов. Идти через главную площадь слишком опасно. Пробираться вдоль стены слишком долго. Проходить через кабак – самоубийство.

Выбираю путь через жилые дома, с риском разбудить спящих горожан. Думаю о том, что солдаты, скорее всего, будут искать меня у замка. Чтобы отвлечь внимание, рисую на земле руну огня и поджигаю. Костра хватит на десять минут. Этот знак почти не отнимает у меня сил.

Резко сворачиваю на восток. Пальцы по памяти повторяют руну тишины.

По пути встречаю ещё двоих солдат. Один пробегает вдалеке, даже не заметив меня. Второй подходит совсем близко, на расстояние двадцати шагов, но не замечает меня между домами. Через несколько минут слышу удивлённые выкрики. Надеюсь, моя ловушка сработала.

Пробираюсь к воротам осторожно. Перебежками. Каждые пять минут останавливаюсь, чтобы перевести дух. Я всю жизнь провёл в замке, и не привык носить что-то тяжелее подноса с ужином и проходить путь длиннее, чем дорога от моей комнаты до покоев Господина Эншуриила. Я никогда не бегал так много и так далеко и теперь жалею об этом.

Поднимая голову, вижу в темноте очертания западной стены.

Ещё немного, бродяга Нил. Ещё немного.

И вот я уже так близко к выходу, что могу разглядеть силуэты стражников.

Один, два, три… Их никогда не было так много. Запоздало обращаю внимания на ворота – мой путь к свободе, моя последняя заповедь. Очередная закрытая дверь.

Западные ворота, выходящие в деревню. Те самые, что всегда были открыты, теперь заперты на тяжёлый засов, который мог бы выдержать даже натиск чудовищ. Теперь из города не выйти. Новая клетка, просторная, заманчивая. Хуже, чем руны-оковы, хуже, чем комната на четвёртом этаже. Только потому, что из неё был шанс вырваться.

Или…не было?

Прочь, прочь, глупые мысли!

Я снова заперт, заперт. Я вернусь в замок, и горгульи посмеются надо мной. Коридоры-змеи проглотят меня, сомкнутся над головой, заставят утонуть в этом ощущении слабости, а руны высосут последние силы. Мне вырвут язык, чтобы я не смог петь и сожгут его, как сожгли человека. На мою спину положат тысячи жизнеописаний, и я сломаюсь под их весом.

Откройте окно, откройте же. Не видите, я задыхаюсь!

Я разворачиваюсь и бегу обратно, к жилым домам. Заворачиваю за угол, сталкиваюсь с солдатом, падаю на землю.

— Ты чего?

Ушибленный бок немного болит. Правой рукой шарю в сумке, нащупываю руну иллюзий.

— Прошу прощения… — стараюсь говорить как можно увереннее.

Непонимание на лице мужчины сменяется раздражением.

— Чего расселся? Надо изгнанника ловить. Ворота уже закрыли, он где-то в городе.

— Слушаюсь!

Я отвечаю так, как слуги в замке отвечали мне. Солдат окидывает меня растерянным взглядом. Видимо, у них другие порядки.

Подскакиваю и убегаю в сторону, надеясь на то, что иллюзия не спадёт. Охотничий плащ и маленькая дощечка сделали своё дело, на ближайшие три минуты меня легко спутать со стражником. Двигаюсь на юг, не останавливаясь, до тех пор, пока не становится больно дышать. Усталость накапливается. Надо найти место, где можно спрятаться.

Применяю руну, обостряющую слух, и тут же замечаю двух человек дальше по улице. Делаю крюк, стараясь ступать аккуратно и дышать тише. Обхожу дом, в котором горит свет, пьяного мужчину и одинокого стражника. Черчу знак огня на южной стене, такой большой, какой только получается сделать. Запускаю в него искру силы и кидаю рядом маленькую деревянную дощечку. Через минуту пламя вспыхивает, и по окрестности разносится глухой гулкий звук. Это не очень похоже на взрыв, но может сработать. Надо отвлечь солдат от ворот.

Бродяга Нил, я не останусь в городе. Ни за что!

Бегу вверх по улице, не применяя магии. Прячусь за чьей-то тележкой и вижу как навстречу двигаются сразу четыре солдата. Они идут быстрым шагом, не разговаривая, неся с собой факелы и тщательно осматривая каждый угол. Отмечаю про себя, что прятаться надо лучше. Пальцы тянутся за руной иллюзии.

— Эй ты!

Поднимаю голову.

— Ты кто такой?

— П-прошу прощения, — стараюсь говорить громче, — там что-то загорелось.

Показываю в сторону ловушки, и очерчиваю контур знака. Теперь я должен быть похожим на испуганную девушку.

В глазах темнеет. Рука дрожит.

— Эй, парень. Стой, где стоишь!

Солдат срывается с места, и я швыряю дощечку ему в лицо. Руны вспыхивают и истлевают, умирая без подпитки мага. Мужчина хватается рукой за лицо, другой тянется ко мне. Я прыгаю в сторону, пытаясь увернуться, но куда мне против охотника.

Светлые волосы рассыпаются по плечам. В его руках оказывается моя косынка.

— Чужак! Лови его.

Я в панике натягиваю капюшон и ныряю в переулок.

Бегу, забывая дышать. Пролезаю между домами, резко поворачиваю направо, делаю крюк, бегу вообще в другую сторону. Кидаю пару дощечек за левый поворот, но двигаюсь прямо, неумело перелезаю через забор и оказываюсь рядом с чьим-то сараем. Тени от стен уже не хватит, поэтому я подтягиваюсь на руках, пытаясь залезть на крышу. Тонкие, аккуратные пальцы срываются в первую секунду, а ухоженные ногти ломаются, впиваясь в дерево.

— Далеко не убежит!

Голоса совсем рядом. Резкие, рубящие тишину ночи. Я ищу окно на чердак, дверь в погреб, что-нибудь, что может дать мне временное убежище. Руки дрожат от страха, ноги ватные от бега по кривым улочкам. Успеваю попрощаться с жизнью, мысленно увидев холодные камни замкового двора, когда вдруг раздаётся скрипучий звук открываемого засова. Из сарая, вытягивается грязная человеческая рука. Сильная, мужская, в царапинах и засохшей грязи.

— Сюда!

Я ничего не понимаю. Отшатываюсь, спотыкаюсь о невидимый камень под ногами, но собираюсь бежать дальше.

— Стой, — человек хватает меня за плечо. — сюда, быстрее.

— Что…

— Давай. Нет времени.

Я поднимаюсь с земли, забегаю в сарай. Запах сена, старого дерева и чего-то кислого ударяет в нос. Слышу шаги солдат даже без магии.

— Что теперь? — спрашиваю шёпотом, стараясь унять дрожь в ногах.

— Отойди, я закрою дверь.

Я лишь думаю о том, что он не успеет. Щель в дверях – как мишень для факельного света. Запускаю руку в сумку, нащупывая знакомые шероховатости дерева, стараясь найти нужные чары.

— Спрячься, — говорю тихо, но отчётливо. — Забейся в угол.

Вместо ответа слышу тихий смешок.

— Делай, что сказали, — говорю чужим, повелительным тоном. — Если не хочешь, чтобы они увидели тебя, спрячься. Сейчас!

Хватаю его и тяну в сторону. Туда, где темнее. Где пахнет сыростью и мышами. В одной руке – руна тени. Дощечка теплеет, наливаясь силой. В другой – тишины. Еще одна трещинка по волокну.

Активирую обе. Чувствую, как крохи моей силы вытягиваются, уходя в дерево.

Человек теряет равновесие и падает на пол сарая.

— Замри. Замолчи.

Пальцы автоматически, почти без мысли, повторяют ещё одну руну. Руну иллюзии. Простая пелена, обманка для глаз. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь рядом с человеком. Спина упирается в холодную, шершавую стену. Обхватываю руками колени, стараюсь быть как можно меньше. Во рту сухо, а зубы стучат. Солдаты не увидят нас. Не услышат. Могут только случайно наткнуться в темноте. Но и тьма теперь гуще обычного. Магическая, вязкая, как смола.

Вижу факел за стенами сарая, колеблющееся желтое пятно. Его свет проникает сквозь щели между досками, рисуя на полу тонкие, дрожащие полосы. Один из солдат открывает дверь, делает шаг внутрь. Я вижу, как он щурит глаза, всматриваясь в непроглядную черноту; пытаясь увидеть что-то кроме дров и сена. Тихо ругается и выставляет руку с факелом перед собой. Пламя захлебывается в плотном мраке, освещая лишь клочок грязного пола перед ним. На свет огня слетаются бледные ночные мотыльки, где-то в сене шуршат испуганные мыши. Единственные реальные звуки в коконе тишины.

Моё сердце стучит так, что вот-вот пробьёт рёбра.

— Чёрт. Ничего не видно!

Солдат делает последний круг по сараю, смотрит прямо на меня, но видит только стены. Раздражённо выдыхает и уходит в спешке, хлопнув дверью. Звук засова – сладчайшая музыка.

Следующие десять минут мы сидим, прижавшись к стене, боясь пошевелиться.

Ноги быстро затекают, колени ноют, руки отказываются слушаться, пальцы онемевают от напряжения, а в кулаке тлеют три дощечки одновременно. Дерево стало теплым, почти горячим, крошащимся по краям. Сумка оттягивает плечо. В глазах темнеет. Моих сил хватит ещё на две-три руны, если повезёт. Этого недостаточно, чтобы отвлечь и обмануть всю городскую стражу. Бродяга Нил, я потерпел сокрушительное поражение.

— Почему за тобой охотятся? — спрашивает человек, сидящий рядом. Его голос, глухой в чарах тишины, звучит прямо в голове, странно близко.

Из-за заклинания тени я всё ещё не могу рассмотреть его лицо.

— Это неважно, — отмахиваюсь я. — Мне нужно покинуть город. Чем скорее, тем лучше.

— А мне – остаться.

Дергаю головой, не в силах скрыть удивления.

— Ты чужак?

— Изгнанник.

— Так это тебя ищут солдаты? Из-за тебя закрыли ворота?

— Сначала да. Потом… я уже не уверен. Они говорили о колдуне, проникшем в город. О поджигателе.

Бью кулаком по полу, слабо, бессильно. Чувствую, как поднимаются клубы пыли, но по-прежнему ничего не вижу.

— Они приняли нас за одного и того же беглеца!

— А ты… — снова говорит человек, его голос звучит осторожно, без прежней повелительности. — ты маг?

— Да, — не вижу смысла скрывать. — И что?

— Я не имел ввиду… ничего плохого.

— И что теперь? Убежишь? Сдашь меня солдатам? Убьёшь на месте? — Голос звучит резче, чем хотелось.

Молчание.

— Прости, — я опускаю руку, разжимая онемевшие пальцы. На пол сарая падают три истлевших амулета, а вокруг становится ощутимо светлее. Слабый лунный свет пробивается сквозь щели, рассеивая магический мрак.

Теперь я вижу его лицо: грязное, осунувшееся. Копоть на скулах, синяк под глазом, поношенная солдатская одежда и тёмные волосы, спутанные потом и пылью. Глаза, спрятанные глубоко внутри лица, темные, усталые, но не лишенные искры, и поднятые, напряжённые плечи. В одной руке он держит маленький охотничий клинок, но не направляет его на меня. Лезвие опущено вниз, к грязному полу.

— Ничего, — говорит человек, проводя рукой по лицу. — это не имеет значения. Нам надо уходить отсюда.

— Почему?

— Это сарай моей матери. Если нас найдут здесь, её могут обвинить в укрывательстве.

Закрываю глаза и заставляю себя дышать ровнее. Кажется, я начинаю понимать.

— Ты солдат? Изменник?

— Я, — снова тихий смешок. — я уже не знаю… Кто я.

— Что будет, если тебя схватят?

— Полагаю… — маленькая пауза. — полагаю, после изгнания только смерть. А тебя?

Вспоминаю книгу, спрятанную в двойном дне сумки. Сейчас её вес кажется непосильным.

— Тоже.

— Тогда мы должны помочь друг другу.

— Мы? Помочь? Почему я должен верить слову изменника?

Человек выходит из тени, подставляет лицо холодному лунному свету. Я вижу его глаза, они отбликивают в темноте.

— Когда ты прятал меня в углу сарая своими магическими фокусами ты, помогал солдату-изменнику или просто человеку, который попал в беду? Ты мог укрыть заклинанием только себя, мог не толкать меня в тень, оставить на виду. Но ты это сделал? Сделал ведь. А я, думаешь, когда я открывал затвор сарая, рискуя быть обнаруженным, я помогал магу-беглецу? Или всё-таки белобрысому парнишке, которого вот-вот схватят?

— Что ты…

— Жизнь научила меня быть менее предвзятым. Маги, люди… даже оборотни. Наверное, нет никакой разницы. Одно и то же. Мы одинаковые. Такая же ненависть, такая же безысходность. Чудовищ не существует, они рождаются в нашей голове. Из страха. Из непонимания. Все мы рабы собственных стен, без права выйти, без права выбора. Мы все убийцы, каждый по-своему. И мертвы – каждый по-своему. Ты можешь не верить. Махнуть рукой, скрыться в тени и никогда больше не встретить меня. Но если я могу как-то тебе помочь …

Дальше я не слушаю. Невольно задумываюсь над словами незнакомца. Это не похоже на то, что говорили мне слуги, на то, что говорил Эншуриил. Ни лести, ни страха, ни безразличия. Этот человек не кланялся мне в ноги, не пытался быть вежливым или предугадывать мои приказы. И всё-таки, его слова проникают в моё сознание и остаются там, как будто все двадцать лет я ждал именно их. И пусть здесь нет ни горгулий, ни дверей, ни серебряных подносов – ничего привычного. Пусть вместо колонн замка я вижу перед собой деревянные стены сарая, покрытые паутиной и копотью, а вся городская стража ищет меня на улицах. Пусть. У меня есть сумка, деревянные дощечки, немного времени до рассвета, и возможность самому решать, что делать. Прямо сейчас.

Может, именно это люди называют странным словом «свобода»?

Опускаю голову и тру пальцами виски, стараясь прогнать туман усталости и переполняющие чувства, возвращая себе трезвость мысли. В голове зарождается новый план.

— Ты знаешь, когда сменяется стража?

— Что? — человек обрывает свой монолог на полуслове.

— Знаешь, как незаметно пройти через ворота? Сможешь помочь мне сбежать? Не сегодня. Не завтра. Потом.

— Да. Нет. Я могу не дожить до завтра. Если не спрячусь. Если не дойду до Господина Мага…

— Тебе нужен Эншуриил?

Глаза человека округляются. То ли от тона, которым я задал вопрос, резкого, почти насмешливого, то ли от того, что я не добавил к имени Главы города привычное «Господин».

— Тебе нужен маг. Точнее, Маг. Я могу добиться аудиенции у Господина. А ты – помочь мне сбежать. После. Укроемся у меня в комнате, наверху, слуги туда не заходят. Пересидишь там какое-то время. Куда ты денешься? Я буду приносить тебе еду, дам новую одежду. Отдохнёшь, поспишь. Если так надо, я представлю тебя Эншуриилу. Точнее, расскажу как пройти в его покои, только прошу, выйди оттуда живым. Вряд ли Маг чем-то тебе поможет, но…

— Да кто ты вообще такой?

— Лиин, — отвечаю я гордо, почти без колебаний. — бывший ученик мага Лиин.

Впервые в жизни это имя мне пригодилось.

— Так… — судя по голосу, человек явно в замешательстве. — Эншуриил – твой учитель?

— Да. Нет. Никогда им не был, долго объяснять. Но суть не в этом, так ведь? У меня есть план, и если ты действительно хочешь довериться магу, то сейчас – самое время.

— Спрятаться в замке… — задумчиво протягивает он, и в его глазах мелькает тень той самой хищной надежды, что была у меня минуту назад. — Там солдаты точно не станут искать.

— Так ты согласен?

Я не вижу лица человека, но мне кажется, что он облегчённо улыбается.

— Встретимся у замка через час? — говорит он уже намного увереннее, чем секунду назад. — Стражники ищут одного чужака, куда им угнаться за двумя?

Юноша распахивает дверь сарая, осматривает дорогу с внимательностью охотника, утвердительно кивает и делает шаг на улицу.

— Подожди, — останавливаю неожиданного союзника. — ты не назвал своё имя.

— Арон, — отвечает юноша так легко, будто его имя ничего не значит.

— Герой Урбуса?

Пока я спрашиваю, он убегает за угол дома. Легко, как тень.

В следующий раз я вижу его силуэт уже возле замка, у главной площади. Тени от горгулий ложатся на камни длинными полосами, как тюремные решетки. Он – в изодранном охотничьем плаще, пахнущем дождем и хвоей, и я, прикрывающий голову запасной рубашкой, грубой тканью, натирающей лоб. Два беглеца, как два мотылька, стремимся туда, где нас ждёт смерть. Только безумцы решились бы на такое, но… Сейчас я впервые в жизни чувствую себя живым.

Делаю Арону знак рукой, и иду к чёрному входу, ведущему в крыло слуг. Использую руну тишины, предпоследнюю. Деревянная дощечка теплеет в кармане, трескается вдоль волокон – сила уходит. Быстро поднимаюсь по ступенькам вверх. Останавливаюсь на полпути, чтобы отдышаться. Легкие горят, в висках стучит. Человек, кажется, совсем не устал. Дышит ровно. Солдат.

Бегу по знакомым поворотам коридоров. Змеиные петли, заглатывающие свет. Мне даже не надо отвлекаться, чтобы не считать ступеньки. Тело помнит маршрут лучше сознания. Знакомая дверь. Моя дверь. Клетка и убежище.

Открываю резким, привычным жестом. Щелчок замка громче грома.

«Первая заповедь…»

Да пошли они к чёрту!

Падаю на кровать, впервые за много лет испытывая облегчение, попав в эту комнату.

Ученик мага Лиин, я проиграл. Но это ещё не конец. Пока я дышу – не конец.

— Заходи, — киваю Арону, не поднимая головы с подушки. — Вообще людям сюда нельзя. Солдаты не войдут, даже если захотят.

— Магия? — недоверчиво хмурится юноша, оглядывая голые стены, ученическую доску, аккуратно сложенную одежду в шкафу.

— Хуже. Правила.

Он заходит широкими, осторожными шагами, будто пол усеян ловушками. Его глаза выхватывают детали: плотную решетку на окне, стол с чернильницей и пером, книжный шкаф, битком набитый фолиантами.

— Вся эта комната – твоя?

— Маленькая, да?

— Очень большая для одного. А эти книги… — он подходит к шкафу, пальцы невольно тянутся к корешкам, — ты все прочёл?

— Почти, — решаю не упоминать о библиотеке Эншуриила. — А у тебя что, — перевожу взгляд на его плечо, — настоящий охотничий рюкзак?

Он не отвечает. Отворачивается к окну, к решетке. Я не вижу его лица, не понимаю, о чём он думает. Доверяет ли еще? Считает ли сумасшедшим? Планирует ли уйти? Хочу зажечь свечу, но вспоминаю, что последнюю оставил гореть, уходя. А за остальными надо спускаться на первый этаж.

Надо ли?

Прислушиваюсь к ощущениям и понимаю, что если напитаю силой ещё пару рун, потеряю сознание. Впаду в спячку, как зимой. Дощечки в сумке кажутся свинцовыми. Это сильнее физической усталости, это другое.

Если бы у меня было больше времени для тренировок…

— Ты здесь живёшь? — спрашивает Арон, стоя рядом со стулом. Явно раздумывая над тем, стоит ли на него садиться.

— Двадцать лет в этой самой комнате. Просыпался с рассветом, читал, носил завтраки, смотрел в окно

— И почему же решил сбежать?

Смотрю на железную решётку на окнах. Тонкие, холодные прутья. Двадцать лет я их почти не замечал. Почему-то становится смешно и горько.

— А тебе зачем к Эншуриилу? — бросаюсь вопросом на вопрос. — Чего хочешь от него добиться?

— Рассказать правду.

— Правду?

Я наконец-то восстанавливаю дыхание. Встаю с кровати, подхожу к шкафу, достаю чистую рубашку ученика мага. Расправляю перед Ароном и понимаю, что она слишком маленькая для солдата. Узкие плечи, короткие рукава. Пустоголовый дурак Лиин, даже тут ты не можешь быть полезным.

— Эншуриилу плевать на правду. Плевать на город. И на собственного ученика ему плевать. Он не покидает своей комнаты ни на секунду.

— Но он помог солдатам захватить пещеру.

— Ты веришь слухам?

— Я там был.

Кидаю рубашку обратно в шкаф, не складывая по шву. Мягкая ткань бесформенно шлепается на полку. Как-то отстранённо отмечаю, что теперь она помнётся и гладить рукава станет в два раза сложнее.

— Расскажи, пожалуйста. Всё, что знаешь о Господине Маге. Всё, что видел.

— Разве ты не был его учеником? — удивляется Арон. — Разве ты не знаешь его лучше, чем кто бы то ни было.

— Я хочу кое-что проверить. Расскажи. Поверь, у нас очень много времени.

Юноша вздыхает, тяжело, будто сбрасывая груз. Наконец-то садится на стул, и стул скрипит под его весом. Смотрит на свои руки в царапинах и ссадинах.

— Хорошо. Расскажу. Но я первый задал вопрос. И ты не ответил. Почему сбегаешь из замка?

Светает. Небо из тёмно-синего становится бирюзовым, пробивается первый розоватый луч. Я смотрю в зеркало, и вижу обычного бродягу в солдатской одежде. Грязного, чужого, измотавшегося в бегах. Уставшего. С тенью безумия во взгляде.

А рядом с ним вижу человека.

Снимаю с себя рубашку, грубую, пропахшую потом и пылью, сшитую не по моим меркам. Ту, которая была мне велика.

Протягиваю Арону:

— Может, эта подойдёт…

И рассказываю свою историю с самого начала.

Глава 27. Город.

После того, как Лиин заканчивает рассказ, Арон две минуты молчит, пытаясь осмыслить услышанное. Тишина в маленькой комнате становится густой, вязкой, пропитанной пылью старых фолиантов и горечью сказанных слов. Юноша ничего не понимает в магии, рунах, заповедях и легендах. Он не понимает, зачем бывший ученик мага считает ступеньки лестницы, почему так любит песни и книги, как мог выучить столько заклинаний за месяц. Но в истории Лиина юноша слышит обречённость, страх и какую-то непонятную, почти человеческую тоску. Слышит печаль. Одиночество. И – неожиданную, отчаянную смелость.

Арон чувствует себя так, будто прочитал лишь первую страницу огромной, непонятной книги, написанной на языке знаков и теней. Он привык к ясности приказов, к звону стали, к простой боли ран и усталости ног. Здесь же всё иное: стены, сдавленные книжными полками, кажутся ему живыми и враждебными; воздух пахнет старым пергаментом и чем-то ещё – холодным, чужим, как запах грозы перед ударом молнии. Он ловит себя на мысли, что боится потревожить тишину, боится неловким движением смахнуть со стола хрупкие деревянные дощечки, разбросанные, как детские игрушки.

Арон понимает, что Лиин мыслит шире. Знает историю Королевства, разбирается в рунах, которые использует Эншуриил. Парнишка чувствует зло и пытается с ним бороться. Один против всего мира, против неясной, призрачной угрозы. Совсем как герой баллад или легенд.

Солнце давно взошло, луч света, упёршийся в стену, медленно сползает вниз, освещая Лиина. Тот выглядит как парнишка лет шестнадцати, в чистой господской рубашке и грязных, измазанных в пыли и сене штанах. На его аккуратных, почти женских руках остались занозы из того самого сарая; его ногти сколоты и цепляются за шёлк рукава, оставляя едва заметные ниточки. Его непривычно светлые волосы выделяются даже в полумраке комнаты, как пучок соломы на чернозёме. На первый взгляд невозможно сказать, кто он. Слуга? Господин? Ребёнок, заигравшийся в опасные игры? Взрослый, застрявший в теле юнца?

Наверное, так и должен выглядеть маг – не принадлежать ни к одному из миров, быть призраком на стыке реальностей.

Арон вздыхает и рассказывает всё. Как десять лет назад он вернулся из Равеста, побывав в пещере оборотней, как шёл по лесу, держась за руку женщины-оборотня. Как стоял перед Господином Эншуриилом, как говорил родителям о том, что его отпустили, а все думали, что мальчик просто бредит. Юноша повествует об Улине, о её бойком характере и смелых мечтах, о том, как она крала у него самые сладкие ягоды и смеялась, убегая, а её косички развевались, как флаги. Рассказывает о том, как пошёл на свою первую Охоту, как тяжело и чуждо лежал в руке настоящий меч вместо тренировочной деревяшки. О том, как нашёл друга. Потерял сестру. Поддался жажде мести и обманул капитана солдат, сказав, что вспомнил дорогу до пещеры.

Арон рассказывает о случившемся в лесу, и этот эпизод Лиин слушает особенно внимательно. Глаза бывшего ученика мага сужаются, становятся острыми, как отточенный клинок. Он перестаёт теребить край рубахи, пальцы замирают в воздухе.

Лиин просит подробнее описать тёмный круг, очерченный Эншуриилом, его размер, цвет, запах (или отсутствие такового), ощущение холода или давления. Пытается заставить Арона вспомнить слова заклинания, хотя бы звучание, ритм; были ли они похожи на человеческую речь или на шипение змей. Задаёт двадцать вопросов о внешнем облике и поведении тёмных тварей, об их тенях, глазах, о том, как они двигались – плавно или рывками, молчали или издавали звуки. Лиин активно участвует в диалоге, а потом вдруг замолкает. Во взгляде парнишки появляется какая-то неясная тревога, но вместе с ней и понимание, словно разрозненные кусочки мозаики вдруг сложились в чёткую, пугающую картину.

Бывший солдат продолжает историю, и голос его становится монотоннее, глуше, как будто он пересказывает не свою жизнь, а давно заученную, тяжёлую балладу. Он доходит до момента, в котором Господин Маг практически в одиночку атаковал пещеру, и Лиин невольно вздрагивает, его пальцы впиваются в колени. Арон описывает нечеловеческую силу, сметавшую всё на своём пути, как осенний ветер сухие листья; рассказывает о том, как камень в руках Эншуриила потерял свой свет. Как маг вывел остатки отрядов из леса. Лиин жадно впитывает каждое слово, его лицо бледнеет, но глаза горят странным, почти лихорадочным блеском.

Затем история на время перестаёт увлекать бывшего ученика мага, а упоминание Праздника Охоты вызывает ни то раздражение, ни то боль. Зато он живо интересуется тем, как Арон пытался рассказать правду горожанам, но никто не хотел слушать, принимая героя за безумца. Как его осаждали насмешками и грязью, как старые друзья отводили глаза, а дети не то смеялись, не то боялись его слов. Слушая печальный голос Арона, Лиин кивает головой и почему-то улыбается:

— Прости, — голос его звучит тихо, но чётко, как падающая в тишине капля. — Со мной ещё никто не разговаривал так долго.

И Арон продолжает, подгоняемый этой странной, хрупкой связью, возникшей между магом и человеком. Он говорит о своём изгнании. За смуту и неповиновение, за то, что бывший солдат говорил в Урбусе и у пещеры. Говорит о том, как прощался с мамой, как она сунула ему в карман тёплую лепёшку и кусок сала. Как её глаза, обычно такие сильные, стали пустыми и мёртвыми, как у пойманной рыбы. Арон говорит о том, как принял решение искать убежища в Холодных Храмах, хотя знал лишь смутные легенды о них, как о последнем пристанище отверженных. Как несколько недель бродил по Равесту, скрываясь от оборотней. И о том, как однажды всё-таки с ними встретился.

Арон не скрывает ничего. Ни одной детали, ни тупого кинжала, который едва резал кору, ни ядовитых луковиц, похожих на грязные камешки. Он рассказывает о корявом диалоге со странной девушкой, оказавшейся оборотнем. О том, как странно похожи их языки, словно две ветви одного дерева. О её стремлении помочь. И о том, как его отпустили второй раз в жизни.

— Её зовут Корки, — говорит Арон, и в тишине комнаты это имя звучит странно, непривычно. — Меня учили, что оборотни – звери. Что они не имеют имён, не едят ничего, кроме человеческого мяса. Не имеют разума. Чувств. Сострадания. Всё это неправда, я видел собственными глазами. Я стоял в трёх шагах от неё. Видел её глаза – совсем не звериные. Меня отпустили в тот день, десять лет назад, теперь я точно знаю. Корки помогла мне добыть еду, вместо того, чтобы накинуться и растерзать. Хотела что-то мне сказать, но я понимал очень, очень малую часть. Она злилась, но это была не ярость, не жажда крови. В её голосе я слышал… горечь разочарования. Корки узнала меня, когда я назвал своё имя. И спасла от смерти.

Арон закатывает рукав поношенной рубахи. На смуглой коже предплечья, чуть ниже локтя, ясно видны два полукружья бледных, гладких шрамов, чуть втянутых внутрь. Следы клыков.

— Это зубы оборотня, — говорит бывший солдат. — Каждый ребёнок знает, что в их клыках – смертельный яд. Укушенных охотников добивают свои же. Чтобы избавить от мук, из страха заразиться, или просто потому, что так велено.

— Но как ты выжил? — Лиин наклоняется вперёд, его глаза прикованы к шрамам.

Арон продолжает историю, и рассказ его обретает оттенок кошмара. Он говорит о том, как боролся с накатывающей волной ледяного огня, исходившего от укуса; как ноги отказывались двигаться, а мир поплыл перед глазами, окрашиваясь в багровые и чёрные пятна. Как он, стиснув зубы, дополз до безопасного места. Как уснул там, на ветке, обняв ствол, и увидел диковинный сон. А потом очнулся на том же месте через какое-то время. Боль ушла, сменившись странной, неестественной лёгкостью. А рана – затянулась.

Совсем.

— Сколько часов ты там пролежал? — удивляется Лиин.

— Не знаю. Я умер на закате. Проснулся днём, совершенно здоровым и бодрым. Есть хотелось нестерпимо. Как будто дня два не ел.

— Укус не мог зажить за два дня… — Лиин качает головой, его пальцы непроизвольно чертят в воздухе сложный знак, будто проверяя логику мироздания. — Это невозможно.

Арон молчит. Делает вид, будто не услышал или не понял вопроса.

Следующие десять минут он посвящает краткому рассказу о том, как вернулся в Урбус. Ждал тёмной ночи, чтобы пробраться за стены. Повидать маму. Искать справедливости у Господина Эншуриила. Последняя надежда, последний шанс быть услышанным. Но вместо этого попался на глаза страже, и встретился с Лиином.

— Что ты будешь делать дальше? — спрашивает бывший ученик мага, когда видит, что Арон закончил свою историю. Лиин смотрит на него не сверху вниз, как господин на слугу, а прямо, глаза в глаза, как равный на равного.

— Расскажу правду. О том, что мы ничего не знаем. Ни о лесе, ни о тех, кого зовём оборотнями. О том, сколько укушенных солдат погибло от клинков товарищей, в муках и страхе, из-за глупой легенды. О том, что всё это бессмысленно. Вся эта война, вся эта кровь. Мы думали, что сражаемся против бессловесных зверей, а на самом деле… У них есть имена. С ними можно поговорить. Договориться. Они не убивают без повода.

— Почему для тебя это так важно? — Лиин не отводит взгляда.

— Это всё меняет. Понимаешь? — Арон вскидывает голову. — Моей сестре было девять. Девять. Она донашивала мою куртку, сбегала из дома, любила слушать сказки на ночь. Улина – самое ценное, что у меня было. Она могла бы быть сейчас со мной. Но погибла. Её нет. И убийца – не оборотень, а тот, кто породил всю эту ложь. Я найду его. И заставлю заплатить жизнью за её жизнь.

— Разве это что-то изменит… — задумчиво протягивает Лиин, его взгляд снова скользит к следу укуса на предплечье Арона. — Разве это её вернёт?

— Нет. Но правда может спасти жизни тех, кто отправится в лес завтра. Через месяц. Через год. Может, хоть чей-то брат, чья-то сестра…

— Зачем же тебе Эншуриил? — Лиин встаёт. Он подходит к книжному шкафу, проводит пальцем по корешку толстого тома, покрытого пылью. Движение медленное, почти нерешительное.

— Моим словам никто не поверит. Я здесь вроде городского сумасшедшего… К тому же Роанг объявил меня изменником после того случая у пещеры. К моему голосу никто не прислушается. Иное дело – голос мага. Господина Эншуриила. Его слово – закон. Однажды он сказал, что я приведу отряды к пещере и в это поверил весь Урбус. Если он скажет…

Лиин резко отворачивается от шкафа. Его лицо, освещённое полосой солнечного света, кажется резче, старше. В глазах – не тревога, а холодная, выстраданная уверенность.

Он подходит к двери, шаг его лёгок, почти бесшумен, как у кошки. Прислушивается, прижав ухо к грубым деревянным панелям. Стоит так какое-то время, затаив дыхание. Открывает дверь и осматривает коридор. Долго. Напряжённо. Тень от его профиля ложится на пол комнаты длинной искажённой полосой. Потом Лиин берёт со стола одну дощечку и проводит по ней пальцами. Зажимает в руке.

— Эншуриил тебе не поможет.

— Но… — Арон растерянно перебирает костяшки пальцев, не в силах поверить в то, что его единственный план, его последняя ставка, его путь к правде и мести, рассыпается в прах.

— Он ничего не сделает, — повторяет Лиин ещё раз, медленно. — Ему нет до этого дела. До твоей правды. До твоей сестры. Ему вообще ни до чего нет дела. Он занимается чем-то… неправильным. Пугающим. Он силён, но не станет тебя спасать. Судя по тому, что ты рассказал, нам надо держаться от мага подальше.

— Ты отказываешься от своего обещания?

— Нет. Я выполню свою часть договора – проведу тебя к Эншуриилу. Но, боюсь, он тебя даже не заметит.

Арон умолкает. Нервно постукивает пальцем по коленке. Поднимает голову и говорит, коротко и уверенно:

— Я согласен.

— Хорошо, — улыбаясь, кивает Лиин. — Подожди полчаса, сейчас я принесу завтрак. Не шуми, пока меня не будет. В комнату никто не зайдёт, но… могут заглянуть. Я прикажу поднять сюда деревянную ванну, чтобы ты мог смыть грязь. Чистую одежду тоже найдём.

— А это… — перебивает Арон. — Это обязательно?

Лиин улыбается.

— Знаешь, у меня никогда не было гостя. Тем более друга. Сарай стал моим временным убежищем. Эта комната станет твоим.

Не дожидаясь ответа, бывший ученик мага выходит из комнаты и исчезает в коридорах. Арон успевает подумать о том, что колдуны, должно быть, совсем по-другому ощущают время. Им и в самом деле некуда спешить.

Следующий день проходит в невероятной для Арона обстановке.

Лиин приносит завтрак – слишком большой для одного человека. Арон пробует сладкий цветочный чай, кашу с мёдом, ягодный пирог, и понимает, что никогда не ел чего-то настолько вкусного. Парнишка-маг сидит рядом и почти не притрагивается к подносу с яствами, объясняя это тем, что «предпочитает ягоды». Но смотрит на Арона с улыбкой и каким-то любопытством.

Потом юноша принимает ванну. Впервые за несколько недель он отдыхает на кровати, и не на какой-нибудь, а на господской, мягкой и пахнущей благовониями. Его сон беспокоен, наполнен кошмарами. Арон спит всего пару часов, прежде открыть глаза: проверить, не подобрались ли к убежищу хищники. После усмешек Лиина, юноша спит ещё три часа. И ещё три. Бывший ученик мага садится за стол и, опустив голову на руки, засыпает тоже.

Вечером Арон надевает чистый комплект одежды, из сумки с дощечками. Одежда немного стесняет движения, а ботинки и вовсе оказываются малы, и юноша оставляет свои. Лиин помогает ему причесать волосы, и угощает ужином. Таким же вкусным и сытным, как завтрак.

Ночью они накладывают на комнату заклинание тишины и поют песни. Арон вспоминает все баллады, услышанные в кабаках. Лиин показывает другу собственные стихи, пытается петь, но тревога и усталость берут верх: получается ужасно. Вместо того, чтобы смеяться, юноша подсказывает, как лучше тянуть ноты, где сделать резкий вдох, а где поберечь воздух. Объясняет медленно, доходчиво, как ребёнку. Лиин пробует снова. Получается лучше.

Потом они зажигают свечи и вдвоём перелистывают книги заклинаний. Пытаются найти знак, похожий на тёмный круг Эншуриила, но безуспешно. Ищут в жизнеописаниях магов хоть что-то о тёмных тварях или мерцающих преградах. Перелистывают страницы в поисках информации о светящихся камнях, или вообще упоминания магии у оборотней, но не находят даже этого.

Они пытаются строить планы. Расстилают по полу карту Равеста и Королевства – рядом. Думают, как принести в Урбус правду, обрести свободу и при этом выжить.

Так проходит время до утра.

Лиин воодушевлён до предела и, кажется, готов провести подобным образом ещё пару лет. Но Арон спешит. Что-то не даёт ему покоя.

— Мне надо поговорить с Господином Эншуриилом, — говорит он. — Я не могу бездействовать.

Вместо ответа бывший ученик мага выворачивает сумку, высыпая на стол все до единой дощечки. Дно сумки не сгибается, и Арон отчётливо видит очертания тонкого фолианта.

Деревяшки сталкиваются в полёте и издают приятный звук. Лиин выбирает несколько и протягивает юноше.

— Разложи по карманам. В сапоги обязательно. В руку парочку возьми.

— Я не смогу ими воспользоваться.

— Тебе и не надо. Это защитные руны.

Арон отрывает взгляд от дощечек и смотрит на Лиина, выражением лица заменяя вопрос.

— Видишь ли… — парнишка отводит глаза. — Эншуриил использует запретную магию. Я не знаю, для чего. Честно говоря, и не хочу знать. В книгах пишут, что подобное колдовство истощает и тело и душу мага. Выворачивает сознание наизнанку. Старик мало ест последние месяцы, ужасно выглядит, а в его комнате темнее, чем должно быть. Я не знаю, как он отреагирует, когда увидит тебя.

Арон сжимает пальцы на деревянной пластинке, так, что костяшки белеют. Холодок пробегает по его спине, несмотря на тёплый луч солнца на полу. Юноша не успевает скрыть дрожание рук. Чувствует, как деревяшка вот-вот выскользнет из влажной ладони.

И подавляет желание что-нибудь разорвать.

— Ну вот, — говорит Лиин, улыбаясь. — Теперь ты тоже думаешь, что маги – чудовища.

— Чудовищ не существует, — Арон качает головой, прогоняя наваждение. — Я по горло сыт предрассудками и ложью. Если оборотни способны на сострадание, если маги могут сочинить песню. Вы не люди и не чудовища. Просто… просто другие.

Складки на лице Лиина разглаживаются, напряжение уходит, сменяясь удивлением. Он кивает, коротко, резко. Потом поворачивается к столу, открывает ящик и достаёт оттуда небрежно свёрнутую, пыльную тряпку с вышитыми знаками. Знаки тусклые, нити выцвели, но узор различим – сложная вязь, напоминающая сплетённые корни.

— Она может стереть руны, — объясняет бывший ученик мага, не дожидаясь вопроса. — Руны в комнате Эншуриила не вырезаны, а нарисованы. Их можно стереть, если знать как. Если взять ткань с особым узором. Это на случай…

Он замолкает, подбирая нужное слово. Арон убедительно кивает головой.

— На случай, — договаривает Лиин. — если старик не будет тебе рад. Если в комнате есть ловушка, и она среагирует на присутствие человека. Знакам нужно какое-то время, чтобы забрать силы у мага. Я успею спасти тебя.

— Это действительно так опасно?

— Я же говорил, ты нужен мне живым, — смеётся парнишка. — Ты должен выйти оттуда целым и помочь мне сбежать.

— Дощечки тоже защищают? Откуда они возьмут силы?

— Именно поэтому я иду с тобой, Арон.

Юноша медленно раскладывает амулеты по карманам, засовывает пару в голенища сапог, ещё одну зажимает в левой руке. Он чувствует их нелепый вес, их хрупкость. Поворачивает голову налево и видит в зеркале отражение комнаты. Узкое, искажённое. Стол, усыпанный деревянными пластинками, книжный шкаф, решётки на окнах.

— Спасибо, Лиин.

Маг вздрагивает. Пытается вернуть себе прежнее беспечно-уверенное выражение лица.

— П-пока рано благодарить.

— Я что-то не так сказал? — недоумевает Арон.

— Просто ещё никто не называл меня по имени, — говорит парнишка, освобождаясь от странного оцепенения. — просто так, без «Господина».

Они двигаются по коридору: юный маг с куском ткани в руке и человек с зажатым в кулаке амулетом. Арон старается запомнить дорогу, но быстро понимает, что это бесполезно. Коридор однотонный, стены и окна – одинаковые, а количество поворотов превышает дюжину. Краем глаза он видит, как усмехается Лиин, всё чаще и чаще обгоняя спутника на один шаг.

— Ты специально меня путаешь? — спрашивает юноша, оглядываясь.

— Коридоры построены так. Это мера предосторожности.

— Стены двигаются?

— Да нет же, — Лиин опять смеётся. — Просто надо запомнить. Это легко, если живёшь здесь.

— А может это всё-таки магия? — протягивает Арон, чувствуя в воздухе едва уловимый запах воска. — Магия, которая пропускает только своих. А остальным затуманивает разум, защищая укрытие.

— Никогда не слышал о подобном…

Лиин останавливается перед дверью в покои Эншуриила. Запах воска становится сильнее.

— Что будет, если он тебе не поверит? — спрашивает парнишка, и Арон пожимает плечами:

— Ты же поверил.

— Я не об этом. Если он не захочет помогать?

— Придётся придумать другой план.

Видя настрой Арона, бывший ученик мага больше не задаёт вопросов.

Он стучит в дверь. Ждёт пару минут в полном молчании, стучит ещё раз. И входит, не дожидаясь ответа.

Юноша понимает, что всё это время дверь была не заперта.

— Господин Эншуриил? — говорит Лиин предельно вежливо, и Арон не узнаёт ни тона его голоса, ни интонаций. — С вами хочет встретиться человек. У него очень важное дело.

Маг как будто бы его не замечает.

Юноша заглядывает в комнату краем глаза и поражается тому, как темно может быть в комнате, где горят больше десяти свечей. Солнечный утренний свет, кажется, совсем не проникает внутрь замка через окна. А сам Господин Маг… выглядит ещё более устрашающе, чем тогда, в лесу. Его длинные цепкие пальцы стучат по столу, а седые волосы спадают на спину, как саван. Его взгляд и вовсе лишён эмоций, а глаза кажутся полностью белыми, как и губы, кожа и даже одежда. Будто старик обменял цвет на силу.

— Это ты… — говорит Эншуриил, не поднимая головы. — Лиин, да… Завтрак не нужен. Уходи.

— Дело не в завтраке, Господин. Арон принёс новости из Равеста. Тот самый Арон. Который нашёл пещеру.

Юноша крепче сжимает в руке защитную руну и делает шаг вперёд, думая, что Лиин уже представил его. Что пора появиться в комнате и обличить ложь. Доказать свою верность Королевству. И просить помощи.

Но, как только Арон переступает порог комнаты, Эншуриил вздрагивает и оборачивается. Впивается взглядом в незваного гостя, вытягивает правую руку с длинными обломанными ногтями и шипит незнакомым, нечеловеческим голосом, почти не размыкая бескровные губы:

— Чудовище!

Арон замирает на пороге, не в силах пошевелиться от ужаса. Смотрит на Господина и не узнаёт того бледного старика, что видел в Равесте. Теперь юноша видит тьму, окружающую Эншуриила. Видит, сколько света она поглощает, чтобы казаться хотя бы бледной.

— Как ты посмел заявиться в мой замок, зверь?! — маг кричит, и свечи гаснут одна за одной.

— Я…, — юноша пытается что-то сказать, но Лиин перебивает его:

— Это Арон, я говорил о нём. Он герой Урбуса, принёсший победу. Он может спасти жизни десятков солдат. Может остановить Охоту. Прошу, выслушайте его!

— Ты! — маг оборачивается к бывшему ученику. — Ты, жалкий, бесполезный червяк! Разве ты не видишь?! Это оборотень!

Лиин поворачивает голову в сторону недавно обретённого друга, его глаза округляются, а плечи начинают мелко дрожать. Тряпка, пахнущая мелом и пылью, падает на пол. Где-то вдалеке гаснет последняя свеча.

Комната погружается во тьму, и магия вокруг становится осязаемой.

Мерцают руны на стенах. Горят неистовым, жестоким огнём. Они тянутся к Арону, пытаясь вырвать, отрезать, как отрезают укушенные конечности солдат. Знаки переплетаются между собой. Путаются. Сливаются в единое полотно.

По лицу Лиина юноша понимает, что он тоже это видит.

«Нейон не лгал мне», — ужасается Арон. — «Там, у пещеры, никто не видел свечения. Но не потому, что я безумен. А потому, что так выглядит магия».

— Умри, чудовище! — оглушительно шепчет Эншуриил и вскидывает руку.

Юноша бросается вперёд, поддавшись неистовому, почти звериному желанию разбить, уничтожить источник угрозы.

И не видит, как Лиин отводит взгляд. Как опускает глаза куда-то вниз, где чёрной пропастью зияет руна смерти. Вскрикивает. Сумасшедшим, нелепым рывком падает на пол.

— НЕТ!

И начинает стирать руны.

Пыльная тряпка скользит по полу, стирая охру и мел. Разрубает связи между рунами, смазывая контуры, создавая хаос. Лиин размыкает заклинания – одно за другим. Нещадно вдавливает пыльный обрывок ткани в дерево, стирая подушечки пальцев. Знаки, оказавшиеся рядом, искрятся и гаснут, совсем как свечи. Остаются простыми рисунками, как на рукавах рубашки, как на ученической доске. В такие руны нет смысла закачивать силу, они бесполезны, бесполезны. Слабы. Мертвы.

Господин Эншуриил корчится от невыносимой боли. Взмахивает пальцами, шепчет что-то на незнакомом языке, и швыряет в Арона ярко-алую молнию.

Юноша обмякает безвольной куклой, и падает на пол рядом с Лиином.

— Нет…

В комнате остаются только маг и его бывший ученик.

— Не смей, — хрипит Эншуриил. — Остановись.

Но тряпка пляшет в руках Лиина. Неистово. Хаотично. Перебирается с пола на стены, уродуя, разрушая хрупкую красоту мозаики. Руны духа и тела, разума и мысли. Руны клинка, искажения, портала, тени, контроля, оков, печати. Руны тьмы и света. Лиин размыкает их все – одну за другой.

Он знает, какие линии надо разорвать, чтобы магия перестала действовать.

— Я убью и тебя! — слышит бывший ученик мага, но не останавливается.

Добирается даже до стола, до книжных полок. Заклинания гаснут, как звёзды на рассвете.

И, когда Лиин подходит к руне смерти, той самой, что мерцает у входа, он не сомневается ни секунды. Проводит по ней пыльной тряпкой. Резко. Наотмашь.

Эншуриил бросает на парнишку один яростный взгляд. Широко открывает глаза.

И растворяется в ярких солнечных лучах.

Его седые волосы осыпаются пеплом на стол, заваленный свитками. Его руки иссыхают, становятся тонкими и ломкими, как мёртвые ветви. Его одежда распадается на волокна и истлевает, как прошлогодние листья. А кожа лица стекает вниз, как воск от свечи. Он стареет на глазах, хотя, казалось бы, сложно было представить человека более древнего. Его тело умирает, разлагается и становится кучкой пыли и пепла.

В комнату приветливо заглядывает солнце.

Лиин смотрит туда, где ещё минуту назад стоял могущественный маг, и не верит своим глазам.

Убедившись, что тьма не вернётся, он подбегает к Арону. Видит маленькую деревянную дощечку, выпавшую из его руки. Истлела. Полностью.

Значит, заклинание старика нашло свою цель.

Горгулья заглядывает в окно и едко хохочет.

Ты проиграл, никчёмный Лиин. Ты снова проиграл.

Парнишка хватает обмякшую, безжизненную руку друга и чертит на ней знак исцеления. Не краской и не мелом, просто повторяет пальцами контур. Знает, что это не сработает, не чувствует потока силы, но всё равно повторяет узор ещё и ещё раз. Наклоняется над головой Арона, чтобы услышать хотя бы слабое дыхание. И, когда лицо юноши оказывается полностью в тени, его веки начинают мелко дрожать. На щеках снова появляется румянец, а из груди вырывается резкий, судорожный выдох.

Арон распахивает глаза и не понимает, почему Лиин смотрит на него с радостью и ужасом.

— Ну вот. Я опять чуть не умер, — говорит юноша, борясь с адской головной болью.

— Ага, — кивает маг, улыбаясь.

— Прости. Я же обещал выйти живым.

— Да ты и зайти толком не успел…

Арон приподнимается на руках, ошалело смотрит вокруг: на комнату, на Лиина. Сначала молчит, громко сглатывая слюну, потом пытается что-то сказать, но путается в словах и снова ложится на землю. Лиин облегчённо смеётся:

— У меня столько вопросов…

— Поверь, у меня не меньше, — юноша оборачивается, шарит глазами вокруг. — Где Эншуриил?

Лиин молча указывает на пыль и пепел возле стола.

— Он умер? — резко, отрывисто спрашивает Арон, и это звучит слишком похоже на рык.

— Хуже. Он был мёртв уже давно.

— Но как?

— Его держали все эти руны, не давали уйти. Думаю, именно поэтому он старался не покидать комнаты. Никого не пускал. Почти ничего не ел.

— Лиин, — говорит юноша, и маг оборачивается. — ты только сейчас всё это понял?

— Нет. У меня были сомнения. Когда я читал его книги заклинаний, когда пытался разобраться в значении всех этих рун. Когда ты рассказывал о том, что произошло в лесу. Даже сейчас, едва я зашёл в комнату, я понял. Он ведь был абсолютно белым, Арон. Потому что вся темнота была вокруг него.

Юноше в глаза светит утренний солнечный луч, а знаки на стенах и потолке больше не горят. И всё-таки, естественный свет после ослепительной тьмы кажется слишком ярким. Вынуждает закрыть глаза.

— А я? — Арон кривится и тянет руку к виску. — Я ведь не умер. Подействовали амулеты, да?

— Почти, — маг отходит на пару шагов, убирает со лба мокрую прядь. — Скорее то, что было в тебе самом.

— В каком это смысле?

— Ты снова был на краю гибели. Магия прикоснулась к глубинам твоей души, к началу тебя самого. И оставила след. Не пытайся меня обмануть, Арон. Человек бы такого не выдержал.

— Человек…

Юноша снова открывает глаза. Смотрит на Лиина

— Почему ты не сказал мне? — голос мага из уверенного и тихого вдруг становится громким, но дрожащим. — Почему не сказал, что ты один из них?

— А ты почему не предупредил о том, что Эншуриил… — рявкает Арон, но вовремя подавляет в себе этот всплеск злости.

Теперь юноша понимает, откуда берутся подобные порывы.

Лиин закрывает ладонями лицо и глухо стонет. Арон снова приподнимается на локтях, поднимает глаза вверх и видит что-то белое. Похожее на мотылька или паутину. Пытается поймать блик рукой.

И касается собственных волос.

— Похоже, — Арон смеётся, ощупывая голову. — Похоже я здорово приложился затылком об этот порог. Теперь мне кажется, что я поседел.

— Тебе не кажется, — Лиин подходит ближе. Ставит рядом с другом серебряный поднос. — Видишь? Такой яркой седины не бывает. Это магия.

В отражении Арон видит другого человека. Куда исчезли прежние тёмные волосы? Только белые, кристально белые пряди.

— Когда магия касается души человека… Это как дно кувшина. Чтобы увидеть глину надо сначала вылить мёд, иссушить до капли. Магия ударила по тебе, забирая все силы, добралась до самого дна, но не убила, смогла только коснуться… Твоих сил оказалось неожиданно много.

— Это навсегда?

— Отпечаток? — Лиин указал на неестественно белый цвет волос Арона. — Да, навсегда. Наверное, потому, что Эншуриил тоже был бесцветным.

Юноша встаёт с пола комнаты и маг подаёт ему руку, помогает не упасть, когда голова начинает безудержно кружиться. Из кармана выпадает ещё одна дощечка с руной защиты. Тоже истлевшая.

— Ты в курсе, что помогаешь чудовищу? — спрашивает Арон, пряча за оскалом-ухмылкой реальную тревогу.

— Во-первых, я не просто помогаю, я спас чудовище. Не умаляй моих заслуг. И ещё… почему смеёшься? Я сказал что-то смешное?

— Ты хоть сам слышишь, как это звучит?

Юноша смотрит на Лиина и понимает, что тот абсолютно серьёзен. Его лицо застыло в выражении то ли недоверия, то ли беспокойства. Кажется, что вот-вот маг распадётся на знаки и пыль, как Эншуриил, скорчится и растает. Но даже тогда его серые глаза сложатся в отчаянный немой вопрос.

«Ты действительно оборотень?»

— Я… я не знаю, — отвечает Арон на невысказанное подозрение. — Я правда ничего не знаю. Не знаю, как выжил после укуса, как рана смогла затянуться за такое короткое время, что за странный сон мне снился. С того дня я как будто бы стал сильнее. Выносливее. Иногда я слышу новые звуки, новые запахи. Иногда возникает желание сделать что-то резкое: ударить, сломать, разбить. Я не знаю, кто я. Я подозревал, что из-за укуса во мне осталось что-то звериное. Что-то чужое. Но не думал, что всё так плохо.

— Почему не предупредил меня? Если бы мы знали, чего ожидать от Эншуриила, может не было бы… этого, — Лиин указывает на белые волосы Арона. — Отпечатки магии индивидуальны, они зависят от ситуации. Ты мог потерять разум или зрение, остаться калекой. Понимаешь риски?

— Я бы всё равно сюда пришёл, — юноша пожимает плечами, рассматривая собственные пряди. — Или погиб бы, пытаясь. А так, я не жалею, что доверился тебе. Даже наоборот. Ты ведь спас меня, Лиин.

Лицо мага проясняется, а напряжение сменяется благодарностью.

— Что будешь делать дальше? Теперь, когда узнал ещё немного правды.

— О том, что я оборотень? — Арон поднимает руку и чешет затылок, делая круг по комнате, чтобы рассмотреть рассыпанные книги и полустёртые руны. Делает вид, что очень занят размышлениями, но на самом деле пытается успокоить сердцебиение.

Ведь это был первый раз, когда юноша осмелился произнести это вслух.

Он – оборотень. Все чудеса, случившиеся с ним за время пути, это подтверждали. Рана, затянувшаяся сама по себе. Дикие звери, которые почему-то больше не нападали, как будто боялись. Вспышки ярости. Странный сон, из которого Арона вывела та самая женщина. Даже изменившееся отношение юноши к оборотням, не следствие ли это перемен в нём самом?

И, если да, то каких?

Арон больше не понимает, кто он, человек или зверь. У него есть причины ненавидеть оба этих лица. Где-то в глубинах сознания юноша чувствует тихое дыхание спящего чудовища – дикого, злого. Оно преисполнено ненавистью, оно не терпит света и правды; но Арон не знает, появилось ли чудовище после укуса или жило в нём с детства. Он потерян. Разрывается на части и уже не верит, что сможет кому-то помочь.

Но Лиин. Он был магом, но не оттолкнул от себя солдата-предателя. Принял в своих покоях, накормил господскими блюдами и даже спел песни собственного сочинения. Лиин спас Арона-изгнанника, помогал Арону-человеку, и не отвернулся от Арона-зверя. Да, парнишка был напуган и растерян, но бросился на помощь, не раздумывая.

Если маги способны на такое, если даже оборотни могут испытывать сострадание, то, может быть, и люди смогут что-то понять.

— У меня есть новый план, — говорит Арон, завидев на столе Эншуриила знакомый кусок горной породы. — Я шёл в город, надеясь на помощь. Я искал правду, справедливость, союзников. И нашёл тебя, Лиин. Но в покоях Господина Эншуриил я желал найти ещё и ответы на вопросы. Об оборотнях, о себе…

— Теперь вопросов стало ещё больше, — понимающе кивает Лиин.

— Да, — Арон смахивает со стола свитки вместе с пылью и пеплом. Берёт в руки камень с отпечатком ладони, который когда-то видел возле пещеры. — Но я знаю, кто сможет на них ответить.

Глава 28. Логово.

От плодородных полей и лугов Королевства до подножия холодных гор раскинулся великий бескрайний Равест.

Лес занимал собою огромное пространство, больше, чем все человеческие поселения вместе взятые. Он пропускал через себя непокорные горные реки, что уносят вниз лепестки цветов и опавшие листья. Он дышал своими огромными лёгкими, выдувая ветром соринки из гнёзд птиц. Он питал собой землю, кода-то принадлежавшую более могущественной силе, чем мог представить любой из ныне живущих.

Равест существовал задолго до того, как в мире появились люди, маги и тем более оборотни. И помнил многое из того, что потерялось в пыли времён.

Раньше всё было по-другому.

Гор было меньше, но они были выше, поднимались над облаками и смотрели на лес гордо-снисходительно. Иногда они что-то говорили, и эти слова были длинными и тяжёлыми. Слова падали вниз, но, пока достигали цели, теряли и вес и значимость. Становились пустыми и опустошали всё вокруг. Иногда лес отвечал. Горы делали вид, что не слышали.

Реки раньше были свирепее. Они проносились мимо деревьев с рыком и рокотом, как будто гнались за жертвой, поддавшись первородной жажде крови. Они были громче всего, и говорили, не переставая. Говорили в основном с ветром и друг с другом, но не слышали, да и не хотели слышать ответ. Это был вечный диалог монологов, без необходимости в собеседнике. Реки были не чужды лесу, они питали его корни, но разрезали его плоть, и заглушали стоны земли своими бушующими разговорами.

Изменился даже ветер. Когда-то он был свободнее, витал над миром без цели и пути. Он приносил новости с других концов света, но делился ими только с теми, кто хотел и умел слушать. Ветер говорил с горами, поднимаясь высоко в небо, говорил с реками, опускаясь и стелясь по земле. Рассказывал о других землях, где вода бескрайна и безжалостна, а песок витает в воздухе, как пыль или снег. Лес слушал внимательнее всех. И отвечал, качая верхушками деревьев.

И всё-таки, Равест всегда был одинок.

Когда появились люди, всё изменилось.

С лугов и степей пришли люди, эти крохотные создания, которые так слабы поодиночке, но так сильны в своей многочисленности. Они приходили и уходили, оставляя после себя то жизнь, то смерть. Люди принадлежали этому миру – и были иными. Они двигались очень быстро, а говорили ещё быстрее. Лес хотел выучить их торопливый, суматошный язык, чтобы послушать истории и рассказать свои. Лес потратил на это не один век, пока понял, что людская жизнь так коротка, что они не успевают научиться слушать.

Когда пришли элахейры, Равест удивился ещё больше. Они были похожи на людей, на зверей и одновременно с этим не похожи ни на кого из них. Двигались тихо, пели самозабвенно и поднимали головы вверх, чтобы посмотреть на звёзды. Лес раздвигал ветви деревьев, чтобы им было лучше видно, а ветер качал листву, и это была музыка для их песен. В отличие от людей, элахейры не покинули леса, они поселились в пещерах и стали его частью. Охотились, собирали ягоды и коренья, пили воду из рек. И не хотели никуда уходить.

Равест всегда был одинок в своём величии. Теперь же ему было за кем наблюдать.

Когда люди вырубали деревья, элахейры убивали людей. Когда люди вместо топоров брали в руки меч, элахейры умирали сами. Кровь падала на землю, проникала в корни деревьев, и лес пробовал её на вкус. Ему не нравилось. Это было не убийство для поддержания жизни, это была жестокость ради жестокости. Сначала Равест пытался что-то сказать. Изменить. Травы нашёптывали это заблудившемуся путнику; лепестки цветов, уносимые ветром, доносили это до окрестных деревень; деревья рассказывали это элахейрам, засыпавшим у их корней. Это было что-то тихое. Мудрое. Тяжёлое, как горы, свирепое, как реки и свободное, как ветер.

Люди не слушали. Элахейры не слушали.

В какой-то момент лесу это надоело.

Долгие годы он молчал и смотрел. Людская жизнь казалась ему короткой, как полет жука в лучах заката; а их мысли – и вовсе неуловимыми, как блики солнца на струях горного потока. И, тем не менее, Равест видел всё. Каждый шаг, каждую каплю пота на виске, каждую тень страха или решимости в человеческих глазах – всё это впитывалось в его кору, в его почву, в сам воздух, который он выдыхал.

Лес видел, как элахейры привели в Логово хрупкое, плачущее человеческое дитя. Видел, как оно, уже возмужавшее, вернулось спустя какое-то время. И снова полилась кровь – алая, людская, и такая же элахейрская. С первого взгляда этот солдат не отличался от других. Та же тяжесть в шагах, вдавливающая в мягкий мох отпечатки ненависти, та же жестокость во взмахах мечом. Человек приходил в лес, как и сотни до него, и вместе с огнём приносил смерть.

Равест не был к нему дружелюбен.

Лес не шептал ему дорогу, не укрывал от дождя широкими листьями. Напротив, лес пугал его: скрипом старых сучьев, похожим на предсмертный хрип; шорохом в кустах, где мог таиться зверь; внезапным порывом ледяного ветра, обжигающего лицо, как пощечина. Он был враждебной, дышащей темнотой.

Но человек, упрямый, как корень, пробивающий камень, возвращался. Каждый раз по разным причинам.

Первый раз он вернулся в Равест, дыша местью и сталью, чтобы убивать элахейров. Второй раз – чтобы повести за собой других людей и выйти к порогу того самого Логова. Третий раз он брел, пошатываясь, будто пьяный от усталости и горя, в поисках то ли правды, то ли смерти. И теперь человек вернулся снова. Не в строю, не с оружием наперевес, а один.

Равест знал его имя, знал его запах – смесь пота, старой кожи, железа и той горечи, что исходит от потерянных душ.

Его звали Арон.

Лес видел его не впервые, но в этот раз едва признал в нем прежнего солдата. Юноша был знакомым, но незнакомым, как старое дерево, изуродованное молнией. Его волосы из тёмно-коричневых стали кристально белыми, как будто у Арона кто-то забрал цвет. Его походка утратила солдатскую выправку, став лёгкой, крадущейся, почти звериной в своей чуткости. Равест вглядывался в него на протяжении какого-то времени. Без интереса. Просто так.

Лес узнал Арона с первого взгляда – и не узнал вовсе.

В этой части леса больше не было ни людей, ни элахейров. Только ветер гулял по опустевшим тропам, да звери, почуяв опасность, обходили человека стороной.

Арон думал, что хорошо скрывается от чужих глаз, не ведая, что лес и есть самый зоркий свидетель. Человек вёл себя так, будто опасался не только волчьих стай или медвежьих берлог, но и других солдат. Он двигался бесшумно, выбирая путь по камням и корням, избегая мягкой земли. Старался не оставлять никаких следов, будь то выжженная земля после крохотного костра, или зарубки на деревьях. Лес быстро понял, что Арон больше не хочет никому и ничему доверять. Он озирался на каждый треск, вздрагивал от крика ночной птицы, его рука постоянно тянулась к рукояти меча.

Равест наблюдал за Ароном с самого начала его пути. Но уже не пытался ничего сказать. Ни шелестом листьев, ни журчанием ручья. Ему было всё равно. Одиночество Арона было лишь слабым отголоском его собственного, вечного одиночества.

Первые два дня человек шёл с какой-то тенью уверенности, будто действительно знает дорогу в этом зеленом лабиринте. В той части леса, что была истоптана солдатскими сапогами, он ориентировался неплохо. Почти не сбивался с курса, отыскивал нужную тропу среди множества звериных. В конце концов Арон вышел к Логову. К пустому Логову, холодному и безмолвно-покинутому, но от этого не потерявшему былого величия и силы. Он долго ходил вокруг, касался ладонью безжизненных камней, словно пытаясь ощутить ушедшее тепло. И даже остался там на какое-то время, разбив жалкий лагерь у самого входа. Лесу казалось, что человек что-то ищет. Или чего-то ждёт.

На пятый день, когда съестные припасы, принесенные с собой, подошли к концу, человек начал искать пропитание в Равесте. Арон пытался ставить силки на мелкую дичь, но руки, привыкшие держать меч, были неуклюжи в этом мирном ремесле. Срывал жесткие ягоды с кустов, что еще хранили следы когтей элахейров. Снова рыл землю тупым кинжалом, выкапывая коренья, похожие на съедобные. Равест попробовал на вкус и эту сталь, скребущую корни и камень.

Лесу не понравилось.

Ощущение было чуждым, металлическим, мертвым. Но всё же это было лучше, чем соленый привкус человеческой крови и, тем более, крови элахейров.

Человек спал на каменном полу Логова, завернувшись в поношенный плащ, но сон его был беспокоен, прерывист. Он ворочался, бормотал что-то невнятное, сквозь сжатые зубы. Порой он внезапно вскакивал и выходил из пещеры, чтобы поднять голову вверх, к узкой полоске неба между вершинами деревьев. Искал ли он звезды, как делали элахейры? Или просто хотел убедиться, что небо еще на месте?

Равест не раздвигал для него ветви, не открывал звездный полог.

Только ветер гулял по округе, завывая в пустой пещере и свистя в ушах Арона. Свирепо, резко, как будто научился этому у тех самых рек, что бушевали в давно минувшие времена. Звук этот был похож на насмешку.

Через какое-то время человек ушёл. Не назад, к краю леса, а глубже, на север, туда, где сквозь зеленую стену проглядывают холодные, серые громады гор. Лесу не надо было знать его цель, чтобы видеть путь. Он читал его в тяжести шагов, в направлении взгляда, бросаемого вдаль. Возможно, Арон шёл чему-то. Возможно, от чего-то.

Равест не хотел знать.

И, тем не менее всё еще смотрел. Молча. Равнодушно. Но смотрел. Потому что в его бескрайнем одиночестве даже эта маленькая, сломанная человеческая тень была точкой отсчёта. Пусть ненадолго. Пусть без смысла.

Лес знал то, чего не мог знать Арон.

На северо-востоке, вблизи того места, что элахейры назвали Убежищем, уже стояли дозоры воинов. Не строем, не на виду, а растворившись в самой ткани леса – в кронах деревьев, в зарослях папоротника, в тени валунов. Они заняли эту землю с тихой, но железной решимостью раненого зверя, защищающего последнее логово. Элахейры заметят чужака задолго до того, как его глаза уловят малейшее движение. Лес видел, как Арон двигается в сторону реки, туда, где в последний раз видел Корки.

Равест знал, что он не успеет туда дойти.

Элахейры не просто защищали Убежище – они вцепились в него когтями и зубами. Стая была сломлена потерями, напугана и жестока даже к самой себе. Но держалась. С упорством, заслуживающим ледяного уважения Равеста. Элахейры освоили охотничьи угодья к северу, где дичь еще не была выбита солдатскими арбалетами. Научились ориентироваться в новой, незнакомой части леса, читая его знаки с врожденной, звериной интуицией. Они нашли и облагородили ягодные поляны, вырвав мешающий кустарник. Запомнили каждый грибной уголок и каждый безопасный брод в новой реке, что текла теперь рядом с Убежищем.

Реке, вечной и бесстрастной, было всё равно на их страхи и усилия.

Равест видел даже это.

Когда Арон подошёл достаточно близко к границе их территории, его заметили. Лесу даже казалось, что человек не особо-то и старается скрыться. Он больше не шёл, крадучись, а двигался почти уверенной, твёрдой поступью. Он сверялся с потертой, едва читаемой картой, но всё равно терял направление, делал крюк, петлял, возвращался на прежнее место и начинал снова. Арон не видел элахейров. Но он искал их. В его взгляде, скользящем по теням подлеска, в напряженной тишине, с которой он прислушивался, читалось не столько желание встречи, сколько потребность в развязке, какой бы она ни была.

Арон искал элахейров.

Элахейры были рядом.

Умелые, прирождённые охотники, они не выдавали себя ни неверным движением, ни звуком. Не подходили достаточно близко – пока. Они двигались параллельно, опережали, плетя незримую сеть. Чем глубже, отчаяннее заходил Арон на их землю, тем чаще он оборачивался. Останавливался, замирая, и вглядывался куда-то вдаль, в густую завесу листвы. Он не видел, но чувствовал их присутствие. Улавливал мелькание теней на самой грани зрения. Слышал угрожающий, необъяснимый шорох травы позади. Чуял запах опасности, холодный и острый, как сталь.

Равест мог его предупредить, он все еще обладал этой силой. Мог покачать ветками деревьев над головой, уронить на землю пару тяжелых сосновых шишек. Передать ветру одну-единственную мысль. Лес мог вмешаться. Но он знал, что человек его не услышит. Не сможет понять.

И видел, что элахейры не нападают.

В какой-то момент Арон остановился окончательно. Может быть, понял, что давно попал в ловушку, а может, его просто сломила усталость, накопившаяся за долгие дни скитаний. Он стоял посреди небольшой поляны, спиной к старому дубу, и всё ещё не видел своих преследователей. Как и все люди, он был глух и слеп.

Равест же знал с абсолютной ясностью: круг диких, звериных теней вокруг человека сужается с огромной, неумолимой скоростью. Они проносились мимо стволов, сливаясь с вечерними тенями, с самой сутью Равеста, его плотью и кровью. Здесь они были хозяевами. Арон – жертвой.

Человек медленно опустил руку к поясу. Равест был абсолютно уверен в том, что последует за этим жестом: юноша вытащит меч из потертых ножен. Это всё равно не изменило бы его судьбу, не прибавило бы шансов выжить. Это всего лишь увеличило бы поток крови, льющейся на землю Равеста. Это был бы логичный, предсказуемый, но от этого не менее глупый и бессмысленный поступок обреченного. И всё-таки, человек медленно опустил руку к поясу.

Но не сомкнул пальцы на рукояти меча.

А вытащил из походного рюкзака что-то маленькое, холодное и… пустое. Как глаза людей, в которых не осталось ненависти, как черные следы от костров на опушке, как зазубренная сталь затупившегося кинжала; как безмолвное, покинутое Логово. Человек поднял эту вещь высоко над головой, будто подношение или знак, и прокричал что-то быстрое, мимолётное. Слова звучали на языке людей, том самом торопливом и непонятном языке, который Равест когда-то хотел понять. А потом Арон прокричал это ещё раз, но громче, отчетливее. Как будто не просто бросал слова в пустоту, а ждал, отчаянно надеялся, что элахейры поймут его слова.

И в этот миг Равест узнал. Узнал вещь в его руке. Это был не просто камень, а обломок, осколок. Лес узнал в его форме, в едва уловимом, почти стершемся узоре то, что когда-то было целым.

Узнал то, что когда-то было Печатью.

Лесу показалось, что в ней ещё осталось что-то родное. Что-то такое же сильное и незыблемое, как горы. Такое же беспощадное в своей истине, как реки. Не привязанное ни к чему преходящему, как ветер. И такое же мудрое, как сам Равест.

В этом осколке Печати, поднятом дрожащей рукой обреченного человека, всё еще хранился взгляд. Не человеческий, не элахейрский.

Взгляд тех, кто мог услышать и понять лес.

Арон говорил, выкрикивая слова в наступающие сумерки, но лес его не слушал. Равест погрузился в вечное, безучастное созерцание. Ветер, его старый, непослушный знакомый, подхватывал обрывки фраз, крутил их в вихре, рвал на клочья. Он старался, этот ветер, но донести хрупкие человеческие звуки, не исказив, не растеряв по дороге – было ему не под силу. Поэтому элахейры ловили каждое слово, каждую интонацию, впитывая их, как земля впитывает редкий дождь. Река же, услышала лишь тяжелые, как булыжники, обрывки: «десять лет назад», «укус», «ложь» и звонкое, странное «Господин Эншуриил». А до недоступных, гордых гор, долетело лишь одно, тихое и одинокое слово, затерявшееся в просторах: «Корки».

Никто, кроме Равеста, не был в силах собрать лепестки человеческой речи в соцветие смысла. Даже сам лес, при всей его мудрости, не знал значений слов. Но он слышал глубже их. Слышал дрожь в голосе. Слышал намерение, вложенное в крик. Лес мог бы уловить суть, если бы захотел понять.

Но лес не захотел. Он просто смотрел.

И видел всё.

Он видел, как мелко дрожали руки Арона, сжимавшие холодный осколок Печати. Видел, как капли пота скатывались по вискам к спине, оттеняя неестественно белые пряди. Видел, как один из элахейров, молодой, с горящими в полутьме глазами, внезапно взвыл. Звук этот, высокий и протяжный, разорвал тишину, как коготь – шкуру. Это тоже был способ что-то сказать. Но не ответ человеку, а сигнал для своих.

Элахейры, словно по мановению невидимой руки, начали подходить ближе. Они перестали прятаться в тенях, выходя на открытые участки, но и не бросались в бой. Они не проносились мимо, как прежде, но и не замирали на месте. Они двигались вокруг Арона – широкими, неторопливыми кругами. Но шаги их, обычно лёгкие, теперь были… неуверенны. Не точны. Казалось, они спотыкались о невидимые преграды. Как будто что-то мощное, незримое, удерживало их; и это было сильнее жажды крови, сильнее желания уничтожить чужака.

В своих звериных, напряженных телах они всё чаще поднимали морды вверх, и ноздри трепетали, ловя невидимые нити запахов в вечернем ветре. Раз за разом элахейры глубоко вдыхали, будто не веря собственным ощущениям. Лес знал, в чём было дело. Среди знакомого зловония человеческого пота и смрада солдатской одежды; среди терпкого аромата душистых трав, что Арон топтал ногами, и свежего запаха хвои, элахейры чувствовали ещё что-то. Нечто, заставляющее их клыки невольно разжиматься, а сердца биться в непривычном ритме.

Человек пах человеком. Пах врагом, смертью и страхом. Он пах землей, прилипшей к сапогам, грязью дорог, едким дымом от костров и холодом стали его ножа. Но, одновременно с этим, сквозь вонь чужака и разрушителя, пробивалось что-то иное. Человек пах человеком, и – зверем. Элахейром.

Равест видел и то, как один из кружащих волков, самый юркий, внезапно сорвался с места и помчался сквозь чащу по направлению к Убежищу. И видел, как другая тень, самая большая и внушительная, отделилась от группы и шагнула прямо навстречу Арону. Лес узнал этого воина по манере держаться, по тяжести взгляда. Это был Большой Морграс – вожак стаи. Его медвежья шкура, накинутая поверх мощных плеч, казалась вторым телом. Лицо его, обычно искаженное боевой яростью, сейчас было напряжено, но… странно спокойно. Элахейр вышел навстречу без оружия. Без сопровождения.

И – в человеческом обличье.

Ветер, круживший над поляной, внезапно споткнулся, замер на мгновение, а затем вырвался удивленным, пронзительным присвистом, закрутив опавшие листья в миниатюрный вихрь. И Равест раздвинул ветви деревьев высоко над землей, чтобы ветру было лучше видно.

Такого никогда не было.

Людям и элахейрам никогда не удавалось понять тихий шёпот Равеста. Но сейчас они хотя бы могли понять друг друга.

Лес прислушался. Он хотел знать, о чём они будут говорить.

— Кто ты и зачем пришёл? — спросил Большой Морграс. Вождь говорил громко, сопровождая каждое слово выразительной интонацией и широкими жестами.

— Я не враг вам, — ответил Арон.

Лес слышал, что они разговаривают на разных, но отдалённо похожих языках. И видел, что они не до конца понимают друг друга.

— Ты один? Где остальные солдаты?

— Я не враг вам.

— Ты пришёл в наш дом. На нашу землю. Мы убьём тебя.

— Я хочу помочь.

Арон протянул осколок Печати, этот холодный камень. Выставил вперёд себя. Равесту показалось, что вождь только сейчас узнал в этом куске породы то, что раньше защищало Логово.

— Откуда это у тебя? — его удивление было настолько велико, что человек понял сказанное дословно.

— Господин Эншуриил, маг из города, забрал это у вас. Я пришёл вернуть. Помочь. Я не враг вам.

— Ты человек?

— Я не враг вам.

— Ты элахейр? — Морграс обвёл рукой стоящих вокруг оборотней в зверином облике. — Ты солдат. Ты элахейр или человек?

— Я был человеком. Я не знаю.

Лес с удивлением для себя обнаружил, что эти двое почти понимают друг друга. Они готовы напасть в любой момент, собраны, сосредоточены до предела. Но, вместо того, чтобы проливать кровь, они слушают. Пытаются слушать.

— Зачем ты здесь? — вождь задал этот вопрос в третий раз.

— Я хочу понять…

— Ты чужой здесь. Мы убьём тебя.

— Вы убьёте меня, — кивнул Арон. — Вы можете меня убить. Но я не враг вам.

Человек положил камень на землю, отстегнул ножны от пояса. Элахейры встрепенулись, зарычали, но Морграс жестом велел остановиться. Равест видел, насколько оборотней больше. Видел, что никто не боится одинокого человека. Вождь тоже это знал. Поэтому спокойно смотрел на то, как Арон кладет ножны на землю. Напрягся только, когда человек вытащил клинок.

Ветер остановился, перестал шелестеть в ушах, и на секунду стало совсем тихо.

Но, к удивлению Равеста, Арон не поднял меч, а положил рядом с ножнами. Как будто желая подчеркнуть своё решение.

— Я принёс вам это, — человек указал на камень, который когда-то был Печатью. — Я не собираюсь убивать.

— Но ты человек…

— Я хочу помочь.

— …а люди убивают.

— Помогите мне.

Морграс ничего не ответил. Равест не знал, насколько человек и элахейр поняли друг друга. Но видел, что они оба задумались.

Вождь ещё раз посмотрел на меч, лежащий на траве. На Печать в руках Арона.

И, наконец, развернулся спиной к собеседнику и жестом приказал следовать за ним.

— Иди далеко, — сказал он. — Не приближайся. Смотри на меня и иди за мной. Воины будут рядом. Если ты сойдёшь с тропы хотя бы на шаг, тебя убьют.

Арон кивнул. Лес знал, что человек не понял и половины слов.

Морграс хмыкнул и пошёл вперёд. Тени вокруг тоже сдвинулись, и окружили Арона, не скрываясь. Они не шли рядом, не показывались на глаза, но солдат чувствовал их нутром. Ощущал опасность со всех сторон, но не поворачивал головы, не отрывал взгляда от спины Большого Морграса.

В одной руке человек держал холодный камень. В другой – бесполезный собачий клык.

Меч вместе с ножнами остался там, на границе земель элахейров.

Дорога превратилась в долгую, изматывающую процессию под безмолвным оком Равеста. Морграс шел впереди, его мощная фигура в медвежьей шкуре казалась неотъемлемой частью пейзажа. Он не оглядывался, не ускорялся и не замедлялся. Арон брел в двадцати шагах позади и постоянно ощущал на себе хищные, недоверчивые взгляды. Элахейры были везде, и Равест видел это. Но теперь это понимал и Арон: мелькание серой шкуры за стволом слева; легкий хруст сучьев справа и выше, на склоне; шевеление куста впереди и чуть в стороне от тропы Морграса. Они не приближались, но и не скрывались, их присутствие было постоянным напоминанием о хрупкости перемирия.

Равест видел всё. Видел, как Арон спотыкался на корнях, заросших мхом, и его рука инстинктивно тянулась к отсутствующему мечу; как он стискивал зубы, чтобы не показать страх. Лес знал этот путь: вот они миновали склон, усеянный тёмными провалами – пещерные холмы, но Морграс не свернул к ним. Вот вышли на поляну, густо усеянную синеватыми цветками. Потом снова глушь, где деревья смыкались кронами, а под ногами шуршали сухие ветки. Постоянным фоном, то усиливающимся, то затихающим, был шум реки – где-то вдалеке, внизу, за очередным гребнем холмов.

Река тоже хотела это увидеть.

Часы сливались в монотонное, напряженное путешествие. Солнце клонилось к вершинам деревьев, отбрасывая длинные, искаженные тени. Арон уже почти не чувствовал ног, они двигались сами по себе, следуя за медвежьей шкурой впереди. Камень Печати в его руке стал ледяным и невероятно тяжелым. Клык в другой руке впивался в ладонь.

И вот, когда силы Арона были почти на исходе, Морграс остановился. Они вышли на небольшую полянку у крупного, седого мхом валуна. Вождь обернулся, его взгляд скользнул по изможденному лицу Арона, оценивающе, без жалости.

— Я привёл человека, — сказал Морграс.

Равест услышал эти слова. Арон – нет.

И тогда из-за дерева вышло двое.

Первой была девушка с симпатичной, но нетипичной для элахейров внешностью. Голубые глаза, лёгкие кудри в светлых волосах - на фоне леса она казалась чужой. Равест видел, как Арон скользнул взглядом по её фигуре, задержавшись всего на полсекунды.

Рядом с девушкой шёл невысокий старик, лысый, с длинной бородой. На его круглом лице выделялись пушистые брови и печальные глаза. Он шёл, опираясь поочерёдно то на девушку, которая явно старалась его поддержать, то на крепкий посох.

Равест знал их. Это были маги стаи – Мудрый Шайор, и его ученица Юла.

Когда они подошли ближе, старик отпустил руку девушки. Посмотрел в глаза человека. Сказал:

— Иди, Юла. Я справлюсь.

Ученица нахмурилась. Прошептала что-то грубое, так тихо, что даже Равест не смог расслышать её слов. Но спорить не стала. Кинула ещё один недоверчиво-злой взгляд на Арона, демонстративно отвернулась и пошла в сторону Убежища. Человек не знал этого, не видел её реакции. Шайор опёрся на сучковатый посох и стал казаться ещё ниже.

Равест знал этого мага. Но никогда не видел, чтобы он разговаривал с солдатами.

А тем временем Мудрый Шайор подошёл к Арону вплотную. Старик делал мелкие, но уверенные шаги, смотрел по очереди на каждого элахейра и спокойно кивал им. С каждой секундой тихое рычание вокруг становилось всё тише, пока не остались только ветер и шёпот трав.

— Всё хорошо, — сказал маг, подходя к Большому Морграсу. — Я достаточно силён, чтобы справиться с одним солдатом. Он не сможет мне навредить.

— Ты уверен?

— Уверен.

Вождь обернулся, чтобы посмотреть на Арона, и юноша поймал этот взгляд. В нём смешались настороженность, решительность, гнев и… ненависть. Морграс надеялся, что маг вынесет человеку смертельный приговор.

— Он один из нас? — спросил вождь.

— Не тебе решать.

— Откуда он знает Корки?

Шайор улыбнулся, и ответил, уходя:

— Позовите её. Пусть приходит сюда. Думаю, она расскажет.

Как и всегда, после объяснений мага осталось больше вопросов, чем ответов.

Равест знал это. Он знал Шайора гораздо дольше, чем кого бы то ни было в стае.

Элахейры расходились нехотя, оглядываясь на человека и скаля клыки. На поляне остались только маг и Арон с Печатью в руках.

— Ты ведь понимаешь, что я тебе говорю? — сказал старик, и Арон вздрогнул. — В стае меня называют Мудрый Шайор. Не бойся. Пока я рядом, они тебя не тронут.

Равест понял, что маг снова говорит на языке людей.

— Вы знаете мой язык?

— Это и мой язык тоже.

— Вы – человек?

— А ты?

Шайор говорил спокойно, медленно и без нажима, но его слова имели колоссальную, нечеловеческую силу. Его голос был громче всего, как реки. И тише всего, как ветер.

Но Арон слушал слова, а не то, как они звучат. Поэтому опустил голову и протянул магу камень с потухшим отпечатком ладони.

— Я нашёл это у Господина Эншуриила.

— Что с магом?

— Мёртв.

— Даже так… — протянул Шайор, и шум ветра повторил его слова. — Это плохо, ты ведь понимаешь?

— Я уже давно перестал что-либо понимать.

— Тебя прислали люди из города?

— Нет, я пришёл по своей воле. Надеялся, что здесь смогу найти ответы.

На поляне стояли только двое, но Равест всегда был невидимым участником. Он был и сценарием, и декорацией, и музыкой этого театра. И мог стать актёром, если бы захотел. Но предпочитал роль немого зрителя.

— Что ты хочешь знать? — выдохнул Шайор.

И сейчас его голос был так похож на голос самого леса.

— Я – оборотень? — спросил Арон, собравшись с силой.

— Нет…

— Я – человек?

— Тоже нет.

— Тогда кто я такой? — казалось, в этот момент солдат забыл о том, что стоит совершенно один в глуши Равеста, а перед ним странный маг-оборотень. Арона это не волновало. Он желал знать ответ.

— Рейньяри.

По лицу солдата лес понял, что это слово ему не знакомо. Мудрый Шайор тоже это понял.

— «Рейньяри», — повторил он. — «Вернувшийся другим».

— Ч-что это значит?

— Тебя укусил элахейр. «Оборотень» по-вашему. Накатывала усталость, нестерпимо хотелось спать. Наверное, ты пытался сопротивляться, думаю, у тебя даже получалось отсрочить неизбежное. Потом тебе снился очень странный сон. Тебе пришлось пройти через собственный ад. Возможно, что-то понять. Что-то принять. А потом тебе дали выбор. И ты выбрал вернуться. Другим.

— Откуда вы знаете? — изумился Арон.

Шайор снова улыбнулся.

— Почему я могу тебя понять? Почему я не сомневаюсь в тебе? Почему ты можешь мне доверять? Ответ один. Когда-то я тоже был человеком.

Арон отшатнулся, закрыл руками лицо. В его голове уже давно не укладывалось всё происходящее.

Равест, конечно же, знал о том, что Шайор – рейньяри. Хранитель Печати, её источник и союзник. Лес знал, но сейчас, когда появился второй вернувшийся, он смотрел на мага с явным любопытством.

— Расскажи, как это случилось, — попросил старик. — Как тебя укусили, и почему ты пришёл сюда.

И Арон рассказал.

Но не о знакомстве с Корки, и даже не о штурме Логова. Он начал рассказывать с событий десятилетней давности. О пещере и глазах, о том, как его отпустили. О смерти сестры, о нравах солдат, о Господине Эншурииле. О ложных слухах, которые держат людей в плену, заставляя их идти на Охоту. И только потом – об укусе и Печати, которую Арон принёс обратно.

Шайор держал посох в руках, но ни его поза, ни выражение лица не отражали усталости или напряжения. Он мог сесть на землю или опереться на мшистый валун, но старик слушал, не перебивая. Лес слушал вместе с ним.

И, когда юноша закончил свою историю, маг понял, что тот ждёт от него не просто понимания. Помощи. Ответов, которых так не хватало.

— Что ты хочешь спросить? — сказал Шайор, не в силах выдержать эту молчаливую мольбу. — Я постараюсь рассказать тебе обо всём, что ты способен понять.

— Тогда… люди ведь не умирают от укусов оборотней?

— Элахейров, — мягко поправил старик. — нет, не умирают.

— И вы – не звери. Вы можете думать, чувствовать. Сопереживать. С вами можно договориться. Всё это правда, и поэтому я ещё жив.

— Не был бы ты рейньяри, воины убили бы тебя сразу, — Шайор сказал об этом так, будто обсуждал что-то простое и понятное. — Ты жив только потому, что стая почувствовала в тебе зверя.

— Но… десять лет назад, тогда меня отпустили. Это правда?

— Правда. Одна из Воспитателей вывела тебя.

— И вожак стаи, он ведь пожертвовал жизнью, чтобы спасти раненого. Это тоже правда?

— Да… — голос мага внезапно стал ещё тише и ещё сильнее. — Но всё это ты и так знал. Просто не мог в это поверить.

Равест покачал верхушками деревьев в знак согласия.

— Теперь спроси то, — продолжал Шайор. — Чего не можешь понять.

Арон задумался.

— Существо, которое я видел во сне, — юноша на секунду закрыл глаза. — Это ведь была не Улина, да?

— Ты прав. Это Страж.

— Кто?

— Страж.

Лес размахивал ветками ещё сильнее. Это имя не звучало в его владениях более ста лет.

— Это был не сон, — пояснил Шайор. — ты попал в место… очень странное место. Хижина Стража. Она меняет облик. Страж меняет лица.

— Он обманывал меня?

— Нет. Всего лишь отражал твои мысли.

Арон кивнул, как будто бы услышал что-то знакомое. Понятное.

— Страж узнал тебя по метке. Укус на твоей руке, для него он как факел во тьме. Очень яркий – невозможно не заметить. Страж дал тебе выбор, так? Либо умереть. Либо проснуться. Либо вернуться…

— Другим? — закончил юноша, и маг даже не стал подтверждать его слова. — То есть, я мог остаться человеком?

В словах Арона звучала такая горечь, что ветер снова завыл, пролетая над поляной.

— Да, — Шайор не стал скрывать. — Мог бы.

— А сейчас? Сейчас я могу снова стать собой? Вернуть прежнюю жизнь. Вы ведь тоже вернувшийся. Вы мне поможете?

— Прежнюю жизнь, — маг усмехнулся и его голос вместо мягкого и тихого стал неожиданно повелительным. — Вернуть всё как было? Ты проделал такой путь, загнал себя в ловушку, прямо в лапы чудовищ. Обличил людей во лжи, дважды чудом избежал смерти. Ты искал ответы и находил их. Сейчас ты стоишь в чаще леса и разговариваешь со мной, с вернувшимся. Я ведь тоже не человек. И всё это ради того, чтобы вернуть всё как было? Вернуть себе прежнюю жизнь?

— Но…

— Страж дал тебе выбор – ты выбрал рейньяри. Это твоё решение. Я не могу его изменить.

Шайор замолчал. Арон не знал, что сказать. Только ветер и лес общались, обмениваясь мнениями. Словно не было веков молчания.

Листья на деревьях шептали что-то важное. Древнее. Не потому, что Равест хотел быть услышанным. Потому что хотел сказать.

Внезапно на поляну выбежал элахейр в облике зверя. Молодой волк, благородный тёмно-коричневый цветом шерсти с чудаковатым золотым отливом. Сильные лапы, которые казались слишком большими на фоне остального тела. И маленькие, острые глаза. Серо-зелёные, цвета тускло-изумрудного мха.

Юноша невольно вздрогнул, увидев зверя, но в следующую секунду прищурился, разглядывая его. Сдвинул брови и тихо-неуверенно прошептал:

— Корки?

Элахейр обернулся. Широко распахнул глаза.

Приоткрыл пасть и прорычал отчётливо, но не скрывая удивления:

— Ар-рон?

Шайор засмеялся, и это было похоже на шелест ветра в ветвях.

А потом старый маг поднял голову, к верхушкам деревьев. Улыбнулся самому себе. Сказал пару слов, так тихо, чтобы услышал только лес.

— Спасибо…

И Равест ответил.

Глава 29. Город.

С появлением Корки разговор затягивается. Она принимает человеческий облик и подтверждает его слова о ядовитых луковицах, о том, как юноша пришёл к реке и о том, как его укусил другой оборотень. Мудрый Шайор переводит её гортанную, рычащую речь, и Арон ловит себя на мысли: язык элахейров действительно похож на человеческий. Некоторые слова звучат знакомо, как эхо из детской считалки, другие – абсолютно чужие, резкие, звериные. Похоже и не похоже одновременно. Это сбивает с толку.

Корки рассказывает, что солдат не сразу понял, кто она такая, спутал с какими-то "людьми-с-гор", которых Арон не знает. И даже когда увидел горящие глаза – не напал. Не ударил. Не убежал с криком. Просто стоял.

Шайор слушает Корки очень внимательно, почти не перебивая. Его старые глаза, кажется, видят не только её, но и ту сцену у реки. Из этих обрывочных переводов, из жестов Корки и спокойных слов мага постепенно складывается цельная картина. Картина, где он, Арон, не герой и не чудовище.

Юноша слушает их и думает о том, сможет ли он когда-то снова стать собой.

Еще несколько дней он проводит на этой поляне у валуна. Надзирателей – пятеро или семеро оборотней – он чувствует постоянно. Они не прячутся, но и не показываются вплотную. Мелькнёт тень между деревьев, хрустнет ветка выше по склону, зашевелится куст в стороне от тропы. Бежать бессмысленно – они везде.

Один оборотень всегда рядом, следит за каждым шагом. Сначала это был сам Шайор.

Старик приходит, садится на корточки или на камень, задаёт вопросы или просто молчит, излучая странное спокойствие. От мага пахнет травами и ягодами, хвоей и, немножко, колдовством. Его голос тих, как треск огня в камине и зимняя колыбельная. Рядом с ним Арон становится больше человеком, чем зверем. «Вернувшимся», как говорит старик. И юноша надеется, что они с магом действительно понимают друг друга.

Иногда Шайора сменяет Морграс – вождь стаи. Он приходит редко, не смотрит на юношу и никогда не остаётся дольше чем на полдня. Арону кажется, что присутствие Морграса на этой поляне продиктовано долгом и необходимостью.

В такие моменты юноша едва сдерживает внутренний, звериный гнев. Он чувствует вражду и не может не отвечать на неё злостью. Арону нестерпимо хочется выплеснуть, выплюнуть эту неожиданную резкость. Ударить что-то или кого-то. Разорвать. Сломать.

Вождь видит это. И улыбается хищной, довольной улыбкой.

Всё чаще на поляну приходит Корки. Смелая рыжая девушка, которая, наверное, единственная из оборотней, не желает Арону смерти. Она пахнет лавандой, мхом и сыростью, и в её присутствии юноша почему-то забывает о ненависти. Зверь растворяется в сознании, то ли прячась, то ли сливаясь с человеком.

Корки приносит еду: коренья, ягоды, туго набитый водой мех; садится на землю неподалеку, но не ближе чем на три шага. И пытается говорить. Сначала это звучит неловко, смешно и грустно одновременно. Она спрашивает что-то простыми словами, жестикулирует, если юноша не понимает. Разведёт руками, ткнет пальцем в небо, изобразит рыбу, плывущую против течения. Арон хмурится, переспрашивает. Корки вздыхает и начинает заново, медленнее, четче.

Особенно злится, когда он по привычке называет ее «оборотнем».

— Э-ла-хейр, — выговаривает она, растягивая каждый звук, как учат ребенка. И смотрит на него требовательно, ждёт. — Повтори.

— Элэ… элэхэер? — пытается Арон. Получается коряво, язык не слушается.

Корки качает головой, но в глазах – не злость, а что-то вроде азарта.

Юноша старается – снова нелепо. Но с каждым днем гортанные звуки даются чуть легче. Он запоминает слова. Простые: вода, мясо, лес; спать, есть, идти. Ещё больше начинает понимать из её речи, если Корки говорит медленно, с паузами. Некоторые слова звучат почти как человеческие, но с искажением. Другие – абсолютно чужие, рожденные в звериных глотках. Видя его попытки, Корки прилагает ещё больше усилий. Она указывает на всё вокруг: небо, трава, деревья, камень. И терпеливо ждет, пока он повторит.

Кажется, ей это нравится.

Язык оборотней другой. Он не течёт, а скачет – от низкого рыка к птичьему щебету; от гортанного шепота к резкому щелчку. Даже «рейньяри» – как его теперь называют – выговорить сложно. Арон ловит себя на мысли, что проще сказать «вернувшийся».

— Вйер-рнувшишись-ся, — коверкает Корки человеческое слово, и виновато улыбается, показывая мелкие клыки. — Хорошо, я научусь. Если ты перестанешь говорить «оборотень». Оборотень – плохо. Элахейр-р!

И Арон замечает, что вглядывается в чащу леса, ожидая появления знакомой тени с мехом воды или связкой кореньев в руках; что поднимает нос по ветру, стараясь уловить запах мха и лаванды. Когда приходит Корки, юноша на время забывает о том, что оборотни называют «разумом зверя».

Зато, когда приходит Шайор, общаться становится намного проще. Первые дни Арон засыпает старика вопросами. Одни и те же – по три раза, пока ответы не улягутся в голове. «У всех ли элахейров имена? Едят ли они человеческое мясо? Все ли умеют говорить? Почему глаза светятся? Правда, что в клыках яд?» В такие моменты он вспоминает Улину, её бесконечные разговоры про Охоту, про опасности. Она тоже задавала вопросы, но его вопросы другие. Цели – другие.

Шайор отвечает снова и снова – спокойно, будто пересказывает старую сказку. Старик говорит до тех пор, пока в Ароне не утихнет дрожь сомнения. Тогда, вдыхая аромат трав и ягод, он задаёт другой вопрос. Настоящий. Тот, ради которого он вернулся в Равест.

— Почему меня отпустили? Десять лет назад, почему мне сохранили жизнь?

— Нам нужен был новый маг. Хранитель Печати. Рейньяри.

— Такой, как вы?

— Да. Но ты не подошёл на эту роль. В тебе не было достаточно силы.

— Поэтому вы меня отпустили?

Шайор качает головой и смотрит куда-то в сторону.

— Это не я тебя пощадил. Так решила Воспитатель Анла. И никто не знает, почему.

Большего Арон не может добиться, сколько бы раз он не поднимал эту тему.

Иногда маг спрашивает сам. О городе, о заставах на границе леса. О Короле. Такие вопросы ставят юношу в тупик. Он вдруг ясно понимает: его мир – это Урбус: дом, казармы и кабак.

Шайор не упрекает, лишь слегка качает головой.

Он спрашивает и о жизни самого Арона. О том, что привело его сюда, что сделало вернувшимся. Юноша с радостью рассказывает о сестре, о детских шалостях. С горечью говорит об отце. Но избегает тем Охоты. Трофеев на стенах. Праздников в честь убитых чудовищ. Однако по горько-насмешливому взгляду Шайора Арон понимает: старик всё знает. Или догадывается.

— Мудрый Шайор? — Арон старательно выговаривает имя, растягивая звуки по-городскому, получается «Шаеор». — Почему… почему вы выбрали стать вернувшимся?

Маг не отвечает на вопрос. Но и не уходит от него.

— Это было давно, Арон. Больше ста лет назад, — говорит он наконец. Голос тихий, как шелест сухих листьев. — Моё решение никак тебе не поможет. А почему ты не выбрал проснуться? Не вернулся человеком?

Вопрос бьёт в самое нутро. Арон ищет ответ в памяти, в том туманном сне про Хижину Стража, но находит лишь смутный страх перед возвращением в прежнюю, безысходную жизнь. Чёткого ответа нет. Только неясное «это неправильно».

Проходит время.

Дни теряют счёт под зеленым сводом Равеста. Арону позволяют ходить дальше «его» поляны, но всё ещё следят. Шайор говорит, что Корки будет сопровождать юношу везде, и Арон сначала радуется, но быстро понимает: больше никто не согласился на это добровольно. К этому времени он успевает привыкнуть к переливам элахейрской речи. Понимает почти всё, что говорит Корки, если она не тараторит и помогает жестами.

Сначала он просто бродит вокруг. Идет туда, куда глядят глаза, и всюду за ним следует запах мха и лаванды. Кристально белые волосы становятся привычными, а страх перед лесом притупляется. Густые тени под деревьями теперь не пугают, а укрывают. Шорохи ночи не заставляют вскакивать, хватаясь за пояс, где нет меча. Постоянное присутствие стаи перестает быть угрозой. Арон осознает простую вещь: без оружия он не опасен для элахейров, любой зверь в лесу сильнее. Его «надзиратели» – скорее охрана, защищающая его самого. От диких зверей или от гнева сородичей, которых Шайор и Морграс пока ещё сдерживают. Старик – по собственному желанию, вождь – по велению долга.

Разум зверя всё чаще вмешивается в жизнь юноши. Арон заранее чувствует, когда накатит ярость, а когда появится новый тонкий запах или звук. Он учится слушать лес, чтобы узнавать элахейров по шагам; учится различать ароматы трав и кореньев, чтобы отделять съедобные от ядовитых. В свободные от прогулок часы Арон исследует глубины собственного сознания. Он хочет понять. Раз за разом задаёт себе один и тот же вопрос.

«Кто я такой? Кто я теперь такой?»

Юноша обустраивает поляну. Строит низкий шалаш из гибких ветвей и крупных листьев папоротника – укрытие от дождя и ветра. Спит там, завернувшись в плащ, а по утрам аккуратно разводит маленький костёр, чтобы согреться или сварить похлёбку. Элахейры ворчат, видя огонь и палатку. Даже Шайор смотрит на поляну с неистребимой настороженностью, и Арон видит это.

Только Корки, увидев шалаш впервые, не хмурится, а смеётся.

— Почему? — удивляется Арон.

— Похоже… — она подыскивает слова, — похоже на дерево. Кривое. Маленькое дерево.

Она не знает, сколько раз юноше приходилось спать, скрываясь на высоте в ветвях деревьев.

Приближается лето.

Воздух теплеет с каждым днем.

Через дней десять после знакомства с Шайором, Арону впервые показывают пещеру. Маг сам ведёт его по тропе через лес, предупреждая о появлении каждого члена стаи. Он говорит о выводках и Воспитателях, о группах охотников и иерархии в стае – рассказывает, даже не дожидаясь вопросов. Арон идёт, оглядываясь, не отдавая себе отчёта в том, что бессознательно ищет запах лаванды и мха.

Когда они приходят к пещере юноша понимает, что всё это время не старик показывал стаю ему.

Это стае показывали его.

Мудрый Шайор представляет Арона не как солдата и врага – как рейньяри. Убеждает всех, что не стоит его бояться. Оборотни бросают на юношу взгляды, полные ненависти и боли. Воспитатели объясняют детям, что это не совсем человек, он и немножко оборотень. И, когда Арон смотрит в эти маленькие любопытные глазки, понимает, что в сущности они ничем не отличаются от глаз Улины. Тот же азарт и наивность. Тот же смутный, скрытый страх. Те же эмоции, только светятся в темноте.

Он смотрит и невольно вспоминает день штурма другой пещеры. Тот день, в который он чуть было не обрёк всех этих детей на смерть.

Шайор предлагает Арону остаться в Убежище, но юноша отказывается. Следом отказывается и Морграс, вожак, он угрожает убить любого человека, ступившего на эту землю.

— Тогда ты должен убить и меня, — насмешливо напоминает Шайор. — Я ведь тоже рейньяри.

— Я сказал «человека».

Арон опускает глаза.

— Я… я останусь на поляне, — тихо говорит он, не глядя ни на Шайора, ни на Морграса.

Вожак не понимает ни слова, но улавливает интонации; высоко поднимает голову и скрывается в пещере. Стая медленно расходится.

На обратном пути они не разговаривают, только посох Шайора отбивает такт. Арон чувствует себя опустошенным. Чужим. Даже "рейньяри" звучит теперь как насмешка.

Солдатская ткань натирает кожу на сгибе локтя.

— Это всё из-за одежды, — вдруг говорит Шайор, словно читая его мысли.— Человеческой одежды. Для нас это слишком, только и всего. Мы привыкли видеть на таких нарядах пятна крови. Если бы ты завернулся в звериные шкуры, как оборотень, стая бы признала тебя.

Арона бросает в дрожь, но не от холода, а от того, как легко Шайор хочет стереть его прошлое, переодеть в шкуры, сделать частью стаи. Словно солдата Арона никогда не существовало.

Шкура вместо сукна. Зверь вместо человека. Разве разница так призрачна, разве отличия так незначительны? Но… если на Корки надеть легкое платье, расчесать и заплести её спутанные волосы – сколько людей в Урбусе увидели бы в ней чудовище? Сколько увидели бы просто девушку, странную, диковатую, но девушку?

Сейчас, в чаще Равеста, граница кажется такой зыбкой.

— Почему оборотни убивают людей? — спрашивает Арон.

— А почему люди убивают оборотней? — отвечает Шайор.

Они идут, бок о бок. Маг, бывший человек, хранитель мёртвой Печати. И солдат, бывший человек, не нашедший своего места. Между ними – вековая ненависть, океаны крови, горы трупов. И ни у одного из них нет ответа, только вопросы.

И шелест листьев Равеста над головой, который звучит как бесконечный, печальный вздох.

— Если я вернусь в город, — наконец-то решается прервать тишину юноша. — смогу я жить, как раньше? Или стану чужим в родном доме?

— Зависит от того, был ли ты когда-то своим.

— А вы, Шаеор?

Маг замедляет шаг. Задумывается.

— Простите, если спросил что-то неуместное, — оправдывается Арон, но старик его прерывает:

— Нет, дело не в этом. Ты говоришь так, как будто остаться здесь – это наказание. Ты не думаешь о том, что кто-то может выбирать между лесом и городом и выбрать лес. Предпочесть стаю.

— Но ведь, — юноша отводит взгляд и вздыхает. — Да, вы правы. Я об этом не думал.

— Судя по твоим рассказам, Королевством всё так же правят маги. Если бы я пришёл в город, даже сейчас, я обрёл бы власть, почёт и силу. Скрыл бы свою сущность и жил, как остальные колдуны.

— Можно скрыть свою звериную часть? — оживляется Арон.

— И от самого себя тоже.

— Тогда, в чём смысл. Зачем выбирать… лес?

Шайор останавливается.

— «Вернувшийся» – не про когти и шерсть, Арон. Не про светящиеся глаза и силу зверя. Это про… умение быть другим. Слышать других, а ты ведь стал слышать то, чего не замечал раньше Шепот листьев. Песню ветра. Боль земли, когда по ней идут железными сапогами. Радость реки, когда в ней купаются. — Шайор указывает пальцем, но не на уши, а на грудь Арона. — Ты заметил, что чувствуешь Равест иначе? Слышишь его дыхание?

Арон замирает. Да. Он чувствует. Тот страх, что сменился на настороженное принятие. Тепло солнца, которое теперь греет по-другому. Тревогу перед грозой, которая приходит не с тучами, а с каким-то внутренним напряжением воздуха. Даже легкую грусть леса, когда Корки уходит, и радость, когда она возвращается.

— Да, — выдыхает он. — Но какое это имеет отношение…

— Это дар, Арон. И бремя. Видеть связи, чувствовать не только свою боль и радость. Понимать, что сам являешься частью этого. Зверь внутри тебя, и однажды он захочет проснуться. Но не в нём суть рейньяри. Суть – в этом.

Шайор поднимает руки, указывая куда-то вверх и вокруг себя. Арон смотрит на Равест, но теперь видит больше деталей, наполненных новым смыслом. Юноша стоит, прислушиваясь к шелесту листьев над головой. К биению своего сердца.

И ему кажется, что Равест дышит в такт с ним. Глубоко. Медленно.

— Я остался в стае, потому что был элахейром ещё до того, как попал в Хижину Стража, — объясняет маг. — Я родился человеком, но всегда был рейньяри. Изгоем, не принадлежащим ни к одному из миров. Чужим везде. И везде своим. Это не наказание, Арон. Это ты сам. Если ты вернулся другим, значит, всегда был другим. Иначе не может быть.

— Я не просил, чтобы меня кусали, — рявкает Арон, освобождаясь от оцепенения.

— А ты думаешь, что бы с тобой случилось, если бы Воспитатель Анла не отпустила тебя десять лет назад?

Перед глазами Арона снова проносятся кошмары из детства. Холодный, страшный лес. Темнота пещеры. Ужас, пробирающий до костей. И – её добрый, строгий голос.

— Есть вещи, которые должны случиться, — продолжает Шайор. — И они случаются. Возможно, маленький мальчик, дрожащий и напуганный, не покинул бы Хижины Стража. У него не хватило бы смелости. Но ты приходил к Логову. Снова и снова.

— Вы верите в пророчества? В судьбу и вещие сны?

— Ничуть. Я просто умею слушать.

Остаток дороги они молчат, но юноше кажется, что Шайор странным образом доволен случившимся разговором. Уже потом, через несколько дней он скажет: «Мы оба рейньяри, но я – элахейр, а ты – человек. Мы похожи. И не похожи». Скажет так, как будто продолжает этот разговор.

В эту ночь Арон снова не спит. Вспоминает Урбус, с его казармами и волчьими головами на стенах. Улину и маму. Капитана Роанга, то по-отцовски строгого, то жестокого и властного. Вспоминает Нейона с его странными снами. Даже Лиина в замке, мальчишку-мага, который хотел свободы. Арон прокручивает в голове всю свою жизнь и понимает, что никогда не умел слушать других. Ни капитана, ни друга, ни сестру. Но, став вернувшимся, смог понять колдуна-из-города и колдуна-из-леса. Может, чтобы узнать ответы, нужно лишь прислушаться к себе?

Но, заглядывая в душу, юноша видит там только страх за тех, кто остался в Урбусе, не зная правды об оборотнях. За тех, кто сейчас сидит в Убежище, не зная правды о людях. И за всех сразу, потому что так и не удалось узнать, чего добивался Господин Эншуриил.

Что убило его до того, как Лиин стёр магические знаки? И куда делась сила из камня, принадлежавшего Шайору?

Это были вопросы, на которые не мог ответить никто, сколько бы Арон не слушал.

На следующий день маг приходит не один, он приводит с собой молодого оборотня с чёрными волосами и диким взглядом. Тот смотрит на юношу как на чучело и скалится даже в облике человека. А ещё – брезгливо оглядывается, опасается подойти к шалашу и нарочито медленно перешагивает через кострище. Пожирает глазами чужую, солдатскую одежду так, словно ищет место, куда удобнее будет ударить.

— Знакомься. Это Геред, — говорит старик.

Арон осматривает странного гостя и видит, как гость точно так же рассматривает его. Геред высокий, жилистый, но не худой; с острым носом и шрамом чрез губу – вверх. Из-под чёрных бровей выглядывают его светло-карие глаза; они не светятся днём, но Арону кажется, что о них можно порезаться. Что Геред может использовать взгляд вместо когтей.

— Что ему надо? — Арон невольно делает шаг назад и тянется к несуществующим ножнам. — Зачем пришёл?

— Видишь ли, — Шайор останавливается, подбирая слова. — Это его клыки оставили на тебе след.

— Какая честь, — рявкает Арон, стараясь подавить желание что-нибудь разорвать.

Геред, не понимая слов юноши, бормочет что-то настолько же грубое.

— Вы подружитесь, — уверяет Шайор с ехидной стариковской улыбкой. — Это сразу видно.

Юноша делает глубокий вдох и как-то отстранено отмечает, что Геред пахнет землёй, сеном и орехами. Но ещё – злостью. Злостью и зверем.

Геред останавливается в трёх шагах от Арона и не двигается дальше. Точно так же, как всегда делает Корки, и поэтому юноша делает вывод, что это какое-то условное расстояние.

— Если ты хочешь покинуть лес, — снова говорит маг, нарушая неловкую тишину. — тебе придётся выяснить предел своих сил. Возможно, проявится магия. Способность слышать мысли стаи. Или – принимать облик зверя.

— Я отказываюсь.

— Арон, пойми…

— Я отказываюсь!

— Если ты всё-таки больше оборотень, чем человек… лучше, чтобы ты понял это здесь, чем в городе, правда? Внутри тебя есть разум зверя, его стоит укротить. Научиться управлять.

Голос Шайора тихий, но звучит как будто у самого уха Арона. Так громко, что его невозможно игнорировать.

— А без этой вашей магии никак? — спрашивает юноша, пряча недоверие за вежливостью.

— Оборотни по сути своей – магические существа. В большей степени, чем люди. Наши превращения, ночное зрение и метка Стража – сродни заклинаниям. Тем более, что-то мне подсказывает, что тебе не привыкать. Взгляни хотя бы на свои волосы.

Арон поднимает глаза и видит испачканные в траве и пыли, запутанные, но всё-таки кристально белые волосы. Отпечаток магии Эншуриила.

— А он зачем пришёл? — юноша указывает на Гереда и тот снова скалится. — Не подумайте, я говорю так не потому, что он оборотень. Не потому, что он меня чуть не убил. Но там, у реки, я видел его взгляд, и этот же взгляд вижу сейчас. Я стараюсь побороть в себе ненависть. Но Геред хочет моей смерти, и мне не надо читать мысли, чтобы это понять.

— Вам не придётся общаться. Ты будешь выполнять мои указания. Геред просто посидит рядом.

— Тогда в чём смысл?

— Ни в чём. Вы связаны, хоть сейчас ты этого и не чувствуешь. Но, если ты потеряешь контроль, мне будет легче тебя вытащить, если он будет здесь.

Арон сдерживает ярость, смотря на Гереда, который отвечает ему таким же ненавидящим взглядом. Вытащить… Слово звучит как угроза.

Но что, если Шайор прав? Что, если разум зверя проснется не здесь, в лесу, где хоть кто-то сможет его сдержать, а в городе? Рядом с солдатами. Рядом с матерью.

— Хорошо, — Арон выдыхает слово, чувствуя, как сопротивление ослабевает. — Попробую.

Шайор кивает, его лицо смягчается на мгновение.

— Начни с того, что уже умеешь. Вспомни.

Арон опускается на землю, поджав под себя ноги. Закрывает глаза.

Он вспоминает тот миг в Хижине Стража, когда выбрал женщину-оборотня проводником. Вспоминает пробуждение в ветвях дерева: необычайную ясность мыслей, странное отсутствие страха. Путь по лесу – как, улавливал запахи, которые раньше игнорировал. Слабость ушла, раны затянулись быстрее, чем когда-либо. Что ещё?

Юноша сосредотачивается. Отсекает шелест листвы над головой, тихий разговор Шайора с Гередом где-то сбоку. Прислушивается к себе, к ритму дыхания. Кожа под одеждой кажется слишком чувствительной, будто ощущает каждую пылинку в воздухе. Он копается в сознании, просеивая привычные мысли, страхи, мечты. Ищет нечто чужеродное.

И… находит. Не сразу. Глубоко в пучине сознания, даже глубже, чем воспоминания о пещере десять лет назад. Находит забившегося, свернувшегося клубком зверя.

С виду, совершенно безобидного.

«Вот ты где», — мысленно шепчет Арон. — «И ты всё это время толкал меня к жестокости?»

Юноша не боится, он протягивает руку к сгустку дикой энергии. Не нападает, не пугает, но обрывает невидимые оковы страха, которые сдерживали его. Убирает преграды.

«Выходи. Покажись».

И зверь выходит.

Боль пронзает тело, словно тысячи раскаленных игл; нечеловеческая, выворачивающая наизнанку агония. Арон не кричит – воздуха не хватает. Видит сквозь прищуренные веки, как его собственные руки искажаются. Ногти темнеют, удлиняются, становясь острыми когтями. Пальцы укорачиваются, кости хрустят и перестраиваются. По коже, будто изнутри, пробивается густая, белая шерсть. Она чешется, жжет. Боль накатывает волной, достигая головы. Белый шквал огня и хруста ломающихся костей заполняет всё. Сопротивляться невозможно. Мир гаснет.

Сознание Арона уходит, уступая место чужому.

Просыпается он уже в теле волка.

Ощущение ошеломляющее. Тело отказывается подчиняться, и управлять им – всё равно что пытаться двигать чужими руками или заставить ребёнка слушаться. Теперь Арон видит мир глазами волка: цвета приглушены, но контуры резче; детали травы, коры, листьев поразительно четки на расстоянии. Но главное – запахи. Их поток обрушивается, как удар. Десятки, сотни ароматов: земля, трава, цветы, звериные метки, далекий дым, влага, грибы, кора… Голова кружится. Юноша хочет закричать, но вместо этого инстинктивно пытается спрятаться. Сжаться. Уйти обратно в тот темный угол сознания, откуда только что вырвалась эта сила.

Проходит вечность – четверть часа по меркам солнца – прежде чем хаос в восприятии начинает упорядочиваться. Гул запахов разделяется на отдельные нити, звуки приглушаются. И Арон решается «выглянуть».

Юноша осторожно открывает глаза. Смотрит вниз и видит мощную лапу, покрытую густым белым мехом. Шелковистым, чистым, как первый снег. Невероятно.

«Вау», — мысль проносится сама собой.

Волк срывается с места. Бежит. Легко, мощно, не разбирая дороги. Арон не сопротивляется, не пытается спрятаться снова. Его захватывает скорость, сила, абсолютная свобода движения. Он не знает, куда бежит, по ощущениям – на север. Прочь от стаи? Прочь от города? Юноше все равно. Он растворяется в этом стремительном потоке ощущений: ветер в шерсти, земля под лапами, головокружительная симфония запахов леса.

Арон ловит себя на мысли, что ему нравится эта сила.

И тут же ругает себя за такие выводы.

Зверь останавливается у лесной лужи, запыхавшийся. Наклоняется, чтобы напиться, и Арон видит отражение в темной воде.

Ослепительно белый волк. С глазами… его глазами, но какими-то другими. Острыми. Дикими. И только в глубине теплится огонёк человеческого сознания.

Они снова бегут, но чувство усталости нарастает быстрее. Волк замедляется у огромного вяза, поросшего мхом. Ловит ноздрями уйму запахов и выделяет три нужных: сырость, мох и лаванду.

Юноша понимает, что всё это время бежал по этому следу.

Именно в этот момент из чащи вырывается другой волк. Меньше размером, с большими лапами и золотым отливом шерсти.

Корки.

— Ар-рон! — её рык звучит громко, но в нем слышится скорее тревога, чем гнев.

Юноша вдруг понимает, что его имя на языке элахейров звучит естественно, без искажений.

Но прежде чем успевает это осмыслить, в его голову врывается новый поток. Не запахов и не звуков, скорее ощущений. Чужих ощущений. Острый, колючий комок недоверия, злобы, бдительности – Арон без труда узнаёт Гереда. И теплая, тревожная волна беспокойства, смешанная с любопытством – это Корки.

Арон слышит их эмоции. Чувствует одновременно доверие и злобу, тревогу и спокойствие.

— Не всё сразу! — мысленно кричит Арон, отчаянно пытаясь отгородиться.

Но поздно. Чужое тело подкашивается. Голова кружится с невероятной силой. Мир плывет, звуки искажаются, сознание выворачивается наизнанку. В глазах темнеет, юноша падает на мягкую траву, не в силах пошевельнуть ни одной мышцей звериного тела. Белый мех колышется перед мысленным взором.

Неизвестно сколько времени проходит, прежде чем в голове начинает стихать, а чужие эмоции перестают бить в набат. Только привыкнув к этой новой тишине в шуме, Арон решает открыть глаза.

Он пробует повернуть голову. Мышцы шеи напрягаются с непривычной силой, поддаются. Медленно, неохотно, но поддаются. Тогда он осторожно приоткрывает пасть. Ощущает прохладу воздуха на языке – длинном, шершавом, непривычно подвижном. Проводит им по острым, как кинжалы, клыкам. Ощущение странное, но не пугающее.

Тогда Арон сосредотачивается на передней правой лапе. Пробует пошевелить когтями – получается. Сжимает их в подобие кулака, потом расслабляет. Повторяет с другой лапой. Чувство контроля, крошечное, но реальное, окрыляет.

Хвост. Вот настоящий вызов. Юноша совершенно не понимает, как им управлять. Пытается мысленно приказать ему подняться, махнуть – хвост отвечает лишь легким, беспорядочным подёргиванием. Он мотается из стороны в сторону сам по себе.

Может, попробовать встать?

Арон собирает волю. Мысленно командует задним лапам оттолкнуться, передним – подняться. Тело дергается, юноша инстинктивно пытается балансировать "руками" – передними лапами – и почти заваливается на спину. Острый коготь задней лапы царапает собственный бок. Больно!

Он делает ещё попытку. И ещё. С пятого раза встаёт: шатаясь, неуверенно, но стоит на всех четырех лапах. Делает шаг. Потом другой. Походка невероятно неуклюжая, как у новорожденного теленка.

Арон оступается, падает на землю. В нос ударяет запах лаванды и сена.

«Сдаюсь».

Знакомая, выворачивающая боль снова пронзает тело.

Когда Арон просыпается, он осознаёт себя лежащим на траве. Человеческое тело кажется таким знакомым, но таким маленьким и слабым после мощи волка. Адская боль в мышцах и костях напоминает о только что пережитом. Юноша поднимается на ноги, заметно пошатываясь. Каждое движение отдается ноющей слабостью. Но он в своём теле, он всё ещё человек.

По крайней мере, сейчас Арон в этом уверен.

Корки стоит рядом, всё еще в зверином облике, и смотрит на него широко раскрытыми глазами. В них смесь удивления, тревоги и… восхищения?

— Спасибо, Корки, — хрипит Арон, смачивая слюной пересохшее горло.

Она резко взмахивает головой, как бы отгоняя его слова.

— Гер-ред, — она рычит отчетливо, указывая мордой в сторону кустов. — Гер-ред.

Запах орехов, орехов и сена.

Арон поворачивает голову: в тени старого дуба стоит Геред в человеческом облике. Его черные волосы сливаются с тенью, а глаза светятся, но не злобным огнём, а чем-то другим. Оборотень уже не скалится, просто смотрит. Юноша чувствует остаточное эхо его эмоций – острый укол чего-то вроде признания. Ещё минуту назад Арон был для Гереда просто ненавистным человеком. Теперь он рейньяри. По-настоящему.

Корки не уходит. Геред тоже остается, застыв у края поляны как мрачная статуя. Арон понимает – они ждут Шайора. Юноша хочет что-то сказать, что-то спросить, но Геред не знает языка людей, а Корки в зверином облике почти не может говорить.

Когда Шайор наконец появляется из чащи, он подходит к Арону вплотную. Юноша чувствует тонкий аромат ягод, хвои и магии. Это успокаивает хотя бы немного.

— Для первого раза неплохо, — произносит маг без тени похвалы или упрёка. — Больно было?

Арон подавляет желание зарычать и что-то разбить. Злость от боли и беспомощности ещё кипит где-то под кожей.

Юноша не хочет отвечать.

— Это пройдет, — Шайор кладёт руку ему на плечо. — Элахейры перестают чувствовать боль при смене к пяти-шести годам. Чем чаще меняешь облик…

— Я не стану больше, — перебивает Арон, но вместо решительности чувствует сожаление.

Он ловит на себе взгляд Гереда. Тот явно понял тон, если не слова.

— Тебе ведь понравилось, — говорит маг, и это не звучит, как вопрос. — Говорил же, надо быть немного рейньяри в душе, чтобы выбрать этот путь в Хижине Стража. Не проснуться, не умереть. Вернуться другим.

Арон отводит взгляд.

— Голова не болит? — Шайор меняет тему, чувствуя его сопротивление.

— Кружится, — признается Арон.

— Что-то чувствовал, кроме зверя?

— Много всего, — Арон морщится, пытаясь найти слова. — Слишком много. Запахи. Звуки сначала притихли, потом… гул.

Шайор кивает, будто ожидал этого.

— Встать ведь пытался, да?

— Да, — Арон нехотя подтверждает.

Старик делает многозначительную паузу, и его взгляд становится тяжелее.

— А мысли слышал? — он едва заметно кивает в сторону Корки и Гереда.

Арон качает головой, чувствуя запах трав, мха и орехов.

— Нет. Только фон. Эмоции. Как эхо.

— Странно, — Шайор задумывается на мгновение. — Попробуй ещё раз, не превращаясь. Просто представь что-то у себя в голове – одну мысль, но яркую. Я попробую поймать.

Арон подавляет желание кого-то ударить и рявкнуть по-звериному. После безумного бега в чужом теле, после адской боли обратного превращения ему хочется только рухнуть в шалаш и провалиться в сон. Но спорить с Шайором сейчас – все равно, что спорить с самой скалой.

Арон опускается на землю, игнорируя протест мышц. Закрывает глаза. Пытается сосредоточиться.

Он уже выбрал образ, одна картинка – белый волк. Отражение в луже: Мех – чистый снег,а глаза…

Юноша старается вспомнить детали, вытащить тот образ. Но вместо ослепительной белизны и дикой силы из памяти всплывает что-то другое.

Темнота леса. Вспышки факелов. Рычание. Крики. И – другой зверь, раненый в бок, поваленный на спину. Клыки, обнаженные в предсмертном оскале. Тот самый зверь, которого Арон едва не убил.

Кровь, сочащаяся из раны, и его глаза, почти человеческие, полные невероятной боли. Снег под деревьями, испачканный алыми брызгами. И меч в руках – отцовский меч, занесенный для последнего удара. Лезвие, готовое рассечь плоть.

Арон видит это с пугающей четкостью. Слышит собственное тяжелое дыхание, чувствует вес меча в руке, напряжение в мышцах перед ударом…

— Я ничего не вижу, — раздается спокойный голос Шайора где-то рядом. — А вы?

Арон открывает глаза, чувствуя запах лета и магии вместо крови и холода. Корки, все еще в облике волка, мотает головой – она тоже ничего не уловила.

Но Геред.

Он стоит, замерший. Его человеческое лицо искажается, и как будто бы становится ещё острее. Светло-карие глаза, которые раньше не светились, теперь горят настоящим желтым огнем. Но взгляд оборотня прикован не к Арону, а к Корки. В нём – немой вопрос, переходящий в ужас и ненависть.

— Ты… — хрипит Геред на своем языке и это звучит как проклятие.

Оборотень делает один стремительный шаг, до того, как Шайор успевает что-то понять. Кулак летит с размаху, удар точный, тяжелый – в челюсть. Вместе с побелевшими костяшками Гереда в нос юноше ударяет запах сена и земли, заглушая лаванду.

Арон теряет равновесие, падает навзничь на жесткую землю, оглушенный; с солёным вкусом крови во рту и звоном в ушах, заглушающим возглас Шайора. И, перед тем, как потерять сознание, видит Корки в зверином обличье, которая бросается на Гереда.

Глава 30. Логово.

С появлением Арона жизнь Корки изменилась.

Сначала она думала, что их накажут. Её – за то, что видела человека и скрыла это от стаи. Гереда – за то, что отпустил солдата, имея возможность его убить.

Но Мудрый Шайор позвал её лишь для того, чтобы подтвердить или опровергнуть слова человека.

И человек не солгал ни в чём.

Его рассказ о ядовитых луковицах, о своей беспомощности, о том, что он не напал – всё совпадало с тем, что она видела у реки. Это было странно. Люди лгали. Всегда. Но Арон… говорил правду, даже когда она делала его слабым в глазах стаи.

Шайор верил ему. Стая не могла перечить Шайору.

Сама Корки окончательно запуталась.

Укус Гереда сделал человека другим. Рейньяри. И только поэтому его не убили и не прогнали. Позволили остаться на территории стаи, хоть и под надзором. Арону не доверяли. Его ненавидели, как человека.

И уважали, как элахейра.

Жизнь Корки изменилась. Большой Морграс, казалось, был рад избавиться от «сухозубой», доверив ей позорную, по его мнению, работу – присматривать за чужаком. Следить, чтобы он не прятал оружия (хотя его крепкий коготь Шайор забрал и спрятал в Убежище), не разводил опасного огня (хотя его костры были крошечными и слабыми), не сбежал (хотя куда ему было бежать?). Корки должна была узнать как можно больше про солдат и город. Втереться в доверие к Арону, выяснить его истинные намерения. И стать первой жертвой в случае его предательства.

Корки согласилась. Не из страха перед Морграсом. Не в поисках легкой смерти. А потому, что Воспитатель Анла на её месте поступила бы так же.

Помощь Арону стала для Корки искуплением.

Она приносила еду, набирала воду из реки в какой-то странный мешок, учила человека языку элахейров. Без конца повторяла одно и то же слово, сопровождая объяснение уймой жестов. Арон схватывал быстро. Но ещё быстрее Корки научилась понимать его слова. Длинные, витиеватые, распевные. Человеческие. Здесь, в лесу, они звучали так глупо.

Следить за чужаком Корки нравилось больше, чем ходить на охоту. К сожалению, он пробыл на земле элахейров недолго.

Летние грозы ещё не начали бушевать над лесом, а человек уже рвался прочь. Говорил, что узнал всё, что хотел. Говорил что-то о городе, о лжи и магах, но эту часть Корки поняла плохо. И, через пару дней после драки с Гередом, Арон окончательно заявил о своём решении покинуть стаю.

Многие поддержали его. Большой Морграс, Юла, даже обычно спокойный Йонг. Все они хотели выгнать человека, хоть он и был отчасти элахейром. Мудрый Шайор пытался уговорить Арона остаться, даже заставил Гереда пробормотать что-то похожее на извинение.

Корки было стыдно за друга. Очень стыдно. Она не понимала, что произошло в тот день. Почему Арон, бегущий по лесу в облике белого волка, вдруг обрёл власть над собственным телом. Почему отказывался учиться дальше. И что не поделил с Гередом. Шайор говорил только «они связаны» и «они подружатся». Убеждал стаю в том, что принять рейньяри всегда было трудно, но необходимо. Что драки неизбежны. Что это просто временная сложность, которую можно преодолеть. В конце концов, Арон ведь ни разу не напал первым. Не он затеял драку.

Мотивов Гереда никто знал, а он сам отказывался говорить.

Только потом, наедине с Корки, Геред перестал огрызаться:

— Он ведь чудовище, — говорил тот, не глядя на охотницу. — Почему ты этого не видишь?

— Но Воспитатель Анла…

— Анла спасла мальчика, — резко перебил Геред. Повернулся к охотнице лицом и скривил губу, рассечённую людским когтем. — Испуганного. Невинного и беззащитного. А этот, этот пришёл сюда с когтем в руке! Он воин. И враг.

— Но это же Арон! Это Арон из моего детства.

— Брось, — Геред рявкнул, и она невольно отшатнулась. — Скажи честно, Корки. Если бы это был другой человек. Не тот самый мальчик-из-детства, не тот, кого спасла Анла. Ты бы… ты бы так же усердно ему помогала? Так же учила словам? Так же защищала его от меня?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неумолимый. Корки замерла.

Ведь в тот день она действительно набросилась на Гереда. Даже после того, как Шайор приказал прекратить драку. Поднял вверх посох, осуждающе покачал головой. Корки прыгнула, чтобы сбить Гереда с ног. Лапой прижала его к земле. Вместе с рыком выдохнула в его лицо всю боль, что копилась годами.

Она защитила Арона, но напала на друга. И ради чего?

«Ты молодец, Корки»

Язык словно прилип к нёбу. Она смотрела на Гереда, на его сжатые кулаки, на немой вопрос в его глазах. И искала ответ внутри себя. Не для Анлы. Не для Шайора.

— Геред, не надо… — попыталась она увернуться, голос дрожал.

— Ну же! — настаивал он. — Хотя бы себе ответь честно! Если бы Анла была жива, если бы она не погибла так. Если бы ты не винила себя за её смерть каждый день. Стала бы ты нянчиться с любым чужаком-солдатом?

Молчание. Долгое. Тяжелое. Лес вокруг внезапно показался очень тихим. Корки опустила голову.

— Нет… — вырвалось у неё шёпотом. — Нет, не стала бы.

Геред вздохнул, будто только что избавился от груза. Сомкнул губы, но из-за шрама клыки всё ещё были видны.

— Я о том, что этот твой… он такой же человек, как и те, что убили Анлу. Он ведь тоже мог кого-то убить. Ты об этом думала?

— Не мог!

— Откуда ты знаешь? — Геред смотрел на неё прямо. — Ты не была в городе. Ты не видела, как они живут, чему их учат. Он воин, Корки. Нельзя выжить, не убивая других.

— Но я ведь выжила! — воскликнула она и тут же покраснела от жгучего стыда.

Глупость. Она была сухозубой. Плохой охотницей. Позором стаи. Её жизнь – лишь исключение, подтверждающее правило.

Геред фыркнул. Коротко. Беззвучно.

— Ты – другое дело, — сказал он, и в его голосе вдруг пробилась тень старой, знакомой теплоты. — Ты залезаешь на деревья.

К согласию они не пришли, но слова Гереда прочно засели в сознании Корки. Они глодали её изнутри, когда она видела, как Арон собирал свой жалкий рюкзак. Как он объявлял о своём уходе. Как стая почти единогласно поддержала его решение, и только маг уговаривал остаться.

Корки видела это. Видела стыд Мудрого Шайора за стаю и немую ненависть элахейров. Знала, как сильно Большой Морграс жаждет крови этого человека. Видела сдерживаемую ярость Гереда. И чувствовала, как внутри неё что-то ломалось.

Слова друга звучали в ушах: «Он ведь тоже мог кого-то убить»

И Корки понимала, что Геред был прав. Не во всём, но в главном. Арон здесь был как искра в сухой траве. Приносил боль стае просто своим присутствием. Напоминал о потерях. Он разделял элахейров. А Шайор, желая помочь, защитить, лишь оттягивал неизбежное, пытаясь удержать его здесь. Среди тех, кто видел в нём лишь врага или чудовище.

Поэтому, когда спросили её мнения, как приближённой к человеку, Корки сделала шаг вперед. Против Шайора. Против его мудрости и жалости.

— Пусть уходит, — сказала она вполголоса, стыдясь. Голос почти не дрожал. — Он не часть стаи. Он опасен.

И Корки видела, как Мудрый Шайор обернулся. Его старые глаза смотрели на охотницу с удивлением и толикой разочарования. Маг ничего не сказал. Просто отвёл взгляд. И, наконец, сдался.

У Арона, похоже, был свой план. Свой путь. Поэтому когда пришло время уходить, он попросил именно Корки стать его проводником, показать самую короткую дорогу к городу. Он был согласен идти с завязанными глазами, лишь бы поскорее добраться до опушки.

Охотница смотрела на него: на его солдатскую одежду, такую чужую здесь; на белые волосы – след странной человеческой магии. На глаза, в которых теперь читалось больше решимости, чем страха. Она видела мальчика, спасенного Анлой. Солдата, который мог убить. И рейньяри, который бежал по лесу белым волком.

Всё это был он.

— Я покажу, — ответила она, даже не спрашивая разрешения у Большого Морграса.

Но в этот момент пообещала себе, что этот поступок станет последним долгом перед Воспитателем. Вывести из леса так же, как это однажды уже сделала Анла.

Разве Корки могла отказать?

Сначала путь был тяжёлым испытанием для обоих. Охотница надолго уходила от стаи, Арон, как ей казалось, покидал относительно безопасное место. Он шёл сзади, был очень шумным для элахейра, или вовсе не старался скрываться, так что для Корки не составляло труда держаться от него на расстоянии двух прыжков – не меньше. Иногда она встречала группы охотников, чувствовала их присутствие рядом: их запах, мысли, их гнев и ненависть. Человек же ничего не видел.

Или… пора перестать называть его человеком?

Они не обменялись даже взглядом до того, как покинули территорию стаи. Но когда Корки почувствовала границу, она обернулась и жестом приказала остановиться.

— Там нет стаи, — она показала на лес. — Там опасно. Для тебя. Надо идти тише.

— Теперь мне вернут меч?

— Что?

— Меч.

Арон руками показал длинный человеческий коготь, которым люди убивали элахейров. Корки нахмурилась, но нашла в себе силы ответить спокойно:

— Это у Мудрого Шайора. Мы можем вернуться. Пойти назад. Но потом ты будешь идти один. Без меня.

— Почему?

— Я не буду показывать тебе дорогу, если у тебя будет коготь. Там, в лесу, стая не будет следить.

Арон задумался, махнул рукой и пошёл дальше по направлению от Убежища.

Наверное, в городе у него были ещё когти.

Чем дальше Корки отходила от дома, тем больше сомневалась в своей решимости. В собственных выводах и поступках, в словах Шайора и Гереда. Что, если отпустив человека, стая обрекла себя на гибель? Что, если его надо было убить сразу, едва увидев? Или, наоборот, принять, как элахейра?

— Почему ты согласилась идти со мной? — спросил Арон, перебив поток мыслей охотницы.

— В каком смысле?

— Почему ты помогаешь мне, Корки? Никто не помогает, только ты и Шайор. Шайор – рейньяри. А ты? Ты боишься меня…

— Боюсь? — она развернулась и едва не начала кричать. — Думаешь, меня так легко напугать?!

Арон растерялся. Замер на месте, и Корки подумала о том, что он тоже не хочет нарушать расстояние в два прыжка.

— Я не думаю… — человек явно подбирал слова, пытаясь выразить мысль на языке элахейров. Но, оставив попытки, перешёл на родной. — Я не сомневаюсь в твоей смелости. Не обвиняю в трусости, только в осторожности, и… недоверии, возможно. Когда я сказал про меч, ты отказалась показывать дорогу, опасаясь за свою жизнь.

— Ты думаешь, я боюсь?

— Я спрашиваю. Чтобы не думать лишнего.

Корки не ответила. Развернулась и пошла дальше, выбирая наиболее безопасные тропы, и попутно подыскивая съедобные грибы и коренья. Она думала, что Арон вскоре заведёт новый разговор, но он почему-то не спешил с этим. В голове попеременно звучали голоса Гереда и Шайора, Говаэра и Анлы. Они не заглушали друг друга, скорее наоборот, дополняли, превращая внутренний монолог в подобие битвы.

Это было невыносимо.

— А почему ты меня не боишься? — спросила Корки через несколько часов, когда устала молчать.

— Я? — человек снова пытался говорить на языке элахейров.

— Да. Почему доверяешь мне? Я могу бросить тебя в лесу, могу привести в ловушку. Могу принять облик зверя и убить тебя. Но, ты отказался от ме-ча, чтобы пойти со мной. Почему?

— Это странный вопрос, — Арон хмыкнул, не прекращая идти. — наверное, мне важнее дойти до города, чем сохранить свою жизнь.

— Это глупо! Даже звучит глупо. Если я тебя убью, ты не вернёшься домой.

— Я не так сказал, да? — удивился он и снова перешёл на родной язык. — Давай объясню. Но, это долгая история.

Корки была только рада. Четыре голоса в голове заглушил один – голос Арона.

Ему пришлось рассказать несколько раз, чтобы Корки поняла все детали.

Это был длинный монолог о долге и предательстве, о Роанге, который был чем-то вроде вождя городских воинов. Охотница поняла, что Арон был там, возле пещеры, когда бледный колдун забрал печать. Что это именно он бросился наперерез группе и закрыл Логово собой, возможно предотвратив истребление стаи. И сейчас, смотря на его силуэт, Корки действительно узнала в нём того, кто спорил с убийцей Большого Говаэра. Две фигуры – сильный воин с двумя когтями, и ещё один – поменьше, послабее. Но люди слушали именно Арона.

Почему?

Человек рассказал о том, что до последнего не хотел видеть ложь в словах своих учителей. Что отмахивался от правды до тех пор, пока не обессилел совсем. А, когда стал задавать солдатам неудобные вопросы, и рассказывать о том, что на самом деле случилось десять лет назад, пришёл вождь Роанг. И дал Арону задание, больше похожее на изгнание. Почётная миссия, которую невозможно выполнить.

— Мне надо найти гонца Холодных храмов, который несёт важное послание для Господина Эншуриила… покойного. Да и горец скорее всего давно мёртв, поэтому в городе и меня ждёт смерть. В лучшем случае – я успею добраться до Лиина в замке и рассказать ему правду. Помочь ему сбежать. В худшем – я даже не пройду через ворота.

— В городе тоже есть преграда?

— Стены. И охранники. Сбежать из города не очень сложно, а вот попасть внутрь…

— Подожди, ты что-то говорил про гонца-с-гор?

Корки вспомнила реку. Не просто воду, а мощный, холодный поток, несущий вниз по течению вереницы опавших листьев. Свистящий осенний ветер, пробирающий до костей. Первые заморозки, тёплую зимнюю шкуру. И гибкие, тонкие ноги оленя.

— Я могу показать.

Охотница не хотела верить людям. Люди убили Анлу, убили Пирен и Говаэра, и могли убить даже щенков, если бы Арон не вмешался. Люди всегда были чудовищами для элахейров, но сейчас Корки думала не об этом. Она копала глубже, в пласты собственной памяти, перебирая дни, проведенные рядом с рейньяри. И не могла припомнить ни единого случая, чтобы Арон лгал. Все его слова находили отклик в её душе. Все его обещания, находили подтверждение.

Поэтому она решила немного изменить маршрут. Небольшой крюк, который мог быть бесполезной тратой времени.

Они шли несколько дней, останавливаясь только для того, чтобы поспать или приготовить еду. Когда в солдатском рюкзаке закончились припасы, Корки начала охотиться. Ловила мелких зверей живьём: проворных бурундуков, зазевавшихся зайцев, – и приносила их к месту стоянки. В руках Арона они и встречали смерть: быструю, почти беззвучную, от легкого прикосновения маленького, но невероятно острого когтя. Единственное оружие, которое ему разрешили оставить после плена, единственное напоминание о его сути.

Корки отводила взгляд в этот момент. Не хотела видеть ни смерть животного, ни убийцу в лице Арона.

Ночи становились всё теплее и всё короче. Охотница обожала сумерки, но Арону, было удобнее передвигаться днём, под солнцем. По сравнению с Корки, он быстро выдыхался. Его шаг, сначала твердый и мерный, к полудню становился тяжелее, дыхание – глубже и чаще. Бежал он слишком медленно, да и слышал слишком мало. Корки приходилось замедляться, прислушиваясь не только к лесу, но и к шагам за спиной, ожидая, когда он догонит.

Она знала, что белый волк легче перенёс бы дорогу. Но никогда не говорила об этом.

Наконец, они вышли к реке. Не той реке, у которой встретились впервые, а другой, протекавшей рядом с Логовом. Корки указала на небольшой, едва заметный холм на берегу. То самое место, где они с Гередом крупно поссорились.

— Здесь тот, кого ты ищешь, — сказала охотница, и Арон вздрогнул.

— Почему ты так уверена?

— Я сама выбрала это место. Горец, надевший маску оленя, он похоронен здесь.

— Ты знала его? Вы были знакомы?

Слова Арона не звучали, как обвинение. В них не было жестокости или гнева. Наверное, поэтому охотница не смогла злиться на человека. Вместо этого она отвернулась, борясь с подступающими слезами. Ком в горле не давал ей ответить.

— Нет, — прошептала Корки.

— Ты убила его?

— Я пыталась его спасти.

Она всё-таки зарыдала. Тихо, сдавленно. Надеясь на то, что шум реки заглушит её редкие всхлипы. Корки вспоминала боль в глазах оленя, азарт охоты и воду, внезапно смешавшуюся с кровью. Вспоминала гордые слова Гереда и печальные – Анлы. И тот дождливый день, когда его тело опустили в земляную яму, чтобы его душа стала частью леса.

Арон молча смотрел на охотницу, и Корки спиной чувствовала его взгляд. Ей было стыдно. Больно. И горько.

— Уже поздно, — сказала охотница, немного успокоившись. — придётся заночевать в Логове. К завтрашнему вечеру будем уже на опушке.

— Что бы ни случилось, это не твоя вина, — Арон говорил осторожно и ласково, как с ребёнком, который вот-вот закричит. — Не надо так…

— Что не надо?

— Так делать, как делаешь ты. Убегать. Злиться. Не знаю нужного слова.

— Что ты вообще знаешь? — вспылила Корки. — Какое ты имеешь право так говорить?!

— Прости.

— Не извиняйся, как будто виноват. Ты просто хочешь, чтобы я перестала кричать.

— Твоя правда, — хмыкнул человек. — Мне и сказать-то нечего.

Вечерело. Арон встал с земли, даже не оглядываясь на охотницу. Ни насмешек, ни поддержки – полное безразличие. Это раздражало хуже, чем дотошность.

— Все люди такие? — спросила Корки, для того чтобы хоть как-то выпустить пар. Чтобы услышать его голос. — Люди всегда задают вопросы, не ожидая ответов? Лезут, куда не просят.

— Я правда надеялся тебя выслушать.

— Зачем это тебе? Я знаю, ты станешь смеяться. Или, ещё хуже – жалеть меня.

— Почему? — удивился Арон.

— Тебе мало причин? Я – позор стаи. На меня всегда смотрели свысока, я была чужой в собственном выводке, в Логове, в лесу. Надо мной смеялись даже младшие, вождь ругал, а друзья… они жалели меня, все до единого. А я этого ненавижу, ненавижу!

— Зачем же ты сама себя жалеешь?

Шум воды и ветра. Трепет сосновых ветвей, шёпот трав и трескотня насекомых. Голос человека, нелепое звучание слов на его родном языке. Ничто не могло заглушить их голосов.

«Ты слабая, Корки»

— Замолчи! — закричала она, и тут же осеклась. — Это я не тебе, Арон. Я хотела сказать, ты не прав. Нельзя вот так взять и перестать винить себя. Если бы я тебе сказала – забыть о сестре, которую ты потерял. Оставить её в прошлом, забыть её голос, даже если он приносит только боль. Ты бы согласился?

— Конечно нет.

— Тогда почему вздумал меня поучать?

— Потому что… — Арон вздохнул, вынул из пояса маленький острый коготь. — иногда надо просто принять то, что случилось. Это сложно объяснить, но… я десять лет прятался от воспоминаний, а, когда нашёл в себе смелость заглянуть им в глаза, спас несколько отрядов. Я видел ложь в разумах солдат, но предпочитал её не замечать, и куда меня это привело? Корки, ты потеряла тех, кто тебе был дорог, и я тебе сочувствую, но… посмотри на меня. Я даже не знаю, кто я такой. Не могу вернуться в город и избежать смерти. Не могу остаться в лесу и избежать смерти.

А ты… тебе всё ещё есть что терять. Я знаю, у элахейров нет такого понятия, как «семья», но у тебя есть стая. Наставник. У тебя есть друг, пусть он вспыльчивый и недоверчивый, но верный.

Смотри, этот кинжал мне подарила Улина. Она мечтала стать охотницей, и в душе была намного сильнее меня. Я не смог её спасти, потому что отказывался видеть настоящее. Я думал только о долге перед отцом. Погибшим отцом. И поэтому совсем не понимал, о чём говорит сестра. Её кинжал со мной, её голос со мной, он приносит боль и счастье, словно яд. Я никогда не прощу себе то, что не защитил её. Я ненавижу себя за это.

Не подумай, что я герой. Если я найду убийцу Улины, я перережу ему горло без колебаний. Но сейчас я делаю всё, чтобы не допустить бессмысленных смертей. И, если я всё ещё жив, может, кому-нибудь я ещё нужен.

Что бы ты не чувствовала, не дай этому овладеть тобой. Иногда важно не то, что тебе говорят голоса мёртвых, а то, что ты им отвечаешь.

— Я не понимаю и половины слов…

— Врёшь. Всё ты понимаешь.

Корки подняла голову. Арон улыбался.

— Ты всё-таки меня жалеешь, да? — спросила охотница, но уже без прежнего гнева.

— Ошибаешься. Я жалею и виню только себя.

Человек достал карту из рюкзака, посмотрел на положение солнца относительно гор. Провёл пальцем по странным отметкам.

— Логово в той стороне?

— Нет, — Корки покачала головой, развернулась и быстрым шагом покинула берег.

Всю дорогу они молчали, но молчание теперь было иным. А к пещере вышли только к полуночи. Луна, почти полная, заливала опушку перед Логовом серебристым светом. Человек уснул почти сразу, не разводя костра. Завернулся в солдатский плащ, подложил под голову рюкзак. Он дышал ровно и глубоко, но охотница не могла поверить в то, что ему удалось так легко отбросить сомнения и провалиться в мир снов. Неужели человек не боится кошмаров? Неужели ему настолько всё равно?

Логово было непривычно холодным и пустым. Корки легла на отшибе, на своём месте, хотя могла бы занять даже место вождя. Свернулась клубочком, как любила делать в детстве. На всякий случай положила рядом небольшую сосновую ветку.

Лунный свет, пробивавшийся через вход, заменил ей мерцание преграды, а песня ветра – посапывание младших выводков.

Впереди был чужой мир. И Корки шла ему навстречу.

На следующий день они дошли до опушки. Лес внезапно оборвался, как рассечённый когтём. Впереди расстилалась широкая полоса долины, а за ней – то, от чего у Корки перехватило дыхание.

Город.

Он стоял на горизонте, огромный и чужой: каменный зверь, пригревшийся под летним солнцем. Высокие, серые стены, увенчанные острыми зубцами, казались ей огромными, необъятными стенами пещеры. Корки не в первый раз видела город с опушки. Он казался живым, дышащим, шумящим чудовищем.

Арон остановился на самом краю леса, в тени последнего дуба. И посмотрел на Урбус с таким выражением, которое Корки не могла понять.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Меня снова вывели из леса.

Охотница молчала. Искала в себе хоть немножко смелости.

«Воспитатель Анла, я предала твоё доверие, не смогла спасти тебя. Теперь я вывела человека из леса. Спасла ему жизнь. Дважды».

— Спасибо, Корки, — Арон повернулся к ней. — Дальше я пойду один.

Он сделал шаг из тени леса на открытое пространство. Но Корки не осталась на месте, она шагнула следом, выйдя на солнечный свет. Её звериные шкуры, спутанные волосы, босые ноги – всё это никак не вязалось с его солдатской одеждой.

— Что ты делаешь? — удивлённо спросил Арон, обернувшись

— Я иду с тобой.

— Со мной? В город?

Она кивнула, опустив голову.

— Не говори глупостей. Ты знаешь, как люди относятся к оборот… к элахейрам. Они убьют тебя!

— А ты хочешь, чтобы убили тебя? — спросила Корки спокойно, хотя ее ладони вспотели. — Как ты пройдешь через ворота, если люди считают тебя предателем или мертвецом?

Арон открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли. Охотница подумала, что всю дорогу он гнал от себя эти мысли. Чтобы была хоть какая-то цель. Чтобы оставалась призрачная надежда.

— У меня есть план, — сказала Корки. Она выпрямилась, стараясь выглядеть увереннее. — Твоё задание, ты должен привести горца. Я видела его. Он тоже был одет в звериные шкуры. И ты, когда ты хотел съесть ядовитые луковицы, ты называл меня человеком-с-гор. Я похожа на гонца, да?

— Ты с ума сошла?

«Человек, надевший маску оленя, я стала виновницей твоей смерти. Теперь я надеваю твою маску и принимаю твою судьбу, какой бы она ни была».

Арон смотрел на нее, поражённый.

— Но язык? Ты не знаешь нашего языка как следует.

— Горцы говорят странно, да? — Корки улыбнулась. — Я буду говорить мало. Только самое важное. Научи меня, как сказать. Я буду вестником, а ты – солдатом, который меня нашёл. Как вождь Роанг велел. Понимаешь?

Охотница видела, как в его глазах борются страх и слабая надежда.

— Это безумие. Слишком опасно.

— В лесу тоже опасно, — парировала она. — Особенно человеку – на земле стаи. Даже с мёртвой печатью в руке. Ты пришёл в лес, потому что считал, что так надо. А теперь я пойду в город.

— Но зачем тебе это? Ты уже выполнила свой долг.

Корки посмотрела на город, на его грозные стены. Потом на Арона.

— Я хочу помочь тебе, — сказала она просто. — Геред говорил, что я не видела города. Не знаю людей. Ты говорил, что хочешь рассказать им правду, чтобы не было больше смертей. Если они узнают, они перестанут убивать элахейров?

— Но…

— Если есть хотя бы маленький шанс, я хочу тебе помочь.

«Большой Говаэр, я всегда была бесполезной, позором стаи. Теперь я сделаю всё, чтобы защитить их».

Арон хотел что-то сказать, отговорить, но вместо этого заглянул охотнице в глаза. Та же упрямая искра, что горела в глазах Улины в день его первой Охоты. Одной секунды хватило, чтобы понять: Корки не отступит. Даже если он откажет, если накричит и прогонит.

Будет только хуже.

— Ладно, — он тяжело вздохнул. — Ты ведь уже решила, да? Даже зная, что можешь не вернуться домой. Я пойду первым, а ты сзади. Не отходи далеко, ничего не бойся и поменьше говори. Возьми мой плащ, так ты хотя бы отдалённо похожа на человека. Ничего не бойся. И главное. Запомни: если что-то пойдет не так – беги. Сразу. И не оглядывайся.

Корки кивнула, уверенная в том, что не послушается.

«Пирен, я бросила тебя, бросила друга в минуту опасности. Этого больше не повторится».

— Ты уверена, что не хочешь вернуться в лес?

— Уверена.

Они пошли через открытое поле к громаде городских стен.

Солдат и оборотень. Элахейр и рейньяри.

Подойдя ближе, Корки ощутила истинный масштаб каменного чудовища. Стены вздымались в небо, казались бесконечно высокими и толстыми. Массивные ворота, окованные железом, были закрыты. Наверху, на зубчатых стенах, маячили крошечные фигурки стражников, и что-то в их одеждах отражало солнечные лучи. Запах города усилился, стал почти осязаемым – плотным, тяжелым, чужим. Пахло дымом, пылью, чем-то кислым и гнилым, людьми, животными, металлом, чем-то жареным и сладким одновременно – невероятная, чуждая смесь, ударившая в ноздри после чистого лесного воздуха. Неясный гул превратился в какофонию звуков: крики детей, лай, скрип, чьи-то призывы, звон металла по металлу. Город жил своей шумной, незнакомой жизнью.

Корки не была его частью.

Со стены их заметили издалека. Сложно не заметить двух путников, направляющихся к закрытым воротам.

Когда Корки подошла к городу на расстояние полусотни прыжков, из калитки вышло четверо стражников с длинными когтями. Лица их были настороженными, руки лежали на рукоятках оружия. Они шли навстречу, оглядывая странную пару: солдата в потрепанной, но узнаваемой форме Урбуса и дикарку в звериных шкурах.

— Стой! — крикнул один из стражников, бородатый и коренастый. — Кто идёт?

Арон сделал шаг вперед, прикрывая Корки.

— Солдат Урбуса, Арон. Возвращаюсь с задания. С этим… — он кивнул на охотницу. — гонцом с гор. Для Господина Мага.

Стражники переглянулись. Бородатый прищурился, разглядывая Арона. Корки подумала, что теперь его сложно узнать из-за ослепительно белого цвета волос.

— Арон? — переспросил он с недоверием. — Капитан Роанг докладывал… тебя считали погибшим в лесу.

— Но, как видите, я выжил, — ответил Арон твердо. — И привёл гонца. Она несет весть для замка. Важную весть.

Стражники уставились на Корки. Их взгляды скользили по шкурам, босым ногам, спутанным волосам, загорелому лицу. Корки поёжилась. Безумно хотелось сбежать.

— Гонец? — усмехнулся другой стражник, помоложе. — Баба какая-то дикая…

— Горные племена отправили посланника к Господину Эншуриилу, — с вызовом произнесла Корки заученную речь. — Не злите меня, если не хотите навлечь на себя беду.

Имя Господина Мага подействовало. Стражники переглянулись еще раз. Бородатый что-то негромко сказал младшему, тот кивнул и побежал обратно к калитке, скрывшись в проеме стены.

Корки стояла, стараясь не шевелиться, не встречаться взглядом с людьми. Она чувствовала их настороженность, их недоверие, чужеродность. Они пахли железом, потом, кожей и чем-то чужим, городским. Их одежды угрожающе блестели, а на поясах висели длинные крепкие когти. Но охотница держалась, вспоминая гордую осанку оленя у реки. Вспоминая Анлу.

Корки была гонцом.

Охотница действительно принесла в город правду, которая закончит войну.

Прошло несколько томительных минут. Калитка снова открылась. Выбежал запыхавшийся молодой стражник и что-то быстро сказал бородатому на ухо. Тот нахмурился, потом кивнул.

— Ладно. Проходите.

Они прошли под низкой каменной аркой калитки.

Разница была оглушающей. Сразу за стеной их встретила узкая, грязная улица, вымощенная неровным камнем. Это было похоже на пещеру без потолка, а по обеим сторонам теснились высокие дома с маленькими отверстиями для входа и для чего-то ещё.

И люди! Их было так много!

Они толкались, кричали, смеялись, спорили. Мужчины в грубых одеждах, женщины в платках, дети, сновавшие между ног. Лай собак, крики торговцев, зазывающих к своим лоткам, грохот колес по камням – все слилось в сплошной, оглушительный гул. Солнце с трудом пробивалось в эту каменную щель, оставляя улицу в полумраке и прохладе.

Корки остановилась как вкопанная. Её охватила паника. Слишком много всего! Слишком громко! Слишком тесно!

Она инстинктивно прижалась к стене, почувствовав, как Арон берет её за локоть.

— Идем, — его голос пробился сквозь шум. — Не бойся. Не отставай. И не смотри никому в глаза.

Они двинулись по улице, сопровождаемые двумя стражниками. Толпа расступалась перед ними, но не молча. Улицу переполняли перешептывания вперемешку с удивленными возгласами. Люди подходили ближе. Кто-то узнавал Арона, поздравлял с возвращением или спрашивал о седине. Кто-то тянулся к охотнице, и она дёргалась, словно прикосновения могли причинить боль.

Корки шла, опустив голову, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать всей силы городских запахов. Она видела каменные стены, уходящие ввысь, видела грязные лица, любопытные и враждебные взгляды. Мир сузился до спин стражников впереди и локтя Арона рядом.

Чувствуя тепло его руки, она вдруг подумала, что в тот день, десять лет назад, мальчику было ещё страшнее.

Новость о возвращении "погибшего" солдата с каким-то таинственным гонцом облетела улицы быстрее, чем ветер. Когда они вышли на просторную, шумную поляну, которую Арон почему-то назвал «главной площадью», их уже ждала толпа. Люди столпились, указывая пальцами, переговариваясь возбужденно. Крики "Арон! Арон жив!" смешивались с вопросами о "дикарке" и вестях с гор. На лицах было любопытство, удивление, а у некоторых – неприкрытая радость. Арона приветствовали как героя, вернувшегося с того света. Он шел сквозь толпу с высоко поднятой головой, но Корки видела напряжение в его спине, сжатые кулаки. Он не чувствовал себя победителем.

Он шел на суд.

Их не повели в казармы. Стражники, получившие новые указания, направились к массивному зданию, возвышавшемуся над площадью с одной стороны. Замок. Он был меньше, чем представляла себе Корки, глядя со стены издалека, но все равно внушал трепет. Ворота были открыты.

— Вас уже ждут, — отчеканил бородатый стражник, передавая их под начало замковой стражи.

Они вошли внутрь этого массивного сооружения, отдалённо напоминавшего большое и просторное Логово.

Приятный холодок встретил Корки, став спасением после уличной духоты. Воздух здесь пах старым камнем, пылью и воском. Звуки города приглушились, стали далекими. Их повели по широкому коридору, освещенному факелами в железных кольцах на стенах. По дороге попадались другие люди, без когтей на поясе, которые шарахались при виде стражников и странной пары.

Здесь было спокойнее. Тише. Коридоры напоминали Корки о пещерных переходах.

Она шла, стараясь запомнить путь, впитывая новые, непривычные ощущения. Камень под босыми ногами был холодным и гладким. Факелы бросали прыгающие тени на стены, украшенные трофеями – шкурами медведей, головами оленей с ветвистыми рогами, и… другими головами. Большими, с оскаленными пастями и острыми ушами. Волчьими? Или…

Она отвернулась, почувствовав тошноту.

— Не смотри туда, — прошептал Арон, впившись ногтями в её руку. — Закрой глаза. Прошу тебя.

Слёзы подступали к горлу, мешали дышать.

Корки не убежала только потому, что упала бы через два шага.

Наконец, солдаты подвели их к лестнице, ведущей вверх. Охотница посмотрела на ступеньки и у неё закружилась голова.

— Спасибо. Дальше я сам позабочусь о них, — прозвучал неподалёку незнакомый, но приятный голос.

Стражники ушли, откланявшись. Корки облегчённо выдохнула, отпустила руку Арона и села на каменный пол. Шок и ужас не отступали, но теперь к ним добавилась слабость и дрожь в ногах.

— Сможешь идти? — спросил Арон.

— Дай мне время.

— У нас нет времени! — встрял незнакомый человек с длинными светлыми волосами. — Роанг будет здесь с минуты на минуту. Скажите спасибо, что я увидел вас с высоты четвёртого этажа и вовремя отдал приказ солдатам.

Корки на удивление быстро поняла сказанное. Поднялась на ноги.

Незнакомец повёл их вверх, перепрыгивая через ступеньку. Арон шёл рядом, придерживая охотницу и не давая впасть в панику. Она представила, что залазит на верхушку самого высокого дерева. Двигаться стало гораздо проще.

Странный проводник забежал вперёд, распугал всех людей по дороге, и остаток пути за ними никто не наблюдал.

Корки не запомнила, как оказалась в маленьком тесном пространстве, ограниченном стенами. Как рядом появился этот человек со светлыми волосами.

Очнулась только от его голоса, живого и удивлённого:

— Ну ты даёшь, Арон! Как это понимать? Ты обещал вернуться с новостями, но это… Это самоубийство! Привести в город ещё одного оборотня!

— Элахейра, — поправила Корки, пытаясь привести мысли в порядок. — Оборотень – плохо. Вы, люди, такие странные…

Глава 31. Замок.

Самый лучший вид на город – свысока. С высоты четырёх домов и длинной печной трубы, откуда людские заботы и тревоги кажутся такими мелкими. Такими незначительными. Опуская голову вниз, чувствуешь себя птицей, накрывающей улицы тенью крыльев. Люди не смотрят вверх – зачем им, они и так знают, кто пролетает над их головами. Люди не поднимают взгляда, а зря. Они бы увидели не воробьёв – горгулий, тех самых, что на стенах замка. Суровых, каменных. Серо-зелёные тела чудовищ с тёмными впалыми глазами, куда свет не проникает даже в полдень. Рваные, рваные крылья, исколотые ветром, жестокие, непокорные. Своими грубыми спинами горгульи подпирают громоздкие колонны, в своих руках держат хрупкие человеческие судьбы. Не ломают – поднимают повыше, чтобы те, с улиц, тоже смогли увидеть город свысока. А они не смотрят, боятся и ждут, ждут спасительного рассвета, как дети, верят, что только первый солнечный луч обратит в камень то, что должно оставаться камнем.

Что ж, горгульи не очень-то и против.

Они вовсе не хозяева судеб, не защитники и даже не каратели. Всего лишь безмолвные зрители, наблюдающие за Урбусом свысока. Они видят главную площадь, раскинувшуюся перед замком, как грязное лоскутное одеяло, и часть улиц, вьющихся, как серые змеи между каменных глыб. Видят только крыши домов: островерхие, покатые, покрытые черепицей, выцветшей под солнцем и дождями. И где-то вдалеке – зубчатые стены с воротами. Западные – почти всегда открытые, пропускающие вереницы телег и торговцев, жизнь, текущую в город и из него тонким, но неиссякаемым ручьем. И восточные – почти всегда закрытые, наглухо, словно запечатанный гроб: обращенные к Равесту.

Между этими воротами, под каменными взглядами горгулий, кипит Урбус.

Это город. Такой же холодный, как их каменные сердца. Такой же вечный в своей мимолетности. Сегодня на площади выступит Роанг с торжественной речью, завтра будут славить героев Охоты, послезавтра оплакивать – павших. А горгульи будут смотреть. Всегда. Их взгляд, лишенный мысли и сострадания, скользит поверху, не задерживаясь ни на чём.

Они видят и замок. Знают каждый его камень, каждый поворот темных коридоров внутри, каждое окно, за которым кипит своя, невидимая с улиц, жизнь.

Горгульи скованы. Обречены вечно подпирать колонны замка и заглядывать в высокие окна, ехидно ухмыляясь окаменевшими ртами. Тьма в их глазах не подчиняется заповедям, она изначальна и бездонна. Она поглощает любой свет, будь то последние кровавые лучи заката, или жалкий проблеск бессмысленной надежды. Люди рождаются и умирают в тени их крыльев, успев лишь мелькнуть, как тень, перед вечностью камня.

Горгульям всё равно. Их равнодушие – абсолютно.

Они видели, как приходили и уходили солдаты, как рождались и росли их дети. Видели могущественного городского мага, Эншуриила, который десятилетиями посвящал себя поиску иной силы. Как он, сгорбившись над столом, чертил знаки, мерцающие даже сквозь толщу камня. Как он медленно, капля за каплей, терял не только разум, но и саму плоть человечности, выгорая, как старая ткань на солнце. Мрак сгущался вокруг него, забирая последние крохи цвета. В его глазах тоже была тьма, но тьма иная – не вечная и холодная, а пустая, пульсирующая, ненасытная. Горгульи видели, как Эншуриил умер, но отказался принять неизбежное, цепляясь за магию, как утопающий за соломинку. И видели, как его бывший ученик разорвал незримые оковы этой магии, стряхнув прах разложения с рук.

Этот парнишка, Лиин. Единственный, кто чувствует их взгляд.

Тяжесть их безмолвного присутствия, ехидность окаменевших ухмылок, кажущуюся мощь рваных крыльев, застывших в вечном порыве. Он избегает смотреть на них, когда проходит по коридору мимо окна. И не зря. Ведь если бы он посмотрел пристально, то не увидел бы ничего. Ни холодного камня, ни бездонной темноты зрачков, ни жестокой, хищной искры, что иногда мелькала в глазах настоящих оборотней, пробегавших далеко внизу, у самых стен.

Горгульи смеются над Лиином. Неприкрыто, беспощадно. Он чувствует это внимание, и от этого им становится только смешнее. Камень не знает жалости, поэтому они продолжают наблюдать.

И только поэтому, в этот ясный летний полдень, когда солнце стоит почти в зените, отбрасывая короткие, резкие тени, они видят всё от начала до конца.

Двое идут по направлению к главной площади со стороны Западных ворот. Их замечают издалека. Горгульи видят лишь две точки, движущиеся по пыльной дороге, минующей последние убогие домишки окраины. Потом точки обретают форму: юноша в охотничьей одежде, чей шаг тверд, но плечи напряжены, как у зверя, учуявшего ловушку. Рядом с ним – девушка, ниже ростом, закутанная в слишком большой для нее солдатский плащ с выгоревшим гербом города. Ее движения скованы, неуверенны, голова постоянно поворачивается в стороны, впитывая непривычную картину. Двое стражников идут чуть позади, не то конвоируя, не то сопровождая.

Процессия двигается медленно.

Корки завороженно рассматривает высокие дома, окружавшие площадь, пестрые вывески лавок, и сам замок, с колоннами-горгульями. Арон же оглядывается настороженно, его взгляд скользит по лицам в окнах, по снующим людям, выискивая знакомые или враждебные черты. Его белые волосы, неестественно яркие под солнцем, привлекают всеобщее внимание.

— Это Арон?

— Не может быть…

— А кто это с ним?

— Тот самый Арон, герой Урбуса?

— Жив!

— Дикарка какая-то…

— Говорят, гонец с гор.

— Смотрите, волосы у него… белые! Как у старика!

— Вернулся из леса, Арон снова вернулся.

Слухи разлетаются с птичьей скоростью, усиливаясь и нарастая, как волна. К тому моменту, как маленькая группа ступает на брусчатку главной площади, их уже встречает толпа. Она сгущается по краям, как вода перед плотиной. Люди выходят из домов, оставляют рутинные дела, подходят ближе. Взгляды: любопытные, настороженные, испуганные, восхищенные – впиваются в Арона и его спутницу.

Горгульи, с их высоты, видят, как сильно эта толпа напоминает муравейник, потревоженный палкой: хаотичное движение, сбившиеся в кучки фигурки, повернутые головы. Стражникам приходится слегка расчищать путь, мягко, но настойчиво оттесняя наиболее ретивых зевак.

Именно тогда, с высоты колонн, горгульям удаётся рассмотреть Арона поближе. Его загорелое, обветренное лицо застыло в маске сдержанности. В его белых волосах угадывается та же мертвенная бесцветность, что окутала Эншуриила в последние дни его «жизни», словно морозный иней на увядшем листе. Но в глазах Арона, мелькнувших в полутени, горит нечто иное. Не безумие мага, а сжатая, тщательно скрываемая сила загнанного зверя, готового к прыжку.

Да, это действительно он. Тот самый солдат, что уходил в лес и каждый раз возвращался другим.

А девушка рядом… Она съёживается под плащом, рукой непроизвольно сжимает край ткани, и пальцы белеют от напряжения. Её взгляд скачет с одного предмета на другой, ловя отражения в лужах, вывески, лица – слишком много лиц! Она выглядит как перепёлка, попавшая в клетку к стервятникам. Чувствует опасность от всего, что её окружает.

Странную парочку, сопровождаемую стражниками, ведут к входу в замок. Горгульи наблюдают за тем, как они скрываются в темном проеме, поглощенные каменной пастью. Но это не конец спектакля. Позже, из окна третьего этажа, выходящего во внутренний двор, горгульи видят их снова: трое стоят у подножия широкой лестницы, ведущей в верхние покои. Девушка сидит прямо на холодных плитах, обхватив колени, и её плечи мелко дрожат. Арон стоит рядом, его рука лежит на её плече – жест скорее поддержки, чем утешения. А впереди них, буквально прыгая через ступеньку, бежит мальчишка со светлыми, аккуратно уложенными волосами – Лиин. Его лицо удивительно живое, взволнованное, и он жестикулирует, указывая то на лестницу, то вглубь коридора.

Еще позже, мельком, через узкое окно западного крыла на четвертом этаже, горгульи замечают их бегущими по длинному коридору. Лиин – впереди, его светлая голова мелькает в окнах, как крылья мотылька. Он оборачивается, подгоняя. Арон почти волочит Корки за собой, ее босые ноги шлепают по холодному камню. Лиин, добежав до знакомой горгульям тяжелой двери в комнату покойного мага, распахивает её одним резким движением, запускает Арона и Корки внутрь и тут же ныряет следом. Дверь захлопывается.

Горгульи, чьи каменные уши были настроены на вечный шепот города и скрип камней замка, слышат их дыхание, их страх и надежду. Они заглядывают в комнату Эншуриила через окна и ухмыляются.

Лиин достаёт из кармана небольшой амулет.

Руна тишины. На всякий случай

Но горгульи всё равно слышат, о чём разговаривают в покоях мага.

— Ну ты даёшь, Арон! — удивлённо шепчет Лиин. — Привести в город ещё одного оборотня!

— Её зовут Корки, — отвечает юноша, не обращая внимания на ворчание девушки. — она не зверь, не чудовище и вообще… Даже выглядит как человек. Мы выдали её за горца.

— Я заметил. Это твой лучший план? Других вариантов не нашлось?

— Я понимаю твою реакцию, — отвечает Арон. — Если узнает хоть кто-то – нам всем конец. Но это был единственный шанс войти в город без клейма предателя. Выполнить задание.

— Но оборотень!

— Ей можно доверять. Она спасла мне жизнь, показала дорогу из леса. Корки сама решила прийти в Урбус.

— И уже пожалела об этом, — вставляет девушка, руками держась за виски. — Как вы живёте здесь? Весь этот камень, запахи, столько много людей и пещер. И эти… головы…

— О, чёрт! — восклицает Лиин, забывая о том, что секунду назад говорил шёпотом. — Арон, ты вообще знал, куда её ведёшь?! Вас бы доставили прямиком в казармы, и что тогда? Кто первый сорвался бы и начал кровопролитие? Люди или оборотни?

— Элахейры не звери! — рычит Корки, хищно скалясь на мага.

— Она права. Я видел всё собственными глазами. И расскажу правду Урбусу, чего бы мне это не стоило.

— И всё равно, если это твой план, то слухи не врут, и ты точно безумен. Повезло, что я успел отдать приказ и вас привели в замок.

— С каких пор ты вообще отдаёшь такие приказы?

Лиин опускает глаза, весь его боевой пыл мигом улетучивается.

— Пока тебя не было, многое изменилось, Арон. Я изменился. Стал сильнее, смелее и наверное, ещё безумнее, чем раньше. Осмотрел всю библиотеку, пытаясь понять природу магии, которую использовал Эншуриил, и найти цель его исследований. Теперь меня никто не сдерживал, не запрещал читать книги и учить руны. Но и уйти я не мог. После смерти Мага… я притворялся, что он ещё жив. Носил завтраки, передавал приказы от его лица.

— Ты… что?

— Управлять городом не так-то сложно, в основном всё решает капитан Роанг. Думаю, все эти годы Господину Эншуриилу была безразлична судьба Урбуса, его интересовали только Охота и исследования. Город не заметил разницы…

— Но теперь лжи стало ещё больше!

— Я не мог сказать людям правду, Арон! Это ведь я, я стёр его «жизнь» пыльной тряпкой. Если бы мне не поверили, если бы мне не удалось объяснить, что он уже давно был мёртв? Это ведь убийство, понимаешь? Если бы меня судили за убийство Главы города, кто бы тогда спасал вас?

— Ты хотел сбежать, Лиин. А теперь приковал себя к замку ещё крепче. Это твой план?

— Кто бы говорил…

На миг становится тихо, и Корки, поймав паузу, удручённо качает головой.

— Я хорошо знаю ваш язык… Но всё равно ничего не понимаю…

Они с Ароном отдыхают после долгой дороги, Лиин приносит им еду и устраивает постель прямо здесь: в комнате покойного мага, - единственном месте, куда не посмеют зайти солдаты. Слугам он говорит, что Эншуриил обдумывает вести из Холодных храмов. Люди Урбуса привыкли к странному нраву Господина, но молчание не останавливает слухи.

На столе в покоях мага лежит амулет тишины. Не дощечка – кованый медальон. Постоянное заклинание, как те руны, что согревают замок зимой. Арон и Корки не покидают комнаты, не выглядывают в окна. Девушка пытается заснуть, но это так сложно на высоте четвёртого этажа, при свете свечи и луны, среди книжных шкафов. Она ворочается, пытаясь закутаться в солдатский плащ, и бормочет что-то про сосновую ветку. От безысходности Арон начинает рассказывать ей сказку: о далёком-далёком Королевстве, жестокой войне, храброй принцессе и добром маге.

Корки дослушивает до конца. С первого раза.

Следующие два дня они с Лиином разрабатывают новый план. Надёжный и продуманный, но всё равно немного сумасшедший. Арон готовит речь для солдат и горожан, думает о том, что и как сказать, чтобы правда дошла до города до того, как его голос заглушат крики негодования. Корки продолжает учить чужой, но такой знакомый язык. Она тоже хочет сказать своё слово, обратиться к людям от имени стаи, и попросить для элахейров право уйти. Лиин, изучивший планировку замка по чертежам Эншуриила, подготавливает маршрут для возможного побега: через тайный ход в одном из коридоров, и узкий подземный лаз, выводящий за северную стену.

Горгульи заглядывают в окна своими лишёнными света глазами. Наблюдают за странной троицей: маг, оборотень и бывший человек. Слушают их разговоры.

И смеются, смеются.

Арон хочет выйти из замка. Увидеть маму, Нейона, товарищей-солдат и ребятишек на улице – друзей Улины. Но понимает, что его появление вызовет большой переполох. Понимает, что, возможно, у него будет всего один шанс покинуть защищённое место.

Роанг приходит в замок по нескольку раз на дню, но разговаривает только с Лиином. Корки и Арон же отсиживаются в покоях Эншуриила. Девушка держится неплохо для оборотня, только шарахается от света факелов и избегает подходить к двери и, тем более, выглядывать из комнаты.

— Я не понимаю, — говорит она. — там, в лесу, когда ты впервые зашёл на территорию стаи. Там ведь всё для тебя было чужим, всё казалось опасным, прямо как мне сейчас. Но ты не боялся. Почему ты не боялся?!

Арон лишь пожимает плечами. Не знает, как объяснить.

Наконец, наступает время действовать. Лиин входит в комнату с серьёзным, почти траурным лицом. Коротко бросает:

— Пора.

План продуман до мелочей. Но каждый из них всё равно понимает, что может не дожить до утра.

В назначенный час Лиин отводит Арона и Корки к балкону, с которого иногда выступал Господин Эншуриил. Юноша нервно сглатывает слюну, видя, как на площади собрался весь Урбус. Девушка стоит рядом, но до поры не собирается выходить.

— Я тоже буду здесь, — уверяет Лиин. — Арон, одно твоё слово и мы сбежим прямо сейчас. Ты не должен так рисковать. Если что-то пойдёт не так…

— Обязательно пойдёт, — шепчет Корки.

Вместо ответа солдат сжимает собачий клык на шнурке. На удачу.

— Если бы кто-то осмелился сказать это раньше, Улина была бы сейчас со мной.

Лиин кивает, явно не понимая важности этих слов.

Арон тяжело вздыхает. Сжимает кулаки и делает шаг вперёд. На свет. На балкон.

Его белые волосы колышет тёплый летний ветер. Под ногами мерцают руны, усиливающие его голос, питающиеся от Лиина, который стоит поодаль. В его руке – снова меч. Не отцовский и не тот, что остался у Шайора. Но теперь это не оружие, а символ.

Площадь приветствует героя так же, как раньше приветствовала капитана Роанга.

— Это Арон! — толпа ликует. — Тот самый Арон!

Юноша печально улыбается, глядя на город.

Горгульи ехидно ухмыляются, глядя на юношу.

— Спасибо, — говорит он, и гул понемногу утихает. Голос Арона, громкий, усиленный магией, слышен на всей площади. — Спасибо вам за всё. Я родился и вырос в этом городе и, сколько себя помню, вокруг всегда был Урбус – бесстрашный и сплочённый. Вы защищали меня, пока я был ребёнком, вы стояли бок о бок со мной, когда я повзрослел. Когда я стал солдатом. Вы верили в меня, даже когда надежды не оставалось. Я поклялся защищать Урбус до последнего вздоха. Так я и поступлю.

Люди заинтересованно слушают героя, и только горгульи знают, что эти слова адресованы скорее самому Арону, чем кому бы то ни было ещё.

— Я действительно принёс в город добрые вести! — до юноши долетают сдавленные радостные выкрики. — Мы двадцать лет сражались за свою жизнь и свободу, по зову сердца и по приказу Короля. Двадцать лет мы проливали кровь, теряли близких и дорогих нам людей. Двадцать лет солдаты уходили на Охоту и не возвращались. Но, теперь война может закончиться. Здесь. Сейчас.

Площадь взрывается яростным, победным криком.

Корки беззвучно роняет на каменный пол замка тяжёлую горячую слезу.

— Но, для начала я расскажу вам правду. Расскажу всё, как было, не утаив ничего. И тогда вы получите то, чего не было у меня – право решать. Хотите ли вы продолжить войну. Или остановить её.

Прошу, выслушайте меня хотя бы сейчас! Пока я стою на балконе Господина Мага, а вы смотрите на меня, как на героя, а не как на безумца, хотя и то и то – отчасти правда.

Мне было восемь, когда я впервые оказался в лесу.

Я побывал в пещере оборотней и вернулся живым, в это верит каждый из вас. Но предполагать, что ребёнок может выжить в гнезде чудовищ – это сумасшествие. Это невозможно. Звери растерзали бы меня, едва завидев в лесу. И никогда не показали бы дорогу обратно!

Общий гул недоверия, как рой разгневанных пчел, нарастает после первых шокирующих заявлений.

— Но, как видите, я стою здесь. В тот день я выжил, мальчик среди чудовищ. Эта история никогда не казалась вам похожей на сказку?

Я возвращался в Равест снова и снова, пытаясь найти там правду и, возможно, себя. Трижды я заходил в лес в одиночку, и трижды едва не погиб там. Но меня спасали каждый раз.

Наверное, это не случайность.

Те, кого мы всегда называли оборотнями… я побывал у их пещеры не один раз. И понял, что мы совершенно ничего о них не знаем. Мы думали, что оборотни - безжалостные и неразумные звери, но я увидел другое. Да, они не похожи на нас. Их глаза горят в темноте, они принимают облик волков, чтобы охотиться или сражаться. Они не знают, что такое «семья», не готовят еду в печи, не сжигают мёртвых. Но у каждого из них есть имя. Разум. Страхи и чувства. Мечты. Как и у нас с вами. Оборотни не едят человеческого мяса, а погибших солдат хоронят по своему обычаю. Они действительно агрессивны, жестоки и безжалостны. Не больше, чем люди. А ещё, они способны на доброту, сострадание, понимание и жалость. Так же, как люди. Способны отпустить маленького заблудившегося мальчика, вывести его из леса и отпустить. Способны поверить такому, как я.

Я не знаю, сможете ли вы сделать то же самое.

— Безумец… Лесное безумие… — бормочет седой старик, качая головой.

— Промыли ему мозги эти горцы! — шипит женщина, прижимая к себе ребенка, но ребенок с любопытством смотрит на беловолосого человека на балконе.

— Где доказательства? Слова, только слова! — выкрикивает кто-то из толпы солдат, сжимая рукоять меча. Его сосед мрачно кивает.

Горгульи смотрят на город свысока. Им всё равно, чем закончится это выступление.

— Что ты хочешь этим сказать, щенок?! — яростно выкрикивает Роанг, подходя ближе, так, чтобы Арон его слышал.

— Мы двадцать лет проливали кровь зря! — продолжает юноша, повышая голос. — Мы убивали оборотней, чтобы защитить Королевство. Защитить тех, кто лгал нам всё это время и вместо благодарности проливал нашу кровь. Убивал солдат чужими руками!

Вы называете оборотней чудовищами. Зверями. Но скажите, разве зверь может пощадить дитя? И разве человек может убить ребёнка? Моя сестра, Улина, она погибла на опушке Равеста. Все говорили, что она не вернулась из леса, но когда я её увидел, Улина была всего лишь ранена.

— Она умерла от яда! — выкрикивает молодой солдат, ровесник Арона.

— Это неправда. Нам лгали с самого начала, и я могу это доказать. Не существует никакого яда! — отвечает юноша, срывая повязку с руки.

Он показывает шрам передним рядам. Солдатам, бывалым охотникам, которые только что хотели схватить его как изменника.

— Это укус оборотня, вы должны знать! Но я жив, я стою перед вами. Сколько солдат погибло в Равесте из-за того, что мы не знали правды? Сколько из них были убиты своими же товарищами, потому что все мы верили в сказку про смертельный яд в клыках? В сказку, которую придумали, чтобы оправдать страх и жестокость! Я знаю, что это ложь. Теперь и вы знаете.

Толпу захватывает агония, скорбный, яростный трепет. Даже голос, усиленный магией теряется в шуме.

— Арон живой…

— Это укус оборотня! Это укус, я точно знаю!

— А ведь и правда…

— Убейте предателя!

— Мой отец… мой брат…

— Никто не видел, как умирают укушенные.

— Но ведь приказ был – добивать…

— Значит, его могли спасти?

Арон поднимает руки, обращаясь к людям. Показывая, что ему есть что ещё сказать.

— Моя сестра погибла, — продолжает он. — эта ложь убила её, невинного ребёнка.

Поэтому я пришел сказать вам правду, какой бы горькой она ни была. Правду, за которую меня назовут предателем и могут казнить. Но я всё равно буду говорить, потому что правда может спасти десятки жизней. Может остановить эту войну. Улину убил человек. Убил потому, что мы все верили в смертельный яд! И пока мы верим байкам и слухам, люди будут погибать!

Вы называете оборотней чудовищами, но настоящее чудовище – это ложь. Ложь, которая заставляет нас идти в Равест. Рисковать жизнью. И убивать своих товарищей.

А оборотни просто… просто – другие.

— Не слушайте его! — капитан стражи Роанг выходит на подмостки и сам обращается к толпе. — В его словах такой же яд, как в клыках чудовищ, а может и хуже. Это предатель и изгнанник. Он сошёл с ума, он пытается посеять смуту в ваших умах. Он ослушался приказа капитана при штурме пещеры, а значит Арон – враг Королевства. Не слушайте его!

Юноша отшатывается. Со всех сторон к балкону стягиваются охотники во главе с Роангом.

Лиин стоит чуть позади, в тени. Его лицо напряжено до предела, пальцы бессознательно чертят в воздухе контуры защитной руны. Он видит ярость в толпе, видит, как солдаты Роанга направляются к входу в замок. Каждая секунда для него – пытка. Маг ловит взгляд Корки, полный немого ужаса, и его охватывает волна стыда за свой город, за людей. Лиин готов в любой миг схватить сообщников и бежать по запланированному пути.

Но вместо этого он выбегает на балкон, становится впереди Арона и выкрикивает в толпу что-то короткое и повелительное. Тёплый закатный свет окрашивает его светлые волосы в рыжий.

— Я – ученик мага Лиин! И я приказываю вам остановиться! — гул на площади из негодующего становится удивлённым. — Этот солдат – не предатель, а герой Урбуса. Он любит этот город и хочет его защитить. Вы сами видите: на его предплечье действительно от укуса! Этот человек рисковал жизнью ради правды, разве вы не хотите его выслушать? Пусть Арон говорит. Дайте ему сказать!

Капитан Роанг замирает на месте, как изваяние. Вмешательство мага повернуло ситуацию не в его сторону, и это явно злит старого солдата. Его лицо – каменная маска, подобная маскам горгулий. Но глаза, узкие щелочки, сверлят Арона ледяным презрением и расчетом. Он не кричит, но его молчание и поза – приговор. Солдаты рядом с Роангом напряжены, как будто ждут команды.

— Пусть Арон говорит! — кричат с разных сторон. — Дайте ему сказать!

Лиин отступает в тень. Юноша провожает друга благодарным взглядом.

И делает знак девушке, стоящей в глубине комнаты.

Корки закрывает глаза, чтобы не видеть их яростных лиц, искажённых ненавистью.

Делает шаг вперёд, на балкон.

Секундная пауза, и площадь затихает в изумлении.

— Вы все видели эту девушку. Корки – гонец, вестник, прибывший в город, чтобы закончить войну. Она – оборотень. Она спасла мне жизнь у реки, когда я был беспомощен. Она привела меня в лес к стае. И она пришла сюда, в самое сердце Урбуса, потому что верит, что правда важнее страха. Потому что она, как и вы, хочет мира. Мира, в котором перестанет проливаться кровь, а оборотни смогут уйти. Новое будущее без ненависти. Без Охоты. Без волчьих голов на стенах, без жертв с обеих сторон, растерзанных на проклятой границе лжи!

Стоит Корки выйти на балкон и сбросить плащ, как площадь замирает. Десятки глаз впиваются в фигуру в звериных шкурах, в её босые ноги, в её лицо, в котором читается не звериная ярость, а смертельный страх и нечеловеческое усилие воли. Усилие, достаточное лишь для того, чтобы просто стоять здесь.

— Это гонец с гор! — кричит Роанг.

И тогда Корки открывает глаза.

Её взгляд не нуждается в усилении магией, он гипнотичен сам по себе, является колдовством в самой своей сути. Её зрачки, эти колкие жгучие искры, они мерцают в полумраке не тлеющими углями, а яростным, безжалостным огнём. Каждый солдат хотя бы раз видел такие глаза. Тень смерти, так они это называли.

Кто-то испуганно вскрикивает и отшатывается, кто-то замирает в оцепенении. Ветер разносит по городу всего три слова: «оборотень», «чудовище» и «убить».

Арон смотрит на девушку с тревогой и уважением.

— Я – элахейр! — говорит Корки на человеческом языке, и толпа замирает. — Я – тот, кого вы называете зверем. Моя стая не хочет крови. Не хочет войны. Мы ненавидим людей не больше, чем вы ненавидите нас. И, наверное, никогда не прекратим убивать друг друга.

Всё, что сказал Арон – правда! Вам лгали, лгали все эти годы. Но войну можно прекратить. Я не прошу у вас понимания или сочувствия. Но прошу шанса выжить для моей стаи. Дайте нам уйти. Всё, что нужно: просто дайте нам уйти!

Последние слова Корки тонут в яростном крике площади.

— Убить предателя! — скандирует толпа. — Убить чудовище!

Корки в панике закрывает глаза и уши, сжимается и убегает с балкона. Это становится последней каплей: солдаты хватаются за мечи, пытаются пробиться к воротам, женщины с дикими воплями покидают площадь или ищут своих детей. Молодые охотники задорно улюлюкают и, судя по звукам, где-то уже завязывается драка.

— Где Глава города?! — ревёт Роанг с подмостков. — Пусть отдаст приказ о казни предателей.

— Господин Эншуриил мёртв! — отвечает ему Арон, и его голос с балкона подобен грому. — Его уже не волнует судьба Урбуса, и никогда не волновала! Он допустил эту ложь и эту войну. Он не оставил вам выбора, но теперь он мёртв. Мёртв!

Капитан меняется в лице, удивление в его глазах быстро перетекает в азарт. Может быть, он давно ждал смерти мага, а может быть, только сейчас почувствовал подлинный вкус власти.

Толпа, услышав поистине ошеломляющую новость о потере Главы города, замолкает за мгновение.

И, в этой тишине, как удар молнии в разгар весны, как камень, брошенный в спокойную воду, звучит голос капитана Роанга:

— Схватить изменников! Это приказ!

Глава 32. Город.

Солдаты срываются с места, как звери, спущенные с цепи. Страх и слепая ярость от услышанной правды – всё это выплескивается из толпы единым рычащим потоком. Арон реагирует мгновенно: вскидывает меч одной рукой, другой хватает оцепеневшую Корки и буквально втаскивает её с балкона обратно в сумрак комнаты. Лиин уже у двери, распахивает её грубым, широким жестом.

— Быстрее! — шипит маг, бросая взгляд в пустой коридор.

Гул толпы, гневный, нечленораздельный, бьётся о стены замка, но здесь, наверху, пока царит гробовая тишина. Все слуги, все солдаты гарнизона – там, внизу, охвачены ненавистью или страхом.

— Я пойду последним, — глухо говорит Арон, отталкивая Корки вперед, к Лиину.

Только сейчас девушка, кажется, осознаёт глубину пропасти. Дыхание становится прерывистым, свистящим.

— Вы, люди… — голос её срывается, превращаясь в хриплый шепот. — Вы чудовища! Настоящие чудовища!

— Разберёмся с этим позже! — рявкает Арон, подавляя желание что-то разорвать.

— Они убьют нас! Солдаты убьют нас всех!

— Беги за Лиином! Беги и не оборачивайся!

Корки кивает, резко, почти судорожно. Но по её лицу, бледному, с безумным блеском в глазах, не понятно, сохранила ли она способность понимать человеческую речь, или лишь подчинилась тону.

Трое вырываются в коридор – узкий, холодный, освещенный редкими факелами в железных скобах. Лиин уже бежит, его легкие ботинки глухо стучат по камню, но дыхание сбивается почти сразу. Арон, тяжело ступая в солдатских сапогах, толкает Корки вперед. Она мчится за магом легко, как тень, её босые ступни бесшумно скользят по плитам, оставляя позади запах лаванды и мха.

В руках Лиина – туго набитая солдатская сумка и два амулета, сжатых так, что костяшки пальцев кажутся белыми, как волосы юноши. Арон и сам несёт охотничий рюкзак, но видит – парнишка выдыхается. Быстро. Слишком быстро для долгой погони.

— Отдай сумку Корки! — кричит Арон.

— Что? — Лиин чуть притормаживает, сбитый с толку.

— Сумку! Отдай ей!

Девушка сама понимает. Не ждет, а на бегу выхватывает тяжелую сумку из рук мага. Вес не замедляет её ни на миг. Арон лишь успевает подумать о разнице в выносливости человека и элахейра, как Лиин вскрикивает:

— Сюда! — и резко сворачивает влево, в ещё более узкий и темный проход.

Они мчатся вверх по винтовой лестнице, туда, где их будет сложнее всего поймать – вглубь западного крыла, мимо покоев Эншуриила. Лиин знает здесь каждую трещину в стене. Он бежит по знакомому коридору, рука скользит по шероховатому камню, пока пальцы не нащупывают едва заметный выступ. С тихим скрежетом часть стены отъезжает вбок, открывая черный зев лаза с узкой, крутой лестницей вниз, через четыре этажа – в подземелья замка.

Трое спускаются в липкую темноту и сырость. Арон – последним, с усилием сдвигая каменную плиту обратно. Сквозь щель, доносится знакомый, ревущий от ярости голос Роанга, совсем рядом:

— Предатель!

И Арон чувствует его запах: смесь металла, пота и табака. Понимает, что капитан много раз посещал Господина Мага и мог знать о тайных проходах.

Плита встаёт на место, но чувство ловушки сжимает сердце еще туже.

Темнота обволакивает, как черный войлок. Лиин сдавленно выдыхает, и в его руке вспыхивает тусклый, но устойчивый свет – зажигается руна на одном из амулетов. Желтоватое сияние выхватывает из мрака сырые стены, ступени, покрытые слизью, и испуганное лицо мага. Глаза Корки вспыхивают в темноте двумя зеленоватыми угольками. Арон же щурится – перед ним лишь размытые пятна света и глубокие тени.

Он знает, что тоже может обойтись без факела. Сейчас, когда от скорости зависит не только его жизнь, но и жизнь друзей. Оборотни ведь видят, прекрасно видят ночью. Надо просто понять. Нащупать незримую нить. Стоит всего лишь немного поискать…

Внутри что-то вздрагивает, сжимается, а потом – распахивается.

«Ну же, зверь. Помоги!»

Картина впереди плывёт и начинает светиться, будто Арон несёт с собой факел. Отчётливо видны очертания каждого камня на ступенях, каждой капли воды на стене. Но свет не бьёт в глаза, а будто… поглощается ими, исходит изнутри. Арон заново видит испуг Лиина, решимость Корки, узкую тропу под ногами. Мир обретает четкость в кромешной тьме.

Ориентироваться становится намного проще.

Арону кажется, что он слышит вдалеке голоса, топот. Но убеждает себя в том, что это всего лишь эхо, игра слуха в подземных ходах. Беглецы двигаются по низкому, сырому лазу, сгибаясь, спотыкаясь о корни, пока не замечают впереди слабый серый свет – щель, заваленная хворостом. С трудом раздвинув преграду, они вываливаются наружу, за стены Урбуса. Свежий ночной воздух, смешанный с запахом прелой листвы и далеких полей, бьёт в лицо.

Арон чувствует аромат лаванды и мха – от Корки, воска, мыла и бумаги – от Лиина.

Маг вдруг заливается смехом – булькающим, громким, почти истеричным, как у ребенка, впервые вырвавшегося на волю. Он падает на колени, касается руками влажной травы, вдыхает полной грудью.

— Пятая заповедь, — говорит он сквозь смех, глядя на бескрайнее поле, которого не видел из замка. — Пятая заповедь: больше никогда не давай себя запереть!

Арон осматривается. Уже темно, но его новое зрение превращает ночь в странный, серебристо-серый день. Деревья стоят призрачными великанами, трава светится мягким фосфоресцирующим сиянием, каждый лист, каждая ветка видны с неестественной четкостью. Мир становится другим – непривычным, немного пугающим, но не враждебным.

Радость длится мгновение. Вдалеке, из-за стен, доносится рог. Не сигнальный – боевой. Призывный, провокационный, усиленный магией. Арон узнает его сразу – охотничий рог Роанга. Тот самый, что созывал солдат на штурм Логова, что призвал Эншуриила.

— Уходим! — срывается у Арона. — В лес! Сейчас же!

Они бросаются бежать через поле, к темной стене Равеста, виднеющейся вдали. Но Лиин, никогда не знавший долгой дороги, уже через несколько минут начинает отставать. Его дыхание становится опасно хриплым, свистящим, шаги – тяжелыми, заплетающимися. Арон пытается поддержать его под руку, но это лишь замедляет их обоих. Отчаяние сжимает горло.

— Может, разделимся? — выдыхает Лиин, спотыкаясь. — Вы – к лесу… я – к дороге на столицу… Отправлюсь… Искать ответы…

— И будешь пойман на расстоянии часа пути! — резко обрывает Арон. — Возвращён в замок. И казнён за помощь преступникам и бегство! Есть идеи получше?

— У меня есть, — тихо, но твердо говорит Корки. Она останавливается, ничуть не запыхавшись, хотя и несёт объёмную сумку. — Арон, иди вперёд. Мы догоним.

В её взгляде – ураган страха перед городом, перед погоней, перед людьми. Но поверх него чётко виден след отчаянной решимости. Арон понимает с полуслова. Он видит, как она смотрит на Лиина, на его изможденную фигуру.

— Беги! — приказывает он сам себе и бросается вперед, не оглядываясь.

Проходит пять минут, десять. Сердце Арона колотится, он прислушивается к ночи, подавляя желание кого-то ударить. И вдруг – легкий топот, шорох травы сзади.

Сзади.

Несётся огромный волк с благородным оттенком шерсти, и глаза его горят в темноте знакомым зеленым огнем. На спине зверя, вцепившись руками в шкуру, сидит перепуганный до полусмерти Лиин. Он устал, но находит силы, чтобы просто удержаться и не упасть. За его спиной – всё та же солдатская сумка с двойным дном.

Корки догоняет Арона, замедляет бег и поворачивает к нему морду.

В волчьем оскале есть что-то, напоминающее победную ухмылку.

Восходит первая звезда, совсем как на Охоте.

Трое мчатся к лесу еще около часа, когда рог Роанга звучит снова – гораздо ближе. Зловещий, настойчивый звук, не оставляющий и шанса.

Арон оборачивается. На фоне звездного неба, на гребне невысокого холма, четко вырисовывается одинокая фигура всадника. Роанг. Он догонит, обязательно догонит. Его конь быстрее, чем солдат-вернувшийся. Капитан догонит пешего Арона, но не Лиина и Корки-волчицу.

— Убегайте! — кричит Арон, останавливаясь и выхватывая меч. — Я выиграю время.

Корки тут же разворачивается, встав перед юношей. Она отрицательно качает огромной головой, сдерживая глухое рычание.

— Уходите в лес. За Роангом придут ещё солдаты. Втроём нам не сбежать.

— Но… — отчаянно шепчет Лиин, глядя на Арона. — Неужели оборотень не выдержит двоих?

— Элахейр-р! — гулко, раздражённо рычит Корки.

— Ты легче меня, Лиин, — объясняет Арон, не сводя глаз с Роанга. — И ты – маг. Когда солдаты схватят нас, как думаешь, у кого будет больше шансов выжить? У того, кого считают чудовищем? Колдуном? Или человеком-предателем?

— Ты не человек, Арон!

Юноша вздрагивает. Рявкает:

— Плевать. Я не знаю кто я, да и какая разница. Я поступлю так, как считаю правильным. Останусь и попробую доказать свою правоту. У меня есть план.

— Они убьют тебя, — перебивает Лиин.

— Нет, если вызову Роанга на поединок. Выиграю – и получу возможность достучаться до остальных.

— Но…

— Не спорь, Лиин. Меня не надо спасать. Я справлюсь. Уходите.

Маг колеблется, его взгляд мечется между Ароном и темной стеной леса. Корки рычит, нетерпеливо, почти злобно, бросает на Арона последний взгляд и удаляется. Убегает в сторону леса, легко перепрыгивая кочки, растворяясь в ночи.

Арон остаётся один. Меч в руке вдруг кажется слишком легким, слишком ненадежным.

И ужасно, нестерпимо хочется пролить чью-то кровь.

Юноша усилием воли гасит свое ночное зрение. Пусть глаза не горят предательским светом зверя. Если ему суждено погибнуть, пусть погибнет просто человек, просто Арон, не «тот самый», не герой, не вернувшийся.

Всадник стремительно приближается. И голос Роанга, хриплый от ярости, режет ночь:

— Трусы! — орёт он, обращаясь, казалось, ко всем на свете. — Предатели! Продались чудовищам! Догоните их, они не должны уйти!

Только сейчас Арон понимает, что люди не видят ни волчицу, ни его самого. Это он, он первый заметил Роанга, а сам капитан, возможно, до сих пор не понимает, где скрываются беглецы.

Запах металла и табака становится всё сильнее.

— Привести оборотня в город! Захотелось мира с чудовищами?! Нате! Все до единого звери должны погибнуть, иначе никак! Подлецы! Изменники! Трусы! Найдите их, солдаты!

Арон уже может разглядеть за спиной Роанга других всадников – около пятнадцати. Их не сложно заметить даже обычным, человеческим зрением, потому что в руке у каждого горит огонь. Факелы, как злые глаза, прыгают в темноте.

Лиин и Корки тем временем растворяются в темноте.

Успели.

Теперь его очередь.

Роанг наконец замечает одинокую фигуру, застывшую посреди поля. Он пришпоривает коня, подскакивает почти вплотную, ставя взмыленную лошадь на дыбы.

Капитан страшен в своей ярости: лицо искажено бешенством, глаза вылезают из орбит. Запах пота становится нестерпимым.

— Арон! Где твои хвостатые дружки? Бросили? Как и следовало ожидать от падали!

— Зачем кричать? — кивает юноша. — Я здесь, перед тобой. Или ты ещё не научился видеть правду у себя перед носом?

— Теперь умрешь ты, щенок! Я отправлю тебя туда же, куда обычно отправляю зверей и повешу твою голову к остальным.

— Легко быть храбрым, когда вокруг полно тех, кому можно приказать. Называешь меня трусом и вместо честного боя хочешь получить мою жизнь задаром. Видишь, я не убегаю. Я никогда не пошёл бы против Урбуса, против людей, которых поклялся защищать. Так обнажи свой меч и сразись со мной, как мужчина. Если выиграю – ты подаришь мне жизнь. Если проиграю – заберёшь её.

Арон поднимает меч, и лезвие дрожит в его руке. Больше всего сил уходит на то, чтобы подавить желание что-нибудь разорвать.

Кого-нибудь разорвать.

— Изменник! — плюёт Роанг, спешиваясь и выхватывая из ножен два изящных, смертоносных клинка. — Не трогайте его. Я разберусь с ним сам!

Солдаты окружают их широким кольцом, и каждый человек отбрасывает неясные, тени, словно это и не люди вовсе, а тёмные твари Господина Эншуриила.

Поле превращается в адский круг.

— Ну что, щенок? — Роанг принимает боевую стойку, и его клинки сверкают в факельном свете. — Будешь сдыхать по-волчьи? Или помрешь как человек?

Арон не отвечает.

Поединок начинается.

Роанг атакует сразу, яростно, без разведки – он прекрасно знает все сильные и слабые стороны Арона, так как сам тренировал его. Короткий выпад левым клинком в глаза. Арон рефлекторно поднимает клинок для защиты. Роанг тут же делает низкую подсечку. Юноша прыгает назад, теряя равновесие. Два меча в руках капитана превращаются в смертоносный вихрь. Арон отбивается отчаянно, его единственный меч – простой солдатский тесак, тяжелый и неуклюжий. Он парирует удар справа, разворачивается, блокирует удар слева. Лезвия со скрежетом отскакивают друг от друга. Плохое оружие против фехтовального мастерства и скорости атак Роанга. Арон отступает, едва успевая отбиваться, чувствуя, как холодное лезвие раз за разом проходит в сантиметре от тела.

Разум зверя прячется в тёмном уголке сознания, оставляя Арона один на один с капитаном.

Роанг делает ложный выпад в живот. Арон опускает руку вниз, подставляя клинок. Капитан разворачивает кисть, бьет своим мечом по основанию меча противника. Ещё один такой же удар. Ещё. На третий раз лезвие юноши раскалывается и улетает в сторону, поцарапав руку. Роанг смеётся:

— Это слишком скучно, такой победе не посвятят даже полстрочки в балладе. Эй, кто-нибудь. Дайте этому недомерку меч.

По рядам солдат прокатывается хохот. Арон сжимает зубы, готовясь к смерти. Но вместо клинка Роанга на его плечо опускается рука. Знакомый жест.

— Нейон? — удивляется юноша.

Он не отвечает. Ни привычного «Что?», ни коротких, ёмких фраз, ни слова упрёка, ничего. Но протягивает свой меч взамен сломанного. Клинок, доставшийся от матери.

Арон помнит, что Нейон очень им дорожит.

— Спасибо…

Друг стоит чуть в стороне, лицо скрыто тенью от капюшона, но юноша знает, что Нейон видит в темноте лучше многих охотников. Юноша ловит его взгляд и беззвучно очерчивает губами:

— Я не лгал тебе. Никогда.

Нейон даже не вздрагивает. Отвечает так же беззвучно:

— Нет. Ты предал.

И юноша понимает, что эта ночь когда-то приснилась Нейону.

Роанг продолжает сражение, не дожидаясь готовности соперника.

Удар плашмя по плечу. Арон кривится, падает на одно колено. Роанг бьет ногой в грудь и юноша отлетает на спину. Пыль въедается в глаза, попадает в рот. Арон закашливается, пытаясь подняться.

— Вставай, щенок! — усмехается Роанг, стоя над ним. — Вставай, кому я сказал!

Арон поднимается снова и снова.

Опытный, матёрый охотник играет с ним. Он не спешит убивать.

Солдаты ревут, подбадривая Роанга. Ликующие крики: «Добивай, капитан!», «Так его, предателя» «За Урбус!».

Колени дрожат. В ушах звон. Арон видит торжество в глазах Роанга, ненависть в глазах солдат. Видит Нейона, стоящего неподвижно, но наблюдающего за поединком.

И понимает, что ему не победить.

Капитан делает шаг вперед, бьет рукоятью меча по виску. Арон мотает головой, глаза закатываются. Пальцы разжимаются сами. Меч падает. Ноги больше не в силах удерживать это тяжёлое, человеческое тело. Арон выплёвывает кровь на землю, и выдыхает остатки воздуха вместе с крупицами жизни.

Чувствуя, как внутри что-то меняется, а земля уходит из-под ног.

Исчезают страх, сожаления и жажда справедливости. Остаётся только пустота, а потом – нарастающий гул. Шум крови в висках. Голос леса в душе.

Зверь. Помоги.

Сердце сбивается с ритма. И тут же находит новый.

Арон снова встаёт.

И прыгает на Роанга. Не отбиваясь – атакуя. Резкий выпад – Роанг уклоняется. Арон делает низкий подкат, уклоняясь от ответного удара, и мгновенно вскакивает с разворотом. Его движения становятся резче, быстрее, точнее. Юноша чувствует каждый мускул, предвосхищает каждую атаку. Он видит, как плечо Роанга подается вперед, и уже парирует удар до того, как он начат. Меч в его руке перестаёт быть грубой железкой – становится продолжением руки. Арон блокирует двойной удар, делает короткий шаг вперед, обманное движение плечом. Роанг реагирует. Арон точным щелчком клинка бьет по гарде его меча. Оружие вылетает из руки капитана.

Стальной клинок с лязгом падает на каменистую почву.

Солдаты вмиг замолкают. Роанг отпрыгивает назад, его лицо искажает гримаса чистой ярости и… внезапного замешательства. В глазах мелькает недоумение. Он явно жалеет, что не убил юношу, когда была возможность.

— Ого! — неожиданно выкрикивает кто-то из солдат.

— Давай, — подхватывает другой.

Роанг атакует, оставшийся меч свистит в воздухе. Он наносит удары с удвоенной яростью, уже не играя, а стремясь уничтожить. Сталь скрежещет о сталь. Арон отбивается, но звериная ярость не может заменить мастерства. Он пропускает удар. И ещё один. И снова.

Острый клинок скользит по его груди, рассекает кожу и рубаху, а вместе с ним что-то ещё, такое маленькое и незначительное.

Собачий клык – подарок Улины. Веревка рвётся и «талисман» падает в пыль.

Роанг замечает это.

Видит, как Арон инстинктивно тянется к упавшей вещице; как боль заставляет его замешкаться, а в чертах лица снова проступает что-то человеческое, солдатское. Капитан ухмыляется злобно-торжествующе, делает шаг вперёд, наступает сапогом на клык, вдавливая его в землю. И начинает медленно, с отвратительным чавкающим звуком, втирать подарок Улины в грязь.

Что-то внутри Арона трещит и лопается.

Разум захватывает тёмная, всепоглощающая ярость. Глаза вспыхивают в темноте ярким, нечеловеческим желтым огнем – на миг, но этого мига хватает, чтобы увидеть что-то в душе капитана.

Хочется крови. Выплеснуть злость, весь тот гнев, который копился с самого детства, разбить, сломать грани. Хочется разорвать… разорвать глотку капитана, выпустить наружу чёрную, прогнившую душу и наконец-то вздохнуть спокойно.

И Арон больше не старается подавить это желание.

Роанг замирает, увидев звериный свет в глазах того, кого считал человеком. Ослабляет хватку всего на миг.

Вернувшемуся больше не нужен повод. Арон делает резкий рывок вперед, пригнув голову. Бьет плечом в грудь Роанга. Капитан с грохотом падает навзничь, а его меч вылетает из ослабевшей руки. Арон падает на него сверху. Левой рукой прижимает вооруженную руку капитана к земле. Правой – рывком подносит клинок к горлу:

— Сдавайся, Роанг! — рявкает юноша, и его голос хрипит от ярости. — Ты сам видишь. Всё кончено!

В этот миг в поединок вмешивается Нейон. Он прыгает вперёд, сбивая Арона с ног, не давая материнскому клинку напиться человеческой крови. Юноша не ожидает подвоха, поэтому взмахивает рукой, пытаясь удержать равновесие.

Лезвие скользит по груди лежащего на земле Роанга, рассекая ткань. Рубашка рвётся, обнажая половину торса. Разрез почти не задевает мышцы, но вскрывает старый, грязный рубец, протянувшийся от плеча почти до пояса. Верхнюю его часть видели все. Нижнюю – не видел никто. Шрам был неровным, глубоким. И совершенно узнаваемым.

Четыре полукружья бледных, гладких шрамов, чуть втянутых внутрь. Следы клыков.

Укус оборотня.

Арон замирает. Он видел такое на собственном предплечье, видел на руке солдата в лесу. Видел на теле Улины…

Роанг знал.

Знал, что люди могут выжить после укуса. И все эти годы… все эти годы он приказывал добивать укушенных. Он сам отрубал конечности, уродуя тела и жизни людей. Он убивал их. Как убил Улину.

Время останавливается. Арон видит перед собой не Роанга, а лицо сестры. Ее смех. Ее косички. И черную дыру пустоты, оставшуюся после её смерти.

Кровь ударяет в виски. Ярость, уже не звериная, а человеческая, холодная и расчетливая, заполняет всё его существо.

— Ты… — шипит Арон, занося руку для удара. — Ты знал! ТЫ УБИЛ ЕЁ!

Но Нейон снова встаёт между ними, поднимает с земли свой клинок – тот самый, что бросил Арону, несколько минут назад, тот самый, что достался ему от матери.

— Теперь я должен, — голос его дрожит, но рука с мечом не колышется. — Теперь я должен убить тебя. Как изменника и чудовище. По законам Королевства я обязан тебя убить. Я знал, что так будет.

Он заносит меч. Острие блестит в факельном свете, нацеленное прямо в грудь бывшего друга.

— Опять твои сны? — рявкает Арон.

— Я предупреждал тебя. Предупреждал, когда ты ещё был для меня другом. Мои сны должны сбываться, ты ведь знаешь.

Безоружный Роанг глухо стонет, лежа на земле. Пытается руками закрыть грудь, то ли чтобы остановить кровь, то ли чтобы скрыть шрам.

Арону хочется убить капитана, заставить его замолчать навсегда, чтобы больше не слышать запаха металла, пота и табака. Арону хочется разорвать плоть, почувствовать вкус крови на языке.

Но юноша подавляет это желание.

— Я говорил правду, — тихо шепчет он, опуская руки. — Там, на балконе, я говорил правду.

И говорит уже громче, обращаясь ко всем солдатам:

— Посмотрите на своего капитана. На его теле следы зубов оборотня, но он жив. Роанг знал, что укус не смертелен, но отдавал приказ за приказом, забирая жизни, и ради чего? Он убил мою сестру, убил ребёнка своими руками. Он скрыл от вас то, что я пытаюсь донести, рискуя жизнью. Так почему же вы всё ещё подчиняетесь тому, на чьих руках больше человеческой крови, чем звериной? Почему верите ему?

Солдаты подходят ближе, пытаясь рассмотреть старый, огрубевший шрам на груди капитана.

— Назад! Я приказываю, назад! — истошно кричит Роанг, но его больше никто не слушает.

Арон поворачивается к Нейону, который всё ещё не опустил меча.

— Тебе приснилось именно это, да? Во сне ты видел моё лицо и клинок в своей руке. Так ведь? Что же, бей, раз решил. Я сказал всё, что хотел. Урбус уже не станет прежним, как бы ты не старался соответствовать снам.

Нейон колеблется.

— Ты всегда помогал мне, — продолжает юноша. — Ты подставлял мне своё плечо, каждый раз, когда я так в нём нуждался. Даже если ты всё это делал только ради того, чтобы сны сбывались, я тебе благодарен. И я не прошу тебя помогать мне, не прошу сохранить жизнь. Но подумай, Нейон, подумай хотя бы раз в жизни. Ты сам всё видел, и оборотня на площади, и шрамы Роанга, но защищаешь старый порядок, потому что привык его защищать. Даже если не считаешь его правильным.

— Что? — недоумевает друг и на миг становится похожим на прежнего чудака-мечтателя. — Не тебе рассуждать о правильности.

— Ты думаешь, что у тебя нет выбора. Думаешь, что надо следовать снам, но это не так. Это ты так решил. Ты раз за разом выбирал жестокость вместо неизвестности. Потому что боялся потерять ещё кого-то. Потому что боялся увидеть, что мир может быть другим. Не таким, как в твоих снах.

Я тоже боялся.

Я отрицал, отказывался верить. Лгал самому себе, прятался в Охоте и кошмарах. Но правда сильнее.

Моя смерть ничего не изменит. Ничего не скроет, не вернёт потерянного. Мир изменился. Я изменился, может быть, немножко сильнее, чем ты хочешь верить. Но это всё ещё я, Арон, который угощал тебя сухарями. Который ненавидит суеверия, ненавидит пророчество и байки. Который сражается за Урбус, а ведь я всё ещё сражаюсь, хоть мне приходится разрезать ложь вместо плоти, направлять оружие на тех, кого раньше считал друзьями. И принимать помощь от тех, кого жаждал убить.

Но я всё ещё человек, потому что до последнего вздоха буду защищать людей. Даже от них самих.

Если хочешь убить меня – убивай. Но сделай это не потому, что видел сон. А потому, что сам считаешь это правильным. Я пойму тебя. Я сам не знаю, как бы поступил на твоём месте.

— Зачем ты всё это говоришь?

— Чтобы ты понял, что у тебя тоже есть выбор.

Солдаты тем временем обступают Роанга. Все видят его шрамы, все знают, что это значит. На капитана начинают сыпаться удары: за отцов и дедов, за сыновей, товарищей, просто знакомых. Каждый солдат в Урбусе кого-то потерял. Каждому есть за кого мстить и сражаться.

Раньше злость вымещалась на оборотнях, теперь мишенью стал Роанг.

Вмиг потерявший и тайну и репутацию, он оказывается совершенно беззащитен в руках дюжины своих же солдат.

Их яростные крики заглушают тихий, скорбный голос Арона. Нейон уже не слышит юношу, но смотрит в его глаза с ненавистью и сожалением. Смотрит и не может поверить в то, что эти глаза горели жёлтым, звериным огнём.

Но всё-таки опускает меч.

— Это была честная битва, — говорит Нейон, отводя взгляд. — Ты можешь уйти.

Арон облегчённо вздыхает и вытирает пот со лба.

— И на том спасибо.

— Надеюсь, я об этом не пожалею…

Юноша отходит на два шага вправо и, опустившись на колени, шарит руками по земле. Находит в грязи маленький собачий зуб, очищает его от земли и прижимает к груди.

— Теперь у города есть выбор, — уверенно говорит он. — Мы можем остановить войну.

— Что? Это невозможно…

— Я не говорю «принять оборотней». Я не говорю «снять со стен волчьи головы и унять вековую ненависть». Можно всего лишь дать им уйти. Это не вернёт погибших, но хотя бы…

— Вряд ли люди согласятся.

— Что-ж, — печально улыбается Арон. — Я не могу сделать для них большего. Я потерял всё, чтобы открыть правду, но теперь тоже стал чем-то вроде посланника. Оборотни ждут ответа. Если город решит прекратить кровопролитие, приходи на опушку через месяц. Тебя никто не тронет. Клянусь.

Нейон задумчиво кивает, и Арон разворачивается лицом к лесу.

Изгнанник, чужак в обоих мирах, теперь он не знает, где его дом.

— Постой! — окликает его один из солдат, тот, что уже выместил всю злость на Роанге. — А что делать с капитаном? Разве не ты убьёшь его?

— После всего, что он сделал, — отвечает юноша, сжимая талисман в ладони. — Роанг не заслуживает смерти в честном бою.

И направляется к Равесту, по тонкому, едва уловимому запаху мха и лаванды.

Глава 33. Логово.

***

Семь лет назад

— Раз, два, три, четыре…

Жарко. Пахнет теплом и влагой после дождя, пахнет зеленью и травой, и чем-то ещё, что и называют особым ароматом лета. В руке – прошлогодняя сосновая шишка и три маленькие полураздавленные ягоды. Первые. Недозревшие. Растрёпанные каштаново-рыжие волосы снова отрасли и лезут в глаза, мешая смотреть. Вместо леса взгляд цепляется за мягкие солнечные лучи, запутавшиеся в прядях, как в паутине. Красиво.

Но жарко, очень жарко.

— Пять, шесть семь, восемь…

Впереди целый вечер. Сначала воздух из оранжевого станет жёлто-сиреневым, потом сиренево-серым. Воспитатель Анла станет искать её, а может и не станет, нет никакой разницы. Главное – тихо забраться в пещеру позже всего выводка, свернуться клубочком и совсем-совсем затихнуть. Если получится, и Корки никто не заметит, то Воспитатель выйдет из Логова. Будет спрашивать у охотников и осматривать нижние ветки деревьев. А в это время можно будет сбежать от выводка и заползти в другой край пещеры – к Мудрому Шайору. Наградой за успешную попытку будет чудесный вечер, полный звёзд, магии и тихих историй. Вот это – настоящие прятки.

А их с Гередом игра – просто тренировка.

— Девять, десять.

Корки подпрыгнула, повернулась лицом к лесу.

— Я иду искать!

Казалось, лес затих.

Не спасала даже трескотня насекомых, она всё равно была всего лишь шумом, а не звуком. Ветер, гуляющий в лесу, ненадолго замедлил свой бег и, петляя, заблудился среди деревьев. Слышался только шелест, но и тот доносился отовсюду и ниоткуда, словно это был шёпот самого леса, голос его сердца, который никто не решился бы перебить. Даже птицы не пели свои песни, боясь нарушить тишину. Отчего-то все звуки спрятались, стали приглушенными, а журчание реки было слишком далеко и напрочь потерялось в звериных тропах.

Потому Корки побоялась, что если сделает всего лишь один неосторожный шаг, то выдаст себя.

Геред всегда прятался очень умело. Находил самые лучшие места, умел слиться с землёй и травой так, что нельзя было разглядеть даже днём, не то, что вечером. Он мог свернуться втрое и поместиться туда, куда Корки никогда бы и не подумала залезть. А ещё, Геред не издавал ни звука: не чесал пятку, по которой ползёт муравей, не чихал, не смеялся, порой даже задерживал дыхание. Он отдавался игре целиком и полностью, так, будто от этого действительно зависела его жизнь.

Корки взглядом осмотрела поляну ещё и ещё раз. Любая кочка на земле, любой камень или корень мог оказаться Гередом. Ствол, упавшая ветка или холм с травой мог оказаться его убежищем. Множество вариантов.

В конце концов, он ведь мог и на дерево залезть.

На его стороне был лес, вечер и даже непослушные золотые пряди. У него было время, тишина и укромное место. Но Корки знала, чего у Гереда точно недоставало.

Терпения.

Она замерла. Притаилась, не сделав ни шагу. Старалась дышать ровно и глубоко, но беззвучно. Приподняла руки, чтобы ни в коем случае не потерять равновесия. Закрыла глаза. И прислушалась.

Прошла минута. Две.

Корки не шевелилась.

Сначала Геред думал, что она старается ступать тихо, выбирает наиболее открытые участки, те, что не заросли травой и не скрывают в себе камней или шишек. Неосторожный шаг, громко хрустнувшая ветка могли выдать её с головой. Геред ждал. Но было тихо.

Он знал, что Корки не может двигаться совершенно бесшумно.

Потом он подумал, что подруга ушла в другую сторону, и ищет там. Или просто залезла на дерево и осматривает территорию сверху. Геред и сам мог ошибаться, что, если он просто не слышал шагов? Настолько сильно напряг слух, что сосредоточился на шорохе и треске, а искать надо шелест и смех?

Он решил подождать ещё.

Через пять минут Геред подумал, что Корки просто взяла и ушла. Обиделась на что-то, придумала другую игру или просто не хотела его искать. Может, где-то неподалёку её поймала и увела Воспитатель Анла, а может Корки просто издевается. Спряталась сама и теперь ждёт, пока он начнёт искать. Или залезла на дерево, увидела что-то сверху и увлеклась. Задумалась. В любом случае, стоило подождать ещё.

По его ноге полз жук, наверное, большой палец мальчугана очень ему понравился, потому что жук кружил по одному и тому же месту раз пятый. Ужасно чесался нос, а левая рука затекла.

Геред не шевелился.

А вдруг, Корки ушла слишком далеко? Попала в беду или заблудилась, помешала взрослым и теперь её наказывают. Вдруг она загрустила, ударилась или расстроилась. Почему же не слышно её шагов? Может ли быть так, что ей нужна помощь?

Через десять минут после начала игры Геред не выдержал. Приподнял голову над травой, чтобы краем глаза осмотреть поляну. Просто убедиться, что Корки здесь. Что с ней всё хорошо.

Он опёрся на правую руку, чтобы привстать. Под боком что-то тихо хрустнуло.

— Вот ты где!

С восторженным воплем Корки бросилась в сторону звука. Теперь-то Геред её видел, но это было не самой большой проблемой.

По правилам игры, ему следовало уносить ноги.

Мальчишка вскочил, на ходу стряхивая с ног комья земли, а со спины – ворох ломких сухих веток. Поднялся слишком резко, слишком быстро. Забыл о том, что левая рука совсем отказывается двигаться.

Он побежал. Но Корки была быстрее.

— Поймала! — вскрикнула она, бросаясь на друга. — Опять я победила, я победила! Теперь ты охотник, а я жертва.

Геред потерял равновесие и чуть не упал.

— Ай!

— Чего ты?

— Рука затекла.

— Прости, — улыбнулась Корки, но в её взгляде не было и тени вины. — Успеем ещё раз сыграть?

— Какая разница, если ты играешь нечестно, — сказал Геред немного обиженно.

Солнечные лучи уже не били в глаза. Сухой летний ветер сменился свежим вечерним дуновением. Стало не так жарко.

На лес спускались сумерки.

— Скажи, а мы всегда будем дружить? — неожиданно спросила Корки, когда они возвращались в Логово.

— Что за глупые вопросы?

— Просто ответь.

— Ну хорошо, — Геред говорил уверенно. — Допустим, всегда. Если ты не решишь убежать.

Корки остановилась, смотря на друга прищуренными глазами. Нахмурилась и уже собиралась что-то спросить, когда он засмеялся. Сначала тихо, свистяще, а потом сразу во весь голос.

— Почему это именно я убегу? — она толкнула Гереда обеими руками.

— Потому что мне нет смысла бежать – ты быстрее.

— А догонять?

— И догонять бесполезно, — он всё ещё смеялся. — ты плохо прячешься, но хорошо бегаешь. Ты всегда побеждаешь, если играешь за жертву.

Корки перестала злиться, гордо улыбнулась и какое-то время шла по тропе довольная и весёлая. Ей нравилось лето, нравились сумерки и вкус победы.

— А если серьёзно? — спросила она, когда Геред перестал смеяться и дразниться.

— Что серьёзно?

— Если я правда решу убежать. Мы перестанем дружить?

Друг подумал всего пару секунд. И сказал так просто, искренне, без тени сомнений:

— Ты бегаешь быстрее всех в выводке и быстрее меня. Если ты захочешь убежать – у меня не будет шансов. Может быть, я никогда тебя не догоню. Но это не значит, что я перестану пытаться.

***

Сейчас

Человек на спине был не таким уж тяжёлым. Гораздо сильнее мешал большой мешок у него в руках, он бил по бокам, не больно, но ощутимо. Как будто там внутри был камень с острым углом. Как будто Лиин специально подгонял Корки, но на самом деле он изо всех сил старался не свалиться. И был бы рад, если бы охотница бежала помедленнее.

По нему сразу было видно, что он никогда не передвигался на спине элахейра.

Была глубокая ночь. Вдалеке ещё слышались людские крики.

Они подбежали к опушке через пару часов. Здесь Корки наконец остановилась.

— Ар-рон, — прорычала она, стараясь, чтобы слово получилось как можно отчётливее.

Лиин тяжело дышал и, кажется, устал больше, чем охотница. Она хотела объяснить, что здесь они в безопасности. Что им надо подождать Арона, а если вместо друга вдруг придут враги – бежать в лес. Хотела упомянуть, что люди почему-то не любят темноту. Они не пойдут следом, подождут утра, а беглецы в это время будут уже далеко.

Но вместо всего этого Корки собралась и прорычала ещё раз:

— Ар-рон!

И наделась, что до остального Лиин додумается сам.

Видя, что Корки не собирается бежать дальше, человек спустился на землю и чуть было не упал. Светловолосый городской неженка, если бы все люди были такими, они бы никогда никого не убили. Даже этого смелого парнишку Корки едва ли могла представить с длинным когтем в руке. Ему гораздо больше подходило то, что Арон называл «книгами». Он был беззлобен. Но и беззащитен.

Лиин был воином даже меньше, чем Корки, и это придавало ей уверенности. Он смотрел на лес так, как будто видел его впервые в жизни, а возможно, так и было. Но, вместо ожидаемой паники или ступора его реакцией стал бесконечный, почти детский восторг и любопытство. Хотя, было очевидно, что маг очень боялся. Хотя бы по тому, как яро он пытался это скрыть.

Куда бы ни шёл парнишка, Корки следовала за ним, не давая ни отойти от леса, ни зайти слишком далеко. Сначала это явно напрягало Лиина: наверное, элахейра в облике зверя он тоже никогда не видел. Мог подпрыгнуть от слишком громкого рыка, не понимал слов и старался не подходить близко. Корки думала о том, чтобы вернуться в тело человека, но быстро поняла, что это слишком опасно. Люди могли уже идти сюда.

Единственное, что стояло между охотницей и лесом – Арон. Она ждала. Корки ни на секунду не сомневалась, в том, что он вернётся. И запретила себе думать об этом, сосредоточившись на безопасности Лиина.

Магу нужен был отдых, но он не мог даже успокоиться, не то, что уснуть. От волнения он то и дело начинал разговаривать сам с собой, а Корки мало что понимала из его слов.

Арон вернулся на рассвете, когда надежды почти не оставалось. Охотница заметила его первая: далёкий, шатающийся силуэт.

Сначала она не поверила. Испугалась: а вдруг это сон, вдруг это неправда. Сердце пропустило удар. Корки побежала навстречу, и ей казалось, что она никогда ещё не бегала так медленно.

Арон выглядел как оживший мертвец. Одежда разорвана в нескольких местах, на теле – окровавленные повязки и пятна от травы. Волосы, когда-то кристально белые, сейчас были вымазаны в грязи и земле. Лицо тёмное от пыли, и только на щеках две отчётливо-чистые полоски. Это был Арон, но уже другой. Как будто он снова умер и побывал в Хижине Стража, увидел изнанку собственной души. Нашёл то, что скрывал от самого себя. Изменился. И вернулся другим.

От рейньяри пахло кровью. Кровью, но не страхом.

Ей хотелось сбить Арона с ног. Чтобы он потерял равновесие, упал, ударившись о землю спиной. Почувствовал, насколько ей было страшно и больно всё это время. Единственный раз, когда Корки всеми силами не пыталась спасти того, кто ей дорог. Игнорировала подступающую панику, сражалась с накатывающим чувством вины. Бездействие оказалось хуже пытки.

Беспомощность. Неизбежность. Безнадёжность.

— Я живой, — сказал Арон, когда охотница остановилась на расстоянии трёх прыжков от него. — Живой я. Сказал же, что вернусь.

— Гр-рубый! — прорычала Корки так зло, как только смогла. Подошла ближе, стараясь скрыть мокрые светящиеся глаза. И подставила спину, чтобы рейньяри было на что опереться.

Они остались на опушке ещё на несколько часов. Арон, не обращая внимания на бесчисленные синяки и царапины, первым делом рассказал Лиину о случившемся. О том, что Роанг оказался лжецом, а солдаты наконец увидели правду. О том, что у города теперь нет ни мага, ни вождя и люди сами должны решить, продолжить войну или дать стае уйти. Арон специально говорил медленно, чтобы Корки тоже понимала. Лиин был не в восторге от новостей и, казалось, всё ещё пребывал в восторженном ужасе от первого в жизни приключения.

Рейньяри отдал парнишке свой охотничий плащ, и тот, постелив его на нагретую солнцем землю, заснул быстро и крепко, как ребёнок.

Арон порвал на лоскуты рукав рубашки и сменил повязку на трёх самых серьёзных ранах: две на боку и одна на левой руке. Корки заметила, что он снова пришёл без длинного человеческого когтя, и орудовал коротким. Она увидела этот предмет в руке Арона и поймала себя на мысли, что больше не считает его оружием. Больше не боится.

Юноша хотел стоять на дозоре весь день, но Корки снова начала рычать и рычала до тех пор, пока он не отказался от этой мысли. Охотница понимала, что сама вот-вот уснёт, но Арон выглядел ещё хуже. Она так и не приняла человеческий облик, потому что понимала, что тогда придётся что-то сказать. Подобрать слова, хотя бы попытаться утешить. А она не могла вспомнить нужных фраз, ни на человеческом языке, ни на языке элахейров.

«Вот бы здесь был Геред, он всегда умел и пошутить и поддержать», — подумала Корки, совершенно забыв о том, что в прошлый раз Геред едва не убил Арона.

Днём было тяжело не уснуть. Жарко было даже в тени деревьев, и особенно в теле зверя. Лес был наполнен звуками лета: пением птиц, трескотнёй насекомых и тихим шёпотом ветра. Спокойно. Слишком спокойно.

Охотница боролась с усталостью несколько часов. Поочерёдно смотрела то на город, раскинувшийся на горизонте, то на лес, встречающий её, как Воспитатель. Лиин ворочался во сне и рефлекторным движением руки откидывал за спину слипшиеся длинные пряди. Арон лежал совершенно спокойно, так, что в какой-то момент Корки начала сомневаться, а спит ли он вообще.

Корки всё-таки уснула, и ей снился город с головами элахейров на стенах и хищными искрами в глазах людей.

Трое двинулись в путь ближе к вечеру. Арон шёл в лес, чтобы снова стать посланником и попытаться закончить войну. Корки хотела вернуться в стаю и принять свою судьбу, даже если это будет судьба сухозубой и слабой охотницы. Лиин не хотел идти с ними, его влекла жажда знаний и смутное, но вполне заметное беспокойство:

— Заклинания Эншуриила, я до сих пор не могу понять, зачем он делал всё это. Зачем назначал Охоту за Охотой, зачем поощрял войну, прятался в замке и отсрочивал собственную смерть. Мне хочется верить, что он защищал людей, но эти знаки в его комнате… я до сих пор их не понимаю, но должен понять. Не подумай, я вовсе не хочу быть колдуном. Мне гораздо ближе стихи и песни, чем руны. И всё же… я чувствую в магии Эншуриила что-то ужасное. Нечеловеческое. И знаю, что не справлюсь с этим в одиночку.

— У тебя есть план? — спросил Арон, совершенно спокойно.

— Пойду в Хладмиарр. Или в Рендоль – «город магов». Буду искать тех, кто сможет ответить на мои вопросы. О рунах, тёмных тварях, запертой смерти и холодных камнях.

Корки только сейчас начала понимать быструю, сбивчивую речь Лиина, и при упоминании камня рискнула вступить в диалог:

— Шайор-р! — Арон обернулся. — Мудр-рый Шайор.

— Что? Что она говорит? — парнишка вздрогнул, когда она начала рычать.

— Шайор. В стае есть маг. Он видел Эншуриила, противостоял тёмным тварям. Он очень много знает о магии, оборотнях. И о природе печати.

— Какой печати?

Корки усмехнулась.

Арон рассказал Лиину о странном маге-рейньяри. И парнишка выказал непреодолимое желание познакомиться с Мудрым Шайором.

Затея привести в стаю ещё одного человека казалась безумной, если не убийственной. Как, впрочем и всё, что делала Корки в ближайшие две недели. Охотница больше переживала даже не за себя, а за Лиина, который был создан для чего угодно, но не для жизни в лесу. Он отвлекался на любой звук, шумел, разговаривал сам с собой и совершенно не смотрел под ноги. Корки жалела о том, что отговорила парнишку идти в город. Иногда его правда хотелось прибить, и в этом он чем-то напоминал Гереда.

Окончательно она успокоилась только в тот момент, когда трое пришли к Логову.

Логово встретило путников холодом и пустотой, успевшей стать привычной.

— Это та самая пещера? — изумлённо прошептал Лиин. — Такая большая…

И он провёл пальцами по тому месту, где раньше была преграда. Провёл так, будто что-то почувствовал.

В Логове решено было остаться на пару дней, пока Арон не восстановит силы. Корки приняла облик человека и помогала менять повязки на ноге: аккуратно, неумело. Лиин разводил огонь, начертив на земле какой-то странный знак. В отверстия на потолке боязливо заглядывала луна, и это было так красиво, но так неправильно, как будто всё прекрасное было родом из другого мира, и здесь ему совершенно не было места.

Охотница всё так же стояла в дозоре ночью, потому что единственная из троих прекрасно ориентировалась в темноте. Она не отходила далеко от пещеры, не убегала к реке или к ягодным полянам, чтобы поохотится. Но бродила вокруг Логова, вспоминая детство. Пришла и к трём дубам, хоть уже не так сильно любила это место. Теперь ей больше по душе сосны и ели.

Корки не думала о том, что скажет Большому Морграсу, как объяснит своё отсутствие. Более того, она даже успела приготовиться к наказанию, хотя, охотница никогда не видела наказания хуже травли и ягод. Ей казалось, что привычное положение вещей вот-вот изменится, стоит только залезть на самую верхушку дуба и посмотреть вниз. Что-то уже изменилось, надо только понять, что.

Ветер подул с востока и Корки почувствовала запах. Знакомый запах.

Элахейр.

Охотница вздрогнула, повернулась лицом к опасности и всмотрелась в темноту.

— Выходи, зачем крадёшься?

Сначала из-за дерева показались только горящие в темноте глаза, по которым нельзя было сказать сразу: смеются они или злятся. Потом Корки увидела руки, скрещенные на груди; широкие смуглые плечи, чёрные тонкие волосы, спадающие на острый нос. И шрам через губу, к которому охотница уже успела привыкнуть.

— Я тебя нашёл, — сказал Геред с явным раздражением, но при этом широко улыбался. — теперь моя очередь прятаться.

— Это шутка какая-то? Что ты здесь делаешь?

— Хороший вопрос, — усмехнулся друг. — А ты что здесь делаешь?

— Хотела залезть на дерево, — Корки уклонилась от прямого ответа, отвела глаза. — Наверное, я действительно никогда не стану воином, раз меня так легко выследить.

— Ничуть. Я вообще не за тобой пришёл. Это всё… человек, — сказал Геред, и охотнице показалось, что он избегает называть Арона по имени. — Шайор ведь сказал, что мы связаны. Я почему-то знал, что его жизнь в опасности. И знал куда идти. Я ошибся?

— Арон в Логове, — тихо ответила Корки. — Всё обошлось.

Геред пристально посмотрел на охотницу. Напряжённо-притворно нахмурился, и улыбка его из-за шрама была похожа на звериный оскал.

— Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Он называется «я опять не смогла в одиночку помочь всем вокруг и теперь буду винить себя за это до тех пор, пока не сломаюсь окончательно». Угадал? Рассказывай.

— Что тебе рассказать?

— Что на этот раз натворила.

Корки фыркнула, махнула рукой в его сторону и намеренно быстрым шагом направилась в сторону Логова.

— Эй! — окликнул её друг. — Не уходи так сразу. Я не это хотел сказать.

— А что тогда?

— Мне глубоко плевать на жизнь человека и твои ошибки. Я рад тебя видеть, Корки. Рад, что ты жива. Что у тебя всё в порядке.

— С чего ты взял, что всё в порядке?

— А разве нет?

Она остановилась.

Опустила плечи, вжала голову в шею, закрыла глаза. Постаралась ответить честно хотя бы самой себе.

И – разрыдалась.

— Прости, — выдавила Корки сквозь зубы.

Геред подошёл и молча обнял подругу, без тени злости или жалости. От него пахло лесом, Убежищем, сеном, орехами и, немного – хвоей. И только сейчас, впервые за долгое время, Корки по-настоящему почувствовала себя в безопасности. Почувствовала себя дома.

Она рассказала всё: про город и головы на стенах, про огромную пещеру с длинными тёмными переходами. Про людей, огромную, бесконечную толпу людей, которые смотрели на неё как на чудовище. И про то, как Арон едва не погиб, пытаясь остановить войну. Ей тяжело давалось каждое слово, но Корки выдавливала и выдавливала их одно за другим, пока внутри не осталось ничего. Только та самая зияющая пустота, которая всегда так пугала, а теперь оказалось, что реальность страшнее.

Геред молчал. И не отпускал Корки до тех пор, пока она не начала вырываться.

— Скажи хоть что-нибудь, — охотница вытерла слёзы кулаком. — Ты всегда умел находить слова, а сейчас не хочешь ничего говорить.

— А ты разве хочешь что-то услышать? — он приподнял брови и стал похож на далёкого, смешного и доброго Гереда родом из детства. — Может быть, очередную глупую шутку про ягоды?

— Пожалей меня.

— Я, кажется, ослышался.

— Скажи, что я позор стаи. Глупый, бесполезный щенок, не успевший вырасти и стать воином. Скажи, что я всю жизнь буду принимать мясо из чужих рук, навсегда останусь сухозубой, Великолепной, буду винить себя по поводу и без, плакать в уголке и делать вид, что у меня ещё остались силы. Я ни на что не гожусь, ничего не умею, кроме как быть объектом для жалости. Обзови меня самым ужасным словом, ведь всё это правда. Я никогда, никогда не научусь поступать правильно, думать о том, что важно другим. Всегда буду видеть только себя: напуганную, дрожащую, слабую. «Корки» теперь значит то же самое, что «позор стаи», даже если я не забираюсь вверх по стволу дерева. Мне не стать воином, ни за что. Я не изменюсь, Геред.

— Врёшь, — он засмеялся, и в темноте его глаза плясали, как два людских факела. — Опять врёшь, ты ведь уже изменилась.

Охотница подняла голову, растянула губы в глупой гримасе.

— Опять издеваешься, да?

— Я полностью серьёзен, — Геред улыбался, но в его взгляде было больше печали, чем насмешливости. — Как и всегда.

— Не пытайся меня утешить! — разозлилась Корки. — Пожалей меня!

Он пожал плечами, демонстративно-равнодушно сцепил руки за спиной, как будто вот-вот скажет что-то очень важное.

— Пожалей меня!

— И не подумаю.

Корки сжала веки так сильно, как только могла, пытаясь то ли унять боль в душе, то ли снова её почувствовать. Слёзы брызнули в разные стороны, и она закрыла лицо руками.

— Ты не слабая, — говорил Геред спокойно и даже с какой-то отстранённостью. — Ты просто идиотка, Корки. Тебе ведь на самом деле всё это не нужно, ни моя жалость, ни чья-либо ещё. Мясо, прозвища, наказания, ягоды, что ещё ты готова принять от других, чтобы убедиться в собственной правоте? Да, ты странная. Не похожа ни на воина, ни на охотника. Залезаешь на деревья, загоняешь добычу вместо того, чтобы убить. Пытаешься помогать другим, хотя в стае всегда было принято защищать только себя и выводки. Принято не оборачиваться в бою. А ты оборачиваешься, каждый раз, и тебе ещё не надоело?

Со стороны это выглядит так нелепо.

С самого детства желать славы и силы, но спрятаться в самом тёмном углу и не высовываться. Ты могла быть такой же, как все элахейры. Могла убить человека там, у реки, но выбрала другой путь. И, когда он стал рейньяри, ты от него буквально не отходила. Выучила их глупый, уродливый язык, помогала Мудрому Шайору, избавила Большого Морграса от забот. А потом? Ты пошла в город, не спросив ни у кого, пошла рука об руку с человеком, с человеком, Корки! И вернулась оттуда живой, ты сама себя слышишь?

Ты пробралась в гнездо людей, в самое сердце наших врагов. Рискуя жизнью, рискуя быть растерзанной, растёртой в пыль, рискуя стать одной из тех голов на стенах. Ты ни секунду не думала о себе, ни секунду! Если бы ты хоть на миг задумалась о том, что тебя ждёт, повернула бы назад и бежала так быстро, как никогда ещё не бегала. Но ты не струсила, нет, ты шла до конца. Даже если всё это было бессмысленно, даже если люди никогда не оставят нас в покое. Я уверен, ты не сдашься.

Если бы я попал в город, я погиб бы там. Убил бы всех, до кого сумел дотянуться, а потом погиб. И уверен, так было бы с любым элахейром. Кроме тебя.

Только ты могла с этим справиться.

Очнись, Корки! Ты до сих пор сухозубая только потому, что тебе плевать на насмешки, голод, ягоды, на всё плевать. Делаешь вид, что слова ранят тебя, но продолжаешь залезать на деревья и охотиться в паре. Рвёшься в бой, чтобы защитить тех, кто в защите не нуждается, но никому не даёшь оберегать тебя. Сражаешься одна. Ты всегда сражаешься одна, даже если соперник не находится в твоей голове.

Каждый день, раз за разом ты шла против стаи, чтобы делать так, как считаешь правильным. Разве так поступают слабые испуганные щенки? Разве так поступают нахлебники и трусы?

Ты никогда не могла забрать чью-то жизнь, даже жизнь зверя, не то, что человека. Ты спасла рейньяри, как минимум дважды, хоть он и был когда-то твоим врагом. А потом бросила всё, что знала и что любила, отдала всё за призрачный, невозможный шанс остановить кровопролитие. Да, ты идиотка, Корки, и я ненавижу тебя за это. За каждый твой глупый поступок, за каждый раз, когда ты бросаешься навстречу опасности, совершенно не думая о последствиях. Я терпеть не могу твой голос, каждое слово, сказанное поперёк существующих правил; твои слёзы по тем, кого уже не вернуть, сколько не плачь. Я ненавижу каждого зверя, которого ты приносишь живым и каждое дерево, на которое ты залезала. И этого человека, этого человека – больше всех. Потому что он жизнью обязан твоей глупости.

А знаешь, что ещё?

Ты могла бы стать воином, самым беспощадным, ведь умеешь же ты быть беспощадной к себе. Могла стать охотником – одним из лучших, загонять добычу в одиночку, и приносить столько мяса, что хватало бы на три дня. Ты могла бы стать вождём, действительно могла бы, потому что твоей силы и смелости хватило бы на три стаи. Но ты выбираешь боль, выбираешь вину. Так зачем же мне тебя жалеть, если твоя главная слабость – жалость к самой себе?

Да, ты позор стаи. Ты сухозубая, ты изгой и всегда им будешь. Ты знаешь это, Корки, ты прекрасно это понимаешь и всё равно не останавливаешься. Рвёшь, кромсаешь своё сердце, сминаешь его в крошку. Не кто-нибудь – ты. Сама. Специально. Ты ломаешь себя изнутри снова и снова, опускаешь голову, прячешь взгляд. Твоя боль разваливается на осколки и впивается в кожу любому, стоит только коснуться пальцем. Но каким-то безумным образом ты продолжаешь стоять на ногах, и нести на плечах столько, сколько никому не унести.

Я никогда не понимал, откуда в тебе эта сила.

То боишься всего на свете, то вдруг не боишься ничего. То выходишь на защиту Логова с раной в боку, то отказываешься идти даже на простую охоту в группе. Сначала говоришь такие вещи, как будто это ты – маг, а не Мудрый Шайор. А через пару минут ведёшь себя как ребёнок. Даже сейчас, ты плачешь и ругаешься, а ведь молочные клыки уже давно выпали, Корки. Посмотри на себя.

Как может называть себя трусом та, что не побоялась целого города людей? Как может называть себя бесполезной та, кто зубами вырывает для стаи шанс уйти? Как можешь ты называть себя щенком, а потом не видеть в человеке врага, наравне с Шайором?

Ты не слабая, просто глупая. Глупая и всё. Только потому, что не видишь, насколько сильной ты можешь быть.

И это раздражает, ужасно раздражает.

— Хватит уже, — Корки махала руками перед лицом Гереда. — Хватит, пожалуйста.

— Сколько угодно. Я как раз почти закончил.

Он снова усмехнулся, и повторил жест охотницы, махая руками перед её лицом. У него это получилось ещё более нелепо. Геред сделал это так, как будто сказанное им было в порядке вещей. Будто в прошлый раз они не поссорились после подобного разговора.

— Когда я прошу меня утешить, — шмыгнула носом Корки, убирая руки. — это значит поддержать по-дружески, а не унизить. Понимаешь? Вместо того, чтобы тыкать в мои недостатки, можно было просто успокоить плачущую идиотку.

— Правда? Не вижу разницы.

Она не выдержала, улыбнулась, и это была честная победа Гереда.

Вокруг было тихо. Острые лунные лучи разрезали густую крону в тех местах, где ветер уже пробил брешь. Шершавая, но приятная на ощупь кора дерева вдруг оказалась под рукой Корки, и она неосознанно провела пальцами по извилинам, повторяя их контур. Где-то вдалеке пела одинокая птица, и её песня показалась охотнице по-осеннему грустной. Корки прикрыла глаза и откинула голову, направив взгляд вверх, туда, где тонкие ветки уже не смогли бы выдержать вес её тела. Наблюдая за бегом облаков, она поняла, что давно хотела вернуться к этим трём дубам. Хотела, но почему-то не находила времени.

— Так ты теперь тоже посланник из города? — спросил Геред, когда Корки вытерла все слёзы с лица. — Какую весть несёшь?

— Через месяц люди дадут ответ. Может быть, мы сможем уйти отсюда. И жить спокойно. Следующее поколение элахейров ничего не будет знать ни о городе, ни о человеческих когтях. Ради этого стоило рискнуть, да?

— Стоило, — спокойно ответил друг. — Но Большой Морграс вряд ли поверит словам людей, даже если за них поручится рейньяри.

— Что ты такое говоришь? Арон не враг нам.

— Стая не сможет уйти на юго-запад, Корки, вырви наконец все молочные клыки.

Слова Гереда били по охотнице, опускались на плечи и были тяжелее любых камней. Она не знала, отчего это вызывает такую боль. Оттого ли, что её поступок был бессмысленным? Оттого ли, что жизнь и вправду круто меняется?

— Без печати мы будем беззащитны в любой пещере, — объяснял Геред. — Большой Морграс больше не верит в надёжность Убежища. Если его нашёл один человек, значит, могут найти и другие. Только скрывшись от людских глаз, элахейры могут выжить. Мы уйдём на северо-восток, в предгорья. Там будет ещё сложнее добывать мясо, но…

Корки развела руками и заплакала бы снова, если бы до этого не пролила все слёзы до единой. Это было хуже насмешек и голода – вечное, гнетущее ощущение того, что любые попытки тщетны, а судьбу изменить невозможно. Пропасть снова разверзлась под ногами, а в её ненасытной пасти исчезло Логово, стая и даже лес. Всё пропадёт, исчезнет в пустоте, а охотница даже не услышит звука падения.

— И что теперь? — спросила Корки так просто и спокойно, что Геред на мгновение растерялся.

— Ты можешь бросить людей здесь и вернуться в Убежище. Можешь привести их с собой и получить от Большого Морграса хорошую взбучку. Делай то, что считаешь правильным.

— А ты бы как поступил?

Друг посмотрел на неё так, как взрослые обычно смотрят на щенков. Скривил лицо, и даже шрам через губу к носу стал выглядеть гармонично. И засмеялся, наигранно-порицательно:

— Нет, Корки. Решай сама, ты ведь уже не ребёнок. Ты изменилась.

— С чего ты взял? — говорит Корки только для того, чтобы что-то сказать.

— Сама не видишь? — настаивает он. — Послушай себя. Ты разговариваешь со мной уже несколько часов, и ни разу не упомянула имя Воспитателя Анлы.

— Врёшь.

— Не вру, я считал.

Охотница отмахнулась от друга, и хотела перевести тему. Думала о том, как увести Арона и Лиина от ненависти стаи, как защитить Гереда от него самого, помочь магам найти общий язык. Она хотела многое сказать, когда вдруг поняла, что в её голове роились тысячи мыслей.

И все эти мысли звучали её голосом, голосом Корки.

«А что бы сделала Воспитатель Анла?» — подумала охотница, и поняла, что очень давно не задавала себе этот вопрос. — «Как бы она поступила, ушла бы на север или доверилась Арону?»

Тишина.

«Что бы сказал Большой Говаэр? Он всегда защищал стаю, но что сейчас будет безопаснее?»

Тишина.

Ни одного слова, ни голубых глаз горца, ни серых – Воспитателя, ни изумрудно-зелёных – вождя. Ни смеха Пирен, ни предсмертных хрипов, ни отрубленной головы, ничего. Ни «Ты слабая, Корки», ни «Ты молодец, Корки».

Тишина.

— Что-то не так? — обеспокоенным голосом спросил друг, заметив слишком длинную паузу в её словах.

— Их голоса… — прошептала охотница удивлённо-восторженно. — Их голоса, Геред. Я больше ничего не слышу.

Глава 34. Замок.

Когда эта история начиналась, я думал, что я – ученик мага Лиин.

Теперь я понимаю, что совершенно не знаю, кто я такой. Не человек, потому что человека сожгли, вырезали, стёрли вместе с памятью о первых годах жизни. Не солдат, потому что ни разу не держал в руках меча. Не ученик, ведь Эншуриил за двадцать лет не дал мне ни одного настоящего урока. Не маг, потому что пою песни и слагаю стихи вместо того, чтобы читать жизнеописания и корпеть над древними свитками. Я – пустота в чужой оболочке, тень, отбрасываемая неведомым светом.

Арону легче, он хотя бы знает, кем он был. У меня же осталось только имя – Лиин. И я даже не уверен, что это моё настоящее имя. Может, это просто прозвище, кличка для того, кто должен носить серебряные подносы и никогда не выходить из замка.

Да и не думаю, что это так важно. Не здесь, не сейчас.

Теперь я свободен. И больше никому не дам себя запереть. Ни в замке с его холодным камнем, ни в клетке чужого ожидания. Свобода – это острый холодок в груди, тревожный и желанный одновременно.

Я всегда просыпаюсь мгновенно. Срываю тонкую пелену сна, разрезаю грань одним точным взмахом руки. Тело не надо заставлять, оно знает, что ботинки окажутся слева, а одежда – справа. Нет смысла открывать глаза, за ночь в комнате ничего не изменилось. Тумба с одеждой – в двух шагах, рядом с зеркалом и ученическим столом. Шкаф – с другой стороны, и даже книги в нём разложены…

… в нос ударяет едкий, животный запах пота и сырости, а вместо привычной прохлады шёлковой ткани в моей постели я подушечками пальцев чувствую грубые ворсинки, похожие на высохшую шкуру животного. Сердце замирает на долю мгновения.

Я просыпаюсь не в своей постели.

Я просыпаюсь в солдатском плаще. В пещере. В лесу.

И понимаю, с леденящей ясностью, что моя жизнь никогда не станет прежней.

Вокруг тихо, лишь где-то далеко капает вода. В отверстия на потолке пробиваются смелые солнечные лучи, рисуя на земле дрожащие золотые пятна. Возле меня нет ни Арона, ни Корки. В поисках друзей я выхожу из пещеры, спотыкаясь о неровности порога, и сразу понимаю, что проспал дольше положенного. Уже середина дня, знойная, но не душная, благодаря лесному дыханию. Деревья размахивают ветками то ли приветливо, то ли угрожающе, их листья шелестят незнакомыми словами. Поют какие-то птицы, я никогда не слышал таких резких, переливчатых трелей в городе. А поодаль, в тени старой ели, сидят люди. Один, два, три… шестеро человек.

Нет. Ни одного человека.

Я встряхиваю головой, прогоняя остатки сна. Оборотни. Я уже научился отличать их по легкой неуловимой дрожи в воздухе, по слишком осознанному блеску в глазах, по тому, как они сливаются с лесом. Они ощущаются по-другому, словно рядом с правильной, покорной руной шара поставили дикий и необузданный знак огня.

Оборотни – часть Равеста, а я – чужак.

Почему-то мне кажется, что они ждут меня.

Ждут ли?

Взглядом нахожу белые волосы Арона и двигаюсь сразу к нему, стараясь идти прямо. Наверное, я ступаю слишком громко, неуклюже, по сравнению с их бесшумной грацией, потому что в моё тело впивается сразу полдюжины взглядов. Резко, словно удар магией. Колючий, оценивающий. Это ощущается… непривычно и унизительно. В замке никто не смел смотреть на меня так прямо. Так откровенно разглядывать, не опуская головы, не пряча глаз за маской почтительности.

— Познакомься, — моментально реагирует Арон, поднимаясь с земли. Движения по-прежнему выдают в нём солдата. — Это Мудрый Шайор – маг, о котором я тебе рассказывал.

Я вижу лысого старика, со спутанной седой бородой, в которой застряли зелёно-жёлтые цветы и какие-то тонкие веточки. На его круглом лице особенно выделяются пушистые брови и глаза – не яркие, но и не тусклые. Маг держит в руках кривую, но явно крепкую палку, а на меня смотрит, как на глупого ребёнка: беззлобно, со снисхождением.

Я вижу, как нервничают оборотни, глядя на меня. Их пальцы непроизвольно сжимаются, ноздри слегка раздуваются. Смотрю в их напряжённые, полные сдерживаемой ярости глаза и понимаю, что я – белая ворона на черной скале. Единственный человек в этом лесу.

Если, конечно, мага можно считать человеком.

— Для меня такая честь, — говорю я и кланяюсь на всякий случай, ведь не знаю, как в стае обращаются к магам. Голос звучит чужим, слишком громким в этой тишине. — Очень рад познакомиться с вами. Меня зовут…

— Лиин, — Шайор перебивает, и его голос звучит точь-в-точь как шелест листвы и пение тех самых незнакомых птиц – мягко, многогранно, растворяясь в воздухе. Я слишком поздно понимаю, что он разговаривает на человеческом языке, но звучит это так естественно, будто это его родной язык. — Не бойся, Лиин. У тебя, наверное, много вопросов. Я проделал долгий путь, чтобы познакомиться с тобой.

— Вы знали, что я приду? — я не скрываю изумления, оно прорывается сквозь натянутую вежливость. — Но откуда?

— Ветер принёс мне эту весть.

— Вы умеете говорить с ветром?!

***

Оборотни не понимают моих слов, никто, кроме старика и Корки, которая шёпотом переводит для остальных. Их взгляды остаются настороженными, чужими. Я рассказываю. Рассказываю о том, что никогда не был солдатом, не участвовал в Охоте, не поднимал меча на их сородичей, да вообще не поднимал меча. Рассказываю о том, что в городе меня считали скорее чудовищем, чем человеком, диковинкой, которую держат за высокими стенами. Сначала мне кажется, что я говорю это, чтобы они не боялись меня, чтобы растопить лёд их недоверия. Но потом, глядя в спокойные, понимающие глаза Арона, я осознаю суровую правду, которая сжимает горло.

Это мне страшно.

Это я боюсь, ужасно боюсь этих хищных взглядов, леса, неопределенности. И скажу что угодно, лишь бы остаться в живых и скрыть дрожание пальцев

— Они тебя не тронут, — говорит старик, и от одного звука его голоса становится легче. — Мы не тронем.

Я киваю, но монолог больше не складывается. Не могу отделаться от мысли, что оборотней четверо, а нас с Ароном всего двое. Даже учитывая, что он – не человек.

Даже учитывая то, что и я – не человек.

Мне хочется сказать что-то такое, чтобы хищные взгляды отпустили меня. И, если меня и не примут за своего, пусть хотя бы перестанут относиться как к жертве. Как к добыче. Я думаю о том, что если я докажу, что не желаю им зла… Если скажу, что помогал Арону…

— Хватит, — говорит друг, понимая мои чувства. — Это не поможет.

Я останавливаюсь, не успев закончить фразу. Остаток слова выпадает из моего рта, будто я случайно его выплюнул.

— Арон прав, — говорит Шайор, и в его голосе слышится нескрываемая печаль. — Пойдём со мной, Лиин. Мне ты веришь?

Я снова киваю, почтительно, как Эншуриилу. Старик не кажется мне страшным, скорее наоборот, безобидным. Наверное потому, что он говорит на языке людей.

Наверное потому, что я не считаю его угрозой.

Шайор поднимается, опираясь на трость из корявого, но крепкого сука. Делает знак девушке, сидящей рядом, и она опускается на землю, ещё не успев вскочить на ноги. Старик берёт меня за запястье, как женщины в городе брали своих детей, и уводит в сторону пещеры. Неторопливой, но твёрдой походкой.

— Спасибо вам, — говорю я, когда мы с Шайором проходим под низкими сводами пещеры, оставляя поляну позади. Арон и Корки продолжают сидеть под деревьями, остальные оборотни медленно растворяются в зелени, как тени. Только одна девушка-оборотень остаётся на месте, но провожает нас гневным, испепеляющим взглядом, полным немого вопроса и обвинения.

— Ты смелый для человека, — шепчет старик, но я, на удивление, слышу каждое слово. — Хоть и сразу видно, что ты впервые в лесу.

Я не знаю, что ответить. Просто иду рядом, бросая взгляд то на деревья, то на стены.

— Не молчи. Задавай вопросы, — улыбается Шайор.

— А вы?

— А я подожду.

Я набираюсь смелости, сжимаю руку в кулак, делаю глубокий, медленный вдох. И понимаю, что сейчас я волнуюсь больше, чем пять минут назад, перед дюжиной глаз.

— Какую ценность представлял тот камень из пещеры? Это какой-то особый вид магии? Артефакт? Что за знак на нём изображён?

— Ты говоришь про печать? — уточняет старик, и я замечаю, что его шаги бесшумны, несмотря на лёгкую хромоту.

— Тот самый камень, который Арон вернул вам. Я думал, вы поставите его на место, восстановите защиту.

— В этом нет смысла, Лиин. Теперь это просто камень, — говорит он, и в его голосе звучит легкая, почти неуловимая грусть.

— Поэтому вы здесь больше не живёте?

Я касаюсь пальцами того места на каменном основании, где когда-то покоилась печать. Оно ощущается не просто пустым, оно ощущается как… открытая рана. Как глубокая пустота, выжженная в самой ткани этого места. Пустота и боль.

— Ты тоже чувствуешь, да? — спрашивает Шайор на удивление спокойно, как будто речь идет о погоде. — Печать защищала нас. Она превращала мою силу в силу преграды, что не пропускает врагов. Я был уверен, что люди не попадут в Логово. До тех пор, пока не пришёл Эншуриил.

— Ему была нужна печать? — спрашиваю я, пытаясь ухватиться за логику.

— Он так думал. Хотел изучить силу, которая была не в камне, а… в самой магии. Пытался подчинить то, что невозможно подчинить. Это сложно объяснить тому, кто практикует рунный стиль.

— Рунный… стиль?

— Сразу видно, что ты – ученик Эншуриила. Он не поделился с тобой даже каплей тех знаний, которыми владел сам.

Я брезгливо вздрагиваю от этих слов старика. Не потому, что меня обозвали глупцом или недоумком, нет, я и так понимаю, что не знаю совершенно ничего о мире, в котором живу. А потому, что меня снова назвали учеником мага.

— Когда ты проводишь рукой по воздуху, очерчивая знак, ты думаешь, что управляешь силой, да?

— Рукой по воздуху? — не до конца понимаю я. — Так умели только великие маги прошлого, такие, как Линдол, Териолл или Алунита. Я умею чертить руны на земле, высекать на дереве или наносить краской.

Я подбегаю к сумке, которая всё ещё лежит в углу пещеры, там, где я провёл ночь. Вытаскиваю амулет тишины, который успел сделать ещё в замке. Слабенький. Слабенький.

Шайор рассматривает его с нескрываемым интересом.

— Ты сильнее, чем думаешь, — говорит он, и его голос становится похож на шум воды. — Лиин, руны не структурируют заклинание, а ограничивают твою собственную силу. Руны сковывают тебя.

Я вспоминаю стены замка, приторно правильный распорядок дня и серебряный поднос. Я вспоминаю пять заповедей, которые твердил раз за разом несколько лет подряд, пока они не въелись в сознание, как кислотой. И теперь мне кажется, что именно поэтому в пещере нет дверей.

Пять заповедей… у Шайора нет ни одной.

— Вы можете сделать новую печать? — я не знаю что говорить, поэтому пытаюсь найти хоть какое-то решение. — Если я умею делать такие амулеты, вы можете восстановить защитное заклинание?

— К сожалению, — Шайор улыбается, и в этой улыбке нет ни капли веселья, только бездна усталости. — У меня не хватит сил.

— А у Эншуриила? У него хватило бы?

— Нет. Как бы силён он не был, он не может создать печать.

— Почему?

— На ней нет рун. На ней не должно быть рун.

Старик говорит медленно, подбирая слова, его произношение чистое, безупречно человеческое, как будто бы я беседую с одним из вежливых горожан. Но смысл слов Шайора пролетает мимо меня, как стрела. Я всё равно ничего не понимаю.

— Я знаю множество легенд, Лиин, — продолжает Шайор, его голос обретает повествовательные, почти певучие нотки. — О мире, в котором не существует света и, как следствие, не существует тьмы. Где нет ни дня, ни ночи, только вечное ничто. Твари, живущие там, не имеют формы. Не имеют тела. Разума. И эмоций в том смысле, как их знаем мы. Они — голод, чистый, бесконечный голод.

Я слышал рассказы о том, что рунный маг однажды уже открывал портал. Подчинял себе тени, что живут там. И направлял их на своих врагов, как гончих псов. – Шайор делает паузу, поворачивает ко мне лицо, и его глаза, мудрые и печальные, впиваются в меня. — Лиин, ты знаешь, чем закончилась эта легенда?

— Нет, — выдавливаю я из себя, хотя история кажется смутно знакомой. Где были эти легенды? В каких свитках? В каких песнях?

— Странно. Я думал, маги хранят историю.

Я смотрю в его глаза. Слушаю его голос, одновременно тихий, как шелест листьев, и громкий, как раскат грома в моей черепной коробке. Вижу, как он ходит по пещере, как ставит ноги на неровный камень, пальцами перебирает волосы на бороде и почти не опирается на трость Я чувствую его эмоции: живые, человеческие.

И не вижу следов стёртой памяти.

— Тёмные твари, — продолжает Шайор. — они перебили бессчётное количество людей. Тех, кого Королевство считало врагами. Целые армии растворились во мраке без следа. Но этого было мало, и голод их рос. Твари набросились на союзников. На учеников самого Короля. На тех, кому раньше служили с покорностью раба. Маг, призвавший их, тоже погиб. Но самым страшным было то, что он не успел закрыть дверь. Портал остался открытым.

Это не просто окно, Лиин. Это — дыра в самой плоти мира. Это ненасытная глотка, способная переварить целый мир и не оставить в нём ничего живого. Это настоящая рана. И она сочится тьмой, отравляя всё вокруг.

В легенде говорится, что нашёлся другой маг. Он смог исцелить мир. Закрыл портал. Ценой, о которой легенды умалчивают, но цена всегда высока. — Шайор останавливается прямо передо мной. Его взгляд становится невыносимо пронзительным. — Поэтому мой единственный вопрос к тебе, Лиин, звучит так: Успел ли Эншуриил закрыть портал?

Слова повисают в воздухе, тяжелые, как камень и металл.

— Я… я не знаю.

Всё, что я думал о своей жизни, о своем учителе, о замке, о своем месте в этом мире – рассыпается в прах. Темнота сжимает виски, земля уходит из-под ног.

Я не знаю.

Как я мог не знать? Жить там, под одной крышей с магом, который, оказывается, не просто был занят исследованиями, а открывал двери в мир чистого уничтожения? Искал силу печати, которая защищала оборотней? Что еще творилось за этими высокими стенами, пока я пел свои глупые песни и размышлял о стихах? Сколько тайн, сколько ужаса прошло у меня под носом, а я был слеп, глух, погружен в свое ничтожество, в свою искусственно созданную пустоту?

Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд замыкает горло. Я был не учеником, я был куклой, источником силы для рун.

Если портал открыт… Если Эншуриил не закрыл его, то мир. Наш мир, он… он уже ранен? Прямо сейчас? И я, слепец, даже не подозревал?

Дрожь, которую я так старательно скрывал, теперь бьет меня, как в лихорадке. Пальцы цепенеют. В ушах звенит.

«Я не знаю»

Простая фраза.

Три слова. И они рушат всё.

— Не знаешь… — голос Шайора доносится как сквозь толщу воды. — Эншуриил охотился за печатями больше полувека и истребил не одну стаю. Если ему нужна была наша магия, он не остановится ни перед чем. Остаётся надеяться на то, что он закрыл портал стразу же, как только заполучил печать.

— А зачем он охотился за силой?

Старик молчит немного, и отвечает не так уверенно, как раньше.

— Я думаю, он хотел собрать все стили воедино.

Тишина пещеры сгущается, будто впитав тяжесть слов Шайора. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев отбрасывают дрожащие тени на его морщинистое лицо, делая его похожим на древнюю карту неизведанных земель. Его голос, обычно похожий на ветер, теперь звучит с непривычной, звенящей глубиной.

— Ты вряд ли поймёшь всё правильно, Лиин. Маги, любые маги: даже Эншуриил с его статусом, даже я – мы всего лишь дети. Дети, которым дали в руки игрушки, но их истинную мощь мы не в силах постичь. Мы царапаем поверхность, Лиин. Сила, настоящая Сила, что течет в жилах мира, в ритме звезд и дыхании земли… она гораздо могущественнее, чем твое самое смелое воображение может себе представить. И в мире есть такие существа, существа, которые не просто играли с магией, а дышали ею.

Точнее, когда-то были такие существа.

Он делает паузу, его взгляд, казалось, смотрит сквозь стены пещеры, в бездонную пропасть времени.

Я замираю. Такой легенды я не встречал ни в одном из свитков или жизнеописаний.

— Нет, — продолжает старик, отвечая на немой вопрос в моих глазах, — это не боги, в том смысле, как их рисуют ваши храмы. Хотя… ничего не мешает тебе так считать. Их суть настолько запредельна, что если я попытаюсь объяснить разницу между ними и тем, что люди зовут богами… я просто не смогу найти отличия. Элахейры называют их Отцами, люди – Создателями. Сами же себя они звали просто – Древние.

Не для величия, а по сути.

Они жили здесь, среди людей. Научили их всему, включая магию. Вашу сломанную, рунную магию, которую вы пытаетесь втиснуть в знаки, как дикого зверя в клетку. А потом… потом они ушли. — Голос Шайора опускается до скорбного шепота. — Потому что люди, в своем стремлении к большему, к обладанию, нашли способ их… убивать. Нашли трещину в их вечности.

— Вы так говорите… — слова застревают в горле. — Будто видели всё это сами, Шайор. Стояли рядом.

Старик качает головой, и тень грусти скользит по его лицу, глубже обычных морщин.

— Нет, любопытное дитя. Честно говоря, я даже не помню толком, сколько мне лет. Но точно не больше двухсот. А события Великой Разлуки, той войны детей против наставников происходили больше пятисот лет назад. Я не был знаком с Отцами. Не слышал их голосов, и не знаю, о чём они могут думать. Но мне очень хотелось бы познакомиться с ними. Хоть раз увидеть мир их глазами.

Уходя, скрывшись в иных слоях бытия или просто растворившись в самой материи мира, они оставили послание, похожее то ли на кару, то ли на предупреждение. Пророчество, Лиин. Пророчество, которое гласит, что катастрофа повторится. Что люди, в своем слепом стремлении к господству, к обладанию силой, которую не могут понять, разрушат собственный мир. Сожгут его дотла. Поэтому мне кажется, что Эншуриил не просто хотел найти печать. Он хотел подобраться как можно ближе к исполнению этого Пророчества. Использовать его.

— Он… он хотел разрушить мир? — выдыхаю я, ощущая, как волна страха поднимается от пяток к затылку.

— Думаю, он был безумен, — отвечает Шайор спокойно, — но не настолько. Эншуриил не хотел уничтожения, скорее, вознесения.

— Вы были знакомы?

— Я видел его один раз – у преграды, с печатью в руках. Но я очень много слышал о нём. От врагов и от друзей.

Эншуриил жаждал стать самым сильным из известных магов не ради власти над Урбусом или Королевством. Он верил, что когда Отцы будут выбрать приемника своей силы… они выберут его. Самого могущественного. Самого достойного.

— Зачем? — спрашиваю я, не в силах понять такого тщеславия. — Зачем ему это? Ради чего?

— А зачем обычно гонятся за силой, Лиин? — Шайор разводит руками, словно указывая на всю историю Королевства. — Ради того, сколько преимуществ это даёт. Всевластие. Возможность перекроить мир по своей воле. Бессмертие. Выход за пределы этой хрупкой, смертной оболочки. Свобода. Абсолютная свобода от любых законов, физических, моральных… даже законов самой магии. Он хотел стать тем, кого не могут коснуться ни меч, ни болезнь, ни время. Стать одним из Отцов.

— И… и Древние дадут ему эту власть? Просто так?

— Никто не знает, что на уме у Отцов. Их мотивы, как и их планы непостижимы. Уходя, они оставили Пророчество, как карту, по которой можно прийти к сокровищу. Возможно, они лишь наблюдают. Возможно, испытывают. Возможно, уже давно махнули рукой на свое творение. Но, Лиин… — он наклоняется вперед, и его следующий удар точен и беспощаден. — Пророчество уже исполняется. Оно не о будущем. Оно о том, что происходит сейчас.

— Но… но Эншуриил мёртв!

— Я бы не был так уверен, любопытное дитя…

***

Проходит несколько дней, и теперь мне кажется, что жизнь в городе мне приснилась. Стены замка, шелест пергамента, холодный взгляд Эншуриила – всё это тает, как утренний туман под первыми лучами солнца, оставляя лишь смутное ощущение нереальности.

Мы живём в пещере, которую Шайор почему-то называет Логовом. Нас семеро: аленькое, странное племя, затерянное среди древних деревьев Равеста.

Первый – Арон. Вернувшийся, как его называют элахейры. Юноша с правильными чертами лица и белыми, как первый снег, волосами. Он старается держаться поодаль, тенью скользит по краю поляны или сидит у входа в пещеру, будто ожидая не весть из города, а громового раската судьбы. С ним мы уже были знакомы, но сейчас я как будто узнаю его заново, слой за слоем снимая привычные представления. Он целиком состоит из ненависти, хоть и стремится к справедливости.

Раньше, в Урбусе, было проще: солдат считал нормальным ненавидеть оборотней – врагов Королевства. Потом стало хуже, когда ему пришлось ненавидеть людей, братьев по оружию, которые отказались верить его правде, объявили предателем. Теперь же это чувство потеряло ясную цель. Оно клубится в его душе, как ядовитый дым, не находя выхода, окрашивая каждый его жест, каждый взгляд в мрачные тона. Арон помогает Шайору носить дрова, учится пользоваться ночным зрением элахейров, но больше всего любит проводить время с Корки. Если оборотни уходят на охоту, за вечерним костром юноша рассказывает истории из собственного детства – о деревянных мечах и соломенных чучелах «зверей». Но сквозь эти редкие моменты искренности я всё равно вижу в его глазах ту самую, неизбывную печаль. И глухую, звериную ярость, которую Арон изо всех сил старается сдержать.

Вторая – Корки. Смешная рыжая девушка с приятным голосом. Она странная даже для оборотня. Сама себя называет «сухозубой», но участвует в каждой охоте; бегает быстрее всех, но никогда не приносит добычу в зубах. Корки знает наш язык, и поэтому иногда разговаривает со мной, особенно когда другие заняты или спят. Она слушает мои песни и легенды, кивая в такт, хотя я уверен, что понимает через слово, а то и меньше. Порой мне кажется, что ей нравится, как я пою. Не смысл, а сам звук, мелодия, что ли. А ещё, она злится, когда я по привычке называю её оборотнем. Смешно злится: вытягивает губы трубочкой, поднимает подбородок и чётко, по слогам, произносит «э-ла-хейр!». А потом хмурит брови и смахивает с лица прилипший непослушную прядь.

Третий – Геред. Тёмноволосый юноша с уродливым шрамом на лице. Мы с ним совсем не общаемся. Он, кажется, терпеть не может людей, даже Арона. Особенно Арона. Геред – сама дикость леса, воплощенная в человекоподобной форме. Он почти всегда пропадает в чащобе, возвращаясь с царапинами, запахом земли и крови, а возле пещеры его можно заметить только рядом с Корки. В эти редкие минуты он преображается: они тихо разговаривают на своём языке, смеются – низкий, грудной смех Гереда не вяжется с его обычно угрюмым видом. В эти минуты я его не узнаю. Стараюсь не подходить, держусь в стороне – инстинктивно знаю, что мое присутствие, мой человеческий запах, моя чуждость всё испортят. Но, почему-то, глядя на его расслабленную спину в эти моменты, мне кажется, что и ему, возможно, понравились бы мои песни. Если бы он смог их по-настоящему услышать.

Четвёртый – Йонг. Одноухий Йонг, хромающий на левую ногу. Как я понял из обрывков разговоров, этот элахейр пошёл сюда не по своей воле, а по прямому приказу главы стаи, чтобы охранять Шайора. Хотя маг, судя по всему, не очень-то нуждается в охране. Именно Йонг выглядит главным в нашем странном сборище. Он чаще всех стоит на страже, выбирает место и время для охоты, распределяет добычу. И, если бы не его непререкаемый авторитет и вовремя брошенное слово, Геред с Ароном уже давно бы схватились не на жизнь, а на смерть. Это удивительно спокойный оборотень. Кажется, он никогда не улыбается и никогда не плачет. Когда Йонг смотрит на меня, в его глазах я вижу только безразличие и отдалённое, настороженное любопытство, как к необычному, но безобидному зверьку. Я много раз оставался с ним один на один у входа в пещеру. Пытался завести разговор жестами, показать книгу, улыбнуться. Но Йонг не знает нашего языка, не пытается его понять, и диалог не складывается. Мы просто сидим в тишине, слушая лес. И в этой тишине есть что-то… приемлемое.

Пятый – Шайор, Мудрый Шайор. Он – маг, и поэтому мы очень много времени проводим вместе. Я рассказываю старику о знаках, которые видел в покоях Эншуриила – сложных, пугающих, мерцающих запретной силой. Показываю ту самую лилово-тёмную книгу, которую взял с собой, убегая из замка – единственную нить, связывающую меня с прошлым. Шайор бережно перелистывает её страницы, покрытые странными, извилистыми письменами, и говорит, что мог бы прочесть их, что они похожи на «язык Древних». Но, добавляет он, на это потребуется время. Много времени.

Он смеётся, когда я рисую руны, особенно если пытаюсь начертить знаки в воздухе, и это, признаюсь, немного расстраивает меня. Его магия – это не руны. Она – в шелесте листьев, в журчании ручья, в голосе ветра. Я ни разу не видел, чтобы Шайор использовал заклинания, но иногда мне кажется, что он колдует всегда. Что для него это то же самое, что жить.

Шестая – Юла. Ученица Шайора. Она выглядит… примерно так, как, должно быть, я выглядел в городе. Её глаза цвета утреннего неба, а кожа – бледнее лунного света, и это резко выделяет её среди смуглых, землистых тонов оборотней. Юла почти всегда находится рядом с учителем, тенью следует за ним, хотя Шайор не нуждается в постоянной опеке. Она смотрит на Арона с нескрываемым, ледяным отвращением – в её глазах он предатель дважды. Впрочем, точно так же, с презрительным сморщиванием носа, она смотрит и на Корки. Я не понимаю слов их гортанного языка, но интонация, резкие жесты, яростный блеск в глазах Юлы – мне кажется, она ведёт диалог, состоящий сплошь из шипящих оскорблений. Странно, но на меня её ненависть не распространяется. Наверное, потому, что я тоже маг.

Иногда мне кажется, что Шайор смотрит на неё с жалостью и сожалением. Но, может быть, мне всего лишь кажется.

Седьмой – я. Лиин.

Не ученик мага. Не солдат. Не человек. Не элахейр. Просто Лиин. Я всё так же не умею охотиться (мои попытки вызывают у Корки смех, а у Арона - стыд), ходить тихо (сухие ветки хрустят подо мной, и я могу споткнуться на ровном месте), и спать чутко (меня может разбудить только громкий звук или солнечный луч). Но целый день я провожу с книгой в руках. Мои пальцы не разжимаются ни на секунду, сжимая бумагу или перо. Я почти не высыпаюсь, потому что вместо снов вижу наваждение: то бескрайний лес, то безлюдную площадь Урбуса, то бесконечные, пляшущие перед глазами строки из непонятных букв.

Мудрый Шайор терпеливо расспрашивает меня о магии города, о ритуалах Эншуриила, о жизни за стенами. Я, в свою очередь, засыпаю его вопросами об оборотнях – нет, элахейрах – об их обычаях, истории, о самой сути их магии, столь непохожей на нашу. Иногда я разговариваю с Корки, пытаясь выучить новые слова или рассказывая глупые городские байки. Редко – с Ароном, о прошлом, которое теперь кажется таким призрачным. И совсем редко – брожу по лесу один, вглядываясь в переплетение ветвей и листвы, вдыхая полной грудью воздух, ощущая на языке горько-сладкий, терпкий вкус свободы, за которую, кажется, придется заплатить дороже, чем я предполагал.

Я целый день провожу с книгой в руках, но теперь в ней – пустые страницы. Чистые, как первый снег, или как моя стертая память.

Мне приходится заполнять их. Самому.

Я зарисовываю очертания незнакомых трав, которые нахожу в лесу – колючих, душистых, ядовитых. Записываю истории Шайора, его мудрые, но не всегда понятные слова о лесе и магии, о Пророчестве, которое вот-вот должно исполниться, о людях, которые забыли историю. Я записываю байки, которые сквозь зубы рассказывает Арон у костра. Старательно вывожу странные слова языка элахейров, которому меня с терпением учит Корки. У меня, кажется, получается! Послушайте: «ре-ньяр-ни».

Похоже?

А ещё я стал записывать песни, которые сочиняю сам:

В детстве рассказывали нам:

Зверя убьёшь и сразу станешь героем.

И не боясь кровавых ран,

Думали мы, что выстоим перед боем.

Взяв деревянный меч и щит,

Мы побеждали в страшной битве солому.

Но, только филин закричит,

С криками «волк!» мы бросались к дому.

Каждый охотник желает стать

Для своего Короля полезным.

Каждый охотник желает знать

Где зверя слабое место.

Страхи охотнику нипочём!

Пусть мы пока и боимся зверя,

Палку заменим стальным мечом.

Как я мог в это верить…?

Эта песня – мой подарок Арону. Песня о его детстве, о его жизни, такая же байка, каких в Урбусе не счесть, но впервые – правдивая. Потому что с каждым днём я всё больше убеждаюсь в том, что наша жизнь полна удивительных совпадений. Которые, возможно, и не совпадения вовсе, а нити какой-то огромной, невидимой паутины.

Почему Арона отпустили десять лет назад? Почему именно здесь и сейчас, в последней заставе Северного Предела, появился маг, который так отчаянно хотел найти пещеру, что отказался умирать? Почему именно Арон нашёл дорогу обратно в Равест, и почему он возвращался сюда раз за разом? Почему из всей стаи он встретил единственную, кто не убил бы его сразу – Корки? Почему я сам встретил Арона в сарае в ту самую ночь, когда я решился сбежать?

Я не могу ответить на эти вопросы. Не сейчас. Но, думаю, когда-нибудь отвечу. Потому что моя история теперь – здесь. На этих пустых страницах.

И, повзрослев, стали владеть

Кто-то мечом, кто копьём, а кто луком.

Страхи презрев, плюнув на смерть,

Мы выступаем в бой завтрашним утром.

«Старый Король – добрый Король,

Он наградит нас, если мы поможем!» —

Думали так, собираясь в бой.

Меч наточив, до поры прячем в ножны.

— Нравится? — спрашиваю я у Корки, закончив петь.

Она кивает головой.

— Уж точно лучше, чем пьяные байки о «том самом», — добавляет Арон, сидящий чуть поодаль. — Хотя поёшь ты ужасно.

И подсказывает, где лучше взять высокую ноту.

Эпилог.

Было раннее утро, на траве ещё не испарилась роса, а туман тонкой дымкой струился по земле. Вдалеке был виден Урбус: очертания крыш замка и зубчатых, неприступных стен. Арон стоял на краю Равеста, скорее стражем, чем вестником, и его волосы были одного цвета с туманом и последними звёздами. На его груди висел собачий клык на шнурке – самый сильный, самый дорогой талисман. Удача от Улины, сейчас она была нужна больше, чем когда-либо.

Рядом с Ароном нетерпеливо постукивал ногой бывший ученик мага Лиин. Последней была Корки: в зверином облике, с неизменно-настороженным прищуром глаз.

Трое молчали. Они ждали посланника из города.

Нейон появился чёрной точкой на горизонте – смутной, безликой надеждой. Он приближался достаточно быстро, верхом на лошади, но Арону казалось, что солдат тащится, как торговец с ярмарки.

— Держитесь сзади, — сказал юноша и вышел вперёд.

Тот, кто когда-то был ему другом, спешился в двадцати шагах. Лошадь явно нервничала, наверное, чуяла зверя.

— Приветствую, «тот самый»! — выкрикнул Нейон, и Арон понял, что очень давно не слышал этого прозвища. — Рад видеть тебя живым и здоровым.

— Взаимно, — юноша протянул ему руку, но не сдвинулся ни на шаг. — Ты пришёл один?

— Что?

— Где остальные солдаты?

Даже сквозь туман и солнечный свет было видно, как Нейон удивлённо приподнял брови.

— У них есть дела поважнее. Пока ты прятался в Равесте, многое изменилось…

— Например?

— В Урбусе произошёл переворот. Мы лишились Главы Города, а репутация капитана была пошатнута… ночью недовольные солдаты подняли бунт и ворвались в его дом.

— Роанг жив?

Нейон молча покачал головой, и Арон поймал себя на мысли, что совсем не испытывает сожаления.

— В столице уже узнали о случившемся, и скоро в город прибудет новый Господин Маг.

Нейон замолк. Сделал широкий, резкий жест рукой, как будто смахнул с предплечья капли воды, и подошёл ближе. Уверенно. Без колебаний.

Арон смотрел ему в глаза, но не отходил.

— Стая может уйти, — сказал Нейон так, чтобы слышал только юноша. — У нас теперь есть проблемы поважнее. Три города, две заставы и шестнадцать деревень пострадали от тёмных колдовских существ, помнишь, как там, у пещеры. Никто не знает, как с ними бороться, а Маг прибудет в Урбус только осенью. Ты остановил войну, но она не закончилась. Стая может уйти, ты можешь уйти вместе с ними. Но…

Он не договорил, вдруг поднялся такой сильный ветер, что казалось, сам Равест негодует и удивляется.

— Пусть оборотни уходят, — сказал Нейон громко, и добавил шёпотом, — но люди будут сражаться. Ты с нами?

Арон не ответил. Посмотрел вдаль, на стены города, на Королевство, которое поклялся защищать. Повернулся назад, взглянув на лес, ставший ему могилой и убежищем.

Лиин что-то записывал, уткнувшись в книгу, на которой постепенно, строка за строкой, исчезали пустые страницы.

А Корки сделала шаг вперёд, слегка оскалила клыки, и опушку озарила неповторимая улыбка элахейра.